Княжич Юра V

Глава 1

* * *

Всё-таки, приход весны — это нечто особенное. То время, когда солнце начинает задерживаться на небе всё дольше и дольше, а небо это светлеет и становится невероятно, пронзительно голубым, настолько, что от одного взгляда на него в груди начинаются непонятные, сладко-болезненные щем и томление. Особенно, когда тебе шестнадцать, и это твоя весна!

Так и хочется вспомнить песню группы «Конец фильма» и, остановившись на площади, спеть «Весна — время школьников и самоубийц…», но… очень уж там текст провокационный. Не слишком он подобает Княжичу, сыну Московского Князя, Одарённому аж Четвёртой ступени Овладения Даром. Аристократам и Дворянам положено быть важными, властными, гордыми и степенными… по крайней мере на людях. Не терять, как говорится, достоинство.

А тут такие строчки «Весна — в брызгах семени как в зеркале луж. Весна — от одной жены к другой ушел муж…». Очень смело, очень провокационно, очень по-хулигански!

Не подобает… но так хочется! Аж пальцы зудят, нащупывая своими подушечками в воздухе струны.

И ведь всё для этого маленького хулиганства есть: и площадь с жутковатым для русского уха названием Жандарменмаркт есть, к центру которой я почти подошёл, и зрители есть — это ведь одна из главных Берлинских достопримечательностей, так что посетители здесь всегда имеются. И даже гитара есть! В специальном чехле на ремне за спиной болтается.

Да — у меня теперь есть своя гитара. Она была изготовлена на заказ одним из лучших (по отзывам и рекомендациям, данным мне) мастеров Германии и всей Европпы — Фридрихом Зейцем. После чего, разобрана мной и превращена в сложный составной Артефакт, где каждая струна пересоздана и «пробуждена» в отдельности. Так же, как и каждый колышек, эту струну держащий. Так же, как и металлический ободок вокруг розетки в верхней деке деревянного резонатора. Так же, как и каждая металлическая вставка меду ладами на грифе…

Не представляю, даже, сколько она теперь может стоить. Да и, кто её такую купит? Кто может себе позволить нечто подобное? Разве, что Кайзер? Какой-нибудь Император или Великий Магистр ФГЕ… Вряд ли, кто-то ещё. Да и им она не нужна — чай не оружие, не убер-вандер-ваффе. Просто — гитара, звук каждой струны которой я могу настраивать с невероятной точностью, бить по этим струнам, не опасаясь, что какая-то из них оборвётся или лопнет, а громкость… при желании, её звучание может перекрыть гул всей этой площади без дополнительных динамиков и усилителей. А, если ещё активировать специальный Артефакт-кулон, висящий на короткой цепочке у меня на шее, связанный с Артефактом-«усилителем» на гитаре — тем самым серебряным кольцом вокруг розетки, то и голос мой будет звучать наравне со звучанием струн, не заглушаясь ими.

Такой вот: сам себе концертная установка. Могу встать в любом месте города и начать петь…

И, самое главное, мне именно сейчас так хочется это сделать! Эх!

Блин, я понимаю, что это нервное. Что это от нетерпения. От того, что до назначенной даты моего концерта на этой самой площади осталось меньше недели. Понимаю!

Кстати, именно поэтому я сегодня и сейчас здесь — очередной раз проверяю степень готовности техников и организаторов к концерту, ну и сам привыкаю к месту, к окружению, к акустике и фоновым шумам. Для того и гитара с собой.

Так-то я не имею привычки просто так прогуливаться по городу, пусть он хоть трижды историчный, красивый, туристический и самобытный. Я слишком загружен для этого. Вокал, сольфеджио, гитара, Немецкий язык, а, в последний месяц, ещё и Английский добавился, так как моё импульсивное решение вставить в альбом и программу концерта «Свит дримс», потянуло за собой необходимость всерьёз заняться ещё и этим языком. Ведь, когда я решился спеть это произведение в первый раз, то у слушателей от моего немецко-русского акцента, фигурально выражаясь, кровь из ушей потекла. Да я и сам это прекрасно понял. Ведь, слышать в своей голове, как ты поёшь мысленно, про себя, и слышать, как ты же поёшь в реальности, ртом… это очень разные вещи. Так что, им, слушателям, даже говорить ничего не пришлось, я и сам прекрасно понял, что надо добавлять ещё и «Инглиш» к ежедневной программе занятий.

А, кроме всего этого, ещё запись песен, подготовка концерта, тренировки кунг-фу и Артефакторика… В сутках всего двадцать четыре часа! Чтобы вставить в них двадцать пятый и двадцать шестой на простое «погулять по городу», мне надо умереть! А я умирать не хочу — это ж больно!!! Да и, чтобы убить меня сейчас, надо ещё очень постараться, учитывая мою Стихию и те уроки, которые мне успела дать Катерина перед отлётом из России…

Катерина… Кстати! В этом городе даже есть целая площадь, названная в честь неё: «Екатеринаплатц»! И расположена эта площадь там, где в мире писателя, находится Александрплатц. Собственно, это она же и есть, с той только разницей, что не было в этом мире никакого Александра. Романовых тут вообще на Троне не было — Рюриковичи власть не теряли. Так-то, Романовы — Боярский Род, здесь имелись. Но к Трону бы их никто близко не подпустил, так как среди них даже ни одного Пестуна не выросло, не то, что Богатырей. Витязи были. Пестунов и Богатырей — не было. Они, с такими данными, даже до Князей не дотянулись, не то, что до Царей или Императоров.

Так вот: Александра I в этом мире не было. И в 1805-ом году он в Берлин не приезжал. Зато в 1814-ом во главе Имперского войска вступила Екатерина первая и единственная, Екатерина Васильевна из Рюриковичей, родная сестра Ивана Васильевича, прозванного врагами страны Грозным… Вот в память этого события, Кайзер Вильгельм (не помню точно, какой по счёту) площадь и назвал, увековечив имя нашей Шальной Императрицы, Императрицы Апокалипсиса… но, не о том речь.

Мне, кстати, предлагали в качестве места проведения концерта и Екатеринаплатц в том числе. И соблазн использовать этот вариант был велик, но Жандарменмаркт оказался более подходящим и выгодным в плане геометрии и акустики. Он, по крайней мере, симметричен. Ну, насколько это вообще возможно. Да и с местом расположения сцены мудрить не надо, так же как с перекрытием движения транспорта.

Площадь, весна, гитара, голос… Настроение, как у того волка: «Щас спою!». Правда, до следующей стадии, которая: «Вот теперь точно спою!» ещё не дошло, но всё ближе и ближе к тому подбирается.

Песня, по крайней мере, в голове, уже звучит во всю: быстрая, яркая, хулиганская. И голосок такой, с характерными подвываниями.

И, кстати, про голос: я могу эти подвывания потянуть! Мне это вполне по силам. За прошедшие месяцы занятий вокалом, я экспериментально дошёл до пугающей меня самого истины: у моего здешнего горла нет пределов! Нет того звучания или тембра, которые я не смог бы осилить, если очень постараюсь. И фальцет, и бас, и баритон, и тенор… да, при большом желании, я даже женские контральто, меццо-сопрано и сопрано изобразить могу! Да что там! Один раз, на спор с самим собой я партию Плава Лагуны, оперной дивы из «Пятого Элемента» выдал! Сам охренел, но выдал!

Голос сорвал, правда, в самом конце, но это уже привычное было происшествие. Сколько их таких уже было, пока я экспериментировал со своими возможностями, искал свои пределы. Я уж и не считаю даже. Вообще, не считаю это сколько-нибудь значимым происшествием, даже не неприятностью. Так — рабочий момент, не более.

Ну, а как иначе-то? После того, как я научился собирать своё тело обратно из мелко протёртого фарша, восстановить всего лишь голосовые связки (хотя, по правильному, они не «связками», а «складками» называются, что им анатомически больше подходит, так как они действительно — именно складки, к связкам не имеют никакого отношения) — вообще не проблема. Горло прочистил, кхыкнул, и всё — оно снова готово к свершениям. Глупо, имея такое потрясающее преимущество, им не пользоваться и не пытаться раздвинуть границ возможного для себя.

Вот я их и двигал. И, честно говоря, сам балдел от этого в процессе! Ведь, петь — приятно! А петь, когда у тебя это ещё и получается — вовсе сравнимо, наверное, лишь с наркотическим кайфом (хотя, это только теоретическое предположения, ведь на практике, я к наркотикам ни в одной своей жизни не прикасался).

Так что, я теперь и Тиля Линдемана потянуть могу, и Витаса, и даже Монсеррат Кабалье, брезгливо перешагивая через «Профессора Лебединского» и Баскова.

Наверное, из меня мог бы получиться великий пародист… или жулик. Но слава Певца меня больше привлекает.

А настроение, между тем, таки доползло до той самой отметки, когда я сбросил гитарный чехол с плеча и перехватил поудобнее, чтобы начать расстёгивать. Что-то меня отвлекло. Я на секунду поднял глаза и… замер. Застыл, как вкопанный. Как заледеневший и замороженный — мой взгляд упёрся в мужчину, спокойно сидевшего на одной из лавочек и неторопливо бросавшего голубям хлебные крошки.

— Нет… — сами собой прошептали мои губы. — Не может быть… — беззвучно добавили они. А в голове стучало: «Как?!! Он же мёртв! Давно мёртв! Я же сам убил его! Своими руками!..»

Словно почувствовав мой взгляд, мужчина повернул голову, улыбнулся и приподнял приветственно с головы свою шляпу. Потом опустил её на место и продолжил неспешно бросать крошки немногочисленным собравшимся подле него птицам.

— Маверик… — проговорил я, взяв, наконец, себя в руки и совладав с оцепенением. После чего прислонил чехол с гитарой к ближайшему каменному столбу декоративного ограждения, опустил руку на стилет, висевший на поясе, и направился к нему. Ведь не просто же так он именно сейчас здесь появился, да ещё и дал себя заметить. А потом этот фиглярский жест с шляпой. Иначе, как приглашением к разговору, трудно эту ситуацию воспринять. Ведь, хотел бы он меня убить — не стал бы показываться, а давно бы уже попытался. Довольно сомнительно, что ему это удалось бы, но попытаться мог.

Я приблизился к нему и остановился в трёх шагах, не доходя, напротив него и его лавочки. Голуби, словно почувствовав, образовавшееся напряжение, недовольно сместились вбок, оставляя пространство между нами свободным и пустым.

— Маверик, — повторил я, только уже не шёпотом, а с громкостью нормальной разговорной речи, так, чтобы он точно мог меня услышать, но окружающие на лишний шум не оборачивались.

— Здравствуй, братец, — неприятно улыбнулся он в ответ на моё приветствие и высыпал на мостовую сразу все остававшиеся у него крошки из бумажного пакета, в котором до того их хранил. Высыпал и пару раз встряхнул опустевший пакет. Потом скомкал его и бросил в урну.

— «Братец»? — переспросил я, неприязненно сморщившись. — Не слишком ли панибратское обращение для наших с тобой отношений?

— Возможно, — продолжил ухмыляться он. — Но против факта не попрёшь: у нас с тобой, Юрий, родство кровное… по отцу. Только ты — законный, а я — ублюдок. Или, как здесь, в Европе, предпочитают красиво говорить: бастард.

— Как ты выжил? — мрачно спросил его я, не поведясь на предложенную провокационную тему. Нельзя сказать, что сказанное им, было для меня супер-шокирующим, ведь что-то подобное я давно подозревал, ещё после первой «петли» прокручивая в голове ситуацию так и эдак, всё пытаясь понять, за что же именно он и именно меня так настойчиво пытался убить. Версия, выдвинутая Мамонтом: что только я могу опознать Маверика, и тем для него опасен — не выдерживала никакой сколько-нибудь серьёзной критики. А вот предположение о том, что у Михаила могут быть какие-то притязания на Княжеский титул, как раз многое бы объяснили. Не всё, но многое. Так что, факт родства не сильно меня трогал, в конце концов, Пётр Андреевич не монах, и никогда им не был, а Мария Дмитриевна — особа весьма привлекательная. — Я же убил тебя?

— Почти убил, — ухмыльнулся Маверик.

— Я проверил — с такими ранами не живут, — хмуро продолжил я буравить его взглядом. — Ты был мёртв.

— Тело было мертво, — поправил меня он. — Оболочка. Клон. Слышал когда-нибудь такое слово?

— Клон? — нахмурился и напрягся я ещё больше, хотя, казалось бы, куда уже?

— Одна из разработок древних Химерологов, — улыбнулся Маверик… или лучше: Михаил Петрович? — О них-то тебе слышать доводилось?

— Их же истребили ещё в пятнадцатом веке, — осторожно произнёс я.

— В восемнадцатом, — поправил он меня. — Почти истребили, — и снова противная улыбка. — Почти совсем, почти всех.

— Значит, клон? — вздохнул я.

— Хм, смотрю, слово-то для тебя, всё-таки знакомое… — задумчиво произнёс он. — Даже интересно, где и от кого ты мог его слышать…

— Это так уж важно? — прищурился я.

— Не то, чтобы, — пожал плечами он. — Просто, любопытно стало.

— Значит, это был клон, там, возле ресторана? — вернул разговор к прежней теме я. — Клон со способностями Одарённого?

— Там был я, — произнёс Маверик. — Сознание в оболочке клона. Решил немного подстраховться… ну и «хвост отбросить». Как ящерица, когда чует опасность. Благодаря тебе, для «охранки» и моих «кредиторов» я мёртв, — снова шутливо приподнял шляпу он, словно бы говоря этим жестом мне спасибо. — Правда, я рассчитывал, как минимум, забрать тебя с собой, а погибнуть лишь «при попытке к бегству» с места преступления от рук Княжьей Дружины, но так тоже получилось неплохо.

— И сейчас, здесь — тоже клон? — прищурился я, стараясь уловить даже малейшую возможную фальшь в его дальнейшем ответе. Или в отсутствии этого ответа.

— Нет, — снова расплылся в улыбке он. — Не клон. Просто, первое подвернувшееся тело Бездаря, разум которого я подавил. Как тогда, с твоей подружкой. Клон — слишком дорогая и штучная вещь, чтобы ими разбрасываться. Да и подозрения могут у того, кого не надо, появиться, если вдруг найдётся «второе тело Маверика». Сегодня хватит и «куклы», — потом подумал и добавил. — Я же не слабоумный, чтобы в пасть тигру живьём соваться!

— Спасибо за комплимент, — хмыкнул я, не почувствовав лжи. Что ж, это многое упрощало. Но и усложняло одновременно тоже. Но, как минимум, рука на рукояти стилета слегка расслабилась и перестала медленно тянуть его из ножен.

— А я не про тебя говорил, — скривил свои губы Маверик.

Я поморщился. Не то, чтобы ему удалось меня поддеть, но само выражение его лица было неприятным. Как и взгляд.

— И, что же тебе надо? — перешёл к делу я, поняв, что большего из него по клонам и химерологам не выжмешь. — Зачем пришёл?

— Ни зачем, — пожал плечами он. — С чего ты взял, что я здесь из-за тебя? Какие у меня вообще могут быть дела с трупом?

— С трупом? Не слишком ли ты самоуверен? Три раза у тебя уже не получилось.

— Аха-ха-ха-ха! — рассмеялся Маверик. — Ты что же? Подумал, что я тебе угрожаю? Ха-ха-ха-ха!..

— А, разве нет?

— Фуф! Насмешил, — протёр «выступившую слезу» он. — Зачем мне это? «Маверик» мёртв. Ты больше не являешься моей целью или моим заказом. Мне плевать на тебя! У меня нынче другая цель. Встреча с тобой — случайность. Просто, ты умудрился меня заметить и узнать. Вот и всё.

— Почему тогда, ты назвал меня «трупом»? — прищурился я, ни на миг не поверив в такие «случайности».

— А, разве нет? Кем ты ещё можешь быть, если твой Император тебя приговорил? — ухмыльнулся он, достал из кармана пачку сигарет, вытряхнув из неё одну и засунув в рот. — Да ещё и по указанию Наблюдательного Совета, — достал из другого кармана красивую металлическую зажигалку и, щёлкнув, прикурил от неё сигарету. Прикурил и долго с наслаждением затянулся. Выдохнул дым, потом вынул сигарету изо рта, покрутил, показывая мне и добавил. — Одно из преимуществ Разумника: можно получать удовольствия, не заботясь о последствиях для здоровья. Всё равно ведь это не основное тело — перчатка одноразовая, которую не жалко.

— Видимо, за это вас все и ненавидят, — покривился от такого цинизма и пренебрежения чужой жизнью я. Непроизвольно сами собой вспомнились лица тех десятков людей, которых эта тварь убила в прошлый раз, на мосту. И тот страх, с которым рассказывала о дознании с применением Разумника Алина в школе.

— «Вас»? — ухмыльнулся он, после чего вновь затянулся и длинной долгой струёй выпустил дым в моём направлении, а я порадовался, что не стал подходить к нему ближе трёх шагов: терпеть не могу курево. — Нет уж, дорогой братец, не «вас», а «нас»! — сказал он и рассмеялся, видя моё удивление и непонимание.

— Хах, хах… — закончив смеяться, снова «утёр слезу» Маверик. — Ты что же, ещё сам не понял?

— Не понял что? — переспросил я.

— Того, что ты, — наставил он на меня указательный палец руки, в которой была зажата дымящаяся сигарета. — Разумник, Юрочка. Или, как говорят здесь в Европе — Менталист.

— Я? — удивился настолько, что даже показал на себя пальцем свободной от оружия левой своей руки. — Ты ничего не перепутал?

— Это ты «перепутал», а не я. Или, думаешь, как ты смог меня победить там, в ресторане? Как сумел отыскать? Как отбил разум своей девки?

— Повезло. Она сама справилась…

— «Повезло»! — передразнил он меня. — Какое, к Маре, «везение», когда я её три часа обрабатывал⁈ Там и личности-то уже практически никакой не оставалось. Нечему там было «справляться» и сопротивляться! Одна память и ошмётки. Я сделал очень хорошую «куклу»! Качественную! Не было у тебя шансов! Не было! — повысил голос и заметно разозлился Маверик. Видимо, задело его тогда за живое. И не слабо задело, раз до сих пор одно упоминание уже заводит. — Кто ж мог знать, что в тебе эта кровь есть⁈ Что, ты именно в тот момент Инициируешься и вынесешь меня на «всплеске»⁈ Чуть весь мозг мне не сжёг! — выпалил он, затем немного остыл и добавил, но уже с этой своей неприятно-противной улыбочкой. — Кто ж мог знать, что вся такая верная и образцовая Кобаяси где-то за углом тебя не от мужа нагуляла? Видимо, оттого и притопить по-тихому в детстве пыталась, что б позор не всплывал. Да не получилось: такое, как ты, не тонет…

— Что мою мать ты терпеть не можешь, это понятно, — поморщился я. — Но к «Разумности» это какое отношение имеет?

— Да самое, что ни на есть, прямое! — продолжил ухмыляться этот гад. — Это Дар может «открываться» случайно, от крови может вовсе не зависеть. А вот с «Разумностью» так не выйдет — это свойство только по наследству передаётся.

— Почему? — удивился я. — Такой же ведь Дар…

— Такой же, да не такой же! Не было его на земле, пока Кащей его в своих лабораториях не вывел.

— Кащей? — удивился я. — А он-то тут каким боком?

— Он — Величайший из Химерологов! — с неподдельным почтением произнёс Маверик. — Он Творцу уподобился — Искусственный Дар вывел! Научился из ничего, из капли крови, новую Жизнь создавать! Научился и научил!.. — Маверик перевёл дыхание, закурил. Выдохнул дым, добавил уже спокойно, без патетики и жара. — За это их и истребили… За это же и тебя убьют, братец.

— Меня? Я-то причём⁈ — искренне изумился я.

— А тут всё просто, Юрок, — хмыкнул Маверик и снова затянулся. Выдохнул и продолжил. — Химерологов раздавили. Всем миром давили. Многие кровью умылись. Планету расшатали так, что третий век успокаивают… Химерологов истребили… а вот творения их, Разумников, истреблять не стали. К рукам решили прибрать: зело мы для них полезные! Очень уж удобно с Разумниками под рукой, баранье стадо в узде держать! Вот и не стали. Вытащили из лабораторий, да в услужение себе поставили. Всё равно же наша сила на них не действует — удобно!.. — снова помолчал, пока затягивался, пока дым выпускал. — А, что б не рисковать, значит, порешили, что нельзя нам выше Четвёртой Ступени подниматься. Кто к ней близко подходит, того, — резко дёрнул возле своего горла ладонью с распрямлёнными пальцами. — И не денешься никуда.

— А я причём? — туповато повторил я.

— А ты, дорогой мой братишка, Ратник уже! Верхняя планка ступени. Чуть ещё, и в Витязи перескочишь. Гений, мать твою!.. Гордость Долгоруких! Гордость Империи!.. и взял, прямо на Балу в Зимнем, перед всеми делегациями Дар Разума засветил, — противно ухмыльнулся Маверик. — Концерт устроил! Кайфанул на сцене, да? Смертный приговор ты себе подписал! Сам подписал! Без моего, заметь, участия.

Он снова затянулся, посидел ухмыляясь, с видимым наслаждением дым в себе удерживая. Потом выдохнул и мерзко так хихикнул.

— Это ещё папаша наш с тобой ничего не понял — заступился за тебя дурака. Но, не переживай: ему быстро объяснят. Уже, небось, объяснили. Он теперь сам, первый тебе шею свернёт, как только увидит, чтобы от позора «рогов» избавиться.

Маверик бросил на брусчатку докуренную сигарету, раздавил её ногой и глянул куда-то в сторону. А там, как раз, на краю площади, из дорогой машины какой-то респектабельный «Herr» вышел, когда ему водитель или охранник дверь заднюю пассажирскую открыл. Вышел, выпрямился, поправил белый шарф на чёрном пальто и… расплескал красно-бурые мозги по шарфу, пальто и брусчатке. И, почти сразу его догнал звук выстрела из мощной винтовки. Настолько мощной, что от головы мужчины практически ничего не осталось, и тело на брусчатку, фонтанируя кровью, падало уже без неё.

— Прощай, труп, — услышал я обращение к себе со стороны скамейки. Повернулся в ту сторону и имел неудовольствие наблюдать смерть сидевшего там человека от «естественных причин». Внезапную и скоротечную.

Был человек, и нет человека. Только синеющий труп с закатившимися глазами на скамейке остался лежать на спине, лицом к небу. Причём, труп совершенно, ни по одному параметру: ни по росту, ни по весу, ни по цвету волос, ни, тем более, на лицо, не похожий на того Маверика, которого я помнил, которого мгновенно сейчас узнал, и с которым только что разговаривал. Совсем.

Вот и думай теперь, что хочешь: правда это была случайная встреча, и Маверик тут того «Херра» ждал, или только видимость такую создавал, а целью был, всё же, я?

* * *

Глава 2

* * *

Комната, в которой я находился, не была белой. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Это был кабинет Ректора Академии. Да и разговор не слишком похож был на те допросы, которые мне ранее уже доводилось проходить. Всё чинно, вежливо, доброжелательно, мягко…

Не похож по форме. Но вот по сути…

В кабинете присутствовали четверо: я, сам Ректор, Граф Сатурмин и тот же непонятный не представившийся человек, который, в прошлый раз, в студии сидел на стульчике возле выхода из комнаты и молчал.

Он и сейчас молчал. Говорил Ректор. Точнее, спрашивал. А я отвечал.

Перед ним на столе лежала пластиковая папочка с несколькими листами бумаги в ней, и, по ходу разговора, Ректор с содержимым этих листов периодически сверялся.

— Так, что это был за человек такой, Юрий Петрович? Тот, с кем вы разговаривали возле той лавочки? — прозвучал, наконец, тот самый вопрос, ради которого вся вот эта встреча и была организована. Ведь, на банкира, которому снесли голову из винтовки на той площади, данным господам было совершеннейшим образом наплевать — они слишком высоко сидят, чтобы даже внимание обращать на такие мелкие междуусобные разборки Бездарей.

А вот непонятный мужик, который долго что-то говорил сыну Московского Князя, а потом внезапно взял и умер — это уже совсем не мелочь. Тут попахивает политической интригой.

И что мне им отвечать? Правду?

— Честно говоря, я так и не понял, — последовал мой ответ. И в нём не было лжи: да — я догадывался, что это Маверик, парень воспринимался, как Маверик, парень говорил от имени Маверик, парень откликался на имя Маверик… но был ли он на самом деле Мавериком? Вопрос, на который я даже самому себе не смогу ответить однозначно. — Какой-то человек. Одет прилично. Говорил со мной на чистом русском, без какого-то заметного акцента. Глупости какие-то нёс. А потом умер. Вроде бы, от сердечного приступа? Или от чего? Я так и не понял.

— Эксперты пишут, что «обширный инфаркт миокарда», — сверившись с бумагами, подтвердил Ректор. — А, что за глупости? Не поделитесь?

— Ну, я, на самом деле, всего не запомнил — слишком поражён был их несуразностью.

— Но всё же? Хоть что-то?

— Ну… он обвинил меня… точнее, мою мать, в том, что она «нагуляла меня за углом», и что Пётр Андреевич Долгорукий не мой биологический отец… Ещё сказал, что, с какого-то перепугу, Князь меня теперь убьёт при первой же встрече… говорю же: бред какой-то несуразный! Как Пётр Андреевич может не быть моим отцом, если мы с ним настолько похожи, блин, что фигурой, что лицом⁈ Тут даже генетическую экспертизу делать не надо — и так всё ясно, стоит просто рядом нас поставить и посмотреть!

— Действительно, глупость, — хмуро кивнул Сатурмин. — Насколько мне известно, во всех Княжеских Родах полную генетическую карту на всех членов вот уже тридцать лет, как в обязательном порядке составляют — требование Императора. Чтобы, значит, опознавать было проще в случае боевых действий. В сражениях Одарённых друг с другом ведь очень редко хоть сколько-то целые тела остаются… Так что, если бы всё было так, как он говорит, Пётр Андреевич давно бы знал об этом. Не мог не знать.

— Вот и я думаю, что глупость это какая-то. Или провокация, — пожал я плечами.

— А, что он хотел от вас, Юрий Петрович, в связи с этой… «информацией»? Что предлагал? — поинтересовался Ректор.

— В том и дело-то, что ничего, — опять пожал плечами я. — Только смеялся и издевался. Называл трупом, мать оскорблял…

— И ты его не убил за это? — удивился Сатурмин.

— Честно говоря, собирался, — признал я. — Но не успел — он, почему-то, раньше умер.

— А больше ничего он не говорил? — уточнил Ректор. — Вспомни, вы ведь довольно долго разговаривали.

— Хм… — взял небольшую паузу я. — Если так подумать, то он с чего-то решил, что не только отец меня убить собирается, но и Император. Правда, тут уж я вообще ничего не понял: как моя «нагуленность» вообще с этим связана? Императору ли не всё ли равно? Законный я, или бастард — самым молодым Ратником за тысячелетие я от этого быть не перестаю. Да и Артефактором тоже. А значит, моя полезность для Империи меньше не становится… Говорю же: глупости он какие-то говорил. Странные фантазии… Кстати, удалось выяснить, кто он, вообще, такой?

— Выяснить, конечно, удалось, — снова посмотрел в свои листы Ректор. — Вот только это ничего не проясняет: обычный бюргер. Клаус Кляйн его звали. Сорок четыре года, водитель автобуса. Разведён. Жил один, примерно в квартале от площади. «Не был, не привлекался, не участвовал»… — отложил листы Ректор. — Там ещё много всего: кредитная история, банковские выписки, характеристики с места работы, медицинская карта, сведенья о детях и бывшей жене, сведенья о родителях и прочее, прочее, прочее, — вздохнул он. — Вот только, ничего из этого не объясняет происшествия на площади. Сами вы, как считаете, что это вообще было?

— Не представляю, на самом деле, — виновато пожал плечами я. — Но, мне кажется, что это провокация. Только, совершенно не понимаю, кто и чего ей пытался добиться? Разозлить меня? Рассорить с семьёй и Императором?.. Ну, в таком свете, вам должно быть лучше известно, что это, ведь это выгодно, в первую очередь Германии. Логично же предположить, что, если я поверю в эти бредни, то защиты побегу искать у вас, и действительно, теперь уже на полном серьёзе, менять подданство на Германское.

На какое-то время в кабинете повисло задумчивое молчание. Потом Ректор поднял на меня глаза и спросил.

— А вы… верите, молодой человек?

— Я не знаю, чему верить, Герр Рейсс, — ответил ему. — Я не совершал ничего против Императора и Империи. У меня есть глаза, и я смотрел в зеркало — так что… — беспомощно развёл в конце фразы руками, показывая своё отношение.

— А, что вы думаете, об убийстве банкира на площади?

— Неплохой выстрел, уверенный. Стреляли, насколько я понимаю, из окна дома напротив Концертного холла, расстояние до цели не более ста пятидесяти метров, ветер умеренный, дождя нет, влажность нормальная… сложно промахнуться. Но возможно. Так что, выстрел именно в голову… лишний риск промахнуться. Так-то, тот калибр, который он использовал, прекрасно сработал бы и по корпусу. Да даже по конечностям оказался бы эффективным: руку-ногу просто оторвало бы, вызвав шок и обильное кровотечение. И никакой бронежилет не спас бы… если только банкир не был Одарённым… Он ведь не был?

— Не был, — подтвердил Ректор.

— Лишний риск промахнуться… Но он не промахнулся, хоть и стрелял, получается, сверху вниз, что тоже стоит учитывать.

— И?

— Я думаю, что стрелял хорошо знакомый с оружием человек, с неплохой стрелковой подготовкой. Но не военный. Военных учат не выделываться и стрелять в корпус. Так что, я бы поискал исполнителя среди завсегдатаев стрелковых клубов. В конце концов, их не так много, а тех, в которых можно пострелять из такого серьёзного калибра — ещё меньше, много времени проверка не займет, — пожал плечами я.

— Понятно, — бесстрастно ответил Ректор. — Но это техническая сторона, пусть с ней профессионалы разбираются. А в целом — что вы думаете об этом убийстве? Почему именно там? Почему сейчас? Это как-то может быть связано с предстоящим концертом?

— Теряюсь в догадках, — совершенно искренне развёл руками я. — Но безопасность на мероприятии, в любом случае, надо усилить.

— Так, может… отменить? — предложил Сатурмин.

Я… так на него глянул, что он не стал дожидаться слов и поднял руки перед собой.

— Понял-понял, глупость сморозил, признаю, — произнёс он и вернул инициативу разговора Ректору.

— Что ж, — сказал тот. — Тогда, больше у меня вопросов нет. А у вас, Господа? — обвёл он глазами присутствовавших.

— У меня нет, — помотал головой Сатурмин. Непредставившийся говорить ничего не стал, но головой тоже чуть-чуть повёл, показывая, что вопросов ко мне и у него тоже нет.

— Не смею задерживать, Юрий Петрович, — встал со своего места он, показывая, что встреча закончена. Я последовал его примеру и тоже встал. После ещё примерно минуты вежливых «ритуальных раскланиваний», кабинет я, всё же покинул.

Ещё примерно полтора часа пришлось потратить на обед с Мари. Хорошо хоть Макс сегодня с нами не увязался — у него наметился роман с какой-то блондинистой немочкой из другой группы… очередной. Я ведь уже упоминал, что Российские Княжичи пользовались тут большой популярностью у местных девчонок. Так вот, это не совсем так: популярность-то действительно была у всех, но вот именно пользовались ей немногие. А конкретнее: Макс Тверской, да ещё один Воздушник с пятого курса. Остальные предпочитали хранить, если не саму верность, то, хотя бы её видимость, своим парам, прибывшим с ними сюда, в эту далёкую землю. Как к таким похождениям относилась его «официальная» девушка, та, с которой он приехал… не знаю, мне с ней общаться доводилось совсем не часто, и совсем немного.

А так, да — обедали мы почти всегда вместе. Так уж получилось, что, хоть занятия у нас с ребятами и разные, но заканчиваются примерно в одно и то же время. Всё ж, учебную нагрузку на подростковый организм не дураки рассчитывали: шесть-восемь учебных часов, не больше, но и не меньше. Так что, превышать этот параметр и я не стал — к чему мне перегрузки? И так по самому краю иду со своим режимом дня. Но тут уж можно сослаться на Великого Практика: «Отдых — есть смена деятельности», так что, тут всё нормально — проканает.

Но завершение именно учебного дня у нас с иными одногруппниками совпадало. Соответственно, и приём пищи по времени тоже совпал. Личный повар у меня, конечно, был, но… до столовки было тупо ближе, чем до комнаты в общежитии.

Да и… ну, не совсем моя это была идея. Да… в некоторых моментах «Железный Юрик» та ещё тряпка… стоит это признать и учитывать. Раз уж для переделывания воли и характера не хватает.

В общем, в первый раз, Мари просто поймала меня в коридоре, идущего с занятия. Слово за слово, и вот мы уже идём вместе по этому коридору. Потом по второму коридору, третьему… Вот мы уже и за одним столом сидим, а официанты спешат с исполнением наших с ней заказов.

И на следующий день мы столкнулись «случайно». И ещё через день. А потом я просто перестал пытаться себя обманывать и оправдываться перед собой случайностью. Смирился с тем, что мне приятно обедать в её кампании, и, что её общество мне, несмотря ни на что, приятно. И с тем, что каждый день, с нетерпением жду этого обеденного часа, чтобы «невзначай» посидеть с ней за одним столом, а после проводить до общежития.

В остальную часть дня, я волевым усилием преодолеваю любые поползновения своего организма к бегству и халтуре, мотивируя себя тем, что я должен работать! Что у меня запланировано то-то, то-то и то-то, и у всего этого есть «дедлайны», которые ну никак нельзя упускать… Но вот обед — на него мне воли не хватает. Обед принадлежит Мари и остаткам Юры в моей душе.

Сегодняшнее происшествие данной традиции не нарушило.

Правда, полностью расслабиться и насладиться этим времяпрепровождением было проблемно. Сложно сосредоточиться на девушке, когда пытаешься параллельно слушать то, что говорят о тебе за закрытыми дверьми кабинета, «очень-очень важные люди».

Что? Да! Я любопытный! И оставил несколько капелек воды под крышкой стула, на котором сидел. Мера недолговечная, но, зато и почти недоказуемая — вода испарится раньше, чем мне кто-то сумеет за неё хоть что-то предъявить.

— … и что вы об этом думаете, Граф? — прозвучал в моём восприятии голос Ректора. Хм, даже своё «Хер Василий» использовать не стал. Видно, посчитал его в этой ситуации неуместным.

— Тоже считаю, что это провокация. Вопрос только, чья? И как её вообще удалось провернуть? Заставить человека умереть по приказу — довольно непростая задача. Яда ведь эксперты не обнаружили?

— Нет, — пошелестев бумажками, видимо сверяясь с делом, ответил Ректор.

— Значит, единственный вариант: Разумник. Менталист, по-вашему, — тяжело вдохнул Сатурмин.

— Это, и так понятно, — ответил Ректор.

— Но, что за несуразицу нёс этот посланник? Измена Джун Долгорукой? Приказ Императора об убийстве Гения и сына своего сильнейшего союзника? Зачем, так нелепо врать?

— Ну, это имеет смысл, если готовить покушение на убийство пацана. Подготовка «почвы». Чтобы можно было попытаться свалить всё на вашего же Императора. Что, это был его приказ. А, если учитывать нынешний статус Юрия, то скандал получится серьёзный: убит заложник исполнения договора о ненападении. Убит на нашей территории… но по приказу вашего Императора. Очень мощная, по возможным последствиям и возможностям развития, комбинация. Понять бы только, чья? — спокойно и ровно, как, впрочем, и обычно, рассуждал Ректор.

А у меня… начинали волосы на затылке шевелиться. От осознания того, что такая комбинация очень даже могла иметь место быть! Ведь приказ-то на моё убийство действительно был!

К сожалению, дальше послушать не удалось: сначала меня отвлёк вернувшийся с заказом официант, я пропустил пару фраз, а после уже и слушать было нечего — подслушиваемые засобирались на выход. Причём, все трое. Так что, я отключился от «прослушки», а капли, оставшись без моего контроля, очень быстро окончательно высохли.

Хоть голова и пухла от догадок и полученной информации, но, так как поделать уже ничего не мог, постарался отрешиться от неё и сосредоточиться на обеде — положительных эмоций ведь в этот денёк мне явно не хватало.

Ну, а после обеда, беготня и нервотрёпка финальной подготовки концерта, последних правок, доводок, доделываний, переделываний и перепеределываний…

В общем, спокойно подумать получилось только ближе к вечеру, лишь во время вечерней пробежки. На тренировке кунг-фу думать о чём-то, кроме кунг-фу, во-первых, сложно, во-вторых — чревато! Можно или самому поломаться, или другого кого поломать.

Зато, вот во время бега, думается замечательно. И мозг кислородом насыщен, работает отлично, и тело занято делом — не отвлекает. И идеи, иногда, свежие, совершенно неожиданные приходят. Да и эмоции лишние бег замечательно притупляет, снимая их накал там, где этот накал мешал бы видеть очевидные решения и логические дыры своих умопостроений.

Итак: что это была вообще за «случайная встреча»? Что с ней было не так?

Да, всё с ней было «не так»! Начиная с того, что она в принципе не могла состояться «случайно»! Маверик (если это он), на той площади явно заметил меня первым. И спокойно мог просто уйти, не дожидаясь, пока на него своё внимание обращу я.

Мог. Но не ушёл. Значит, не хотел.

То есть, наоборот: хотел. Хотел встречи.

Это первое, что «не так». Будем считать, что встреча не случайна.

Дальше. Второе: Маверик (если это действительно он) — мне не друг, чтобы «по-дружбе» выкладывать довольно серьёзную информацию, которую я никаким иным способом получить бы, скорее всего, не смог.

И, пожалуй, это, как раз, самый важный момент: Маверик мне не друг! И чего-то хорошего он мне явно желать не может. Значит, спасать или предупреждать ему меня незачем. Отсюда вопрос: а его ли собственная это инициатива? Хороший вопрос. Который тоже надо запомнить и держать в голове.

Третье: в том, что он говорил (хоть явной лжи я не почувствовал), было множество нестыковок. Самая первая и самая явная из них: он сначала назвал меня братом по отцу. А спустя, всего пару минут, уже заявлял, что «мать меня нагуляла» — то есть, и отцы разные! Тут уж, как в том анекдоте: либо «трусы», либо «крестик».

Кстати, про «нагуляла», Сатурмин чётко сказал: быть такого не может — обязательная ДНК-экспертиза моей тушки была проведена ещё в раннем младенчестве. И, если факт «нагула» имеет место быть, то Пётр Андреевич точно о нём знает. И не первый год. Раз, шум поднимать не стал, и продолжил относиться, как к сыну, то особой разницы-то для меня и нет. Повлиять на его решение: убивать меня или нет, это не может.

Дальше: Маверик слишком много знает! Он сказал слишком много такого, чего знать ну никак не должен был! И про приказ Императора — уверен, о нём не трубят на каждом углу. Подозрительно! Тут, либо-либо: или у Маверика (или того, кого он представляет) имеются очень высокопоставленные информаторы, или сам Маверик работает на «охранку», Императора или кого-то близкого к этому уровню.

Что ещё? Он знает про Кощея. Про Химерологов. Про природу Ментального Дара и про искусственное ограничение уровня Менталистов. Тоже, блин, далеко не самая открытая информация, учитывая реакцию Катерины на одно лишь упоминание имени «Кощей».

Дальше… А дальше идёт самое интересное и невероятное: третий Дар. Третий, Карл!!!

Два — уже считаются привилегией Гения! А тут — третий! Да ещё и какой: Разум!!

К сожалению, просто сказать, что Маверик фантазёр или лжец, отмахнуться и забыть, не получится. Не получится по одной простой причине: я чувствую, что это правда. Сам чувствую. Слишком много накопилось мелких нестыковок в поведении окружавших меня людей, объяснить которые можно было бы только наличием у меня этого Дара. Да и не мелких тоже: тот же концерт во время Бала, или «красная дорожка» перед Дворцом. Я ведь буквально физически ощущал чужое внимание на себе! Внимание всех вместе и каждого человека в отдельности! Я купался в этом внимании и… управлял им!

А музыка, которую я диктовал музыкантам напрямую из своей головы в их головы? А тот таксист, и его сотекляневший взгляд? Да и сам факт того, что я видел Маверика на той площади по-другому, не так, как он выглядел в реальности. Это не было иллюзией — уверен в этом. Если, как следует сосредоточиться и вспомнить тот момент, то можно различить, что я видел, как бы, сразу две картинки. На одной был тот Клаус Кляйн, а на другой Маверик. Я видел обе! Просто… как бы… на разных пластах восприятия, но одновременно. Только сосредоточен был на той, где был Маверик, так как именно она являлась для меня главной, более важно, более опасной. Настоящей…

И вот тут начинается самое интересное… и кончается. Так как, я совершенно ничего не знаю о Ментале, то есть, Разуме. У меня нет никакой достаточно достоверной информации, которой можно было бы доверять, чтобы строить хоть какие-то комбинации на её основе. То, что услышал от Маверика, я не могу рассматривать в таком качестве, так как: «смотри пункт первый» — Маверик мне не друг! Ну, точнее, пункт второй, но это не принципиально. И пункт третий: в его рассказе слишком много нестыковок.

Ведь даже одно противоречие, один ошибочный или ложный тезис автоматически ставят под сомнение всё сказанное врагом. А тут, как я уже вижу, сомнительных тезисов сильно больше одного. Я бы даже сказал больше: в сказанном Мавериком почти всё может оказаться если не враньём (явной лжи я от него не почувствовал), то передёргиванием. По крайней мере, таковым оно выглядит прямо сейчас.

Но Дар… Дар может быть. Его существование не противоречит моей внутренней убеждённости, но… это можно и нужно срочно проверить! Вот только, как и на ком?

Как это провернуть так, чтобы не заметила и не насторожились мои охрана и наблюдение, которые круглосуточно, семь дней в неделю, находятся где-то рядом. Настолько рядом, что временами от их взглядов буквально затылок чешется…

* * *

Глава 3

* * *

«Кто нам мешает, тот нам поможет!» — великий девиз и хороший принцип, высказанный водителем «товарища Саахова» в культовом Гайдаевском фильме, который вот уже скоро шестьдесят лет, как продолжает крутиться на главных каналах российского телевиденья в мире писателя. Уж, и актёров-то в живых нет, а всё крутят… Хороший принцип! Если, конечно, его правильно использовать и правильно расставить приоритеты.

Кто мне мешает в данном случае? Ответ простой — охрана и наблюдение Германской стороны. Чем мешают? Они следят. Смотрят за мной. Постоянно. То есть, и прямо сейчас тоже. А, что мне сделать надо? Проверить наличие Ментального Дара.

Что я о нём знаю? Не так уж и много, на самом деле. То, что он позволяет владельцу чувствовать направленное на него чужое внимание, позволяет это внимание отводить, позволяет влиять на людей, собак и прочих, позволяет отдавать им приказы или брать под полный контроль. Причём, для последнего, не нужен даже прямой зрительный контакт, достаточно этого их непонятного «чувствования» разумов на некотором неизвестном мне расстоянии вокруг себя. Мысли читать Разумники не могут… вроде бы.

Откуда я всё это знаю? Со слов и обмолвок Мамонта. Если, конечно, верить Мамонту. А верить ему… становится всё сложнее, в последнее время. Да и не в последнее — не больно-то я ему и раньше верил. Слишком уж действия его службы с его же словами, заверениями и обещаниями расходились. Не верил, но не говорил ему об этом, так как, всё равно, поделать ничего не мог. Приходилось жить с тем, что есть, и с тем, как оно есть.

В общем, первое, что я знаю о Менталистах (как-то привычнее мне европейское название), это: внимание. То, что они умеют его чувствовать и как-то работать с ним. И вот оно-то у меня сейчас имеется! Даже в избытке: внимание наружки и охраны, направленное на мою скромную (или давно уже нескромную) персону.

Значит, не надо ничего выдумывать дополнительно, можно брать это внимание и пользоваться! Как?

Вопрос хороший. Ответ на него, правда, не очень — интуитивно, учебников-то или иных наставлений у меня нет. Даже таких потрясающе педагогичных, как незабвенное Катеринино: «Попытайся выжить!».

В общем, опять, как и раньше, как и всё время: «Почувствуй Силу, Люк!». Почувствуй Силу… Никаких других, более внятных или подробных инструкций не будет. Можешь не ждать.

А я и не жду. Как будто, оно когда-то иначе было? С самого момента Пробуждения первого Дара, только на самого себя и свою фантазию приходилось полагаться. Как говорят: «Не жили богато, так и нечего начинать!». Так что, не привыкать: буду пытаться «чувствовать». Как пытался почувствовать Воду, так теперь буду пытаться почувствовать нечто более эфемерное — Внимание. Точнее, не почувствовать — я его и так чувствую, а сосредоточиться на нём, и попытаться хоть что-то с ним сделать, как-то начать использовать его, оперировать им, управлять.

И всё это на бегу. Напомню: пробежка-то моя ещё не закончилась, и всеми измышлениями я занимался, не прерывая процесса. Как и первыми своими опытами. Можно было бы, понятное дело, их и отложить — ничего страшного бы не случилось: часом раньше, часом позже — какой-то такой уж принципиальной разницы нет. Но… я и так уже долго откладывал! Кончалось моё терпение!

И самое интересное — у меня даже что-то получилось! Или показалось, что получилось — подтверждения-то объективного не было. Только мои собственные впечатления и додумывания. Я ж не мог остановиться, подойти к ведущим меня наблюдателям и спросить у них: «Ну чё, мужики, че нить странное почувствовали?».

Но вот, если принять за истину мои собственные ощущения, то всё получилось. И выходило это даже проще, чем можно было бы ожидать. Видимо, сказался-таки опыт работы в карцере с удалёнными от меня капельками воды и дальнейшее частое «Распараллеливание» сознания — навык разделения собственного внимания на две неравнозначных задачи.

Да ещё поразила детальность, с которой удалось почувствовать, выделить и отследить все источники направленного на меня внимания. Они в моём сознании, словно на какой-то карте, чётко выделялись и горели, будто подсвеченные яркими лампочками! Я чувствовал их всех вместе, и каждого из них в отдельности. И не только их! Я чувствовал вообще всех, кто был от меня, в радиусе, примерно ста-ста пятидесяти метров. Улавливал и тех, кто был дальше, но уже не так чётко — лишь на уровне смутного ощущения, только само их наличие. Зато, внутри этого «круга» я отлично «видел» каждого… причём, не только человека, но и животных, птиц… казалось, при большом желании, я смог бы и насекомых выделить, но это бы потребовало очень высокой концентрации, так как их было очень много, и улавливались они слабо. Это, примерно, как на песок смотреть: теоретически, ты каждую отдельную песчинку можешь разглядеть — они достаточно крупные, чтобы не было необходимости пользоваться микроскопом, но на практике — они просто сливаются в однородную массу. Вот и насекомые в моём сознании сливались в расплывчатый, нечёткий «природный» фон. Ну, и такой момент: весна только начинается, холода не отступили — насекомые спят! Удивительно, что я вообще их сумел почувствовать! Удивительно…

Удивительно! Для меня это всё было удивительно! Ново и удивительно!

Больше всего удивляла… сила? Ну, пусть будет «сила» моего Дара. Сто пятьдесят метров! Сотня точек! И это с первого же раза! С первой попытки! Как?.. Как?!!

Вот, как я мог раньше не замечать? Или замечал, но не обращал внимания? Мол, фон он и фон? А тут, стоило только сосредоточиться, только открыться…

Хм. А ведь это было и правда очень похоже на то, как я обнаруживал удалённые от меня отдельные частицы своей Воды. На то, как создавал Артефакты, не вспоминая уж о прямом управлении теми «жуками», которых клепал в крайней своей «петле». Очень похоже! Как я вообще мог не обратить тогда на это внимания? Как мог принять за должное?

Может быть, я и сильный такой ненормально именно из-за того, что изначально развивал все ТРИ своих Дара одновременно, не понимая этого? В симбиозе друг с другом, так сказать? Помогая одному другими? Не отделяя один от другого? На людей-то я влиял, по ходу, уже очень давно…

Да и вообще, если так подумать, то моя «Гениальность» одними только «петлями» никак объясниться не может. Слишком уж быстро я расту в Силе! Слишком! Словно, не «расту», а… «разворачиваюсь», «восстанавливаюсь»…

Ну, ладно, это сейчас не так важно. Три эксперимента за время пробежки я провёл: первый — почувствовать и определить всех следивших за мной людей. Выделить их, посчитать, запомнить. Вроде бы, получилось. Или показалось, что получилось.

Второй — отвести всё направленное на меня внимание в сторону. Тоже, на уровне моего субъективного восприятия — получилось: целую минуту я держал это ощущение своей «невидимости». Ближе к концу, даже показалось, что начал чувствовать, как в эмоциональном фоне наблюдателей даже паника начала разгораться. Перебарщивать, пережимать не стал — шутки-шутками, а, если это не только мои фантазии, а объективная реальность, и наблюдатели меня действительно потеряли, то вот-вот соответствующие «доклады по команде» должны были пойти! А оно мне надо?

Поэтому, сразу же, как убедился в устойчивости ощущений, тут же постарался «принудительно» вернуть их внимание к себе, снова став для всех «видимым». Это был эксперимент номер три. Субъективный и почти ничего не доказывающий.

А вот эксперимент номер четыре… основной, главный и самый важный я оставил на потом. На время, после завершения пробежки. Когда я уже вернулся в общежитие, принял душ, переоделся в чистое и покушал.

Зачем так тянуть? Зачем откладывать? Ну, с одной стороны, надо успокоить наблюдателей. Усыпить их бдительность, дать им возможность устать и ослабить свою подозрительность после недавнего случая с потерей меня из виду на целую минуту. Не то, чтобы происшествие это могло быть таким уж важным: упустили из виду и упустили, бывает — кусты какие-нибудь обзор заслонили, или «объект» шнурок завязать наклонился за деревом, в неудачной для обзора точке — всякое бывает. Тем более, что дело происходило на территории Академии, а не в городе, да и маршрут пробежки стандартный, вдоль и поперёк изученный, пролегающий по самым пустынным и глухим частям этой территории — не о чем волноваться. Ни одна опасная или подозрительная встреча не успела бы произойти: слишком короткий промежуток времени для такой местности. Но… всё ж, лучше не наглеть и перестраховаться.

Но, это только с одной стороны, а есть ведь ещё и другая: мне и было страшно. Хотелось оттянуть «момент истины», ту секунду, когда всё станет чётко и понятно настолько, что уже не отмахнёшься и не спишешь на случайные факторы, субъективизм ощущений, стечения обстоятельств, галлюцинации или самообман. Когда будет совершенно однозначный ответ: да или нет. Да — есть у меня Дар Разума, или нет — это всё провокация и желание неизвестного запутать меня с какими-то неизвестными мне целями.

Страшно было. Причём, не до конца понятно, чего больше боялся: того, что получится, или того, что ничего не выйдет, и я окажусь не настолько уникально-Гениальным, как уже успел себе нафантазировать. Ведь, будем честны: хочется таким быть! Хочется быть уникальным, хочется быть лучшим, хочется быть неповторимым, непревзойдённым, самым-самым-самым… И плевать на любые логические или разумные доводы о том, что такая «самость» в любой перспективе, хоть средней, хоть дальней, ничего, кроме лишних проблем и беспокойства не принесёт. Хочется! И всё тут! И плевать! Это в нашей человеческой натуре.

Вот и мне… хотелось. Я ж простой человек, почти нормальный, а не Подвижник какой-нибудь, ушедший от мира в скит или в горы. ЧСВ моё не побеждено…

Ладно. Философию и эмоции в сторону. В чём заключался финальный опыт? Как я мог однозначно проверить наличие Дара Разума, не привлекая внимания санитаров… пардон, наблюдателей? Провести внушение на ком-то из них — палевно. Провести внушение на ком-то из персонала общежития — ещё палевней. На студентах-Одарённых внушение не работает…

Хорошая идея: завести собаку или кошку, чтобы экспериментировать на них, но… Как вы это себе представляете? Ни с того, ни с сего, сразу же после непонятной встречи с непонятным Менталистом, я иду в приют и беру себе взрослого пса или кота? Какие мысли должны появиться у наблюдателей на мой счёт, при том условии, что они прекрасно знают об отношениях Менталистов с животными? Лишние подозрения в хрен пойми чём — обязательно появятся.

Вариант с котёнком или щенком вместо взрослых пса или кота кажется несколько более привлекательным, особенно, если не в магазине его взять, а «случайно» найти где-нибудь в подворотне и «пожалеть», но… не уверен, насколько сильно отличается взаимодействие Разумика с детёнышем от управления взрослой сформировавшейся особью. Может потребоваться время на взросление и адаптацию подопытного… или случиться незапланированная смерть объекта. А я… знаете, если прям очень-очень надо, если от этого будет зависеть моя или кого-то мне очень дорогого жизнь, я могу убить и котёнка или щенка, могу заткнуть свои чувства с эмоциями куда-нибудь подальше и поглубже в тёмную зловонную дыру, чтобы сделать то, что требуется, не рефлексируя по этому поводу, но… делать это просто так? Серьёзно?

Убить маленькое беззащитное, доверившееся тебе существо? Ради какого-то эксперимента? И потом лечить снова потёкшую крышу?

Нет уж! Мне такой радости и даром не надо. Хватает и того, что я, в этой жизни, и так уже кучу народа покрошил… в «петлях» и в реальности.

Так что, и этот вариант стоит отставить, как несвоевременный и недостаточно подходящий.

Но, если не люди (слишком палевно) и не животные (та же фигня), то кто? Кто остаётся ещё? Птицы и насекомые!

Ну, насекомых, временно откинем — пусть себе спят, зима, всё-таки. Слишком проблематично их искать и из зимних убежищ их выковыривать, чтобы потом будить. А вот птицы — самое оно! И есть в наличии: территория Академии, по большей части, покрыта облагороженным лесом-парком, а непосредственно напротив окон моей комнаты находилась крона большого дерева, по зимнему времени голого. И поведение их непосредственно со мной будет крайне сложно связать, даже, если оно станет достаточно странным, чтобы привлечь внимание, что, само по себе, довольно сложно — мы редко смотрим на птиц. Ещё реже — приглядываемся к тому, что и как они делают. Бродячая собака или кошка, да даже крыса или мышь привлекают внимания к себе куда больше, чем целая стая воробьёв, засевшая в кроне куста или дерева, и активно верещащая там!

Главное: не выбирать для эксперимента слишком красивых, ярких или редких представителей птичьего племени.

Вот я пришёл в свою комнату, принял душ, переоделся, покушал, поставил своё кресло напротив окна, уселся в него, положил открытый ноутбук на колени, включил, немного попечатал в текстовом редакторе для придания достоверности образу, а потом поднял глаза на окно и «задумался». Ничего необычного — у меня такое бывает, когда я пишу книги или воспроизвожу здесь стихи, либо ноты. Могу так «зависнуть» минут на десять даже, если не на двадцать, а потом вновь, как ни в чём не бывало, продолжить творить. Так что, подозрений вызвать не должно.

А то, что, как раз в это время, напротив моего окна, на ветку сел воробушек — так, случайность, не более!

Сел: пять прыжков вправо. Шесть прыжков в лево. Семь взмахов крыльями. Восемь раз чирикнул. Опорожнил кишечник и улетел.

А я отставил ноутбук на столик рядом с креслом, закрыл руками лицо и тяжело выдохнул. Потом встал с кресла и с диким взглядом провёл серию из прямых ударов по кирпичной стене. Потом, ещё и ещё. Быстро, со злостью, изо всех сил, так, чтобы руки в кровь! Чтобы боль почувствовать! Чтобы тяжело дышать! Чтобы сорваться и выпустить пар, чтобы эмоции брызнули вместе с кровью наружу!

Я рычал, как зверь, пока бил. Да только болипочти не было, а вместе с кровью летела в стороны кирпичная крошка…

Только через минуту я перестал бить и остановился, глядя на свои окровавленные трясущиеся руки с торчащими сквозь порванную кожу белыми костями. Выглядело страшно. И боль только теперь догнала сознание. Та самая боль, которая мне и была нужна.

Долго терпеть её, правда, я не стал: лёгкое сознательное усилие, и вода привычно обволокла руки, занявшись лечением и восстановлением моих травм. Пара секунд буквально, и не осталась и следа от жутковато выглядевших повреждений — снова целые, здоровые, чистые и ловкие руки… Чего нельзя было сказать про стену: её «рана» затягиваться даже и не думала. Выглядела, при этом, не менее страшно: словно не живыми кулаками, а металлической кувалдой кто-то её бил в этом месте. Трещины, крошка, кровавые разводы, брызги, почти полностью вывалившийся кирпич в центре глубокой, почти десяти сантиметров в глубину, выбоины… Психанул, так психанул…

Я сжал-разжал кулаки, проверяя, насколько качественно всё срослось, потом снова тяжело вздохнул и бухнулся обратно в кресло.

Дар Разума у меня — у меня есть. Теперь это можно считать полностью доказанным. У меня, мать его, действительно ТРИ Дара! И Маверик не соврал. Значит, мог не соврать и во всём остальном. Исказить факты, поиграть словами, но не соврать. И, как говорится: «Живи теперь с этим!».

* * *

Глава 4

* * *

Мне хотелось со стыда сгореть! Я сидел в кресле, и уши мои пылали! Над ними, наверное, даже воздух перегретый струился, как это в анимешках прорисовывают. Провалиться хотелось сквозь землю…

Но не проваливался — ведь кресло было дорогим, удобным, массивным и прочным, стояло на дорогом паркетном полу, являвшемся частью основательного, даже не в прошлом веке, а куда ранее, построенного здания. Пол не трескался. И от того было только хуже.

А, ещё больше, чем провалиться самому, хотелось загнать под землю или же за горло подержать того умника, который это придумал! Этот предварительный, предпросмотр клипов, отснятых моей командой за прошедшие месяцы работы. Клипов, которые должны были уже неделю, как уйти в ротацию телевизионных станций, чтобы привлечь ещё больше внимания к предстоящему концерту среди зрителей. Хотя, казалось бы, куда уж больше-то? Недостаточно, разве, того, что концерт устраивает не какой-нибудь Бездарь, а целый Княжич из далёкой и местами ужасной Северной Империи Варваров? А помогает ему в этом натуральная Княжна, родная дочь Императора этой Империи? Вместе с Кронпринцессой Германии? Родной дочерью Кайзера Вильгельма IV?

Хм… а, что? Я, разве не говорил раньше? Ирина своего фанатского пыла ничуть не убавила и здесь, на Немецкой земле. И, стоило мне только заикнуться о том, что я серьёзно собираюсь заняться концертом здесь, вдали от дома и… бдительного ока её строгих наставников, как она тут же воспылала диким желанием мне помочь. В чём угодно помочь: в «пробитии» разрешения у властей, в организации, в подпевке и подтанцовке… А, уж, когда она услышала предварительную запись первой «моей» Рамштайновской песни… восторгу и энтузиазму её не было предела. Отговорить или отстранить её от процесса сделалось вовсе невозможным. Пришлось продумывать и придумывать ей место и партию в будущем действе.

А чуть позже, ещё через пару недель, пришла на студию она не одна, а с новой подружкой… Догадываетесь, какой именно? Или пояснять надо? Вот и вот-то…

Ещё хорошо, что Мари не захотела принимать участия в этом «недостойном Дворянина занятии». А то б, даже и не знаю… А вот Захар Перевертов выразил самое активное желание поучаствовать. И невеста его тоже отставать не стала. Хоть, за ней особого энтузиазма и не наблюдалось. Не зажигала её сама идея, но вот жениха своего Княжна Стародубская оставлять одного, в такой разношёрстой компании не пожелала.

А может, не в ревности с недоверием дело, а хотела она углубить свои с ним отношения, поучаствовав в каком-то совместном деле, тем самым создав какие-то общие темы для разговоров, какие-то совместные воспоминания… проверить свою совместимость в работе. Не даром же говорится: «Любовь до гроба, любовь до гроба! Вы, сначала, хотя бы ремонт сделайте-переживите, не разосравшись!». Не уверен в точности цитаты, да и авторства исходного высказывания не знаю, но вот в точности его имел шанс неоднократно убедиться.

В общем, компания у нас подобралась «Звёздная»: две «Принцессы», одна Княжна, один Княжич и… сын деревенского кузнеца, который с видимым удовольствием уселся за барабанную установку — реально полезный парень! Девчонок то только на бэк-вокал и подтанцовку пустить можно. Не владеют они, к сожалению, нужными для тяжёлого рока музыкальными инструментами. Ни синтезатором, ни гитарой пользоваться толком не могли.

Точнее, вот на классическим фортепьяно Ирина игре дома обучалась. Но, не сказать, чтобы добилась в нём таких уж выдающихся успехов, и фортепьяно — всё ж, не синтезатор, хоть похожесть и имеет.

Кстати, Княжна не расстроилась из-за этого обстоятельства. Она, по моему примеру, договорилась с Академией о включении в программу её обучения занятий именно с синтезатором. И имела в этом направлении заметные успехи. Возможно, что к самому концерту, достигнет того уровня, что ей можно будет доверить сыграть клавишную партию в паре песен. Но… на синтезатор, пока, так же, как и на ритм-гитару и бас-гитару пришлось брать местных профессиональных музыкантов. Соло-гитару я взял на себя, слегка отступив от оригинального образа Тиля Линдемана, «грызущего микрофон на сцене».

Дочь Кайзера заморачиваться не стала, вполне удовольствовавшись ролью бэк-вокалистки. Ей нравилось просто стоять на сцене и пританцовывать… в провокационном костюме. Она вообще, по темпераменту и характеру, очень похожа была на Княжну Стародубскую: такая же спокойная и внешне холодная, но хваткая и целеустремлённая. И с Княжной они прям нашли друг друга. Прекрасно смотрелись вместе на сцене, обрамляя взрывную и «огненную» Ирину…

А уж на экране, как классно они смотрелись! Успех нам был просто гарантирован… и тут этот вот облом. Предварительный просмотр всех отснятых клипов… отцом Кронпринцессы. То есть, как легко догадаться — Кайзером Вильгельмом в его дворце. В присутствии всех участников, Ректора Академии и Куратора нашей группы от Империи. Хорошо хоть в Сан-Суси ехать не пришлось, ограничились Шарлоттенбургом. Но, хрен редьки не слаще.

Просторное помещение с высокими потолками, богатой отделкой, дорогим паркетом, красными ковровыми дорожками, креслами из массива дуба, окнами, забранными плотными тяжёлыми шторами и плоским телевизионным экраном чуть не во всю стену с крутейшей аудиосистемой. «Домашний кинотеатр» на максималках… Королевского уровня.

Сидим в креслах, рядочком. В центре Вильгельм. Слева от него Граф Сатурмин, дальше Герхард Рейсс. С другой стороны от Кайзера: Кронпринцесса, Княжна Ирина, я. За мной ещё Княжна Стародубская и её жених.

Больше никого. Почти… Ещё столик рядом с Кайзером, на котором стоит открытый ноутбук… с прямой видеосвязью из Петрограда.

На той стороне, в похожем помещении сидят Император, Пётр Андреевич Долгорукий и Игорь Михайлович Стародубский. У них там похожий набор оборудования для просмотра. И материал наш они запустили синхронно с нами, поэтому могли обмениваться с нашей стороной впечатлениями в реальном времени.

А клипы… ну, а что, по вашему, можно снять по песням Рамштайна? Крылатых пони, какающих радугой и пукающих зефирками?

Естественно, там были дикие костюмы, оружие, агрессия, тёмные темы и максимальная мрачность кадров и обстановок… Да ещё и почти неприкрытый эротизм наших девчонок, отрывавшихся по полной на всех съёмках. Сты-ы-ы-ыдна-а-а-а!!!

Понятно, что никаких слишком уж откровенных костюмов, пересекавших бы рамки приличия, там у них не было, не совсем же девки у нас безумовые. Но к этим рамочкам подошедшие вплотную — имелись.

Я, даже не глядя по сторонам, а только прямо перед собой, в экран кинотеатра, точно знал, что остальные участники нашей «группы» тоже сидят, не шевелясь, красные, как раки и прямые, словно кол проглотили.

Ну, по правде сказать, я слегка читерил в данной ситуации. Но, только совсем-совсем чуть-чуть. Делать что-то серьёзное могло быть чревато различными слабопредсказуемыми последствиями. Я немножко вспотел. То есть, выпустил несколько мелких капелек пота на своей коже, на лбу… тем самым, получив дополнительные «глаза» и точку обзора, с которой мог наблюдать за реакцией всех, кто находился справа и слева от меня. Поэтому, знал, а не догадывался о цвете лица наших девочек и о выпрямленности их спин.

Правда, это читерство мало что мне дало, кроме интересного опыта в применении своего Дара: лица Кайзера, Ректора, Куратора и Императора с отцом, которых я смог разглядеть на экране ноутбука (камера была направлена на них, а не на телевизор, точно так же как наша, на нашей стороне) весь просмотр оставались каменно-непроницаемыми. Никакой совершенно реакции по ним прочитать мне так и не удалось.

Все пять клипов (больше просто не успели отснять, да больше, собственно, и не надо — для привлечения внимания зрителей вполне достаточно, а дальше и остальные доснять можно. Уже после концерта. Если спрос на них будет) были просмотрены в полном гнетущем молчании. Ни слова, ни жеста, ни даже непроизвольного дерганья какой бы то ни было мышцей. Каменные лица. Прямые внимательные взгляды. И перегретый воздух, струящийся от ушей моих и девчоночьих. Захару-то было всё равно — он человек простой, деревенский, он и полностью голых девок в жизни своей навидаться успел, ничего предосудительного в их наготе не видя, не то, что таких, как были нынче на экране. Да и музыка ему нравилась. Не нравилась бы, он бы её с нами не играл.

Вот он ёрзал. Но, опять же — не сильно: стеснялся присутствия Кайзера и виртуального присутствия Императора.

Пять клипов по пять-шесть минут каждый. Это около получаса. Вроде бы, отрезок небольшой, но какой мучительный!

Однако, и он прошёл. Последний клип закончился. Последний кадр. Экран медленно темнеет, музыка стихает. Звенящая тишина. Секунда, другая, третья, пятая…

Потом Кайзер так же молча, ровно и бесстрастно кивнул одновременно с ним поднявшемуся на другой стороне видеосвязи Императору, получил ответный кивок и, ни слова не говоря, покинул помещение.

Мы все поднялись одновременно с царственными особами — оставаться сидеть было бы верхом невежества. Мы все смотрели на его спину. И никто не решился задать вопрос.

Ректор дождался, пока Кайзер выйдет, потом кивком-жестом велел нам следовать за собой. И мы все покинули Дворец так же в полном молчании, буквально сжигаемые изнутри любопытством, главным вопросом: «Ну, как???!». Понравилось или нет? Дадут выпустить на экраны или запретят? Разрешат продолжать записываться или нет? Отменят концерт или оставят?

Но: ни ответа, ни привета. Уехали молча. И по возвращении в общежитие никто так ничего и не сообщил… гады! Ну, разве ж можно так с творческими людьми, а⁈..

* * *

Глава 5

* * *

Временами, «случайный» подбор вариантов попадает в цель удивительно точно. «Случайный» пишу в кавычках потому, что нет у компьютера по-настоящему случайных решений. Все программные или аппаратные генераторы являются только «псевдослучайными», так как генерируют значение, всё равно, по какому-то, пусть и сложному, но алгоритму, заложенному в их основу программистом. Что уж говорить об онлайн-сервисах, подбирающих музыку по твоему «вкусу». Случайностью тут уже и не пахнет. Тут идет индексирование, сравнение «весов», обработка больших баз данных и прочее, прочее, прочее. В общем, большая и серьёзная работа стоит за каждым предложенным тебе треком. Она и должна «попадать в цель»! Иначе, за что бы я деньги тогда платил⁈

Но, даже у такой системы, иногда случаются не просто удачные «выстрелы», а настоящие хэд-шоты!

Именно такой «хэд-шот» и получился нынешним утром у моего замечательного во всех отношениях будильника. Того самого, который создан был на военном заводе по спецзаказу и подарен мне на четырнадцатый день рождение моей невестой… в знак прощания.

Он всё ещё цел, и всё ещё со мной. И мы продолжаем с ним ежедневную увлекательную игру «кто первый?». Что произойдёт раньше: он начнёт играть «случайно» выбранную мелодию, или я сам проснусь и остановлю его. Или не стану останавливать, если настроение будет соответствующее.

Сегодня утром победил он. Что, не так уж и удивительно, учитывая, что накануне я полночи ворочался, не будучи в состоянии уснуть. Даже вскакивал несколько раз и начинал мерять комнату нервно-суетливыми шагами. Правда, брал потом себя в руки, заставлял сесть в медитацию, а после и вовсе вернуться обратно в новой попытке успокоиться и уснуть.

Получилось лишь с третьего раза и под самое утро. Да и то, только, после того как почти «досуха» вложился в «пробуждение» очередной пули к своему «Лебедеву», который и сам, кстати говоря, давно уже стал Артефактом.

Ну а что? Вообще-то, до крайности сложно удержаться от соблазна, когда у тебя есть своя собственная лаборатория с неограниченным доступом к любым ресурсам и материалам, чтобы не взять и не сделать что-нибудь для себя. Не на продажу, а для себя лично. А учитывая весь мой нынешний «бэкграунд», совершенно неудивительно, что этим «чем-нибудь» стало именно оружие. Предсказуемо и закономерно.

Ещё более закономерным, что пули к патронам для нового-старого своего пистолета я сделал-таки из карбонитрида гафния. Слишком уж он у меня в голове засел, так и чесались руки с ним поработать. Через свой НИИ сделал заказ по веществам, заказ получил — поработал. Даже получилось. Сразу на две обоймы пулек наделал. Потом их в гильзы вставил. И теперь вот, время от времени, перед сном, чтобы спалось лучше, «пробуждаю» по патрончику. Когда «резерв» оказывается ещё не растрачен на «заказные» Артефакты.

С одной стороны, стрёмно такую вот игрушку при себе иметь, «неконвенционную», за которую, теоретически, предъявить могут. С другой… как-то на душе с ней спокойнее становится. Хоть универсальным убер-оружием моего «Лебедева» и не назовёшь: не против любой Стихии он эффективен, но… всё одно — спокойнее.

Притом, что внешне он от обычного, неартефактного пистолета никак не отличается. Я даже номер заводской на нём выбитый сохранил.

А ещё момент: «кровную привязку» я ему тоже сделал. И в чужих руках он, вроде бы, работать не должен. Теоретически. На практике, к сожалению, проверить это у меня не получилось: это ведь надо свой пистолет кому-то другому дать. А значит, сто процентов, привлечь к нему лишнее внимание наблюдателей, чего бы мне совсем не хотелось.

Так вот, сегодня утром будильник, во-первых, меня обыграл, успев включиться раньше, чем я до него дотянулся. А во-вторых… он заорал моим же голосом: «Mein Herz brennt!».

И так громко, зараза, заорал, что я аж подпрыгнул в своей ванной, расплескав воду и чуть не разнеся голову о бортик… ну, или бортик о голову. Нынче я бы и такому варианту не удивился после той выбоины в стене и раскрошившегося кирпича.

Проснуться в пять утра, после почти полностью бессонной ночи, под крик «Mein Herz brennt!»… нормальный человек бы разозлился. И, если уж не ударил бы свой будильник (так как он денег стоит), то, как минимум, сильно обматерил бы его. А я…

Тоже обматерил. Только не зло, а радостно! Ведь, это же моя песня! Одна из тех пяти, которые вчера были представлены Кайзеру с Императором на суд, и в переживаниях, за судьбы которых: увидят они свет, или сгинут в безвестности, я и провёл всю предыдущую ночь. И, если она звучит на моём будильнике, значит — свет она увидела! Значит, Кайзер разрешил их отправку в эфир и на сетевые музыкальные сервисы, с одного из которых, мой «умный» будильник её и стянул! Ведь не было иных вариантов, как эта песня могла иначе из него зазвучать — отдельно-то неопубликованные свои работы я в него не грузил.

Я был рад этому настолько, что выскочил из ванной и сплясал на полу перед ней Джайв. Как был — голышом. Весело и крайне энергично. А потом ещё схватил будильник и расцеловал его.

После чего посмотрел на него и замер на долгие полминуты, отдавшись крайне интересной мысли: а почему это, такая замечательная моя вещь с такой длинной историей, вещь, самой первой встретившая моё появление в этом мире и продолжавшая верой-правдой служить мне всё это время… до сих пор не Артефакт?

Как оно так вышло-то? Упущение… досаднейшее упущение, которое надо будет непременно исправить!

Вот вечером и исправлю.

А пока: бодрящий душ, пробежка, снова душ, приведение себя в порядок с чисткой зубов и бритьём головы…

Кстати, да: я теперь ежедневно брею голову. Не всю. Но значительную её часть. Ведь для съёмок клипов по песням Рамштайна, требовался сценический образ. И я не придумал ничего умнее, чем скопировать причёску Тиля Линдемана. Ту самую: с высоко выбритыми боками и зачёсанным назад верхом, собираемым сзади заколочкой или пучком.

Как-то я не сподобился отыскать её правильное название. Зато сумел достаточно чётко и точно описать её парикмахеру, который готовил меня к первым съёмкам.

Теперь вот — поддерживаю. И, знаете… удобно в быту быть Одарённым! Не нужны никакие бритвенные станки, лезвия, пены, гели и прочее мракобесие. Достаточно только зеркала и воды. Моей Воды. При нынешнем моём контроле — кожа получается гладенькая-гладенькая, чистая и мягкая, как попка младенца! А стрижка остаётся ровной и аккуратной.

Морду брить мне пока не требуется — рановато ещё. Но, само то, что, в будущем не придётся терпеть эту ежедневную само-экзекуцию уже радует! Не может не радовать! Даже крамольная мысль появляется: попытаться начать развивать «посюсторонние» способности и в мире писателя, только ради того, чтобы избавить себя от этой неприятной процедуры… Но, пока, как появляется, так и исчезает — меня устраивает там моя нынешняя совершенно НОРМАЛЬНАЯ жизнь. Не хочу ставить её под угрозу, ради такой мелочи… хоть и очень соблазнительной мелочи.

Нет, ну, подумаешь: буду бриться водой, без бритвы… ну, кто это заметит? Кому от этого хуже станет? Ведь, не может же это привести к действительно серьёзным последствиям, ведь правда? Ну, правда же?..

Ладно. Не будем об этом. Удаётся пока сохранять свою нормальную жизнь в том мире — и отлично. Будем следовать завету программистов: «Работает? Не трожь! Ничего не меняй!». Хоть и очень хочется.

Мои песни одобрили! Мои песни разрешили! Моя работа не пропала даром! Мой концерт состоится! И это прекрасно! Мир прекрасен! Погодка — отличная! Весна приходит! Солнце светит! И даже греет! Настроение на отметке: «Хочу всех любить! И приплясываю на месте без повода».

Что тут сказать? У меня вообще настроение, большую часть времени, хорошее. Не люблю грустить или злиться. Мне нравится улыбаться! И пофигу все проблемы, которые пытаются помешать мне это делать.

Однако, настроение настроением, а оружие забывать нельзя: стилет — потому что договорённость с Ректором всё ещё в силе: мой статус Одарённого должен быть виден сразу. Это только в клипах я позволяю себе снимать значок и ремень с кинжалом — не хочу выпячивать этот момент в творчестве, он придаёт слишком большую смысловую нагрузку, которая прямо-таки разрушает сюжетность историй, рассказываемых клипом. Рушит атмосферу.

А пистолет… ну, тут причина другая, хоть и не менее веская: нельзя такую опасную вещь оставлять без присмотра — самое надёжное для неё место, это у меня в оперативной кобуре. Сделал, блин, на свою голову, теперь таскай, мучайся…

Собрался и потопал на свои занятия: развивать свои возможности в вокале, игре на гитаре, общем понимании музыки и в языках, что б их!.. Вот стану Императором Человечества, введу на всей планете Единый язык — русский…

* * *

Замечено: когда занимаешься чем-то, что тебя на самом деле увлекает, что вводит тебя в состояние «потока», время начинает лететь незаметно. Словно бы по щелчку пальцев. Вот: только что было утро, я радовался солнышку и шёл в учебный корпус к своему учителю вокала, который устал уже быть в перманентном шоке от отсутствия границ моих голосовых способностей и скорости восстановления после любых самых рискованных экспериментов… Щёлк! И вот уже я сижу в столовой и делюсь своей радостью со всей нашей собравшейся компанией, видя на их лицах зеркальное отражение своей счастливой улыбки: они ведь тоже переживали! И даже поболее меня переживали! Для них же это вообще первая серьёзная творческая работа и первая возможность самореализоваться на большую аудиторию.

Это я, в случае неудачи этого проекта, легко (хоть и с неудовольствием) могу переключиться на другие, благо их хватает. Та же Алина в Питере времени зря не теряет, а я уже успел накопить новых русскоязычных идей, Дойч и Инглиш — успели изрядно поднадоесть. Да и настолько тяжёлый рок с настолько мрачным очарованием мне, всё-таки, чужд. Я предпочитаю несколько более светлые и легковесные вещи…

Щёлк! И вот мы уже выходим из машин, направляясь через площадь к строящейся сцене для финальных правок и натурной репетиции, привыкания к площадке и сцене.

Все улыбаются. У всех облегчение и воодушевление. Нет, пока ещё, предпремьерного мандража. Солнышко светит! Солнышко в самом зените…

И тут, без всякого «Щёлк!» на пути у нас стоит… Авкапхуру в своей сверкающей на весеннем солнце золотой короне-кокошнике. Тот самый Авкапхуру, что был тогда в делегации ЮАИ на Балу в Зимнем. Как и тогда, он был одет в хороший, дорогой тёмный европейский деловой костюм с галстуком, лакированные туфли в тон, и эту несуразную корону на голове. Дикое сочетание, которое не может не бросаться в глаза.

И расстояние до него не больше десяти метров. Он улыбается, гад. Предвкушающе. И даже на солнце глаза не жмурит, на солнце, которое светит прямо на него. Яркое, весеннее, полуденное… И так хочется ему спеть в лицо: «И, как вам только не лень, в этот солнечный день, играть со Смертью…»

В руке у него какой-то странный, черный, каменный нож с золочёной рукояткой, навершием которой является кость. И, почему-то я был уверен, что человеческая кость, а лезвие — обсидиан.

Что тут сказать? Тело моё действовало быстрее, чем думала голова. Точнее, быстрее, чем об этом можно было бы рассказать. Пистолет уже прыгнул мне в руку, а ловкие пальцы уже выполнили все необходимые манипуляции для начала стрельбы. Спусковой крючок нажат. Десять метров — это ж, буквально, в упор. Не промахнёшься. Даже целиться особо не надо. Просто, словно пальцем указательным покажи и стреляй.

Я не мог промахнуться. А пули в обойме все, как на подбор, Артефактные, «пробуждённые». «Непробуждённые» — в другой обойме. В запасной, хранящейся в специальном кармашке оперативной кобуры.

Я не мог промахнуться. Но я не смог и попасть.

Не понимаю, что именно произошло, но… я словно в солнечный луч или блик выстрелил. Пули пролетели насквозь, не причинив никакого вреда врагу. Не причинив вреда и не встретив сопротивления. Они даже не замедлились. Так же кучно и прямо полетели дальше в большую музыкальную колонку, установленную на сцене, со стороны которой появился этот южно-американец. Колонку пробило насквозь в четырёх местах, вызвав неприятный шум и искрение.

Враг стоял уже в пяти метрах правее, такой же самоуверенный и ярко освещённый весенним солнцем. А из груди моей торчит какая-то непонятная хрень: цепь-не-цепь, какой-то жгут непонятный, кроваво-красный и пульсирующий. Жгут, который тянется от центра моей груди к свободной руке Авкапхуру. Жгут, соединивший нас. Блестящий и… мокрый?

Я тут же попытался схватить этот жгут руками, одновременно пытаясь взять под контроль влагу, содержащуюся в нём.

Вот только, у меня не получилось ни то, ни другое!!! Моё тело и мой Дар меня не послушались!!! Я не мог шевельнуться. А, утративший контроль «Водный покров» на моём теле взорвался.

Взрыв получился недостаточно сильный, чтобы серьёзно повредить тело. Даже кожу не порвал — всё ж, слой этого покрова был совсем тоненький, «повседневный», а не боевой, да и спрессован не очень сильно, чтобы не доставлять дискомфорта при движениях и не снижать тактильную чувствительность. Так что, его взрыва хватило только на то, чтобы порвать на мне одежду и устроить «завесу» из брызг и водяного пара, скрывшую меня на несколько секунд от наблюдателей. Да и мне самому обзор заслонившую.

Поэтому, так неожиданно было увидеть рожу Авкапхуру в считанных сантиметрах от моего лица. И чуть не ослепнуть от солнечного света, который, словно прилип к его телу и короне. Прилип, усилился и обволок не только его тело, но и моё.

В следующее мгновение я всей своей спиной, задней частью ног и затылком почувствовал сильнейший удар, а мир окружающий завертелся и встал с ног на голову. Авкапхуру отдалился и оказался где-то на уровне моего пояса, почему-то торчащий под девяносто градусов ко мне. А впереди меня, прямо передо мной, перед моими глазами… небо? Голубое, весеннее, яркое и безоблачное…

Только ещё через пару секунд до меня дошло, что я больше не стою на земле, а лежу на чём-то твёрдом лицом к небу, а надо мной возвышается враг в блестящей на солнце золотой короне-кокошнике. Враг, уже спокойный, деловитый и никуда не спешащий.

А я… не в состоянии шевельнуть и пальцем. Да даже глаза, зудящие, веками закрыть не могу! И Дар не слушается! Я совершенно не чувствую Воду вокруг. Я даже кровь собственную не чувствую… хм, нет! Кровь чувствую. Но, лучше бы, наверное, не чувствовал, так как она не была полностью моя. Если прислушаться к себе, то становилось понятно, что она во мне, больше, чем наполовину, чужая! Чужая, мёртвая и агрессивная, активно борющаяся и подавляющая мою собственную, разъедающая и убивающая её. И именно из-за этого я не могу управлять Водой — все силы уходят на эту борьбу, на то, чтобы не проиграть в ней… слишком быстро, так как, о победе и речи не шло: чужая мёртвая кровь теснила и теснила мою.

А Авкапхуру, стоящий надо мной, спокойный и деловитый, передвигал по поверхности того, на чём я лежал, мои руки с ногами и крепил их к этой поверхности чем-то, фиксировал. Чем и как, я видеть не мог — глаза не шевелились.

Пипец, позиция! Беспомощность, животный ужас и… боль. Она догнала и накрыла, словно волна, ранее убегавший от неё разум. Боль во всём теле сразу!! Безумная боль. Такая сильная, какой я ещё ни в одной своей жизни не испытывал. Да ещё и даже заорать от неё не получается, так как тело не слушается. Ни заорать, ни забиться в огонии… А ещё и мразотный деловитый Авкапхуру закончил с фиксацией и теперь деловито проверял остроту своего чёрного, явно ритуального обсидианового ножа, одновременно примериваясь к моей груди. Почему-то я был уверен, что именно к груди. И первым, что он хочет вырезать из меня, было моё сердце…

Глава 6

* * *

Знаете, в такие моменты и в таких обстоятельствах, почему-то даже и не думается ни о какой возможности начать «петлю». Животный ужас и боль перекрывают всё. Любые здравые мысли.

Ведь, что бы мне в этой ситуации следовало сделать по уму? Ответ совершенно однозначен и очевиден: не дёргаться и благополучно умереть. Вот здесь, прямо на этом столе или чем эта жёсткая шероховатая не очень ровная поверхность подо мной является.

Умереть, уйти в «петлю», связаться с Алиной, чтобы дать ей возможность заработать для нас денег, потом заявиться к Ректору и сообщить, что видел в толпе знакомое лицо и теперь опасаюсь покушения на свою жизнь там-то и во столько-то. Пусть, не очень правдоподобно звучит, но проверить те люди, которым по службе положено, мою информацию обязаны были бы.

В результате, воевать с южно-американским обладателем Седьмой ступени Овладения Даром можно было бы уже не в одиночку. Да и оружие можно было бы, в оставшееся до встречи время попытаться придумать, разработать и создать. Специально под параметры, силы и слабости этого Авкапхуру, что б его их Инкско-Ацтекские черти в их Инкско-Ацтекском аду драли!

А ещё лучше было бы просто запереться в своей лаборатории на территории Академии, и носа не казать наружу, пережидая опасность…

Но это же по уму! А какой может быть ум, когда с этого ума сходишь от боли и ужаса?

Не было никакого ума в моих дальнейших действиях. Была только чёрная злоба и ослепляющая красная ярость, рождённые и пришедшие на смену животному ужасу.

Боль, злоба, ярость и желание убивать — гремучая смесь. В такой — ничему конструктивному нет никакой возможности появиться. Даже естественному, вроде бы, желанию жить и выжить. Зато, сумасшествие какое-нибудь, или безумие — запросто!

Какое именно сумасшествие родилось в моём помутившемся разуме? Не самое тривиальное — превратить собственное сердце в оружие. В Артефакт-бомбу.

Согласитесь, человеку психически здоровому такая мысль в голову ну никак не придёт. И, иначе как безумием её не назовёшь. Наверное, на появление этой мысли повлияла та самая песня, что «с лёгкой руки» будильника, крутилась у меня на языке весь день. Знаете ведь, бывает же — привяжется какая-нибудь строчка или мелодия, и крутится, крутится, крутится. Гони её не гони — не отстанет. Есть, правда, проверенный рабочий способ избавиться: вытеснить какой-нибудь другой, не менее привязчивой дрянью. Но, сегодня, как-то не стал я такого делать — не раздражала меня песенка. Крутится и крутится, настроения не портит…

И вот — в мою голову такая безумная мысль пришла. И завладела всем моим существом, впитав в себя: всю мою боль, весь мой страх, всю ярость, злобу и желание убивать. Впитала, и пошла на осуществление. На воплощение.

Я влил всё это, не скупясь, в своё сердце. Не в метафизическое понимание сердца, а именно в сердце, как орган. В физическую его форму. Влил вместе с полным своим ещё не истраченным сегодня «резервом» Артефактора, «пробуждая» его.

Не знаю, что послужило причиной тому, что это оказалось возможным: то, что моё сердце — это часть моего же тела? Или то, что я уже не раз и не два, восстанавливал его из кусков, капель и частиц своей силой и своей Водой, что сделало его, по сути своей, неотличимым от заготовки под Артефакт? Возможно, первое. Но я почему-то больше склоняюсь ко второму.

В любом случае, «резерв» ухнул в сердце, как вода в губку или сухой пустынный песок — сразу весь, да ещё новый Артефакт чуть ли не «причмокнул» от удовольствия и желания ещё… По крайней мере, я это ощутил, почувствовал и интерпретировал именно так.

Я смог, сумел это сделать!

Но, только это. Больше ничего я по-прежнему не мог: ни пошевелиться, ни ударить, ни даже моргнуть зудящими от пересыхания глазами, смотрящими в небо, на которые падали прямые лучи полуденного солнца. Хорошо, ещё, что не перпендикулярно плоскости зрачка, а хоть сколько-то под углом — чай, не лето ещё. Иначе бы я вовсе уж ничего видеть бы не смог.

Я влил весь свой «резерв» в сердце, предположительно, превратив его в бомбу, и… всё. Я лежал прикованный и парализованный, а надо мной стоял и деловито прицеливался своим ножом Авкапхуру.

И всё, что мне оставалось — это только ждать. Ждать и бороться с дурнотой, накатывавшей вслед за полным опустошением «резерва». Сознание начинало плыть и грозило вот-вот оставить меня. Вот только, почему-то не оставляло. Сила воли тому виной, или это эффект каких-то действий американца — сложно сказать. Почему-то больше склоняюсь ко второму варианту: подозреваю, что для большего эффекта от ритуала, жертва должна была находиться в сознании до последнего, до самого конца действия. Всё видеть, всё слышать, всё чувствовать, всё понимать и фонтанировать эмоциями, а вместе с ними, и энергией, которая чем-то и как-то усваивалась. Не просто же так вообще весь этот фарс с «жертвоприношением» затевался?

Сознание я не потерял. Но даже пытаться описывать не хочу, что испытывал в то время, пока это всё длилось… А оно длилось! По моим ощущениям — вечность! Объективно… ну, наверное, минут десять.

Первое моё впечатление оказалось слишком оптимистичным: не сразу этот гад взялся за сердце! Совсем не сразу!

Сначала, этот гад большой странного вида кистью выкрасил меня какой-то краской в синий цвет. Затем, запев что-то ритмично-медитативное, начал наносить порез за порезом в разных частя тела — болезненные, кровоточащие, но не смертельные.

И только потом, наметился и одним ловким, видимо, сотни, если не тысячи раз отработанным движением вскрыл грудную клетку по линии хрящиков, которыми рёбра крепятся к грудине. Так это у него получилось, что обсидиановое лезвие даже ни разу не чиркнуло по кости, а грудь моя распахнулась, как какой-то жуткий цветок… или жадная, голодная пасть с торчащими неровными губами, как слюной, истекающая кровью.

Он отложил нож, примерился и двумя руками сразу ухватился за моё сердце, после чего выдрал его и торжественно поднял перед собой, продолжая петь.

И только в тот момент, когда он, насмотревшись на мой упрямо бьющийся даже в его руках орган, начал его рвать пополам… сердце взорвалось.

Врага разорвало на куски. Меня разорвало на куски. Всё вокруг залило и заплескало нашей с ним кровью. Разбросало вокруг части наших тел. Моя голова отлетела в сторону, ударилась обо что-то, отпрыгнула раз, потом ударилась ещё и ещё отпрыгнула. Раз, другой. Потом прокатилась и, наконец замерла.

А я продолжал быть в сознании. И, больше того: наконец, получил возможность пользоваться своей Силой. Я сумел почувствовать Воду вокруг.

А дальше… Ну, что дальше? Дальнейшее — дело техники. Сконденсировать и собрать воду вокруг. Поглотить и растворить в этой воде набор нужных мне веществ и микроэлементов. Сформировать тело, приставленное к голове. Подняться на, пока ещё, водяные ноги. Раскинуть в стороны, пока ещё, водяные руки. Запрокинуть голову к небу и… заорать!

Заорать, выплёскивая весь негатив, всю боль, весь ужас, всю злость, всю свою ярость.

— Mein Herz brennt!!! — не знаю, патология это, перекос, профдиформация артистическая или ещё что, но… из песни слова не выкинешь — я проорал именно это. Классическим голосом Тиля. От всей души, изо всей мочи, вложив в этот крик-пение всю гамму своих эмоций.

А потом… потом моё сумасшествие продолжилось. Невозможно несколько месяцев подряд изображать Рамштайн, исполнять их песни, воспроизводить их клипы, вживаться в их роли и немного не поехать кукухой. Я запел.

— 'Nun liebe Kinder gebt fein acht

Ich bin die Stimme aus dem Kissen

Ich hab euch etwas mitgebracht

Hab es aus meiner Brust gerissen…'

Да-да, ту самую песню, припев из которой только что орал, как оглашенный.

Оглядывался своими бешенными глазами и пел. Не сдерживая голоса.

Мы, оказывается, находились на самой крыше какого-то высокого, многоэтажного, но, судя по состоянию, давно заброшенного здания. Там, где я раньше лежал, стоял как-то и откуда-то притащенный каменный алтарь, заляпанный кровью, краской и мясом… ну и иными субстанциями. Вокруг, куда не посмотри, ошмётки… и тела. Пять относительно целых тел и… одно, может два… или три расплесканных до той степени, что различить и посчитать их было трудно.

Если судить, по расположению и одеянию тел, ещё поддающихся опознанию — это были помощники главного «жреца». Его подручные. Хм, а у них у всех, ещё и оружие на поясах присутствует: с золотыми рукоятями, в ярких раззолоченных ножнах, непривычного европейскому взгляду вида и формы… Одарённые⁈

Я резко обернулся, услышав приближающиеся шаги: по лестнице, через специальный выход на крышу, распахнутый настежь, выбегали двое мужчин, наряженных так же, как те мертвецы, что валялись вокруг — в европейские костюмы с раззолоченным оружием на ярких перевязях и со странными золотыми головными уборами.

Я… не перестал петь, глядя на их приближение. Назвать меня хоть сколько-то нормальным или адекватным в тот момент, не повернулся бы язык даже у меня самого. Я, лёгким усилием воли поднял с поверхности крыши кровь, скопившуюся на ней (та же Вода — какая мне разница?) и ударил ей, словно хлыстами навстречу бегущим. И не попал.

Правый успел отскочить в сторону и пустить в меня воздушный серп, в то время как левый вообще исчез в голубовато-белой вспышке с характерным электрическим треском. Я даже успел почувствовать запах озона, прежде чем моя голова взорвалась под сокрушительным ударом Стихии Молнии. Запах озона, палёных волос и жареного мяса. Разобрать, из-за чего именно это случилось: из-за удара кулака, окружённого электрическими разрядами, или от попадания электричества самого по себе, я не успел. Да, честно говоря, это меня уже мало интересовало. Это было не важно, так как «крыша» моя, после этого удара, сорвалась и улетела окончательно.

Очнулся я в своей ванне, в комнате общежития, в которой я лежал, уставясь невидящим немигающим взглядом в потолок или прямо перед собой, уже неизвестно сколько времени. Очнулся, зашевелился и провёл мокрыми руками по своему лицу, возвращаясь в реальность.

Нет, нельзя сказать, что я не помнил, что делал до этого момента, или, что себя не контролировал. Такая отмаза не пройдёт. Всё я помнил…

Только подумал об этом, как тут же пришлось выскакивать из ванны и бежать к белому другу, чтобы избавиться от остатков обеда — запоздалая, отложенная реакция на мерзость произошедшего. Да и выход стресса, накопленного. Всё ж, устраивание кровавых побоищ — не то занятие, которое является для меня будничным. И уж совсем не то, чем бы я хотел заниматься.

Но, это в нормальном, устойчивом психическом состоянии. Когда же падает планка… С таким собой я бы не захотел встречаться, не то, что в гулких коридорах старой многоэтажной заброшки, а и на центральной городской площади при свете дня, в окружении толпы охранников, полиции и Гвардии!

Нет, это нельзя назвать одержимостью или пробуждением какой-то иной, отличной от меня личности, запертой, в обычное время, в тюрьме самого дальнего и тёмного уголка души, с которой я периодически борюсь за право обладания телом — такая отмаза тоже не проканает. Я это был, я… Только, под влиянием ситуации, боли, эмоций, страха, сюрреализма окружающей обстановки, боевой ситуации, антуража, резко поменявшихся правил игры, слегка сместились и приоритеты в сознании. То, что было — «табу», «нельзя», «плохо», «запрет»… вдруг стало… можно. На последствия стало… плевать.

Даже страсть к творчеству осталась. И юмор прорезался… чёрный. Очень чёрный. Да и «творчество» светлыми оттенками не отличалось.

Сначала, был бой с двумя очень сильными противниками. Реально сильными! Куда сильней и опасней того Ратника, с которым я дрался во дворе Зимнего. Воздушник был быстрее, бил точнее, уворачивался лучше. А ещё и уловки применял разные: вроде ядовитых газов, откачки кислорода из объёма воздуха, в конце даже объёмный взрыв попытался устроить на пару со своим товарищем, который вовсе, за счёт Стихии бил, бил и бил меня постоянно. Каждый удар его был мощным, точным и сокрушительным. Моё тело, которое я раз за разом создавал из воды заново, получало сильнейшие, критические повреждения. В те моменты, когда успевал отрасти нос (вместе с головой), я чувствовал запах озона, перемешанный с вонью горелой плоти.

Вот только, убить меня это уже не могло. Ведь не было в этом теле той точки, повреждение которой стало бы критическим для меня. Бить его — всё равно, что бить лужу. Ты её расплёскиваешь, а она вновь собирается, стягивается… Большую лужу, которую невозможно быстро выпарить даже сильными ударами тока. Лужу, которая становится всё больше, больше и больше…

Ребятки так увлеклись избиением моего «бессмертного» тела, что не сразу это обстоятельство заметили. Более того, даже после того, как сумели это сделать — обратили внимание на всё прибывающую воду и пар в воздухе, который, вопреки законам природы и физики, никак не желал рассеиваться, надо было ещё сообразить, что угроза-то для них совсем не от «тела» идёт! В теле, даже сознания, как такового не было. Оно просто поднималось и поднималось. Оно даже не пыталось атаковать. Сознание было в водяном шаре, с футбольный мяч размером, который прятался в тени алтаря.

А опасность для этих двоих…

Я активно конденсировал воду из атмосферы. Я тянул её к этой крыше отовсюду, откуда мог. Она копилась, копилась, наполняла собой, водяной взвесью и паром весь воздух над этой крышей. А, в какой-то момент, ещё и в небе над зданием облака откуда-то появились, закрыв собой солнце. Появились, быстро принявшись разрастаться, превращаясь в дождевую тучу.

В тот момент, когда мои враги осознали опасность, было уже поздно: ловушка захлопнулась. Ведь, проблема-то заключалась в чём? В том, что оба они были слишком быстрыми для меня. Я не имел шанса попасть в них. Не имел шанса ударить, нанеся урон. В то время, как они сами продолжали наносить и наносить удары. Которые, впрочем, тоже были бесполезны.

А, накопив огромное количество воды, я смог незаметно сформировать большой пузырь вокруг крыши здания. Большой пузырь спрессованной воды, за границы которого, уже невозможно было выскочить. Любой удар по стенке этого пузыря вызывал мощные взрывы резко высвобождаемой воды. Мощные и направленные.

Когда противники заметили опасность и попытались прорваться силой, прорубить себе выход из постепенно сужающегося пузыря, их ошарашил этот ответный удар стенки. Они, естественно, увернулись: один — Воздушник высокого Ранга, а значит, априори быстрый, как ветер; второй — вообще, Молниевик, то есть — быстрее молнии может двигаться.

Вот только, увернуться — не значит вырваться. Пузырь стягивался. Стенки становились толще и толще. Пространство внутри сужалось. А удар в любую точку поверхности приводил к взрыву.

Удар Воздушника. Удары Молниевика были для них самих опаснее, чем для меня: внутри стенки была сформирована «сетка Фарадея» из струй более «грязной» воды — то бишь, электролита, то бишь — проводника. Электрические удары распределялись сразу по всей площади внутренней поверхности пузыря.

Неприятное, кстати, чувство. Каждый раз, получая мощный разряд, я утрачивал контроль над той частью своей Воды, по которой он распространялся. Но только части. Основной объём я удерживал. Основной объём, внутри которого уже была сформирована вторая «сетка» чуть глубже пострадавшей первой. В результате, если, после удара Воздушника, ответный взрыв происходил только в одном месте, в том, куда пришёлся удар, и увернуться от него было просто, то вот от попадания молнии, взрывалась сразу вся внутренняя поверхность пузыря. Да ещё и горячим паром обдавала.

Там полный набор всех соответствующих негативных эффектов получался: и перепад давления, и горячий пар, и разогнанные капли, и кавитационные пузырьки…

Молниевику хватило одного раза, чтобы понять, что так делать больше не надо. Одного раза и экспрессивного мата его товарища, которого ещё и током, ко всему прочему, тряхонуло: вода же кругом! Очень много воды. Электричество замечательно проводится и распространяется!

Но парни оказались реально крепкие. Не растерялись — попытались устроить тот самый объёмный взрыв, чтобы разорвать пузырь, перегрузить его и выпрыгнуть наружу. И у них это действительно получилось!

Не знаю, какой уж газовой смесью Воздушник пузырь наполнил, но, когда Молниевик этой смеси устроил «электроподжиг», рвануло так… что пузырь действительно лопнул.

Вот только и их самих, внутри этого пузыря контузило, даже не смотря на все их «Стихийные» и «волевые» «покровы». Даже, несмотря на частичное слияние со своей Стихией.

Это всё позволило им уцелеть, не погибнуть сразу, но… пузырь лопнул, а вода не исчезла! И туча над головой не исчезла. Туча, из которой уже почти минуту шёл дождь.

Их контузило, а меня — нет. Не чему было контузиться — мозга не было. Да и «управляющий шар» находился снаружи пузыря, а не внутри него.

Дождь… вдруг стал кислотным. Если раньше, до взрыва пузыря, парни были настолько проворны и осторожны, что не позволяли ни одной капле воды попасть на себя, отводя воздухом, сдувая или испаряя мелкими электрическими разрядами, то пары секунд контузии им хватило, чтобы промокнуть до нитки.

Как они кричали… как корчились…

Не долго, правда. Крики оборвались довольно быстро. Либо болевой шок, либо горло прожгло, и кричать стало нечем, но факт — наслаждался их воплями я всего несколько секунд. А я действительно — наслаждался! Говорю же: очень бы не хотел встретиться, когда-нибудь с собой таким, каким я был в тот момент. Очень!

Тел не осталось. Ни их тел, ни предыдущих. Всё растворилось.

А я… пошёл гулять по зданию дальше. В нём ведь были и ещё люди. Точки «разума», которые я отлично чувствовал сквозь любые стены и препятствия. Чувствовал, мог воздействовать, мог найти, мог добраться…

Их было около двух десятков в здании. В основном Бездари. Одарённые почти все полегли на крыше. Внутри здания их оставалось всего трое, да и то, Ранги, судя по всему, у них были слабенькие — не больше Ратника.

Кто-то умер от ужаса. Кого-то разорвали выросшие из стен или пола водяные руки. Кого-то «непонятная сила» утянула под старую больничную кровать, где крик несчастного навсегда оборвался. Кого-то растворил кислотный душ прямо на глазах товарищей. Кого-то загрыз «оживший» труп, внезапно «восставший» с пола. Кого-то «сожрала» огромная пасть, с половину комнаты величиной…

И всё это сопровождалось моим исполнением той самой песни. Той самой, про самые страшные ночные кошмары… Причём, не знаю, что было громче и внятней — внешнее её звучание от колебаний плёнки воды, накрывшей снаружи всё здание, или её же звучание прямо у них всех в головах… с автопереводом на их родную речь, на речь, понимаемую их мозгом.

В общем, сказал же: творчество и юмор, с желанием устроить красивое Шоу никуда не делись после «отлёта крыши». Просто приобрели мрачный хоррорно-кровавый оттенок. Самому от себя противно…

Но, не откажешься. Не поотнекиваешься. Это всё делал именно я…

И теперь вот «изливал душу» унитазу, пытаясь то ли осознать всё содеянное, то ли забыть…

Как я попал в общежитие? Довольно просто: прилетел по воздуху. Здание оказалось не на другом континенте, и даже не за пределами страны, а здесь же — в черте города. Старое заброшенное здание военного госпиталя на самой его окраине.

Понятия не имею, как этим… злоумышленникам удалось в нём своё логово организовать. Как они вообще, в таком количестве проникли в страну. И, главное: как собирались, после завершения «дела», из страны выбираться? На что надеялись?

Допрос одного, последнего, паршивца я, конечно, провёл, да только он знал не много: вся их «компашка» — это Семья, Ученики и их слуги «Великого» Авкапхуру Куачтемока. Прилетели в Германию два месяца назад. Вроде бы, даже вполне официально. Здание выкупили у города. Вроде как, под предлогом инвестиции: объявили, что собираются восстановить и открыть свою частную клинику. Их «босс», кроме всего прочего, ещё и неплохим Врачевателем в своей стране числился. До Целителя ещё не дотягивал, но был на пути к тому. Так что, такое предложение оказалось воспринято нормально. Согласования, уточнения и прочие формальности заняли не один день. Даже не одну неделю. Но здание забрать и превратить в «частную территорию», обнесённую глухим забором, получилось. Подробностей последний паршивец, всё равно, не знал — слуга, что с него взять? Были там какие-то политические мотивы, игры, интриги, не были… теперь только гадать остаётся.

Но все тела, одежду и оружие с аксессуарами я растворил. Возможно, действие это было бесполезным: слишком много камер оказалось понатыкано внутри здания. Причём, что особенно неприятно: «IP-камер», сигнал с которых, теоретически, мог уходить куда-то в «облако», а не аккумулироваться на локальном ресивере, который можно было бы уничтожить. Точнее, локальный ресивер был на пульте охраны внизу, и я его уничтожил вместе со всеми камерами. Вот только, не имелось никакой гарантии, что сигнал не уходил куда-то ещё.

Однако, я с этим поделать ничего не мог. Моей «хакерской» квалификации для подобного не хватало. А допрашиваемый плохиш ничего о системе камер не знал. Ни паролей доступа, ни адресов, ни е-мэйлов.

Так что, растворил всё, что смог растворить. Подчистил всё, что мог подчистить. И улетел к себе. Ни единой нитки из этого здания брать не стал.

А дальше… а дальше — да будь, что будет! Бежать и прятаться не собираюсь. Решать проблемы будем по мере их поступления. Мне бы теперь голову как-то… ну, хоть как-то в порядок привести, пока окончательно в серийного маньяка не превратился… Пожалуй, меня бы даже какая-нибудь уютная «одиночка» в какой-нибудь особо-охраняемой специальной тюрьме для Одарённых устроила. Если такая существует, конечно. Убить-то меня, всё равно, не смогут…

Сейчас же оставалось только сидеть в своей комнате, обнимать унитаз и «изливать ему душу» от отвращения к самому себе…

* * *

Глава 7

* * *

Проснуться на полу голым в обнимку с унитазом под песню будильника: «А мы не ангелы парень» — такое себе удовольствие.

Но, стоит отметить: стало значительно легче. Всё прошедшее вчера воспринималось уже не так остро. Голова, не то, чтобы прям встала на место, но, хотя бы как-то, пусть очень шатко и ненадёжно к среднему равновесному состоянию вернулась. Предательские мыслишки о том, что неплохо бы и «продолжить банкет», пусть и звучали ещё, но были гораздо тише, и внутренняя реакция на них стала твёрже.

Стоит добавить сюда ещё тот день, который я провёл в мире писателя. Не будь его, с головой у меня было бы куда хуже. А так, я позвонил и сказался на работе больным. Жене говорить ничего не стал: дождался, когда она отведёт сына в садик и сама утопает на работу. Потом вылез из-под одеяла, оделся, сходил на пробежку, долго потом стоял под душем, позволяя струям воды, смывать грязь с моих мыслей и чувств. Помогло не очень. Так что, я вылез, вытерся, оделся и умотал в близлежащий к городу лес, где и бродил до самого обеда один, в тишине, подальше от всех, кто мог бы, даже случайно, вызвать во мне гнев или раздражение. Слишком это было опасно… для них. В таком неустойчивом психическом состоянии, я вполне был способен наделать глупостей. В том числе, и страшных глупостей.

Вечером же, когда вернулись жена и дети, сказался больным уже для них, забрался с головой под одеяло, воткнул в уши наушники со спокойной инструментальной музыкой, завалил голову для надёжности подушкой и лежал так, пока не уснул.

Пробудился уже в этом мире. В вышеописанном неприглядном положении. Но, было уже полегче. Состояние, пусть с натяжкой, но можно было назвать устойчивым.

Хотя, всё равно, это всё — лишь «тонкая ледяная корочка над жерлом притихшего на время вулкана». До настоящей «нормализации» психики с восстановлением всех нужных табу и запретов, когда я стану снова пригоден к мирной гражданской жизни, было ещё очень далеко. Да и самочувствие с настроением оставляли желать лучшего.

Что, кстати, странно: ведь, если подумать, то первоначального моего тела, как такового, уже не осталось вовсе — слишком много раз я «восстанавливал» его, а по факту, полностью пересобирая, используя при этом, то, что под руку попадётся. Этот, теперь уже, полностью синтетический организм не мог «недомогать» или чувствовать себя плохо. Просто, нечему в нём было «недомогать». Он чистый, как бывает чистым лист бумаги, который ещё не трогала ни одна ручка, не пятнали никакие чернила.

Но вот пробежаться после приведения себя в порядок не получилось — за дверью комнаты ожидал служитель. Или слуга? Или, как их тут называют? Я как-то не удосужился этим поинтересоваться, так как редко сам с ними взаимодействовал.

Так вот, за дверью комнаты ждал работник обслуживающего персонала Академии, и стоило мне в моём спортивном костюме выйти из комнаты, как он, с поклоном, поспешил передать устное приглашение пройти на беседу в кабинет к Ректору. В половине шестого утра…

Даже странно, что оно, в данных обстоятельствах, было именно в такой форме — вежливое, безо всяких «срочно», «немедленно» или «незамедлительно». Да и вообще: слуга ждал, а не конвой… Но, дали выспаться — уже хорошо. И на том, как говорится, спасибо! Всё-таки, сейчас я был в несколько лучшем состоянии для ведения нормальной человеческой беседы, чем несколько часов назад: возможно, хоть немого меньше глупостей понаделаю. Совсем-то без них куда? Совсем без глупостей — нам не как…

С другой стороны, а сколько этот служитель здесь уже ждёт? Как давно его ко мне отправили? Интересные вопросы. И я не постеснялся их ему задать, приправив лёгким-лёгким «давлением» недавно открытого в себе Дара. Всё ж, без проверки конкретно на людях, не до конца ещё верилось в его у меня наличие. Нет, верилось, конечно, но, скажем так — сомневалось, немножечко. А не показалось ли мне, часом? Не перепутал ли с чем-нибудь? Не само ли оно так получилось… случайно.

Нет, не само. Не случайно. Воздействие, в этот раз, я сумел прочувствовать достаточно детально и подробно. Да — оно было. И оно работало. Так что, служитель кое-что интересное рассказал, помимо того, что ему сказать было велено.

Оказалось, что ждёт он тут не час и не два. А с самого вчерашнего вечера. С того момента, как в общежитие примчались Ректор с нашим Куратором и ещё одним «молчаливым господином». В сопровождении коменданта общежития, они открыли дверь моей комнаты запасным ключом коменданта, вошли и остановились, увидев моё спящее в обнимку с «белым другом» тело.

Пронаблюдав за ним минут пять в молчании, так же молча развернулись и удалились. Дверь закрыли, служителя оставили с приказом дождаться моего выхода из комнаты и пригласить к Ректору. Вежливо, но… во сколько бы я не проснулся. В четыре — так в четыре, в пять — так в пять, в три — так в три.

Что ж, очень любезно с их стороны дать мне выспаться и прийти в себя. Вежливо и разумно. Вряд ли бы разговор у нас получился, если бы они разбудили меня посреди ночи такой толпой.

В кабинете Ректор был уже не один. Всё те же Граф Сатурмин и неизвестный мне молчаливый Herr тоже присутствовали. Складывалось впечатление, что эти трое вообще только вместе и существуют. Ни разу я ещё их в неполном комплекте не видел… Хотя, нет — вру. Один раз было: недавно совсем, на приёме у Кайзера, когда он наши клипы отсматривал.

Я вошёл, поздоровался. Меня поприветствовали в ответ. Ректор пригласил проходить, присаживаться к нему, за традиционный для крупных организаций совещательный «Т»-образный стол. Сам он, что естественно, сидел во главе. Я занял ближайшее к «перекладине» кресло слева. Напротив уже сидел в таком же кресле Сатурмин. А тот молчаливый Herr расположился, как и обычно, на стуле возле входной двери в кабинет. Такая позиция была для него излюбленной.

На столе перед Ректором лежали рядком: мой телефон с треснувшим экраном, стилет в ножнах на оборванном ремешке, значок Ратника, пистолет, запасная обойма к нему и четыре Артефактных пули.

Хм, видно, кому-то пришлось хорошо постараться, чтобы найти их все и извлечь из тех мест, в которых они засели. Ведь, точно помню — колонку они пробили насквозь и полетели дальше. Повезёт, если никого не убили или не ранили из случайных людей по пути. Того-то, кому предназначались, они, к сожалению, не задели… А так, глядишь, и не было бы у меня такого срыва. Убил бы быстренько одного, и успокоился…

— Не расскажете нам, молодой человек, что же с вами, всё-таки, случилось вчера на площади? — обратился ко мне Ректор, когда я умостился в кресле и успел полюбоваться представленной экспозицией. — Заставили вы нас поволноваться.

— Я… не очень хорошо помню, что случилось, — почти соврал я. Почти. Сильно исказил суть, но по форме, всё ж, это ложью не было. Ведь, формально, учитывая, что уже целый день и две ночи отчаянно пытаюсь забыть это всё, то сказать, что «помню не очень хорошо» — не значит соврать. — Освежите память? Как это выглядело со стороны?

— Что-о-о ж, — протянул Ректор. И по его виду, спокойному, ровному и прямому, как и всегда, трудно было разобрать, как именно он отнёсся к такому моему предложению. Однако, к моему удивлению, начал действительно рассказывать. — Попробую. Вчера, по прибытию вашей «группы» на площадь, по пути от машин к сцене, произошла яркая вспышка, временно ослепившая и наблюдателей, и охрану, и ваших товарищей. Пострадала даже записывающая техника. Меньше, чем через секунду после вспышки, прозвучала серия выстрелов, настолько быстрая, что в показаниях многих свидетелей, была она принята за один или короткую очередь. Дальше был хлопок, сравнимый по громкости со взрывом противотанковой гранаты. После того, как наблюдателям и охране удалось проморгаться, оказалось, что вас на площади уже нет. А на том месте, где вы до этого стояли, повреждена брусчатка. Вокруг разбросаны мокрые клочки порванной одежды. Брызги воды. Но ни тела, ни крови нет. Всё, что удалось по итогу поисковых мероприятий собрать экспертам, перед вами. Так, что же произошло, Юрий Петрович?

— Трудно сказать, — решил и дальше идти в несознанку я. — Вспышку помню. Что с испугу начал палить, в белый свет, как в копеечку, тоже помню. А дальше… удар, потеря контроля над «Водным покровом», который, в результате взорвался, порвав одежду и, похоже, вызвав контузию… и… и всё. Очнулся уже в своей комнате, в ванне. Где-то, через час, наверное, после происшествия… Чувствовал себя отвратно. Еле дополз до унитаза, в обнимку с которым и провёл весь вечер и всю ночь. А, когда проснулся и вышел из комнаты, тут же получил ваше приглашение. Вот я здесь, — виновато-беспомощно развёл руками.

— Понятно… — постучал пальцами по столешнице Граф Сатурмин. — «Не видел, не знаю, не помню», — проворчал он.

— Что поделать, если это так? — снова развёл руками я.

— И, кто устроил настоящее сражение, переполошив весь город, экстренные службы и даже войска, в заброшенном госпитале на Клайалле, возле леса Груневальд, как раз после вашего исчезновения, вы, видимо, тоже не знаете? — хмыкнул Граф.

— Ну, это же логично, да? — похлопал глазками я.

— Логично… — повторил Ректор. — Вы настаиваете именно на этой версии событий, Юрий Петрович? — при этом взгляд его был очень внимательным и настойчивым. Настолько, что я даже немного растерялся.

— Не то, чтобы прямо настаиваю… — попытался как можно аккуратнее сформулировать свой ответ. — Но другой у меня, всё равно, для вас нет.

— То есть, заявлять о похищении и покушении на убийство вы не собираетесь? Официально? — продолжил Ректор. — Вы не передумаете?

— Что-то я вас не до конца понимаю, Herr Рейсс… — нахмурился я, действительно никак не будучи в состоянии сообразить, что он от меня хочет? Может я ошибаюсь, но… к чему он меня подталкивает такими формулировками?

— Ситуация очень… неоднозначная, Юрий Петрович, — немного помолчав, ответил Ректор. — И может грозить огромным политическим скандалом с очень серьёзными немедленными последствиями, вплоть до разрыва мирного договора, и перехода… кризиса в Польше в… горячую фазу. Так что, я повторюсь: вы настаиваете на своей версии события? Не будете менять показаний перед… прессой? Не станете делать заявлений?

— Вы можете толком объяснить, что произошло? Почему я должен менять показания? — нахмурился я. — И, уж лучше вы сделаете это здесь и сейчас, в этом кабинете, чем это произойдёт позже, когда мне об этом расскажет кто-то другой, сильно исказив в свою сторону факты… та же пресса.

После этого вопроса, какое-то время тянулось напряжённое молчание. Используя уже чуть ли не на автомате фокус с капельками воды на волосах, я даже успел уловить обмен взглядами Ректора, молчаливого Herr-а и Сатурмина. Согласным опусканием век Ректору ответили оба его визави.

— Хорошо, — вернул свой взгляд на меня Рейсс. — Как уже ранее упоминалось, примерно в то же время, как вы пропали с площади, с разницей всего в несколько минут, в здании старого военного госпиталя на Клайалле, возле леса Груневальд, начались взрывы, быстро перешедшие в ожесточённый бой с применением высокоранговых Стихийных техник. Грохот стоял такой, что происшествие не имело ни малейших шансов остаться незамеченным. Были подняты по тревоге экстренные службы, Жандармерия и Гвардейский корпус. Но, к моменту их прибытия, бой уже закончился. Не удалось задержать ни одного из возможных участников или даже просто подозреваемых. Осмотр места происшествия… ничего не дал. Ни тел, ни пострадавших, ни следов крови. При весьма серьёзных разрушениях самого здания: три верхних этажа снесено полностью, ещё два имеют многочисленные обрушения, так же, многочисленные повреждения стен, основания, выбиты окна там, где они ещё оставались… Так же стёкла были выбиты в домах в радиусе пяти километров от здания госпиталя. Поваленные деревья, множественные обрывы проводов, аварии. Есть пострадавшие, — спокойно, обстоятельно и деловито рассказывал Ректор, не отводя от меня своего внимательного взгляда.

— В ходе расследования «по горячим следам», удалось достоверно установить три Стихии, применявшиеся во время боя на крыше здания. Это Молния, Ветер и Вода. Ранг применявшихся техник определяется специалистами, как Пятая-Шестая ступень Овладения Даром. Тут мнения разнятся. Но, точно не ниже Пятой. Это то, что является установленным фактом.

— Интересно, — произнёс я. — Но, пока не могу уловить всей сложности. Ну, подрались какие-то Одарённые в старой заброшке, пошумели, да разбежались… в чём «политический скандал» и «немедленные серьёзные последствия»?

— Во-первых, сам по себе бой Одарённых аж Пятой ступени в городе — ситуация совершенно не рядовая и будет разбираться лично Кайзером со всей тщательностью и серьёзностью. Подобный бой может легко снести несколько кварталов и принести тысячи жертв среди населения — Пятая ступень — это не игрушки! Тем более — Шестая.

— Хм… — задумчиво почесал нос я. — А «во-вторых»?

— Здание старого госпиталя и земля под ним, несколько месяцев назад были арендованы Южно-Американским Аристократом: Авкапхуру Куачтемока — Седьмая ступень овладения Даром. Начались работы по реконструкции здания. Из ЮАИ прибыл он сам, его сыновья и все ученики. В следующем году должно было состояться открытие новое отделение Семейно клиники Куачтемока в Берлине…

— А, каких Рангов сыновья и ученики? — поинтересовался я.

— Старший сын — Пятая ступень Молнии. Второй сын — Пятая ступень Воздуха. Старший ученик — Шестая ступень Солнца. Остальные — не выше Четвёртой ступени. Сам Куачтемока — Седьмая ступень Солнца.

— Ну, видимо, сыновья что-то не поделили? Вот и подрались? — пожав плечами, предположил я. Так, на грани бреда.

— Не сходится: не было у Куачтемока в учениках или Семье Водника достаточной силы. Один был — но, он лишь Второй ступени Овладения Даром. Никак не мог он использовать техники, подобные тем, которые описывают свидетели.

— Хм. Я просто предположил, — пожал плечами и снова посмотрел на Ректора. — Так проблема-то в чём?

— В том, что на территории нашей страны произошло… произошёл серьёзнейший инцидент с возможным участием иностранных подданных. И дело касается не кого-то, а Южно-Американской Империи… и Империи Российской. И это уже серьёзно. Очень серьёзно. Проблема даже не уровня Кайзера Германии, а Великого Магистра ФГЕ.

— Не понял, — нахмурился я. — А Российская Империя тут причём?

— Та вспышка на площади, перед вашим исчезновением, Юрий Петрович. Специалисты определяют её, как одну из техник Стихии Солнца. Причём, именно Инко-Ацтекской Школы.

— То есть?..

— То есть, с высокой долей вероятности, в вашем похищении с площади мог участвовать Старший ученик Куачтемока.

— То есть… вы сейчас меня обвиняете в нападении на… Одарённого Седьмой Ступени освоения Дара? Точнее, даже не так: в нападении на всю его Дружину? — почти натурально округлились мои глаза. — Ратник Воды на Богатыря, Пестуна, двух Витязей и ещё сколько-то там всякой «мелочи», вроде Ратников⁈ Серьёзно?

— Я ни в чём и никого не обвиняю, — спокойно и ровно ответил Ректор. — Обвинять — не моё дело. Я пытаюсь прояснить картину происшедшего.

— Хм, и как же, по-вашему, всё произошло? — скрестил на груди руки я.

— Старший ученик Авкапхуру произвёл ваше похищение с площади и доставил в здание старого госпиталя…

— За несколько минут? — изогнул бровь я. — Через весь город?

— Одна из высших техник Стихии Солнца Инко-Ацтекской Школы позволяет перемещаться на… значительные расстояния, используя солнечный свет, с его скоростью. Значительные — это десятки километров.

— Оу… — осёкся я. — Не знал.

— А, если бы взяли дисциплину «Теоретические основы Дара», то уже знали бы. Обзор крупнейших Школ изучается в первом семестре третьего курса, — не преминул попенять мне Рейсс. Я с тяжёлым вдохом закатил глаза. Развивать тему он не стал. Спор наш о том, почему я не стремлюсь развиваться в этом направлении, мог быть и был бесконечным. Начался ещё в первый день, в студии. И до сих пор, ещё не окончен. Но сейчас было не место и не время.

— … произвёл похищение и доставил в здание старого госпиталя, — продолжил с того места, где я его прервал, Ректор. — Где уже ваша негласная охрана, отследившая ваше место нахождения, ввязалась в бой в попытке отбить и вернуть вас. Их усилия увенчались успехом, и вы благополучно были возвращены в Академию.

— У меня есть «негласная охрана»⁈ — в совершенно искреннем удивлении повернулся к Сатурмину я.

— Мне-то почём знать? — пожал плечами Граф. — Мои полномочия, хоть и велики, но в дела «Охранки» я не лезу. О наличии или отсутствии негласной охраны тебя, или Княжны, или ещё кого-то из делегации, меня в известность не ставили.

— «Но»? — поднажал на него я.

— Вспомни: кто тебя в Петрограде «Учеником» назвал? — хмыкнул Сатурмин и так многозначительно посмотрел, приподняв бровь.

— Оу… — даже не нашёлся, что на это ответить я.

— Да и голову Гранда, брошенную к ногам Императора твоим отцом, ещё никто не забыл.

— Хм… как-то я даже не задумывался, что… кхм… Так, стоп! А я тут, вообще, причём⁈ С какого перепугу этому Авкапхуру с, язык сломаешь, каким именем, мог понадобиться я⁈ Мы же даже не знакомы!

— Авкапхуру Куачтемока был главой той Южно-Американской делегации, в которой состояли Гранд Осирио, Гранд Пачеко и Баталодор Кардона, — многозначительно ответил Сатурмин. — Голову Пачеко твой отец бросил под ноги Императору. Осирио пропал без вести в Петрограде на следующий день после Бала в Зимнем, а Кардону ты лично сам спустил в левневую канализацию во время своего «экзамена» на Ранг Ратника.

— Хм… не, ну некоторая закономерность прослеживается… — пришлось признать мне. — Но… в госпитале же, по вашим словам, никого не нашли?

— Не нашли, — подтвердил Ректор, к которому я снова повернулся.

— ЮАИ-рцы протест или претензии не заявляли?

— Не заявляли.

— А я ничего не помню, — появилась на лице моём улыбка. — И стоять на этом буду, пока меня официально не обвинят в чём-то. С доказательствами. А сейчас: нет тела — нет дела! Ничего не знаю — ничем не могу помочь!

— Вы настаиваете на этом? — уточнил Ректор.

— Настаиваю! — подтвердил я.

— И обвинений в похищении и попытке убийства выдвигать не станете?

— Пока меня самого не обвинят, — подтвердил я.

— В чём? — уточнил Ректор.

— В нападении и убийстве… этого Куа… Куа-чего-то там, его сыновей и учеников, — пожал я плечами. — Если следовать вашей логике, Herr Рейсс.

— Что ж, — проговорил Ректор и повернулся к Сатурмину.

— Российский Император, пока не уполномочивал меня подавать протест или выдвигать обвинение, ни Германскому Кайзеру, ни Великому Магистру, ни Американскому Императору, — спокойно ответил Граф. — Пока.

— Пока…

— Пока кто-то из них не начнёт выдвигать обвинения ему, — усмехнулся Сатурмин. — «Нет тела — нет дала», значит? — повернулся ко мне Граф. — Интересная присказка. Надо запомнить.

* * *

Глава 8

* * *

— Что думаешь о нём? — прозвучал вопрос в кабинете, который я минуту назад покинул. Что-то оставлять после себя «мокрые следы» в интересных помещениях, входит у меня в привычку. Или в правило.

Правда, в этот раз, я решил заморочиться и оставить «подслушивающее устройство» на более длительный срок. Не так, как раньше — капелька воды, которая почти мгновенно высыхает, стоит мне увести от неё своё внимание. Нет, нынче я занялся откровенным вандализмом и вредительством: отправил некоторое небольшое количество водички под стол, на нижнюю поверхность его крышки, где заставил её «проесть»/«просверлить» глубокую дырочку, в которую вода зашла и «замуровала» за собой вход.

При этом, чувствительность этого «жучка постоянного базирования» оказалась достаточной для того, чтобы я теперь достаточно отчётливо мог разбирать все слова, говоримые в кабинете.

Понятно, что даже «постоянство» базирования не означает постоянство подслушивания — для этого пришлось бы всё время держать своё внимание сконцентрированным на этой точке, оставив тело в зомбиобразном состоянии. Но, по крайней мере, теперь не придётся посещать кабинет, чтобы закинуть новую порцию Воды, если мне приспичит послушать ведущиеся там разговоры, как вот сейчас.

— Врёт, — последовал совершенно однозначный ответ незнакомого мне голоса. Видимо, Ректору ответил тот самый Herr, который при мне ни разу ещё не заговаривал.

— Врёт, — согласился с ним и Сатурмин. — Всё он прекрасно помнит. Только говорить не хочет.

— Но, станет ли молчать дальше? — прозвучал вопрос от всё того-же голоса.

— Я склонен верить в это, — ответил опять Сатурмин. — По поводу Гранда Осирио, пропавшего в Питере, ведь он до сих пор молчит. А ведь, Юрка — последний, кто того видел… живым. Насколько мне известно.

— Нас это устроит, — ответил неизвестный мне до сих пор Herr. — Молчание всех сторон будет наилучшим выходом в сложившейся ситуации. Почти сутки прошли с происшествия, а Американцы до сих пор ничего не сказали, словно, и не произошло ничего. Они молчат, Долгорукий молчит, эксперты работают. Может и получится замять возможный скандал.

— За Американцев не скажу, а в Долгоруком я уверен — парень, на удивление, не из болтливых. Единственное, что его действительно интересует — это музыка. На всё остальное: на политику, на своё положение и Статус, на интриги — ему плевать. Ратник, Баталодор, Гранд, Авапхуру… Но вот, если вы его концерт решите отменить — мало вам не покажется.

— Концерт… — проговорил Herr. — Концерт мы отменять не будем. Наоборот — можно использовать его, как громкий информационный повод, чтобы отвлечь внимание от происшествия в старом госпитале.

— Неплохая идея, — ответил Сатурмин. — Главное, сумейте обеспечить безопасность ребятам — новое покушение при таком скоплении народу замять уже не выйдет никак.

— Вы, всё-таки, думаете, что это было покушение, Граф?

— А вы сами думаете иначе? — последовал быстрый ответ.

— Что думаю я — значения не имеет, — отбрил Herr. — Я вас услышал, Господа. Позвольте откланяться — дела не терпят промедлений.

— Не смеем вас задерживать, Herr Рудольф, — прозвучал голос Ректора. Затем послышались шаги и тихий звук закрывающейся двери кабинета.

Достаточно длительное время после этого в кабинете висела тишина. Я даже успел покинуть административный корпус и неторопливо припустить по дорожке — пусть, меня и отвлекли этим вызовом и разговором, но пробежку-то никто не отменял!

— А, что за «Учитель», о котором ты тут упоминал? — всё ж прозвучал голос Ректора, прорезав повисшую тишину.

— Поверь мне, Герхард, тебе об этом лучше даже не знать.

— К сожалению, Вася, как бы я не хотел тебе верить, я обязан знать. Я же за него отвечаю. Так, что за «Учитель»?

— Да есть в Питере одна… отличающаяся целомудренным поведением и лёгким незлопамятным нравом добрая девушка… которая очень не любит, когда о ней плохо говорят за её спиной, — хмыкнул Сатурмин. После чего снова повисла тишина, которая держалась почти минуту.

— Ты серьёзно? — наконец, прозвучал вопрос Ректора.

— Более чем. Она это перед Императором и членами вашей делегации прямо и недвусмысленно объявила. Не уверен только, поняли ли они, КТО она. Сейчас ведь уже мало осталось тех, кто помнит её в лицо.

— Понятно, — со сложной интонацией проговорил Рейсс. — Значит, Куаачтемока и его людей мы больше не увидим.

— «Вода смывает всё», — процитировал Сатурмин небезызвестную мне особу. Почему-то мне кажется, он ещё и плечами при этом пожал и руками развёл со значением.

— Что ж, пусть так, — пришёл к каким-то своим выводам Ректор. — Деталь интересная. Объясняет многое. Но, в целом, в ситуации ничего не меняет: если Долгорукий будет молчать, то и Американцам будет не с руки позориться, заявляя о пропаже целого Авкапхуру с выводком… Но… если Юрий — её ученик, то…

— Можешь не сомневаться.

— То нас сейчас слушают.

— Так я же ничего плохого ни про него, ни про неё не говорил, — прозвучал торопливый ответ Сатурмина.

— Я тоже, — сказал Ректор. — Но, как у вас говорят: «Бережёного бог бережёт»… — после чего произошло что-то, чего я не успел понять, но каплю своей Воды, оставленную в кабинете, я чувствовать перестал. Чуть не споткнулся на бегу из-за резкого возврата всего внимания в своё тело.

Неприятно, но… на что я надеялся, пытаясь подслушивать за Богатырём и Паладином? Минимум, одним Паладином…

* * *

Глава 9

* * *

Когда вечером, после захода солнца, возвращаясь с тренировки по узкой и слабоосвещённой дорожке возле ограды много лет уже не работающего детского сада, чьё здание и территория пришли уже в совершеннейший упадок, встречаешь… человека за два метра ростом, с разворотом плеч, как у медведя, поджарого, спортивного, с качественно набитыми костяшками на очень правильно прокачаных руках, от «добродушной» улыбки которого начинают шевелиться волосы на затылке, который ждёт именно тебя и улыбается именно тебе… это очень необычный опыт.

Не знаю, лет пятнадцать назад, я бы, наверное, онемел от такой вот встречи. Или поседел. Сейчас… сейчас я остановился и сказал.

— Здравствуйте, могу я пройти? — причём, удивляясь самому себе, отметил, что даже голос не дрожал при этом. Всё ж, бытие учителем накладывает заметный отпечаток на человека, его реакции и поведение. Причём, даже больший, чем бытие военным.

— Здравствуйте, — неожиданно вежливо ответил этот человек, которому я, в лучшем случая, до груди бы лишь мог допрыгнуть. Кстати, довольно молодой человек, как я смог рассмотреть за то время, что мы стояли друг напротив друга. Наверное, лет на десять меня моложе. Если не более. Крепкий, спортивный, молодой, высокий, с длинными сильными руками и ногами. В прямой схватке с таким мои шансы стоило бы оценивать, как исчезающе малую величину. В прямой… Если до неё довести. Чего я делать не собирался совершенно. Оценивал же собеседника лишь по устоявшейся за время занятий всякими БИ привычке. На автомате, можно сказать. — Француз, если не ошибаюсь?

— Как ни странно, не ошибаетесь, — напрягся и нахмурился я. Драка дракой — это, на самом-то деле ерунда. Не так страшно. Не страшнее, чем на ринге. Но, просто так, вообще-то, нападают на улице очень редко. Кто бы, что не говорил.

Драки я сейчас не боялся. Как и ограбления — с меня, тупо, брать нечего. Я не таскаю с собой на тренировку ничего хоть сколько-то ценного, кроме телефона. Да и тот — дешёвенький Андроид за двадцатку с АлиЭкспересса. А вот, когда подобный кадр не просто задирается, хамит или быкует, а начинает говорить спокойно, вежливо, да ещё что-то о тебе знает — это уже заставляет в серьёз насторожиться. Даже холодок предательский по спине пробежать успел. Тем более, что знает настолько непростые вещи, как твой писательский псевдоним. Нынче, настоящие имя с фамилией и отчеством проще разузнать, чем псевдоним. Хотя… было бы желание.

— Меня зовут Василий, — протянул руку для пожатия он.

— Ваня, — кочевряжиться и игнорировать рукопожатие не стал я. Крепкое, сухое, но не агрессивное рукопожатие. Без попытки задавить или взять верх.

— Только не удивляйтесь, Иван, но у меня к вам дело, — отпустив мою руку, сказал Василий. — Оно может показаться вам очень странным, но… для меня оно очень важное.

— Дело, — задумался я. Настороженность моя не исчезла. Но торопиться с отправкой человека в пешее эротическое путешествие я не стал. Это всегда успеется… пока я ещё ничего не подписывал и никому ничего не переводил. — Будем обсуждать его здесь? На улице?

— Хм. Не подумал об этом, — ответил он. Потом помолчал некоторое время. — А есть тут рядом какое-нибудь кафе, где можно было бы спокойно посидеть и поговорить? Я — не местный, плохо знаю район и город.

— Кафе… есть несколько вариантов. Почти что равноудалённых друг от друга, — ответил я. — Подороже, побюджетней?

— Без разницы, — отозвался он. — Лишь бы поговорить можно было спокойно, и музыка не орала. Полагаюсь на ваш выбор.

— Тогда… сейчас домой позвоню, жену предупрежу, чтобы не волновалась.

— Конечно-конечно, — кивнул Василий.

Я достал свой телефон, набрал нужный номер, дождался гудков, потом ответа.

— Привет, — произнёс в микрофон аппарата я. — Как там ваши дела?

— Нормально, — последовал ответ знакомого мне голоса. — Ты там где? Домой вообще собираешься?

— Я… я с тренировки уже вышел, но знакомого встретил, хотел бы с ним в кафе посидеть-поговорить. Звоню, чтобы ты не волновалась.

— Знакомого? Кого?

— Ты его, всё равно, не знаешь. По работе.

— И ты прямо с тренировки в кафе собрался? Грязный, потный и вонючий? Ты чего меня позоришь⁈

— Оу…

— Дойди до дома, сполоснись, переоденься и иди себе нормально! Как человек, а не как чухан! Или твой «знакомый» торопится куда? Не подождёт? Что-то там горит у вас, что ли?

Я поднял взгляд на Василия. Тот поднял перед собой открытые руки.

— Идите, конечно, я в самом кафе подожду, — произнёс он. Я кивнул ему.

— Ладно-ладно, иду-иду уже…

* * *

Возвращение, душ, переодевание и путь до кафе много времени не занял. Когда надо, я умею действовать быстро, без лишних задержек и проволочек. Успел выработать за свою жизнь такую привычку. Да и жена постаралась: пока я к дому шёл, уже одежду на смену мне успела подготовить: достать и даже погладить, что ещё ускорило процесс.

В самом кафе было достаточно светло и уютно. Играла ненавязчивая музыка, и, что особенно удачно, было совсем немного людей. Хотя, чему тут удивляться — будний день, вечер. Не выходной же какой-то или праздник.

Своего нового знакомого в зале я нашел взглядом сразу. Сложно было бы не найти такого колоритного товарища. Причем, при свете, он выглядел ещё более впечатляющим, чем без него. Сидел возле столика на угловом диванчике, лицом ко входу в зал. Меня он тоже заметил сразу и тут же помахал рукой, привлекая внимание. Я кивнул, показав, что заметил его, и направился в тот угол.

Когда я подошёл, он поднялся со своего места, снова поприветствовал меня рукопожатием, мы уселись напротив друг друга.

— Приятное место, — глянув по сторонам, сказал он.

— Самое интересное, что столько лет уже рядом живу, в двух шагах буквально, а зашёл сегодня впервые. Слышал только, что тут тихо, — поддержал беседу я.

— Так бывает, пожал плечами он. Сам вот свой район не очень хорошо знаю. Особенно, в части подобных заведений.

Сейчас я имел возможность рассмотреть своего нового знакомого подробнее. Высокий — но это я и в первый раз заметить успел. Широкоплечий. Спортивный. Одет в черные джинсы с черным кожаным ремнём и металлической бляхой, и в черную футболку без принта, которая обтягивала его торс, делая сухую, но до ужаса рельефную мускулатуру ещё заметнее.

Интересно то, что я и сам был одет в точности так же. Только выглядел, при этом, совсем не так эффектно. А так: аккуратная «военная» стрижка. Четкие уплотнения на коже кистей рук в районе костяшек и… локтей. Золотое обручальное кольцо на пальце. Прямой волевой взгляд, правильные черты лица. Но, при этом, какая-то опасная звероватость во всем его облике.

— Вы откуда к нам? — уточнил я.

— С соседней области, из ****, — легко ответил он. — У меня там свой маленький спортивный зал.

— О? — восхитился и заинтересовался я — Какие виды спорта?

— Не спорта, — чуть дернул уголком рта он. — Боевые Искусства.

— И какие? — ещё больше загорелись мои глаза. Всё ж, я говорил уже, что слегка двинут на этой теме. Или не слегка…

— Всего понемногу, — отозвался Василий. — Муай-Баран, Карате, Кунг-фу, Айкидо Айкикай, АРБ… — перечислил он. А я… очень постарался, чтобы слюна на стол не закапала от перечисленного набора.

— Оу… даже завидно, — тяжело вздохнул я. Спрашивать о поясах, данах и степенях даже смысла не было: всё и так прекрасно читалось по одному внешнему виду тела собеседника. Каждая его мышца, каждая жилка, каждый палец красноречивее любых слов рассказывали о том, каких высот добился в своём деле сидящий передо мной человек.

— А вы, Иван? Вижу, тоже чем-то занимаетесь? — скорее из вежливости, чем действительно испытывая желание узнать ответ на свой вопрос, спросил Василий.

— Я… Кунг-фу немного… Ай-ки до чуть-чуть начинал…

— Ну, тут главное не закончить, — пожал плечами он. — А дорогу осилит идущий.

— Только Путь бесконечен, — улыбнулся я. — Так, что за дело вас привело ко мне, Василий? Я правильно понимаю, что оно как-то связано с моей писательской деятельностью?

— Скорее, не с писательской, а с фикрайтерской, — поправил меня он. Как раз, к этому моменту официант принёс часть заказа моего собеседника. И я с большим удивлением увидел на подносе только фрукты, овощную нарезку и какой-то салатик, судя по виду, без масла и майонеза.

Заметив мой вопросительный взгляд, Василий пояснил.

— Я на диете. Вынужден поддерживать форму.

— О? — округлились мои губы. — И на какой, если не секрет?

— Плодо-овощной, — ответил он и вздохнул, глянув на свой салатик.

— Совсем без мяса? — уточнил я.

— Совсем, — ответил он. А мой взгляд на него стал ещё более уважительным. Ведь передо мной, получается, сидел сейчас даже не человек, а мечта воплощённая. К сожалению, пока что совершенно недостижимая.

— Так, что за дело? — отведя взгляд, спросил я.

— Мне очень нужен фанфик по вселенной Марвел. На заказ.

— Фанфик? — безмерно удивился я. Нет, так-то, в сети мне, бывало, предложения похожие поступали. Не раз. Но: в сети и бесплатно. А тут: лично, и, похоже, что за деньги? — А не удовлетворите моё любопытство: зачем?

— Это трудно объяснить, — ответил он. — Но фанфик этот очень нужен. Буквально, жизненно необходим. И я готов заплатить вам за работу вполне серьёзную сумму.

— Насколько серьёзную? — нахмурился я.

— Настолько, чтобы на время его написания, вам не приходилось думать о другой работе. Вы сами назовите мне сумму. Ориентировочно, двухлетний ваш заработок.

— Оу… — откинулся на спинку своего диванчика я, не зная, даже, что вообще на это ответить можно.

— Но… я никогда на заказ не писал ещё ничего. Вы уверены, что вам нужен именно я? Что я справлюсь?

— Я читал ваши работы по DC, по Blech, по Поттериане, по Индексу, — перечислил Василий. — Ваш подход и ваши идеи мне нравятся. Особенно, то, как вы умудряетесь вписывать совершенно неканонные события и людей в рамки канона.

— Ну, я бы не сказал так о себе и своих работах… В каждой из них, ближе к середине, канон окончательно машет ручкой…

— А в этой работе надо наоборот: взять те события и тех людей, о которых я вам расскажу, и сделать так, чтобы с определённого момента, они все влезли в канон, не разрушая его.

— Расскажете? — ещё больше удивился я.

— Да. Настолько подробно, насколько это понадобится.

— То есть, вы будете мне давать события и персонажей, а я должен… засунуть их всех в канон?

— Да, — спокойно ответил Василий.

— Да уж, — вздохнул и почесал в затылке я. — Такого в моей практике ещё не было…

— Вы готовы взяться? — спросил он. — Предложение — совсем не шутка. Я говорю серьёзно и готов платить.

— А сроки? — вскинулся я. — Писательство — дело не быстрое.

— Сроки… терпят, — прислушавшись к чему-то в себе, ответил он.

— Знаете, Василий, денежную сторону давайте пока оставим в стороне. Деньги — это хорошо, но это не главное. Денег мне и сейчас хватает на жизнь. Но сама идея… признаюсь, вы меня заинтересовали.

— Уже хорошо, — улыбнулся он.

— Однако, я не могу бросить свою работу, занятия Кунг-фу и семью. Это очень сильно ограничивает время, которое я могу посвящать вашей задаче, — я вскинул руку, останавливая его не сказанные, но уже готовые сорваться слова. — Дело не в деньгах. Я просто не могу этого сделать. В школе, где я веду уроки, на меня рассчитывают. Я не могу их подвести. Пусть, у меня там всего полставки, но — не могу. Да и писательство: у меня договора и обязательства перед площадками, на которых я публикуюсь. В случае нарушения сроков, мне отключат коммерческий статус, и его придётся очень долго и хлопотно восстанавливать. Там это строго. И даже Топам не делают скидок…

— Вы можете публиковать тот фанфик, о котором мы говорим, по мере написания. По главам, — пожал плечами он.

— Оу… — удивился я. — А вы разве, не собирались его сами издавать? Под своим именем?

— Нет, — спокойно ответил Василий. — Мне очень важен сам фанфик. Сам по себе. Он самоценен. Мне нужно его прочитать и запомнить. А с рукописью, в смысле, с набранным текстом, можете поступать так, как считаете нужным. На авторские права и отчисления я претендовать не буду.

— Что ж… Это может решить одну проблему — будет удерживать мою читательскую аудиторию, не позволит ей забыть про меня и разбежаться. Но, что делать с обязательствами по коммерческим книгам?

— Много их сейчас в работе? — уточнил Василий.

— Одна. Но там написано меньше трети… Хотя, знаете… цена на неё ещё не объявлена, а значит, обязательств перед площадкой, пока и нет… — задумался я.

— Если вы отложите этот проект, я могу выплатить вам сразу ту сумму, которую вы рассчитывали «снять» с её продажи. В качестве аванса, — тут же предложил мой собеседник.

— Нет! — тут же твёрдо ответил я, вскинув руку в отрицательном жесте. — Никаких авансов. Никогда. Я не живу в долг. Только по факту. Работа выполнена, качество устраивает — можно получить оплату. Никак иначе я не работаю. Это мой твёрдый принцип, которого я придерживаюсь. Никаких долгов. Никогда.

— Хороший принцип, — подумав, ответил Василий. — Но бизнес с таким не построишь. Без кредитов на развитие и предоплаты там никак.

— Поэтому, я и не бизнесмен, — пожав плечами, ответил я. Как раз, принесли мою часть заказа, почти зеркально повторяющую заказ Василия. Что вызвало уже его недоумённый взгляд. Но вопросов, в отличие от меня, он, по этому поводу, задавать не стал.

— Хорошо. В таком случае, я могу платить за каждую написанную главу отдельно. Вы пишете, я читаю и рассчитываюсь. По сумме договоримся.

— Заманчиво, — честно признался я, потирая подбородок. — В принципе, можно даже и попробовать. Паузу в пару-тройку недель по текущему проекту я могу себе позволить. Не то, чтобы это будет безболезненно… но, не критично. Можем начать. Я попытаюсь написать несколько первых глав, на пробу. Если качество вас устроит, поговорим о дальнейшем сотрудничестве. Если нет — вежливо разойдёмся. Никто никому ничего не должен будет. Устраивает такое условие?

На этот раз он думал долго. Никак не меньше пяти минут. Даже, наверное, к десяти ближе. При этом, смотрел на меня, немигающим взглядом, что, признаюсь, было довольно стрёмно. Учитывая габариты, форму и тренированность того, кто смотрел.

Однако, ничего страшного так и не произошло. В конце концов, он встрепенулся и моргнул.

— Устраивает, — ответил он. Но, явно нехотя. — Устраивает. Никто ничего никому не должен, — повторил мою формулировку под моим не менее пристальным взглядом, чем только что был у него самого. Без этой формулы, я не стал бы с ним связываться ни за какие суммы и блага. Я слишком дорожу личной свободой делать то, что хочу сам, и тогда, когда этого хочу. Слишком трудно и долго я к этому состоянию внутренней свободы шёл.

— Тогда… а о чём, вообще, фанфик? Основа сюжета? Стиль? Жанр? С какого допущения всё начинается? — наконец, разрешил я прорваться своему любопытству, которое и так долго уже сдерживал. Деньги, условия, проблемы, договорённости… сюжет! Творчество! Вот, что важно! Идея произведения должна меня самого «зажечь»! Помнится, пару раз я вообще бросал старый проект и начинал новый, просто вскочив посреди ночи и с дикими глазами бросившись к компьютеру, после чего клацал клавишами на кухне до самого утра, не обращая ни на что внимание. Просто, потому что мне приснился «зажёгший» меня сюжет… Может, и не зря ходит байка о том, что Менделееву его знаменитая таблица во сне в голову пришла? Как минимум, сам я в это вполне могу поверить, так как испытывал подобное состояние лично.

— Фанфик… Пожалуй, обычный до банальности, — задумавшись, выдал Василий. — Про попаданца.

— Попаданец… — отметил для себя я, достав свой телефон и открыв на нём чистый вордовский файл. — Попаданец — какой? В своём оригинальном теле? Или в тело каноничного персонажа?

— В тело каноничного.

— Отлично, — снова черканул я пунктик в формирующийся план. — С каким бэкграундом попаданец? Специальные силы, способности? Перенос знаний? Специфический опыт? Боевой опыт? Он, вообще, прежнюю личность и жизнь помнит?

— Бэкграунд… — задумался мой собеседник. — Обычный студент.

— ОРС… — черкнул я. — Технарь, программист, юрист, гуманитарий, историк?

— Программист, — выбрал Василий. — Прошлую жизнь помнит, себя осознаёт. Но она не важна. Он на неё почти не опирается.

— Характер? Направленность?

— В смысле?

— Добрый/злой/хаотичный? Прогрессор? Нагибатор? Комбинатор? Построитель империй? Ленивая задница? Эгоист?

— Эгоист, — ответил, подумав, Василий. — Хаотичный и упёртый.

— Знание канона?

— Фильмы, мультсериалы, частично комиксы.

— Прежняя личность тела присутствует? Влияет?

— Нет. Личности нет, но тело влияет.

— Что считаем каноном?

— Только то, что было при живом Стене Ли, — поморщился и потёр затылок Вася.

— Хорошо… Временной промежуток? До каноничных событий? Во время? Постканон?

— Задолго до каноничных событий. В 1774 -ом. В Канаде.

— Оу? — поднял брови я. — Это, и в кого же? Кто там такой «долгоиграющий» в Марвеле? В Логана, что ли? Вроде, подходит…

— Нет, — ухмыльнулся Василий. И улыбка его вышла даже более звероватой и угрожающей, чем раньше. — В его извечного «товарища», в Виктора Крида.

— Оу? — снова произнёс я и задумался. А потом просветлел лицом. — Хм! А, ведь из этого может действительно получиться интересная история! — и поднял перед собой руку, словно, начал прилеплять к воздуху буквы. — Я даже название уже вижу!

— Какое же?

— «Меня зовут Виктор Крид!»…

* * *

Глава 10

* * *

Эта вечерняя встреча настолько была неожиданной, что я не переставал о ней думать, даже после пробуждения в мире Княжича. Зацепил меня этот Вася! Зацепил! Не бабками, нет — к ним я спокойно отношусь. Сложно продолжать цепляться за них, после того как побываешь в шкуре сына Московского Князя. Нет — идеей. Этой самой загадочностью, необычностью ситуации. Какой-то её совершенной сказочностью, нереальностью и неправдоподобностью. Новым, крайне необычным опытом. Я ведь, ещё никогда раньше не писал чего-то в соавторстве. А эту работу, я именно, как соавторство и воспринимаю. Причём, насколько я понял, у Васи практически весь сюжет уже был в голове, ему не хватало только опыта или таланта, чтобы перенести этот сюжет на бумагу. Вот он с ним ко мне и пришёл. Вроде бы…

Правда, ситуация от этого менее странной не становилась: как он меня нашёл? Почему именно я? Чем для него настолько важен именно этот фанфик, что он готов тратить на его создание своё время, свои силы и свои деньги?

Если отключить восприятие нормального человека, которое в данном случае пасует, и позволить разгуляться фантазии профессионального писателя фэнтази, то можно предположить, что этому странному Васе крайне необходим даже не сам фанфик, а, чтобы его написал именно я, чтобы что? Чтобы он…начал существовать? Чтобы мир, в нём описанный, начал существовать? Ведь Бог — это Писатель… Сахар! Нет, надо завязывать с этим полётом мысли, а то можно и до смертного Греха Гордыни и уподобления себя Творцу дофантазироваться! Да и вообще: у меня тут концерт, буквально, через два дня, а я никак не могу эти мысли из головы выбросить. Против воли, то и дело, возвращаясь к продумыванию сюжета, подбору красивых фраз и речевых оборотов…

Я, кстати, после возвращения домой из кафе, к неудовольствию жены, схватил ноутбук и ещё, чуть ли не до самого утра по кнопкам клацал, стараясь побыстрее вывалить на бумагу то, что успело скопиться под черепом. Три первых главы осилил в состоянии какого-то невероятного «потока». Хотелось писать ещё, ещё и ещё, но, надо было уже на работу собираться. Едва полчаса оставалось на то, чтобы хоть немного веки смежить. Ещё успел, прежде чем отложить компьютер и переползти в койку, отправить набранные главы на оставленный мне Василием адрес электронной почты. Пуст читает — наслаждается.

Проснулся в теле Юры и тут же отправился на пробежку. А нутро так и жгло любопытство: понравится? Не понравится? То у меня получается, или не то?

Я, кстати, уже для самого себя решил: если даже этот загадочный парень кинет меня и исчезнет, я данный фанфик, всё равно, напишу. Не в ущерб основным проектам, конечно, но напишу. Самому уже интересно, что из него получится…

Однако, жизнь писателя — мир писателя. Здесь же мир Юры! И жизнь Юры! Соответственно, и сосредоточиться надо именно на ней. Мне это, постепенно, даже удалось: примерно к первому утреннему занятию: к вокалу. Голос, его игра, его возможности, наслаждение от его звучания всегда меня так увлекают, что все и всяческие глупости из головы выметаются. А дальше: гитара, потом немецкий, английский, быстрое перебазирование в студию, потом на площадь, к уже отстроенной сцене. Проверка всех приготовлений, короткая репетиция под открытым небом для проверки звука. Потом техническая проверка готовности пиротехники, света и прочих эффектов, без которых, немыслимо выступление Раммов. Ведь их концерты — это даже не столько музыка, сколько огненно-театральное шоу, которому требуется уделить внимание ничуть не меньше, чем песням.

В общем, завертелся, закрутился, завелся… Ребята пытались спрашивать, что же именно произошло со мной в тот раз, на площади, но на все их вопросы я отвечал кратко: не помню. Не знаю. Мне не сказали. Площадь, вспышка, и всё. И сразу после вспышки — своя комната. А утром вызов к Ректору, где он спрашивал, а я отвечал ему совершенно то же самое, что сейчас им.

Не все поверили… точнее: все НЕ поверили. Но так уж сильно докапываться не стали. Ирина отвалилась первой: понадеялась, похоже, что потом сама у отца спросит, или ещё у кого-то с достаточными возможностями, кто согласится ей ответить.

Хотя, нет — первым был Захар. Он, вообще, просто, после того как мой ответ услышал, пожал плечами, сказав, что, если я не желаю рассказывать, то это моё дело. И только моё. Его, Захара, не касающееся ни каким боком.

С дочкой Кайзера мы и вовсе не настолько близко знакомы, чтобы она сочла возможным или приемлемым ко мне приставать с вопросами, если я сам не спешу всем и каждому доложиться о своих приключениях. Она и не спрашивала… меня. Но, почему-то, я уверен, что у папы своего точно спросит.

Дольше и настойчивее всех докапывалась Мари. Но ей можно — невеста, всё-таки. И да — она тоже тусовалась в нашей компании, притом, что в группу не входила. И от сцены открещивалась наотрез. К микрофону даже не приближалась: нет, и всё тут! «Не хочу, и не уговаривайте!».

Ну, особо-то её, кстати, никто и не уговаривал. Предложили пару раз между делом, и всё на этом. Однако, нежелание выходить на сцену не мешало ей с нами приезжать на студию, сидеть в операторской, обсуждать отдельные элементы выступлений, предлагать какие-то свои идеи и концепты (там, где они не были особо значимы. Всю основную линию всегда определял я сам, без чьих-бы то ни было советов), гонять на репетиции с нами на площадь.

В целом, желание не отстать от нашей компании разумно, прагматично и понятно — связи. У нас ведь не абы кто в группе состоит, а целых две «принцессы» крупных Европейских держав (РИ — тоже можно к таковым отнести, ведь то, что она не только в Европе, ещё не означает, что в Европе её нет). Ирина, правда, именно «принцессой» не называется, нося титул Княжны, но фактически ей является. Да и я, в последнее время, в свете всем известных событий, уже не совсем пустым местом считаюсь в политических и Аристократических… международных раскладах. Учитывая, как со мной Ректор и тот молчаливый официальный парень цацкаются. Свои-то вон, помнится, без лишних политесов, разом в допросную закатали…

А вот, что я, до сих пор, не в состоянии понять, так это её отношения ко мне. Что сама Мари обо мне думает? Точнее, о нас? О перспективе своего будущего замужества? Которое ещё, очень вероятно, может вовсе не состояться.

Может быть, не мог я понять именно из-за того… что она и сама до конца не понимает? Классическая «собака на сене» — и сама не «ест», и на других рычит. На ту же Алину.

В общем, этот день пролетел незаметно. Точнее, я бы даже сказал — пулей он пролетел! Вот, только что был, и уже нет его!

А в мире писателя… новая встреча с Василием. Правда, уже не экстренная вечерне-ночная, заставляющая жену волноваться и невесть чего выдумывать, а вполне цивилизованная — дневная. Не в кафе, а в сквере недалеко от школы, сразу после моей работы. Побродили часок, побеседовали. Первыми главами «заказчик» остался доволен. Хотел тут же и расплатиться. Причём не чем-нибудь, а золотом — золотыми банковскими монетами. Или криптой — на выбор.

Я наотрез и от того, и от другого отказался — ещё с налоговой мне проблем не хватало! Я — законопослушный гражданин. Предпочитаю играть по правилам… там, где они достаточно четко определены и есть структуры, наблюдающие за их выполнением.

Вообще, отставил финансовый вопрос подальше. Отложил его до той поры, пока Василий не разработает и не предложит надёжную и безопасную, полностью законную схему оплаты моего труда или поощрения творчества «белыми» деньгами, с которых я смогу честно и безбоязненно платить налоги государству.

В конце концов, это ему надо — пусть сам и придумывает. Я денег не просил. Даст — хорошо, нет — ещё лучше, больше внутренней свободы у меня будет. Не буду чувствовать себя обязанным и должным.

А вот сама идея фанфика меня увлекала. Мне было интересно над ней работать. Вызывала она у меня творческий подъём. Так что, всю нашу почти часовую прогулку, за исключением первых минут с обсуждением финансов, Василий продолжал делиться деталями своего сюжета для следующих глав. Точнее, как-то это, форма изложения материала, постоянные оговорки и поправление себя, всё меньше походило именно на придумывание сюжета книги, его вымучивание, как оно обычно бывает. Его рассказ всё больше выглядел, как воспоминания. Личные воспоминания о ранних годах своей «бурной юности». Довольно смутные и отрывочные, кстати, из-за давности лет.

С другой стороны, Василий и не настаивал на подробном расписывании ранних годов жизни попаданца. Они ему в фанфике, почему-то, были не особенно важны. Куда больше его интересовали действия героев, начиная века с двадцатого, с его второй половины.

Потом он пошёл по своим делам, я — по своим, поспешил домой — работать. В конце концов, я же так и не пообещал ему, что свой основной проект заброшу! Я сказал, что могу это сделать, но не говорил, что сделаю. А значит: «Орбайтен! Орбайтен! Русиш швайне…»

Пришлось ещё, между делом, после возвращения жены с работы, в подвал наведаться: ватрушку с санками спустить, велосипед для сына достать. Естественно, я не утерпел и заглянул в тот самый «заветный» коридорчик, отодвинул фанерку… эта непонятная плёночная гадость продолжала висеть на своём месте! Она была там же, и пропадать даже не собиралась! Эх! А, насколько бы было всё проще, если бы исчезла! Растворилась, рассосалась, растаяла, как белый дым…

Я бы, конечно, походил-пострадал после этого, помучался FOMO (Синдромом упущенной выгоды), поныл бы, по обижался на самого себя, представляя, какие чудеса и секреты могли бы за ней скрываться. Может быть, даже и сильно помучался бы, но… в целом был бы доволен, что ситуация разрешилась сама собой, так и не заставив меня выбирать.

Но: эта гадость была на месте. И исчезать даже не думала.

В этот раз, я тоже ничего не стал с ней делать. Вообще экспериментировать никак не пытался. Привалил фанеркой обратно и ушёл. Но вот вопрос: насколько меня ещё хватит? Насколько хватит моего благоразумия? А, если она так и не исчезнет⁈

* * *

Оставшиеся два дня до концерта пролетели автоматной очередтю. Не было сил и времени ни на какие посторонние мысли и отвлечённые размышления. Вздохнуть или перекусить времени не было! Тысяча дел, десять тысяч проблем, сто тысяч вещей, требующих внимания и участия… И вот он день. Тот самый. День — «д», час — «ч», минута — «м». Пора выходить на сцену и начинать.

Мандраж дикий! Серьёзно. Я ведь ещё на своих собственных сольных концертах никогда не выступал. Импровизация в Зимнем — не в счёт. Там я ничего не готовил и ни за что не отвечал. Просто вышел и просто спел — вся тяжесть организации и подготовки лежала на других людях. Как и ответственность.

В том числе, и финансовая. Да-да: я, между прочим, в этот концерт неслабо вложился! «Зелёный свет» от правительства «зелёным светом», но делал-то я всё за свои «кровные». Никаких «грантов» или «кредитных линий» никто даже и не думал мне открывать. Благо, финансы у меня были, и это не стало проблемой. В сравнении с тем, сколько я тратил на тот же свой НИИ, это даже не смотрелось таким уж расточительством.

Нет, нельзя сказать, что это была «незначительная мелочь». Расходы на организацию концерта со всей его пиротехникой и механическими изысками были сравнимы с полугодовым бюджетом моего института, но! Тут я хотя бы мог надеяться на возврат моих вложений. В случае успеха мероприятия, существовала вероятность (причём не маленькая) даже в плюс выйти. В хороший плюс: каждый входной билет на площадь стоил, как четверть средней по Берлину месячной заработной платы. И раскупались эти билеты, как горячие пирожки. Обычные билеты. А были ведь ещё и ОВП-сектор, и ОВП-сектор для Аристократов. Сколько одно место могло стоить там, я даже пытаться узнавать не стал — решил поберечь свои нервы, они и так натянуты сильней, чем струны моей гитары.

Блин, не знаю даже, что послужило тому причиной: социальный Статус участников группы, выпущенные ранее клипы, попавшая местным «в лист» музыка или агрессивная рекламная кампания… проведённая, кстати, под руководством и контролем Алины Милютиной.

Ну и что, что здесь Берлин, а Алина в Москве? Это должно было ей помешать? Если вы так думаете, то вы плохо знаете Алину! Помешать ей сделать что-то в организационном плане может только прямой запрет этим заниматься, и ни что больше! А запрета такого не было. Вот уж, кому бы, гораздо больше, чем даже мне, подошла бы фамилия про «длинные руки»… Через полконтинента дотянется!

В общем, статус участников, выпущенные клипы, агрессивная рекламная кампания, экзотика — не знаю, что именно из всего этого повлияло больше, либо же ещё что-то, о чём я даже не догадываюсь, но… свободных мест на площади не было!

Не в том смысле, что там какие-то специальные «места» были для обычных зрителей подготовлены, сидячие или ещё какие, это касалось только ОВП-секторов. В том смысле, что на этой площади яблоку негде упасть было! Буквально.

Я даже не представляю, сколько это может быть людей в числах: десять тысяч, двадцать? Больше? Но ощущение настоящего людского моря перед тобой захватывало дух. Не отдельные люди, а их масса. Какая-то живая, подвижная, волнующаяся, галдящая и шумящая масса… нет! Не масса — жидкость! Вода! Сравнение с озером будет наиболее корректным — вся ж, эта площадь, это не море. У моря берегов нет, а здесь границы толпы были видны невооружённым глазом. Не море, но озеро — пусть! Озеро — это тоже много. Очень много! Это вообще — до хуя! Это ровно на до хуя больше, чем можно воспринимать спокойно.

Людское озеро… Вода… А я управляю Водой.

Такая свежая и интересная мысль. Правда, обдумать её толком я не успел — прибежал один из распорядителей и чуть ли не силком вытолкал меня на сцену. Мандраж бил не только меня, но и его, иначе бы он ни за что не позволил бы себе такого обращения с кем-то вроде меня.

Сцена… она была смонтирована возле здания концертного зала, захватывая его ступеньки и всю площадку непосредственно перед входом в него. Поставлена под открытым небом. И даже крыши никакой над ней не делали — это было моё собственное требование к мастерам и устроителям.

Они сопротивлялись, возражали: мол, а что, если дождь? А у нас же аппаратура, пиротехника, свет, электричество… Но я эти возражения отмёл: не будет дождя! Даже, если над всем городом или всей страной дождь будет, то здесь, ни единая капля не упадёт на мою сцену и эту площадь. Уж я лично позабочусь об этом!

Мне не очень-то верили. Всё ж, ранг Ратника, хоть и серьёзный, но не Богатырь, не Пестун и даже не Витязь. Но спорить не решались. В конце концов: кто платит, тот и заказывает музыку.

А я… а я был уверен, что будет именно так. И моих сил точно хватит на разгон облаков. Была такая ничем не подкреплённая внутренняя уверенность.

Крышу же я не хотел, потому что она бы меня ограничивала. Давила. Не давала разгуляться в волю. А я хотел действий масштабных, красочных, ярких, выходящих за все мыслимые и немыслимые границы. Причём, даже те, которые предполагали и готовили сами устроители.

Крыши не было. Однако, занавес был. Построены были специальные стойки, соединены аркой-перемычкой, на которой смонтирован был дополнительный свет. Там же были протянуты тросы, на которых держался занавес, полностью закрывавший сцену и здоровенный экран, расположенный за и чуть выше сцены, на который транслировался я всё действо крупным планом. Занавес, который не должен был раздвигаться. Нет! Он должен был упасть! Разом, весь, к моим ногам, к подножию сцены, откуда его потом должны были по-тихому утащить «специально обученные профессионалы».

Эх… Итак: три, два, один — занавес!!!

* * *

Глава 11

* * *

Никакого разгона. Никакой подготовки. Никаких приветственных речей и обращений к собравшимся зрителям. Ничего.

Сразу. Лишь только занавес начал отрываться от специальных креплений арки, наш клавишник уже затянул быстрые, разгонные такты первой песни на своём синтезаторе. Вторя ему, по глазам толпы начал бить мерцающий, сбивающий с толку свет ламп. Заставляющий безотчётно тревожиться и пытаться ловить взглядом в его вспышках хоть что-то.

И, пока занавес медленно падал под сцену, в месеве бликов, теней и вспышек, все мы стояли на своих местах неподвижно, словно не люди, а манекены или составные части декораций. Двигались только пальцы клавишника. Да и то, их движений никто бы не смог заметить, если бы специально наведённая камера не показывала их крупно, выводя на главный экран, установленный за сценой. Ткань упала. И на какой-то миг, замерли даже эти пальцы. Миг пронзительной тишины, картинка на экране сменилась, и Захар со всей своей пролетарской злостью вломил палочками по составляющим ударной установки. Тут же подключились гитары. В том числе, и моя.

Быстрые, мощные согласованные удары по барабанам и по струнам, своим звуком принялись долбить по ушам собравшейся толпы, словно, не музыканты тут собрались, а кузнецы, и не играют они, а по пылающей заготовке долбят, пытаясь успеть максимально придать ей форму, до того, как она остынет и потеряет пластичность.

Быстро, сильно, ритмично, будоражаще, мощно. Не жалея ни барабанов, ни струн, ни пальцев, ни голов, которыми трясли-кивали все находившиеся на сцене в такт ударам.

Резко стихают удары. Остаются лишь едва-заметные голоса бэк-вокалисток, рисующих лёгкими штрихами фон для чего-то, что должно вот-вот начаться… И, наконец…

— Du!.. du hast!.. du hast mich!.. — врезался в вечерний Берлинский воздух мой голос, максимально, насколько это вообще, в принципе возможно, копирующий голос и манеру исполнения оригинального Тиля… А камера, передающая изображение на большой экран, фиксируется, наконец, на мне, а не на общем плане происходящего на сцене бедлама.

Раньше-то, разобрать что-то достаточно отчётливо, было невозможно, я ведь тряс башкой и изображал плечом удары молота вместе со всеми. Понятно, что одновременно петь и играть на гитаре довольно непросто. И в самом начале я чуть было не решился отказаться от этого элемента выступления совсем — когда только начинал планирование и проводил первые пробы-репетиции. Непросто, но не невозможно. Требует только достаточных часов тренировки и наработки. Я эти часы в своём расписании нашёл, и данному элементу уделил, так что, сейчас, к моменту начала концерта, я уже не обращал на эту сложность никакого внимания. Она уже и сложностью-то не воспринималась. Дело привычки и подготовки.

Экран показал крупным планом застывшего и «запевшего» меня. Точнее, будет корректнее сказать, не «запевшего», а «начавшего скандировать», так как эти отдельные, почти односложные выкрики пением пока что назвать нельзя. Несправедливо это будет к пению.

Экран показал, а толпа внизу-впереди… застыла. В шоке, или изумлении, или непонимании — не так важно, что это было. Важно, что именно в этот момент все глаза, всех кто присутствовал здесь, всех, кто пришёл на эту площадь, были направлены на меня. И только на меня! А в голове у них образовался миг звенящей пустоты — я их поймал! Поймал их всех!

По идее, все, кто сюда пришёл сегодня, должны были уже быть морально готовы к тому, что сейчас увидели — ведь не только сами песни были выпущены в ротацию на радио, но и клипы, отснятые к ним. Люди, их посмотревшие, должны были уже понимать, ЧТО это за концерт. Какого плана и направления.

Но, или видео были недостаточно провокационными, или клипы были выпущены в показ слишком поздно, не все успели их посмотреть, а те, кто успел, не до конца проникнуться тем, что там увидели, осознать и смириться с тем, что Одарённый Княжич может в принципе выглядеть ТАК!

В любом случае, шок толпы был физически ощутим мной. Чистый, незамутнённый, звенящий…

А так-то: ничего особенного, на самом деле, я не придумывал и не изобретал, всё было максимально канонично и полностью соответствовало стилю Линдемана.

Кожаные штаны, тяжёлые черные ботинки-говнодавы, крупная металлическая бляха ремня и широкие подтяжки. На голове «недоирокез». «Недо» — потому что чуток длины для нормального «ирокеза» не хватало, не успели волосы достаточно отрасти за время подготовки к концерту. Но, ничего — итак достаточно агрессивно, странно и вызывающе. Широкие чёрные подтяжки, придающие брутальности голому торсу… А, точно! В клипах-то я до такой степени не обнажался. Всегда, во всех сценах (клипы были сюжетные, близкие к оригинальным Раммовским), я оставался или в рубашке, или в зелёно-коричневой майке, или в хламиде какой, или в грязи. Ну так — телевиденье же. Мне Алина настоятельно порекомендовала «границу не переходить», чтобы с каналами или временем показа проблем не было. Границу определяла для меня она. Но, это телевиденье, клипы. А здесь концерт, на который, по умолчанию, только «восемнадцать плюс» зрители допускались, так что…

Однако, всё равно — шок.

Княжич! Человек власти! Публично! Полуголый! Показанный на большом экране крупным планом, самозабвенно, с прикрытыми глазами, терзающий струны гитары. А чуть дальше три красавицы рядком перед стойками микрофонов в классическом «панк-рокерском» женском прикиде из мира писателя. Хотя… можно и без уточнения — в этом мире данная субкультура тоже существовала.

Да — такое и должно вызывать шок у толпы. Да и… именно на такую реакцию и надеялся. Именно она мне была нужна!

Секунда полного непонимания, когнитивного диссонанса, гулкой звенящей пустоты в направленных на меня тысячах взглядов — всех взглядов, всех людей на площади! Я их поймал! Да!

Если, мне казалось, что на красной дорожке Зимнего или на его малой сцене в большом зале, я испытывал кайф, то — нет! Не кайф то был, а тень кайфа, намёк на кайф, отзвук кайфа! В сравнении с тем, что я испытал в эту секунду. Меня, словно бесконечно прочный воздушный шарик на газовый баллон натянули, у которого сорвало кран. Или… скорее, как панель мощнейшей солнечной батареи, которую всё время её существования хранили в темноте, а сейчас, в жаркой пустыне, разом сдёрнули сразу со всей поверхности плотное покрывало — во мне вскипела и взбурлила такая сила, такая энергия, такая мощь! Что я еле удержался от того, чтобы выплеснуть её сразу в какое-нибудь яркое безумство-проявление. Пока удержался.

И только голос мой окреп. Он и так-то слабым или тихим не был, но теперь просто грохотал.

— Du, du hast, du hast mich!

Du, du hast, du hast mich!

Du, du hast, du hast mich!

Du, du hast, du hast mich!

Du hast mich

Du hast mich gefragt… — постепенно, с каждым повторением фразы, с каждым новым аккордом, толпа на площади оживала. Шок проходил. Но их теперь захватывала сама музыка, жутковатые непонятные слова гениально-загадочного произведения Рамштайна.

И именно теперь, начали подключаться мастера по эффектам и пиротехники. От края сцены вверх, в небо потянулись резкие, отрывистые огненные струи.

Огонь — не моя Стихия. Моя Стихия — Вода. Но эта музыка, эти слова… не мыслимы без огня! Рамштайн без пиротехники — не Рамштайн.

Огонь — не моя Стихия, но… сейчас, на этой сцене, я чувствовал его органичность, его естественность, я чувствовал… его.

Огонь, в конце концов, это что? Это реакция, в которую вступают определённые вещества с кислородом, органические вещества. Реакция, в результате которой образуется CO2 и H2O, плюс всякие примеси, сажа, высвобожденные металлы, зола и прочее, прочее, прочее… Реакция, которая создаёт Воду!

Огонь — это Рождение Воды!!!

Эта мысль была настолько неожиданной и грандиозной, что поразила меня, подобно вспышке молнии. Я замер и позабыл обо всём. Даже перестал петь, благо, был проигрыш в музыке, и от меня голоса не требовалось, а струны на гитаре руки перебирали сами, без какой бы то ни было осознанности, на полном автомате — не зря же я столько репетировал, тренировался и зазубривал свои партии.

Я остановившимися и круглыми от шока, глазами смотрел на струи пламени в воздухе…

Огонь не убивает Воду, он рождает её! Потрясающая мысль. Такая мощная, огромная и угловато-громоздкая, что никак не желала укладываться в моей голове.

А музыка, между тем позвала, и я запел снова. Причём, люди на площади начали мне подпевать.

— Du…

— du hast…

— du hast mich…

Простые, но заразительные повторяющиеся слова, под заводящую музыку. И зритель начинал заводиться. Всё озеро зрителей начинало заводиться. И я заводился. Сильнее и сильнее. Никто же не отменял того кайфа, который я испытывал от их внимания. Я упивался этим вниманием.

Даже та грандиозная мысль, так поразившая меня, начала постепенно тускнеть под напором потока этого внимания. Тускнеть… уступая место вопросу, ничуть не менее фундаментальному и грандиозно-парадоксальному: А может ли Вода рождать Огонь? Или она его только убивает?

До самого конца этой песни я не мог себе ответить на него. Но, честно говоря, не слишком и старался. Я пел! И играл. Я купался во внимании зрителей.

Песня закончилась. Музыка смолкла. Свет погас. Сразу и весь, погрузив площадь с людьми, чьи глаза привыкли к ярким вспышкам и отвыкли от темноты, в непроглядный мрак.

Который, однако, не продлился долго. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы подготовиться к следующей песне.

И у нас в программе под номером два стоял: «Engel». Более медленная и более «тяжёлая» песня.

Сам Тиль, для исполнения её со сцены, на концерте, выходил со здоровенными металлически-механическими крыльями на спине, к которым тянулись шланги с газом и провода с электричеством. Здоровенными и тяжёлыми настолько, что сам Тиль еле-еле мог двигаться с ними и был всё время наклонён вперёд.

Это создавала дополнительную драматичность и надрыв. А уродливость этой конструкции подчёркивала мрачную «тяжесть» песни.

Я… мог бы полностью повторить этот его трюк. Собрать на заказ такие крылья за время подготовки к концерту, не было большой проблемы — мастеров хватало, денег — тоже. Да и физической силы с выносливостью держать нечто подобное на спине в течении исполнения одного трека — мне бы хватило. Я и петь бы с ними смог.

Петь. Но не играть. Гитару пришлось бы отставить в сторону. А я этого не захотел. Да и вообще: я ж не обязан плагиатить всё полностью! Можно же и творчески переработать взятую красивую идею, используя те возможности, силы и средства, которые есть под рукой… и которых не было у Линдемана.

В данном случае — Воду.

Кто мне помешает создать такие же крылья, и даже больше — из Воды? Ответ: никто. Почему, вообще кто-то должен мешать или запрещать? Я — Одарённый, я — Право имею. Дар — суть моя!

Вот я и сделал.

За сценой, специально для меня был установлен здоровенный резервуар с водой, из которого, за время «тёмной паузы», я успел эту воду вытянуть и сформировать из неё крылья за своей спиной. Сложенные, сомкнутые крылья. Такие, как были у Тиля. Только… больше. Намного больше. Меня же не ограничивал вес конструкции — Вода подчинялась мне, и сама держалась в воздухе, совершенно не давя на плечи. А также не останавливала и не мешала крыша над сценой… которой не было. Я мог позволить себе любой размер этого аксессуара. Хоть сразу со всю площадь!

Я остановился на двенадцати метрах в высоту, в «сложенном» состоянии.

Восхищённый слаженный вздох толпы.

Мелодично-загадочный пронзительный свист, его стартовые переливы — синтезатор. Удары по клавишам — снова синтезатор. Снова ударные. Снова гитары. Моя партия…

— Wer zu Lebzeit gut auf Erden

wird nach dem Tod ein Engel werden

den Blick gen Himmel fragst du dann

warum man sie nicht sehen kann…

Дальше в дело вступают нежные голоса девушек, которые оттеняют мою грубость и брутальность. Нежные, мелодичные, вкрадчивые, словно в душу тебе нашёптывающие…

— Erst wenn die Wolken schlafengehn

kann man uns am Himmel sehn

wir haben Angst und sind allein

И снова грубый мощный мой:

— Gott weiss ich will kein Engel sein…

Всё это в сопровождении игры света, теней, вспышек и переключения главного экрана между мной и поющими девушками…

А в голове моей всё тот же вопрос: может ли Вода рождать Огонь? И ответ, снова пробивший, словно молния — да запросто! Вода — это кислород и водород. Газы! Если их разделить — газы. Электролизом или каким иным способом, не важно. Если воду разорвать на кислород и водород, то это уже горючая смесь газов! Для воспламенения которой достаточно и малейшей искры. Или, даже и искра может не потребоваться — реакция способна начаться сама.

То есть, достаточно разорвать часть Воды, чтобы она родила Огонь!.. который тут же, в процессе горения, снова родит Воду, соединив эти газы в её молекулы…

Часть молекул воды разорвать, схватив другими молекулами воды, теми, что стоят рядом. И, ведь это возможно! Физики утверждают, что такой процесс происходит постоянно: молекулы воды ведь электрически нейтральны только в целом, но не геометрически. Так-то у них один конец «положительный», другой «отрицательный», поэтому она так и активна, что является «универсальным растворителем», она облепляет всё, и рвёт любые связи… даже собственные молекулы, если больше рвать нечего…

Круговорот… Противоположности, плавно перетекающие друг в друга. Не конфликтующие, а дополняющие. «Инь-янь», блин!

Мысль настолько меня поразила и захватила, что, находясь на сильнейшем эмоциональном допинге из всеобщего внимания, я не смог сдержаться. Я решил тут же попробовать эту мысль в жизнь воплотить. Тем более, что у Тиля на концерте, из концов его крыльев били факелы горящего газа. Так, чем я хуже⁈

И… у меня получилось!

Как раз, в тот момент, когда я по сценарию, должен был распахнуть свои крылья, я их и распахнул! Так распахнул, что они полностью закрыли стоящее за моей спиной здание концертного зала. Здание и экран. Все видели теперь только меня, и больше никого. Всё внимание было полностью моим! Я снова поймал всех.

Ну, подумаешь, что для создания такого эффекта, мне пришлось немного сжульничать, и добавить к исходному, «расчётному» объёму крыльев ещё немножко воды из воздуха? Совсем немножко… икс два или три… ну, может, четыре… Какая разница, когда её вокруг столько, что можно новое море наполнить, достаточно только захотеть и потянуть её на себя — в воздушном океане воды много.

Так вот, я распахнул свои огромные, подсвеченные прожекторами водяные, искрящиеся и переливающиеся крылья, уже заставив этим всех задохнуться от восхищения. Но! Прошло две секунды, которые я дал всем на то, чтобы осознать и проникнуться тем, что они видят, а после… из водяных крыльев забили струи пламени.

Только не из одних лишь концов, а по всей кромке «маховых перьев», создав ещё одни крылья вокруг тех. Огненные и ещё более огромные, чем исходные!

Настолько большие, что, наверное, их было видно чуть ли не из любой точки города…

Но мне было плевать — я кайфовал в тех прожекторах и потоках внимания, которое ловил на себе. Мне сносило крышу от него. Я пел!

— Gott weiss ich will kein Engel sein!

Gott weiss ich will kein Engel sein…

Я опустил взгляд вниз, в тёмное озеро зрителей на площади под моими ногами. Победный взгляд… и он буквально упёрся в глаза Катерины. В до предела распахнутые в немом изумлении глаза Екатерины Васильевны!!! В глаза, в которых плясали отражённые огни. В которых отражались мои огненные крылья. По маленькой яркой копии моих крыльев в каждом глазу…

Плевать! Я пел!

Песня заканчивалась. Я медленно гасил и уменьшал свои крылья. Потом, когда огонь кончился, сложил их за спиной. И под пронзительный электронный свист синтезатора свет снова медленно погас…

* * *

Глава 12

* * *

О чём думает наркоман, после первой дозы получивший вторую? Ни о чём. Он вообще не думает, он хочет ещё!

Вот и я хотел: ещё! ЕЩЁ! ЕЩЁ внимания! Чтобы смотрели на меня. Чтобы не отрывались. Чтобы в головах у них было пусто. Чтобы там был только я, и ничего больше. Только я в их головах!

А значит, надо вновь и вновь поражать их воображение, вышибать новым зрелищем из их голов любые, возникающие там мысли. Совсем. До звона, до пустоты.

К сожалению, новых идей, как шокировать толпу, временно не было. Какие могут быть идеи, когда ты сам находишься в состоянии, близком к шоку, ещё от прошлой «дозы». У тебя самого в голове пусто до звона! И, единственное, что остаётся делать — это следовать ранее установленному плану. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока снова не оседлаешь «Поток», и не начнёшь творить прямо на сцене, по ходу движения, не останавливаясь и не тормозя… Или вытворять. Это уж, как получится.

Вот я и следовал. Тем более, дальше шла песня «Ich Will», и она не подразумевала использования таких же ярких, поражающих воображение эффектов, как ангельские крылья в «Angel». Здесь мне даже гитару надо было отложить, передав свою партию другому человеку. Потому, что я должен был стоять за трибуной и требовать! Требовать, кричать на всю площадь: «Я хочу!». А мне должны отвечать.

Такого эффекта нельзя добиться, если отвлекаться на что-то ещё. Тут внимание должно быть забрано полностью. И сделать это можно только, если ты и сам отдаёшь всё своё внимание, всего себя полностью.

Темнота на сцене быстро стала редеть, открывая взглядам ту самую трибуну, о которой я говорил. И меня за этой трибуной. Стоящего там, успевшего сменить одежду за время краткой передышки между песнями. Точнее, наскоро натянувшего на себя, поверх прежнего непотребства деловой костюм с белой рубашкой, но без галстука. Только грим на лице остался прежний — жутковатый. И «недоирокез» остался на месте.

Совершить подобное действие это в отведённое регламентом выступления время, используя обычный костюм, понятное дело, никак бы не получилось, но так и не был костюм обычным — он был сценический, специальный, такой, который надевается сразу весь, на всё тело, быстро и только с посторонней помощью. Да ещё и застёгивается не спереди, а сзади — на спине и ногах. Ну, ничего, ведь тыл-то свой я не собирался никому показывать. Только фронт, только фэйс, только глаза в глаза сразу со всеми на этой площади.

И, в этот раз, мой голос зазвучал даже раньше музыки.

— Ich will… — сразу заявил я. Пока что тихо, но вполне отчётливо, заставив, начавшиеся было шевеления на площади смолкнуть, а разговоры стихнуть. Снова все глаза посмотрели прямо на меня.

А куда им было ещё смотреть? Ведь вся остальная сцена осталась во мраке. Освещён был из всех только я. И монитор за моей спиной, тоже показывал только меня. Крупным планом. Он показывал всей площади мои горящие наркоманским кайфом, обведённые чёрным гримом глаза. Глаза, которые смотрели… на самом деле, ровно перед собой, в направленную на меня камеру, но казалось, создавалось у зрителей такое впечатление, что прямо в душу. Точно в душу каждого человека на этой площади.

— Ich will! — в который уже раз прозвучало моё требование. С каждым повторением оно звучало всё твёрже и громче. Снова и снова.

Давно уже зазвучала музыка, но это было не важно для восприятия. Для всех существовали только эти мои требования, мой голос и мои слова.

Само по себе, такое сценическое решение было довольно необычным. Я не видел такого и у самих оригинальных Раммов. Решение внешне простое и даже примитивное, грубое: осветить только меня и трибуну, оставив в темноте всё остальное. В реализации оказалось создающим довольно много сложностей. В первую очередь: музыкантам приходилось играть вслепую, ведь на сцене были погашены вообще все источники света!

Помнится, на репетициях пришлось попотеть, привыкая к такому методу исполнения. Не то, чтобы это было невозможным, более того, в теории, это и не так уж сильно отличалось от обычного, ведь музыканты и так играют «автоматически», не глядя на струны, клавиши и расположение тарелок с барабанами на ударной установке. Но, то — в теории. На практике же: в самый первый раз, у нас вовсе ничего не получилось. Из-за такого радикального изменения условий, все исполнители начали теряться, сбиваться и ошибаться.

В первый раз. И во второй раз. И в третий, и в десятый… Зато, потом, втянулись, вошли во вкус, и такой способ исполнения стал даже нравиться, приносить своё какое-то, отдельное, удовольствие.

Теперь вот, непосредственно на концерте, виден и освещён был только я, и та трибуна, за которой я стоял, но музыка не останавливалась и продолжала литься из темноты. И музыка, и голоса бэк-вокалисток.

Эффект… Да не знаю, мне трудно судить, ведь я находился внутри системы, а не во вне её. Но, самое главное: всё внимание, всех зрителей было моё! Я общался со всеми вместе, и с каждым в отдельности. Я говорил с ним, я просил:

— Ich will dass ihr mir vertraut…

Я уговаривал:

— Ich will dass ihr mir glaubt…

Я умолял:

— Ich will eure Blicke spüren…

Я требовал!

— jeden Herzschlag kontrollieren!..

Я заползал к ним в души, вкрадывался в сердца, брал силой их головы… Я чувствовал, я ощущал, я физически испытывал это. И, плевать, было ли то иллюзией, наваждением или реальным проявлением моего «неучтённого» Дара. Я это делал с ними. Я делал бы то же самое и без всякого Дара. Но с Даром, понятное дело, было проще и… чувствительнее.

Мне хотелось говорить со зрителями. Мне хотелось слышать их ответы, их голоса…

И я стал просить об этом.

— Könnt ihr mich hören?

Я прямо спросил, и… площадь ответила! Мои зрители мне ответили! Они не могли не ответить.

— … Wir hören dich! — чёткий, стройный, слаженный хор тысяч голосов сотряс площадь сильней, чем трясли её до того все наши профессиональные концертные колонки, взятые вместе. Невероятное впечатление!

Хочу ещё! И я спросил снова.

— Könnt ihr mich sehen?

И мне снова ответили, даже громче и слаженней, чем в первый раз, хоть, казалось бы, куда уже дальше-то?

— … Wir sehen dich!

И снова спросил.

— Könnt ihr mich fühlen?

И снова ответили.

— Wir fühlen dich!..

И я продолжил дальше беседовать с моим зрителем. Продолжил требовать от него ответов. Продолжил пытать их, править ими, вести их, дарить им всем сразу и каждому в отдельности, свой восторг, радость и удовольствие.

Не знаю даже, у Императоров вообще есть такая, как у меня власть? Прикажи я сейчас этой площади пойти и умереть за меня, они бы пошли. Прикажи я им убить за меня — убили бы. Покажи я им врага — побежали бы рвать его зубами, не считаясь с потерями и жизнями, ни с его, ни со своими. Стоптали бы любые границы, пробили и разрушили любые преграды. Они были едины! И счастливы. Счастливы слушать меня и радовать меня. Счастливы делать то, о чём я их прошу, о чем бы не попросил. Только и того-то, что просил я лишь о мелочах. Я просил только: «Я хочу, чтобы вы, ребята, доверяли мне, Я хочу, чтобы вы мне поверили, Я хочу чувствовать на себе ваши взгляды, контролировать каждое биение сердца. Я хочу слышать ваши голоса. Я хочу нарушить тишину. Я хочу, чтобы вы хорошо меня видели. Я хочу, чтобы вы, ребята, поняли меня…».

Сущие мелочи! Ни слова о врагах или целях. Мне не нужны были никакие цели, у меня не было врагов.

Я смотрел в камеру, но видел каждого, кто смотрел на меня. Всех вместе, и каждого отдельно. Я видел и Катерину, почему-то пытавшуюся мне сопротивляться, но безуспешно — куда ей против той толпы и стихии, которой сейчас был я? Заранее обречённое на провал сопротивление. Нельзя было быть сейчас на этой площади, и не быть мной.

Я видел Кайзера, оравшего вместе со всей остальной толпой. Я видел своих сокурсников, ничем не отличавшихся от Кайзера. Я видел рядом Ректора и Сатурмина, вскочивших со своих ОВП-мест и кричавших громче своих соседей. Я видел Семёнову, не оравшую, но смотревшую на меня, как на Бога. Я видел Маверика. Я видел…

И не хватало только одного, одной последней искры, чтобы окончательно взорвать эту бочку с порохом. Нужен был лишь знак, лишь жест, который объединил бы толпу. Простой, лёгкий, но мощный и заразительный, вирусный…

«Зига» напрашивалась просто сама собой. Она буквально рвалась с цепи. Но… некоторый внутренний запрет, вбитый с детства, задолбленный на подкорку, возможно, в условиях этого мира, глупый и бессмысленный…

Я-таки выкинул руку. Но выкинул её со сжатым кулаком, а не с раскрытой ладонью. Перед тем, трижды ударив этим кулаком в район своего сердца.

И все, вся площадь, и те, кто был со мной на сцене, и те, кто за сценой — весь обслуживающий персонал в одном едином порыве остановились, трижды ударили в грудь и выбросили кулак вперёд-вверх…

Такое не могло пройти просто так. Такая концентрация силы, разом выброшенная в пространство, не могла остаться без проявлений. И я позволил ей проявиться. Я позволил ей взорваться многометровыми струями огня, разом осветившими всю эту площадь. Много… сотметровами струями огня.

Не знаю точно, на какую высоту они поднялись, но лёгкие облака, начавшие было затягивать ночное небо над городом, прыснули в стороны, как стайки перепуганных броском камня в воду мальков.

Мгновение тишины закончилось. И музыканты принялись догонять песню, а я начал опускать руку и медленно снижать накал, продолжая петь.

Отзвучало последнее: «Я хочу», и свет над сценой снова погас. Вот только, против прежней безмолвной паузы, в этот раз, темнота разрывалась несмолкающими аплодисментами до самого начала новой песни.

А следующая была… «Links 2−3–4». И я даже успел пожалеть об этом, но было поздно — первые такты уже зазвучали. Останавливаться было уже нельзя. А почему пожалеть… так я даже в страшных снах своих не мог представить, что перед-подо мной будут чеканить шаг по брусчатке несколько тысяч человек… во главе с немецким Кайзером. Русская Императрица куда-то успела смыться за краткие секунды передышки между песнями. А вот Кайзер не успел. И теперь не было разницы между обычным зрительским сектором и ОВП-секторами — громко и самозабвенно топали ногами по брусчатке в едином такте, в едином порыве и бюргеры, и Аристокрыты, и даже, как уже ранее было сказано — их Кайзер. Даже не требовалось пускать фоновую запись с шагами — сами маршировали и орали «Хайль» в нужных местах, затихая только тогда, когда я понижал голос.

И это, вообще-то, было страшно. Если бы это устроил не я, а как-нибудь случайно увидел со стороны, то уже удирал бы со всех своих ног и из города, и из страны, куда угодно, но только подальше от этого зарождающегося милитари-безумия, если не сказать хлёстче, назвав тем самым словом, которое рвалось с языка так же, как «Зига» с руки до этого.

Но! Куда бежать, если это устроил тут не кто-то, а я сам? От себя то не убежишь… Ведь я и сам чеканил шаг на сцене, с которой исчезла трибуна. А деловой костюм на мне сменил бутафорский военный мундир. Гипертрофированный, слегка пародийный, с атрибутикой, которую никак нельзя было бы приписать какой-либо конкретной стране.

Вот только, почему-то даже мне самому этот мундир уже не казался ни стёбным, ни пародийным. А маршировал я умело. Со знанием дела и большой привычкой — совсем оно потешно не выглядело.

Особенно в свете бьющих вверх струй пиротехнического огня, выдаваемых с края сцены специальными пускателями в такт бьющим по брусчатке каблукам.

Страшно… но сладко до судорог. Начинаешь понимать тех, кто ради вот этой сладости, этого триумфального упоения, бросал в топку войны тысячи и миллионы жизней…

Слава Писателю, что следующей в программе концерта стояла медленная и дающая время перевести всем дыхание «Ohne Dich»… или лишиться его окончательно.

Зря я вообще эту песню трогал. Зря. Надо было что-то другое. Что угодно другое. Или вообще ничего… Но, сахар! Кто ж предполагал-то, что будет это дурацкое нападение, и моя «крыша» настолько пострадает? Что она окажется в настолько неустойчивом состоянии, что хватило малейшего толчка для её «отлёта»? Кто ж знал-то?

Не могу сказать, что именно в эти слова вкладывал сам автор этих слов. Может, безответную любовь, может быть тоску разлуки, но меня перекосило на то, что песня эта ни о чём другом, а о потере. О потере близкого человека. О смерти и смертной таске…

Сахар!

Меня переклинило на ней.

Я спел. Не мог не спеть. Глотая слёзы и задирая голову к небу, чтобы спрятать в этом тёмном небе глаза… Вот только в моём, профессионально поставленном голосе не песня слышалась, а вой. В нём рвалась и выла моя душа.

Как в тот самый раз, когда я у Алексея Константиновича на вечере с дуру взялся Высоцкого перепевать.

Только, там был маленький вечерок, простенькая одинокая гитарка и от силы два десятка зрителей. Сегодня… здесь… зрителей были тысячи.

Тысячи тех, кто резонирует со мной на одной волне.

Я думал: правда душа порвётся от боли, таски и вины…

Я пел, глядя в небо, а там, честно — против моей воли, Огонь и Вода рисовали живые, двигающиеся картинки, в которых мой затуманенный беспрерывно текущими слезами вылавливал знакомые лица и фигуры. Живые картинки с лицами и фигурами давно мёртвых людей…

Повезло, что Маверик и Семёнова успели куда-то тоже срулить с этой площади ещё в процессе предыдущего безумия, иначе эта площадь стала бы Красной… красной буквально. От их крови и растоптанных ногами даже не в кашу, а в тонкую слизь внутренностей. Я бы убил их, если бы смог дотянуться. Но они успели сбежать. Сбежать и закрыться от моего восприятия.

Специально я их не искал. Не было на это душевных сил. Но, если бы почувствовал, то убил бы мгновенно, не раздумывая ни секунды…

Но, наконец, кончилась эта рвущая душу музыка. Кончилась. И мне даже хватило короткого перерыва, чтобы слегка перевести дух перед новой.

А новой была «Sonne» с её отсчётом и тревожным тактовым боем. Самое то, чтобы взбодриться после прошедшей таски, которую я сам же и нагнал.

Хотя, если так вдуматься, в ней слова не сильно более обнадёживающие. Солнце же в ней не восходит, а садится… Да и о смерти там что-то тоже есть. Но, в субъективно моём восприятии, всё ж, она была полегче и по-оптимистичнее.

Так что, пока я её пел, у меня даже слёзы слегка подсохнуть успели. Точнее, наверное, сказать так не будет правомочным, так как «подсохнуть» может то, что сохнет в принципе — а я мокрый был с самого начала концерта. Ведь «Водный покров» — это, строго говоря, та же вода на коже. То есть, да — я был мокрый. Но тут это было в цвет — Тиль вон тоже на всех своих концертах мокрый, как мышь, от своего пота.

Так что, слёзы не высохли, а стекли и смешались с потом и, ниже, с «покровом».

Я снова сменил костюмчик ещё на предыдущей песне, оставшись снова в кожаных штанах и подтяжках. И пел теперь, стоя на сцене без гитары — так и забыл её взять.

Я пел стоя. Мне даже микрофон не нужен был, хоть он и стоял впереди. Мой голос окреп настолько, что перекрывал площадь и сам… или же звучал сразу в головах слушателей.

Я пел. И лицо моё было страшным: «недоирокез», пот и потёкший чёрный грим, размазанный слезами по щекам чёрными дорожками.

Я пел, обратив ладони к своим зрителям. Обратив их вверх — дающим, а не покровительственным жестом. И под строчки:

— Die Sonne scheint mir aus den Händen

Kann verbrennen, kann euch blenden

Wenn sie aus den Fäusten bricht… — я не смотрел на них. Но почему-то видел на лицах толпы, стоявшей передо мной бегающие блики, словно держал в этих своих ладонях куски настоящего солнца. Но, это уже могли быть и просто глюки. Или я снова с огнём что-то накрутил. Не знаю, не задумывался. И даже не смотрел.

Я пел…

* * *

Глава 13

* * *

После такого напора, было бы очень неплохо хоть чуть сбавить темп. Дать зрителям, да и себе самому, время немножечко отдышаться. Не то, чтобы снять накал эмоций, но сколько-то стабилизировать их. Предоставить возможность накопить силы и подготовиться к следующему рывку. А то, что он будет, можно было даже не гадать: не могло его не быть, ведь под финалочку я запланировал оставить такие две бомбы, как «Feuer Frei!» и «Mein Herz Brennt». Уж, эти-то две песни исполнять без грандиозных пламенных демонстраций никак нельзя. Я сам себе подобного кощунства простить не смогу, если оставлю. Да и Тиль, если когда меня встретить сможет, на том ли, этом ли свете — точно не простит!

Костюмеры за короткую минуту мрака снова успели сделать своё важное дело — очередной раз разительно поменяли мне имидж. Даже потёкший грим с лица по-быстрому устранить и поправить смогли. Умеют же работать ребята!

И теперь я стоял на сцене, в лучах разгорающихся софитов, будучи одет в красивую белую рубашку, настолько воздушную и вычурную, что её, пожалуй, даже можно было бы назвать старомодной. Ещё и перевязь с кинжалом на мой пояс вернулась, завершая создание образа «сверхромантичного Дворянина», вздыхающего с гитарой под полной ночной луной… Или под балконом прекрасной дамы. Хотя, как-то даже и не знаю: был тут когда-либо такой обычай с серенадами? Не совсем он как-то в местный Аристократический менталитет укладывается, с их многожёнством, договорными браками и культом Силы. Скорее поверю, что тут практиковались похищение благородных невест из чужих сильных кланов… или, и сейчас практикуется.

В общем, стоял я теперь красивый и романтичный в лучах белого света, с направленным в небо взглядом, с гитарой на перевес и готовился петь. Просто картинка!

Правда, думается мне, что редко какая девичья натура, читающая, захлёбываясь строками, женский роман, представляет себе, что у пылкого юноши в белой рубашке будет на голове «недо-ирокез», а глаза подведены чёрной тушью. Но это уже мелочи и придирки.

Музыка зазвучала.

Кстати, «Amour» — это именно та песня, исполнение которой на синтезаторе я доверил Княжне Ирине. Именно поэтому, прямо сейчас, подсвечен был не только я, но и она.

Её костюмерши тоже успели переодеть, так что стояла перед своим инструментом она в белом старомодном платье с обилием кружева на нём. А панковский бардак на голове был скрыт какой-то прицепленной сверху вуалью, не закрывавшей, при этом лицо.

Выглядело красиво. И необычно: мрак над всей сценой, и только два островка света: она и я. Причём, первым появился её островок. Мой зажегся только тогда, когда зазвучал мой голос. Но более никаких источников света не появлялось — такова была изначальная задумка. Спокойная песня, в спокойных двух островках света. Без ярких мерцаний, без пиротехники, без струй пламени, без безумных костюмов. Всё безумие концентрировалось на мне и во мне. В музыке и голосе. В актёрской игре.

Музыка-то постепенно ускорялась и «утяжелялась» по ходу песни.

Сложная, кстати, композиция для исполнителя. И слова корявые, и манера исполнения… но, в первую очередь, конечно, слова — попробуй, блин, их спеть «нежно» и «проникновенно»! Песня о любви, которая больше на сборник страшных ругательств похожа. Или на призыв демона.

Но, тут уж вызов моему профессионализму: Тиль смог, и я смогу! Зря, что ли, столько тренировался и репетировал? Зря издевался над своей головой, впихивая в неё новый незнакомый язык? Зря ломал язык на скороговорках и фонетических упражнениях, добиваясь «гладкости» речи и избавления от неистребимого «русского акцента»?

Последнее, правда, получилось не до конца — не просто так я этот акцент неистребимым называю. Избавиться от него оказалось непосильной задачей и для меня, и для моих преподавателей.

С другой стороны, немецкая речь с русским акцентом начинает звучать ещё жёстче, грубее и корявее, чем обычная. А для песен Рамштайна — именно это и требовалось.

В общем, эта песня, пожалуй, единственная из всего концерта, была исполнена мной без отступлений от изначального плана и без неожиданностей… ну, почти.

Единственное, что я себе позволил: это «вырастить» небольшой водяной цветок на белой ткани своей рубахи напротив сердца. Сначала прозрачный, словно слеза, или бриллиант, но, по мере звучания песни, мутнеющий. Сперва белым становящийся, как снег с ледяных горных вершин. А потом… красным. Он медленно наливался алой кровью.

И это совершенно не фигуральное выражение. Именно кровью! Именно наливался. Ту воду, из которой он состоял, я, в течение песни, превращал в свою кровь по давно уже отработанной на себе технологии. В конце концов, если я был в состоянии тело целиком воссоздать из воды и растворённых в ней отдельных веществ, то что мне стоит воссоздать несколько миллилитров крови вовне своего тела? Тем более, что ещё и не имелось задачи сделать эту кровь ЖИВОЙ. То есть, насыщенной живыми, функционирующими кровяными клетками. Вполне было достаточно только формы, видимости, похожести, не больше…

Однако, простые решения не для того состояния, в котором я находился. Простые решения — для холодной головы и ясных мыслей. А у меня… ни холода, ни ясности и в помине в тот момент не было. У меня были «наркотический кайф» и переизбыток энергии.

Так что, кровь получилась именно живая. Настоящая. Функциональная. Насыщенная кислородом и клетками, его переносящими — ярко-ярко алая… А цветок покрылся густой сеточкой кровеносных сосудиков, пронизывавших весь его объём, подобно тому, как они пронизывают объём тела человека…

А в центре этого цветка зародилось, сформировалось и… начало биться маленькое, очень похожее по строению на человеческое, сердце.

А к сердцу, чтобы сделать завершёнными малый и большой круги кровообращения, добавились лёгкие… потом печень, почки, нервная система и прочее, прочее прочее…

К концу песни мне и самому было до омерзения стрёмно носить ЭТО на своей груди. Прозрачное, то ли правда живое, то ли только имитирующее жизнь, существо. Функции которого непонятны. Назначение — неизвестно. Наличие сознания — недостоверно.

Но и сбросить ЭТО на пол, чтобы затем брезгливо раздавить каблуком своих чёрных рокерских «говнодавов» было как-то… не по-человечески. Или слишком уж по-человечески… За что убивать живое существо, вся вина которого только в том, что оно было создано случайно? Без цели. В порыве вдохновения.

А ведь меня ещё всё время исполнения песни крупным планом на мониторе показывали. То меня, то Княжну…

Оставалось только надеяться, что никто не поймёт, что именно он увидел, и куда именно смотреть… не надо было.

До меня ведь только в самом-самом конце дошло, что я чегой-то не того, опять сотворил, и надо бы теперь это как-то скрыть, что ли? Или, по крайней мере, отвлечь внимание на что-то другое.

Поэтому, отпустил гитару, поднял обе руки в жесте просителя к небу и… устроил снег. Частые, крупные белые хлопья снега, посыпавшиеся с совершенно чистого ночного неба на замершую от неожиданности и красоты происходящего площадь.

Осветители успели вовремя отреагировать и направили свои прожектора вслед за моим жестом вверх, подсвечивая это внезапное «природное» явление. Хотя, они не могли не успеть, ведь я хотел, чтобы они успели, а они не могли не выполнить мою волю, пусть даже я и не произносил её в слух и не выражал жестом. Я просто пожелал этого, как если бы пожелал шевельнуть рукой или ногой. И осветители, как та же рука или нога, шевельнулись, выполняя мою волю в точности и вовремя.

Удары Захара по барабанной установке, удары пальцев гитаристов по струнам, удары водяных пальцев дополнительной моей пары рук по струнам моей гитраы, нажатия клавиш синтезатора, нарочитый хрип моего горла в «тяжёлом» финале песни и… медленно падающий, кружащийся в стоячем, безветренном ночном воздухе крупными белыми, подсвеченными снизу хлопьями. Люди на площади, тянущие свои руки к этим хлопьям, подставляющие им разгорячённые лица и ладони…

Снег… исчез он так же незаметно и быстро, как и начался. Достаточно было только отзвучать последним звукам музыки, а осветителям погасить свои прожекторы и софиты.

Исчезла и моя дополнительная пара рук. Она бы помешала костюмерам снимать с меня одежду и навешивать новую. К новой песне.

А цветочек… Подбежавший парнишка из обслуживающего персонала подбежал с цветочным горшком, полным земли и принял от меня это… странное существо. Принял и убежал. Не знаю, если вспомню потом о нём, то он отдаст мне этот горшок после окончания концерта. Если забуду… то позвонит и напомнит о себе завтра. Именно такую установку я оставил в голове парнишки. Не жёсткую, не зомбирующу, но как некую мысль, вроде бы собственную, от которой никак не избавишься, пока не сделаешь того, о чём думаешь.

А над площадью уже начинали звучать первые синтезатерные такты следующей песни. «Zeit».

Очень длинная песня. С очень большим количеством слов, на выучивание которой ушло столько времени и усилий, что страшно вспомнить. Ещё страшнее — забыть.

«Zeit» — «Время». Песня о времени. Со всем отсюда вытекающим. С образами, сравнениями и рифмами. С извечным страхом перед этой… Стихией? Правомочно ли его так назвать?

Не знаю.

Но я снова уже был в «Потоке». Людское, зрительское внимание уже наполняло меня. Они хотели слушать. Они хотели смотреть. Они хотели видеть. А я хотел им показать.

И я бросил маленький водяной шарик, изображавший семечко, вперёд, в толпу, заставив её чуть-чуть расступиться, образовать круг пустого пространства с пару метров диаметром.

Бросил и начал петь.

— Manches sollte, manches nicht

Wir sehen, doch sind wir blind

Wir werfen Schatten ohne Licht

Nach uns wird es vorher geben… — а в центре круга, образованного расступившейся толпой, треснул маленкий «камешек», и из него появился росточек, который начал вгрызаться в камни корнями и стремиться своими листиками-веточками к тёмному ночному небу, будучи подсвечен вместо лучей солнца, лучами прожекторов.

Я пел. Музыка звучала. Слова лились, а росточек рос. Он вытягивался, ветвился, становился больше, больше и больше. Выше.

Его структура усложнялась. Постепенно становилось очевидно, что это маленькое деревце. Ветвящееся и зеленеющее листвой.

Листвой, которую оно вырастило и сбросило. Один раз, затем второй, третий…

Оно становилось всё больше. Тянулось всё выше. Оно не останавливалось.

Его кора грубела. Его ствол становился толще. Корни уходили в землю глубже. Оно поднималось к небу.

И круг на площади уже не был двухметровым, его диаметр давно перевалил за десяток метров, а дерево продолжало расти.

А я пел. А ребята играли. А музыка звучала. Песня тянулась.

Дерево было уже огромным. Оно своей кроной накрывало всю эту площадь. Всех зрителей. Оно ветвилось, ветви переплетались. Листва дрожала на несуществующем ветру…

Я пел. Музыка звучала. Песня тянулась…

Но вот, начался последний куплет. И дерево… умерло.

С него облетела вся листва. Отшелушилась и осыпалась вся кора. Его голые гладкие ветви и голый ствол резали взгляд своей мертвенностью…

Дерево посреди площади стояло мёртвым, но не сдавшимся, всё ещё крепким гигантом.

А я… пел про время. Про его непостижимость. Про его силу, жестокость и неодолимость. И дерево… начало сдаваться времени.

Его только что крепкий и мощный ствол, его острые голые ветви, блестевшие в свете софитов, словно сталь… начали сыпаться пылью. Песком времени, который уносил вдаль невидимый, несуществующий ветер…

Сперва самые кончики самых тонких ветвей, затем их серединки. Затем ветви крупнее…

Я пел. А потоки песка, уносимые временем в пустоту, становились больше и мощнее…

К моменту, как мои слова закончились, а музыка прозвучала ещё несколько секунд, постепенно затихая… на площади уже не осталось ничего, что могло бы напомнить о том, что здесь стояло только что огромное дерево, накрывавшее своими ветвями и листвой целую площадь…

Время беспощадно. Его пески унесут и занесут всё и всех. Нет никого и ничего, что могло бы ему противиться. Проходит всё. Совершенно всё…

Дерево… и песок… не было ни дерева, ни песка. Всё это создано было мной из воды. Просто, разная мутность в разных местах. Разная плотность. Игра света и тени. Одна лишь Вода — а как натурально получилось. Сам даже впечатлился.

Проходит всё. И все…

И лишь я уйду в новую темноту под мрачное ошарашенное молчание толпы, чтобы с новым «рассветом» возродиться в своём прежнем виде: в штанах, тяжёлых ботинках и подтяжках. С гитарой и перед микрофоном.

А над площадью, разрывали воздух звуки синтезатора, предвещавшие взрыв «Feuer Frei!».

Взрыв ударных совпал с выплеском огромных струй огня в ночное небо над площадью.

Музыка принялась бить наотмашь по собравшимся внизу людям, а на сцене, за сценой, над сценой творилась огненно-световая феерия, описывать которую не хватит никаких слов.

Я бегал по сцене. Я прыгал, трясся, как в падучем припадке. Я орал своё «Бэнг! Бэнг!». Захар заходился на ударных. Толпа внизу неистовствовала.

Ну, «Feuer Frei!», есть «Feuer Frei!». Что тут ещё можно сказать? Её надо просто слушать, под неё надо прыгать, под неё надо орать. Толпа внизу и делала всё это. Старательно, с самоотдачей и с удовольствием.

Блин, мне казалось, что не хватит воздуха, пока я неистовствовал на сцене. Я пять или шесть раз успел сорвать голос и восстановить повреждение, вернув возможность петь дальше… В конце ещё и микрофон укусил самым натуральным буквальным образом. Отгрыз половину концертного металлического хромированного микрофона!

Ещё какие-то слова нужны, чтобы описать состояние моей «крыши» к концу этого трека?

Думаю, нет.

Но время милосердно и жестоко одновременно. Песня закончилась. Музыка затихла. Свет медленно погас, погружая в темноту сцену и площадь.

Мне принесли новый микрофон. Накинули на плечи какую-то кожаную рвань, служащую для придания образу законченности, и вот уже снова надо петь.

И я пою, дурея от направленного на меня внимания.

Медленно и тяжеловесно, с хрипа, с шёпота начиная.

— Nun, liebe Kinder, gebt fein Acht.

Ich bin die Stimme aus dem Kissen.

Ich hab' euch etwas mitgebracht.

Hab' es aus meiner Brust gerissen… — пробиваясь голосом через тишину и начальные такты в полной темноте. В этот раз, не было светлого пятна даже на мне самом.

А звуки будоражили нервы.

Почему-то казалось, что где-то рядом что-то очень большое и очень опасное.

— Mit diesem Herz hab' ich die Macht

Die Augenlider zu erpressen.

Ich singe bis der Tag erwacht.

Ein heller Schein am Firmament… — к концу куплета сцена освещена неверно. Едва-едва. В красно-жёлтых тонах. В тонах, мерцающих в такт музыке. Мерцающих и чередующих красные тревожные тона с оранжевыми не менее тревожными, больше отбрасывающими тени, чем освещавшими сцену…

Резкий взрыв ударных почти совпавший с моим выкриком.

— Mein Herz brennt! — слова совпадают с мощной вспышкой ламп, мгновенно осветившей всю сцену и всю площадь. Вспышкой, которая медленно затухает, снова погружая площадь в темноту и позволяя тому страшному и опасному, что в этой темноте таится, приблизиться.

И снова слова. Снова тяжёлое прогрызание музыки и темноты. С медленным разгоранием красно-жёлтого освещения сцены. Пока не наступает припев со взрывом ударных и яркой вспышкой света, совпадающей с моим выкриком.

— Mein Herz brennt!

— Mein Herz brennt!..

Музыка уже такая же бешенная, как и темнота вокруг. Музыка уже не стихает. Она продолжает бить. Да и слова, мой голос силён!

И вот, финал: перед последним криком я сгинаюсь, словно мне больно. Прижимаю обе руки к своей груди. Сквозь пальцы пробиваются лучи света. Сильней, сильней и сильней.

— Mein Herz brennt… — хриплю я, прыгаю на месте и взлетаю к небесам, выше, выше и выше, в темноту, заставляя всех зрителей вскинуть головы вверх. Головы с распахнутыми от удивления и непонимания глазами, а у кого-то и ртами, а в следующий миг небо взрывается огромным огненным цветком.

Взрывается в самом прямом смысле. Там действительно взрыв. Взрыв пламени настолько яркого и большого, что оно полностью собой застилает всё небо, а на площади светло, словно днём, в яркий полдень.

И нигде. Совершенно негде не видно меня.

Небо пылает почти десять секунд. Потом пламя начинает рассеиваться и затухать, а тьма возвращается…

И тишина…

На сцене уже включено нормальное освещение. Музыканты и работники сцены крутят головами в таком же недоумении, как и все зрители на площади. Они ищут меня. Не понимают, что это вообще в конце было? Этого же не было в сценарии! Ничего этого в сценарии не было!

Шум и разговоры нарастают. Недоумение и непонимание ширятся…

Почти две минуты это всё длится. Уже и площадь освещена совершенно нормально, нет ни бьющих по глазам софитов, ни прожекторов, ни пиротехники. Концерт закончился.

И только тогда ровно в центр сцены падаю я. Падаю с неба сразу на обе ноги, как грёбаный Супермен. Такой же, как он, закопчённый и дымящийся…

— Mein Herz brennt! — без всякой сопровождающей музыки и микрофона кричу я на всю площадь, раскидывая в стороны руки.

И… площадь взрывается аплодисментами, а моя закопчённая рожа с лихорадочно блестящими глазами расплывается в счастливо-довольной улыбке. Концерт удался.

* * *

Глава 14

* * *

Обидно. Только-только освоил на разговорном уровне немецкий язык и… сразу же лечу обратно в Россию. Да-да: прямо следующим утром после концерта. Чуть ли не с рассветом уже садился в самолёт, отлетающий из Берлина В Петроград.

Я бы сказал, что меня пинками выгнали из Академического общежития, затолкали в самолёт и, не дожидаясь полной уборки трапа, дали команду пилоту на взлёт, но это не так — никаких пинков. Всё до крайности вежливо и приторно. С максимальным проявлением уважения к моей персоне… нашим персонам. Выставили не меня одного, а нас двоих с Мари — ей тут одной делать нечего.

Очень вежливо, очень уважительно, но смысл от этого не меняется: разбудили раньше, чем я сам поднялся (что, само по себе, ещё умудриться надо, учитывая, во сколько я обычно просыпаюсь по своему будильнику). Не кто-нибудь — Ректор лично в комнату мою пришёл сообщить о том, что мой самолёт уже ждёт на взлётной площадке, и стоило бы поторопиться, чтобы не огорчать ожидающих меня людей. Каких именно людей — не уточнил.

Вещи собирать не надо — потом соберут и вышлют всё, до последнего носка отдельным рейсом. С собой только минимум важной ручной клади: мобильник, ноутбук, оружие. Всё остальное — потом.

В том числе и содержимое лаборатории. Всё потом. Всё переправят. Ничего себе не оставят. Так же и с финансовыми вопросами: отдачу от концерта и доход с выпущенного альбома ещё только подсчитывают, но как только подсчитают, переведут в самом полном объёме на мои личные счета, согласно со всеми ранее заключенными договорами.

Как говорится: «Не извольте беспокоиться! Главное: валите подальше и побыстрее отсюда! Желательно, не оглядываясь! И не возвращаясь».

Так же, было сообщено, что мой отлёт с Российским Царём-Императором согласован. Что тут же кивком подтвердил хмурый невыспавшийся Сатурмин, стоящий рядом с Ректором.

Борятинская ждала уже в машине. Такая же, как Сатурмин, невыспавшаяся и хмурая. Только, в отличие от него, в её глазах ещё и непонимание плескалось. Непонимание того, что вообще происходит⁈

Мне в этом отношении было проще — я догадывался о сути происходящего. И даже причины понимал, так же, как и логику людей, принимавших решения. Она, кстати, была крайне проста.

Но, кроме умозрительных теорий и предположений, у меня имелось и нечто более осязаемое. Хотя… назвать «осязаемым»… сон?

Да-да, именно сон. В максимально каноничном для сна виде. То есть, некий сюжет, со мной напрямую, как с участником не связанный, который возникает в голове после закрытия глаз и успокоения дыхания в лежачем положении ночью… до переноса сознания из одного мира в другой.

Но, попробуем упорядочить.

Концерт закончился. Я бы и хотел его продолжить, хотел выступить «на бис», повторив исполнение какой-то особенно понравившейся песни, или исполнить «Свит дримс», тоже нам подготовленный, разученный, но нынче не прозвучавший, но… был слишком морально истощён для этого.

Да и зрители — не просили «Бис!». Они не хуже меня понимали, что ТАКОЕ на бис не повторяется. Что повторно петь любую из исполненных здесь ранее песен — это разрушать чудо, это смазывать впечатление.

А «Свит дримс»… нет. Мэнсон — это совершенно другой стиль, чем у Рамштайн. Совершенно другие фишки, другое настроение, другая энергетика… если на альбом для контраста небольшой цепляюще-диссонансной нотки его ещё можно добавить десятой или одиннадцатой песней, то вот в живой концерт — нет. Однозначно — нет. Это совершенно иная история.

Да и вообще: как только включился нормальный свет — волшебство концерта закончилось. Оно не разрушилось, не рассыпалось, но завершилось. Поставило хорошую жирную точку после себя. Ведь, уж мне ли, как писателю, не знать — что хорошо, правильно и вовремя поставленная точка в истории может сделать её гениальной. В то же время, как она же, но превращённая в запятую, способна уничтожить даже лучшую из историй, смазав всё впечатление от неё.

Умение вовремя остановиться… к сожалению, оно не всегда мне свойственно.

В общем, концерт закончился. Я-таки, своим картинным возвращением на сцену, сорвал бурные, даже бурнейшие овации. Зрители аплодировали мне стоя. Аплодировали бешено, не щадя ладоней, кричали «Браво», срывая глотки. Всячески выражали свой восторг.

Мне даже несколько букетов с цветами подарили, чем невероятно растрогали и даже заставили чуть-чуть прослезиться… а что? Имею право: мне вообще-то: впервые девушки цветы дарят! Не я девушкам, а девушки мне! Да ещё какие девушки! Ум, пэрсик!

Справедливости ради, цветы всей нашей группе подарили. Не только мне. И девчонкам нашим букеты вручали красивые парни, а пацанам — красивые девушки.

Но мне — больше всех подарили. Вот…

В общем, народу концерт понравился. Он как-то закончился, и нас-таки отпустили по домам. И только оказавшись в машине, прижав свою пятую точку к мягкой обивке пассажирского сиденья я понял, осознал, почувствовал, насколько же устал и вымотался за время концерта! Усталость была и моральная, и ментальная, и даже физическая. Я чувствовал себя, словно полумарафон пробежал. По всему телу разливалась предательская слабость. Но, при этом же, что самое интересное, тело ощущалось полным сил и требующим выхода для бьющей через край энергии. Как такое было возможно — не представляю. Рискну лишь предположить, что дело может быть связано с перенапряжением в использовании Дара. Ведь, раньше-то я никогда ещё его так активно, так масштабно и так длительно не использовал, как сегодня. Вон, одно «дерево» чего стоило! Это ж надо было — всю площадь его ветвями накрыть!

Да, если хоть примерно прикинуть, сколько мне воды понадобилось из атмосферы вытянуть для его создания, то это тысячи, сотни тысяч тонн получатся! Хорошо ещё, что «росло» оно медленно — не таким заметным было иссушение окружающего воздуха, а то ведь это изменение влажности могло бы и на здоровье зрителей не самым лучшим образом сказаться. Всё ж, человек — существо нежное, к резким изменениям в окружающей среде не привычен.

Сотни тысяч тонн… это какой же уровень проявления Дара-то? Не уж то каждый Ратник так может? Хотя, Ратник ли? Помнится, по словам Ректора, я меньше недели назад, на крыше заброшенного госпиталя сразу с двумя Витязями (ну, пусть будет, Витязями — так привычнее, чем в их Американскую терминологию вникать) лоб в лоб бодался. И не только выжил при этом, но и их обоих забодать умудрился.

Авкапхуру не в счёт, с тем у нас боя, как такового и не было. Я его почти случайно подловил, а технически, он и вовсе себя сам созданным мной Артефактом подорвал — нет, почти, моей в том заслуги.

А вот Витязи были…

Хм? Это что же, я сегодня, под камеры и при тысячах свидетелей, технику Ранга Витязя демонстрировал? Не говоря уж о ментальном влиянии на целых Паладинов? Какой ужас…

В общем, осознание наделанных мной во время концерта, глупостей накрыло меня уже в машине. И ближе к тому времени, как мы к территории Академии подъехали. Так накрыло, что я лицом в руки уткнулся и на внешние раздражители реагировать перестал, погрузившись в собственные самокопания и попытки представить, что ж теперь со мной будет-то? И, главное: что с этим делать?

Дольше пяти минут, правда, не «прокопался». Совсем не то настроение было. Так что, выдохнул и забил на все сложности с последствиями.

Добравшись, наконец, до общежитий, гулять и праздновать мы никуда уже не пошли — вымотался-то не только я, но и все остальные. На них-то моральная и ментальная нагрузка ничуть не меньше легла во время концерта. А, пока до Академии ехали, в машине, прищемив свои пятые точки, лихорадочное возбуждение успело сойти, сменившись усталостью, апатией и торможением. Так что «продолжения банкета» не последовало — разбрелись по комнатам и до коек.

Я, добравшись до своей, ещё попытался Артефакт «пробудить» заранее подготовленный, но… не смог. Сил не хватило. Оказывается, я уже был «сухой», что аж до самого «доннышка». Пуст был мой «резерв». На что его и когда успел потратить — сахар его знает. Как-то не уследил. Одно ясно — в процессе концерта, не раньше и не позже. Ведь, перед началом я полон сил был. А после — уже ничего и не делал такого. Вообще не напрягался.

Ну да и сахар с ним!

Добрался до своей ванной, залез в тёплую воду и отрубился.

Вот только, после закрытия глаз, в привычную реальность мира писателя не попал.

* * *

Это была очень знакомая комната. Но я не сразу смог сообразить, какая именно, и когда я её раньше видел. Меня отвлекли звуки, которые шли от большого дорогого письменного стола из массива какого-то элитного дерева, покрытого резьбой и лаком. Звуки складывались в… эмоциональный немецкий мат. Не особо, кстати, искусный и разнообразный, но очень конкретный и очень, повторюсь, эмоциональный.

Откуда я знаю немецкие ругательства? Блин, ну себя-то вспомните: какие именно слова из нового языка, не важно, какого именно, вы начинаете учить первыми? Ни за что не поверю, что это будут «Мама», «Папа», «любовь», «счастье», «кушать»… Не, ну, может быть, и они тоже, не исключаю, но ругательства в списке будут в первых строчках однозначно.

Вот и у меня были.

Кстати, знакомым мне показалось не только помещение, но и голос, который всю эту матерщину в этом помещении произносил.

Смутно знакомый человек, матерился не долго. Пару раз упомянул имя «Борис» в своей экспрессивной речи, потом проскочила ещё относительно цензурная фраза, что-то вроде: «Вот обратно себе его и за…» ну, в общем, «забирай». Хотя, трактовать произнесённое можно было несколькими различными способами. В том числе и довольно анатомически неприятными. Но, в целом, смысловая нагрузка была приблизительно такая.

Затем говоривший человек громко и зло стукнул старомодной трубкой по старомодному телефонному аппарату, стоявшему на его столе, обрывая этот канал связи. Оказывается, всё это время он матерился не просто так, и не сам с собой, а с кем-то на том конце провода.

— Чего ждёшь? — всё ещё раздражённо бросил он кому-то, кто ещё находился в этой комнате.

— Распоряжений, — прозвучал ответ со стороны этого, оказывается, тоже мне достаточно хорошо знакомого человека.

— Каких ещё тебе надо распоряжений? — продолжал злиться Кайзер, а это был именно он, я, наконец, узнал его.

— Что делать с концертом? Что делать с клипами, песнями и альбомами? Что делать с теми, кто на концерте присутствовал? Что делать с самим… объектом? — перечислил вопросы собеседник Кайзера, в котором я опознал того молчаливого Herr-а, который постоянно крутился с Ректором и Сатурминым на наших с ними встречах.

— Что делать, что делать… — проворчал Кайзер. — А что ты можешь сделать? Что предлагаешь? Какие сам видишь варианты?

— Записи концерта изъять. Клипы, песни и альбом запретить. Зрителей с концерта арестовать, разделить на малые группы и принудительно переселить в приграничные области, со стороны, противоположной от России. А объект… устранить. Нам всё равно придётся это делать, как только поступит нота от Наблюдательного Совета, — ровным голосом перечислил Herr из, похоже, какого-то местного аналога «охранки» — это ведь у них такие… профдиформированные мыслительные процессы у всех. Даже не знаю, как их лучше охарактеризовать. Пожалуй, слово «людоедские» подходит лучше всего.

— У тебя завелись лишние Паладины? — изобразил заинтересованность Кайзер. — Ты не говорил. Магистр как раз требует с меня ещё усиление отправить к границе Польши. Я-то всё голову ломаю, где ещё трёх найти, родить или воспитать, а у тебя, оказывается, есть? И ты молчал?

— Эм… mein Führer, я не понимаю… причём тут Паладины?

— Да притом, Verdammte Scheisse! Что слишком короткая у тебя память, Петер. Недели ещё не прошло, как Американцы пытались твой «объект» «устранить»! И? Что у них вышло? Каковы результаты? Что там твоя служба нарыть успела?

— Авкапхуру Куачтемокка вместе с сыновьями и учениками исчез. Город не покидал. Границу не пересекал. В свою страну не возвращался. В здании найдены только мелкие фрагменты старого фамильного алтаря Куачтемокка и несколько фрагментов ритуального обсидианового ножа. В нескольких местах остались следы прокладки кабеля, скорее всего, относившегося к свежим системам видеонаблюдения. Но ни самого оборудования, ни тел, ни одежды, ни их фрагментов обнаружить не удалось, — вытянулся и тут же принялся рапортовать Herr Петер. Говорил он, естественно, по-немецки, но для меня препятствием это не стало — речь, пока ещё, была достаточно бедная и простая, трудностей перевода не вызывала. — Однако, агентурная разведка в самой ЮАИ докладывает, что Куачтемокка, вместе с сыновьями и учениками, на родине признаны мёртвыми.

— Откуда сведенья? — заинтересовался Кайзер. — Надёжно?

— Признание сделано на основе «гибели» личных Артефактов, «пробуждённых» лично Куачтемоккой и его старшими сыновьями. Род Куачтемокка весьма уважаемый и состоятельный, Артефакты у них имелись. И далеко не все из них были привезены сюда.

— Артефакты… да, — подумав, кивнул Кайзер. — Это достаточно весомый повод… Значит, тел или даже фрагментов тел не нашли?

— Не нашли, — подтвердил Herr Петер. — В госпитале поработал Одарённый Воды, минимум Шестой Ступени. У нашей службы в распоряжении сейчас нет Паладина Воды, чтобы он мог разобраться с чтением более тонких следов Стихии. А запрос на привлечение Herra Гогенштауфена к расследованию вы сами отклонили…

— Отклонил. И ты не хуже меня знаешь, почему, — проворчал Кайзер. — Этот старый Pimmel, Магистр мне ficken der Kopf, если я сниму с границы Польши ещё одного Паладина.

— Но расследование не завершено…

— Всё. Завершено. Моё тебе на то Распоряжение. Дело закрыто.

— Но…

— Слушай, Петер, не зли меня, видишь — и без тебя дёргаюсь… Что ты ещё собрался там искать? И так всё кристально прозрачно. Даже больше, чем кристально. У «объекта», как ты эту ficken der Kopf называешь, в прикрытии находятся минимум трое Богатырей и один Пестун Воды. Которых, кстати, твоя служба проворонила! И до сих пор выявить не в состоянии!

— Виноват, mein Führer!

— Американцы попытались «объект» захватить или устранить… с нашего негласного разрешения, между прочим. Или ты считаешь меня идиотом, который поверил во внезапно появившееся острое желание целого Рода Авкапхуру открыть свой бизнес именно в Берлине, именно тогда, когда сюда прибыл Княжич, унизивший и нанёсший оскорбление именно этому Авкапхуру в Петрограде?

— Никак нет, mein Führer!

— А следовало бы! — наставительно погрозил тому пальцем Кайзер. — В сложившихся обстоятельствах мне безопаснее выглядеть наивным идиотом, чем хитрецом, который знал о готовящемся покушении. Надеюсь, ты меня понял?

— Так точно, Ваше Императорское Величество! Вы — слепой идиот. Вы ничего не видели и ни о чём не догадывались. А моя служба проявила некомпетентность, не доработала и вовремя не поставила Вас в известность.

— Именно так, — поморщившись, кивнул Кайзер. — Так к чему я? К тому, что американцы попытались «устранить» твой «объект». В результате, в следующие полчаса у Америки стало на одного Одарённого Седьмой Ступени, одного Шестой Ступени и троих Пятой Ступени меньше. Причём, так качественно стало, что теперь и следов не найдёшь. И предъявить некому. Вот я тебя и спрашиваю, Петер: у тебя есть минимум три лишних Паладина, жизнью которых ты готов рискнуть, пытаясь повторить подвиг американцев?

— Никак нет, mein Führer. У меня даже одного «лишнего» Паладина нет, Вы всех забрали в Польшу.

— Вот и Halt die Fotze! «Устранять» он собрался… «устранялка» ещё не выросла с такими людьми связываться…

— Но, какие тогда будут указания?

— Никаких. Я уже обо всём договорился с Борисом. Эту ficken der Kopf я отправляю ему обратно. Первым же рейсом, в Петроград. Пусть сам с ним разбирается и перед Наблюдательным Советом отчитывается. Германия не при делах. Это не наша проблема.

— Так точно, mein Führer!

— А концерт… знаешь, аккуратно изыми все записи с него. И в мой личный архив. В прессе никакого шума. Был такой концерт. Прошёл успешно. Без срывов. Зрителям понравилось. И всё. Больше ни слова о том, что там этот Arschloch творил. Понял?

— Так точно. Но, что тогда с клипами и песнями? Снять с ротации?

— Нет, — поморщился Кайзер. — Клипы, песни и альбомы оставь. Пусть дочка порадуется…

А дальше я проснулся уже дома в квартире писателя.

Понятия не имею, что это такое было. Может, видение. Может, фантазия. А может быть, какой-то остаточный эффект после концерта. В конце концов, оба этих мужчины там присутствовали, и под моим «влиянием» находились. Один, так вообще, вперёд всех маршировал, шаг чеканя и «парадом» командуя. Так что, может и эффект какой.

В любом случае, сижу теперь в частном самолёте, возле иллюминатора, смотрю на облака, пытаюсь морально подготовиться к тому, как меня встретит Родина. Будет ли она нежна и ласкова, или решит в БДСМ поиграть… И кто кого, в итоге, задоминирует…

Но, Сахар! Как же обидно!.. Столько готовиться, и всего один концерт! Я-то, минимум на хороший гастрольный тур по Германии рассчитывал. А лучше, вообще по всей Европе, как мне Ректор тогда возможности Академии расписывал… А тут такой облом. В Питере-то мне точно никто с моей нынешней программой выступить не даст. Да и музыканты мои все в Берлине остались. В России у меня одна Алинка. Так-то, и это уже совсем не мало, учитывая её работоспособность и организаторские способности, но…

Э-э-э-эх… обидно…

* * *

Глава 15

* * *

Горы… Невозможно себе по-настоящему представить, что это такое, ни тогда, когда ты смотришь на них издалека, любуясь их ледяными шапками, ни тогда, когда карабкаешься по их склону, пробираясь к этим вершинам. Тем более, не поймёшь, когда, просто, крутишься на машине по серпантину. Не-е-ет… так это не работает.

Хотя, раньше я считал иначе. Считал, что любого из озвученных вариантов достаточно для представления и понимания, что такое «горы». Раньше считал. Но не теперь.

Сейчас-то я осознаю, насколько наивен был. Сейчас — когда стоял в длиннющем рукотворном каньоне, прорезающем эту гору до середины. Эту — до середины. А много-много предыдущих, ничуть не меньшего размера — вообще насквозь! В широком каньоне. Таком, что в нём два морских контейнеровоза Post-Triple E-Class без каких-либо проблем разойдутся. Даже, правильнее будет сказать — канале, так как это и есть канал!

Самый настоящий — «Трансперсидский канал», по проекту долженствующий соединить Каспийское море с Персидским заливом новой водной артерией.

Более семисот километров по горам и плоскогорьям от южного побережья Каспия до верхней северной точки Персидского залива. Из Чалуса мимо Тегерана в Бендер-Хомейни! Точнее, не ПО горам и плоскогорьям, а СКВОЗЬ горы и плоскогорья. Семьсот километров длиной!!! Как это называется — «по азимуту». То есть, просто взяли карту, поставили на ней две точки, приложили к ним линейку и отчеркнули прямую линию. И плевать: горы там не горы, реки там не реки…

Звучит, как бред. Выглядит на карте, как полный бред. На местности — совершеннейшее безумие!

Я, когда первый раз об этом канале услышал, рассмеялся. Я ж, примерно представляю себе географию — совсем недавно её сдавал в Лицее. Я ж — умный, я ж помню, что Каспий на двадцать восемь метров ниже уровня мирового океана расположен. А перепад высот на Иранском плоскогорье достигает тысячи метров. И горы там чуть ли не сплошные… Вот только, глядя на оставшиеся серьёзными лица моих собеседников, замер и переспросил: «Это ведь шутка такая, правда?». «Ведь, правда ведь, да?»…

А ответом мне стало синхронное отрицательное движение головами. Нет! Ни хрена это оказалась не шутка! Реальный совместный проект Персии и Российской Империи — новый торговый путь в рамках глобального торгового коридора Север-Юг, соединяющий Индийский Океан через Каспий, Волгу, Волго-Донской канал и Дон с Азовским морем и далее через Чёрное и Средиземное с Атлантическим океаном; а через Волгу, Сухону и Северную Двину с Белым Морем и Северным морским путём; Через Волгу, Тверцу, Мсту и Волхов в Ладожское озеро, а дальше через Неву на Балтику… Даже не «водная артерия» получается, а «водный перекрёсток» трёх океанов!!!

Перспективы — голова закружится! Амбициозность зашкаливает. Сложность — запредельная…

Самое интересное, я потом в мире писателя поинтересовался, как с этим дело обстоит и офигел: такой проект и там существует. Называется «Иранруд» и лежит на столах русских инженеров аж с 1889-ого года!

У них там имеются четыре альтернативных маршрута: от самого короткого западного, длинной в семьсот с чем-то километров до самого длинного восточного — в тысячу сто. Расчётная ширина — пятьдесят восемь метров, глубина — четыре с половиной. Стоимость проекта оценивается в сумму от десяти до тридцати миллиардов долларов, а период строительства — двадцать пять лет. При сроке окупаемость минимум в пять и максимум семь лет.

То есть, такое безумие даже в мире без Одарённых монстров имеет экономическую рентабельность и обоснование! Дело только в политической воле и инвестициях.

А здесь: это уже не просто линии на картах и расчёты на бумаге, а активно реализуемый проект!

Вот только, в мире писателя, маршрут выбран сложный: с учётом сложности местности, горных долин, существующих русл горных рек и тому подобного. И склоняются больше к самому длинному, восточному варианту, который из Горганского залива в Бендер-Аббас идёт. Он, хоть и длинней, но почва ниже…

Здесь же такими тонкостями не заморачиваются! Тупо, по кратчайшей. И плевать на высоты в две — две с половиной, три тысячи метров над уровнем мирового океана! Плевать — срежется!

И, что самое удивительное — действительно срезалось!

Гораздо удивительнее другое: этот маршрут четыре крупных горных реки пересекает! И это, скажу я вам… впечатляет!

Вы видели когда-нибудь железнодорожный мост? А автомобильный? Так вот, здесь: мост для реки!!! Мост для реки, висящий в тысяче с лишним метров над головой! Вот где настоящая фантастика и настоящее безумие!

Как мне пояснили, для постройки каждого такого монстра, потребовались согласованные усилия пяти Российский Богатырей и пяти Персидских Шашавар пяти Стихий: Воды, Воздуха, Земли, Огня и Металла. Десять Одарённых Седьмой Ступени освоения Дара! Десять!

А уж сколько там всяких Пестунов, Витязей, Херан Хамаши и Шавалих — Одарённых Шестой и Пятой Ступени, на подсосе крутилось, даже и не считал никто. Не, ну, может, конечно, и считал, но мне только о Богатырях и Шашаварах рассказывали, когда мы над первой из этих махин, той, по которой Кара-Чай перекинут, пролетали на своём дирижабле… Вторую, через реку Кум, я уже на месте — снизу, со дна канала имел полное удовольствие наблюдать.

Что я, вообще, тут делаю? Как я тут оказался? Летел же из Берлина в Питер, какой Кара-чай, какой Кум, какой Каспий, Персия и Персидский залив?!!

А всё очень просто оказалось. Так как я из Германии досрочно вернулся, то, как раз попал в группу Лицеистов, традиционно направляемых на «практику» в эти места. Ведь, это в мире писателя на постройку канала двадцать пять лет кладут, здесь — он уже почти шестьдесят строится!

Всё ж, проекты-то разные. У писателя это пятьдесят восемь метров ширина и глубина — четыре с половиной, плюс — прокладка по складкам местности с кучей шлюзов, обходов, искусственных подъёмов и опусканий уровней воды.

Здесь — никаких тебе «пятьдесят восемь». Тут «некрасивыми» числами никто заморачиваться не стал. Тут всё чётко и грубо: сто на десять! И по прямой. И сколько надо скального грунта снять, столько и снимется — вообще похуй!

А что срок строительства в три или четыре раза удлиняется, так тоже — похуй. Одарённые живут долго: им, что двадцать пять, что сто двадцать пять — не принципиально. Главное: чтобы надёжно, на века, работало само и не переделывать тысячу раз.

Так что, тут никаких шлюзов проектом не предусмотрено! Самотёком должно всё литься. Тем более, и наклон соответствующий имеется: говорил ведь уже про двадцать восемь метров, на которые Каспийское море ниже уровня мирового океана находится…

Но, что-то я отвлёкся. В общем, у Лицея традиция: почти шестьдесят лет уже он группы старшекурсников в этот канал на «практику» посылает. Посменно. Вахтами. По три месяца. Одни заканчивают, другие едут.

Вот я «удачно» вернулся, и в такую группу попал. Только и того-то, что группы эти только из пятикурсников обычно набираются… и до прошлая «вахта» всего месяц, как началась…

Не **бёт! Сказано: «удачно» вернулся — значит, «удачно» вернулся! И не поспоришь. Ведь, никто ж не уточняет: удачно для кого? Для меня? Или для тех, кто вместо положенных трёх месяцев в этой каменной кишке всего один не полный месяц проторчал? Вот и оно-то…

Но, приказ есть приказ. Повода придраться и начать ерепениться я не нашёл. Точнее, не стал искать. Прекрасно же понимал логику тех, кто этот приказ выписывал. Я ж теперь, как тот «чемодан без ручки», или, скорее, «горячая картошка» — от меня все побыстрей избавиться хотят. Никому не с руки меня при себе держать такого «красивого», после того, что я на своём кураже устроил. Сначала в Зимнем, а после на Жандарменмаркт в Берлине.

Кайзер меня «в двадцать четыре часа» из Германии в Россию выпнул под каким-то там благовидным предлогом, к Российскому Императору. А тот, не будь дурак, «перепасовал» меня к Персам. Вроде бы и на «нашу» сторону, но фактически и формально — за границу Империи. Идеальное решение! Борис Иванович же ничуть не дурнее Вильгельма — ему тоже об меня свои ресурсы жечь совершенно не улыбается. Вот чужие — с превеликим удовольствием, тем более, они сами так удачно под руку подвернулись — одно удовольствие, таких к «полезному» делу припахать! А свои — ни-ни! Свои — жалко!

Это ещё поначалу, сразу после Бала, ещё можно было Приказ своему ликвидатору отдать, когда толком-то о моих силах и возможностях ещё ничего не понятно было, когда я только Ратников на поединках раскатывал. Но вот после того, как рядом со мной, разными способами аж целых трое Грандов умудрились самоуничтожиться, кристально ясно стало, что самому убивать меня — дело неблагодарное. Только ликвидаторов терять.

А вот, если кому-нибудь другому меня подкинуть… желательно тому, кто ещё не успел прочухать, в чём соль, и чем дело пахнет… Тому, кто одинаково далеко и от Берлина, и от Америки, и от Питера…

Короче, я своего Императора понимаю. И даже, как это ни удивительно, частично одобряю. Ну, в той части, где он ко мне убийц перестаёт посылать… если перестаёт. Но, блин, я уж надеюсь, ему ума хватит. Всё ж-таки, всё, что я о Российском Императоре слышал, так это то, что он мастер интриги и любитель сложных комбинаций. Того, что он дурак, не умеющий учиться на своих ошибках — не слышал.

А как это всё происходило на практике, на моём уровне? Ну, слегка нервно, очень неожиданно немного скомкано. Но, иначе и быть не могло при таком-то цейтноте.

Мой самолёт приземлился в международном аэропорту Пулково. Не успели толком колёса шасси остановиться и начать остывать, как к двери подогнали трап, и вежливые стюардессы заторопили нас с Мари на выход. Внизу, возле трапа уже ждал Булгаков с Катериной и папкой каких-то документов.

Папку он открыл, зачитал мне содержимое в части нас касающейся приказа по Лицею о назначении практики. Причём, у него эту папку чуть из рук не вырвало порывом ветра от вновь заработавших двигателей того самолёта, на котором мы прилетели — он едва успел отхода трапа дождаться, чтобы тут же на разворот для нового взлёта начать заходить. Спешил улететь обратно. Минуту лишнюю здесь задержаться боялся.

Я даже поржал внутренне: они, что ж, боятся, что я обратно полезу? Мол, «не хочу, не буду! Везите меня в Германию!». Так, что ли? Ну, спишем на эксцесс исполнителя. Видать, пилотам «на той стороне» основательно хвоста накрутили по моему поводу…

Так вот. Папку Булгаков, естественно, удержал. Ещё б — Пестун Воздуха! Он даже в теории, не имел ни малейшей вероятности с этой струёй воздуха не справиться. Это ж его Стихия, в конце концов.

Приказ дочитал. Папку застегнул и передал… Катерине. Которая в этом приказе была назначена Куратором нашей группы на «практике».

И под конвоем, а иначе это построение молчаливых мужчин с оружием на поясах и в Гвардейской форме, которые нас взяли в «коробочку», мы прошли ровно пятьдесят метров… до другого самолёта, что стоял и ждал нас на этой же полосе с уже прогретыми двигателями.

Мы по трапу поднялись. Дверь за нами задраили. Только трап отъезжать начал, как движки самолёта гудеть стали, показывая, что он разворот начал и вот-вот скорость набирать станет для взлётного разгона.

Мы с Мари сесть на пассажирские места толком не успели, как этот разгон начался! Только, что и удалось, что в спинки кресел руками вцепиться, чтобы на пол не быть опрокинутыми ускорением.

Видать, и этот тоже боялся, что я из его самолёта выпрыгивать буду… Одного не учёл: если я, и правда, прыгнуть решу, то мне и десять тысяч метров сделать это не помешают. И даже отсутствие парашюта…

В общем, взлетели. Самолёт набрал высоту, выровнялся. Мы в кресла свои задницы приземлили, расслабились, начали по сторонам оглядываться. А самолёт-то не пустой. В нём группа Лицеистов-пятикурсников, убывающих на «практику» в полном составе. Все восемнадцать человек. Мы с Мари — девятнадцатый и двадцатый соответственно.

Делать нечего — стали знакомиться. В конце концов, и полёт долгий: больше пяти часов лететь, и в дальнейшем трудиться нам ещё Писатель только ведает, сколько времени вместе…

* * *

Приземлились в аэропорту в Астрахани. Там спокойно и даже вальяжно перегрузились в дирижабль, который и повёз нас уже непосредственно к месту проведения «практики». Как нам объяснили: самолёту там просто некуда садиться. Горы кругом! А вот дирижаблю садиться не обязательно. Он и так, специальным подъёмником всё, что надо вниз опустит, и всё, что надо вверх поднимет. Ему только бы зацепиться было за что, зафиксироваться, что бы ветром в сторону не сносило во время разгрузки-погрузки. А там со швартовкой проблем нет — четыре троса с четырёх сторон скидывай, крепи, натягивай, да работай дальше спокойно, столько, сколько тебе надо — никуда он уже не денется.

Вообще, это путешествие буквально открыло мне совершенно новые стороны данного мира. Ведь, что я до сих пор видел? Москву, Петроград, Берлин — столицы, или почти столицы крупных сильных государств. Города-агломерации огромные, раскинувшиеся на десятки, а то и сотни километров… полёты над которыми были строго «приватизированы» Аристократией.

Говорил же: небо Москвы принадлежит только Долгоруким. Только они и их гости, с их разрешения, могут гонять по нему на вертолётах, частных джетах, крылатых конях и прочем. Для всех остальных есть чёткие воздушные трассы, выведенные туда и так, чтобы над жилой застройкой не проходить никогда и никак, кроме отдельных, редких и согласуемых на «самом верху» случаев. Самолёты над городом не летают… А, оказывается, и не только самолёты!

Как выяснилось, здесь очень развитым является не только самолёто, вертолёто строение, но и дирижабле-строение! Эти «старомодные» громадины весьма распространены. И эффективно применяются! По большей части, правда, для грузовых перевозок.

Ведь, пусть они и значительно медленнее самолётов. Любых самолётов, а не только сверхзвуковых. Но, при этом, имеют неоспоримое преимущество перед ними: грузоподъёмность! Двести-пятьсот тонн для них не предел, тогда как самый большой и мощный самолёт в состоянии взять только сто пятнадцать — сто двадцать тонн. При этом, расход топлива и требования к взлётно-посадочным площадкам не сопоставимы.

Пассажирские модели в этом мире тоже есть, но такого же коммерческого успеха, как грузовые, не имеют — скорость перевозки оказалась критична для людей, способных оплачивать подобные перелёты. А вот перемещение грузов, особенно габаритных и в отдалённые, труднодоступные районы — тут у дирижаблей конкурентов не оказалось. Пусть, медленно (в сравнении с теми же самолётами или поездами), но верно и не требует специально подготовленной инфраструктуры. Те же самые корпуса реакторов для новых строящихся АЭС доставлять — милейшее дело! Или готовые модули малых модульных АЭС… с возможностью точной установки сразу по месту строительства… Или «северный завоз» топлива и продуктов в отдалённые рабочие посёлки Дальнего Востока или Крайнего Севера, куда любым иным способом возможно попасть только считанные месяцы в году.

Справедливости ради стоит сказать, что и в мире писателя такие проекты разрабатываются. Но там — это, пока, только проекты, бумага с непонятными и довольно туманными перспективами. Здесь же — реально работающая технология, воплощённая в «железе» и используемая уже больше века…

Да, как я позже узнал — катастрофы вроде того же «Гинденбурга», на заре эры воздухоплавания и здесь случались. И было их даже больше одной, значительно больше одной. С весьма солидным количеством пострадавших и разрушений. Да и сейчас, в нынешнее время, нет-нет, да что-то случается. Но остановить развитие технологии эти катастрофы не смогли и уже не смогут. Преимущества и экономическая рентабельность перевесили риски в глазах тех, кто принимал решения — Аристократов. И, вместо того чтобы отказаться от дирижаблей совсем, здесь предпочли просто сосредоточиться на совершенствовании технологии и повышении её безопасности.

Так то, вон, в мире писателя постоянно самолёты разбиваются, поезда с рельс сходят и машины на дорогах сталкиваются — это же не заставляет отказываться от полётов, перевозок и поездок вообще? Так почему, из-за пары катастроф, был поставлен жирный чёрный крест именно на дирижаблях? Не понятно.

Но это всё теория. Умствования. Рассуждения. Но, когда ты реально, физически приезжаешь на поле, где эти вот воздушные монстры садятся и взлетают один за одним, где ты видишь их одновременно перед собой больше десятка… это словами не передать!

А уж, когда наблюдаешь за целым караваном этих чудовищ, растянувшимся по небу от горизонта и до горизонта, неспешно, лениво и гордо несущих свои грузы, то мир в твоей голове меняется…

* * *

Глава 16

* * *

Я понял, почему пассажирские дирижабли не получили большого распространения в этом мире — они очень медленные! О-о-о-очень!

От Астрахани до Кума, если смотреть по карте, всего около тысячи трёх сот километров по прямой. Чтобы преодолеть такое расстояние, пассажирскому самолёту меньше двух часов лететь надо. Ну, пусть, даже два или два с половиной — не принципиально. Мы же больше двух суток летели!!!

Двое, блин, суток в воздухе! И это тебе не поезд, который останавливается на станциях, где можно выйти, походить, до магазина сгонять, сувенирчиков себе прикупить… Наш дирижабль не опускался на землю ни разу за весь перелёт. Притом, что мы дважды дозаправлялись: первый раз в Баку, второй в Реште.

Вот только, дозаправка происходила без посадки. С борта просто спустили три контейнера пустых и подняли три контейнера полных. Специальным подъёмником, о котором я уже упоминал. Один — с топливом, один — с водой и один — с продуктами и прочими нужными мелочами-расходниками.

И «просто» это только звучит. На самом деле, всё было вообще не просто! Каждая «швартовка» представляла из себя тот ещё квест, так как парусность у дирижабля огромная и любой ветерок его мотыляет так, что мама не горюй! Даже тогда, когда он с четырёх сторон тросами к земле приконтрован.

Сам спуск-подъём грузов занял полчаса от силы. А вот маневрирование и швартовка — все полтора.

Хорошо: две остановки по два — два с половиной часа — это пять часов. Тысяча триста километров пути со средней скоростью в пятьдесят километров в час — двадцать шесть часов. Двадцать шесть плюс пять — тридцать один: откуда двое суток-то⁈ А оттуда! Мы ж, оказывается, не по прямой летели!

И всё, опять — ветер! Ветер и парусность. Выдерживать прямой курс в условиях, когда тебя постоянно сносит, и постоянно в разных, совершенно непредсказуемых направлениях — очень, очень проблематично! Ещё и снос этот происходит совершенно для тебя незаметно. Ты же, находясь в воздушной массе, не чувствуешь движения всей этой массы. Приходится всё время с навигационными приборами сверяться и курс корректировать.

В принципе, ничего страшного или критичного. Ну, подумаешь, время пути слегка увеличивается. Процентов на тридцать-сорок. Так это уже изначально во все планы и полётные расписания заложено. Да и грузы срочные или скоропортящиеся другими видами транспорта доставляют. Тут: медленно, но надёжно.

Но ску-у-у-у-у-у-учно!!!

Нет, вроде бы существуют любители всяческих круизов, длящихся от недель до месяцев и даже лет (слышал я как-то о чём-то таком в новостях мира писателе. Там про, чуть ли не четырёхлетний океанический круиз рассказывали, который организовали после избрания Трампа президентом… специально для всех тех, кто его на дух не переносит. Значит, что б они от него подальше весь его президентский срок проплавали… за пределами его юрисдикции). Слышал я о таких. Они есть. И им такое нравится.

Но сам я к таковым не отношусь! Мне скучно и тесно сидеть днями напролёт взаперти, наблюдая за медленно и лениво сменяющимися видами за окном… с одних волн на другие волны. С одних облаков на другие облака.

Пассажирская гондола полностью закрыта со всех сторон. Да — тут есть «палубы», но они внутри! Внутри стен! «Палуба» — это просто этаж! Ничего общего с тем, что все привыкли понимать под этим на кораблях. С той самой «верхней палубой», где можно прогуляться, постоять возле перил, подышать морскими брызгами и почувствовать свежий бриз на своей коже. Здесь, хорошо, если иллюминаторы когда откроют, чтобы проветрить помещение… специально сбавив высоту для этого — снаружи ведь холодно и воздух разреженный. Кислорода в нём мало. Мы ж выше облаков летим! От двух с половиной до пяти тысяч метров в среднем. Поднимаясь и опускаясь в зависимости от условий внешней среды и задач, которые ставит перед собой капитан этого воздушного судна. А на таких высотах забортная температура от минус пяти до минус семнадцати! Опять же — в среднем колеблется.

Не самые комфортные условия для прогулок.

Да — это совсем не дешёвый «кораблик». Не эконом класс и даже, наверное, не «бизнес». Тут всё отделано по высшему разряду: «под дуб и под ясень». Всё красиво, везде лак, резьба, картины. Есть общая столовая-гостиная, она же «кают-компания». Есть отдельная кухня, где для пассажиров готовят горячую свежую пищу. Очень отдельная и даже отделённая. Настолько, что запахи с неё в «жилую часть» не проникают. И слава Творцу, что не проникают, иначе этот полёт вообще был бы для меня бесконечно длящейся пыткой.

Есть вышколенные стюарды. У всех пассажиров отдельные каюты, в которых даже есть душ с горячей и холодной водой, запас которой мы как раз дважды и пополняли. Красивая дорогущая мебель с богатыми обивками, роскошный паркет на полу…

И всё это не заставляет узкую запертую коробку перестать быть, пусть роскошно отделанной изнутри, но узкой запертой дюралюминиевой коробкой! Был бы я клаустрофобом, вообще взвыл бы!

А так, ничего. Скучно только… Тут даже Всесеть есть. Через один единственный спутниковый канал, раскинутый вайфаем по всей пассажирской палубе… на двадцать активных пользователей. Издевательство это, а не Всесеть!!!

Ни скачаешь, ни закачаешь, видео не посмотришь, странички прогружаются вечность, о видеосвязи даже разговора не идёт. Только, что и можно — это текстовыми сообщениями обмениваться через мессенджеры.

Двое, блин, суток!

Ещё и в управлении Даром не попрактикуешься — Катерина, как Куратор, всей группе запретила даже думать о таких экспериментах! Лично пообещала нарушителя, буде такой глупец найдётся, за борт выкинуть.

И как-то ей все поверили. Её взгляду и ласковому, вкрадчивому голосу, пробирающему до костей, как-то хотелось верить. Или не хотелось, но, всё равно, верилось, помимо желания.

Я тоже поверил. Однако… к середине пути, к исходу первых суток, я уже сам был готов за борт выпрыгнуть! Чтобы самостоятельно, своими силами добраться до места назначения быстрее, чем внутри этой роскошной душегубки.

Эх… а ведь представлялось всё так… иначе. Романтичнее. Веселее. Сами собой перед глазами вставали картины широких открытых палуб с красивыми надёжными перилами, канаты, тянущиеся к баллону от висящей под ним гондолы канаты и верёвочные лестницы. Такие же открытые, как на шикарных яхтах или старинных парусниках. Пушки на платформах по периметру. Пусковые «ракетные» установки. Огромный винт-пропеллер, вынесенный на длинном шесте-валу перед носом дирижабля… Верный мощный лук в руках, пара револьверов в кобурах на ремне на поясе… и гаргульи, лезущие через борт… и оскаленная пасть огромной атакующей виверны…

Тфу! Не важно. Здесь, всё равно, ничего даже близко подобного не было. Во-первых, как я уже говорил — высоты. Открытая палуба ещё возможна где-нибудь на пяти-восьми сотнях метров. Но уж никак не на трёх-четырёх тысячах. И скорость у такой «открытой» «романтичной» посудины должна была быть не больше, чем у улитки. «Романтики» много, практики мало.

Здесь всё выверено и заточено на эффективность. Ничего ненужного или лишнего. Исключительно функциональность, экономия и практичность. А виверна и гаргульи… Хм, посмотрел бы я, как что-то подобное попыталось бы приблизиться к нашему дирижаблю, на котором девятнадцать Одарённых с Первой по Четвёртую Ступень освоения Дара и… Катерина. В какую тонкую кровавую взвесь эту «виверну» раскатали бы по окружающей атмосфере в считанные секунды! И чирикнуть бы не успела!

Да и высота, опять же… не летают так высоко живые существа. Нет здесь для них пригодных условий.

Но, слава Творцу и его Замыслу, не длится ничего вечно. Не стал исключением и этот перелёт. Да и… если уж быть честным и положить руку на сердце, не таким уж и ужасным он вышел. Ведь гитара-то моя была со мной. И целых восемнадцать пар свободных «свежих» ушей в наличии, обладателям которых, как и мне — скучно… А песен я теперь уже много знаю.

Рамштайн, правда, исполнять не стал. Во-первых, и без Рамштайна в моём репертуаре хороших русскоязычных произведений хватает. Во-вторых, для Рамштайна одной только гитары, даже такой, Артефактной, как у меня, недостаточно. Нельзя их песни упрощать, от этого всё впечатление теряется. Ну и в-третьих: я ещё помнил свой недавний кураж — рисковать рецидивом не хотелось. Да и… сон в руку. Та сцена с матерящимся Кайзером — не хватало мне повторения с матерящейся Катериной. И правда ведь: наружу вышвырнет, под горячую руку.

Так что, всё было цивильно, чинно, благородно. Хоть, немножко похулиганить я себе позволил: «Здесь лапы у елей дрожат на ветру» исполнил. И постарался сделать это настолько проникновенно, насколько вообще мог. Получилось — Мари под моим взглядом покраснела. И глаза опустила. А потом вспыхнула, вздёрнула подбородок и отвернулась, показательно меня игнорируя весь оставшийся день.

Да — Борятинская летела с нами, куда бы она делась!

А ещё… я пел и те песни, что были написаны под женский голос… женским голосом. Я ведь говорил уже, что возможности моего голосового аппарата очень расширились за последние полгода? Говорил. Но, видимо, недостаточно красноречиво. Так вот: они ОЧЕНЬ расширились. Я теперь, при желании и некоторой недолгой, и не очень сложной предварительной подготовке, могу имитировать и женский голос… любой женский голос. В том числе и Алинин. Дар Воды рулит!

Но какие глаза были у моих невольных зрителей, когда после отзвучавших стартовых аккордов, я взял и запел Алининым голосом «А по тёмным улицам гуляет дождь»! Какие глаза… просто отрада моего сердца! Вознаграждение за все мои труды и бесконечные срывы голосовых складок на занятиях вокалом… Не зря я трудился, напрягался и терпел боль! Не зря! О! Это меня ещё сама Алина не слышала! Ху-ху-ху-ху… *коварно потирая руки в предвкушении*.

* * *

«Трансперсидский канал» — это, всё-таки, нечто невероятное! Впечатляющее и поражающее воображение. Ста пятидесятиметровая щель-прорезь в уходящих вверх, к облакам, словно прямо в небесную твердь упирающихся каменных стенах. Стоя внизу, у подножия этих стен и подняв голову вверх, видишь лишь тоненькую полосочку неба над собой. Очень-очень далёкую и непостижимо яркую. Там — в вышине. А здесь, внизу: тень, мрак и холод. Вечные тень, мрак и холод. Солнце, если и заглядывает сюда, то только на какие-то жалкие несколько минут в самый-самый яркий полдень. Во всё остальное время, его лучи обрываются где-то там, невозможно высоко над головой. Дорога, уходящая в Ад… Точнее, в Ниффельхейм — ад тёмный ледяной Скандинавский, Христианский Ад для этого места слишком огненный и жаркий. Нет здесь огня. И нет света… естественного. Только искусственный, мёртвый свет прожекторов.

— И это сотворил человек… — искренне выдохнул я, глядя на окончание этой невероятной дороги. Сдержать переполнявшие эмоции было свыше моих сил. Слишком зрелище впечатляло.

Здесь, внизу, как я уже говорил, единственным источником света были прожекторы, работавшие от стоящих метрах в пятистах сзади автомобильных дизельных генераторов. Дневной свет сюда не проникал. Здесь была вечная ночь.

Воды здесь тоже не было. И это не удивительно: перепад высот между Персидским заливом и Каспийским морем — двадцать восемь метров. И с учётом этого перепада строился канал. Вода осталась далеко позади. В районе Тегерана. Точнее, возле города Кум. Глубина канала ведь десять метров. И именно от этих «минус десяти» метров начинает отсчитываться уклон в двадцать восемь. Семьсот тридцать километров длины всего канала поделить примерно на три (десять от двадцати восьми — примерно треть) — получаем двести сорок с копейками. Примерно в двухстах сорока километрах от побережья находится город Кум. И примерно туда же дотягивается каспийская вода.

Здесь же, там, где сейчас стоял я, вода появится и зашумит никак не раньше, чем обе части канала соединятся. То есть, та, которую ведёт с этой стороны к Персидскому заливу команда специалистов Российской Империи, и та, которую тянет из Персидского залива к Каспию команда Персидской Империи навстречу нам.

Насколько я успел узнать во время полёта: чуть больше трети уже откопали мы, чуть меньше трети пробили они. И примерно треть ещё осталось пройти до соединения двух частей великого канала. То есть, примерно те самые двести сорок — двести пятьдесят километров… через сплошной горный хребет, высшей точкой которого является пик Зерд-Кух с отметкой четыре тысячи пятьсот сорок восемь метров над уровнем моря.

Звучит грандиозно. Невероятно и невыполнимо.

Но факт: я здесь.

Здесь, внизу. Стою, смотрю вперёд и вверх, чувствую себя муравьём, глядящим на небо сквозь печную трубу заброшенного завода, стоя на самом её дне. Душа в восхищении. Сердце переполнено благоговением перед мощью и целеустремлённостью тех людей, которые это сотворили. А ещё неверием. Неверием в то, что теперь я сам — один из этих самых людей.

Двести пятьдесят километров делить на шестьдесят лет — получим что-то около четырёх километров в год. Эти четыре с чем-то тысячи поделить на триста шестьдесят пять дней — получим одиннадцать с половиной метров в день.

Одиннадцать с половиной метров вот этой вот огромной скалы надо будет «срезать» каждый день… Титаническая задача. Для монстров, а не для людей… для монстров. Нет! Для Богов…

— '…И может быть ветер сильнее меня,

А звёзды хранят мудрость столетий,

Может быть кровь холоднее огня,

Спокойствие льда царит на планете…' — сами собой прошептали мои губы. Прошептали. Я замер. Закрыл глаза.

А потом распахнул их. Мой взгляд изменился. Свои руки я раскинул в стороны. За моей спиной сформировалось водное пианино, рядом с ним водная же барабанная установка.

На «пианино» начали сами собой нажиматься клавиши — всё равно какие. Не важно то было. Ведь «пианино» — всего лишь форма, созданная для того, чтобы мне, да и зрителям было проще воспринимать создаваемые напрямую колебаниями водной мембраны звуки.

Пошли первые такты-проигрыш, начинавшиеся совсем тихо, но стремительно набиравшие громкость и силу.

— 'Когда-то давно…

Когда-то давно, в древней глуши,

Среди ярких звёзд и вечерней тиши…' — после проигрыша зазвучал мой собственный голос. Такой, каким я помнил голос самого Павла Пламенева, чью песню я сейчас взялся исполнять. Второй раз в этом мире. Первый был в Зимнем Дворце, после чего Императору пришлось выдать Приказ на моё уничтожение.

Взгляды и внимание всех, кто сейчас находился в этом канале, а тут, кроме меня, Катерины, нашей группы из девятнадцати человек, той группы из двадцати Лицеистов, которых мы меняем, Координатора проекта, Руководителя практики и нескольких его помощников, здесь были рабочие, инженеры, водители машин, операторы оборудования, дизелисты и прочие, прочие простые Бездарные люди.

Всего около пары сотен.

Пара сотен — это не десяток тысяч. Но пара сотен — это и не пара десятков. Их внимание, собранное в точку, в меня, я почувствовал. И оно принялось наполнять меня силой, уверенностью и энергией.

— 'Стоял человек и мечты возводил:

Себя среди звёзд он вообразил.

И тихо проговорил:

И может быть ветер сильнее меня,

А звёзды хранят мудрость столетий,

Может быть кровь холоднее огня,

Спокойствие льда царит на планете… Но!' — мой голос наполнялся этой уверенностью, а руки через стороны поднимались выше, ладонями к небу.

— 'Я вижу, как горы падут на равнины

Под тяжестью силы ручного труда

И где жаркий зной, там стоять будут льдины,

А там где пустыня — прольётся вода.

Раз и навсегда!

По прихоти ума! — набрав силу, мой голос гремел уже так, что не услышать его было нельзя и в нескольких километрах от того места, где я стоял. Он гремел, грохотал, поддерживаемый и усиливаемый музыкой, воспроизводимой напрямую водной мембраной, которая работала круче любого современного «сабвуфера» и усилителя с динамиками.

Голос грохотал. В нём была сила. А к горе, что была передо мной, из атмосферы со всех сторон, с площади, радиусом в десятки и сотни километров, стягивалась, собиралась вода.

Она собиралась наверху и устремлялась вниз, пробуриваясь узкими, уходящими вниз, круглыми «трубами»-ходами-шурфами.

Меня наполняли силой собранное внимание и… сама музыка. В сердце и животе поднималась уверенность, что реальность просто не может не подчиниться моей Воле. Моё внутреннее Намеренье перетекало и становилось Внешним Намереньем, которому невозможно противиться и сопротивляться.

— Сильнее сжимались смерти тиски:

Люди — фигуры игральной доски —

Забава богов, но кто воевал,

Тот смерти оковы с себя гневно сорвал

И с дерзостью сказал:

И может быть ветер сильнее меня,

А звёзды хранят мудрость столетий,

Может быть кровь холоднее огня,

Спокойствие льда царит на планете… Но!

Я вижу, как горы падут на равнины

Под тяжестью силы ручного труда

И где жаркий зной, там стоять будут льдины,

А там где пустыня — прольётся вода.

Раз и навсегда!

По прихоти ума!

Мой голос и музыка гремели настолько мощно и грозно, что стены многокилометрового тоннеля вибрировали им в такт.

Я пел. Я пел вдохновенно. Я пел от всей своей души. Я пел, отдавая всего себя музыке и словам. Перед глазами вставали картины того, о чём я пою, а вода продолжала прибывать, прибывать и прибывать. Бурить, бурить и бурить…

— И может быть ветер сильнее меня,

А звёзды хранят мудрость столетий,

Может быть кровь холоднее огня,

Спокойствие льда царит на планете… Но!

На лицах богов воцарилось смятенье,

И то, что творилось на этот раз…

Никто не мог скрыть своего удивленья,

Как пешка не выполняла приказ.

Среди разгневанных лиц

Боги падали ниц! — затих и мой голос, и моя музыка. Всё затихло.

А потом одновременно с моим голосом, взявшим новую высоту и уже бившим не хуже землетрясения, это самое землетрясение и началось.

— Я вижу, как звёзды, падая градом,

Открыли нам хитросплетенье миров,

Небесная гладь приветствует взглядом

Эпоху бессмертия наших сынов… — там, где-то высоко-высоко над нами, там, где их никто отсюда не мог видеть, из сотен и сотен тонких шурфов начали вырываться языки злго мощного пламени, в которое превратилась вся та вода, которая добралась-таки до уровня дна рукотворного ущелья.

Превратилась разом во всём шурфе… Точнее, в самом низу чуть раньше. И те шурфы, что были ближе ко мне на какую-то малую долю секунды быстрее, чем те шурфы, что дальше. Как в домино…

Камень, земля, воздух — всё задрожало и заходило ходуном. Лишь я стоял ровно, прямо и неподвижно в центре всего этого. Стоял… над поверхностью, поддерживаемый своим «Водным покровом». Стоял, подняв и разведя руки в стороны ладонями вверх и внутрь. Стоял, обращённым к скале, которая, как лавина снега зашаталась и начала оплывать, падать, сыпаться вниз по моей воле. Колоться, греметь, шуршать и рушиться…

— … Космических даров.

Людей — богов?.. — услышали не столько ушами, ушами услышать в том грохоте и шуме, что поднялся, было бы решительно невозможно, сколько прямо у себя в головах все присутствовавшие здесь люди.

А дальше…

Лавина остановилась, не дойдя до меня считанных сантиметров. Её остановила вода, в которую вновь обратилось пламя после взрыва. И та вода, которая ещё успела собраться.

Она окутала, слилась с камнем, что тёк сейчас, не хуже самой воды.

Лавина остановилась. А затем повернула в сторону и поползла… вверх. Вверх по стене, туда, к небу.

И вместе с ней поднимался вверх я, постепенно исчезая из виду остававшихся внизу людей. Исчезая из виду, но не из их внимания.

Лавина ползла, а я поднимался.

Вот уже и край. Он оказался ближе, чем казался снизу. Лавина переползла этот край и обрушилась через него в ближайшую пустую долину, более не удерживаемая мной, моей Волей.

Несколько минут… или вечность спустя, вся масса битого камня, щебня, пыли и воды, в которую превратились больше двух сотен метров горы, закончились. И я опустился обратно на дно «колодца», который стал на двести метров длиннее.

Опустился и опустил руки. А в головах зрителей снова раздался шёпот.

— Людей — богов?..

Глаза мои закрылись, а на лицо выползла довольная улыбка. Своего падения на камень я уже не почувствовал.

* * *

Глава 17

* * *

Удара спиной о камни я уже не почувствовал — странно было бы, будь иначе. Падал-то я с активным «водным покровом» на теле. Да и падение это — больше игра на публику. Красивое падение плашмя спиной вперёд, как некоторые на собственную мягкую кровать падают.

Мне не стало плохо, я не потерял сознание — просто отпустил то напряжение, в котором пребывал те бесконечно длинные и эмоционально наполненные минуты, в которые пел, в которые устраивал это шоу… Я просто расслабился. Просто выдохнул, удовлетворённый тем, как всё получилось. Только сделал это пафосно, красиво и картинно — как красивое завершение этого шоу, как финальный его элемент.

Ну и силы, конечно… перенапряжение было нешуточным.

Эх! Не хватало аплодисментов. Но здесь не концертный зал, и люди не знают о том, что надо аплодировать. Они вообще не знали, что происходит. Что и зачем я делал. Они пребывали в шоке.

Разлёживаться долго я не планировал. Поэтому, уже секунд через десять открыл глаза… чтобы увидеть огромный камень, падающий на меня сверху. Огромный, тяжёлый и уже в паре метров надо мной. Всего в паре метров — не успеть, не встать, не увернуться, не закрыться…

А дальше был «Хлюп!». Или «Чпок!». За долю секунды перед тем, как раздался грохот удара этого камня о каменное дно канала.

Пыль. Мелкий щебень, брызнувший во все стороны, как шрапнель от разрыва гранаты, красные брызги…

Хотя, «огромным» этот камень был, пожалуй, только в моём собственном восприятии. В масштабах этого рукотворного каньона он был совсем маленьким — хорошо, если десяток метров в поперечнике. И он был один. Так что, пожалуй, это действительно был… «Хлюп!». Как пакет томатного сока, по которому саданули сверху здоровенной кувалдой… Или, как тапок в руке хозяйки размазывает по столу таракана.

И всё это в гробовом молчании зрителей. Никто не крикнул. Никто не сорвался с места. Все стояли на своих местах, словно не люди, а каменные пустые изваяния… Стояли и смотрели. Стояли. Смотрели…

На то, как красная жижа-жидкость медленно выползает из-под камня и каменного крошева, собираясь в одну единую лужу.

А потом эта лужа набухает, увеличивается в объёме, наливается, растёт, поднимается и вытягивается в подобие человеческой фигуры. Стоит и постепенно наливается другими цветами, превращается в органы, кости, мышцы, кровеносные сосуды, а после закрывается кожей. Даже волосы вернулись на своё законное место, сформировав слегка растрепавшуюся, но вполне узнаваемую причёску.

— Бу-э-э-э… — прозвучало аккомпанементом к завершению процесса — нескольких непривычных и особенно чувствительных зрителей вырвало от наблюдения за столь неаппетитным, противоестественным и шокирующим зрелищем. И я бы не стал их осуждать — со стороны процесс должен был быть действительно преотвратнейшим. Даже хорошо, что сам я его не видел — не чем было смотреть, пока заново не сформировались глаза.

Зато я мог хорошо рассмотреть бледность на лицах зрителей и… заинтересованные взгляды девочек-Аристократок, устремлённые на моё тело, скользящие по направлению сверху вниз, примерно к его середине. Точнее, немного ниже.

Нельзя сказать, что такое внимание мне не польстило. Но и напрягло оно ничуть не меньше.

Стоять и дальше, изображая из себя манекен или анатомическое медицинское пособие, было глупо. Поэтому, заставив собранную из воздуха воду расшвырять каменное крошево и подать мне извлечённый из-под него стилет в ножнах, я не глядя принял его из сформировавшегося водяного щупальца, вложившего его в мою ладонь, и пошёл к своей группе.

И ничего не глупо: Аристократ, публично оставшийся без оружия — больший позор, чем без одежды. Так что, эта деталь была важной.

Когда я подошёл к группе, люди уже начали «отмирать» и шевелиться. Первой ко мне, как ни странно (или закономерно?), подошла Катерина. Она развязала пояс и скинула со своих плеч светлый модный плащ, в котором до того стояла (в вечной тени этого рукотворного каньона было довольно прохладно, а Катерина себя никогда ношением формы не утруждала, предпочитая гражданскую одежду, подчёркивающую её фигуру) и накинула его на плечи мои. И я благодарно кивнул ей в ответ. После чего, запахнул ткань и перетянул её поясом, за который заткнул стилет в ножнах.

* * *

Пробуждение было приятным. Медленным, но приятным. Ведь открыл свои глаза я в кровати своего трейлера. Да — для строителей этого «Трансперсидского» чуда инженерной мысли был создан прямо в нём, на дне тоннеля, целый передвижной трейлерный городок, выделенный для их, то есть, теперь нашего, проживания.

У Аристократов, естественно, трейлер был у каждого свой. Понятное дело — оборудованный и оформленный по самому высшему классу. С ванной, отдельной спальней и гостиной. Каждый такой ОВП домик на колёсах занимал целый кузов большой большегрузной фуры и обслуживался специальными людьми, отвечавшими за его техническое состояние и порядок внутри.

Так же, к каждому Одарённому ещё денщик и пара слуг приставлены были. В том числе и ко мне. От них можно было отказаться и заменить своими людьми, что большинство и сделало. А я… у меня своих собственных людей всё ещё не было. Так что, и разницы особой я не видел в том, чтобы менять этих, уже знакомых с местной спецификой, на отцовских, которых ещё из Москвы дождаться надо будет.

Параноить и бояться отравления или похищения каких-то данных… ну, да, пожалуй, какой-то резон есть. Но… не особо большой. Чтобы действительно меня упокоить квалификации обычных Бездарей нынче уже маловато стало. А шпионаж… я, пока, не готов к тому, чтобы всерьёз считать важной ту информацию, которую можно вытащить из моего грязного белья или личных вещей. Ноутбук и телефон я давно уже, ещё в Берлинской Академической лаборатории в Артефакты превратил — их теперь легче уничтожить, чем получить «несанкционированный доступ». Да и уничтожить… совсем не легко. К примеру, от падения того камня, что расплескал меня самого по дну канала, телефон, лежавший в моём кармане, даже не поцарапался.

Откуда я об этом знаю? Ну так в кресле напротив моей не по формату трейлеров роскошной кровати, которую я бы скорее «траходромом» назвал, чем простой кроватью, сидела, закинув ногу на ногу Катерина и крутила вышеозначенный аппарат между пальцев.

— С пробуждением, соня, — с улыбкой поприветствовала меня он. — Умеешь же ты шоу устроить.

— Это профессиональное, — сладко потянувшись, ответил ей я. — Спасибо.

— На, не теряй больше, — кинула она мне мой телефончик.

— Спасибо, — искренне ответил я.

— Надо бы тебе что-нибудь с одеждой себе придумать для подобных ситуаций. Не каждый же раз голым хоботом перед обществом размахивать. Не солидно как-то.

— Мне стесняться нечего — всё при всём, — ухмыльнулся я. Хотел ещё бровями поиграть или подмигнуть, но… решил не рисковать, вспомнив об особенной целомудренности, которой данная, сидящая передо мной девица отличалась. Лучше не провоцировать. А то: вот он — траходром-то рядом. А дверь трейлера изнутри замечательно запирается.

— Ты прав, — не стала спорить или высмеивать-принижать мои физические достоинства Катерина. — Но, всё равно — не солидно.

— Есть идеи? — уточнил с интересом. Я ведь приветствую всяческий конструктив, да и ситуация с одеждой, действительно, начинала напрягать.

— Кожа, — ответила Катерина. — Если ты в состоянии воссоздать свою собственную кожу, то, что мешает сформировать второй, не связанный с первым, слой? «Живой» или «не живой» — особого значения не имеет. Свойства и форму задать можно любую — дело лишь тренировки. А так: даже пуговицы, пряжки и прочую фурнитуру можно из кости сделать. При должной наработке навыка, костюмчик может получиться достаточно солидным, чтобы даже на Балу не опозориться.

— Со знанием дела говоришь, — хмыкнул я.

— Пришлось, в своё время, приобрести и такой опыт, — пожала плечами она.

— Долго я спал? — разблокировав телефон, спросил я. После становления Артефактом, у него, кстати, пропала всякая надобность в зарядке. Удобно.

Так-то, можно было бы и не спрашивать — число и время светились на активировавшемся экране. Вот только, то, что там было написано, вызывала некий ступор и лёгкое непонимание.

— Два дня, — с удовольствием подтвердила мои опасения Катерина. — Перенапрягся, видимо, всё-таки… или просто решил полентяйничать. Откосить от всех приветственных церемоний и вечеринок.

— О? Удачно получилось, — улыбнулся я.

— Вот только, я не совсем поняла, к чему ты вообще это всё устроил? — посмотрела прямо на меня она.

— Не знаю, — беспечно пожал плечами я. — Вдохновение нашло, «поток» поймал, под впечатление попал… что-то в этом роде. Но, скорее всего, просто засиделся без дела и тренировок в этой дюралевой консервной банке, на которой мы сюда летели. Размяться захотелось.

— «Засиделся», значит, — хмыкнула она. — Что ж, поздравляю, — кинула она мне какую-то пластиковую коробочку с прозрачной верхней крышкой. — «Размялся» ты на славу. Навёл шороху в этом сонном царстве.

— Что это? — сдвинув брови, принялся рассматривать я пойманный предмет с неподдельным интересом. Правда, некая ленивая заторможенность после приятного долгого сна ещё оставалась, поэтому, я никак не мог сообразить, что же это такое: в коробочке за прозрачной пластиковой крышкой на бархатной подложке был значок, похожий на тот, который я носил в Берлине на своей груди. Только этот был шире. И на нём, кроме знакомой уже руны «Лагуз» была ещё какая-то закорючка. Да и точек красных было больше. Не четыре, как у меня, а пять. — Что за закорючка, не пойму…

— Руна «Кеназ», — пояснила Катерина с выражением лица, которое я не знал, как трактовать. Вроде бы и удовлетворение, и гордость, но и некоторое напряжение тоже. — Огонь, Юрочка, Огонь. «Лагуз» и «Кеназ» — двойной Дар.

— Оу? — недоуменно взлетели мои брови. — Серьёзно, что ли? И такое есть?

— Редко, — ответила она. — Очень редко, но есть. Обладатели двойного Дара априори считаются Гениями. И ты теперь среди них.

— Я? В смысле? — всё ещё подтупливая, удивился я. — Какое это ко мне имеет отношение-то? Я ж Водник.

— Ты, дорогой Юрочка, теперь совершенно официально Витязь Воды и Огня. Привыкай. Если раньше ты вниманием обделён не был, то теперь ты в нём вовсе купаться будешь.

— В смысле «Витязь»? В смысле «Огня»? — продолжал безбожно тупить я. В голове совершенно отказывалось укладываться всё сказанное. Ведь вчера… ну, пусть, два дня назад, когда Катерина сопроводила меня к выделенному мне трейлеру, не забыв забрать назад свой, одолженный мне плащик, ничего подобного ещё в помине не было. И даже намёков никаких не имелось. — Чёт ты какими-то загадками говоришь. Ничего не понимаю.

— Да уж… долго же ты просыпаешься, — притворно вздохнула Катерина. Ей, судя по всему, доставляло это всё, точнее, моя реакция на это всё, видимое удовольствие. Хотя, могу её понять: мне бы тоже понравилось так раком мозги человеку ставить. Жаль, у меня такой возможности, скорее всего, никогда не будет. — Повторяю для недогоняющих: Ты. Теперь. Официально. Витязь двух Стихий. Воды и Огня.

— Я не тупой, повторять не надо, — поморщился я от её преувеличенно медленного изложения. — Я отлично расслышал с первого раза. Но, какое это ко мне отношение имеет? Как я мог стать Витязем? А экзамен?

— Твою выходку, как раз, за экзамен и зачли. Все формальные условия были соблюдены: личное физическое присутствие минимум трёх Одарённых Седьмой Ступени освоения Дара, экзаменационное действие выполнялось тобой одним, без предварительной подготовки, с одного захода, без пауз и перерывов, экзаменационное действие было признано каждым из Одарённых Седьмой Ступени соответствующим критериям Ранга, и с экзаменационного поля ты ушёл сам, на своих ногах, — пожала плечами она. — С формальной точки зрения придраться не к чему.

— Трое… А кто — трое? — не понял я. — Ну, ты — раз, а остальные двое?

— Я? — удивилась Катерина. — Я тут вообще ни причём. Первый — Координатор всего проекта Шашавар Бахтавар Бухари. Второй — Координатор проекта от Российской Империи Богатырь Илья Зубатый. Третий — Наблюдатель от Совета Бессмертный Ли Бингвэн. Все они собрались тут для встречи новой группы. Так что, выбрать момент удачнее ты бы и специально не смог, даже, если бы очень постарался.

— Но… что я там такого особенного показал-то? Ну, выпендрился, малешек, но Витязь⁈

— То есть, снос целой горы — обычное дело для Ратника? — приподняла одну бровь Катерина.

— На концерте в Берлине я ни такое показывал, и ничего, — пожал плечами я. — Могли же просто пожать плечами и разойтись. Зачем эти сложности с экзаменом-то? Или есть какое-то правило, по которому они обязаны любой чих рассматривать, как «экзаменационное действие»?

— Тут ты прав, — вздохнула Катерина. — Не обязаны. И в первый день ничего такого никто и не собирался оформлять. Вот только, в Петербурге какой-то неизвестный пока «доброжелатель» выложил в Сеть, и пустил в эфир телевиденья новый клип на твою немецкую песню. Да и некоторые кадры с концерта, не смотря на все старания Вильгельма, тоже утекли. Так что, нельзя уже было игнорировать и замалчивать — в дело политика вмешалась. Разъехавшихся Бухари и Ли догнали, опросили, их решение, как положено, оформили, Борис решение утвердил. Так что, ты теперь Витязь — привыкай, — улыбнулась Катерина. Вот только, улыбка мне её, почему-то, совсем не понравилась…

* * *

Глава 18

* * *

— Витязь, клип, кадры… — снова нахмурил свои брови. — Кать, я уже ничего не понимаю. Ты можешь толком рассказать, что такого произошло за то время, что я тут продрых? Из-за чего такой кипеш поднялся? Ведь что-то же должно было случиться? Не мой же выпендрёж со скалой и песней так повлиял? Не в жизнь не поверю.

— Случилось… — хмыкнула женщина. — Ты, просто, ещё тот клип не видел. Вот и не понимаешь.

— Клип, — видимо, начал, наконец, просыпаться я, так-как на краю сознания засвербели некоторые смутные подозрения. — А на какую, говоришь, песню?

— «Mein Herz Brennt», — подтвердила эти подозрения она, и сердце тут же тяжело бухнуло куда-то в район живота. Дальше можно было уже не уточнять, но Катерина добавила. — На кадры из той заброшки, куда тебя Куачтемокка утащил… или ты его.

— Камеры… — проворчал я и недовольно потёр переносицу, понимая, что то, чего я так опасался тогда, всё-таки произошло. Сигнал ушёл на сторону.

— Не только камеры. Там ещё и с воздуха кадры были. Очень хорошего качества. Замечательно виден весь ритуал был. Вплоть, до вырезания сердца… и последовавшего затем взрыва. Смерть Авкапхуру «в прямом эфире» — не каждый день такое на телевиденье попадает.

— Бля-я-я… — протянул я, осознавая значение и тяжесть взрыва этой информационной бомбы.

— Хороший клип получился. Яркий. Очень зрителям понравился. Гораздо больше, чем твой оригинальный. Уже за тридцать миллионов просмотров перевалил. В первый же день.

— И, что там ещё было?

— То, что нынче у молодёжи принято «хоррором» называть, — снова хмыкнула Катерина. — В основном, то, как ты развлекался в самом здании, зачищая людей американца. Весьма атмосферненько смотрится. Особенно, когда понимаешь, что это совсем не постановочные кадры, и люди умирают на самом деле, а страх на их лицах — настоящий страх. У тебя прямо талант в этом деле — такие сцены, такие чувства…

— Понятно, — ещё сильнее помрачнел я. — И, что теперь? Следствие, суд, каторга?

— С чего вдруг? — удивилась Катерина. — Скандал, конечно же, знатный вышел, но причём тут суд и каторга?

— Но я же больше сорока человек там… утилизировал.

— Бездари, — брезгливо поморщилась она. — Кто их считает?

— Но…

— А вот то, что ты в одиночку, на чужой территории расправился с Седьмой, Шестой и тремя Пятыми Ступенями, сам, будучи официально только Четвёртой — это уже серьёзный повод для дипломатических разборок. Даже более серьёзный, чем сам факт попытки твоего ритуального убийства на территории принявшей делегацию страны, которая обязана была обеспечить твою безопасность. Императоры с самого момента выхода этого клипа лаются. И ещё долго лаяться будут, ведь там ещё и Великий Магистр подключился: давят на то, что Империя специально скрывала твой настоящий Ранг, уже до того договорились, что Борис чуть ли не покушение на Кайзера с тобой в главной роли готовил… Вот Борька и суетится, спешит догнать твой официальный Ранг хотя бы до Витязя — «ошибку исправляет».

— Бред какой-то, — хмуро проговорил я. Прямые доказательства массового жестокого убийства пускают на телевиденье, виновника, вместо того чтобы судить, повышают в Ранге, а народ вместо возмущения просмотры и лайки под видюшкой считает… просто конченный сюр! Больное общество больного мира…

— Не «бред», а официальные политические позиции, — наставительно поправила Катерина. — Но, это их дела, — посерьёзнела она и взгляд её стал пристальным, испытующим. — Как далеко ты продвинулся в восстановлении тела? Когда ты этому научился? У кого?

— У тебя, — совершенно честно ответил я. Как оно там было: «Правду говорить легко и приятно». Нюансы же… оставим пока в стороне. — Ты показала направление, а я уже сам дальше как-то…

— И насколько далеко ты продвинулся? — продолжила безотрывно смотреть мне в глаза Катерина.

— Ну… в целом, то, что вчера… пару дней назад показал — это и есть мой нынешний предел.

— То есть, полное разрушение структуры тела, органов, костей и мозга… не плохо, — прикинула она. — А материалы, из которых восстанавливаешься?

— Материалы? — не понял я.

— Ты способен восстановиться только из того «бульона», в который было превращено тело, или из любой сторонней жидкости тоже? — уточнила Катерина. А я непроизвольно поёжился. — Если весь объём тела будет, к примеру, мгновенно сожжён, или электролизом разложен на составляющие газы — сможешь собрать себя из соседней лужи? Насколько долго ты способен удерживать сознание в воде, без материального носителя в виде мозга?

— Эм… — побледнел я, а глаза непроизвольно забегали в поисках двери из трейлера или иных путей для возможного отступления. — Не попадал ещё в такую ситуацию, где бы смог это проверить.

— Что ж, проверим, — снова стала её улыбка такой же неприятной, как ранее, после объявления о моём повышении до Витязя. Неприятной для меня — не сулящей ничего хорошего. Предвкушающей.

— Может, не надо? — осторожно спросил я.

— Надо, Юра, — ещё чуть ярче улыбнулась Катерина. — Надо. Преступно останавливаться на пути, к которому у тебя настоящий талант. Такой, который один на тысячу выпадает.

— У меня к песням талант, — предпринял я ещё одну слабую попытку откосить от предстоящего «удовольствия».

— Горлопанов, шутов и скоморохов много, — пренебрежительно поморщилась она. — А вот Мастеров Жизни — единицы… во всей истории. Ты просто не представляешь, НАСКОЛЬКО это большая редкость.

— Ты же говорила, что все Высокоранговые Водники так могут? — с невольной обидой воскликнул я.

— Никогда я такого не говорила, — продолжила довольно, словно сытая кошка, улыбаться она. — Я говорила, что с Высокоранговыми Водниками боятся связываться, так как никогда не знаешь и не можешь быть уверенным, что точно и окончательно убил его. Что он не вернётся.

— Разве это не то же самое?

— Нет, конечно, — ответила Катерина, принявшись накручивать локон своих длинных волос на палец. Не замечал раньше за ней такой привычки. — И, если ты составишь себе труд подумать, то и сам это поймёшь. Ведь достаточно засветиться с такими способностями всего ОДНОМУ Воднику, чтобы никогда больше не иметь уверенности ни в одном другом, что он не способен на что-то похожее. Так что, я тебе не солгала. Но и того, в чём ты меня упрекаешь, я тоже не говорила.

— Вот ты… — не выдержал я и произнёс это вслух. Ну, меня можно понять: я же не железный, а то количество боли и страха, которых мне пришлось натерпеться во время «обучения» от этой женщины, словами просто не передать.

— Ну, — чуть подалась она вперёд, а улыбка её приобрела некий ожидающе-хищный оттенок. — Договаривай.

— … неординарная женщина, — уже успев спохватиться и взять себя в руки, выдохнул я.

— Хм? Не соврал даже. Выкрутился.

— А кто, тогда, мог? — решил побыстрее перевести тему. Во что-то не такое опасное. Не хотелось бы, чтобы мой косяк разросся во что-то неприятное. В том смысле, что ещё более

Неприятное. Оно и так-то, чувствую, аукнется мне ещё и не раз. Но лучше не усугублять. — Кто был тот Водник, который так на всех повлиял?

— Я одного знала, — хмыкнула Катерина, прекрасно понявшая мой манёвр, слишком прозрачен он был. — Про одного слышала.

— И, кто это был? — уже по-настоящему заинтересовался я.

— Батыр Кочу. Он же Кочу-Бей. Кощеем на Руси прозванный. Ты прав был тогда в моей комнате, когда упомянул его. Действительно — Водник. И Мастер Жизни. Вот уж, действительно, кого хрен убьёшь…

— Оу? — округлились мои глаза от таких откровений. — И… и, кто он был? Какой он?

— Батыр Кочу-Бей — Чингизид из рода Бату. Родился где-то в конце 1200-тых — начале 1300-тых по нынешнему летоисчислению. Конкретной даты не знаю. Но, точно, то ли сын, то ли внук Бату-Хана, Царя Батыя, как его на Руси звали. Где-то в середине — второй половине 1300-тых добрался до Пятой Ступени, если по нынешней официальной градации. Поругался с отцом и оставил Улус Джучи. Долго скитался. И в Индии побывал, и в Междуречье. Даже, вроде бы, в Европу заходил. Но, по большей части, конечно, на Дальнем Востоке шатался. Довольно быстро до Седьмой Ступени Воды дошёл. Увлёкся Химерологией. Основал свою собственную Школу. Добился внушительных результатов. Осел в Хаджи-Тархане.

К середине 1400-тых, оказалось, что из Чингизидов, прямых потомков Бату-Хана он один в живых остался. А там грызня за остатки могущества Улуса Джучи и его наследство нешуточная разварачивалась.

Не знаю точно, как он в тогдашней Москве оказался — сам приехал, или зазвали, но там и был он пленён. А Князь Дмитрий от его имени подгрёб под себя все остатки Улуса, за исключением тех, что Поднебесной Империей потом стали. До тех не добрался — далеко слишком. Усмирять неудобно — пока домой, в Киев вернёшься, уже снова ехать воевать надо. Да и сдались ему те горы с пустынями? Своей земли неосвоенной полно, и побогаче и поудобней.

— А что Кощей? — поторопил задумавшуюся Катерину я.

— Кощей?.. — глянула на меня она, вернувшись из своих мыслей. — Когда мы с ним познакомились, он уже лет сто в особом каземате под Кремлём на цепях висел. Мы тогда с братом у Долгоруких гостили. Меня в то время ещё за Владимира, старшего брата отца твоего сватали… жаль, помер он рано… Статный был мужчина!.. — мечтательно возвела глаза к потолку она. — Поэт… лучше б с мечом больше упражнялся, чем с гуслями своими…

— И, что Кощей? — вернул к интересовавшей меня теме её я.

— А что Кощей? Спускалась я к нему в его каземат часто. Через специальное бронированное окошко на него глядела, о жизни да о Даре расспрашивала. Запоминала, что-то применять пыталась… да бестолку. Слишком сложно это для меня тогда было.

— А потом?

— А потом Владимир погиб. Мы с братом обратно в Киев уехали. А Кочу там же, на цепях висеть остался. Потом меня вовсе в Пруссию отправили, за маркграфа тамошнего Георга Фридриха выдали. Так что, мало знаю о том, как там что в Москве разворачивалось. Но, вроде бы, допытали Кочу-Батыра до того, что он, наконец, Ивана усыновил и титул Царя свой ему официально передал. А потом его убили.

— Так он же Бессмертный!

— Да кто ж, тогда знал-то? — хмыкнула Катерина. — Кто ж знал, что после полутора сотен лет пыток, он научится ТАК своим телом и своей Стихией управлять? Но, надо отдать ему должное — лет сто он после этого не высовывался и не отсвечивал. Считался мёртвым. Даже мстить не пытался.

— А потом?

— Потом — это уже другая история, — поморщилась Катерина, явно показывая, что больше о том говорить не намерена. А я не решился настаивать. Может быть, и следовало бы, но, пока отложил до более подходящего случая.

— А второй? — всё ж, решил не упускать возможность я. — Тот, о котором слышала?

— Иешуа Га Ноцри, — хмыкнула Катерина. — Исус из Назарея. Потомок колена Давидова.

— Да ты шутишь! — искренне вылупился на неё я.

— Нет, — пожала плечами она.

— Исус был Водником⁈

— Да я точно-то не знаю, — ещё раз пожала плечами Катерина. — Он же никаких Рангов и Титулов не носил. Да их и не было ещё тогда в том виде, к какому мы нынче привыкли. Но, кем ему ещё быть, коли он «по воде, аки по суху» ходил? Водой «крестился» и Водой «крестил». Лекарством занимался. Ох и намучались римляне, придумывая ему казни… В конце концов, официально объявили, что справились, и умер он, как вор, на кресте. А неофициально пустили слух, что воскрес он на третий день и в Царствие Небесное сам ушёл.

— Зачем? — не понял я.

— Да что б, значит, если он где всплывёт и снова проповедовать примется, что б его, как самозванца народ сам камнями побил и выгнал. У них получилось. Пилат — хитрый был сукин сын! А Павел — ещё хитрее…

— И, что же, Он… жив, получается⁈ До сих пор⁈ — снова вылупился я, поражённый ещё пуще прежнего.

— Да кто ж его знает? — небрежно пожала плечами. — Кто за ним следил-то? Не до него тогда было.

— Но… настолько опасного Одарённого просто так отпустить⁈

— Да он не опасный был, а блажной: с этим своим «не убий», «возлюби ближнего своего, как самого себя», «подставь левую щёку, когда ударили по правой»… Пилат сто раз и сам пожалел потом, что вообще его тронуть решился. Сколько потом Рим с его последователями натерпелся!

— Но, как же… а проповеди?

— Ну, проповеди. И что?

— А чудеса?

— А что «чудеса»? Ты вон и сам по воде ходить можешь и человека из сотни кусочков назад собрать. Обыденность такие «чудеса» в нашем мире, где Одарённые живут и правят. Его и запомнили-то только потому, что Савл подсуетился, да его имя себе «на щит поднял». От его имени секту создал, да «учение» на бумагу записал, а потом растиражировал. Получилось бы у самого Исуса что-нибудь, останься он «живым»? Вряд ли.

Помолчали.

— Так, что же? Никто не знает, куда он делся?

— Ну, слухи до меня какие-то доходили, что он вроде в Индию куда-то ушёл. Или в Тибет… Но только слухи. Больше он уже нигде не «всплывал». Исусом Назареем не назывался. Может, сидит себе, где-нибудь в пещерах и медитирует. Может, живёт где-то тихой простой жизнью. Не отсвечивает, и ладно…

— Офигеть… — пробормотал я и откинулся обратно на подушку, устремив невидящий взгляд свой к потолку. Такие новости, блин, надо ещё переварить…

* * *

Глава 19

* * *

История историей, а главным моментом, который я для себя отметил во всём сказанном, было то, что существует некий «особый каземат», способный удерживать Водника уровня Кощея. Причём, удерживать надёжно и долго, одновременно с этим, позволяя ещё и пытать его. Очень! Очень неприятная такая новость. Факт, о котором не стоит забывать ни при каких обстоятельствах.

Ещё неприятнее, что «каземат» этот не где-нибудь у чёрта на куличках или на краю мира, а прямо в Москве расположен. И забывать об этом, повторюсь, никак нельзя! Ведь, если мои недоброжелатели, в списке которых и Император числится, отчаются в попытках меня убить, то следующим логичным шагом для них может стать попытка моей изоляции. Я ж не Иешуа, меня «безопасным» не признают точно, не после того, что я в Берлине устраивал, и что стало нынче достоянием общественности. Ещё хорошо, хватило ума стиль Мерлина Мэнсона на себя не натянуть с его антихристианскими замашками. Понятно, что отгрызание головы летучей мышки на сцене, в сравнении с тем, что могли заснять внутри того госпиталя, смотрится невинной детской шалостью, не больше. Но дело не в летучей мыши, а в позиционировании. В эмоциональном и информационном посыле. Такого меня точно бы всем миром валить принялись незамедлительно…

Однако, подумать над этим всем ещё будет время. Сейчас же, ещё разговор не закончился. Разговор, из которого я мог почерпнуть ещё какую-то информацию, не менее важную, чем момент с казематом. Или нет. Но попробовать, однозначно, стоило.

— А ты? Ты сама, разве не Мастер Жизни? — вернув себе сидячее положение, а Катерине внимание, спросил я.

— Нет, конечно, — с улыбкой пожала плечами она. — И никогда такого не утверждала.

— И каков твой предел? Насколько много ты можешь в этом направлении?

— Не скажу, — не перестала улыбаться она.

— Почему? — даже немного обиделся я. Правда, больше напоказ, чем реально.

— Это будет непедагогично, — заявила Катерина. И на мой недоумённо-вопросительный взгляд, последовавший за её ответом, добавила. — Это будет давить на тебя и ограничивать твой собственный рост. Сам себе, с опорой на мои слова, ты нарисуешь «верхние пределы возможного» и будешь долбиться об них, как рыба об лёд. Оно нам надо? — и ещё глазками в конце похлопала, невинно так… что у меня аж скулы свело.

— Какая-то ты вся «почти», — позволил себе немного съязвить на это. Совсем немного. Самую чуточку. Всё ж, помнил, с кем разговариваю. Пусть и «на ты», но с Императрицей… хоть и бывшей… почти. — «Почти Целительница», «почти Мастер Жизни»…

— Что уж тут поделать, — совершенно не обиделась на такую подколку она. — Жизнь так распорядилась, что не дотягиваю постоянно. Везде по чуть-чуть, и нигде — полностью. Не всем же быть такими Гениями, как ты, — и снова глазками хлоп-хлоп. — Которых за их Гениальность то и дело прибить пытаются, — и, внезапно, безо всякого перехода, взгляд её из весёлого, стал прицельным и совершенно серьёзным. — Что ты с Осорио сделал?

— С кем? — даже не сразу понял я.

— Грандом Огня, в Петрограде, — не отводя взгляда и даже не моргая, конкретизировала она.

— «Вода смывает всё», — попытался открутиться от прямого ответа я.

— Что. Ты. Сделал. С Осорио? — не повелась Катерина, хотя свою фразу, когда-то сказанную мне, она явно узнала.

— Растворил и смыл в Финский залив, — решил, что отмалчиваться и юлить дальше, в данном случае, может выйти дороже, чем сказать правду.

— Зачем? Что ты пытался скрыть исчезновением тела? Тебе ведь его официально подтверждённое убийство только в плюс бы пошло. Возможно, этот значок стал бы твоим на несколько месяцев раньше, и никакой поездки в Берлин бы не состоялось.

— Способ убийства, — подумал, что «снявши голову, по волосам не плачут». — Я убил его специальной Артефактной пулей. В упор. Быстро и тихо.

— Ладно, Ранг бы за такое не дали, — согласилась Катерина. — Но, зачем это скрывать?

— Пуля — оружие, которым Бездарь может убить Гранда. Вроде бы, Набсовет такое не поощряет.

Катерина выслушала ответ и какое-то время, показавшееся мне вечностью, молча пристально смотрела на меня.

— Ладно, — наконец, вынесла вердикт она. — Пожалуй, я и сама бы поступила так же, в твоём случае. Просто, на всякий случай. А Куачтемокка?

— По накатанной… сформировавшийся стереотип действий. Чистая психология. Там же, на записи, должно было быть видно, что я… не совсем во вменяемом состоянии, — пожал плечами я. — Если жёстче не сказать. Так, что, без какого-то особого смысла или причины. Просто, по инерции. Не задумываясь. Практически, на автопилоте.

— А, что это за техника была? Которой ты сумел преодолеть «Путы Обречённости» Авкапхуру? — взгляд уже не был таким же пристальным, прицельным и серьёзным. Если судить по нему, главное, что хотела узнать, она уже узнала, а теперь это был просто праздный интерес. Любопытство, не более.

— Не техника, — поправил её я. — Артефакт. Технику у меня применить не получалось. Вообще, Дар не подчинялся и тело не слушалось…

— Это, как раз, нормально. В этом и ужас «Пут Обречённости». Но, что за Артефакт такой? Я не смогла разобрать на записи. Всё ж, тот «беспилотник», который снимал, находился довольно далеко… что его и спасло от мгновенного разрушения во время взрыва. Но на качестве записи сказалось.

— Сердце, — пожал плечами я.

— Сердце? — округлила глаза в недоумении и непонимании она.

— Моё собственное сердце. Я превратил в Артефакт свой орган, пока длился ритуал. Одноразовый Артефакт-бомбу. И это сработало. Заминировал собственное тело. Этот… нехороший человек вскрыл грудную клетку и извлёк его, оно взорвалось — попался.

— Кхм… очень… неожиданное решение, — откинулась на спинку кресла и вздёрнула вверх брови Катерина. — Впервые о таком слышу… Разве это вообще возможно? Тело, ведь — это тело, не Артефакт. Оно не создано Даром…

— Вот именно, что моё, как раз — создано, — ухмыльнулся я. — Стараниями кое-кого…

— Очень… интересная мысль… перспективная… — подняла она свою руку и очень задумчиво на неё посмотрела. Потом спохватилась, сжала руку в кулак и убрала. — Получается, ты можешь теперь всё своё тело, каждую его часть, каждый орган «пробудить»? А после «использования» заменить на новый? Какого же монстра я вырастила! — и не страх был в её голосе при этом возгласе, а восхищение, самодовольство, гордость и задумчивость. Последнее мне, кстати, очень не понравилось, так как могло грозить, да и почти наверняка грозило, новыми, ещё более жуткими экспериментами надо мной, дабы добиться ещё более впечатляющих и шокирующих результатов. — Убивать тебя станет смертельно опасно…

— Я Менталист, — словно, решившись на прыжок в ледяную прорубь, выпалил я, невпопад. Но эта фраза переводила уровень разговора на новый уровень серьёзности и откровенности. В конце концов, когда ещё момент для прояснения отношений будет удачнее? Ведь, даже, если она меня сейчас же атакует и убьёт, я проснусь получасом раньше и просто не буду вновь затрагивать эту тему, но ясность, определённость останется. Ну и с опасного для меня направления хода мыслей собеседницу сбить — тоже не последняя причина.

— Я знаю, — пожала плечами она.

Такой простой и прямой ответ, что… разговор остановился. Я даже потерялся и не мог сообразить, что ещё сказать дальше после такого. Но, приложив усилия и переборов себя, всё ж, продолжил.

— И Император отдал приказ о моём убийстве, — выдал ещё один убойный аргумент-повод для обсуждения и вывода на откровенность.

— Отдал, — легко пожала плечами Катерина. — Как тут не отдать, когда Набсовет «с ножом к горлу» требует?

— Но… — вот зараза! Уверен, она специально строит свои ответы именно таким образом, чтобы поиздеваться! Я бы, на её месте строил. — Но, почему⁈

— Боятся, — равнодушно пожала плечами сидящая в кресле напротив моей кровати шикарная женщина. — Менталист, поднявшийся выше Четвёртой Ступени, начинает получать возможность влиять и на Одарённых, не только на Бездарей. Вот и боятся. Дрожат за свои «драгоценные» головы.

— А ты? — попытался ещё обострить я. — Боишься?

— Нет, — так же равнодушно отозвалась она. — Я слишком долго живу, чтобы чего-то ещё бояться.

— Но…

— Да что ты мне можешь сделать, даже, если Богатырём станешь? — приподняла одну бровь она. — Убьёшь? Хф — можешь попытаться: посмотрим, насколько богатая у тебя фантазия. Заставишь тебе отдаться? Пфф! Я и сама не особо против — ты знаешь, для меня это не что-то запредельное. Простое физиологическое действие. Заставишь отдаться кому-то другому? Ну, из того бара ты меня сам забирал — что тебе рассказывать? Заставишь убивать собственных детей или близких? У меня нет детей. И не осталось близких. Заставишь прилюдно опозориться? Шальную Императрицу — серьёзно? Заставишь просто убивать? Ну… это даже может быть интересным… какое-то время. Но, мне, почему-то кажется, что тебе самому надоест раньше.

— Ты действительно хочешь проверить фантазию писателя-фантаста, специализирующегося на психологических мучениях и ломке своих героев? — не удержался я. Не смог — она задела мою профессиональную гордость. Просто не смог промолчать, хоть и стоило бы.

— Оу? — приподняла брови она. В глазах её появился вызов. — Например?

— Эм, Кать, послушай, может сбавим обороты? — поднял в защитно-останавливающем жесте обе руки, — я не хочу делать тебя врагом. Вообще ничего плохого против тебя не имею и не замышляю. Я вообще: добрый, белый и пушистый. Мухи не обижу, если меня не трогать…

— То есть, это сейчас пустая брехня была? Пустозвонство? — чуть довернула голову она.

Я опустил руки и тяжело выдохнул.

— Ладно, — вскинул опять на неё взгляд я. — Допустим. Проведём исключительно мысленный эксперимент. Чисто теоретический и умозрительный. Не я конкретно и не против тебя конкретно, а некий абстрактный Менталист-Богатырь с некой абстрактной долго живущей на этом свете Богатыршей, которую очень трудно убить, и которой не за кого бояться. Устроит?

— Хорошо, — прищурилась она. — Пусть будет эксперимент. Говори.

— Ну, я не очень хорошо пока разбираюсь в возможностях Менталистов: может он стереть память? Совсем. Или заблокировать?

— Допустим, может, — ощутимо напряглась Катерина. Видимо, в своем «бесстрашии» она в этом направлении даже и не пыталась думать.

— Так вот, допустим, абстрактная Богатырша не боится физической боли, ей не за кого бояться, в её долгой жизни с ней произошло столько всевозможного дерьма, потерь и унижений, что нормальному человеку трудно даже представить всё это. Допустим. Но, что если абстрактный Менталист сотрёт… а лучше заблокирует всю её память? И подбросит её туда, где она сможет начать жизнь сначала? Без своего печального опыта, без багажа всех прожитых лет… без развитого Дара?

— Ты описываешь рай, — не смогла подавить тяжёлого вздоха женщина с тяжёлым прошлым, сидящая напротив меня. — Но начинали мы говорить об аде?

— Ну, если есть рай, — пожал плечами я. — То изгнание из него — разблокировку памяти легко можно посчитать адом. А уж, если тот Менталист может делать это снова и снова, опять и опять…

— … — выругалась долго, зло и грязно Катерина. Потом она подняла на меня глаза и взгляд её уже был другим. Совсем не таким непробиваемо-самоуверенным, как раньше. В нём появились серьёзность и настоящая опаска.

— Ты выиграл, — сказала, наконец она. — Тебе действительно удалось своим «мысленным экспериментом» меня напугать. И я, теперь, тоже тебя боюсь.

— Прости, — виновато посмотрел на неё и тяжело вздохнул я. — Теперь и ты будешь пытаться меня убить?

— Нет, — после некоторой паузы ответила она. — Кроме того, что я не так глупа, чтобы самолично настраивать настолько опасного и потенциально неубиваемого Монстра против себя враждебными ему действиями, я ведь ещё и публично признала тебя своим Учеником. И от своих слов отступать не намерена… Специально, нет, — вернулась ехидно-неприятная усмешка на её лицо.

А меня от этого передёрнуло. И я даже пытаться скрыть такую свою реакцию не стал — слишком ещё свежи были в памяти те случаи, когда она отправляла меня на «перерождение» не специально. Так что, угроза была более, чем реальной. Однако, это было, в данном случае, лучшее, на что я мог надеяться после того, как настолько неосторожно распустил свой язык. Она ведь теперь этот разговор ни за что не забудет. И отношение её к прежнему уже никогда не вернётся.

— Я отомщу за свой страх иначе, — стала усмешка её ещё ехидней. — Я помогу тебе выжить. Выжить и действительно стать неубиваемым. Чтобы ты стал сам таким же, как я. Это будет самая жестокая месть, — переплавилась усмешка из ехидной в победную.

— Знаешь, — вздохнул я, падая обратно на кровать. — Раскрою маленькую тайну: я уже неубиваемый.

— Да? — хмыкнула она. — Ну у тебя будут ещё случаи это проверить.

— Кстати, — повернул вновь голову к ней. — А, если серьёзно. Кать, что мне делать?

— А раньше ты, что делал? — хмыкнула она.

— Выживал, — подумав, хмуро выдал я.

— Вот и дальше выживай. Разве, что-то изменилось?

— Кхм… с такого ракурса на проблему я как-то не смотрел, — пришлось мне признать.

— Все мы выживаем. Каждый день. Изо дня в день, — пожала она плечами. — Судьба всех Даровитых — выживать. Драться за свою жизнь и выживать… или не выживать. Ты не сможешь найти ни одного из Обладателей Дара, кому, хоть раз, не пришлось бы отстаивать своё право жить. Не Бездари с камнями и вилами, так другие Даровитые в борьбе за кормовую базу и жизненное пространство. Просто стань сильней.

— Но… Совет?

— Ну, Совет. И, что?

— А Император?

— А что Император?

— А…

— Забей, — поморщилась Катерина. — У тебя поинтереснее проблемы есть.

— Ещё «интереснее» чем выживание? — саркастически поднял бровь я и сложил на груди руки.

— Не «важнее», а «интереснее», — поправила меня она. — Тебе, вообще-то, экзамен на Ранг Пестуна Императором назначен.

— Чего⁇! — вылупился на неё я с искренним охреневанием. — Когда⁇!

— Как только канал будет закончен, — ухмыльнулась Куратор нашей группы.

— А-а-а… — разочарованно протянул я. — Ну, это, когда ещё будет. Его уже шестьдесят лет строят, и ещё шестьдесят строить будут. Можно расслабиться.

— ВСЕГО шестьдесят лет! — со значением сказала она. — По-моему, ты зажрался. С Пятой на Шестую Ступень не так-то просто переступить. Далеко не у всех это и за сто лет получается. Экий ты самоуверенный!

— Да нет, — пожал плечами. — Просто, мне плевать на все эти Ранги. Витязь, Ратник, Пестун — какая мне разница? Петь-то от этого я лучше не стану.

— Интересный подход. Хотя, логично: что легко даётся — не ценится, — ухмыльнулась Катерина. — Вот только, растрою тебя — разница есть.

— И какая же?

— Ты здесь, на этом строительстве, теперь «прописан», до самого его окончания, — стала её улыбка ещё ехиднее, чем раньше. — Распоряжение Императора!

— То есть? — не понял я.

— То есть, в Россию ты до становления Пестуном не вернёшься. А экзамена не будет, пока канал не докопаешь. Официально это оформлено, как «помощь в развитии юного Гения поколения». Типа: предоставление тебе возможности практически неограниченно-масштабного применения своих Сил. Твой личный полигон, так сказать.

— А неофициально?

— А неофициально: Борис с тобой связываться не хочет. Ему своих людей жалко: Богатыри — слишком ценный и трудновосполнимый ресурс, чтобы ими разбрасываться. Вот он от Совета и отбрехался, мол: нужна его голова — идите и заберите сами, он не в России!

— А Шах? Персидский Шах? Он-то, разве за меня не будет нести ответственность? — изумился я.

— Шахиншах, неуч-ты! — пожурила меня Катерина.

— Шахиншах, — покладисто поправился я.

— Это же Персия! — развела и «всплеснула» руками она. — Шахиншах, «скрепя сердце», прикроет глаза на такое вопиющее беззаконие… за «благодарность малую» со стороны Совета. Им всегда найдётся пара-тройка тем для обсуждения, где Совет мог бы пойти на некоторые уступки для проектов Персии.

— А отец? — нахмурился я.

— Ему никто не запрещает пытаться тебя здесь защитить. Любая охрана, любые средства. Хоть сам лично возле тебя двадцать четыре на семь может дежурить, — пожала плечами она. — Но не в России.

— Вот же ж! — поморщился я. Правда, скорее, досадно, чем возмущённо. С другой стороны: а действительно — что изменилось-то? Ничего: моя жизнь снова в моих собственных руках и только в них. Единственное: понять бы, кто этот «доброжелатель», который опубликовал видео? И чего хотел этим добиться?

* * *

Глава 20

* * *

Выходить из трейлера не хотелось. После ухода Катерины в нём было так тихо, спокойно и уютно… Тогда, как казалось, на улице, стоит туда только шагнуть, поджидают проблемы, суета, люди, проблемы, напряжные разговоры с напряжёнными людьми, ещё раз проблемы… в общем, ничего хорошего и… проблемы. Да, я повторяюсь, но именно это слово крутилось у меня в мыслях по кругу, словно старая заезженная пластинка под иглой патефона.

Вот и Алик меня поддерживал в этом.

Кто такой Алик? Алик — это…

А помните тот горшок с непонятным существом, созданным мной на концерте в Берлине, который я сунул пареньку из стафа, после окончания песни вместе с ментальной установкой мне его передать позднее?

Вот — видимо, установка сработала. Не потерялся этот горшочек. Мне его Ректор лично в руки впихнул перед тем, как впихнуть меня самого в самолёт. Даже не знаю, как именно горшочек попал к нему, какой длины путь ему пришлось для этого пройти, сколько рук поменять, но вот — не потерялся.

В самом самолёте времени много, лететь скучно, а заняться особенно нечем. Вот я и сосредоточил своё внимание на том маленьком ущербном организме, созданном затуманенным эйфорией и эндорфинами разумом в порыве вдохновения и на волне эмоционального перевозбуждения.

Что я обнаружил? Что организм этот уже на грани смерти от истощения — земля, в качестве питательной среды, для него совершенно не подходила. Всё-таки растение и животное имеют совершенно разные структуры и сложение. А я, там на сцене, лишь внешнюю форму цветка придал своему творению, притом, что внутреннее содержание оставалось строением животного. Притом, было ближе всего вообще к человеческому. Ну нет и не может быть у растений сердца, лёгких, печени, почек, кровотока и прочего, что животных от растений как раз и отличает. Нет, и не может быть. Не приспособлено это всё для получения питательных веществ из земли и воздуха. Даже, так называемые «хищные» растения устроены иначе. Они, всё равно, растения, а не животные. Нет у них ни сердца, ни лёгких. Не нужно это для растительного существования — лишнее.

Притом, что того, что для него требовалось, тех механизмов, вроде хлорофилла и фотосинтетических систем, как раз не было. Отсутствовали они напрочь. И удивительно именно то, что созданное мной «это» вообще сумело хоть как-то протянуть эти сутки на собственном запасе прочности.

У растений животных органов и систем нет. А у моего творения есть. И, как это переделать так, чтобы оно растением смогло стать, я лично не представлял — слишком сложно, слишком много дополнительных знаний требует, которых у меня нет.

А вот доделать то, что уже начал — почему бы и нет? Раз уж оно, всё равно, всё ещё живое.

Логичнее всего было бы доделать именно «человека», гуманоидное существо, так как за основу создания тех органов и систем в его теле, я взял… свои. У него даже кровь одной со мной группы и прочих параметров получилась по одной простейшей причине: я уже умел её делать, и делал, в основном, именно её. На других-то людях не тренировался. Ну, за исключением того пилота — но это, именно, что исключение, на общее правило мало влияющее.

Однако, я не рискнул. Не готов был морально к акту ТАКОГО творения. Слишком сложная «машинка» — человек. Сто пудов, где-то что-то и как-то не доделаю. Или доделаю не так. Получится «брак». Уродливый, нефункциональный и некрасивый. Ещё и помрёт в процессе, или не помрёт, а будет очень мучиться. А это ответственность. Лишний «камень» на «телегу» моей, и так, не самой чистой души. К чему расстраиваться? И это, ещё не говоря об этической стороне вопроса… а также о юридической, что тоже совсем не маловажно.

Так что, рисковать не стал. Лепить человека или даже что-то человекообразное не решился. С другой стороны, а что делать ещё — тоже не знал. Так что, подумав, решил не заморачиваться и «лепить» то, что будет получаться, не сильно задумываясь над результатом — сосредоточиться на процессе.

Сходил в туалет самолёта, залил водой горшок. Вернулся и принялся за работу.

Первым делом, растворил всю тут землю, что в этом горшке имелась в той воде, которую налил. Можно было бы, конечно, её просто выбросить в том же туалете в урну, но я подумал, что она может мне потребоваться, как источник материалов, веществ и микроэлементов, так что не выбросил, а растворил.

Воды, правда, потребовалось больше, чем первоначально вмещал, да и теоретически мог вместить горшок, но это уже малозначащие мелочи — сконденсировал и добавил ещё. Проблема что ли? Ну, не вмещается — и что? Держать объём воды в определённом положении я могу сейчас с минимальными усилиями практически неограниченное время. Это не требует от меня напряжения, да, пожалуй, что и внимание «кушает» почти нисколько.

Спутница моя — Мари, дрыхла в кресле с противоположной стороны салона возле иллюминатора — самолётик-то частный, комфортабельный, просторный. Нет никакой необходимости ютиться и тесниться в рядах кресел, понатыканных впритирку друг к другу. Нас вообще в нём только двое и было. Двое на целый частный самолёт. Вот Борятинская и расположилась с удобством, добирая не полученные из-за меня часы здорового утреннего сна. Так что, не мешала и вниманием своим не отвлекала — можно было творить спокойно.

Вот я и творил. Сперва подпитал то, что уже было в этом организме рабочего (а было уже не всё), питательными веществами — можно сказать, «накормил внутривенно». Потом растворил и удалил то, что уже не функционировало. После чего принялся за полную и тотальную проверку работы всего, что осталось: всех систем и органов, за их достройку и оптимизацию взаимодействия друг с другом. И это автоматически потащило за собой начало формирования каких-то мышечных волокон, призванных удерживать и фиксировать эти органы и системы, которые, до того, почти свободно «плавали» в той полужидкой среде, которая была внутри цветочка.

А вслед за мышцами логично потребовались и кости.

Так как перед глазами у меня не было, да и не могло быть примеров иных опорных систем, кроме человеческих — самолёт же! Где я на десяти тысячах метров над землёй птичку, кошечку или собачку, да даже рыбку возьму, если сразу, заранее не загрузил их сюда ещё в аэропорту? Так что, формировал я… «по образу и подобию» блин! А как иначе-то?

Один позвоночный столб, такой же полый и сегментный, как у человека, внутрь которого можно спрятать большую часть крупных нервных треков от органов к мозгу. Рёберный каркас для удержания и защиты формы от схлопывания и повреждения расположенных внутри органов. Мощный широкий таз для той же цели и защиты основной системы выведения отходов из организма. Четыре конечности, крепящихся к основному костяку суставными сумками, аналогичными человеческим. Соединительная ткань, плёнки, сухожилия… Крупный череп, в который можно поместить весьма габаритный, относительно размеров всего остального тела и других присутствовавших в нём органов мозг.

Подозреваю, что в процессе создания и проектирования этого существа, допускал просто огромное количество неточностей и откровенных ошибок, сильно ухудшавших результат и снижавших возможную эффективность жизнедеятельности создаваемого организма. Но — мне не экзамен сдавать. И тут вопрос не в «гордости Творца» или уподоблении себя Богую Нет. Тут вопрос другой: намного проще и банальнее — если не делать ничего, то это существо умрёт. Час, два, три… максимум — полсуток ещё, и всё. А, если сделать хоть что-то, пусть и с мириадами ошибок, то у него появляется хотя бы шанс на продолжение жизни. Маленький, но шанс.

Кости, мышцы, конечности, нервная система, лимфатическая система, пищеварительная система, кровеносная система, питающая всё это, зрительная система… Организм усложнялся и усложнялся. Он делал это стремительно: от простого набора отдельных органов, кое-как соединённых между собой сосудами, свободно плавающих внутри ограниченной прозрачным веществом области, имеющей форму плетистого цветка, к самостоятельному живому организму, способному питаться, ориентироваться и двигаться…

Поток. Только так я могу охарактеризовать своё моральное, ментальное и эмоциональное состояние в процессе этого акта творчества (не буду замахиваться на творение — я не настолько заносчив и подвержен гордыне). И это было… захватывающе. Чуть ли не более захватывающе, чем петь перед зрителями.

А существо передо мной, заключённое в висящем в воздухе водном коконе, постепенно всё больше обретало человекоподобные черты. Подобные, но не человеческие. В какой-то момент, в процессе работы, я, наконец-то определился, что это теперь будет. Точнее, кто, ведь речь идёт о живом существе, так что местоимение «кто» больше подходит в данном случае.

Я решил, что это будет обезьянка. Маленькая, покрытая волосами. Не шерстью, а именно волосами, так как образцов строения и структуры шерсти у меня под рукой не было. А волосы были. Так что, я просто «размножил» их с одной лишь головы на всё тело существа. Да и вообще, занялся уже непосредственно его внешним видом, постаравшись привести последний к максимальному соответствию с оригинальным мелким приматом, фотографию которого смог скачать из Всесети, используя доступ самолёта к ней.

Сформировал хвост, слегка удлинил верхние конечности, немного укоротил задние. Распределил волосы по телу не равномерно, а так как было показано на фотографиях… Подпись под которыми гласила: «Карликовые игрунки».

Да-да: карликовые, так как на хоть сколько-то полноразмерную обезьяну у меня банально не хватало «строительных материалов». Итак уже пришлось пустить в дело, помимо той земли, и материал самого горшка, и какую-то часть материала стола, обшивки кресла, металлических конструкций и, даже немного материала обшивки самого самолёта…

В итоге, получившееся существо внешне было очень похоже на вышеназванную обезьянку. С одним существенным нюансом: глаза у неё были человеческие. То есть, с белком и радужкой, цвет которой был точно таким же, как и у меня.

Нет, я мог бы поиграться и попытаться сделать его другим, но, в данном случае, откровенно поленился вникать и изобретать, просто скопировав свой зрительный аппарат, а потом масштабировав его под габариты существа.

Оно было похоже на обезьянку внешне. И могло ходить. Могло двигаться, вращать шеей, тянуться и изгибаться. И даже зачатки какой-то мыслительной деятельности проявляло — ластилось ко мне…

Я решил, что это будет он. И назвал его Алик. Сокращением от «Аленький цветочек». После чего заморочился и соорудил ему некое подобие половой системы, частично скопировав его со своего. Но только частично, ведь эта система — одна из самых сложных в организме. Не сложнее мозга, конечно, но всё же.

А ещё Алик мог кушать. Не говоря уж о том, что он дышал, его сердечко билось, а сам он был живым. И это последнее обстоятельство потрясало.

Правда, не меньше потрясала и даже потряхивала мысль о том, что, если верить Библии мира писателя, Предводитель падших ангелов, проигравших битву за небеса, имени которого я не хочу называть лишний раз, в гордыне своей стремясь уподобиться Богу, тоже попытался провести Акт Творения. Он пытался создать человека по образу своему и подобию, как и Бог до него, но получил… обезьяну.

Мысль была настолько мощной, жуткой и многогранной, что от неё реально всё холодело внутри. Ведь такое сравнение, такая аналогия… совсем мне не нравилась.

Утешало только одно: я ж не пытался кому-то там уподобиться, я спасал жизнь… Просто, спасал жизнь.

В общем, после того как я закончил, меня накрыл настоящий отходняк. Физический, ментальный и эмоциональный. Я был опустошён, подавлен, угнетён и досадовал на самого себя. На то, что опять, в который уже раз, совершил какую-то глупость. Которая, в перспективе, может вылезти мне боком, особенно учитывая здешний запрет на Химерологию и организованное уничтожение всех её адептов.

Сомневаюсь, что мне как-то удастся скрыть факт того, что Алик является искусственным живым существом, гомункулом. Как и само его существование.

Был, конечно, совершенно логичный выход из ситуации, прямо напрашивавшийся, простой и лёгкий. Надо было просто убить Алика. Убить и растворить, уничтожив все следы его существования. И это действие не стоило бы мне никакого труда. Лёгкое мысленное усилие, и его не будет даже раньше, чем заворочавшаяся на своём кресле Мари откроет глаза…

Но, как убить? Как убить того, кого только-что сотворил? Насколько же это будет жестоко и бесчеловечно… или, наоборот, человечно. Полностью в человеческой природе. Сколько уже человеческие учёные своих творений, созданных, ради науки, поубивали? Так, чем я хуже них?..

Но, не смог. Не убил. А от проснувшейся Мари спрятал под рубашкой, благо много места крохотный Алик не занимал.

И позже, в аэропорту Петрограда, а потом и в дирижабле, скрывал своего маленького гомункула ото всех. Не выпускал его из своей каюты.

А здесь — из трейлера.

Алику хватало мозгов самому не выбираться, не сбегать и на глаза, кому не надо, не показываться. А может быть, не мозгов, а послушания? Ведь Дар Менталиста у меня никуда не делся. А влиять на это вот, мной же созданное существо, было гораздо легче, чем даже на обычного, не обладающего Даром человека.

Но, при этом, я старался не жёсткие установки ему вколачивать, а, как бы… без слов общаться. Не подавлять его волю, а убеждать…

Правда, я так, до сих пор, и не понял: разумен ли Алик в человеческом понимании? Какие-то эмоции у него явно были — я это чувствовал. Чувствовал, как он мне радовался, когда я возвращался в комнату, как грустил, когда уходил. Какие-то осмысленные действия он совершал: например, сам подходил к принесённому и положенному на стол фрукту, обнюхивал его и принимался есть, не путая его с самим столом или другими несъедобными предметами. Перемещался по комнате самостоятельно, пусть и не очень ловко. Но вот разумен ли? Да и, что вообще считать разумностью?

Я почесал пальцем по груди и животу усевшегося на меня после ухода Катерины Алика. Вздохнул и всё-таки заставил себя встать из кровати. Хочешь не хочешь, а одеваться и выходить из трейлера надо. Ждут меня снаружи неприятности или не ждут — всю жизнь под одеялом не пропрячешься. В крайнем случае, кому надо, и под одеялом достанут. Не самое надёжное это укрытие.

Да и Алику принести чего-нибудь свеженького покушать тоже надо. Ведь та тарелка с фруктами, что стояла на столе тогда, когда я вечером засыпал, сейчас уже была пуста. Не осталось даже зёрнышек и крошек — всё подъел, всё подчистил!

Кстати! Ещё один аргумент за его разумность: где ни попадя он не гадит. Один раз я показал ему, как унитазом пользоваться, или, в крайнем случае, раковиной, и он теперь делает это сам каждый раз. Но, опять же — аргумент спорный. Ведь это может быть работой установленной мной ему ментальной программы. Мне, после той встречи с Мавериком на площади, становится всё сложнее понимать и различать в общении с не обладающими Даром людьми: убеждение моё, мой статус и понятные объяснения на них влияют или мой Дар. Раньше, до известия о том, что я Менталист, я об этом просто не задумывался. А теперь вот… не знаю, что и думать. Про ту же Алину. Почему она мне помогает? По собственной ли воле?..

Эх! Ладно. Будешь думать о таких вещах слишком много — с ума сойдёшь или в петлю полезешь. Так что, просто буду жить. Как могу и, как умею. А там, как получится.

«Делай, что должно, и будь, что будет»!

* * *

Глава 21

* * *

Предчувствие и ожидание чего-то плохого почти никогда не обманывает. Впрочем, чего-то хорошего — тоже, но заставить себя искренне верить в надвигающийся позитив гораздо сложнее, чем в неприятности.

Кстати, некоторые изотерические школы утверждают, что ожидания, на самом деле, не предвидят, а формируют реальность. И, если ты ждёшь неприятностей, они просто никак не могут не прийти — их же так ждут!

Вот и меня моё ожидание не подвело. Когда я, проделав все положенные утренние процедуры и одевшись в форму Лицея, не забыв нацепить на китель новоприобретённый значок, указывавший на Ранг, вышел из своего трейлера, словно специально к этому моменту подгадывали, вдали, на дороге показались чёрные машины. Довольно большая кавалькада чёрных машин.

На какой дороге? Мы же в горах? Ну, с этим всё достаточно просто: ширина непосредственно канала — сто метров. Ширина пробиваемого тоннеля — сто пятьдесят. И в эти пятьдесят метров разницы входят автомобильная и железнодорожная линии, разнесённые по разным сторонам от будущей водной артерии. Инженеры — люди практичные: ведь, если пробивать и прокладывать нечто настолько грандиозное, то зачем ограничиваться одной только водой? Наземная транспортная инфраструктура же напрашивается сама сбой. Так что, дорога здесь действительно была. И трейлеры наши не на дне десятиметровой ямы-канала стояли, а на этой трассе. А так как тоннель прямой, что твоя стрела, то видно в нём о-о-очень далеко.

Вот я эту кавалькаду и углядел. И, почему-то, даже малейших сомнений, что едут именно по мою душу, у меня не было. Ни в душе, ни в разуме. А, когда душа с разумом в своих ожиданиях едины — мир просто не имеет права их не выполнить.

Что ж, мне оставалось только вздохнуть и дождаться их приезда. Ведь, так-то, я ещё в трейлере своём успел морально подготовиться к разного рода непозитивным сюрпризам. К разным, но не к такому.

У меня хорошее зрение. Просто хорошее само по себе. А уж при наличии возможностей, даруемых Водой, его можно назвать запредельно хорошим. Ведь, можно сформировать прямо в воздухе перед своими глазами настоящую подзорную трубу с системой водяных линз в ней. С возможностью укрупнения вплоть до размеров стационарного абсерваторного телескопа. Муху можно с двадцати километров разглядеть…

Это один способ — теоретический, сложный. А был ещё и другой, которым я воспользовался: просто сформировал каплю воды в непосредственной близости от едущих машин и перенёс в неё своё внимание с возможностью зрительного восприятия. Это и быстрее, и не так сильно привлекает чужие взгляды, не вызывает общественного недоумения с непониманием и опаской.

А то, что каплю формирую не в непосредственной близости от себя, а где-то за пятнадцать километров, возле самого горизонта… так, разве я когда-то вообще упоминал хоть какие-то ограничения для своего Дара по расстоянию? Способен внимание сосредоточить на точке пространства — значит способен и воду в ней почувствовать. А способен почувствовать — способен и управлять ей.

В общем, Гербы на номерах рассмотреть я сумел задолго до того, как эти машины подъехали к нам. Гербы были местные, Персидские. Медианской Сатрапии. На номерах. А вот на флажках, на ветру трепещущих, на капотах установленных, красовались Гербы Российской Империи, Долгоруких и Борятинских. То есть, на каждой машине по паре флажков, один из которых обязательно Имперский, а вот вторые могли различаться.

Всего машин было восемь. Тяжёлые (явно бронированные), чёрные, тонированные в хлам. Представительские седаны и «джипы» охраны.

Но сюрприз был не в этом. Сама по себе кавалькада особого недоумения не вызывала. Ведь, если подумать (а время на это у меня имелось), то всё будет достаточно логично. Почему Гербы на номерах и флажках разные? Элементарно: чем машины через море тащить, проще взять их уже на месте. Попросить у того же Сатрапа Медии. Если визит официальный и с властями согласован — то без проблем предоставит. Свои флажки сверху лепишь и езжай. Всё равно ведь, на обратном пути вернёшь. А не вернёшь (разобьёшь, сожжёшь, взорвёшь, утопишь, потеряешь), так купишь. Между сильными Аристократическими Родами с этим всё просто.

Почему именно Борятинские и Долгорукие? Так отцы нас поздравить с моим небывалым достижением едут. Повод вполне достоен такого визита. Почему именно на машинах, а не как мы — на дирижаблях? Так — скорость. Мы-то, группа студентов, заступающая на «вахту» минимум на три месяца, никуда не торопились. Да ещё и вещей своих везли с собой чуть не полконтейнера… сразу. И ещё пару контейнеров потом ещё довозили. Княжьи детки привыкли к комфорту, и ни в чём себе отказывать не собирались. Привычный уровень комфорта предпочитали сохранять и в таких «полевых» условиях.

А вот так: чисто, приехать, поздравить и уехать — меньше суток можно потратить. Самолётом до Тегерана, там пересесть машины и, по прямому, как стрела, тоннелю гнать до самого места нашей дислокации.

Сюрприз случился, когда кавалькада до нас, таки, доехала. Когда машины остановились, и из них начали выходить пассажиры.

И из машины с флажками Долгоруких выбрались Алина с Матвеем. Вот это — был настоящий сюрприз! Очень угнетающий и заставляющий мрачнеть и злиться сюрприз. Притом, что отца ни в одной из оставшихся машин не оказалось. Он не приехал. Зато приехал Фёдор Юванович — отец Мари.

— Юра, — с нажимом произнесла Катерина, каким-то образом оказавшаяся рядом в этот момент.

Я услышал её. Ничего не ответил, но с усилием заставил себя медленно выдохнуть. Даже прикрыл глаза, чтобы успокоиться. Чтобы люди вокруг перестали нервно ёжиться, оглядываться и подгибать колени — нельзя забывать о том, что я не просто Одарённый, а Менталист. И мои эмоции касаются не только меня. В прямом смысле слова «касаются».

В общем, к тому моменту, как гости, наконец, подошли, я уже достаточно радостно и почти искренне улыбался им. И сделал шаг навстречу, разведя в стороны руки.

— Матвей, Алина! Рад вас видеть, как добрались? — вот только взгляд мой остекленел, а улыбка стала кривой и натянутой, как только я увидел значок на груди брата. Значок Ратника Земли.

Честно говоря, в тот момент мне хотелось убивать. Однако, я ещё в достаточной степени владел собой, чтобы не дать этой эмоции прорваться наружу, как минуту назад. Испортить приветствие, огорчить брата и воздействовать на людей.

Я заставил себя перестать кривить губы и снова улыбаться приветливо. Удивляться и радоваться действительно удивительному и радостному достижению своего младшенького Гения. И хвалить его не забывал. И искренне обнять, похлопав рукой по спине, поздравляя с успешной сдачей экзамена. И слегка смущённо принять его поздравления в сдаче экзамена мной.

Подошёл, выбравшийся последним из машины Фёдор Борятинский. Молча пожал мне руку. И… отвёл взгляд. Не стал, не смог смотреть мне в глаза. Буркнул «Поздравляю» и ушёл искать дочь, благо она и сама не пряталась, а уже во всю спешила к месту.

Алина… у неё тоже был значок. Знак Юнака. Правда, я не сразу сумел сообразить, какого именно направления. Ведь рядом с одной красной точкой не красовались привычные руны.

— Кинетик, — увидев моё затруднение, с улыбкой, в которой пряталось скрываемое довольство, сама ответила на невысказанный вопрос Алина. — Несистемный Дар. Юнак Кинетик.

— О как… — искренне удивился и восхитился я. Ведь из того разговора, что происходил в одной из «петель», я помнил, насколько редки Несистемные Одарённые. И то, что каждый из них был ценен и уникален.

— Я могу воздействовать на предметы на расстоянии. Напрямую. Без Стихий. Всё равно на какие предметы, — пояснила она.

— Кру-у-уть, — даже с некоторой ноткой зависти в голосе протянул я, прикидывая, насколько же безграничные перспективы это перед ней открывает… на высших Ступенях овладения Даром. Хотя, если подумать, то она и сейчас в поединке может быть крайне опасна. Ведь, что может быть опаснее небольшого точечного воздействия? Только «дубина», лупящая по площади. Но это уже не уровень Юнака. Даже Одарённые сильнейших Стихий на этом уровне ещё «массой» не шарашат.

Алина не стала отвечать что-то вроде: «А то!», но я прекрасно чувствовал, что она горда собой, и ей моя похвала приятна. Иногда, Менталистом быть удобно.

Постепенно, за разговорами о том о сём, о чем говорят давно не видевшиеся люди, мы сместились к трейлеру, возле которого было обустроено настоящее уличное кафе. Я ведь уже говорил, что Аристократы не привыкли себе в чём-то отказывать или снижать уровень привычного комфорта? Так вот: и кафе, где можно совместно посидеть, перекусить, пропустить по коктейльчику тут тоже было. Вот туда мы и перешли. И именно туда к нам пришла Мари.

Пришла, остановилась возле нашего столика, но садиться не стала. Выглядела она… подавленной, виноватой и сердитой одновременно. Она остановилась и не начинала говорить довольно долго. Настолько, что пауза начинала становиться неприличной. Особенно, учитывая, что пока она тут стояла и молчала, наш разговор тоже прервался.

— Прощай, Юра, — решилась и произнесла, наконец, она. — Я уезжаю.

— «Прощай»? — осторожно уточнил я, хотя нутро уже болезненно полоснуло это слово и нехорошее предчувствие. Хотя? Какое ещё «предчувствие»? Банальная логика. И так ведь было совершенно прозрачно всё, когда прибыл Фёдор Борятинский лично, а отец не прибыл. Да и то, как Фёдор Юванович отвёл взгляд… Только дебил не понял бы и не прочитал ситуации. Дебилом я не был, но так не хотелось верить и признавать свои выводы. Так не хотелось…

— Наша помолвка… мы освобождены от неё, — всё ж не хватило ей духу произнести «расторгнута» или «разорвана». — Я уезжаю с отцом… домой.

— А Император? Завод? — не то, чтобы мне действительно были важны ответы на эти вопросы, ведь и так всё уже понятно, но задать их следовало. Ну, хотя бы для того, чтобы ответы просто прозвучали. Что бы появилась определённость.

— Император дал своё позволение. И Завод уже строится. Аннулирование помолвки не повлияет на проект, можешь не беспокоиться. Мы теперь свободны…

— Вот как, — тяжело вздохнул я. И ведь действительно тяжело. Очень тяжело мне было в этот момент. И больно: проклятое Юрино наследие. Он ведь, на самом деле, любил эту девочку. Я… я люблю жену. Но Юрий Петрович Долгорукий Витязь Огня и Воды, Княжич Долгорукий — это не только я, но и старый Юра. Нельзя этого не признать. — Мы отойдём? — обратился я к брату и Алине, поднимаясь с кресла. Вопрос ответа не требовал, но оба вежливо кивнули в знак согласия.

Я поднялся, и мы с Мари молча отошли в сторону метров на двадцать — при всей огромности тоннеля, особенно в нём не разгуляешься.

Остановившись и повернувшись друг к другу, мы посмотрели друг на друга. Вот только, Мари тут же опустила взгляд.

— Ты… уезжаешь? — произнёс я, разрывая гнетущую тишину.

— Да, — не поднимая взгляда, ответила она и кивнула.

— Отец забирает?

— Да, — кивнула она.

— Требует?

— Да, — и новый кивок.

— Он объяснил, почему? — задал я вопрос. Очень острый и неприятный вопрос, который, наверное, не надо было бы задавать. Скажем так, не честно было бы задавать. Не по-джентльменски.

Она не ответила, лишь прикусила губу и отвернула голову в сторону, не поднимая на меня взгляда.

— Значит, объяснил, — кивнул самому себе я. — А, если бы не это, если бы не опасность, уехала бы?

Она снова не ответила, только сильнее прикусила губу и ниже опустила голову.

— А ждать будешь? — совсем тихо спросил я.

Видимо, передавил, так как она вскинулась и вспыхнула, но встретившись со мной взглядом… не смогла ничего, из того, что уже заготовила, ответить. Только покраснела и вновь опустила взгляд, отвернув в сторону голову.

— Наша помолвка расторгнута, — выдала она, отделавшись этой фразой, прикрывшись ей от меня, словно щитом. Не ответила на прямой заданный вопрос. — Отец приехал за мной.

Повисла гнетущая тишина. Только лёгкий ветерок, который постоянно гулял в этой гигантской каменной трубе, слегка гудел в ушах, каждый раз, как колыхал её светлые локоны.

— Ты меня бросаешь. Опять… — не сдержался и произнёс я. Хотя, наверное, как «сильный и гордый мужчина», как «Альфа-самец», не должен был такого говорить. Хотя… логично — ведь настоящих Альфа-самцов и не бросают. Но мне было больно. Юре во мне было больно. Его сердце, а значит, и наше с ним общее сердце, просто истекало кровью от того, что происходило. Ведь, она, та, кого Юра любил, снова бросала его. И даже хуже, чем в прошлый раз, когда она бросала его, оставляя продолжать жить за пределами их Аристократического круга. Оставляла жить. Без неё, но жить. Сейчас же…

Сейчас она оставляла Юру умирать.

Она не могла, ей не откуда было знать, что я, по сути своей, бессмертен. Что, это не я здесь буду умирать, а все те, кто придут за мной. Пусть, кто-то не с первого раза, и даже не с десятого, но все.

Она не могла знать. Она и не знала. Поэтому именно оставляла, именно умирать. И, ладно бы, она сейчас сказала, что не может противиться решению отца, но будет меня ждать, предупредила бы, попросила бежать. Сказала бы, что не может мне помочь (а она действительно не может помочь), поэтому вынуждена уйти, что ей приходится это делать, да хоть руки бы коснулась. Взяла бы мою руку двумя своими… Да хоть что-нибудь бы сказала в этом ключе! Хоть что-нибудь!

Но нет. Она сказала другое.

— Ты сам виноват! — вспыхнула она, повернувшись ко мне всем телом и даже уперев мне в грудь указательный палец. — Ты сам говорил, что будешь требовать расторжения этой помолвки! Что отец и Император тебе не указ! Ты сам виноват!.. Ты! Сам виноват! Ты притащил эту свою патаскуху-простолюдинку! Ты сам везде её с собой таскал! Ты пел ей песни на всю страну и признавался в любви! Ты опозорил меня! Ты всё время меня позорил! Ты издевался надо мной в своих песнях! Особенно, в этом проклятом Берлине! Снова и снова! Ты…

— Я понял тебя, — мрачно прервал поток её обвинений я. — Иди. Ты права — ты свободна, а я сам виноват, что не понял всего раньше.

Кто бы знал, как рвалась на части та частица моей души, которая досталась в наследство от Юры. Кто бы знал, как больно мне было в этот момент.

Да, я мог бы сказать ей сейчас, что не говорил, что буду требовать расторжения помолвки. Что я спрашивал её: хочет ли она быть со мной, если эту помолвку убрать, вынести за скобки. Хочет ли сама? Мог бы.

Но, к чему всё это? Такие слова выглядели бы жалко. Я выглядел бы жалко. Она запомнила бы меня жалким. А у меня, да и у Юры есть гордость. Он и в прошлый-то раз в ногах у неё не валялся, когда она его бросала, притом, что тогда ситуация была хуже, тогда жизнь Юры действительно оканчивалась катастрофой, разрушавшей весь его мир. И тогда он не сломался. Опустился, замкнулся — да. Но не сломался. Он не молил ни отца, ни мать, ни… её.

И в этот раз, я молить не буду. И уговаривать не буду.

— Я… — вспыхнула она снова. Но я не дал ей сказать — остановил жестом.

— Иди. Тебя отец ждёт.

— Ты… — успокоилась она. — Сам виноват. Прощай, Юра.

— Прощай, Мари, — мрачно ответил ей. — Я любил тебя. Прощай. Снова.

— Ты сам виноват! — снова сказала она, словно у неё пластинку заело.

— Иди, — повторил и я. У меня, в этот момент, лексика тоже не отличалась особым разнообразием.

— Ты сам виноват! — ещё раз сказала она, гордо развернулась на каблучках и ушла.

— Сам, — тихо пробормотал ей в след. — Конечно, сам. Разве, когда-то было иначе?

«Прощай, Мари!» — отправил я ей в след послание, неуловимое, как шёпот ночного ветра. Даже не знаю, каким именно способом отправил — нынче у меня в арсенале их много. Но девочка дернулась. Замерла на полушаге. Остановилась. Постояла. Но не обернулась. А потом решительно зашагала дальше, к автомобилям и ждущему её там отцу. А я зашагал обратно к столику. К по-настоящему, как выяснилось, близким мне людям. К людям, назначенным сильными мира сего быть убитыми вместе со мной. Сильными… одним из которых являлся мой здешний биологический отец.

* * *

Глава 22

* * *

«Когда тебе больно — бей!». Ну, или, другими словами, сакраментальное: «Мочи макивару, парень! Мочи макивару!».

Макивары не было. Да, она, если честно, этому телу и не нужна. Зачем? Если, используя Воду, я могу сам произвольно вносить требуемые правки в строение своего организма. Надо костную ткань в определённых местах укрепить, усилить дополнительным кальцием — без проблем. Надо увеличить толщину слоя омертвевшей кожи на костяшках — пожалуйста! Хоть подкову на кулаке вырасти — не сложно. Была бы Вода и материал.

Вот только, как потом с этой подковой ходить? Она же напрочь уничтожит всю подвижность пальцев и кисти. Бить — удобно, хватать, рвать, давить, выкручивать — нет. А действие это, «выращивание» — процесс не мгновенный. Да ещё и высокой концентрации внимания требует, чтобы чего не то, не там и не так не «вырастить». Так что, в реальном бою, как рабочий приём — не применимо. Да и, повторюсь — бессмысленно. Одарённые Стихийники на таких Рангах, как у меня, в рукопашную уже не сражаются… в этом мире.

Уверен, если, как следует, подумать и пофантазировать, то подобрать стиль и способ борьбы, при котором непосредственный близкий рукопашный контакт против, допустим, Богатыря Земли или Огневика будет оправдан и эффективен, можно. Но это будет повторение всем известного анекдота про спецназовца на поле боя, того самого — пролюбившего автомат, нож, ремень… и второго такого же долбоклюя, которого он на этом поле найдёт.

Ладно. Это всё лирика и отвлечённые рассуждения. Но факт — макивары у меня здесь не было и нет. Но это же не повод считать озвученную ранее фразу неприменимой к моему случаю? Нет макивары — бей воздух! А лучше, не просто бей, беспорядочно молотя его, а возьмись выполнять сложные тренировочные комплексы — голову это грузит гораздо сильнее и надёжнее простого повторения простых ударов или их комбинаций. Грузит и разгружает — напрочь выкидывает все лишние и ненужные мысли из неё.

А ещё — это красиво! Притом, что мы находимся в горах, и никто мне не запрещает взлететь со дна тоннеля наверх, к солнцу, небу и свежему горному воздуху. А там, наверху, выбрать и выровнять себе площадку в самом живописном, по моему мнению, месте и начать заниматься там, а не в вечной тьме канала внизу.

А, чтобы усилить создаваемый эмоциональный эффект, выполнять эти комплексы не абы в чём, а в сшитом по спецзаказу, эксклюзивно под мою фигуру, из дорогого китайского шёлка «традиционном» костюме для восточных Боевых Искусств, состоящем из штанов, хитона, пояса и мягкой удобной обуви.

Да — я снова вспомнил, что богат, и могу себе такое расточительное чудачество позволить, как случилось давеча в Берлине, где я не просто форму, я партнёра для тренировок покупал!

Так что: вспомнил и позволил.

И теперь на мне красивый, атласный чёрный шёлк с золотом завязок-застёжек, с белыми отворотами рукавов и белой окантовкой воротника-стоечки. А на ногах чёрные брезентовые «тапочки» с ярко-жёлтой подошвой и символом «инь-янь» на внешних боковинках.

В таком виде я старательно выполняю заученные в мире писателя комплексы, находясь на площадке высоко-высоко в горах, на фоне эпичнейших и живописнеших видов. С самым равнодушно-спокойно-одухотворённым выражением на своём лице.

Картинку немного портит только причёска а-ля Тиль Линдеман, которую я ещё не успел сменить на что-то более нейтральное после достопамятного концерта. Но, это не беда — наоборот, даже некоторую пикантность придаёт, изюминку, неповторимую оригинальность

И, знаете, выполнение комплексов в такой обстановке, получается у меня… красиво. Вот правда — даже самому нравится, как то, что я делаю, смотрится на видеозаписях тех дорогих, крутых, профессиональных камер, что «сами по себе» летают вокруг меня в этом месте.

В кавычки я словосочетание взял потому, что, понятное дело, «сами по себе даже кошки не плодятся и мыши не заводятся». Естественно, был тот, кто ими управлял и их контролировал. Точнее, та — Алина.

Я ведь говорил уже, что она — Кинетик? Говорил. Так вот, она-то быстро нашла применение своему Дару в области своего же увлечения. Не боевое, но совершенно логичное. Да и зачем ей боевое? Она, что, мужик, что ли? Воевать собирается? Нет — для боя и войны у неё я есть. И другие дуболобые Князья-Княжичи. Она же — «цветочек нежный, для красоты и песни рождена, а не для войны или работы».

Если что, это была цитата. Хотя, я б её точно «нежным цветочком» не назвал. Скорее уж ледяной розой с кованным стальным сердечником: спокойная, холодная, расчётливая, целеустремлённая, с бульдожьей деловой хваткой, невероятной деловой интуицией. Цветок, который не согнёшь и не сломаешь.

Но, не важно. Это моё субъективное ощущение. Её собственное внутреннее представление о себе может в корне отличаться от моего. Так вот, она очень быстро нашла применение своим недавно проявившимся силам. Логично же, чтобы они не были мёртвым грузом, а работали и приносили конкретную, ощутимую, материальную пользу прямо здесь и сейчас? Иначе, зачем они вообще-то тогда нужны? Вот они и приносили: трат на сложные съёмки стало в разы меньше. Не на порядки, но в разы. Ведь больше не приходилось тратиться ни на разного рода тележки-рельсы-рамы-штативы для крупных планов и круговых «объездов», ни на подъёмники для планов общих и видов сверху. Ни на ещё тысячу разных мелочей и приблуд для обеспечения нужных положений камеры. В абсолюте, теоретически, Алина теперь вовсе может не нуждаться в съёмочной группе, производя все манипуляции с техникой сама, одним своим мысленным усилием сама себя снимать. Сама петь — сама снимать.

Теоретически. Но, так-то, она, естественно, подобными глупостями заниматься не собиралась. Ведь, съёмочная группа — это не только дополнительные руки, это ещё дополнительные глаза, дополнительные идеи, дополнительные профессиональные знания и навыки. К чему, Алине ото всех этих плюсов отказываться? Она, в этом плане, человек практичный: и новые возможности применит, и от уже имевшихся наработок не откажется.

Правда, зачем именно она снимала меня в этот раз, я не понимал. Ведь, ушёл-то сюда, просто, чтобы развеяться. Разогнать тучи с разума. Выплеснуть боль и эмоции. Но она поднялась за мной (Дар ей теперь и такие фокусы, как левитация, позволял. Не знаю, как Алина это точно делает: поднимает сразу и непосредственно себя, или опосредованно, через некую опору под собой. Да это и не важно). Поднялась и теперь вот снимала.

Вообще, с момента их с Матвеем прибытия сюда, прошла уже неделя. Семь дней, в которые… ничего страшного так и не случилось. Вопреки ожиданиям, никаких врагов, убийц или покушений так и не было.

Понятно, что это не повод, чтобы расслабляться. То, что убийц нет ещё, отнюдь не означает того, что их не будет вообще. Или того, что ситуация хоть как-то принципиально изменилась. Однако, такое положение вещей меня более, чем устраивало. Ведь, по более внимательному рассмотрению ситуации, моё «приписание» или «прописка» на этом строительстве не означала тюремного заключения на дне этого глубокого мрачного тоннеля. Никто не сажал меня на цепь, никто не приставлял ко мне конвоя. У меня, как и у остальных участников нашей студенческой группы, даже был свободный выезд с территории в близлежащие, да и не только, персидские города. Которым они, с удовольствием, и пользовались.

Вообще, организационно, это была обычная работа. Пятидневка с двумя выходными и восемью рабочими часами в будние дни. Из этих восьми часов, шесть — учебные. Практика «в шахте», как они это здесь называли, занимала только два. Правда, опять же — посменно. Четыре двухчасовых смены в день. С утра и до вечера. Смену отбывают «мини-группы» по два-три человека. Состав мини-групп — команд может меняться. А может и не меняться. Зависит от личных предпочтений, а ещё учебных заданий, которые поручают учителя на время практики для отработки.

Это ведь, в первую очередь — учебная практика, и только во вторую — государственного значения проект.

Задачи ставились, в основном, боевые. Ведь и действительно: а где ещё можно позволить Даровитым использовать их весьма разрушительные силы на максимум, как не на стройке? Помнится, в мире писателя для пробития каналов вообще тактические ядерные заряды, в своё время, использовались. Логично же! Тем более, что, по разрушительности, каждый Одарённый вполне сопоставим с таким зарядом… в потенциале.

Восемь часов работают Лицеисты. Отрабатывают свои мощнейшие техники, командное взаимодействие, комбинирование атак, нападение и защиту — в общем, ломают камень. А потом приходят инженеры, рабочие и высокоранговые взрослые Одарённые. Которые разгребают и доводят до ума всё то, что наломала молодёжь. И работы у них… куда больше, чем у юных дарований. И она куда сложнее. Тут ведь надо уже не просто бить и ломать без разбору, а вымерять азимут, вымерять все углы, все наклоны, укреплять склоны, выравнивать ямы и срезать неровности, прокладывать и монтировать оборудование и коммуникации… дел не в проворот.

Поэтому и продвижение такое медленное. Инженеры-то с высокоранговыми Одарёнными здесь не просто так, а за деньги работают. Причём, Одарённые — за очень большие деньги! Им спешить некуда.

Но норму они делают. Притом, если молодь не справляется с нужным продвижением, им его доделывать за них и ломать тоже приходится.

Неделя здесь…

Первые три дня я присматривался, привыкал к режиму, разбирался, что тут и как, кто есть кто, что делает, чем занимается, за что отвечает. Ну и дёргался, понятно, от каждого шороха, каждой тени стремался — очередных убийц ждал. Но их, повторюсь, всё не было.

На четвёртый день вовсе прилетел дирижабль со съёмочной группой и всем необходимым оборудованием — Алина подсуетилась.

Их ведь с Матвеем вместе официально включили в состав нашей Лицейской «вахты», и уезжать они отсюда не спешили. Их тоже учили по Лицейской программе. Единственно, Матвею, по его малолетству, делали скидку и во всех теоретических дисциплинах индивидуально занимались учителя, в соответствии с его уровнем подготовки. Практика — со всеми. Он же — Гений, ему можно. Его не жалко.

Да, кстати! А ведь Матвей официально, вернул-таки, своё звание «Гения Поколения». Ещё и у меня отобрал звание «Самого молодого Ратника тысячелетия» — он ведь, действительно достиг этого Ранга, пусть позже меня по времени, но, при этом, почти на год раньше по возрасту. Ведь он и сам младше.

Однако, мой «подвиг» окружающих впечатлял несколько больше. Ведь Витязь в семнадцать — впечатляет куда больше, чем Ратник в пятнадцать. Ведь Ратники плюс-минус в таком возрасте в истории замечены были, пусть и тысячу лет назад, но были, а вот о семнадцатилетних Витязях мне слышать ещё ни от кого не приходилось.

Так что, у нашего поколения сразу два Гения. И оба признанные.

В общем, прилетел дирижабль и опустил в нашу «нору» целый контейнер оборудования. Без преувеличения — целый контейнер! И ещё съёмочную группу из десяти человек привёз. Не хилая такая «сигара» по размерам — раза в три больше, чем та, на которой прибывал сюда я. Но, классом комфортности куда ниже, проще и дешевле.

Съёмочная группа и оборудование прибыли. День ушёл на их размещение и обустройство, а дальше…

Ну, а что могло быть дальше? Я забил на учёбу, естественно! Сдалась она мне, в моих условиях? Без куска хлеба в этом мире, ни при каких обстоятельствах, даже самых фантастических, я не останусь… если не убьют, конечно. А в выживании против Богатырей и Паладинов мне школьные уроки точно не помогут. Так что, на всю теорию я перестал ходить в наглую. Даже объяснять никому ничего не стал. Просто забил, и всё.

На практику, правда, ходил. И норму выполнял. Но только норму. Стахановских подвигов больше не делал… пока. Хоть с инженерами местными и сошёлся — весёлые ребята, русские.

Всё освобождённое от занятий время тратил на запись новой песни и съёмки клипа.

Глупо, наверное. Но, с другой стороны, а что мне ещё делать? Что, вообще, можно сделать в моей ситуации? Пытаться какие-то хитрые планы строить? Интриги плести? Прорываться в Набсовет договариваться с сидящими там монстрами о сохранении моей жизни? Торговаться? Собирать собственную партию-банду и идти отбирать Власть?

Как-то даже звучит глупо. Вот и остаётся только: «Расслабиться и получать удовольствие».

Хотя, если подумать, то один рабочий вариант, всё-таки, в теории существовал: пойти самому открывать «сезон охоты на охотников». Возможный вариант. Но ненадёжный, долгий, проблемный, утомительный… ведущий к объединению против меня всех, кто ещё сомневается, и нарастающей эскалации конфликта с перспективой перерастания его в нечто вовсе глобальное, когда мочить меня выйдут уже действительно «всем миром».

«Расслабиться и получать удовольствие» значительно продуктивнее. Ведь, чего бояться бессмертному? Убийц?

В общем, я добрался, наконец, до «Арии» и Кипелова!

Серьёзно, я же ведь хотел спеть «Я свободен!» с самого момента выхода на радио «Стрелы». С самой той минуты, когда я понял, что МОГУ петь. И моё пение людям нравится! Я хотел спеть эту песню!

Но, во-первых, останавливало то, что: где я, и где Кипелов⁈ Мои вокальные данные и мастерство управления голосом очень сильно недотягивали до даже минимального уровня, необходимого, чтобы начинать петь ТАКОЕ. Сейчас… скромно скажем, ситуация немного улучшилась, и замахнуться на «Арию» уже теоретически не так стыдно. Второе, что останавливало: смысловая нагрузка песни… которая стала максимально актуальна теперь, после разрыва помолвки и отъезда Мари. Да и настроение подходящее…

Так что, наверное, я жутко скучный и предсказуемый человек: куда бы меня не запихивали, занимаюсь везде одним и тем же. Но, что поделать, если иные занятия мне малоинтересны?

В любом случае, работа над новой песней и клипом к ней — дело не быстрое. За день-два не делается. Но и круглых суток работы не требует. Моей работы. Съёмочники и звуковики, как раз-таки, и по ночам работали — им Алина за то по тройному тарифу платила.

А у меня, в результате, оставалось ещё и свободное время, которое я сегодня решил потратить вот так: одеться в красивое, забраться на самую высокую точку близлежащих гор, поближе к солнцу, сравнять вершину этой горы в площадку и начать выполнять там все известные мне комплексы. Чтобы всё было, ну прям, как в тех старых фильмах про древние боевые искусства, которые я смотрел по телевизору в ещё детстве, в то время, когда моя личность только-только формировалась.

Захотел — сделал. Что я могу сказать о процессе? В тёплом зале на ровном полу со специальным покрытием — работать приятнее. И проще.

Не так пафосно и круто, как на вершине горы — но проще и продуктивнее. Начать с того, что в горах холодно. Пусть это даже и горы Персии, которые максимально близки к экватору. Тут, всё равно, холодно. И, чем выше, тем холодней. Так что, пришлось для начала, с терморегуляцией поработать, чтобы тренировочную кунгфуистскую форму на тяжёлую шубу не менять.

Дальше: камень, даже искусственно выровненный — твёрдый, грубый и неудобный. Слишком слабо выровняешь — споткнёшься. Слишком сильно — будешь скользить. Но, в-третьих, и самых главных: ветер!

Вы представляете какой сильный, колючий и ледяной ветер бывает на вершине горы? Вот и я не представлял, пока сам сюда не залез. Да он буквально сшибает с ног своими непредсказуемыми порывами! Просто стоять — уже сложно, что говорить о том, чтобы делать ещё и координационно сложные, близкие к акробатическим трюкам, рывки, удары, прыжки и перевороты! Вообще невозможно сосредоточиться на чёткости и правильности наработки движений — не упасть бы! Постоянно приходится делать зазоры, запасы и поправки на возможный внезапный порыв, который может движение испортить. Или вовсе сбить с ног либо выкинуть за край площадки, вниз, к многоярусным террасам будущего канала.

Кстати, это сооружение оказывается ещё грандиознее, чем показалось мне с самого начала. И гораздо, гораздо сложнее. Вообще, с каждым днём, узнавая об этом проекте, я всё больше и больше восхищаюсь его масштабностью и инженерной проработанностью. Можно сказать, влюбляюсь в него.

Начать с того, что прошлое моё суждение о наклонности дна канала оказалось ошибочным. Нет у него никакого наклона! Дно выровнено по уровню, перпндикулярно направлению к центру земли. Но, при этом, оно сегментировано: разбито на четыре длинных участка с перепадом высот в семь метров между каждыми двумя соседними. А окончательный план канала предусматривает в местах этих «стыков» четыре мощных ГЭС, не зависящих от времени года.

Естественно, каждая из этих дамб-ГЭС имеет обход для судоходства из системы шлюзов. Понятно, что эти шлюзы будут замедлять идущие по каналу суда, увеличивать время прохождения и снижать общую скорость грузо-потока, но… преимущества этот не самый значительный недостаток перевешивают, тем более, что замедление будет измеряться в часах, не в днях даже.

Первое, самое очевидное преимущество, я уже озвучил: постоянный, не зависящий от сезонных изменений, мощный поток воды. «Нескончаемый», так как в качестве «водохранилища» будет выступать целый океан, которому никак не грозит пересыхание, а в качестве «водосброса» — море. А значит: выработка энергии надёжная, постоянная и гарантированная.

Притом, что ГЭС — это ещё и высокоманевренная генерация энергии, которая служит не столько для прямой выработки электричества, сколько для балансировки более сложных и больших энергосистем. Но я, кажется, уже рассказывал об этом, когда пытался создать своё маленькое майнинг-предприятие в Москве. Ещё до открытия Дара. Не буду повторяться.

Четыре крупных ГЭС — это очень серьёзные балансирующие мощности, к которым просто-таки напрашиваются ещё объекты основной, постоянной генерации, такие, как газовые, угольные или атомные электростанции, которые и требуется балансировать на пиковые спрос и падение спроса потребителей электроэнергии.

Уголь в горы доставлять не удобно. Хотя, после введения канала в действие, это утверждение уже не будет столь однозначно-очевидным. Газ… требует строительства газопровода. Месторождения, конечно, тут совсем рядышком есть — Персидский залив под боком, но газопровод всё одно — дело не дешёвое и структурно сложное: горы! Но это, как наглядно показывает сам канал — обстоятельство Даровитых не сильно останавливающее. Если рогом упрутся, то, что хочешь и, где хочешь, проложат.

А вот атом… Мирный атом — рулит. Как я узнал от одного из инженеров, с которым разговорился на эту тему, ГЭС канала как раз и будут балансировочными маневровыми мощностями для ещё четырёх АЭС, которые недалеко от канала уже запланированы и будут строиться отцовским детищем: «Росатомом». Уже давно все договора заключены, обязывающие контракты подписаны и непосредственные физические площадки подготавливаются (геологоразведывательные работы, сейсмика, лицензирование государственным регулятором), и даже бетонные заводы рядом с местами будущего строительства уже заложены.

Притом, что АЭС планируются модульные, и энергоблоки к ним будут доставлены на место уже в собранном, готовом виде. Как я уже ранее и упоминал: огромными грузовыми дирижаблями… с подстраховкой Одарённых Воздуха.

А к этим электростанциям, корневым, «якорным» потребителем запланированы станции опреснения морской воды из этого же канала. Опреснение и насосные станции для доставки этой пресной воды к тем местам, где её не хватает, и, где она нужна. А она нужна всегда и везде.

Оборудование для опреснительных станций будет поставляться и обслуживаться Российской «Машины и аппараты».

В общем, этот канал — это не просто новый короткий торговый путь, нет! Это комплексный, масштабный и долгосрочный план развития всего региона на десятилетия вперёд! Взаимовыгодный для обеих участвующих в его реализации стран.

Уверен, и с тем вопросом, который возникает в голове первым, когда слышишь о перепаде высот между Каспием и Персидским заливом в те самые двадцать восемь метров, и который мне неоднократно задали уже в комментариях под книгой в мире писателя, ответ у сторон имеется. На тот самый: что делать с повышением уровня Каспия в результате пробития соединяющего его с мировым океаном прямого канала? Абсолютно уверен. Только, я сам его, пока ещё не знаю — недостаточно вник в планы, замыслы и документацию. Но узнаю. Обязательно узнаю! Мне и самому интересно.

Кстати, к нему же: четыре дамбы ГЭС на канале — это не только про энергию, это ещё и про контроль водного потока, пропускаемого в Каспийское море. Ведь, при желании и необходимости, этот поток, теоретически (да и практически), можно перекрыть вообще полностью, оставив только работу шлюзов — что совершенно ничтожный объём по сравнению с основным потоком, сохранив маршрут рабочим и судоходным.

Дальше: конструкционно канал — это не просто высоченный вертикальный «разрез» в горном хребте, через который он проложен. Нет! Будь это так, судоходство по нему превратилось бы в одну сплошную «русскую рулетку», ведь любой камень, скатившийся с близлежащего к нему горного склона, упавший в него, стал бы смертельной угрозой любому транспорту, движущемуся на его дне, будь то контейнеровоз, автомобиль или поезд. Никаким бронированием крыши от такого не защитишься — слишком велика будет энергия, набранная камнем за время полёта с такой высоты. И тот «булыжник», из-под которого мне пришлось недавно выползать кровавыми ручейками, лучшее тому доказательство.

Канал, на срезе, представляет собой ступенчатый, расширяющийся от низа к верху треугольник. Или перевёрнутую пирамиду. Ну, или, если быть ещё более точным: усечённую пирамиду — трапецию.

Ступенчатую! Тоннель очень сильно расширяется вверху. Только, не плавно, образуя удобные для разгона камней наклонные склоны, а ступенчато, создавая террасы. Каскады террас. Каждая из которых имеет отрицательный, относительно центра канала уклон. Небольшой, но именно отрицательный.

В результате, если «нижнее основание», то есть, дно канала имеет ширину, как уже ранее говорилось, сто пятьдесят метров, то «верхнее» достигает полутора километров!!! А число «ступенек» может быть больше десяти, в зависимости от высоты гор, которые пробивает канал.

Почему я не увидел и не понял этого сразу? Так, по самой банальной причине: та «нора», в которой мы приземлились, со дна которой я впервые взглянул на уходящие ввысь отвесные склоны, была «сырым» незаконченным ещё участком, пробитым совсем недавно, над которым ещё не успели поработать настоящие строители этого чуда человеческой мысли. Именно потому меня там каменюкой и пришибло, что участок не был законченным. Ну… если, конечно, поверить в то, что этот камень вообще мог быть случайным при такой исключительной точности попадания. Но, сахар с ним, с этим камнем. Одним покушением больше, одним меньше — подумаешь.

Мне вот, через пару дней обещали показать, как систему «естественного» освещения в этом чуде инженерной мысли будут оборудовать Одарённые Земли! Вот что, по-настоящему интересно!

Кстати, ловлю себя на том, что всё больше и больше проникаюсь этим проектом. Увлекаюсь им. Загораюсь… Мне уже по-настоящему хочется в нём поучаствовать, а не, как остальным Лицеистам: тупым «круши-ломай». Ломать — дело не хитрое. А вот построить… А ещё, мне очень хочется увидеть, как он завершится. Как по его дну, наконец, побежит океаническая вода. Своими собственными глазами это увидеть!.. и не через шестьдесят лет.

А бабы… любовь… «Мочи макивару, парень! Мочи макивару…»

* * *

Глава 23

* * *

На экране большого плоского телевизора был я. Тот самый я, который с одухотворённым лицом и в новенькой пафосной форме выполняел комплекс Кунг-фу на плоской вершине горы. Причём, очень чётко видно, что именно на вершине горы, так как точка обзора перемещается, показывая и меня, и окружение, и панораму.

Выглядит захватывающе. Алинка, всё-таки, молодец — вот уж у кого талант истинный, настоящий, не то, что у меня. Умеет она сделать красиво! И спеть красиво, и снять красиво.

Кстати, о музыке. Кадры эти сопровождаются вступительными звуками песни Кипелова «Я свободен!». Она там, эта вступительная часть, довольно длинная, относительно других песен. Как раз успеваешь насладиться и видом гор, и видом меня.

Но вот начинается проигрыш, и картинка меняется: снова я, снова стою где-то в горах. Даже, угадывается, что на том же самом месте, где до этого выполнял комплексы. Обращает на себя внимание моя причёска — она изменилась. Приехавшие парикмахеры и визажисты съёмочной группы знатно надо мной поработали, «Тиль Линдеман» лёгкими движениями их волшебных ножниц перевоплотился в строгий военный «бобрик», только очень короткий, но вполне узнаваемый.

А ещё я в полной Лицейской форме. С погонами, шевронами, золотыми пуговицами, нашивками и значками. В том числе, и тем самым значком, новым, с двумя рунами и пятью точками. Поднимаю вверх голову, и с неба, прямо на лицо начинают падать крупные капли начавшегося и быстро усиливающегося дождя.

— 'Надо мною — тишина,

Небо, полное дождя,

Дождь проходит сквозь меня,

Но боли больше нет', — вступает в дело мой голос, очень похожий по звучанию на оригинальное исполнение Кипелова в его лучшие годы.

Дождь… Одарённому Воды аж Пятой Ступени собрать тучи на небе и вызвать выпадение осадков из них, не знаю, что обычному человеку высморкаться — минимум усилий. Но смотрится это, конечно, завораживающе. Сам ещё не до конца привык. А первый раз, когда увидел, как небо, меньше, чем за минуту, из яркого солнечного дня чуть ли не в чёрную ночь превращается от бурно клубящихся свинцово-серых и чёрных туч, был сильно впечатлён. Это ж, прямо, как компьютерный спецэффект в фильме… только по-настоящему. Без спецэффекта. И без фильма.

А оно ведь, из-за такой скорости образования, ещё и без дополнительных явлений не обошлось, таких, как: сильнейший порывистый ветер и… молнии.

Красиво, жутко, завораживающе, пугающе… такая масштабность.

Зато, сцену с одного дубля сняли, просто в живую, обычными камерами без какой-либо графики и дополнительных технических сложностей (кроме той, что все эти камеры и иную аппаратуру пришлось от молний и ветра защищать и от дождя прятать). Дёшево и сердито. Натурные съёмки вместо «хромокея».

А вот над следующей сценой пришлось постараться и поработать, но оно того стоило — не менее зрелищно получилось и даже более пафосно.

— «Под холодный шепот звезд…» — продолжал приглушённо звучать мой голос из динамиков, скрытых где-то в стенах. В то время, как на экране, я, мокрый до нитки и мрачный, как на похоронах, шёл по подвесному мосту, перекинутому с одной стены канала к другой.

— «Мы сожгли последний мост…» — и это шаткое сооружение вспыхивает за моей спиной, начиная разгораться всё сильнее и ярче. Пламя охватывало и канаты-перила, и доски пола, и канаты опоры. Пламя поднималось выше, распространялось шире… А на той стороне, за моей спиной, за ревущим пламенем горящего моста угадывалась неясная фигура девушки, стоящей спиной к камере и, вроде бы, так же неспешно удаляющаяся от края моста, даже и не думая оборачиваться.

— «И все в бездну сорвалось…» — точка наблюдения опять изменилась. Теперь был вид издалека и снизу, дающий обзор на весь пылающий мост. А он уже пылал реально весь. Секунда, перегоревшие канаты лопаются, и всё сооружение, продолжая пылать, начинает падать вниз. Страшно. Красиво. Ведь, с этой точки видно, насколько высоки стены, и насколько глубока пропасть.

Внезапно, серьёзно — внезапно. То есть, даже для меня самого, ведь готовый вариант клипа я ещё не видел, полностью доверившись Алине в процессе его производства. Возникла вставка-врезка, на которой я и Мари. То есть, не постановочная сцена, а настоящая скрытая съёмка того момента, когда она меня бросала. Когда мы расставались с ней возле уходящей в бесконечную высь стены недоделанного тоннеля будущего канала.

«- Ты сам виноват!» — снова резанул по нервам этот знакомый до боли в душе голос, вставленный в клип жестокой рукой ревнивой злопамятной ледяной розы. Хотя, конечно, стоит признать, что вставленный к месту.

«- Прощай, Мари», — прозвучал и мой собственный голос тоже. И… такой он, оказывается, в этот момент, был неприятный: надтреснутый, болезненный.

Кадр, при этом, несколько раз рывком менялся, возвращаясь к падающему в пропасть пылающему мосту и обратно к разворачивающейся и уходящей Княжне.

«- Я любил тебя. Прощай. Снова», — оказывается, вставлена была ещё и эта часть моей фразы.

Я смотрел на экран, а щёки мои пылали от стыда… непонятно за что. Ведь, ничего такого я не говорил в тот момент, не истерил, не кричал, не ругался. Да и вёл себя, в целом, достойно. Но, всё равно, щёки мои, всё лицо — словно кипятком окатили.

«- Ты сам виноват!» — почти уже и не задел меня прозвучавший снова её голос. Прозвучавший последний раз. Вставка кончилась. На экране снова был пылающий падающий мост.

Откуда у Алины эта запись? Откуда… да, чего уж тут гадать? Если дать себе труд хоть на пару секунд задействовать мозги, то станет кристально ясно, что всё проще простого: Алина — Кинетик. И она легко могла отправить вдогонку за нами пару-тройку небольших камер с микрофонами. Да, хоть тот же смартфон свой пролевитировать — он же у неё дорогой, хороший, с хорошей камерой, а главное, всегда с собой, не надо заранее готовиться. А я, в тот раз, в таком состоянии взвинченном был, что не то что бесшумно парящий мобильник бы не заметил, на полноценный дрон, гудящий всеми четырьмя винтами, внимания бы не обратил, хоть он бы мою собственную макушку гранатой выцеливать бы начал… да, даже, если бы он её сбросил, и то, вряд ли больнее бы мне сделал или отвлечься заставил. Тут в другом вопрос: насколько это допустимым считать с Алининой стороны? И сам факт такой съёмки-подглядывания, и то, что эти кадры были использованы непосредственно в клипе. Очень сложный вопрос… которым я задаваться не буду. Однако, не могу не признать, что эта вот короткая вставка крайне удачно легла в общую канву клипа. Вроде бы, и лёгкий диссонанс, вроде бы и нарушение ритма, но насколько мощно придаёт эмоционального наполнения! Буквально расцвечивает всю историю, делая её яркой и личной, проникновенной, цепляющей.

Снова повторение кадра с падающим мостом в огне. Падающим мостом и падающим вместе с мостом мной… Падающим вниз в слегка замедленной съёмке.

А потом…

— 'Свободным стану я!

От зла и от добра…' — камера опускает область видимости вниз, и видно, что мост продолжает падать вниз один, а я, сперва замираю, повисаю, а после продолжаю шагать вперёд… по воздуху уже, а не по мосту.

— «Моя душа была на лезвии ножа…»

И короткая вставка из видеозаписи того случая, как я своим ножом выбиваю оба глаза наёмнику возле того кафе, где на мне подстроил ловушку Маверик. И лицо Мари с попавшими на него капельками крови из тела её чуть ранее зарубленного «Воздушным серпом» телохранителя.

Красиво получилось.

Но, что самое интересное, сцена эта с мостом снималась так же одним дублем, сразу, с ходу, без повторений. Быстро и довольно просто. Дольше пришлось ждать доставки нам необходимого реквизита — этого вот самого подвесного моста. А поднял и натянул я его быстро. Не больше получаса понадобилось на это. Роняли один раз.

И поджигал я его сам. Не без хитростей обошлось, конечно: сразу после дождя, попробуй подожги мокрые канаты! А ждать никто не хотел. И я в первую очередь. Так что, все верёвки были оперативно пропитаны смесью бензина, парафина и керосина перед поджогом. Но пропитывал их, так же — я сам, своей Силой. К удивлению, эта жидкость, в которой не было и капли именно настоящей воды, оказалась мне послушна совершенно так же, как и вода обычная. Так что, не успела эта смесь выветриться — я поджёг её раньше.

Полыхнуло красиво. И пламя распространилось немного быстрее, чем должно было бы по расчётам нашего пиротехника. Этого «немного» хватило ровно для того, чтобы пламя успело меня догнать и перегнать. Я совершенно реально и буквально шагал по горящему мосту, который горел и сзади, и впереди меня, подо мной и со мной! Огонь лизал моё тело со всех сторон!

Но, помня, сколько времени занимает доставка нового моста, я не остановился и не прервал съёмку. Я пошёл дальше, словно так и надо, словно всё так и было задумано.

И знаете, что? Огонь меня не обжёг!

Пусть я был полностью мокрый, пусть это «мокрый» было не просто так, а контролируемым «Стихийным покровом» Витязя, и обычный, пусть и керосиновый огонь не имел ни малейшего шанса нанести мне реальный вред, не хватило бы ему ни силы, ни мощи, ни температуры… однако, он же и не пытался!

Он облизывал моё тело… ластился… словно, и правда был моей Стихией, такой же, как и Вода…

Я никому не стал об этом говорить. Да никто и не понял бы: для всех, я и так Одарённый двух Стихий. Для других! Но не для себя! Сам-то я себя считал жуликом, фокусником, создавшим лишь видимость того, что огнём управляю…

Это было шокирующее открытие. Яркое, шокирующее, но которым ни с кем и не поделишься толком — не поймут.

В общем, одним дублем эту сцену снимали.

А вот следующую крутили долго, пока Алина и нанятые ей профессиональные операторы выбирали самый лучший и удачный ракурс для съёмки.

Точнее, не прямо следующую. После падения моста шла нарезка из кадров моего вышагивания по воздуху и более ранних: тех, где я выполняю комплекс… а ещё кадров, взятых из официальных хроник: празднования моего дня рождения в Московском Кремле, празднования Нового Солнца в Зимнем Дворце. Кадров, где мы с Мари танцуем и улыбаемся… Этого я тоже не планировал. Не давал команду и не вписывал в сценарий.

С другой стороны, вот сейчас, просматривая получившийся результат, я уже и не мог представить этот клип без этих вставок, настолько органично и к месту они были тут вплетены.

— 'Я бы мог с тобою быть,

Я бы мог про все забыть,

Я бы мог тебя любить,

Но это лишь игра.

В шуме ветра за спиной

Я забуду голос твой,

И о той любви земной,

Что нас сжигала в прах,

И я сходил с ума…' — я на экране, меж тем, поднимался всё выше и выше, уже перешагнул край стены и возвысился вознёсся над ней. Я перестал шагать и, разведя руки в стороны, просто полетел вверх и вперёд, создавая движением встречный воздушный поток, который принялся нещадно трепать расстегнувшийся китель и ворошить коротенькие волоски на моей голове.

— 'В моей душе нет больше места для тебя!..

Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен, я забыл, что значит страх.

Я свободен с диким ветром наравне,

Я свободен наяву, а не во сне!' — наконец, впервые с начала песни, на экране я просто пел. Эмоционально, с активной жестикуляцией, артистично, возможно, заметно переигрывая, но… искренне. Ведь, когда это снималось, я душу вкладывал в это пение! Всё, что болело внутри, всё, что копилось долгими месяцами… и даже то, что копилось десятками лет в мире писателя. Ведь там жизнь тоже не всегда текла так уж ровно, безоблачно и «скучно», как сейчас. Чтобы добиться такой «скуки», мне пришлось много чего преодолеть, много где помотаться, много чего пережить, много через что пройти… В общем, было чего выплеснуть. Не даром же это была моя любимая песня, которую я знал наизусть всегда, в «постоянном» режиме, на ряду с «Одинокой птицей» Бутусова и «Пусть мир прогнётся под нас» «Машины времени». Не так, как сейчас: к выступлению, а всегда. И мурлыкал её себе под нос в… разных обстоятельствах своей жизни.

А дальше кадр закончился, сменившись новой сценой в новых декорациях. Теперь, той самой, над которой мы работали несколько часов подряд, переснимая и переснимая её снова и снова.

Теперь я на экране снова был в своей тренировочной форме Кунг-фу. Стоял на той же тренировочной площадке. И снова смотрел в небо.

В небо, в котором распускались огненные цветы и разливались пламенные озёра, постепенно складывающиеся в очертания огромной, распахнувшей титанические крылья птицы.

Ох, и пришлось мне над ней потрудиться! Пусть, конечно, я уже понимал, что «ж-ж-ж-ж» про две Стихии в моём случае, это не с проста, и, скорее всего, с Огнём у меня сродство тоже есть, но… опыта нет. Тем более, для таких сложных, затратных и масштабных работ, как с этой птичкой, такой, какой она должна была получиться по моей задумке. Так что, пришлось действовать прежним «опосредованным» способом, через Воду и её разложение на составляющие газы и обратный процесс быстрого окисления.

Столько сложных структур пришлось перебрать, пока начало получаться хоть что-то похожее на то, что мне было нужно…

А операторы всё это время бегали вокруг меня и «подбирали лучшие кадр и ракурс».

Парень в тренировочной форме, тем временем, задрав голову, смотрел в небо и, как бы, умывался тем светом, блики которого причудливо играли на его лице. Что ж: операторы не зря суетились — у них действительно получилось передать и настроение момента, и выдержать настроение песни, и показать масштабность происходящего. Как раз под льющиеся из скрытых динамиков слова.

— 'Надо мною — тишина,

Небо, полное огня,

Свет проходит сквозь меня,

И я свободен вновь.'

И следующий кадр: я стою у основания «норы» необработанного нового участка тоннеля. Стою спиной к тупику. Стою, чуть ссутулив спину и засунув руки в карманы, с хмурым выражением лица.

— 'Я свободен от любви,

От вражды и от молвы,

От предсказанной судьбы…' — камера неторопливо отползала назад, беря в кадр всё больше и больше стены, что за моей спиной. Отъезжала, показывая, насколько она высокая и огромная. Насколько я маленький на её фоне. Не больше муравья…

— 'И от земных оков,

От зла и от добра…' — камера остановилась лишь в тот момент, когда в верхнем краю её поля видимости появилась тоненькая светлая полоска неба. Меня уже видно и вовсе не было.

— «В моей душе нет больше места для тебя!» — прозвучала фраза, как приговор. И, стоило ей прозвучать, как вся эта махина стены дрогнула разом и полетела вниз, ко мне, к муравью, которого и не видно даже.

— 'Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен, я забыл, что значит страх.

Я свободен с диким ветром наравне,

Я свободен наяву, а не во сне!

Выглядело действительно впечатляюще. Даже не думал, что окажется настолько сильно и мощно. Мне-то, снизу, из непосредственной близости, всего настоящего масштаба происшествия было не разглядеть и не оценить, а вот так, на экране — пробирало. Я даже поёжился.

На экране же успел смениться кадр. Я снова пел, надрывался, выводя мощный Кипеловский припев. Снова и снова.

Потом кадр рывком-вставкой сменился, показывая тот же самый обвал-обрушение уже с другой позиции, поближе. Оттуда, откуда меня было видно отчётливо. И моё равнодушие к обвалу, и то, что камни до меня не долетают, и то, что даже пыль не садится, не касается моих волос и одежды, она расходится по обе стороны от меня, огибая и не смея приблизиться, не решаясь пересечь невидимую черту.

Что ж, пафос — наше всё! Мы же шоумены! Мы делаем шоу! А какое шоу без пафоса?

Отзвучал последний припев. Вокал затих. Стихли музыкальные инструменты. Остались лишь тихие мелодичные звуки, такие же, как в начале клипа. И снова на экране я, выполняющий комплекс кунг-фу на вершине горы. Спокойствие и безмятежность.

И под самый конец в кадре, на этой площадке появляется Алина, одетая в такую же, как у меня форму, только более «женственную» и золотую с белым по расцветке. К её цвету волос и лица очень подходило.

Появляется Алина и мы переплетаем пальцы рук на высоте плеча, глядя друг другу в глаза. Она на левой руке, ближней к камере, я, соответственно на правой…

И всё. Песня закончилась. Тут же на экране выскакивает заставка музыкальной программы, потом появляется ведущая и начинает лопотать на языке, которого я не понимаю.

— Вот ведь, — вздыхаю я. — Своего не упустит… — после чего поправил кепку на голове и подвинул поближе стакан со свежевыжатым соком, кажется, фейхоа, с трубочкой и зонтиком. Вкусный он здесь.

* * *

Глава 24

* * *

Нельзя спеть «Я свободен!» и не измениться. Невозможно, так не бывает. Даже, просто услышать эту песню, и остаться прежним — проблематично. Слишком уж она эмоционально насыщена для этого.

К чему я? К тому, что первым побуждением после просмотра клипа, было: звонить Алине и устраивать ей «выволочку» по поводу незапланированных и несогласованных со мной вставок незаконно полученных кадров в публично распространяемый материал без получения официального разрешения на публикацию у лица, на этих кадрах присутствовавшего. Юристы Борятинских же нас живьём сожрут…

Но руку, уже потянувшуюся к телефону, я остановил и даже хмыкнул от нелепости таких мыслей: кто меня сожрёт? Юристы? Подавятся! Плевать мне на них! Не тому юристов бояться, кто и так под уже вынесенным смертным приговором ходит! Что они мне могут сделать? Денег отсудят? Попытаются обязать кадры из клипа вырезать? Так последнее — поздно, клип-то уже полстраны посмотрела. И, похоже, что не только России. А деньги… ну, во-первых, мне их не жалко: ещё заработаю. А во-вторых: здесь, в этом мире, дела «оскорблённой чести» между Аристократами деньгами не решаются. Заподло это.

А по факту: Приказ Императора, или Наблюдательного Совета — не важно, кто именно его инициатор, освобождает меня от необходимости соблюдать и придерживаться любых норм и правил, так как, что бы я теперь не творил, хуже уже не будет. Это положение делает меня совершенно буквально — неподсудным, неприкасаемым.

Никогда не думал, что смертный приговор может делать Свободным. Получается, песенка-то, гораздо больше в цвет получилась, чем я даже первоначально думал. Я ведь теперь, действительно: свободен! И от молвы, и от судьбы, и от земных оков — от зла и от добра. Это всё теперь ко мне совершенно никак не относится. Я могу делать совершенно, что угодно, не оглядываясь ни на какие последствия, ведь любые последствия одинаково ведут к смерти, к попытке моего убийства! Так и какая мне разница?

Но это общие рассуждения. А в частности: не посмеет Борятинская даже пискнуть в мою сторону! И отец её не посмеет! Не после того, как они разорвали помолвку в такой моей ситуации! Не после того, как решили не заступаться за меня перед Императором!

Утрутся и молчать будут в тряпочку! Ведь публичное обсуждение проблемы принесёт лишь больший скандал и имиджевые потери для них, так как я-то могу и не промолчать! А сделать мне ничего не смогут: хоть Богатырей я ещё не убивал, но Гранды и Авкапхуру уже на моём счету имелись. Так что, я даже Поединка в круге со старшим Борятинским не побоюсь. Отбоялся уже своё! А вот он — вряд ли. Очень вряд ли. Фёдор Юванович, конечно, не трус, никогда его в робости обвинить нельзя было — несколько крупных войн прошёл, не чета мне, но… ситуация уж больно непонятная. А за его спиной Семья, Княжество, да и отношения портить с моим отцом не очень хочется…

В общем, не посмеет он меня на Поединок вызвать из-за такой, пусть и обидной, но, всё равно, мелочи, которая, будем с собой честны: уже через месяц забудется. Никто же в широких общественных массах не знает, из-за чего именно мы с Борятинской расстались. Насколько тут у нас некрасивая ситуация получилась. И не узнает.

А Алина… хм, я ей, вроде бы, о Приказе и приговоре не рассказывал, но глаза и уши, чтобы по сторонам смотреть и слушать, у неё есть. И мозги на то, чтобы анализировать услышанное и увиденное, тоже есть, несмотря на то что она длинноногая блондинка. Анекдоты не про неё. Определённые выводы из всего происходившего она могла сделать.

Поняла, почувствовала, сообразила…

Не очень-то, конечно, это «благородно» — делать такие вот мелкие уколы. Даже мелочные. Не пристало Сильному размениваться на мелочную мстительность, но…

Я совру, если скажу, что самому бы мне не хотелось как-то так или наподобие поддеть и уколоть, фактически, предавшую меня Борятинскую. Предавшую меня уже дважды… Делать бы я этого, конечно, не стал — гордость бы не позволила.

Не благородно, не красиво, не по-мужски… но… приятно, сахар возьми! Даже большая месть не так приятна, как такой вот мелкий, мелочный укол… за который тебе ничего не будет, и который тебе ничего не стоит… Хм? Где-то я уже это слышал, нет? Или даже сам кому-то говорил…

Не важно. В любом случае, я ни слова упрёка не скажу Алине. Тем более, не стану отзывать на редактуру клип. И уж совершенно точно не стану звонить Борятинской с извинениями — не дождётся.

Однако, и Алинку не оставлю без наказания за этакое самоуправство. Без поощрения оставлю. А вот без наказания — нет! Да — пусть, мне и приятно, где-то в глубине моей не самой светлой и чистой души, но «Порядок-то в части должен быть!», а я команды и разрешения на такое действие не давал!

Но наказание не будет явным. И я не буду говорить, что это именно наказание. А на любые претензии буду строить вид ничего не понимающей невинности. Алина не дура — поймёт, что это и за что.

Наказание… я ужалю её тоже песней. Уязвлю. Думаю, «Бессонница» «Короля и Шута» идеально подойдёт для этой цели… Ещё и в клипе заставлю сняться. Для полноты ощущений.

Но потом. Не сразу. Не буду спешить. Сначала дам песню ей самой. Она ведь не за мной — за песнями в эту глушь поехала. Как бы я себе не пытался льстить и выдумывать романтические бредни — это так. Да — мы связаны. Но не чувствами, а расчётом — обоюдной выгодой, которую можем получить и получать дальше друг от друга. Партнёры мы, а не любовники и не влюблённые. Но брак, скорее всего заключим. Так будет удобнее. И «пиар» среди поклонников лучше.

Хотя, может, это и к лучшему. Ведь я где-то слышал, что браки, заключённые по расчёту — самые крепкие. И распадаются куда реже тех, которые были замешены лишь на чувствах: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда…».

Кстати, о «кушать»! Я ведь говорил, что нельзя спеть «Свободен» и остаться прежним? Говорил. И относилось это не только к клипу. Так что, расправив на шаурме пакетик и впившись в неё зубами, я чуть ли не заурчал от удовольствия, что тот кот.

Да — шаурма. Да — дешёвая. Да — уличная. В одноразовом бумажном пакете с парой приложенных к нему салфеток для вытирания губ от пряного соуса, которым это произведение массового кулинарного искусства было обильно сдобрено.

Да — я купил её на улице, здесь, совсем недалеко, в палатке на углу. Даже не в ларьке, а в обычной матерчатой палатке, защищавшей, разве, что от солнца. Где готовое «изделие» собирают на столе прямо перед твоими глазами, обильно сопровождая комментариями на ломанном английском языке в изрядной смеси с каким-то местным диалектом, даже названия которого я так и не удосужился выучить.

Я принёс с собой полученный заветный пакетик гастрономического счастья в эту вот уличную кафешку, представлявшую собой просто несколько круглых пластиковых столов с развёрнутыми зонтиками над ними, которые вставляются в специальную дырку в центре этого стола, и несколькими пластиковыми креслами рядом, а ещё: «барная» стойка и работающий большой телевизор для развлечения посетителей. Здесь, чтобы не вызывать вопросов и неудовольствия хозяина дозаказал к шаурме стакан сока. Того, который был. Принесли вот этот вот — зелёненький.

Теперь вот, поправив кепку, блаженно жмурясь, жую.

Ну а что? Если на минутку отвлечься ото всего и подумать, то: после того, как я научился полностью пересобирать своё тело буквально из грязной лужи на земле, имеет вообще хоть какой-то смысл соблюдение моей строгой диеты, кроме психологического? Ну серьёзно? Так чего себя мучить и ограничивать? Хочется дешёвой шаурмы сомнительного происхождения и качества — так возьми и съешь. Вот я взял и ем!

Как это возможно в моём нынешнем положении? Положении Аристократа, «прописанного» на «стройке века»? Легко! Ко мне же там конвой не приставлен. Вот, в выходной день я просто встал и пошёл. А потом полетел. В ближайший (или не ближайший — как будто я что-то вымерял по картам) к каналу персидский городок. Приземлился на окраине, там, где моё появление не привлечёт лишнего внимания.

А для надёжности, ещё и искажающую видимость «дымку» создал вокруг своего тела. Недавно совсем научился такую делать, припомнив, как от меня на дуэли прятался тот Воздушник. Позавидовал на него, и решил сам повторить. Но уже на основе своей Стихии.

Что-то даже получилось. Хотя, конечно, эффективность этого «что-то» оставляет желать лучшего. Не могу, пока, даже техникой это назвать. Она не то, что невидимости не даёт, как бы мне этого хотелось, но даже силуэт не скрывает до конца. Однако рассмотреть что-то, кроме этого неясного, размытого силуэта, очень проблематично. Да и сам силуэт долго в поле своего зрения удерживать сложно. Глаза устают и сами, против воли, начинают соскальзывать с него.

И это через Стихию Воды. Через Разум… я просто не могу оценить эффективность того, что получается, когда я начинаю использовать Разум для своего сокрытия. Водную-то «вуаль» я тренировал перед зеркалом и результаты хоть как-то мог наблюдать своими собственными глазами: то самое искажение, дрожание, усталость и соскальзывание взгляда. Да и брату демонстрировал — он подтверждал мои собственные наблюдения. А Разум… что-то делал. Но в зеркале я продолжал себя видеть без каких-либо проблем и изменений. Другие люди, к которым я обращался, просто не понимали, что я от них хочу. Спрашиваю: видят они меня? Дергаются и отвечают, что — да, конечно, видят, что за глупый вопрос? Не спрашиваю — своими делами занимаются. Кто-то даже просто ушёл, словно не только меня не увидел, но и вообще забыл о том, что я его просил о чём-то.

И не поймёшь: это «отвод глаз» так хорошо работает, или что? Никакой объективности проверки результатов в помине нет.

Однако, и в полёте, и в момент приземления «отвод глаз» я держал. На всякий случай. А «вуаль» только при приземлении: в полёте её держать очень проблемно — встречным потоком ветра сдувает. Теоретически, можно было приспособиться и «производить» её прямо во время полёта с той же скоростью, с которой её сдувает, или даже с большей. Но — это лишний напряг. Ни к чему оно. Всё равно, от радарных установок не прячет, а глазами рассмотреть человеческое тело, летящее на высоте в пять-шесть тысяч метров над землёй со скоростью около двухсот-трёхсот километров в час, и без всякой «вуали» проблемно.

Был я здесь, в этой кафешке, не в Лицейской форме, а в простой гражданской одежде, без оружия и значка, в кепке с длинным козырьком, надвинутой на лоб. С наличными местными деньгами в кармане вместо пафосной «Булатной» банковской карточки.

Наличку, кстати, оказалось достать не сложно: подошёл к одному из Неодарённых инженеров, работавших на постройке канала (там ведь и кроме резки скал, работы было навалом, которой могли и должны были заниматься нормальные рабочие профессионалы, а не Аристократы, такой, как: прокладка кабелей, монтаж дорожных ограждений, укладка асфальта, оборудование ночного освещения, сливных канализаций и прочее, прочее, прочее), да «поменялся» с ним. Он мне — местную наличку на руки, я ему полновесные рубли на карту. С небольшой мотивирующей надбавочкой за неожиданность просьбы. Парень в накладе не остался. Да и я тоже — инженеры люди не бедные: той налички, которую я у него выменял, вполне на пару хорошо проведённых в городе выходных хватит.

Блин, да понимаю я, что эта вся «конспирация» — глупость. Что проследить меня, при желании, не сложно. И даже купленный у одного из низкоквалифицированных местных рабочих простой мобильник, который я взял с собой вместо своей навороченной «лопаты», один вид которой сразу же палит во мне ОБШ (очень большую шишку), как бы я ни был одет при этом, совершено не спасёт от внимания компетентных органов, в чьи обязанности наблюдение и присмотр за такими, как я входит.

Понимаю, что глупость, но так надоело находиться постоянно в центре особого внимания! Или, точнее сказать — круге отчуждения. Сверстников-то, которые могли бы со мной хоть близко «на равных» общаться (ну, кроме Алины), на строительстве нет.

Я — Витязь. Это наглухо закрывает нормальное общение с теми Княжьими и Дворянскими детьми, что приехали со мной в группе «вахтовиков». Слишком глубокий разрыв в статусе и силах. С любыми обычными людьми, независимо от достатка и профессии, такую возможность закрывает само наличие у меня Дара, о котором они все прекрасно знают — тоже разрыв гигантский.

Остаются брат и Алина… С Матвеем весело. Безусловно, он — единственный по-настоящему близкий мне человек в этом мире, принимающий меня таким, какой я есть. Любым. Гений, не Гений, Витязь, Ратник, Бездарь — я его старший брат. Всё, точка. Но он… ребёнок. Пятнадцать лет для моих ментальных почти сорока… это не «равное» общение в любом случае. Да и взгляды в спину… всё время эти взгляды в спину.

Это так напрягает! Особенно, с учётом моего Дара Разума: я ж каждый направленный на меня взгляд совершенно буквально физически ощущаю. Даже не прямой. И даже не взгляд, а… пусть будет «слух». Любое обращённое ко мне внимание. Со всем его эмоциональным окрасом: доброжелательное, агрессивное, завистливое, напряжённое, мимолётное, боязненное, опасливое…

Напрягает.

Так что, как бы это не было глупо, я просто сбежал. Устроил себе настоящий выходной. Такой, какими они были у меня ещё до всего этого, до истории с первым покушением (бутылка водки, приведшая меня в этот мир, идёт у меня под нулевым номером) и последующим обретением Дара. Когда я мог просто гулять по улицам, никому не известный, никому не интересный, и никому не нужный. Свободный.

Кто-то скажет, что я сам себе противоречу. Что из кожи вон лез, чтобы заработать и получить популярность, чтобы «звездой» стать, чтобы купаться в лучах славы и внимания, а теперь ною. Ну… я с этим кем-то я даже спорить не буду — он прав. И лез, и хотел. И получил. Но… иногда хочется отдохнуть. Сбросить с себя это всё и побыть «обычным». Не невидимым. «Невидимкой» я мог быть и не уходя со стройки. Достаточно задействовать «отвод глаз», и все «лучи внимания» с меня просто соскальзывают. Я перестаю их чувствовать… И, словно бы, пропадаю для всех окружающих. Перестаю существовать.

Я пробовал так делать. И у меня получалось. Никто больше не поворачивался в мою сторону, ничего не спрашивал, не провожали глазами. Не смотрели, даже, если я проходил прямо у них за спиной. Или в нескольких сантиметрах от лица. Я мог стоять так прямо над плечом у человека и заглядывать в экран его мобильного телефона, читать его сообщения. Слушать чужие, не предназначенные для моих ушей разговоры, заходить в чужие трейлеры и подглядывать за купающимися или переодевающимися девушками. Да хоть в кровать рядом с ними ложиться или под одним душем с ними мыться. Я, словно бы начинал существовать в каком-то своём слое реальности, где есть всё то же самое, только… меня нет. При этом, мог спокойно перемещать предметы, воздействовать на окружающий мир. Словно я призрак какой-то. Полтергейст, мать его за ногу! Но… стоило кого-то окликнуть, или докоснуться до кого-то, по плечу там похлопать, как меня тут же замечали. Вздрагивали, удивлялись, хватались за сердце…

Я мог это делать. Но это настолько странное ощущение… напрягающее. Расслабиться, делая это, не получалось. Может, со временем, привыкну, станет легче, но пока — нет. Не могу расслабиться.

А ещё, были на стройке двое людей, на которых эти мои фокусы не действовали. Причём, что удивительно, не из числа высокоранговых Одарённых. Эти двое даже значков никаких не носили. Да и старательно делали вид, что не замечают меня. Но я просто чувствовал ниточки-лучики их внимания. Очень слабого, словно бы смазанного, стёртого, затёртого, отбелённого, экранированного… не знаю, как правильно это выразить.

Подозреваю, что это — Разумники. Чьи именно — непонятно. Я с ними на контакт пока ещё не выходил. Но факт: как минимум, один из них постоянно находился в пределах моей видимости. Точнее, я — в его.

Мужчина в форме рабочего стройки, и девушка в форме работницы из обслуги жилого «городка» Лицеистов.

Причём, необязательно было, чтобы они были именно в видимости. Я мог и в трейлер зайти, или в какое другое строение с непрозрачными стенами, но лучик-ниточка внимания не исчезала. Чуть слабела, но не исчезала.

Если я очень-очень напрягал свои силы с установкой на «невидимость», то этот лучик всё-таки соскальзывал. Но: для этого надо было именно очень-очень напрягаться, концентрируя все своё внимание на этой задаче. И то, такое состояние держалось недолго. Стоило только немного ослабить концентрацию, и лучик снова цеплялся ко мне. Причём, сразу после того, как он соскальзывал из-за моих стараний, он становился… сильнее. Как, если бы, теряя меня, «оператор» этого лучика сразу напрягался и начинал прикладывать больше усилий для моего поиска, переходя из «дежурного» режима в «активный».

Очень неуютно. Как, скажите на милость, шалить и получать удовольствие от своих шалостей, если за твоими шалостями постоянно следит, как минимум, один свидетель? Как за девушками подглядывать, если об этом сразу становится известно? Да даже, если эти двое никому ничего и не скажут, так я же сам со стыда сгорю!

А с Одарёнными, кстати, раз уж начал об этом, мой фокус с «невидимостью» работал. Правда, чем круче был Одарённый, тем больше сил приходилось прикладывать, чтобы спрятаться, сбросить его внимание. Причём, уже нельзя было «спрятаться» непосредственно под его взглядом или во время разговора, необходимо было сначала скрыться с его глаз буквально, физически. Потом да — можно и перед ним пройти, но, всё равно, тяжело.

Тяжелее всего (не считая тех двух надсмотрщиков) спрятаться было от Катерины. Остальные Одарённые Седьмой Ступени, которые появлялись на стройке, были, в этом плане, по-хлипче.

Как-то иначе на кого-то воздействовать Разумом я не пытался. Не рисковал. Имеется в виду «внушение» и «взятие под контроль». Возможно, попробуй я, у меня могло бы и получиться, но, что, если нет? Риск в случае срыва попытки перевешивал возможные плюсы в случае удачного воздействия. Так что, из всех возможных Менталистских фокусов, я практиковал только «прятки». С людьми. С птицами «взятие под контроль» отрабатывал. Всё ж, если у меня какое-то оружие есть, преступно будет не пытаться им овладеть. Не для того, чтобы потом его применить обязательно против кого-то, но, как минимум, для того чтобы не сделать это случайно, бесконтрольно, вызвав тем самым «несчастный случай»…

В общем, там, на стройке — не расслабишься. Вот я и сбежал. Устроил себе выходной после двух недель ударного труда. И, если говорю: «ударного», то именно это и имею в виду. И касается это не только съёмок клипа и записи песни. Нет — ударной была и «практика» в канале.

Я ведь продемонстрировал свой уровень в первый день, получив за это значок — продемонстрировал. И теперь моя «норма» была — половина от этой первой «демонстрации». Дневная норма!

Не то, чтобы я жаловался… и не то, чтобы это было прям так уж тяжело для меня, но — факт. Норма для всех остальных групп: четыре метра. Для меня — сто! Точнее, для нас с Матвеем и Алиной, так как именно такой состав был у моей мини-группы. И нельзя сказать, что они бездельничали и не помогали. Ещё как помогали! Никто из них не прохлаждался и не отлынивал. Та же Алина уже умудрялась более, чем полуторатонные валуны наверх, за край стены забрасывать своим Даром. А Матвей великолепно ровнял и выглаживал пол со стенами, так, что даже инженеры со своими измерительными приборами придраться не могли. Но разница в Ранге — есть разница в Ранге, так что, основную работу всё же приходилось делать мне самому.

Так что, считаю: я заслужил выходной. И я его себе сделал.

* * *

Глава 25

* * *

Что такое «облом», и, почему именно со мной⁈ За что такая несправедливость? Эх!..

Гастрономический праздник не получился. И, главное, даже винить в этом некого — вполне закономерное развитие событий, которое легко можно было бы предсказать, если бы составить себе труд хоть немного подумать, прежде чем делать. Однако, теперь уж, как есть… и ведь, получается, второй уже раз на одни грабли наступаю.

Гастрономический праздник не получился: не успел я и пяти укусов сделать, как меня замутило, и потребовалось срочно искать служебное помещение «для джентльменов», где меня долго и тяжело тошнило.

Естественно, по возвращении за свой столик, на надкусанную и недоеденную шаурму я уже и смотреть-то без отвращения не мог, не то, что пытаться продолжить начатое дело «слома своей диеты». Означенный предмет (или блюдо?) незамедлительно был отправлен в контейнер для мусора, а я, забрав свой сок, ещё и столик поменял для надёжности — настолько мне не хотелось повторения реакции организма.

Не знаю: дело ли в самой шаурме — в том, что она уличная, и, возможно… не самая качественная и из не самого свежего мяса, дело ли в том, что моё тело, содержащееся «в чистоте» уже почти год, совершенно отвыкло от подобной пищи, и теперь привыкать обратно не имело никакого желания, что мне и продемонстрировало, либо, что, скорее всего, тут сработало сочетание обоих факторов. Но факт — удовольствие было безнадёжно испорчено.

А ведь, если вспомнить, у меня такое раньше уже случалось: в первой «петле». Помнится, в тот раз, я себе сам лично, хорошего, дорогого, свежего мяса нажарил — тогда не было и быть не могло вопросов к съедобности и качеству продукта. И, после того как я приготовленное съел, с собачьей жадностью на него накинувшись… тошноты не было. Нет. Но я мечтал о том, чтобы это была всего лишь тошнота! Корчась на полу от боли в животе, я, как наивысшую милость и избавление от мук, ждал прилёта в моё окно гранаты РПО — настолько это было мучительно.

Так, с чего я решил, что теперь будет иначе? С того, что научился «управлять» своим телом при помощи Дара? Хм, ну, видимо, не настолько этот контроль полон и хорош, как мне казалось или того хотелось…

В результате, сидел я с кислой миной за новым столиком той же кафешки и хмуро потягивал сок из своего стакана, пытаясь забить мерзостное послевкусие, оставшееся во рту. Настроение на выходной было основательно поломано и испорчено. Его не поднимали даже клипы, которые крутились на продолжавшем работать телевизоре за стойкой. Мои клипы. Отснятые в Германии.

А ведь я не в России! И не в Германии. Я в Персидской Империи. И то, что их крутят на местном музыкальном канале, иначе как «популярностью» не назовёшь. Мировой популярностью.

А я сижу, мрачно пулюсь в экран и не радуюсь. Такие вот дела… но, хоть, сок вкусный.

Впервые такой пробую. Слышать я про него много слыша. Исходный фрукт, из которого его готовят, покупал и кушал — его в Россию привозят. Но вот сам сок — впервые. Хоть, однажды, я про такой даже писал в своих книгах. Даже сделал его фишкой главного героя. Самого беспощадного и кровавого из когда-либо мной созданных.

Даже предательская мысль проскочила, от которой холодок по спине прошёл. Мысль о том, что… а вдруг, в этом… весьма странном мире, в который я попадаю через сон… он мог бы тоже… присниться…

Брр!! Представлять даже боюсь, что бы он здесь устроил бы! Причём, даже неважно, был бы у него Дар, или же не было. Степень опасности или количество пролитой крови это обстоятельство совершенно никак бы не изменило. С ног на голову всю планету он бы точно поставил. Безо всякого сомнения…

От мыслей о Кашиме, меня отвлёк прозвучавший рядом автомобильный сигнал, заставивший повернуть в ту сторону голову.

Даже не знаю, как Катерина выбирала подходящий для себя момент, чтобы появиться, но, видимо, как-то таки выбирала, и вот даже не ошиблась в выборе: так как на остановившуюся рядом с кафе дорогую красную спортивную машину я посмотрел без недовольства, раздражения или неприязни. В голове было пусто. Примерно так же, как и в желудке.

И там, и там был только зеленоватый свежевыжатый сок.

Машина остановилась. Пассажирская дверь её открылась. В проёме появилось знакомое лицо Куратора нашей нынешней группы. Катерина двинула головой с одновременным прикрытием век, недвусмысленно приглашая меня садиться к ней. И даже не приглашая, а веля, так как жест был требовательный, властный.

Что ж, противиться я не стал. Мог. Но не счёл нужным. Всё равно ведь «выходной» уже был испорчен, ещё толком и не начавшись. А у Катерины, судя по всему, какой-то вполне конкретный план на то, как провести его остаток, имелся.

Интересно только, как она меня так быстро нашла? Не то, чтобы это было делом невозможным — не настолько высоко я оцениваю свою «конспирацию», но и такой вот небрежной лёгкости я как-то не ожидал.

— Ругаться будешь? — для проформы уточнил я, когда устроился в удобном премиального качества пассажирском сиденье рядом с ней.

— А должна? — хмыкнула она.

— Да кто ж тебя знает, — пожал плечами я. А сам, вдруг, подумал о… «жучках». Или «маячках». Или чём-то, что объединяет в себе обе эти функции. А, так как Катерина — не технократ, а Одарённая, причём, Одарённая Воды, то этот «жучок»… как логично предположить, может быть простой капелькой воды, где-нибудь незаметно приставшей к моей одежде или даже обуви. Как минимум, мне самому бы этого вполне хватило. И больше того — я так уже делал: с Кайзером и Императором. И проканывало.

А луча внимания я мог не почувствовать из-за того, что направлено оно было не лично на меня, а на эту самую капельку, ведь Катрина знает о моей Разумности. Да и о самих Разумниках, уверен, осведомлена гораздо больше меня. В том числе, о способах противодействия им.

Пары секунд концентрации мне хватило на то, чтобы «просканировать» себя, свою одежду и обувь. И, блин, такая капелька-таки нашлась. В волосах. Только, была она значительно, значительно!.. меньше того, что мог контролировать и удерживать в стабильном состоянии я сам. Да ещё и находилась в каком-то странном, незнакомом мне и не совсем понятном агрегатном состоянии.

Я тут же выдернул тот самый волосок, вокруг ствола которого обернулась эта «капля», точнее всего несколько молекул воды. Я с недоумением и непониманием принялся этот волосок рассматривать, почти автоматически вызвав между ним и своими глазами систему увеличительных водных линз, дававших увеличение почти, как у хорошего оптического микроскопа. Даже с их использованием, я не столько видел, сколько чувствовал своим Даром это едва заметное утолщение на волоске.

— Что это? Впервые такое вижу, — решил прямо спросить у хозяйки-создательницы этого чуда я.

— Сверх-очищенная вода, — легко пожала плечами она, уже трогая машину с места. — Чем она чище, тем плотнее, и больше сила поверхностного натяжения.

— Но, как?.. Как она может быть настолько стабильной? Почему не испаряется? Почему остаётся чистой, не впитывает в себя окружающие примеси?

— Как? — задумалась Катерина. — Ну, кроме того, что я ей приказала оставаться стабильной, пожалуй, возможно ещё влияет строгая структурированность? Все её молекулы повёрнуты в одном направлении и сцеплены между собой электрическими силами, как у цепи звенья.

— Цепочка? — ещё больше удивился я. — Замкнутая в кольцо? Разве такое возможно?

— Цепочки, — со значением добавила она. — Несколько сотен параллельных однонаправленных цепочек, замкнутых в кольца вокруг волоса.

— Ну ничего ж себе! — искренне восхитился я, продолжая вглядываться в этакое чудо, само существование которого не слишком укладывалось у меня в голове, да и, в целом, в картине мира. — Это и есть уровень Богатыря, да?

— Пожалуй, — чуть неуверенно ответила она. — Не знаю. Я не сдавала экзаменов на Ранги после обретения Дара. Не было… возможности. Да и смысла. От mustergattin не требуется высоких Рангов. А потом… не до того уже было. Не бери в голову. Да и не бывает женщин Богатырей. Это само по себе — нонсенс или оксюморон.

— А как же… — даже как-то растерялся я.

— Это у вас, мужчин, всё чётко, ступенчато и структурировано. У нас же… Ведьма и есть Ведьма.

— Но… подожди-подожди, — нахмурился я. — Но я же точно помню, что у Семёновой был официальный Ранг Ратника. Мне Борис Аркадьевич говорил, что она — Ратник. Да и после: неоднократно видел значки на платьях женщин: что на Балу, что в Академии, что в Лицее… Та же Борятинская: экзамены вместе со мной сдавала.

— Нововведения, — поморщилась Катерина. — Мужики. Всё пытаются втиснуть свою систему там, где она не нужна… И всех под неё подогнать.

— А как же тогда определять силу? Как сравнивать?

— А никак, — улыбнулась Катерина. — Худшее и наиглупейшее, что может попытаться сделать мужчина, это начать пытаться сравнивать женщин. Ничем хорошим это для него не закончится. А сила… ну, до определённого момента Одарённая женщина — Кудесница, Чаровница, Ворожея, Ведунья… А потом: Ведьма. И у Ведьм нет градации силы. Она просто не имеет смысла. Ведьма — и всё этим сказано.

— То есть, у женщин не семь Ступеней, а пять? — прикинул я. Катерина хмыкнула.

— Видишь: в тебе тоже эта мужская дурость говорит. Всё на ступени переводишь и всех ступенями меряешь. У женщин не Ступени то, а просто разные названия-имена. Они не силу отражают, а лишь наклонность, особенность, разницу в подходе. Не больше… — наставительно проговорила она. А потом тяжело вздохнула. — По крайней мере, раньше всегда так было.

— А сейчас? — уточнил я.

— А сейчас — ты сам знаешь: сдавать и Ранжироваться заставляют и женщин. Да только, всё одно: нет Богатырей женщин. До сих пор, ещё ни одна официально седьмую Ступень не получила. Не только в России, но и в мире.

— А почему? Ты ведь, к примеру, точно не слабее Долгорукого или Борятинского, или Тверского…

— А зачем? — ответно фыркнула она. — Что мне это даст, кроме лишнего внимания?

— Хорошо, согласен. А другие? Ведь, ни за что не поверю, что других нет.

— А им зачем? — ещё раз фыркнула Катерина. Потом расщедрилась на пояснение. — Те, кто хотел бы себе эту «радость» — силёнками ещё не вышли, не дотягивают, молодые ещё слишком. Не могут. А те, кто могут — не хотят. У них своё понимание и представление о том, как и что должно женщине. Вот и нет Богатырей-баб.

— А Пестуны есть?

— Пестуньи? — задумалась Катерина. — Вроде бы, про одну я слышала… но краем уха, без подробностей. Как о забавном курьёзе.

— А Витязи?

— Ну, я же, вроде бы тебе уже говорила: мой официальный Ранг в Лицее — Витязь. По документам так записано. Хотя, на самом деле, экзаменов я никаких, ясное дело, не сдавала. Просто, чтобы Вадик не дёргался.

— Понятно, — тяжело вздохнул я. — Что ничего не понятно… А куда мы, всё-таки, едем?

— Приедем — узнаешь, — ухмыльнулась она. — Тебе понравится, — а потом чуть тише добавила, — … или нет.

* * *

— Как-то, мне казалось, что нам с тобой несколько рановато перешагивать сразу на ТАКОЙ уровень отношений, Кать, не находишь? — обводя взглядом помещение, в котором мы с ней по завершении довольно длинного и однообразного пути на её быстрой спортивной машине оказались. И, когда я говорю «длинного», то я имею в виду, что он действительно был длинный. То есть, занял не пять, не десять минут, а несколько часов.

Несколько часов по хорошей, гладенькой трассе, проложенной по живописнейшим местам. Живописным, но, повторюсь — однообразным. Горы. И долины. А на горы, за прошедшие недели, я уже успел насмотреться.

Причём, ехали мы очень быстро: за всю дорогу, стрелка спидометра на панели Катерининого спорткара ниже двухсот километров в час опускалась от силы раз пять или шесть всего. Да и то — вынужденно, на больших оживлённых перекрёстках, когда светофоры подыгрывали не в нашу пользу.

— От чего же? — улыбнулась она с вызовом.

— Ну, как минимум, прежде чем переходить к БДСМ, надо бы ступень, хотя бы обычного, традиционного секса пройти? Разве нет? — и про БДСМ, это было совершенно не иносказание. Мы реально с ней спустились в подвал без окон, оформленный в лучших традициях данного направления (или жанра?). Да и находился этот подвал не где-нибудь, а под зданием настоящего, всамделешнего, почти легального борделя. Или не «почти», а самого, что ни на есть? Честно говоря, как-то я не удосужился раньше узнать, легальна ли в Персии проституция?

Да и не только в Персии — про Российскую Империю я такой информации тоже не имею. Не входило это в круг моих интересов. Как-то женского внимания мне и без того хватало. Иногда даже слишком.

А так, да: глухие каменные стены, черные и красные драпировки, арочные своды, нарочито грубые деревянные приспособления интуитивно понятного фиксирующего назначения, вроде вертикальных крестов с ремнями и рам-арок с цепями-кандалами, стационарные деревянные же колодки с прорезями для головы и рук… Так же, по стенам, на специальных креплениях были развешаны разнообразнейшие плётки, хлысты, эстоки, кожаные наручники, ошейники, цепочки… в общем, обстановка не оставляла простора для иных трактовок назначения данного помещения.

— Это не проблема, — хмыкнула она. — Пяти минут тебе хватит?

— Эм… — даже не нашёлся, что ей на это ответить я, так как, говоря это, она начала расстёгивать и снимать свой маленький пиджачок, надетый поверх светлой блузки. А про ненормальную лёгкость её отношения к… сношению, я прекрасно помнил.

— Раздевайся, — велела она. Затем пояснила. — Если, конечно, хочешь, чтобы твоя одежда уцелела.

— Но…

— Не тяни, — прервала начавшиеся было возражения Катерина. — Раздевайся и полезай вон в ту клетку.

В направлении, в котором она указала, действительно наблюдался вышеозначенный предмет… или устройство? Прямоугольная блестящая клетка, с толстыми хромированными прутьями, высотой, на вскидку, чуть меньше двух метров и шириной где-то полметра на полметра, запирающаяся на мощный засов с петлями для навесного замка.

Я оглядел клетку. Даже подошёл к ней и потрогал рукой прутья, убеждаясь в том, что они отнюдь не бутафорские, а самые, что ни на есть настоящие: холодные металлические, вроде бы даже сплошняковые, а не простые трубки, что подтверждал довольно глухой звук от постукивания по ним костяшкой пальца — не удержался от небольшого практического опыта я. И между этими прутьями, в самом широком месте, кулак бы с трудом пролез. То есть, сантиметров пять от силы.

— Ты серьёзно? — обернулся к Катерине я. Она, кстати, сняв пиджачок, дальше раздеваться не стала. Повесила его на вешалку, а сама с удобством устроилась на массивном деревянном кресле-троне с мягкой кожаной обивкой сидения и спинки, стоявшем у стены напротив клетки. Положила руки на подлокотники, закинула ногу на ногу, что при её длине ног и короткой юбке «по самое небалуйся», смотрелось очень… живописно. Как-то, прямо сама собой в голове всплыла ставшая уже бессмертной классикой сцена с допросом Шерон Стону из фильма «Основной инстинкт». С той только разницей, что Катерина не курила. Да и выглядела даже эффектнее какой-то там «Кэтрин Трамелл». А ещё, бельё у Катерины было. Правда, эффект это не уменьшало, а даже усиливало. Ведь, помимо белья, были ещё и кружевные чулки, край которых показался из-под края юбки.

— Серьёзнее некуда: раздевайся и полезай, — не переставая улыбаться, ответила она.

— Кать, это уже не смешно, — нахмурился я.

— Так я и не смеюсь, — стёрла с лица улыбку она. — Мне повторить?..

* * *

Глава 26

* * *

Она сидела на своём кресле-троне и выжидательно смотрела на меня. Блин, в голове невольно ещё раз возникла ассоциация с Шерон Стоун в образе Кэтрин Тремелл. Возникла, а я вдруг понял, что именно её мне Катерина больше всего и напоминает. Всё время нашего знакомства и общения до этого постоянно крутилась эта похожесть возле сознания, но так и не давалась в руки, заставляя напрягать память и пытаться раз за разом вспомнить, избавиться, наконец, от этого навязчивого дежавю.

Нет, не было тут фотографического сходства с той знаменитой актрисой. Черты лица отличались. Катерина была значительно выше и, что греха таить, эффектнее. Но, в целом, своими повадками, движениями, манерой говорить, этим прямым, совершенно не стесняющимся ничего взглядом, жестами, общим ощущением, этой подавляющей смесью сексуальности и опасности… Да — она-таки была похожа на Шерон, точнее, Кэтрин… Хм? Кэтрин — Катерина… даже имена схожи и созвучны, почти одинаковы. А ещё этот постоянный привкус лёгкого безумия при общении с ней, нотка скрытой угрозы и реальной опасности… Или даже не лёгкого: куда малышке Тремелл, которой, сколько там по фильму исполнилось? Тридцать, вроде бы. Куда ей сравниться по градусу безумия и отмороженности с пятисотлетней «Шальной Императрицей» в мире, где Сила стоит выше Закона?

Но, похожа. Действительно похожа. Теперь, хочешь не хочешь, а эта ассоциация у меня по её поводу останется надолго, если не навсегда. Не забудешь и из головы не вытрясешь.

Сделав для себя такой вывод, я прервал начавшее уже затягиваться молчание. Сказал просто и спокойно:

— Я пошёл, — после чего развернулся и направился к дверям из подвала. Добавлять что-то, обосновывать свою позицию или ругаться не стал. Пусть думает, что хочет, но это всё — не моя тема. Не с ней и не так.

— Подожди, — заставил меня всё-таки остановиться её голос. Заставил тем, что он был другим. Нормальным. Не было в нём ни игривости, ни угрозы, ни давления. Наверное, только поэтому я и остановился. Ведь к угрозам и давлению я уже морально успел подготовиться, и просто проигнорировал бы их. Даже прямое силовое нападение готов был отражать, хоть и понимал существующую разницу в «весовых категориях» между нами.

Я повернул к ней только голову. Да и то не полностью. Просто обозначил внимание.

— Шутки в сторону. Ты ведь ещё не передумал у меня учиться?

Я снова не стал отвечать. Просто продолжил стоять и ждать.

— Так вот, хоть я и была бы не прочь с тобой действительно развлечься… возможно, что и подобным способом тоже… но речь сейчас не о сексе. Это урок. Следующий шаг в твоём развитии, который тебе надо сделать, если ты хочешь продолжать развиваться, а не начать стагнировать.

— И в чём же этот шаг заключается?

— В контролируемом, произвольном изменении структуры твоего тела.

— Не очень тебя понимаю, — признал я, разворачиваясь к ней полностью. Заинтересовать она меня сумела.

— Формулировка задачи проста: выбраться из клетки, не разломав её и не открывая замка, — ответила Катерина. — Желательно: вообще не оставляя каких-либо следов своего пребывания в ней.

— Выбраться? — недоуменно поднял брови я. — Но это же элементарно.

— И как же?

— Собираю воду, — одновременно со словами выполнил то, о чём говорил, я. То есть, сконденсировал на прутьях клетки некоторое количество влаги из воздуха, достаточное для полного растворения этих прутьев. — Затем полностью растворяю клетку, — и прутья под напором моей Стихии и моей воли начали быстро истончатся, таять. — Выхожу из неё, — прутья, переставшие быть твёрдыми, а превратившиеся из монолита в раствор металла, в струи воды, сохранявшие исходную форму и держащиеся в воздухе только моей волей, изящно и легко раздвинулись, образуя арочный проход, достаточный для того, чтобы через него мог спокойно пройти человек. — Затем восстанавливаю клетку. Всё — задача выполнена. Я вышел, а клетка цела, и замок не вскрывался.

Соответственно, арка прохода закрылась, а струи воды вновь сконденсировались в прутья, имевшие в точности ту же структуру, что и у исходных, послуживших моделью для них. Следов изменения не осталось.

— Что ж, — подумав, согласилась Катерина. — Пожалуй, такой экстравагантный способ решения задачи засчитать тоже можно. Однако, он ничего для тебя не несёт в плане обучения и развития. Это всё ты уже умеешь. Прогресс в манипулировании водой на лицо. И он значительно выше того, который можно было бы представить, но… качественного, революционного скачка нет.

— Эм, а, что же тогда предлагаешь ты? Какой способ решения этой задачи, по-твоему, будет правильным?

— Полностью, диаметрально противоположный твоему: не трогать клетку, не менять её качества, но изменить… своё тело. Просочиться сквозь прутья самому, — ответила она.

— Кхм, — оценил я расстояния между соседними прутьями восстановленной уже мной клетки. Они не превышали пятнадцати сантиметров, как я уже и говорил раньше. — И как ты себе это представляешь? Даже сам только мой череп тупо больше по своим размерам, чем дырки между прутьями. Он физически не сможет пролезть между ними, какой бы невероятной гибкостью и отсутствием страха перед травмами я не обладал.

— По кускам, — улыбнулась Катерина. — Разделить своё тело на части, протолкнуть эти части между прутьями, а после собрать их обратно, так же как ты собирал их после режущих атак Воздушника или моих.

— Ты серьёзно? — после долгого молчаливого взгляда сначала на Катерину, потом на клетку и снова на Катерину, спросил её я.

— Совершенно, — убрав улыбку, сказала она. — Это следующая ступень в твоём обучении по контролю над своим телом и слиянию со Стихией. Совершенно логичный следующий шаг: если ты научился собирать своё тело бесконтрольно, то надо учиться делать это контролируемо… так же, как и разбирать его. Ты так не считаешь?

— Честно говоря, даже не думал ещё об этом, — признался я и, подняв руку, почесал пятернёй в затылке. После чего очень тяжело вздохнул, понимая уже, что… будет больно.

— Ну, так что же, учиться будешь? — снова улыбнулась она.

— Буду, — вздохнул я.

— Тогда раздевайся и лезь в клетку, — пожала плечами она. — Чего ждёшь?

— Я… — снова обвёл взглядом окружающую обстановку, пытаясь облечь-таки в слова своё отношение к этой идее. То, почему она мне совершенно не нравится. — Не отказываюсь учиться… Но делать это буду точно не здесь.

— Почему? — удивлённо вскинула брови Катерина. — Я так старалась. Почти две недели искала это место. Кучу сил потратила, связи подняла… Идеальный же вариант? И оборудование хорошее. Что тебя не устраивает?

— Антураж, — смог-таки, наконец, сформулировать для самого себя ответ я. — Одной единственной фотографии из этого места хватит, чтобы полностью уничтожить не только мою репутацию, но и репутацию всего Рода Князей Долгоруких. Ещё и репутацию Российской Империи краем заденет.

И это действительно было правдой. Ведь, в этом мире правит Сила. То есть, я мог быть (да и был уже) жестоким убийцей, чуть ли не маньяком, тираном и деспотом, плюющим на Закон и законы. Мог быть. И мной бы только больше восхищались за это. И за то, что я в состоянии справиться с последствиями такого своего поведения. Что разделываюсь с мстителями, убийцами и держу в страхе кровников с недоброжелателями. Такое, в этом мире, было — нормально, хорошо и правильно. Общественно-одобряемо.

Но! У такого положения вещей есть и обратная сторона: стоит мне проявить Слабость, тем более, публично её проявить — как меня тут же сожрут. Просто растопчут. Обольют презрением и отвернутся с брезгливостью. И первой в тартарары полетит моя популярность. А последнего допустить я никак не хотел и не мог. Пусть, на репутацию в Аристократических кругах мне плевать, но популярность, как медийной личности, певца и композитора — ими я жертвовать не мог и не хотел. Ведь, они — это, на самом-то деле, всё, чем я действительно владел в этом мире. То, чего добился сам, осознанным ежедневным трудом. Пусть, не всегда тяжёлым и не совсем честным.

— Это очень надёжное место, Юр. Очень дорогое, престижное, для очень богатых и серьёзных клиентов, для которых репутация — тоже не пустой звук, — начала Катерина.

— Это значит только то, что кадры отсюда только дороже. А внимание спецслужб и заинтересованных не менее серьёзных людей к нему пристальнее и выше, — не дал ей договорить я. — Ты, лично ты, можешь дать мне стопроцентно надёжную гарантию, что здесь нет ни одной скрытой системы наблюдения или записи? Технической или при помощи Одарённых? Уверена, что из этой комнаты не выйдет наружу ничего?

— Хм. До вот этого твоего вопроса была уверена. Хозяин заведения ведь передо мной головой отвечает.

— Хозяин. Но не каждый из его подчинённых, персонала или обслуги. Он сам может не знать, что кто-то из них завербован… А есть ведь ещё и Разумники… Не говоря уж о том, какой мощный рычаг влияния на меня такая фотография может дать тебе самой…

— Ты мне не доверяешь? — вскинула брови она. — Учителю?

— Я никому не доверяю в этом мире.

— Никому? — продолжила изображать удивление женщина на троне. — А эта твоя Алина?

— Мы партнёры. Многим связаны. Ей — чуть больше, чем другим, но… — развёл руками я.

— Ла-а-адно, — с неудовольствием протянула Катерина. — Не думала, что ты такой параноик.

— Если у тебя паранойя, это не значит, что за тобой на самом деле не следят, — улыбнулся я.

— Глубокая мысль… настоящего параноика, — хмыкнула она. — Но, если не здесь, то где?

— Элементарно: у себя в трейлере, — пожал я плечами. — Дело ведь, не столько в том, где, сколько в том: как. Пусть, там я в наличии слежки уверен, но кадры оттуда не будут НАСТОЛЬКО провокационными и… тематическими.

Женщина разочарованно вздохнула.

— Но да — юмор ситуации я оценил. Как и твои усилия. Создание двусмысленно-провокационной ситуации для подростка в пубертате — зачёт, — улыбнулся я.

— Скучный ты, Юра, — снова вздохнула она. — И, кстати, совсем не тянешь на подростка в пубертате. Словно, не пацан шестнадцатилетний, а опытный сорокалетний мужик, успевший нагуляться за свою жизнь, повидавший женщин и знающий себе цену… Тебе точно шестнадцать?

— «Мужчина средних лет, на всё найдёт ответ»… — хмыкнул я, припомнив строчку из одной уже даже для меня очень старой и не очень умной песни.

— И всё же? — чуть наклонила голову набок Катерина. — Я обратила на это внимание ещё при первой нашей встрече. Все обращают, — со значением добавила она.

— В ситуации, когда твоя жизнь постоянно находится под угрозой, взрослеют быстро, — попытался съехать с темы я.

— Это так, — согласилась Катерина. — Вот только выглядит такое «взросление» иначе. Твоё поведение, твоя речь, твои реакции — это опыт, а не стрессовая угнетённость «рано повзрослевших» юнцов. Те становятся очень жёсткими, пробивными, нервными, решительными, хмурыми… оставаясь, по сути, всё такими же юнцами, ничуть не поумневшими, только нахватавшимися комплексов и психологических проблем. Глупости они творят такие же, как и «не нюхавшие пороху» сверстники, только делают это с большим размахом и более тяжёлыми последствиями. Жёстче, яростнее, прямее, эффективнее, быстрее, но — те же. Плюс — куча проблем, связанных с обратной адаптацией к мирному обществу. Всей их «зрелости» хватает совсем ненадолго… с тобой иначе. Твои выборы, твои слова, твои решения, твоя целеустремлённость и самодисциплина — не свойственны твоему возрасту. За шестнадцать лет, при всём желании, никак не накопишь такого опыта. Это невозможно.

— Мир бесконечен во всех направлениях, — пожал плечами я. — Нет в нём ничего невозможного.

— Вот только, чтобы прийти к этой истине, осознать и принять её, требуются годы. Десятки лет, Юр, — улыбнулась она. — Это бросается в глаза. Не говоря уж о конкретных фактах, таких как: самостоятельные тренировки по чёткой, проработанной системе, получить которую ты не мог ни от кого из своего окружения; выполнение комплексов Внутреннего Кунг-фу, неизвестных даже Мастерам из Срединной Империи. Точнее, опознанных, как древние секретные техники Стиля Жёсткого Кулака Школы Северного Шаолиня, только очень сильно видоизменённые, но, что самое интересное, не утратившие вложенных в них смыслов и эффективности. В чём-то, даже… оптимизированные.

— Я же Гений? — ухмыльнулся я, хотя внутри ухмыляться уже не хотелось. Внутри всё сковало напряжение и предчувствие чего-то нехорошего. — Встретил в книжке, выучил, потом сам изменил, «оптимизировал» под себя. Могло быть такое? Разве, это невероятнее достижения Ранга Витязя в шестнадцать?

— Могло, — улыбнулась она. — Бы. Если бы… не одно «но». В твоих книжках, в твоём «Самоучителе по кунг-фу», который ты так показательно и демонстративно штудировал, нет таких комплексов и упражнений. Повторю: они секретные. Непосвящённым их не показывают.

— Ну, значит, где-то в Сети наткнулся. Не помню уже где. Всесеть большая, в ней чего только не встретишь…

— Или эта твоя смешная диета… — проигнорировав замечание, продолжила говорить Катерина.

— А, что диета? — нахмурился я.

— Смешная-то она смешная, если бы не была настолько целостной, проработанной и обоснованной, подкреплённой такими знаниями о физиологических процессах и механизмах, какие тебе негде было бы почерпнуть. В школе такого не проходят. Снова сошлёшься на Всесеть?

— А на что же ещё? — пожал плечами я. Причём, почему-то, иррационально для данной ситуации, начал успокаиваться. Правда, совладать с собой и своими непроизвольными реакциями не смог — руки на груди сложил в жесте замыкания и глухой обороны. — Всесеть большая, а времени в ней ковыряться у меня было предостаточно.

— Или же взять твои стихи, — продолжила улыбаться Катерина. — Те, на немецком, которые ты написал в Берлине. Помнишь?

— Помню.

— Написал ДО того, как освоил немецкий язык хотя бы на самом базовом, минимальном уровне.

— Ну, я же — Гений. Мне положено так уметь и мочь.

— Ну да, ну да, конечно. Конечно, — продолжая улыбаться, ответила женщина на троне. — Что-то такое ты Алёшке Долгорукому и наплёл, да. Он почти поверил. Ты был таким убедительным…

Вот — и тот разговор с Алексеем Константиновичем на его вечеринке всплыл. На вечеринке, произошедшей ещё ДО нашего с Катериной знакомства… близкого знакомства. Разговор, при котором не было лишних ушей. Разговор, как говорится, тэт-а-тэт.

А, раз он всплыл, значит не просто так Катерина наводила справки, а тщательно, глубоко и «с пристрастием» копала конкретно под меня. Очень конкретно. И к нынешнему разговору она готова куда лучше, нежели я.

— Все эти ощущения и мелочи хорошо объясняются лишь одной теорией, — тем временем, продолжила Катерина.

— Какой же?

— Твоим Даром Разума, — сказала она. Я нахмурился, не понимая связи. А она сделала небольшую пауза, после чего улыбнулась ещё ярче и беспечнее, чем раньше. — Как тебя звали? Там?

— Звали? — продолжая хмуриться, спросил я в недоумении.

— Как тебя звали до… до того, как стали звать Юрой? — поморгала своими ресничками она. А я замер. Всё ж, умение держать «покерфейс» никогда не было моей сильной стороной…

* * *

Глава 27

* * *

— Впрочем, знаешь, можешь не отвечать, — улыбнулась Катерина. — Это не так уж важно. Просто, хотела взглянуть на твою реакцию.

— И как? — мрачно спросил я.

— Ты меня не разочаровал, — легко отозвалась она. — Впрочем, повторюсь: это почти ничего не меняет. Для меня, во всяком случае.

— А для других? — всё так же мрачно и скрестив на груди руки, спросил веселящуюся женщину на кожаном садо-мазо троне.

— А сам, как думаешь? — опёрла она подбородок о ладонь руки, поставленной локтем на подлокотник.

— Именно поэтому отец от меня отказался? — не столько спросил, сколько самому себе констатировал я.

— Отказался? — удивлённо подняла брови Катерина.

— Отказался меня защищать от убийц Набсовета. Да и раньше, в Москве, от покушений Маверика и его мамаши.

Катерина только пожала плечами. И понимай, как знаешь. Вот ведь… змея.

— Ладно. Понятно — я, — вырвался тяжёлый вздох сам собой, когда я так и не дождался ответа. Да и руки опустились сами собой. — Но Матвея он почему сдал? Почему не заступился?

— А какой у него был выбор? — ещё раз пожала плечами Катерина. Теперь, правда, уже без улыбки. — Отпустить двух сыновей… или полечь вместе со всей Семьёй сразу. Ты бы сам, как поступил на его месте?

— Я не на его месте, — хмуро ответил ей. — И, надеюсь, никогда на нём не окажусь.

— Да? Ну, надейся, надейся. Надеяться ты можешь. Однако, если умудришься выжить, от роли основного Наследника Князя уже точно не отвертишься. А там и до самого Князя — рукой подать.

— Плевать, — поморщился, как от зубной боли от такой перспективы я. — Но, всё равно, почему? Я — ладно, но Матвей же — не Разумник! За что его-то приговорили?

— Дар Разума… особый Дар, — помедлив, произнесла Катерина. Видимо, обдумывая, стоит ли делиться такими сведениями. Она же не знает, что Маверик мне уже кое-что и так успел разболтать. Я ей не говорил о нашей с ним встрече. Хотя, из контекста нашего прошлого разговора она не могла не понять, что какая-то доля информации о предмете у меня точно имеется. — Он не может взяться из «ниоткуда», как другие Дары. Он передаётся исключительно по крови, по наследству…

— То есть… отец — тоже Разумник? — расширил глаза я в «удивлении». Так-то из меня актёр не ахти какой, но это же не мешает пытаться играть? А убедительно, или нет — то не мне решать, а зрителям. В данной конкретной ситуации: зрительнице. Одной.

— Не отец, — улыбнулась Катерина. Я заметил — она, вообще, любит улыбаться. Возможно, ей нравится сами ощущения от этого нехитрого действия. А может быть, это маска, за которой она прятала свои настоящие чувства так долго, что «маска срослась» с лицом и стала уже его частью. Не важно. Но Катерина часто улыбается. И улыбка её может иметь сотни оттенков.

Вот сейчас, улыбка была загадочной. Да ещё и глаза… я бы сказал, блеснули или сверкнули… если бы это было аниме, то зловещий блик от этого сверкания осветил бы всю комнату. Но, в жизни, к сожалению или к счастью, подобных спецэффектов не предусмотрено. Однако, смысл, суть её мимической игры была именно такой: заинтриговать, затянуть паузу, а потом ошарашить.

— Не отец. Мать, — выдала она это долженствующе меня поразить заявление. И оно бы действительно поразило, если бы я не услышал его раньше, ещё в Германии.

— Мать? — насколько смог изобразил изумление я.

— Джун Кобаяси, — пояснила Катерина. — Её отец, Ямато Кобаяси, твой, получается, дед, был ближайшим… пусть будет, помощником Батыра Кочу. После падения своего господина он бежал. Долго скрывался. В конце концов, осел в Империи Восходящего Солнца — на своей «малой» исторической родине. Присягнул Японскому Императору, получил надел, замок, стал Даймё…

— Не очень понимаю, — почти совсем честно признался я. — Дар Разума, Кощей, мой дед… В чём связь? Не улавливаю.

— Связь простая: Кочу был Химерологом. Гениальным Химерологом. И тем, из-за кого Химерологов и Химерологию решились-таки стереть и с лица земли и из людской памяти.

— Из-за бесчеловечности опытов? — предположил я.

— Нет конечно, — ухмыльнулась Катерина. — На это было бы всем наплевать. Кому какое дело, что феодал со своими холопами в своём уделе творит? Это ж его удел и его люди. Главное, чтобы чужих не воровал, и из его земель в соседние уделы никакая гадость не лезла и не распространялась. За эпидемии, эпизоотии и тому подобное — да, по шапке выхватить можно.

— А за что, тогда?

— За то, что посягнул на Основы. За то, что с Даром решил играться. Точнее: искусственно Дар вывел. И посмел наделять им Бездарей. А это уже: покушение на сам миропорядок, на монополию Власти Одарённых, на Божественность их права быть Избранными, на устойчивость и фундаментальность всей системы Власти… Такое ему, понятное дело, простить уже не могли… Тем более, тогда и время было такое… подходящее. Наблюдательный Совет с его самыми «чрезвычайными полномочиями» и упрощённой системой принятия решений… — замолчала Катерина, видимо, уйдя куда-то в свои воспоминания.

— И? — решил-таки поторопить её я. Прервать её думы, вернув к интересующей меня теме. — Причём тут Кобаяси? Он, получается, был Разумником?

— Нет. Сам Ямато не был, — вздохнула, вернувшись в реальность Катерина. — Он даже Химерологом не являлся, иначе бы и не уцелел. Кобаяси был чистым боевиком. Прямым, как палка, и не очень умным. Кочу ему как-то по молодости жизнь спас, вот Ямато за ним и таскался повсюду, ждал случая «долг вернуть», а покуда не вернул, в «вечной службе» поклялся.

— Но… как тогда? Что-то я уже вовсе ничего не понимаю, — признал я.

— Да тут всё просто, на самом деле, — вздохнула Катерина. — После падения Кочу, Ямато бежал в Японию — на «край света» по тому времени. В «закрытую страну», куда неяпонцам хода не было. И выдачи оттуда не было… И, судя по всему, бежал не пустой. Прихватил кого-то из подопытных Кочу… Ну а там, с течением времени… дело житейское, сам понимаешь. Либо с самой прихваченной (если это она была), либо с кем-то из её или его (если он) потомков дитя заделал. И это дитя…

— Оказалось моей матерью, — сообразив, наконец, закончил за Катерину я.

— Ну, по крайней мере, у меня именно такие данные сейчас имеются, — пожала плечами она.

— То есть… если ты говоришь, что Дар Разума по наследству передаётся… то моя мать — Разумница? И об этом никто не знал?

— Твоя мать — носитель Дара. Это не обязательно значит, что он у неё должен быть проявленным. Сто процентного результата даже Гению Кочу добиться не удалось. Однако, ты — и тут случай уникальный. До этого считалось, что Истинный Дар и Искусственный — исключают друг друга. Может быть или один, или другой, но никак не сразу два вместе, — ответила Катерина, после чего, на какое-то время мы замолчали. Мне надо было переварить, осознать сказанное, уложить в голове, а она благосклонно давала мне такую возможность. Да и вообще — весь её вид так и говорил, что ей спешить некуда. Собственно, и мне тоже.

— Что-то… совсем у меня картинка не складывается. Не логично.

— И в чём же? — подбодрила очередной улыбкой меня Катерина.

— Кощея и всех Химерологов вместе с ним уничтожили только за то, что тот вывел «искусственный Дар», потому что это «подрывало основы миропорядка» — так?

— Так, — кивнула Катерина.

— Но, при этом, носители этого «подрывающего все основы» Дара… оставили? Как? Почему? Разве само это не подрывает те самые основы?

— Они посчитали, что нет, — пожала плечами женщина на садо-мазо троне. — Если контролировать этих носителей, подчинить их, поставить себе на службу, то это лишь упрочит доминирующее положение текущей элиты.

— Но это же глупо! — не выдержал я. — Как ты собираешься контролировать настолько опасных… существ?

— А как любых других опасных существ контролируют? — снова пожала плечами Катерина. — Клеймят, ставят маячки, отслеживают, при любом неповиновении жестоко наказывают или убивают — принцип тот же.

— Клеймят⁈ — округлились мои глаза от таких откровений. — Как⁈

— Как коров, — равнодушно отозвалась Катерина. — Сзади, на левое плечо, в районе лопатки «лилию» ставят. Раньше калёным железом прижигали, а сейчас более «гуманно»: тем же железом, только охлаждённым в жидком азоте, метку ставят. Результат тот же — термический ожёг, но «пациент» боли не чувствует. Что-то там с мгновенным отмиранием нервных окончаний, не успевающих передать сигнал к мозгу. Если интересно, потом сам поищешь, почитаешь, разберёшься. Естественно, все эти новомодные «генетические карты» на каждого из них тоже составляются, ведутся и обновляются. Роословная, регулярные медосмотры, надзор и прочее…

— Но я же помню Семёнову, — нахмурился я. — Она в своём собственном особняке жила…

— А где она должна была, по-твоему, жить? В клетке? — с усмешкой перебила меня женщина с садо-мазо трона. — Клетка ведь и золотой может быть, не думал? Или, вовсе, нематериально-условной.

— Допустим, — не стал углубляться я. — Но, разве не понятно, что такое положение вещей не сможет продолжаться вечно? Ну, одно поколение, два… ну три, а потом? Тем более, если, как ты говоришь, есть и «непробуждённые» носители. Рано или поздно, а хоть один, да удерёт и… размножится. Разве ваши «наблюдатели» этого не понимают? Это же очевидно.

— Примерно так же я им, в своё время, и говорила, — весело улыбнулась Катерина. — Вот только возможные выгоды от обладания таким инструментом перевесили мои доводы о потенциальной опасности. Эти пни замшелые же считают себя самыми умными. Считают, что вот у них-то оно точно из рук не вывернется, что вот они-то точно ни одного не упустят…

— Они идиоты? — сами собой поднялись вверх мои брови.

— Нет. Не идиоты, — опровергла Катерина и весело улыбнулась. Весело, но с намёком-вызовом-издёвкой. — Но тоже, как и ты сейчас, считают себя умнее всех… с каждым прожитым десятилетием и пережитым врагом утверждаясь в этом всё больше и больше. Однако, согласись — у них есть на то основания, учитывая, что я для них — девчонка сопливая… была.

— Но всё же? Не верю, что они настолько беспечны? — решил не углубляться в этот вопрос я. — Пусть, женщин они, как породистых борзых сучек, как бы цинично это не звучало, ещё могут проконтролировать по вынашиванию и рождению детей — такое сложно спрятать, но мужиков-то как? Мужик ведь за одну единственную ночь может хоть полгорода осеменить!

— Уж так уж и полгорода? — стало выражение её лица язвительно-заинтересованно-насмешливым. — За одну ночь? — и правая бровь приподнялась с демонстративным вызовом.

— Ладно, не полгорода, — вздохнул я, признавая свою неправоту. — Это я, конечно, хватил. Но, до пяти-шести женщин — физически выполнимое дело. Особенно, если ещё и под «веществами» какими. Попробуй их потом всех отследи! Тем более, с учётом того, какие у Разумника способности по отвлечению внимания. За каждым гулёной по Одарённому «топтуну» не приставишь, а от Неодарённого толку мало.

— Так и не требуется приставлять, — хмыкнула Катерина. — Вполне хватает стерилизации. Один раз — и никаких тебе больше проблем. В тринадцать лет. Всем мальчикам в обязательном порядке. Всем носителям Дара: и «пробуждённым», и «атентным».

— «Вжик-вжик, и не мужик», мде… — поражённо-озадаченно проговорил я, подняв руку и поворошив ей волосы у себя на затылке. — Радикально…

— Зачем же «вжик-вжик»? Что за варварство? Стерилизация — не кастрация. Хороший Лекарь проведёт так, что и не почувствуешь ничего почти. А современными методами и вовсе пары таблеток или укольчиков хватит. Все функции рабочими остаются: гуляй — не хочу. А за право на жизнь в «золотой клетке» можно кое-чем и пожертвовать. Не думаешь? Тем более, что альтернатива… отсутствует. Или так, или вообще никак.

— Не думаю, — буркнул я. — Не мой случай. Я ничем жертвовать не собираюсь. Пусть жертвуют те, кто моё право на жизнь оспаривает, — агрессия поднялась как-то сама собой, стоило только, хоть на мгновение, примерить такую «золотую клетку» на себя. Что б кто-то чего-то меня лишал! Ррр!

— Какой ты вояка грозный, — проговорила Катерина с такой же интонацией, с какой такие слова могла бы проговорить кошатница, смотрящая на маленького пушистого котёночка, начавшего шипеть и топорщить шерсть. Очень обидно, в общем, прозвучало.

— Я сам решаю, как мне жить и что делать!

— Чтобы что-то решать, надо стать тем, кто решает. А лучше — встать выше них. Иначе, как ты не хорохорься и не бегай, а решать будут за тебя, — притушив улыбку, сказала женщина напротив меня.

— И что же они там нарешали? — прищурился я. — Про меня, про Матвея, про Алину… про Владимира?

— Ещё решают, — пожала плечами Катерина. — Быстрые простые решения, принятые впопыхах, не прошли. Прихлопнуть сразу не удалось. Инцидент получил достаточно широкую огласку, успел войти в разные политические расклады, стать предметом торга, влияния и давления, инструментом в межэлитной борьбе различных групп… Теперь скорости ждать не приходится. Старые пни будут на сто раз всё прикидывать и продумывать, обсасывая проблему, как сытая собака кость… Те, кто зажился на этом свете, торопиться не любят. Особенно в серьёзных вопросах.

— А мой вопрос — серьёзный? — хмыкнул я.

— А ты сам подумай, — пожала плечами она. — Ты — практически, новый вид. Потенциально доминантный вид. Сверх-хищник. Одарённый сразу и Стихией, и Разумом. Притом, с перспективой передачи такого сочетания по наследству. С одной стороны: угроза нынешнему безусловному доминированию Стихийников, подрыв их Власти… С другой… очень заманчивый способ укрепить уже СВОИ Семьи. Получить серьёзнейшее конкурентное преимущество над другими Семьями, на поколения вперёд. Ценнейший генный материал, который жалко терять. Согласись: тут уже есть над чем подумать.

— Именно поэтому до сих пор и не было новых покушений? — хмуро спросил я.

— Умный какой мальчик, — расплылась в улыбке Катерина. — Задним умом.

— И поэтому же сюда прислали Матвея с Алиной? Что бы в одном месте были? Под присмотром?

Катерина только неопределённо-подтверждающе двинула бровями. Мол: «возьми с полки пирожок, протри от пыли и положи на место».

— А не боятся эти «пни», что я-то не стерилизованный. И в самом, что ни на есть пубертате. Что я тут, пока они думают, успею детей понаделать, семя своё вредоносное разбросать? Или… — сверкнула в моей голове догадка. — Ты? Тебя они не боятся? Что мои гены достанутся твоим детям? Ты за этим со мной?

— Не боятся, — разом померкла всё весёлость Катерины. И улыбка её выцвела.

— Почему? — нахмурился я.

— Они знают.

— Что знают?

— Что я не могу иметь больше детей. Физически не могу.

— Прости, — посмотрев на неё и почувствовав, что зацепил своей резкостью одну из самых очевидно больных и болезненных струн в её душе, поспешил извиниться. — Я не знал. Не хотел бередить ран.

— Забей, — поморщилась она. — Не ты же в этом виноват, — и повисло довольно неприятное, неловкое молчанье, которое хотелось прервать, но Катерина с этим не спешила. Она, очевидно, погрузилась в свои мысли и воспоминания, пласт которых я всколыхнул своими неосторожными словами.

— Но… тогда… получается… Борятинскую убрали… не её отец? Я правильно понимаю?

— Что тут понимать, — снова поморщилась Катерина. — Куда проще, в случае чего, прихлопнуть безродную только-только Пробудившуюся девчонку, чем дочь Князя, представляющего серьёзные силы, доминирующие в целом регионе: Зауралье и Западная Сибирь — не хухры-мухры!

— А остальные? — продолжил хмуриться я. — В нашей «вахте» ведь не только Алина с Мари были…

— Дворянская мелочь, — пренебрежительно дёрнула краем губ Катерина. — Тех, за кем кто-то сколько-нибудь серьёзный стоит, здесь нет. Да и… ты же у нас показал себя, как натура серьёзная, романтичная, к лёгким интрижкам и гульбе не склонная. Особенно, при наличии рядом Алины.

— А, если, всё же, от удара, нанесённого уходом Борятинской по моей чуткой и ранимой подростковой душе, я сломался бы и пошёл в настоящий загул? Сорвался. По окрестным городам, без разбору: Даровитая-Бездарная, в койке-то, в темноте и под алкоголем нет особой разницы… А уж под веществами, и подавно.

— То есть, тебе действительно нужно объяснять, что в вопросе, в котором и Дворянок не пожалели бы, кто-то будет вообще считать простолюдинок? Серьёзно? — скептически посмотрела на меня Катерина со своего трона. — Какой-нибудь «взрыв бытового газа», перешедший в «пожар, осложнённый сильным ветром и предшествовавшей длительной сухой погодой», и всю ту половину города, где ты успел «гульнуть», можно вычёркивать с карты области…

— Да они охренели! — округлились мои глаза. — Да я…

— Но это, как ты сам понимаешь, крайний случай, — поспешила прервать Катерина. — Ведь такое поведение, о котором ты говоришь, совершенно не вписывается ни в один составленный многочисленными аналитиками твой психологический портрет. Ты просто такого никогда не сделаешь. Сам себе не позволишь. Не разрешишь.

— Но…

— А, разве они не правы? — снова скептический взгляд и изогнутая бровь.

— Но сегодня-то сделал: сбежал. В город. Сбросив, если не всех, — вспомнил я о том, что сама-то Кураторша меня сумела отыскать чуть ли не мгновенно. — То, как минимум, большую часть наблюдателей со своего хвоста…

— И тут же последовала попытка твоей ликвидации, — усмехнулась эта… Ведьма.

— Ликвидации? — наморщил я лоб.

— Попытка отравления, — пояснила она. И причин не доверять мнению «почти Целительницы» как-то не находилось. — Вот только, твой слишком умный организм мгновенно отреагировал на отраву и выбросил её из себя. Даже быстрее, чем она начала действовать.

— Повезло, — сказал я.

— Очередной раз, — заметила она.

— Надо было сок травить, а не мясо, — пояснил я.

— Так, яд был и в соке тоже.

— Но… — недоумённо вновь вылупился я, вспоминая то, что сидел и пил сок уже после того, как меня стошнило.

— Сложный яд, двухкомпонентный. Чтобы труднее было обнаружить и отреагировать. Одна часть в мясе, другая — в соке. По отдельности — совершенно незаметные безвредные вещества, при соединении — страшный быстродействующий яд. Быстродействующий и быстроразлагающийся. Уже через двадцать минут доказать факт его наличия в теле невозможно, а смерть наступает «от естественных причин».

— Если яд такой сложный, то тебе-то откуда знать?

— Хорошо с ним знакома, — усмехнулась Катерина.

— С ядом?

— С отравителем, — стала её улыбка кривой.

— Это ты от него меня защитила? — нахмурился я.

— С чего бы это? — хмыкнула женщина. — Я учитель тебе, а не нянька. Я учу, а не защищаю. Просто, ситуация удачно сложилась для проведения урока, вот я тебя и забрала. Не больше, не меньше. Но ты, видимо, учиться не намерен?

— Практиковаться не намерен. Учиться готов в любых обстоятельствах, — поправил её я. — Обучение ведь может быть не только практическим, теория важна ничуть не меньше. Знания о мире вокруг могут быть для выживания даже полезнее умения сильно дать в морду. Или выдержать такой удар самому.

— И? Что же ты хочешь узнать? — смилостивилась Катерина.

— Что с нашим младшим братом, с Владимиром? И с матерью? С Джун?

— Ничего, — пожала плечами она. — Ваш братец ещё слишком мал, чтобы что-то по нему решать. В запасе ещё, минимум, двенадцать лет. Наблюдать будут пристально — это однозначно. Что-то предпринимать — пока нет. Проблема — именно ты, и, косвенно, Матвей. Хоть он и в гораздо меньшей степени — у него-то Дар Разума не проявлен. И, ещё может вовсе не проявиться. А Джун… ну… клеймить свою жену Пётр Долгорукий точно никому не позволит. А вот у Японии — проблемы. Очень серьёзные проблемы. Очень-очень серьёзные проблемы…

— А у них-то почему? — тупанул я.

— А, если подумать? — пожурила меня Катерина. — Включай голову: если есть Джун, то сколько ещё неучтённых Менталистов может прятаться и размножаться на этих татевых островах? Такое подозрение — крайне серьёзный повод. Достаточный чуть ли не для полномасштабной зачистки всех островов объединёнными силами Стихийников под руководством Набсовета.

— Оу… — даже замер я от таких новостей. Вроде бы слова простые, негромкие, а такой жутью и смертью от них повеяло.

— Сейчас пытаются Кобаяси с его острова выцарапать, чтобы от него самого информацию получить о том, сколько и кого он с собой из лабораторий Кочу прихватить догадался. Ну и Императора Японии за жабры трясут, понятное дело. Он божится, что не знал ничего, что не при делах, что Менталисты у него только учтённые… но, сам понимаешь, не сильно-то ему верят.

— Какие… интересные дела, однако, в мире творятся, пока я тут камень колупаю.

— Дела, как дела. Думаешь, в любое другое время дела и интриги крутятся менее масштабные и интересные? — пожала плечами Катерина. — Ладно. Раз уж в клетку ты лезть не хочешь, то начнём с малого, хоть я и не сильно люблю такой подход, — поморщилась она. — В чем удовольствие хвост кота по кусочку резать? Гораздо интереснее ведь его сразу с водопада сбросить и посмотреть, сможет ли выплыть… Но, разу уж ты у нас такой упрямец… Чего смотришь? Выбирай инструмент, будем в малом практиковаться. Твоя сегодняшняя задача: протащить твёрдый предмет сквозь своё тело, не повредив предмета. Не хочешь клетку — придумывай сам, что и как это будет. А я стану наблюдать. Урок теории окончен. Практика!

* * *

Глава 28

* * *

Выбор предметов в БДСМ-подвале довольно обширный, но специфический. Выбрать из этого множества хоть что-то, способное пройти ценз моего чувства брезгливости оказалось достаточно трудно. И думал я так долго, что это стало раздражать моего учителя. Когда раздражение её перешагнуло определенную черту, она-таки выбрала за меня: просто схватила со стены обычные металлические «ментовские» наручники и быстрым уверенным движением защёлкнула один из браслетов на моей руке, а второй на дверной ручке на входе в помещение. Получилось достаточно нейтрально, даже, если предположить наличие, всё же, каких-то систем наблюдения и видеосъёмки в этом подвале: во-первых, я одет. Во-вторых… ну, в целом, достаточно уже и первого. Всё остальное можно уже толковать и объяснять. Как там говорилось в старом бородатом анекдоте: «Если вас застукали, отрицайте всё! До последнего отрицайте всё! Главное, успеть натянуть трусы…».

Анекдот тупой и почти не смешной, но, блин, жизненный!

А дальше… началось мучение. Ну, точнее, конечно, обучение, но первый вариант — вернее.

Освободиться от наручника при моих нынешних способностях? Пф! Секундное дело! Ещё и кучей разных вариантов: можно растворить металл, можно отворить механизм изнутри капелькой пота, можно этой же капелькой этот браслет рассечь-перерезать, можно физической силой его просто разорвать. Да, возможности тела Одарённого, усиленного его Стихией, позволяет и такой фокус — «покров Стихии» достаточно многогранная штука, не только защиту обеспечивает. Да и «покров волевой» имеет полезные нюансы… Но мне-то надо не столько освободиться, сколько освоить новый экстравагантный навык. Фактически: отрезать кисть руки, снять браслет и приживить свою часть тела обратно.

И именно это я проделал в первую свою попытку, не сказать, что легко, но и без существенных сложностей: создал водное лезвие и, зажмурив глаза, прикусив губу, сжав анус, полоснул им по своей руке.

Было, блин, больно! И стрёмно. Ведь, даже понимая, что сможешь всё вернуть, как было, решиться на такое членовредительство… тяжело. Всё ж, запреты на подобные действия вшиты на нашу подкорку очень и очень глубоко и усилены тысячами последующих болезненных подкреплений, набранных каждым человеком за годы его жизни.

Больно! Больно, блин! Очень больно!

Однако, всё получилось: кисть оказалась отрезана, браслет освобождён, кровь собрана и кисть приживлена на штатное место. Не больше минуты на это потребовалось. И то: я дольше колебался, чем действительно работал.

— Незачёт! — заявила Катерина, снова защёлкивая браслет на только что восстановленной руке. — Лоб ты свой так же собираешься пилить?

Пришлось тяжело вздохнуть и признать её правоту. Всё ж, задание, и правда, было другое, по-другому сформулированное, хоть результат и был идентичный. После чего снова пытать… ся. Пытать себя в попытках заставить своё тело понять, что же такое я хочу, чтобы оно сделало. И даже не тело, а, в первую очередь, разум, ведь я и сам никак сообразить не мог, что и как надо делать, чтобы кожа, жилы, мышцы, сосуды и кости взяли и расступились перед жёстким недружелюбным металлом… Тормозил и клинил. В голове не укладывалось.

Пытался долго: несколько часов. Сотни минут прошли, прежде чем у меня начало хоть что-то получаться. Прежде чем я догадался, но более того: прочувствовал, что Водой можно не только соединять клетки моего тела, но и раздвигать их. Причём, делать это куда аккуратнее, чем происходит при воздействии «Водного лезвия», ведь то не раздвигает, а рассекает ткани прямо по клеткам, повреждая их. Способ же с раздвиганием, клетки не повреждает. А при некоторой сноровке и приложении усилий, можно добиться даже того, что кровь не вытекает из разделённых сосудов сразу. То есть не после того, как рассечение уже произошло, а сразу, в момент или ещё перед моментом «разреза». А, если ещё немного постараться, то и болевой сигнал, уходящий по нерву к мозгу от «раны», можно… обмануть. То есть, фактически, отключить на это время боль…

Но как же это стрёмно, противно и противоестественно смотрелось, когда металл браслета медленно погружается в плоть руки. Врастает в неё, как верёвка или проволока в кору перетянутого ей дерева, погружается глубже, глубже, а потом продвигается, продвигается, продвигается… Брр! И буэ! Было бы чем, стошнило бы…

Однако, проделав этот трюк раз десять и, более-менее, привыкнув к нему, я решил нынешний урок завершить. Переходить к следующему его усложнению, как хотела Катерина, не стал. Решил, что на сегодня с меня самоистязаний хватит. Так, что этому её предложению я воспротивился непреклонно: пропускать ещё что-то «твёрдое» через своё тело в ЭТОЙ комнате я был категорически не согласен! Ни под каким видом. Совершенно чётко и однозначно — не моя это тема. Не моя.

Пришлось брать «домашнее задание». Буквально. Я растворил ту клетку, которая стояла в подвале и «перелил» её в симпатичный монолитный металлический дипломат, который, по завершении урока, унёс из него с собой. Катя его ещё, для смеха, в качестве маленькой невинной проказы, мне к руке теми же наручниками пристегнула, словно курьеру, перевозящему особо важный груз.

Я посмеялся. Она тоже. На том и расстались. Посреди борделя.

Эта… вредная женщина даже и не подумала меня подвозить на своём спорткаре обратно, туда, откуда взяла. Помахала ручкой и ускользнула, как водяной пар в форточку. Вот она была, а вот её уже и нет…

Ругаться я не стал. Очень хотелось, но я сдержался, ведь велик был шанс того, что мою ругань Катерина услышит, а это уже чревато: фантазия у неё богатая и нрав… лёгкий, незлобивый, вообще: приятная во всех отношениях женщина!

Однако, опыт был новый и необычный: из борделей я ещё не выходил. Так-то я и не входил в них раньше, как-то не было такой потребности у меня. Даже мимолётного желания такого не возникало. Я этой потребности и сейчас, блин, не испытываю! Тем более, что ещё и хозяин этого места нарисовался, принявшись трясти с меня деньги за «оказанную услугу» — Катерина, оказывается, смылась, не расплатившись! Вот ведь… ладно, сказал ведь уже, что не буду ругаться.

Пришлось-таки раскошеливаться и оплачивать аренду пяти часов БДСМ-комнаты. И… всей выменянной наличности на не хватило! Это оказался ОЧЕНЬ дорогой бордель, по-настоящему элитный. А у меня ни карточки с собой, ни своего телефона — специально же не брал, чтобы «следов не оставлять».

И мог бы я вляпаться в весьма неприятную, дурно пахнущую ситуацию… если бы вовремя не вспомнил, что, вообще-то — Менталист. Один хрен, это факт установленный, скрывать который уже нет никакого особого смысла. Один хрен, об этом все, кому надо и не надо, уже знают. Так пусть уж эта сила хоть какую-то пользу приносит, не только вред и неприятности…

В общем, хозяин решил сделать мне скидку в сто процентов и остался этим своим решением чрезвычайно доволен — всё ж с «тонкостью» воздействий у меня не очень, банально: опыта не хватает. Вот и получается так топорно. Настолько, что оставшийся невероятно довольным мной хозяин заведения, ещё принялся уговаривать меня заходить ещё. И даже специальный «показ» своих работниц устроил в главной гостиной. Всех лучших пригласил. А после, ещё намекнул, что, если ни одна из этих мне не приглянется, то у него есть ещё контакты «индивидуалок» вообще на любой, самый взыскательный вкус… и под любые предпочтения. Даже самые «особенные».

Я не просил его об этом! И в своё внушение таких вводных параметров не вкладывал. Он сам захотел. По своей личной инициативе, так как, принял меня за очень уж перспективного и важного клиента… Блин! Не представляю, как бы перед женой оправдывался, попади она каким-то способом в этот мир! Ведь вообще же никакая отмаза бы не прокатила! Нечем мне было бы оправдываться, ведь… что ни говори, каким пуританином не будь, а работницы тут были красивые — элитный же бордель, как-никак. И умеющие себя подать с самой выигрышной стороны. Тут и святой бы поплыл, наполнившись греховными мыслями…

Вот только всё игривое настроение мигом улетучилось, когда я, приложив титанические волевые усилия, из здания-таки вышел и вспомнил о своём нынешнем положении. О том, что могут сделать с этим заведением и всеми его работницами из-за меня… Только за то, что я вообще тут был. Делал с кем-то что-то или не делал — не важно. Совсем не важно. Тем людям (или нелюдям), которые будут принимать решение по зачистке, достаточно будет и только вероятности того, что МОГ сделать.

И… что теперь? Как быть дальше? Как жить, понимая, что я-то уйду, а их всех… из-за меня…

И ещё один неприятный вопрос: зачем Катерина это сделала? Зачем выстроила ситуацию таким образом? Ведь понимала же, обладала всей полнотой информации… Зачем? Чего от меня хотела? Какого действия? Чего добивалась?

Важный вопрос, но не главный. Главным оставался, на данный момент, лично для меня, первый: что делать?

Кто виноват, можно будет порешать и потом. Так же, как и поразмышлять о целях, которые он преследовал. Потом, когда будет время. Но, что делать сейчас?

Нет, опять не так. Не так формулирую вопрос: что я могу сделать, чтобы спасти этих людей? Пусть, к «невинным» их отнести можно с трудом — не совсем та профессия, но живых людей, которых могут очень скоро сделать мёртвыми… ни за что. Просто так, на всякий случай.

Я стоял на улице перед входом в здание, спиной к этому входу и пытался думать. Выходило плохо. И думать выходило плохо, и варианты выходили плохими.

Скрыть свой визит сюда… невозможно. Даже, если я сейчас самого себя превзойду, превозмогу, выше головы прыгну и накрою своим Ментальным воздействием весь район, да пусть и весь город, что вовсе, думаю, нереально, стерев любой след своего присутствия и память о нём во всех головах сразу, это ничего не изменит, ведь информация о моём посещении, однозначно, уже ушла за его пределы ко всем заинтересованным лицам. Не могла не уйти за пять-то часов. А то, что следили и за мной, и за Катериной — тоже, совершенно однозначно. Причём, наверняка, по несколько дублирующих и подстраховывающих друг друга групп.

Договориться… не договоришься. Просто и банально, из-за того, что я понятия не имею, с кем договариваться! Кто принимает решения, и где он сидит? Где его или их искать? Тем более, если «их», то, скольких из них надо убедить, чтобы принято было именно нужное мне решение? Какие интересы у каждого из них или тех групп, которые они представляют? Где, вообще, сидит этот Наблюдательный Совет? Где расположена их штаб-квартира? И есть ли она у них? Как, и в каком формате проводятся их встречи для выработки и принятия решений? Я ничего о них не знаю, кроме того, что они вообще есть. Ну и имя одного из них недавно в разговоре проскочило: Бессмертный Ли Бингвен. Причём, Катерина назвала его «Наблюдателем от Совета», а не «Членом Совета», так что, его статус так же, довольно неопределён, как и влияние в этой организации. Что, вообще, собой представляет «наблюдатель»? Какие у него полномочия? Какие права? Что он делает?

Хотя? Какая разница — я, всё равно, не знаю, где его искать. Да, даже, как он выглядит, не помню.

И, что делать?

Сколько бы я ни стоял, а решение никак не хотело находиться. Мысли ходили по кругу и, от того, становились только мрачнее и мрачнее. Злее…

Точнее, решение-то, как раз, было очень простое. И лежало на самой поверхности. Буквально, сразу лезло на ум, вот только очень не хотелось его принимать такое. Казалось, что, может быть, надо ещё подумать, может, я что-то упускаю, чего-то не вижу, что можно как-то иначе…

Но голова опускалась ниже, придавленная тяжестью, а взгляд исподлобья, направленный прямо вперёд, ни на кого-то и ни на что-то, а просто вперёд, становился жестче, злее, всё более и более колючим. Губы бледнели и сжимались в одну тонкую линию.

Наконец, я резко выпрямился, расправил плечи и прыгнул в небо, сразу же набирая скорость, уже в процессе полёта добавляя больше влаги к своему «Стихийному покрову», конденсируя её из окружающего воздуха. Это получалось легко и непринуждённо. Почти незаметно. На фоне-то того, что я недавно в подвале творил с миллионами и миллионами своих клеток.

И, кстати, сразу так легко на душе стало, как только я решение принял! Словно, реальный многотонный груз с плеч сбросил. Мир снова стал ярким, чётким, простым и понятным.

Подумаешь, проблемы! Плевать на них все! Безвыходная? Плевать!

Нужно всего лишь умереть — и все проблемы тут же исчезнут, а мир откатится к последней, нейтральной «сохранёнке», к тому моменту, когда этой проблемы ещё не было!

Надо всего лишь умереть…

Вот только, уже находясь в воздухе, когда встречный свежий шквалистый ветер, созданный самим моим движением, успел прочистить немного голову, помог первой волне эмоций схлынуть, а мне самому успокоиться, выполз небольшой вопросик… технического плана. А как мне вообще убиться-то⁈ Стараниями Катерины, моими и стараниями кучи разнообразных убийц, я-таки стал довольно трудноубиваемой зверюшкой. Отправить меня на «релоад» способен нынче, разве что Богатырь. Никак не меньше. Сам я — Витязь и Витязей уже убивал. Причём, разом двух. В прямой открытой схватке на ограниченном открытом пространстве. И был в то время, заметно слабее, чем сейчас. Заметно слабее!

Хм. А, как я самоубивался раньше? Что я делал, когда это надо было лично мне самому? Не очень уже помню, зачем именно — давно дело было, но делал. Что делал?

Пытался подняться, как можно выше, а потом, оттуда хряпнуться о земь… Пытался — не прокатило. Ещё тогда не прокатило. Вместо того, чтобы хряпнуться — экстренно крылья вырастил и летать научился. Или наоборот дело было? И я сразу хотел научиться летать? Не важно.

Потом я наткнулся на Дворцовую стражу, которая сделала за меня то, что не смог я сам, и далее, вопросом выбора способа самоубийства я уже не мучался. Сразу летел к ним и шёл на штурм Зимнего.

Хороший способ. Жаль, что сейчас он не пройдёт — нет Зимнего в обозримой округе. До него лететь больше суток… в моём темпе. Да и что-то я не уверен, что его стража с нынешним мной справится — не дежурят же там круглыми сутками Богатыри?

Наверняка есть местный, Персидский аналог такого места. Должен быть. Не может не быть. Дварец Шахиншаха какой-нибудь. Должен…

Только, искать его где? Ни карты на руках, ни представления даже, где я сам нахожусь.

Хотя, мобильник, вроде бы, какой-то у меня есть. И сеть мобильная тоже присутствует. Можно вбить в поиск и задать построение маршрута. Вбил. Задал. И офигел: максимум пара километров от меня. От того места, где я завис в воздухе.

То есть, другими словами, я сейчас… в столице? И бордель, получается, не абы какой, а самый, что ни на есть, столичный? Да ещё и в центре города, совсем недалеко от Дворца Шахиншаха…

Эм, это стоит переварить. Ведь, если так подумать, то… сжечь целый район где-нибудь у черта на куличках — это одно, а сжечь такой же район, но непосредственно в столице не самой слабой Империи — это уже совсем другое. И… возможно, те самые «они» на такой шаг сразу-то и не решатся.

Может, на то и был расчёт Катерины?

Где она, кстати? Отсюда, с высоты, наверное, если постараться, можно её машину-то и увидеть? Не зря же я сюда взлетал? Да и думал не так, чтобы очень долго — не могла она далеко уехать. Не успела бы. Даже с учётом того времени, в которое я от хозяина борделя отбрёхивался. Не могла…

О! Точно, вот и она! Вот её яркая спортивная машинка несётся по одной из широких улиц города по направлению к выезду из него. Не то, чтобы она от меня удирала, нет, скорее, это просто её стиль вождения такой. Опасный.

Что ж, пожалуй, раз уж я, всё равно, помирать собрался (а я-таки собрался, даже с учётом новоткрывшихся обстоятельств — они ещё не успели заставить меня передумать), то можно и побезумствовать немного — слетать и у самой Катерины спросить: зачем она это устроила? Зачем устроила именно ТАК?

Сказано — сделано: догнать несущуюся по не пустой улице машину, пусть и спортивную, когда ты летаешь с «самолётными» скоростями, дело не сложное и не долгое. Пара минут, и я уже завис над нужным автомобилем метрах в шестистах-семистах, ниже спускаться пока спешить не стал. Решил подождать, когда Катерина город покинет, выйдет, так сказать, на оперативный простор. Там и глаз любопытных поменьше, и шансов, что кто-то помешает.

Однако, город оказался большой. Катина машинка выбиралась из него почти час, что с её скоростью и стилем вождения достаточно ярко иллюстрирует его размер.

Но, ничто не длится вечно. Наконец, под колёсами спорткара не улица, а трасса и я резко спикировал вниз, приземлившись, что твой Супермен или Хэнкок метрах в тридцати впереди неё.

Что я ожидал? Визг тормозов, вонь горелой резины, черный дым из-под колёс, идущую юзом дрифтующую машину? Хрен я угадал! Катерина даже пытаться тормозить не стала!

Пара резких рывков руля, азарт в блеснувших за лобовым стеклом её глазах, и спорткар, доказывая, что он реально спорткар, а не просто погулять вышел, легко и почти изящно меня обогнул, заскочив для этого немного на встречку.

Обогнул и унёсся дальше.

А я… как дурак хлопая глазами, остался стоять на месте. А на меня уже летела отчаянно сигналящая тяжёлая гружёная фура. Еле успел сообразить и вверх выпрыгнуть, вновь набирая высоту.

Так-то мне встреча с фурой особой опасностью не грозила: «Стихийный покров» ведь активен, и он достаточно толстый, чтобы пострадал не я, а фура. Но зачем же до такого доводить? Водитель фуры-то в чём виноват? Лишние жертвы — они лишние, а лишнее — ни к чему.

Снова небо. Снова поиск глазами удаляющейся машины. Снова обгон. Только теперь я уже не впереди неё приземлился, а на сам её капот грохнулся, слегка вмяв его своими, закованными в водную броню ногами.

Удар сильный получился и тяжёлый. Насколько я успел заметить, тачка даже просесть умудрилась на своей подвеске от него. А ещё инерция попыталась меня с капота скинуть — машина ведь движется, и с весьма значительной скоростью.

А вот про инерцию от резкого торможения машины я забыл, и вставшая колом спортивная тачка (какие-то, прям, нереально крутые тормоза у неё оказались!) откинуть меня вперёд сумела. Не так, чтобы я прямо улетел в лобовик мчащейся по встречке ещё одной фуры, всё ж, рефлексы после моих полётов, а ещё больше — обучения им, у меня сформировались хорошие, но метров на десять от капота спорткара — да, отлетел. Но быстро справился с собой и остановил движение простым волевым усилием («Стихийный покров» — это реальный чит!). Остановил, завис в воздухе на высоте пары метров, потом опустился на асфальт.

— Какой ты настойчивый, однако, — мурлыкнула вылезшая из своего спорткара Катерина. — Намёков и отказов от девушек не принимаешь?

— Зачем? — хмуро спросил я. Не было никакого настроения для пикировки. — Зачем ты это сделала?

— Что сделала? — изобразила невинность и полное непонимание Катерина. И даже ещё ресничками похлопала.

— Зачем ты подставила всех тех людей! — сорвался на рык я и больше того — топнул ногой по асфальту так, что дорожное покрытие лопнуло и зазмеилось трещинами. Да и голос мой прозвучал… куда громче, чем я изначально рассчитывал. Так, что Катерина даже поморщилась.

— Чего орёшь? — спросила она. — Каких людей?

— А то ты не понимаешь! — шагнул вперёд, к ней навстречу я. — Мы были в борделе! И вышли порознь! Ты ведь сама говорила про «взрыв бытового газа»!

— О? — изогнула дугой бровь она. — Кто-то научился складывать два и два? — только взгляд её и тон заметно похолодели. Вот только насмешка из глаз не ушла. И это, прямо, бесило! И я снова топнул. После чего приблизился почти вплотную и навис над ней. Пусть она и не отличается малым ростом, но до медведя-Долгорукого ей всё ж далеко, так что пришлось ей слегка запрокинуть голову, чтобы продолжить смотреть мне в глаза. — Наглеешь.

— Зачем⁈ — снова прорычал я и даже развёл руки в стороны.

— С чего, вдруг, такая смелость? — прищурилась она.

— В сторону шутки! — совсем сорвался я и вообще схватил своей лапищей её за горло. Ну, а что? Я ж так и так умирать собрался. Так, чего миндальничать и сдерживаться? — Отвечай, зачем⁈

— В сторону, говоришь… — ещё опаснее прищурилась она. — Зачем, спрашиваешь?

— Ррр!! — совсем уж вызверился я. В следующую секунду мощный удар откинул меня спиной вперёд от неё на несколько метров. Мощный настолько, что мой «Водный покров» оказался пробит в нескольких местах. Естественно, и тело под ним тоже. Но на это мне было плевать — лёгкое волевое усилие, выполненное уже практически на автомате, и тело восстанавливается вместе с покрывавшим его слоем Стихии. Но тут же прилетел ещё один удар, уже сверху, опрокинувший меня-таки на землю спиной.

— Затем, что ты, феерически, просто невероятно!.. невыносимо ленив! — сказала Катерина, покрываясь слоем воды и поднимаясь над полотном дороги на водном столбе. Или… не покрываясь водой, а… становясь водой?

Поднялась она настолько, что мне не пришлось даже подниматься, чтобы её видеть.

— При твоём невероятном, невозможном, не поддающемся никакой логике потенциале, — продолжила говорить она. — Ты совершенно преступно не желаешь развиваться!..

Столб воды приблизился, и теперь она, водяная статуя Шальной Императрицы, как Императрице и положено, возвышалась над распластанным по земле мной.

— … пока тебя не пнёшь, — закончила Катерина и наклонила голову так, чтобы посмотреть прямо на меня. — Пока не поставишь тебя в совершенно безвыходную ситуацию, вроде прямого нападения Гранда или Авкапхуру… А мне надоело ждать!!! — сорвалась и всё-таки повысила голос она.

— Угроза жизни моей, — проворчал я с земли. — Но, причём тут все они? Зачем подставлять невиновных?

— Затем, что эти замшелые пни «не хотят торопиться в столь важном вопросе»! — перестала сдерживать эмоции Катерина. — Отодвинули, понимаешь, проблему! Нашли временный выход, «сняли остроту», «выиграли себе время»… Тфу! И будут теперь обсасывать-думать-интриговать десятилетиями, вроде ты из этой Маровой норы никуда не денешься… Так вот им! Пусть теперь пошевелятся, посуетятся, пусть теперь у них зады попылают! — прорезалось в её голосе злорадство. Или злая радость. Или злость с азартом. — А у тебя, наконец, снова «повод» появится развиваться.

— Так это ты⁈ — прорычал я, пытаясь встать. Но так просто это не получалось: руки и ноги мои обхватили выходящие из земли тугие струи воды, которые активно сопротивлялись моему вниманию и воле. — Ты их всех натравливала⁈

— Нет, конечно, — хмыкнула она. — Делать мне больше нечего! Сами прекрасно справлялись.

— Но сейчас?..

— Мотивировать ученика к развитию — прямая обязанность Учителя, — пожала она плечами, подняла руку к глазам и полюбовалась своими прозрачными ноготками-пальчиками.

* * *

Глава 29

* * *

Утро. Приятно открыть глаза в своей постели, с удовольствием потянуться под одеялом и, не сдерживаясь, сладко зевнуть.

Приятно. Пусть, конечно, понятие «постель», в моём случае, довольно условно — я сплю прямо на полу трейлера, подстелив на него только тонкий туристический коврик, а под голову подложив ортопедическую подушку. Почему? Ну, мне, тупо, так больше нравится. Медики, вообще утверждают, что спать на жёстком полезно. Лучше высыпаешься, меньше по времени спишь, кровообращение в теле тренируется, мышцы анатомически правильно отдыхают, шея не болит…

Понятно, что для тела Одарённого Воды всё это не имеет особого значения — я, и так, и без этого «вечно пьяный, вечно молодой», но, чисто психологически, мне так нравится больше. Делать то, чего не могу позволить себе в ином мире, в том, где я писатель тире учитель.

Кстати, давно не упоминал о своих делах в мире том. Хотя? А чего о них упоминать? Как будто там что-то интересное, достойное упоминания в книге происходило? Обычная жизнь обычного человека. Максимально возможные «обычность» и «нормальность», ни шага в сторону! Ни на шаг ближе к той загадочной мембране, что так и продолжала настойчиво мерцать в моём подвале… более того, недавно нашлась ещё одна. На этот раз, зеленоватая и расположена под автомобильным мостом трассы, перекинутым через реку. В черте города, совсем недалеко от оживлённой городской набережной, но, опять — там, куда не сунешься просто так. Если не видеть это свечение, то совершенно ничего интересного в этом закутке нет.

А мембрана или вуаль… да совершенно точно такая же, как и в моём подвале. Как и в Сириусе: вертикальный плоский прямоугольник высотой чуть меньше двух метров, шириной в метр, может, метр с чем-то. Плоский настолько, что, если зайти и посмотреть на него сбоку, а такая возможность у конкретно этой мембраны, расположенной под мостом, имелась, то не увидишь вообще ничего — настолько она тонкая.

Такая вот себе дверь. Да — именно дверной проём она больше всего и напоминала.

Красная, синяя, теперь вот зелёная. Даже на систему какую-то уже похоже… Но нет! Мимо, мимо и дальше! В этом мире я только писатель. Я сочиняю фантастику, а не участвую в ней! Нафиг-нафиг-нафиг! И ещё разок: чур меня!

В общем, ничего особенного и интересного. Дом, работа, семья, дача, компьютер, тренировки.

Василий, сподвигший меня на написание фанфика по Марвелу, сначала появлялся часто, практически каждый день, потом куда-то запропастился. Написал, что в командировку поехал. Ну ничего, бывает. Сам когда-то ездил — понимаю его прекрасно. Интернет ведь есть: списываемся, он мои главы получает, читает, мы их с ним обсуждаем. Ещё и денежки с этого проекта начали идти — хорошо.

Причём, что интересно, не только от Василия. Другие читатели тоже донатят — приятно. Приятно такое материально выраженное читательское одобрение.

А в остальном… обычная жизнь обычного человека.

Проснуться, потянуться, зевнуть, понежиться… потом-таки встать и пойти собираться на пробежку.

Да — я умер «сегодня». И это «петля». И Алине я условный смайлик успел в мессенджер отправить, ещё пока выслеживал Катерину в небе над Персидской столицей.

Катерина… Да уж, крайне занимательный и необычный опыт, какого у меня ещё не было: бой с Одарённым моей же Стихии. И не с каким-нибудь слабаком, а с высшей Ступенью освоения Дара. Полезный и важный опыт… хоть и крайне болезненный.

Ну а что я хотел с таким-то противником? Было больно.

Однако, сложнее всего оказалось заставить Катерину меня именно убить — она ни в какую не хотела этого делать! Притом, что нападал я на неё в полную силу и совершенно в серьёз. Но нет: она всё пыталась обездвижить меня, а не убить. Вырубить, усыпить, обездвижить — хоть как-нибудь нелетально нейтрализовать. А я-то хотел именно боя до смерти!

В конце концов, мне удалось добиться своего, только применив на полную мощность Ментал. Причём, я не уверен, что же именно произошло: я пробил-таки её сопротивление, и моё внушение-команда убить сработала, или же, пробить сопротивление не удалось, а убила она меня, защищая свой разум от моего бесцеремонного вторжения. Не могу точно сказать: не успел заметить и понять — умер.

Причём, произошло это как-то очень быстро. Даже сообразить ничего не успел, как уже открывал глаза в мире писателя. То есть, до этого момента, драка шла бурно, размашисто, ярко: мощные техники, элегантные приёмы, сложные финты, противоборство воли за контроль над Стихийными ресурсами друг друга… а потом, раз, и всё. Как выключили. И я даже не понял, как. Довольно болезненный щелчок по самолюбию.

Я ведь, в процессе драки уже начал мнить, что, пусть не на равных, но всё ж как-то держусь против целой Ведьмы Воды!.. А, получается, что она со мной просто игралась, как с щенком несмышлёным. И то, что я, на ходу, пытался повторять, воспроизводить её финты и техники… то — она позволяла мне делать. Можно считать, урок проводила наглядный, практический, как она любит. А, как дело до серьёзного дошло, так одним единственным приёмом, за пару секунд убила…

Болезненный щелчок. Однако, цели я своей добился: день перезапущен. Что дальше?

Пусть, ситуация с борделем осталась в прошлом «сегодня», и в этом я её уже не допущу, но основная-то проблема осталась не решённой: мой Учитель намерен меня «пнуть», чтобы я активнее начал учиться. И она-таки «пнёт»! Не борделем, так чем-то ещё. Уверен, на подстраивание всяческих «западло», у неё фантазия богата.

* * *

Алина довольно философски отнеслась к началу новой «петли». Ни вопросов лишних, ни скандалов. Спокойствие и деловое уточнение: на какое примерное количество повторений ей рассчитывать?

Что я мог ей ответить? Ведь, так-то, в целом, количество «итераций» конкретно этого дня зависит от меня самого. А то, что их будет больше одной… я уже решил. Так что, примерно так ей и ответил: столько, сколько нам надо.

Алина кивнула: хорошо. И тут же запросила с меня новую песню. Ведь, раз у нас есть время, то надо потратить его с пользой!

Что ж, заморачиваться сильно я в этот раз не стал. Накидал ей текст и музыку «Крылатых качелей». Ну а что? Не всё же тяжёлым и не очень роком баловаться? Можно и попсой разбавить. Светлой, старой, пронзительной, цепляющей и запоминающейся попсой… ставшей в мире писателя уже классикой. А так: песня хорошая, достаточно простая, но, при этом, дающая достаточный простор для того, чтобы певцу показать возможности своего голоса в полной красе. По-моему, то, что надо. Тем более, что никакой сложной смысловой нагрузки в тесте нет, подтексты выискивать и голову ломать над тем, как это местными массами будет воспринято, не приходится.

Алина… оказалась вполне довольна. Песня и музыка ей понравились.

Правда, она была… мягко сказать, шокирована, когда я взял гитару и спел эту песню для неё, чтобы сразу показать, как именно та должна звучать в «моей задумке». Спел… женским голосом. Голосом Алины.

Глаза девочки в этот момент надо было видеть! Такое оху… удивление словами не передать.

С другой стороны, должно же быть у меня моральное удовлетворение, награда за все те усилия, труд и боль, которые я вложил в развитие своего голоса? И вид вот этих её глаз послужил мне такой наградой. Я ведь специально раньше при ней не упоминал о том, что теперь могу так. Что добился таких высот в вокальном искусстве. А теперь вот выдал. Лично и разом на полную мощность.

По-моему, получилось прикольно.

* * *

Весь свой день, освобождённый от лишних обязанностей (я честно и нагло забил на учёбу и на «смену» в коридоре) я потратил на то, что… тренировался.

Как и обещал в прошлой «итерации» Катерине, поставил в своём трейлере плоскую решётку, такую же, как была в той БДСМ-комнате, и теперь тренировался через неё ходить. Получалось… пока не очень.

Руку там, или ногу просунуть-протащить ещё могу, сложно, долго, трудно, но могу, а вот голову или туловище… нет.

Понятно, что разница-то между рукой, ногой, туловищем или головой, в данном контексте, не велика: если можешь раздвинуть клетки в ноге или руке, то голова или туловище состоят из точно таких же клеток. Но это теория. Умом-то я её понимал и даже принимал, но вот практика…

На практике было куда сложнее, ведь включался ещё психологический фактор. И вот тут-то начинался весь крен. Я упирался лбом в решетку и… и тот максимум, которого мне удавалось добиться, это заставить расступиться под напором металла кожу. Ну, в самом удачном случае, ещё какую-то часть поверхности костей черепа. А дальше никак. Просто, ужас, блок и стопор.

С другой стороны, наивно было бы полагать, что у меня всё получится за один единственный день. Все, кто говорит о моём невероятном таланте — ошибаются. Им просто неизвестно о том, сколько дополнительного времени и труда было мной вложено во все «достижения». Талантлив Матвей, а не я.

Однако, как бы там ни было, а весь день я потратил на попытки. Не сразу целиком, так сначала руки-ноги. Не получается лоб — надо улучшить и ускорить процесс того, что получается, довести его до автоматизма. Наработать сам навык, чтобы сознание привыкло и адаптировалось к такой возможности. Ко лбу и туловищу приступим потом, попозже.

День. А вечер… А вечером я заявился к Катерине. Отозвал её подальше от лагеря, там подхватил и вовсе унёс в горы. А дальше…

— Давай драться? — сказал я ей, отойдя на пару шагов в сторону.

— С чего вдруг? — округлила на меня глаза и так-то уже достаточно сильно изумлённая моим предыдущим бесцеремонным поведением женщина. Подхватывал-то я её, не спрашивая согласия.

— А просто так, — пожал плечами я, показательно покрылся слоем «Стихийного покрова», размахнулся и запустил в неё сразу десять перекрещивающихся водных серпов, которые, в случае удачного попадания, нарезали бы её тело на горку кровоточащих неровных ломтиков.

Естественно, попадание не оказалось удачным: она частично отклонила серпы сформированной водной плоскостью, выставленной под углом, частично увернулась, выйдя из зоны поражения техники — было бы очень странно, если бы не увернулась. Всё ж, какой уровень у меня, и какой у неё! Но тут же ей пришлось реагировать уже на водные плети, что острыми жалами-щупальцами встречали её на выходе.

— Да что происходит-то⁈ — успела сказать она, прежде чем ей пришлось закрываться ещё и от целого дождя из маленьких жалящих капелек. Маленьких, но опасных не меньше, чем настоящие пули, выпущенные из настоящих винтовок.

— Ничего, — ответил я, уже запуская следующую технику и подготавливая ещё одну. — Тренировочный процесс…

— Тренировочный? — вылупилась на меня Екатерина по-настоящему. Нынешнее её удивление оказалось гораздо, гораздо больше и куда более искренним, чем всё предыдущее. — Ты? И, чтобы сам решил тренироваться⁈ Не дожидаясь пинка?

— Будем считать, что пинок уже был… — пробормотал я, после чего уже полностью сосредоточился на бое, тем более что удивление удивлением, а Катерина начала отвечать. И контратаки Водяной Ведьмы — это не то, что может позволить отвлекаться на посторонние разговоры. Совсем не то…

* * *

Она меня не убила. А я не сумел заставить её сделать это. Не получилось, в этот раз, пробиться к её разуму. Все попытки мои сделать это проваливались раз за разом.

Объяснить себе такой феномен я могу только одним: Катерина оставалась спокойной в бою со мной. Спокойной, ровной и сосредоточенной. А моих нынешних способностей Менталиста оказалось недостаточно для того, чтобы продавить защиту разума Одарённого Седьмой ступени (по крайней мере, равную им), когда тот ожидает моей атаки.

Там, на автостраде — Катерина атаки не ожидала. К тому же, была на эмоциях. Да и атаковал я только один раз, в самом конце и сразу всей мощью. От того и получилось пробиться. Получилось усилить уже существовавшую эмоцию: раздражение на слишком вёрткого меня. Всего лишь раздражение, даже не гнев. Но его хватило, чтобы разок «шлёпнуть» меня, не сдерживаясь.

Сейчас даже такой малости, как раздражение, не было. Катерина была в спокойном состоянии, да ещё и в режиме «учителя». То есть, по определению — терпение, терпение и только терпение.

Результат?

Целый вечер и целая ночь непрекращающегося сражения на пределе моих сил. С использованием всего моего арсенала: и Ментал, и Вода, и даже Огонь, во всех возможных их комбинациях. Упущенная выгода: Алине ведь утром я послал смайлик, сообщающий о том, что выживать сегодня не собираюсь, вот она и потратила «итерацию» на то, чтобы, как можно лучше изучить поведение рынков, проанализировать, на каких колебаниях выгоднее всего будет использовать имевшийся у нас ресурс для получения максимального профита из всех возможных. Выговор от Куратора за «прогул» «вахты» в коридоре со штрафной санкцией: удвоением «вахты» сегодня.

Сплошные убытки… И дела не сделал, и не отдохнул толком, и надёжного способа запуска «петли» не смог получить. Одно радует: вроде бы Катерина больше не считает меня безнадёжным лентяем, так что, возможно, в ближайшее время «пинка» от неё можно не ждать.

* * *

«Вахта». С жёсткого недосыпу, с самым скверным настроением, с ярким нежеланием любить этот мир, и всё, что его составляет… Да ещё и удвоенный срок вахты… Жёсткое сочетание.

С одной стороны, будь я умным человеком, то, имея задачу, сформулированную, как «отсюда и до обеда», мог бы поберечь силы и просто прохлаждаться весь назначенный срок отработки, лишь вяло ковыряя горный массив, чтобы не нарваться на повторное наказание.

Будь я умным человеком… К сожалению, загвоздка как раз в этой части условия — она ко мне не слишком-то применима. Да и настроение не совсем то, в котором возможно такое вот поведение.

Так что, вместо вялой имитации деятельности, я срывал раздражение на камне — он-то мне сдачи не даст. А я, стоило мне только вспомнить, сколько значимых разрядов было в том числе, которое показала утром Алина, числе рублей, которые мы могли заработать вчера, но не заработали, как желание бить и крушить всё вокруг, просыпалось само собой.

Вот я и крушил… по началу. А потом ещё и увлёкся, вработался…

* * *

Глава 30

* * *

Гора… что испытываешь, когда она на тебя… падает? Не пара камней с этой горы, не лавина, и даже не сель или оползень, а вся, целиком и сразу? И не холм какой-нибудь, не маленькая горочка, не скалистый выступ, а самая настоящая ГОРА! Всё, как положено: сколько-то там тысяч метров в высоту, широким основанием, островерхой вершиной и снежной шапкой на ней.

А я скажу, что: ничего! Шок. Пустоту. Остановку мира и восприятия — слишком это грандиозно, слишком масштабно, слишком… Просто, слишком! Сознание такого не вывозит. Перестаёт воспринимать. Отключается. Не может обработать получаемую картинку. Выдаёт «синий экран смерти» и уходит в перезагрузку. И хотел бы что-то сделать: сбежать, улететь, отпрыгнуть… да просто не можешь. Зависшее сознание не даёт команду: ни с места сдвинуться, ни пошевелиться, ни глаза закрыть, ни отвести их в сторону. Всё, что ты можешь, это только стоять и смотреть. Широко распахнув глаза и не имея сил отрываться…

А потом… Потом уже поздно. Только тишина, темнота и тяжесть.

Как к этому пришло? От чего? Почему?

Ведь, вроде бы, всё было хорошо: записывал потихоньку песенки для Алины, тренировался с Катериной, честно вкалывал на «вахтах», больше никуда не убегал, из виду наблюдателей не терялся. Ниже травы тише воды себя вёл. Не выпендривался, не возбухал. По бабам не бегал, концерты не устраивал и не закатывал… хоть и очень хотелось. Не «по бабам» хотелось, а на концерт. Даже поламывать уже начинало, таска появилась — очень тянуло ещё раз те потрясающие чувства испытать, как тогда, в Берлине…

Но ведь не устраивал! Хотел, но держался. Паинькой был!

Единственное, камень «ковырял» активнее, чем раньше. Можно сказать, сублимировал в этом деле всё копившееся напряжение.

Нет, ну надо же мне хоть как-то пар спускать, правда? Не в учебных боях же с Катериной — там, наоборот, только «пару наберёшься». Я ведь на полном серьёзе, каждый раз, каждый вечер помереть с ней пытался — насмерть бился. И не помирал. Не давала эта Ведьма мне умереть. На порог смерти доводила, а переступить не позволяла… как на порог оргазма, блин! Ничуть не меньше, оказывается, такое бесит и расстраивает, чем облом в сексе. Динамо, блин! Правда, трахнуть её, что ли, что б не издевалась больше?..

Шучу, конечно. Даже не дёрнусь в этом направлении. Пусть: «Вода и смывает всё», но в настолько «общественную женщину»… однозначно — нет. Я свой хуй не на помойке нашёл, что б, куда не поподя им тыкать.

Но, шутки шутками, а после таких «разрядок» ещё больше разряжаться надо, чем до них.

Вот я и разряжался: камень ведь сдачи не даст… вроде бы. По крайней мере, до сегодняшнего дня точно не давал, нда…

А так: я же говорил, что увлёкся? Говорил.

А что означает «увлёкся» в моём случае? При моих-то темпераменте и складе ума? Не знаю, как у других, а у меня увлечение или увлечённость никогда не ограничивались одним днём. Если я чем-то действительно увлекался, то это было на недели и месяцы. А в отдельных, самых тяжёлых и запущенных случаях: на годы!

Здесь случай не настолько тяжёлый. Тут не годы… надеюсь. Но я, таки да — увлёкся.

Ломать камень, оказывается, может быть интересным и даже творческим занятием: есть ведь разные способы и подходы… А ещё, свой собственный НИИ под рукой — это не только постоянный источник проблем и расходов, но и прикольный ресурс, который, если подумать, можно применить к решению довольно широкого спектра проблем.

Например, подрядить пару исследовательских групп из молодых специалистов на решение прикладной инженерной задачи по расчёту наиболее эффективной модели взаимного расположения шурфов и мощности закладываемых зарядов для сноса массивов конкретных горных пород с учётом их хрупкости, плотности и прочих геологических, физических и даже химических параметров. Много чего, как оказалось, на процесс влияет!

Кстати, им самим не так уж и много пришлось додумывать-досочинять, ведь подобная проблема встала не передо мной первым. Горнопроходческая тематика достаточно хорошо и плотно исследовалась не то, что в течение десятилетий — веков! Человечество ведь руды давно добывает и из горных хребтов их выколупывает. Да и дороги в горах прокладываются далеко не в первый раз. Так что, разные геологические институты в Империи существовали в достаточном количестве, чтобы было где и у кого данные взять.

Понятно, что, в этом мире, в любых крупных проектах, на начальном этапе, чаще упор делался на мощь Одарённых и их возможности, но и взрывное дело совсем уж обижено вниманием не оставалось: не всё ж Одарённому лично в шахте трудиться-то? Не по статусу ему, да и лень, когда пара десятков Бездарей с динамитом и бурами может, пусть и с заметно меньшей эффективностью, но такую же работу выполнять за него.

Так что, от труженников моего института потребовалось только собрать все эти разрозненные наработки и объединить их в одну систему. Да провести моделирование в применении к конкретно моему случаю. И они провели его! Компьютерное, красивое, на хорошем мощном кластере, с обработкой данных при помощи нейросетевых технологий — НИИ то мой совсем новый ещё, по самому последнему слову техники укомплектованный. Не успела она ещё устареть. Вот и используют аппаратуру по поводу и без.

Всё это тоже, понятно, труд не маленький: связаться со всеми нужными учреждениями, согласовать с их владельцами и начальством взаимодействие, условия и вознаграждение (а что вы хотели — феодальный капитализм), запросить и получить нужные материалы и данные, затем обработать, перепроверить, скомпоновать…

Требует времени.

Но, лично на мой взгляд, мой личный маленький НИИ «Пластик» показал себя с самой лучшей стороны: модель и расчёты я получил. И в устраивающие меня сроки.

Собственно, если подумать, то, получается, это же был первый случай, когда я получил от владения своим институтом хоть какой-то полезный лично мне, конкретный результат. Все остальные-то направления его работы были «перспективными», то есть — длительными и негарантированными. Требующими не дней, не месяцев, а лет работы. Если не десятков лет.

Подозреваю, что директор НИИ данный момент тоже понимал. А ещё больше, он понимал, что Аристократы бывают… крайне нетерпеливы и непостоянны. Сегодня Княжичу свой институт интересен, он готов в него вкладываться, оказывать протекцию, финансировать… А завтра — не получая результатов месяц, другой, третий, разочаруется и забьёт. И всё: прощай финансирование, прощай покровительство, прощай перспективы, карьера и тёплые рабочие места. Здравствуй неопределённость будущего.

Такой исход, понятное дело, его совершенно не устраивал. Вот он и стремился всеми силами показать, продемонстрировать мне свою полезность. Подозреваю, на поиск решения моего вопроса была далеко не «пара рабочих групп» направлена. И приоритет у задачи стоял наивысший…

Но, впрочем, меня их внутренние дела не слишком интересуют: сделали и ладно. Я получил, что хотел и даже быстрее, чем рассчитывал. И их модель… работала! Да ещё как работала! Оказывается, до этого, до начала её опробации и применения, я очень много сил тратил впустую: слишком частые и широкие шурфы, слишком мощные взрывы, неправильная последовательность подрывов, неверный интервал между подрывами, неоптимальное направление запускаемой волны внутри породы, накладывающиеся и взаимно ослабляющие друг друга волны деформации… много чего. В целом получался классический, как бы это сказали олдскульные геймеры — «Оверкилл». То есть, трата сил непропорциональная получаемому результату: как применение ульты на мобе с последним хитпоинтом в шкале здоровья вместо простой бесплатной тычки.

Стоило мне разобраться и применить модель на практике, как… эффективность возросла в четыре раза при том же самом вложении сил!!! И это ещё не говоря об оптимизации процесса «выгрузки» наломанной породы.

В общем, дело пошло значительно веселее. Настолько, что рабочие за мной «чистовую обработку» уже проводить не успевали. Они-то работали с прежней скоростью, в прежнем темпе. Из-за чего расстояние между мной и основным лагерем с каждым днём увеличивалось и увеличивалось. Я шёл вперёд и вперёд, а они оставались на месте. Одарённые специалисты, кстати, тоже не очень-то торопились догонять, не жаждали они перерабатывать, не стремились к трудовым подвигам. Да и зачем оно им? У них рабочие отношения, контракты, планы, сроки, договоры и договорённости. С ними-то всё понятно. Это у меня ни контрактов, ни сроков, ни планов. Зато «пар из ушей» валит, как у паровоза… и фляга свистит… немного.

Так что, как говорил Трамп в мире писптеля: «Бури, детка, бури!». Вот я и бурил. В гордом одиночестве.

Как оно так получилось, учитывая, что группа на «вахте» из трёх человек состоит? Довольно просто, буднично и незаметно: у Матвея телефон сеть ловить перестал (как и у меня, впрочем — дело обычное — горы), а тут прибежал посыльный и передал, что звонил отец и велел срочно ему перезвонить. Разрешение отлучиться с «вахты» нынешний дежурный по участку ему дал. Вот братишка и ушёл в лагерь, туда, где сеть нормальная и можно поговорить.

Меня это не насторожило — не первый раз такое случалось. Не в первый раз Матвею звонили. Не первый раз ему или мне приходилось отлучаться для совершения срочных звонков или улаживания каких-то ещё срочных и важных дел. Ничего необычного в этом я не усмотрел.

А вот, когда следующий посыльный отозвал уже Алину, сообщив, что с ней никак не могут связаться по поводу ротации её нового клипа, насторожиться бы уже стоило. Да только не насторожило. Так-то, задним умом все крепки. С «передним» обычно проблемы…

Я был увлечён. Я, постоянно сверяясь с моделью на ноутбуке, сверлил шурфы и делал закладки зарядов. Сегодня я планировал добраться-таки непосредственно до «тела» той горы, которая уже неделю маячила на моём горизонте. Поэтому был сосредоточен, на окружающую обстановку не отвлекался. Работал. Готовил подрыв. И, как исчез ещё и дежурный по участку, даже не заметил.

Честно говоря, я не очень-то и обратил внимание вообще, что остался совсем один. Мне было всё равно — не командный я игрок в принципе. Мне всегда проще и спокойнее работать одному, полагаясь только на себя самого, да и отчитываясь только перед собой. С начальством… практически любым, даже самым лучшим, не очень я лажу. Характер уж больно колючий… Но, у всех свои недостатки.

В общем, понял, что рядом никого нет, я только тогда, когда закончил всю необходимую подготовку и собрался активировать подрыв. Огляделся, чтобы предупредить всех во избежание несчастных случаев… ну и, чтобы запросить формальное разрешение у дежурного по участку.

А тут: ни согрупников, ни дежурного.

Ну и ладно, — подумал я. После чего повернулся к горе и активировал подрыв.

Привычно уже загрохотало, порода дрогнула и «поплыла», начала сыпаться-литься, словно не камень, а вода… Каждый раз восхищаюсь этим зрелищем. Каждый раз любуюсь. Каждый раз, сердце замирает и ёкает перед этой невероятной мощью.

Каждый раз инстинктивно глажу себя по волосам, охреневая, что вся эта мощь, вся эта силища… всё это — я! Не кто-то там, не бездушная стихия, не кто-то другой, а я… Что это вот «ого-го!» — это я сделал… Трудно к такому привыкнуть. К осознанию того, что ты гораздо огромнее, чем маленькая песчинка — твоё тело… Но привыкаешь.

И только я об этом подумал, как… шевельнулась и начала заваливаться в мою сторону вся гора. Целиком. Не тот, малюсенький по сравнению с ней пятисотметровый кусочек-участочек, который я «заминировал», а вся огромная гора, к подножию которой я только начал приближаться.

Причём, начала делать это совершенно бесшумно. Словно, это не гора двигается, а у меня в глазах «настройка» плывёт, как бывает, если подольше покружиться вокруг своей оси, резко остановиться и посмотреть на что-нибудь. И, в первый момент, я даже подумал, что это именно так, что мне всё только кажется. Хотел протереть глаза, зажмуриться, переждать головокружение, открыть их снова и увидеть уже нормальную картинку…

Вот только, не было у меня на это времени. Так как гора, не смотря на всю свою огромность, двигалась очень быстро. Она уже занимала полнеба. И была ближе… ближе… и ближе!

Словно, это не мир с ума сходит, а я действительно перекружился и теперь, теряя равновесие, просто падаю лицом в землю… только не в землю, а в гору. Падающую на меня гору.

Осознание того, что это реальность, а не иллюзия, пришло за пару мгновений до столкновения. До удара, который погасил мир. Я успел осознать, понять, охуеть, но не успел ничего сделать. Собственно, как и было уже сказано раньше. Слишком грандиозно было то, что я увидел. Невозможно и невероятно. Невыносимо слишком.

Не я ударился о гору, а гора ударилась об меня… Могу теперь гордиться собой. Правда, ровнять себя с Магометом из той притчи не буду. Ну его! А то ещё выяснится, что в этом мире он тоже живой остался и сидит где-нибудь или бродит. Вот только, таким же миролюбием и кротостью, как Иешуа, не отличается… Так что, не буду рисковать. Не надо оно мне.

Мгновение, и меня накрыла гора. Мир погас. Разом и весь. Исчезли и свет, и краски, и звуки. Всё исчезло. Остались только боль, тяжесть и темнота.

И… я не умер. Опять, блин, не умер! Это начинает уже подбешивать. Почему они не могут просто отправить меня на перерождение, как раньше⁈ Как же, оказывается, раньше было просто: раз, и всё — можешь просыпаться и начинать день сначала. Вечером умер — весь день свободен… А тут… Научился, блин, на свою голову…

Но, если отбросить стёб, то ситуация была не радостная. Совсем.

Да — я остался жив. Инстинктивное, как зажмуривание, усилие, предпринятое мной в самый последний момент, заставило уплотниться и «Стихийный покров», который итак был на мне активен — я нарастил и перевёл его в «боевое положение» перед тем, как начать подрыв своего участка.

«Боевое» — это то, когда уплотнённая вода не прячется под слоем одежды, как обычно, а покрывает всё моё тело, включая голову и лицо целиком.

И «волевой покров». С тем ещё проще: он же не просто так «волевой» — название отражает его суть. А суть эта — воля. И, значит, стоило мне напрячься в ожидании неизбежного удара, как и «покров» усилился. Многократно усилился.

В результате… плотность моего «кокона», моей «оболочки», оказалась выше, чем плотность обрушившейся на меня породы. Да — её были неисчислимые тонны. Да — была кинетическая энергия удара. Но… «оболочка» выдержала. И просто «влипла», «впечаталась» в породу, как орех впечатывается в массу теста, которым по нему хлопнули… какой бы огромной эта масса не была, она равномерно распределилась по поверхности, в которую ударилась. Энергия удара ушла в поверхность и рассеялась: частично на деформацию и разрушение самой горы, частично на деформацию поверхности, частично на нагревание места соприкосновения.

Я упал, но не умер. Я оказался погребён, но не раздавлен. Вот только… лучше бы умер. По крайней мере, это было бы быстро и без мучений. А так: я теперь лежу в полной, совершенной темноте. Один. Придавленный так, что не способен пошевелить даже пальцем. Не способен нормально дышать. Не способен встать…

Да, даже, если бы и мог — что дальше? Ведь это же была ЦЕЛАЯ ГОРА!!! Вокруг, надо мной, подо мной — километры камня!!! Его не поднять, не сломать, не раскопать…

Только лежать. И медленно сходить с ума от всего этого… Лежать и мечтать о смерти…

Глава 31

* * *

— Так и не вмешаешься? — спросил высокий светловолосый мужчина с короткой «военной» стрижкой, ухоженной «северной» бородой и глазами, голубыми настолько, что они казались крутым киношным спецэффектом, но никак не настоящими глазами живого реального человека.

Одет он был в тёмные штаны, тёмно-зелёную футболку без принта и подбитую белым овечьим мехом куртку. На ногах его были кожаные полуботинки, а возле бедра со специальной перевязи свисал прямой «северный» меч в простых видавших виды кожаных ножнах.

Стоял мужчина на краю небольшого горного плато, с которого открывался совершенно сюрреалистично-потрясающий вид на гору… какой-то невероятной силой опрокинутую набок. Словно, детская игрушка-пирамидка или конус, которую, вместо того чтобы позволить спокойно стоять на основании вершинкой вверх, к небу, свалили на одну из граней, и теперь её подошва торчит вверх, открытая удивлённым взглядам наблюдателей. Только размер у этой пирамидки совсем не детский. Или же «ребёнок», сотворивший с горой такое, должен был быть просто исполином. В любом случае, смотрелось это совершенно противоестественно и дико, ведь в природе нет, не бывает и не может быть процессов, которые смогли бы сотворить такое: не умеют горы падать! Не умеют опрокидываться… оставаясь целыми.

— Нет, — легко и равнодушно ответила блондину на этот вопрос женщина, сидевшая на капоте красной дорогущей спортивной машины в нескольких метрах позади него и подравнивающая пилкой ноготок. Высокая, почти-что неприлично, красивая женщина, одетая в тёмный брючный костюм и тёплую кожаную куртку, тоже подбитую мехом. А что вы хотели — горы, в горах прохладно даже самым жарким летом не то, что поздней весной, как сейчас. Женщина же была стройна, ухожена, держалась уверенно, расслаблено и даже вольготно, словно, происходящее её никак не напрягало и не касалось.

При этом, никакого оружия у неё при себе не имелось. Ни на поясе, ни в каких-либо «скрытых» кобурах или креплениях. Не считать же оружием ту самую пилочку, которой она лениво подправляла свой ноготок? — Я учитель ему, а не нянька.

— Видимо, мы с тобой очень по-разному понимаем долг и задачу Учителя, Катья, — хмыкнул другой мужчина, который расположился в раскладном «дачном» или «кемпинговом» кресле на том же плато на несколько метров левее от здоровяка-блондина и самоуверенной красотки, сидящей на капоте машины. Мужчина с выраженными азиатскими чертами лица и мечом «Дзянь» в ножнах, прислонённым к подлокотнику кресла.

— И это исключительно твои собственные проблемы, Ли, — хмыкнула женщина. — И прекрати уже коверкать моё имя — раздражает.

— Продолжаем, — прервал грозившую начаться пикировку ещё один мужчина: не высокого роста, но коренастый и широкоплечий, черноволосый, бровастый, хмурый и бородатый, стоявший правее высокого голубоглазого блондина, сложив руки на навершии рукояти своего меча, не извлечённого из ножен и упёртого острым концом в землю. Меч был двуручным, тяжёлым, длинным и широким. Настолько длинным, что сложенные на его навершии руки коренастого покоились прямо под его подбородком, который он на них опустил сверху, слегка примяв свою колючую чёрную бороду. Притом, что мужчина не сутулился и не наклонял голову. — Не отвлекайтесь! Дело ещё не закончено.

— Не душни, Душан, — лениво бросил тот, кого назвали Ли. — Но, всё ж, Катья, — намеренно продолжил коверкать имя женщины он. — Если помогать ты ему не собираешься, то, может, поможешь нам?

— Ещё чего, — фыркнула она. — Я — девушка! Существо нежное. Я создана для любви, а не для работы!.. — после чего добавила уже нормальным тоном. — Сами справляйтесь. Зря, что ли, вы аж впятером на одного несчастного Витязя навалились? Да ещё и исподтишка, из засады.

— Парень доказал, что к нему нельзя относиться несерьёзно, — прозвучал глубокий мужской голос сзади. Оттуда, где на возвышающемся камне, в неестественно ярких лучах солнца, прямо на этом камне, сидел ещё один представитель «сильного пола». Высокий, внушительный, одетый в жёлтый, отливающий золотом деловой костюм и с непонятного вида замысловатой золотой то ли короной, то ли тиарой на голове.

Ещё один мужчина, что стоял рядом с камнем и хмурился, промолчал и только сильнее поджал губы, глядя в сторону опрокинутой горы. Этот был одет, как классический испанский Гранд и вооружён рапирой с затейливой гардой-рукоятью, в завитушках и изгибах которой угадывалась скрытая до времени дага, парная ей.

— Вот и трудитесь, мальчики, — ухмыльнулась женщина. — А я посмотрю. Полюбуюсь работой «Великих».

— Почему Долгорукий не здесь? Или Борятинский? — хмуро спросил черноволосый «гном». — Мы одни, что ли, должны работать⁈

— А хо-хо тебе не хе-хе, Душан? — хмыкнула та, которую азиат называл «Катья». — Отец тебе сам должен родного сына закапывать? Или тесть?

— Но решение…

— Скажи спасибо, что Пётр хотя бы в сторону отойти согласился и не мешать, — бросил светловолосый, не поворачиваясь. — А то сейчас бы не ты на него, а он на тебя гору переворачивал.

— Нет, ну а что? — не сдался черноволосый. — Ему же двух младших сыновей оставили? Оставили — мог бы и поработать в благодарность…

— Хорош болтать, дави давай! — недовольно проговорил азиат со своего раскладного кресла.

— Давлю-давлю, — проворчал «гном». — Сам тоже дави! А то разлёгся тут, раскомандывался…

И, словно только и дожидалась этих слов, та самая гора с глухим, противным, пробирающим до костей скрипом-гулом, начала… проваливаться, складываться внутрь себя, как складывается алюминиевая банка в атмосфере, из которой начали выкачивать воздух. Уплотняться, спрессовываться… давить. Зрелище было пугающее.

Правда, на людей, собравшихся на этом плато, оно не произвело никакого впечатления.

— Как он там? Не выполз ещё? — поинтересовался блондин.

— Откуда мне знать? — поморщился Ли. — Он, по-твоему, единственное крупное живое существо на этой горе… был? Это ж ГОРА! Сам бы попробовал в грозовом фронте отдельный маленький воздушный шарик найти и почувствовать.

— Да куда он денется? — хмыкнул Душан. — У меня и мышь не проскочит!

— Мышь… а вода? — уточнил блондин.

— Не волнуйся, мы помним, — успокоил его азиат. — Ни ручей, ни лёд, ни даже отдельные капли и пар не пройдут через толщу прессованной, уплотнённой породы. Не просочится. Не успеет.

— Внимательнее будьте: пацан умеет удивлять, — не остался доволен таким ответом блондин. — Увеличьте площадь воздействия.

— А как же согласованные размеры будущего водохранилища? — уточнил Ли.

— Пересогласуют, — уверенно ответил ему блондин. — Действуйте.

— Ла-адно, — не слишком довольно протянул Душан. — Удваиваем.

— Ла-адно, — передразнил его азиат, и тут же, после этого, «давиться» и проседать начали ещё и окружавшие злополучную гору скальные массивы, делая картину ещё более страшной и сюрреалистичной.

— Альфонсо, пора, — обратился блондин к мужчине с рапирой. Тот кивнул сначала ему в ответ, затем повернулся к обладателю золотой «короны», дождался ответного кивка, и они уже вместе повернулись в сторону поваленной и расплющенной горы.

Солнце, медленно плывшее по совершенно безоблачному небу, как раз подходившее к своему зениту, стало, вдруг, из радостного и весёлого злым. Та часть его лучей, что падала на раздавленную гору и всю «сплющенную» часть местности вокруг него, стали… видимыми. Или так просто казалось из-за той дикой интенсивности, с которой они начали не светить, а бить по поверхности. Более того, казалось, что над всей остальной окружающей территорией свет померк и стал тусклым. Тем ярче выделялась «точка» концентрации лучей. Словно бы от горизонта и до горизонта протянулась огромная линза, сфокусировавшая весь свет в своём центре.

Гора под атакой этого излучения стала очень быстро нагреваться, раскаляться, сиять, а затем и плыть. В этом высокотемпературном аду, то тут, то там, начали промелькивать языки пламени самых разных, подчас и весьма неожиданных цветов. Их становилось больше. Появлялись чаще. Задерживались дольше… постепенно сливаясь между собой.

Минуты не прошло, как на месте, где когда-то была раньше гора, стало плескаться идеально круглое озеро света и пламени, настолько ярких и сильных, что на них безоружным взглядом было даже смотреть невыносимо больно.

Все собравшиеся на плато люди, кроме носителя «короны» не сговариваясь, но практически синхронно, достали из карманов одежды солнцезащитные очки и водрузили их на положенные места.

Теперь, когда затемнённые стёкла дорогих качественных аксессуаров, сравнимых по эффективности с лучшими и самыми современными масками сварщика, убрали от них лишний блеск и световой шум, стало заметно, что пламя движется не хаотично. Нет, оно закручивалось и свивалось в огромный «водоворот», ведь сверху, над всем этим огненно-световым адом угадывались очертания сильного воздушного вихря, который стягивал и «закачивал», подводил вниз, к «озеру» новый и новый богатый кислородом воздух, усиливая процессы горения и ещё больше поднимая температуру.

Камень под всей этой согласованной силищей плыл, горел и плавился. Он тёк и плескался. А самое главное — таял. То есть, гора, и так уже сильно поплющенная, становилась всё ниже, ниже и меньше. Камень испарялся. И озеро постепенно опускалось вниз, проваливалось.

Одарённые, устроившие это светопреставление, не ограничились только тем, что нарели и расплавили гору. Нет! Они, используя свои согласованные усилия, прожигали в земле дыру-котлован с диаметром не меньше десяти километров… и столько же километров вниз, в глубину, в массив и породу, как любопытный ребёнок прожигает увеличительным стеклом дырку в подобранной им деревяшке.

— Роскошные у парня похороны, — хмыкнул Ли.

— И памятник получится великолепный, — добавил Душан. — Сам бы от такого не отказался… когда-нибудь потом, в будущем. Далёком-далёком будущем, — тут же поправился он, уже предвидя подколки товарищей… или подельников.

— Думаю, Шахиншах не откажется назвать будущее водохранилище в его честь? — повернулся Ли к напряжённо вглядывающемуся в образовавшийся провал блондину. — Надо же польстить и подсластить пилюлю Петру. Он же любит красивые жесты…

— Не отвлекайтесь, — отозвался тот. — Контролируйте давление. Продолжайте давить. Ни у кого же из нас нет желания ещё раз собираться и переделывать недоведённую до конца работу… бесплатно? Нет? Ну, так я и думал. Ещё километр вниз!

— Перестраховываешься? — хмыкнула «Катья».

— Ты против? — уточни он.

— Ни в коем случае, — отозвалась она. — Это ведь не мне, а тебе разбираться с экологическими последствиями настолько масштабного воздействия для региона и для планеты в целом. Сколько там тепла выделилось? Куда отводить будешь? В Арктику или Антарктику? Какое побережье тебе лишнее: Европейское с Африканским или Австралийское с Американским? Но, хоть с пеплом и дымом справляться научились… — задумчиво добавила женщина, внимательно разглядывая удивительно светлое пространство над огненным озером и тот вихрь, который над этим озером крутился, его структуру и градацию изменений цвета. — Молодцы… — уже без издёвки добавила она.

— Не беспокойся, — ответил блондин только на первую часть замечания «Катьи». Правда, было достаточно очевидно, что и вторую часть он мимо внимания не пропустил, и эта часть, а особенно тон, которым она была произнесена, ему польстили. — Потопа не будет. Отфильтрованный теплый воздух будет равномерно распределён по всей атмосфере. Детали уже согласованы и отработаны. Нас страхуют.

— По всей… — повторила женщина, восседавшая на капоте спортивного автомобиля. Помолчала пару секунд, что-то обдумывая. Затем саркастично хмыкнула. — Замечательно. Плюс ещё пара градусов к средней температуре по планете. Что б уж точно никто больше не сомневался в этой вашей теории «Глобального потепления». Умно.

— Не ёрничай, — поморщился блондин. — Акция согласована. Расчёты проведены…

— Для пяти километров, — улыбнулась «Катья». — Не для десятка… — затем беспечно подняла глаза к небу. — Хотя? Я-то чего переживаю? Лишние пара градусов среднегодовой температуры для территории Империи только плюсом пойдут — климат мягче станет, для сельского хозяйства благоприятнее, Сибирь и Дальний Восток осваивать проще… А ещё и Северный морской путь быстрее очистится, меньше ледоколов держать придётся… Это в Европе проблемы будут. Но мне-то что стой Европы, правда? — и улыбнулась.

Блондин поморщился, как от зубной боли, но отвечать не стал. А, спустя ещё секунд пять-шесть, громко скомандовал.

— Заканчиваем! — и, вроде бы, сам решил, вроде бы слова и подначки «Катьи» не причём. Вроде бы не придерёшься… Однако, ухмылки на лицах Душана и Ли промелькнули. А вот на лицах Гранда, названного ранее Альфонсо, и его соседа с «короной», наоборот, появились мрачность и озабоченные выражения.

Вихрь над, и огненный ад на дне глубоченной огромной ямы постепенно начали стихать. Потом стихли совсем. Ли встал и сложил за собой своё туристическое кресло. Повесил на пояс ножны с мечом, небрежно закинул сложенное кресло на спину, козырнул всем и что-то весело насвистывая, ушёл с плато. Следом за ним ушёл и Душан.

Ещё чуть позже, села в свою машину и укатила женщина. За ней покинули плато и Гранд с «корононосцем». А блондин… блондин остался на плато: его работа только начиналась…

* * *

Не знаю, что это было. Не могу объяснить. И даже предположений никаких нет… ну, кроме, разве что, какого-то странного, нестандартного эффекта от развития Дара Разума? Хотя, про такие его возможности я раньше и не слышал даже. Не встречал никаких упоминаний про то, что можно видеть что-то, находящееся так далеко от тебя, не используя полный «кукольный» контроль над кем-то. Что, такое вообще возможно. С «куклой»: там — да, там, насколько я понимаю (сам не пробовал), можно видеть и слышать всё, что видит и слышит «кукла». Но, для этого требуется довольно длительная и сложная подготовка «материала». «Куклу» из человека быстро не сделаешь.

Но, пусть, даже и «кукла»! Точнее какой-то спонтанный эффект близкий к подобной технике, пусть. Но для «куклы» требуется, как минимум, материал! То есть — Бездарь! Из Одарённого «куклу» не сделаешь при всём желании. Не реально это. Одарённому и внушить-то хоть что-то уже проблематично: его голова — крепость. Почти неприступная. Даже просто взгляд «отвести» такому — уже «задачка со звёздочкой», с которой кто-то Рангом ниже Ратника никак не справится… Или даже Витязя. Но, в том-то и дело, что на том плато не было ни одного Бездаря! Только Одарённые! И только Седьмой ступени! Повлиять на кого-то из них без допинга — это уже за гранью реальности. Это — Эпический Подвиг!

Однако же — вот оно! Видение… Пусть будет «видение», пока не смогу придумать более подходящего термина… Хотя? Писатель я или не писатель? Писатель! Пусть и только в одном мире. Не важно — писатель!

А у писателей есть своя терминология. И в ней, то, что я только-что видел-чувствовал — описывается простым словом — «интерлюдия»! Так, его и буду использовать для обозначения в рассуждениях с самим собой… и читателями.

«Интерлюдия», которую может наблюдать главный герой — чит. Ещё один, блин, чит в мою читерскую копилку. Не настолько крутой, как «регрессия» и «петли», но тоже — огонь!

Однако, не о том речь.

Я не умер! Опять не умер. Даже обидно как-то становится. Столько труда — и всё мимо кассы. В прямом и переносном смысле! Сколько уже Алина на всех этих неудавшихся покушениях недозаработала? Миллионы?

Однако, вот так взять и умереть, когда так всё интересно становится… когда, такие красочные «приходы» идут — кощунство!

В общем, как дело было? На меня упала гора. Вот просто взяла, оторвалась от основания и завалилась набок, накрыв меня собой целиком. Но я об этом, вроде бы, уже говорил и достаточно подробно. Не буду повторяться.

Итак: меня накрыло и вмяло, так как я не успел смыться. Плотность и прочность моей «покровной» оболочки оказалась выше плотности накрывшей меня породы, так что меня не расплющило, не раздавило, не перемололо в кашу — я умудрился пережить эту секунду. А дальше: меня накрыло. И не только в прямом смысле. В переносном тоже: я увидел что-то невообразимое. Хотя, как можно было вообще хоть что-то увидеть в полной, абсолютной темноте, которая царит под более, чем километровым слоем камня? Никакой свет сюда ведь не проникает, что автоматически означает, что он не отражается и не может попадать на светочувствительные рецепторы моих глаз. Не из чего мозгу в зрительном центре формировать изображение! Просто, не из чего!

Если только… я сам не излучаю свет, который мог бы отразиться от окружающей среды и дать какую-то картинку… Но это уже на грани бреда. Даже, если б я его излучал, камень окружающей породы был слишком близко к моему телу, чтобы что-то видеть в этом свечении. А я видел не просто невнятную шершавую поверхность в сантиметре от глаз, я видел небо!

Я видел горы. Я видел то самое плато и тех самых людей. Видел, слышал, мог разглядеть и запомнить каждого из них. При этом, у меня самого какой-то определённой точки нахождения в пространстве не было. Как и угла обзора либо слепых зон. «Изображение» не двигалось и не перемещалось. Моё внимание было, словно бы рассеяно по всему плато сразу, я воспринимал там одновременно всех. Не требовалось перемещаться или настраивать «зрение»…

И одномоментно с тем, я чувствовал своё тело, всё ещё находящееся под той гадской горой. Чувствовал давление окружающей среды, которое становилось с каждой секундой больше и больше. Чувствовал, что, если останусь на месте, то довольно скоро моя «скорлупа» лопнет, и меня раздавит, сплющит, выжмет, как промышленный пресс давит и выжимает попавший под него переспелый лимон. И я… возможно даже погибну от этого, не сумев удержать сознание в том мокром месте, которое от меня останется… достаточно долгое время, чтобы успеть после восстановить из него тело.

А значит: «перезагрузка» и здравствуй новый день, «петля»… прощай «интерлюдия», которую я так и не посмотрел толком. А это было совсем не то, чего я хотел! Я ещё не насмотрелся! Не понял, не разобрался.

Значит, чтобы продлить явление, надо было что-то делать не в «интерлюдии» (хм, интересно, а мог я там в принципе хоть что-то сделать?), а здесь, в реальности. Как-то спасаться. Как-то выходить из-под удара. Как-то выживать.

Первый порыв: вверх! К солнцу, к свету, к воздуху, от недостатка которого уже нестерпимо начинало жечь сдавленные лёгкие. Естественный порыв. И я именно туда бы и стал прорываться, благо сила тяжести совершенно чётко указывала нужное направление, не ошибёшься… если бы не информация, уже почерпнутая из «интерлюдии». Информация о том, что сверху — прессуют сильнее! А ещё ждут пять внимательных и готовых к атаке Одарённых Седьмой ступени — только высунься! Все основные Стихии присутствуют! Не отобьёшься и не укроешься.

Второй порыв: прорываться горизонтально, в сторону. В любую сторону. Выйти, выскочить из-под удара вбок. Выскочить и затаиться, спрятаться, продолжив «наблюдать» за действиями «охотников».

Вот только, опять же «интерлюдия» давала достаточно чёткое представление о том, НАСКОЛЬКО велика зона поражения! Десять километров в диаметре! Я — центр. То есть, от меня до любого края — не меньше пяти километров буриться. Пять километров сквозь камень!

Может, я бы и сумел это сделать, как-то прокопаться или просочиться такое расстояние… в спокойном состоянии, при наличии неограниченного запаса времени. Здесь же такого запаса у меня нет. Зона поражения накрыта ВСЯ. Весь круг десятиметрового диаметра. Давление постоянно растёт, порода прессуется, трещит и трескается. Да и остальные охотники на том плато явно не для красоты.

И, кстати! Если надо мной — гора, её серединка, километры камня, то с краёв — почти ничего нет. То есть, от поверхности и того, что по этой поверхности долбит, и ещё будет долбить: практически ничего не прикрывает. И получается, что края даже опаснее серединки. Может, на то и расчёт был? На то, чтобы не дать выскочить? Не зря же «гном» об этом упоминал?

А, когда сверху ещё и начал бушевать огонь, на всём том круге, который, кстати, так и не перестал сплющиваться, это понимание приобрело окончательную очевидность — из огненного кольца не выскочишь… ни вверх, ни в сторону.

В результате, оставался только один вариант: вниз.

Дурацкий, нелогичный, тупиковый… но, что я теряю, кроме сил и времени? Жизнь? Ну, помру в крайнем случае — и что? Начну день заново. Зато, эти выигранные минуты мучений дадут возможность подольше побыть в «интерлюдии», понаблюдать за действиями охотников. Может, даже, удастся услышать ещё что-то полезное из их пикировок. Одно-то уже узнал: Матвея и Владимира отец как-то из-под удара умудрился вывести. Отбить, выторговать, спасти… Не знаю, как. Не представляю, чего это ему стоило, каких усилий, расходов или уступок, но, если принять, что «интерлюдия» не глюк страдающего от кислородного голодания мозга, то — это хорошо! За братьев можно больше не беспокоиться. А Алина… пройдёт простейшее медицинское обследование, и тоже избавится от мишени, нарисованной на своём лбу.

Вот я и полез. Извернулся глистом и полез вниз. Принялся бурить, копать, резать и разрывать породу под собой, постепенно уходя глубже и глубже.

В первые моменты было трудно. И, как именно эффективнее всего двигаться непонятно, и положение «вверх ногами» непривычное. И ориентироваться на одну только силу тяжести сложно. А больше всего мешало удушье. Недостаток воздуха, который, на такой глубине взять было попросту неоткуда.

И это была проблема. Настоящая, серьёзная проблема, к решению которой я даже не представлял, как подступиться. Даже сознание потерял на какое-то время.

Не скажу, насколько: не знаю. Но потерял — точно. Уж симптомы «отлёта к звёздам» я знаю хорошо. И даже лучше, чем хотелось бы.

А потом… просто и тупо стал перебирать всё, что уже умею, всё, чему успел научиться у Катерины или придумать сам. И, в какой-то момент, понял: ведь жил же я как-то с разрубленными, повреждёнными лёгкими! И даже с отрезанной головой умудрялся функционировать. А уж просачивание сквозь прутья решётки, установленной возле моего санузла в трейлере, которое я практиковал в обязательном порядке перед и после каждого посещения этого уголка. Там же о нормальной работе лёгких и речи не шло, но я жил. И даже не испытывал какого-то слишком сильного дискомфорта. Как так?

А что, если всё тело сразу, сознательно, самостоятельно перевести из формы именно тела, структурированного и упорядоченного, в форму… раствора. Насыщенного, максимально уплотнённого, даже сжатого и спрессованного ВОДНОГО раствора всех необходимых мне для дальнейшего построения тела веществ и элементов? И управлять им дальше уже не как телом — за счёт нервных импульсов и мышечных усилий, а напрямую, волей — так, как я управляю подвластной мне водой? Ведь я это уже умею. Вся разница-то только в том, что делал раньше это только после критических повреждений, нанесённых моему телу извне, а не тогда, когда переводил себя в подобную форму сознательно…

Так в чём вопрос? Надо превратить моё тело в мелкодисперсный «фарш»? Да говно-вопрос! Всего-то: убрать на секунду Стихийный и волевой «покровы». Окружающая среда всё тут же сделает за меня сама! Не забываем: вокруг огромное давление, которое ещё и всё время растёт!

Хлюп… и нет моего тела. Есть тот самый совершенно неаппетитный раствор, который я, слава всем богам, не вижу со стороны. Иначе стошнило бы. Если б было чем и из чего тошнить.

Мгновение, и… Раствор уплотняется, вновь принимая форму моего тела. Только гораздо меньше — уплотнение же со сжатием произошло. Форму, которой я мог управлять, в которой не было нервной системы, и в которой я не чувствовал ни боли, ни жжения от недостатка кислорода.

Форму, которая была крепче и плотнее окружающего камня, настолько, что могла проламываться сквозь него. И я начал грести. Активно грести, проталкивая себя всё ниже и ниже. И вовремя, кстати! Так как сверху начинало отчётливо припекать, а в «интерлюдии» я имел возможность наблюдать формирование того огненно-светового ада, что устроили охотники на месте той злополучной горы, которой сегодня… не повезло.

* * *

Глава 32

* * *

Город. В прошлый раз я не успел его толком посмотреть: сначала отравление, потом похищение… А вот сейчас такой шанс выпал. И, что я могу сказать: Персидский город… очень отличается от всех других городов, которые мне приходилось видеть во всех моих прежних жизнях. Персидский город — это город-сад.

Да, у него есть улицы. Есть магазины. Есть кафе. Есть линии электропередач, есть многоэтажные дома и офисные здания, но это не главное. Главное здесь — сады. Или, по-местному — парадайсы. Или парадисы. Нет. Местные называют именно парадайсы, с ударением на последнюю «а».

Сады были везде. Куда ни посмотри, куда не повернись, куда не пойди. Сады были у частных домов. Сады были возле многоэтажек. Сады были возле магазинов и кафе. Сады были даже возле офисных зданий. Были общественные сады, заменявшие собой привычные парки.

Хотя, в чём уж такая принципиальная разница между парком и садом? Только преобладание плодовых деревьев и культур над… бескультурными. Ну, то есть, над деревьями и кустарниками, съедобных плодов не дающими. Однако, это не касалось цветов — последних в парадайсах было превеликое разнообразие.

Персидский город двумя словами? Сады и роскошь. Броская, показная, вычурная.

Каждый домик, даже домишко пытался выделиться. Всё богатство, какое есть — на вид, на показ: машины, позолота, лепнина, раскрашенные стены, превращённые в целые настоящие картины, гирлянды, фонарики, кованые завитушки на воротах, заборах и калитках… Но, главный понт, главный показатель статуса и богатства — это, всё-таки сад. Чем больше, круче и ухоженнее сад — тем успешнее и уважаемее хозяин.

То же относилось и к организациям. Они тоже садами мерились между собой: самые разные фрукты, цветы, искусственные водоёмы, фонтаны, фонтанчики, водопадики, экзотические птицы, декоративные рыбы и даже животные… А самое главное: прозрачные заборы и ограды. Ни одного глухого и серого, либо привычного жестяного-профильного. Но: всё в местной логике — всё на публику и на показ.

Та же логика относилась и к самим людям: не важно, какой ты в своей жизни, в своих домах, там, где тебя не видят, но, если ты вышел на улицу — то на тебе только лучшее. Лучшая яркая и дорогая одежда, яркий макияж, килограммы драгоценностей и дорогих аксессуаров… Такой вот «восточный колорит».

Пока я бродил по улицам, то и дело в голове всплывали строчки из старой песни группы «Танцы минус» про город-сказку город мечту. Да и настроение было такое, что я эти строчки не стеснялся мурлыкать себе под нос.

Правда, только мурлыкать, а не петь в голос. Всё ж, привлекать к себе внимание больше, чем нужно, не хотелось. И так-то в глаза бросался на этих улицах, выделяясь своей нарочито слишком простой одеждой и отсутствием золота.

Теперь я сидел в кафе. Точнее, в парадайсе кафе — была тут и такая услуга. Можно было сидеть и не на улице под простым зонтиком, не внутри, в помещении под кондиционером, а внутри сада, принадлежащего этому кафе, за столиком прямо под сенью фруктовых деревьев, в окружении цветов и бабочек…

Вот за таким столиком, со стаканом сока в руке я и сидел, неспешно его потягивая через трубочку.

Сидел и размышлял.

Да — я выжил. Это очевидно, и даже близко не создаёт никакой интриги. Если я в городе, а не в своём трейлере — значит выжил. Соответственно, и отношение к этому попроще стало. Даже некоторое разочарование, что ли, испытывал по этому поводу: нет «петли» — нет прибыли.

Однако, подумать было о чём. Уникальный случай: я могу исчезнуть. Просто взять и исчезнуть, как Княжич Долгорукий сын Князя Московского. Скрыться в туманных далях и раствориться в людской толпе.

На такие мысли меня навёл новостной сюжет в телевизоре с места стройки Трансперсидского судоходного канала. В котором миловидная барышня, одетая по местной моде, держащая перед собой микрофон с логотипом канала, рассказывала о том, что там, во время формирования ложа для будущего водохранилища одной из запланированных к строительству на этом канале ГЭС, произошёл «несчастный случай», подробности которого до сих пор не раскрываются официальными лицами. Число пострадавших уточняется. И «на данный момент точно известно только то, что пострадал гость нашей страны из Российской Империи, сын Московского Князя Витязь Воды Юрий Петрович Долгорукий, больше известный под псевдонимом 'Юрий Кавер» — популярный певец, автор и исполнитель таких хитов, как…«, 'тело ещё не найдено», «числится пропавшим без вести», «поиски всё ещё ведутся», «обстоятельства уточняются»…

В этот час я был единственным посетителем данного кафе, так что бармен, легко и безошибочно опознав во мне приезжего, сразу, ещё когда я только устроился за свом столиком и сделал заказ, переключил на телевизоре канал с местного на англоязычный, поэтому сюжет я мог слушать и понимать. Пусть, и не идеально, через пень колоду — мой английский ещё оставляет желать лучшего, но мог.

И это заставляло задуматься. Не то, что мог, а то, что слышал, конечно. То, что я, оказывается, в «пропавших без вести» числюсь.

То, что само происшествие называлось «несчастным случаем»… не удивляло — ну а что? «Счастливым», что ли его называть? Или прямо: умышленным убийством группой лиц по предварительному сговору?

Но, получается, что, чтобы сейчас исчезнуть окончательно, мне достаточно просто не находиться. Не всплывать и не заявлять о себе. Пара дней, неделя, может, месяц — и меня из «пропавших» переведут в «погибшие». Или не переведут? Как вообще можно узнать или понять, что я жив? Что у них ничего не получилось?

Так-то, выполз из камня я специально — далеко за пределами зоны поражения, то есть огромного, кажущегося бездонным провала, оставшегося на месте ранее пылавшего огнём и солнцем раскалённого озера. Очень далеко за пределами. Не в сотнях, конечно же, но не меньше, чем на пару десятков километров в сторону от края этого круга я отполз — очень уж мне не хотелось встретиться с кем-то из тех, кто мне такие роскошные «похороны» устраивал. Особенно с тем голубоглазым блондинчиком, который ещё очень долго продолжал торчать на том плато после ухода всех остальных, непонятно, что именно делая или контролируя. А, как ты поймёшь? Он же просто стоит и не шевелится. Смотрит себе вперёд и только глазами водит. Пойди разбери, это он что-то творит, или воздушные вихри сами по себе образуются и двигаются? Так-то ведь разницы температур между атмосферным воздухом и нагретым камнем стенок и дна провала уже самой по себе достаточно для создания не слабых конвекционных перемещений воздуха.

Однако, блондинчик, имени которого я так и не услышал, стоял на том плато ещё очень долго — до самой темноты. А я… продолжал его там видеть в состоянии своей странной ничем не объяснимой «интерлюдии». Продолжал. При этом, совершенно не имел желания, чтобы он увидел меня.

Поэтому, не спешил со своим возвращением на поверхность, а продолжал плыть…

Плыть… Именно, что плыть!!! Я не копал, не бурил, не долбил и не скрёб камень, чтобы двигаться. Нет! Я делал точно такие же движения «телом», какие делал бы в воде, чтобы двигаться. Точнее, под водой. Не на поверхности, а в её толще. То есть, проталкивал, вытягивал руки «лодочкой» перед собой, после чего, разводил их в стороны, упираясь и проталкивая вперёд остальное своё тело. И оно проталкивалось! Оно действительно, на самом деле, проталкивалось вперёд! Это было невозможно, немыслимо, невероятно, но это было! И это работало!

Но, самое странное в этом всём, что такой способ передвижения казался мне… нормальным, естественным, знакомым…

Я экспериментировал со своей формой по-разному, ведь не обязан же был использовать только антропоморфную, так как, по сути своей, представлял собой не тело, а только некоторый объём водного раствора элементов с минералами, который двигался и изменялся, подчиняясь моей воле. Я пробовал разные варианты. В частности: сверлообразный. То есть сформировал из раствора некое подобие рабочей части обычного столярного сверла, того самого: закрученного винтом, с двумя проточенными по бокам канавками. Только у сверла, кроме рабочей части есть ещё и хвостовик, на котором канавки отсутствуют. Себе я его изображать не стал.

Такая форма оказалась достаточно удачной: порода, которая срезалась и измельчалась передней частью, проводилась канавками назад, за меня, заполняя образующуюся пустоту и позволяя таким образом мне двигаться вперёд. Вполне себе рабочий вариант. Вот только достаточно медленный, да ещё и заставляющий постоянно вращаться. Не то, чтобы у меня от этого «голова кружилась», так как «головы» то и не было. Но, почему-то я чувствовал себя довольно дискомфортно в таком процессе.

Пробовал и форму простой тонкой иглы, которая двигалась вперёд одним лишь моим волевым усилием, прокалывая камень и протаскивая остальное своё «тело». Тоже неплохой вариант. Тоже рабочий. И даже более быстрый, чем «сверло». Но…

К удивлению, антропоморфный вариант с его «плаванием» оказался значительно эффективнее обоих вышеназванных и ещё десятка других, перепробованных мной ранее, но забракованных.

Прожигание дыры диаметром в десяток километров в скальном массиве, даже силами пяти Одарённых Седьмой ступени освоения Дара — дело не мгновенное. Быстрое, но не мгновенное. Ниже я уходить успевал. В притык, но успевал, даже со своими экспериментами, которые то замедляли меня, то ускоряли. Двигаться приходилось всё время. Нельзя было расслабиться ни на минуту. Но это вниз. В сторону или под углом — не успел бы. Выскочить за пределы очерченного надо мной круга по горизонтали было бы совершенно нереально. И так, даже двигаясь вниз отвесно, не отклоняясь от вертикали ни на полградуса, я еле успел. В самой нижней точке, там, где охотники, наконец, остановились, перестали жечь камень, между мной и озером расплавленной магмы, по ощущениям, оставалось не больше тридцати-пятидесяти метров, притом, что «стартовал» я с начальной разницей в несколько километров! Ещё немного, ещё метров пятьсот в таком темпе, не остановись они, и меня бы нагнали. Нагнали и зажарили.

Однако, история не имеет сослагательного наклонения — не зажарили. Я успел. Не умер… в этот раз.

Но, вернёмся к антропоморфности и плаванию. Почему-то именно этот способ передвижения оказался самым быстрым и эффективным. Может, это галлюцинации и самообман, но мне чудилось, что… камень сам помогает мне двигаться, когда я в такой форме?

Странное ощущение. Странное впечатление. Но очень знакомое…

А ещё, что было странно — это то, что я не испытывал симптомов клаустрофобии, находясь в темноте, сжатым, сдавленным со всех сторон камнем, без возможности вынырнуть наружу. Не было ни страха, ни паники. Даже ещё тогда, когда я только попал в такое положение и ещё не преобразовал своё тело в «раствор». Да — лёгкие жгло недостатком воздуха, но в целом, психологически, ментально — был… комфорт? Я чувствовал себя… нормально? Камень и его толща вокруг… успокаивала? И дарила не чувство стеснения и запертости, а чувство защищённости. Уверенности и силы. Словно, это привычная, естественная для меня среда. Как когда-то было с водой.

Меня не поджарили. Охотники остановились раньше, чем это произошло. И провоцировать их на исправление этой ошибки своим внезапным появлением где-то в области их видимости мне совершенно не улыбалось. Поэтому, когда я понял, что огненный «поршень» надо мной окончательно остановился, перестав меня подгонять и «мотивировать», я не стал торопиться выныривать и показываться. Наоборот: ушёл ещё глубже. А потом уже спокойно, неторопливо двинулся в сторону. В какую? Не важно. «Поршень» то круглый — в какую сторону не двинься, а расстояние преодолевать везде одинаковое.

Когда вылез в какой-то тихой и неприметной горной долинке, снова было утро. Солнце поднималось над соседней вершиной. Первое, что я сделал — это воссоздал своё тело. В форме раствора, конечно, существовать оказалось не так уж плохо, но быть именно человеком, мне как-то привычнее и приятнее.

Вторым было… создание одежды. Хотя бы какой-то. Ранее уже предложенным мне Катериной способом. То есть, выращиванием «искусственной» кожи и приданием ей заданных мной свойств, таких как: цвет, форма, размер, плотность, текстура, толщина и прочее.

Не могу сказать, что это получилось сразу… или быстро. Но, по крайней мере, занятие оказалось увлекательным — я не скучно провёл время, пока создавал и пробовал разные стили и фасоны. Шесть или семь своих «шкурок» сбросил, прежде чем получил тот вариант, который меня устроил. Причём, в том, что получилось, даже человек с очень богатой фантазией не сумел опознать бы именно кожу. Выглядело это почти, как хлопчатобумажная ткань. И на теле ощущалось очень похоже, разве что немного тяжелее.

Понятно, что профессионал, при ближайшем внимательном рассмотрении, сообразит, что это не хлопок, а не пойми что. Но только профессионал. И при внимательном рассмотрении.

Правда, провозиться над этим пришлось целый день. Ещё один день к тем, которые я провёл под землёй, пробивая себе путь к спасению. Сколько их было? Об этом я смог узнать лишь добравшись до какого-то города. Оказалось, что почти неделя. А, если точнее, то шесть с половиной дней. Вполне достаточный срок, чтобы первый кипеш уже улёгся, и поисковики (если таковые вообще были) успели ослабить своё внимание со рвением к поиску.

И вот теперь я сидел в парадайсе средненького (не самого дорогого, но и не самого дешёвого кафе) одного из городов Персии и размышлял.

Первое: место, где я выбрался из земли, обнаружить почти не реально: слишком большой круг поисков. Если не обнаружили сразу, то теперь уже и не найдут: дырку я за собой завалил, следов не оставил, «шкурки» разложил до исходных составляющих элементов. Путь до города проделал по воздуху.

Второе: никакой электроники у меня с собой не осталось. Она просто не уцелела, оставшись ещё там, где я тело превратил в «раствор». Какой бы «защищённый» и «неубиваемый» ни был мой телефон, выдержать то давление он не смог бы никак. Но, даже, если и выдержал бы — чуть позже само это место, в котором он или его остатки оставались лежать, было полностью, до газообразного состояния или даже полного перехода в энергетическую фурму, уничтожено огнём, светом и жаром. Надёжнее способа избавиться от этого «шпиона в кармане» и не придумаешь.

Третье: «маячков», «меток», «следилок» на мне нет. Если когда и были (а я с той памятной поездки, за этим следил!), то были сброшены и переработаны моим «раствором» ещё там, под «поршнем». И сигнал, который они могли подать своим хозяевам — это только сигнал о моей гибели.

Четвёртое: деньги. У меня их нет. Поэтому я ими не пользовался и, соответственно, финансового следа тоже не оставлял. Как же попал в кафе и на что сделал заказ? Ни на что. Применил свои способности Менталиста.

И, кстати! Применяя эти способности, могу легко затеряться в любой толпе. И даже отсутствие знания местного языка не станет проблемой. Если только камеры и поиск по распознаванию лиц… но, пожалуй, и это не настолько непреодолимое препятствие на пути к «свободе». Теоретически, возможно слегка подправить свою внешность, используя полученные навыки в «отращивании» кожи. Нарастить немножко больше в нескольких ключевых местах лица, и все контрольные точки алгоритмов распознавания собьются. То же и с отпечатками.

Геном, правда, мне пока не изменить, но этого и не требуется: не существует ещё методов поиска по геному. Существует только экспертиза, анализ уже найденных образцов, но не поиск по ним.

Полёт же поможет перебраться в любую страну на мой выбор, минуя границы и паспортные контроли.

Остаётся только один «след» — Алина. Уж она-то, и только она, всегда будет точно знать: жив я или мёртв. Наша «связь» и знание о «петлях» даёт ей однозначный ответ на такой вопрос. Она и сейчас его знает. Вот только, станет ли она им с кем-то делиться?

Однако, и это проблема решаемая. Сложно, долго, но решаемая. Главный вопрос в другом: а хочу ли я сам «исчезнуть»?

* * *

Глава 33

* * *

Сидеть в кафе, попивая свежевыжатый сок, гулять по улицам города, любоваться великолепными садами и лицами встречных девушек — это приятно. Это расслабляет. Возможно, это те простые и незамысловатые вещи, которых мне так не хватало в последний месяц на дне той «кишки» будущего Трансперсидского канала. Или полтора месяца? Честно говоря, там я даже за временем перестал следить, настолько день на день был похож, даже хуже, чем в настоящей «петле». В той-то я сам управляю ходом жизни. У меня там, «итерация» от «итерации» могла, как день от ночи отличаться при полной идентичности входных данных. А тут: наоборот — утро, вроде бы, и по-разному начинается, а день совершенно идентично проходит, как под копирку сделанный. Утомляет это. Хочется разнообразия.

И вот теперь я отдыхал душой. Делал то, что не получилось сделать в той «итерации» с борделем, которая, вроде бы и начиналась хорошо, а закончилась преотвратно. И мысли сегодня в голове были все такие лёгкие. И на душе легко было. О чём-то серьёзном думать не хотелось. Было желание просто дышать, идти и улыбаться. Вот я ходил и улыбался.

А город, кстати, оказался-то не маленьким. Совсем не как тот городишко, что я выбрал для прошлой прогулки. Это был какой-то областной центр, если по-нашему, на понятном мне языке. По-местному, вообще: столица сатрапии Сузиана. Есть, где походить, и есть на что посмотреть. Не только парадайсы, кафе, базар восточный, но и памятники, фонтаны, торговые центры, магазины и магазинчики.

Базар, кстати, насколько я понял — здесь это достопримечательность. Город-то, в целом, довольно современный, ухоженный, а базар — архаика полная. Я б даже сказал, аутентичная: не ларьки, а шатры и палатки, везде ковры, национальные одежды, опять же — показная роскошь, краски, золото, блеск и зелень. Приятное местечко. Мне понравилось.

Меня, правда, уличные воришки-карманники здесь раза три обокрасть попытались, да только к их разочарованию, у меня с собой ни рубля не было. Вообще ничего: ни кошелька, ни телефона. Так что, я их даже пытаться ловить за руку не стал, хоть и мог бы. Они и так жутко расстроенные уходили после встречи со мной. У меня ведь даже карманов на одежде не было! Напомню: я ж её «вырастил» её, а не купил. С карманами не заморачивался, и так сложностей хватало с придумыванием и воплощением устроившего бы меня фасона.

Так что, посидел в кафе, потолкался на базаре, поглазел на товары. Кое к чему даже приценился на будущее, в котором деньги у меня появятся. Мог бы, конечно, и сразу «купить», но не стал. Совестно стало. И так-то тот стакан сока, на который я кафешку кинул, мне чуть поперёк горла не встал, пока я не придумал, как за доброту (пусть и не совсем добровольную), ко мне проявленную, хозяев вознаградить. Ну а что? Любой труд должен быть оплачен — это хорошее правило, которого я стараюсь придерживаться. А то, что денег нет? Так Артефактор я, или просто погулять вышел? Немного графита (попросил на барной стойке карандашик), немного фантазии, совсем чуть-чуть усилий, и на той же стойке остался красиво огранённый бриллиантик карат на пять-шесть, появлению которого бармен совершенно не удивился (зря, что ли я ещё Менталист?). Ну и меня самого не запомнил.

Думаю, вполне неплохая компенсация за стакан сока, час времени под кондиционером, работу телевизора и один вполовину укоротившийся карандашик.

В общем, на базаре я потолкался, поглазел, присмотрел, но «покупать» не стал. Однако, время провёл весело. Потом снова гулял уже просто по улицам города. Смотрел на витрины, на машины, на дома, на людей… пока не увидел ту самую площадь в одном из общественных парадайсов, заменявших в этом городе парки. Ту самую площадь, где на ступенях фонтана, изображавшего каких-то людей и, вроде бы, львов, расположилась группа уличных музыкантов, которая развлекала прохожих своей игрой и своим пением.

Я увидел их и остановился. В тот момент я понял с абсолютной чёткостью: нет, не смогу я затеряться. У меня это просто не получится. Не с мом приобретённым здесь пристрастием к музыке и вниманию. Всё равно ведь, чуть позже, чуть раньше, а не выдержу и привлеку его к себе. Так что, не к чему тратить зря силы и придумывать способы конспирации. Завтра просто вернусь обратно на стройку, и будь, что будет!

Но, это будет завтра. Сегодня же… с этой площади я без концерта не уйду!

Пусть, я не знаю персидского языка, это совершенно не помешало мне подойти к парням и изъясниться с ними. Не знаю даже, как это звучало со стороны, но, по большому счёту, какая разница, если мы друг друга прекрасно поняли? Упоминал ведь уже, что Ментал в быту — очень удобный Дар. Очень. Сам с его помощью понимаешь любое наречие, на котором к тебе обращаются, и собеседнику передаёшь образ прямиком в голову. Класс! Мечта путешественника!

С письменной речью, к сожалению, не прокатывает. Но, тут, как раз странно было бы, если бы прокатывало.

В общем, подошёл я к ребятам и девчатам — две девушки в группе были. Кстати, сколько я хожу по этому городу, сколько по предыдущему, сколько успел пробыть на строительстве, не раз замечал необычное отношение местных мужчин и женщин. Точнее, отношение местных к женщинам. Отношение, как… к равным?

Нет, вроде бы, оно и в РИ, и в России мира писателя к женщинам отношение нормальное. Никто их не дискриминирует, не притесняет, относятся с уважением, но… Всё равно, они — «слабый пол». За ними ухаживают, им помогают, их оберегают, их завоёвывают… А тут… совершенно нормально, когда женщина или девушка сама проявляет инициативу при знакомстве с юношей или мужчиной. Что женщина сама владеет машиной, домом, бизнесом. Сама ведёт дела, сама за себя отвечает. Очень это странным выглядит для моего взгляда. Притом, что я не назвал бы распределение ролей в этом обществе инвертированным или местных мужчин слабыми. Нет: вполне себе нормальные мужики и парни, но… такое вот странное общество. Противоречивое.

Особенно странное для Востока. Ну, Востока в моём представлении, вынесенном, в основном, из писательского мира со всеми его хиджабами, паранджами, калымами и представлением о женщине, чуть ли не как об имуществе.

Настолько странное, что я не поленился и открыл учебники истории… в обоих мирах. Оказалось, что все мои представления о «женщинах востока» базируются на том, какими они стали с приходом Ислама в этот регион. До него, Персия поражала всех соседей своим социальным устройством. В частности тем, что женщины в ней владели имуществом, занимали руководящие административные должности, вели не только домашнее хозяйство, но и торговые дела. Те же греки ужасались такими порядками и считали это всё высшей распущенностью и блудом… а потом сами же у них нахватались.

А здесь, в этом мире, Персия не была захвачена. Ни Диким Александром, ни, в последствие, кочевниками из пустыни. Так и пронесла свою самобытность через века… не в последнюю очередь из-за того, что, в своё время, Ксеркс, а после него Артаксеркс не воевали со Скифами, а заключили с ними военный союз. Да и после, с течением веков, со своим северным соседом договаривались куда чаще, чем враждовали. Не в последнюю, но и не в единственную. Всё ж, этот мир — это мир Одарённых. И главный фактор истории, политики, культуры, войны — это Сила Одарённых у стран и народов. Персидские Херан хамаши и Шашавары оказались крепче греческих Ироес и Эпикос Ироес. А ещё: их тупо было больше, и они были лучше организованы. Так что, Персия устояла. И в древности своей спорит теперь с Индией и Срединным Царством: у кого тысяч лет в истории больше?

А я подошёл к как раз закончившей играть очередную песню группе и поприветствовал их. Просто, поприветствовал. Потом познакомился с каждым из них. Сам представился. Назвался Юрой. Не Юрой Кавером, не Юрием Долгоруким, а просто Юрой. Не соврал, но и неудобной правды выпячивать не стал. Ну а дальше, слово за слово, разговорились, зацепились, я напел, нащёлкал пальцами, напритопывал пару мелодий. Ребятам понравилось. Девчатам… понравился я. Но не суть. В общем, уже через десять минут, у меня в руках была гитара. От микрофона я отказался — ни к чему он мне, эту площадь я и без него спокойно своим голосиной перекрыть в состоянии. Ну а, если не буду дотягивать, то всегда смогу себе сам усилитель из водной мембраны сварганить покруче любого микрофона.

— 'Я шагаю по проспекту,

По ночному городу.

Я иду потому что у меня есть ноги,

Я умею ходить и поэтому иду…' — после нескольких аккордов обязательного проигрыша полился над площадью в уши редких прохожих мой голос, выводящий строчки старенькой песни группы «Танцы минус», которая так и рвалась с кончика моего языка всё то время, что я сегодня гулял по улицам. Очень уж она подходила под моё настроение. Может быть, не под ситуацию, но под настроение — точно. Мне нравился этот город. Как бишь его зовут? Сузы, вроде бы? Или Шуш? Пока гулял и спрашивал прохожих, встречал и такое, и такое наименование. Насколько успел понять, в ходу были оба звучания. Или это какой-то местный культурно-исторический прикол?

Да, какая мне разница? Менее красивым и… уютным, что ли?.. двойное название его не делало. Так что:

— 'Иду навстречу цветным витринам,

Мимо пролетают дорогие лимузины.

В них женщины проносятся с горящими глазами,

Холодными сердцами, золотыми волосами.

Город-сказка, город-мечта,

Попадая в его сети пропадаешь навсегда.

Глотая воздух простуд и сквозняков,

С запахом бензина и дорогих духов…' — продолжил исполнять я голосом, максимально похожим на оригинальный голос Вячеслава Петкуна. А музыканты поддерживали меня игрой на своих инструментах, так как не могли не поддерживать — трудно удержаться, когда нужная мелодия буквально сама звучит у тебя прямо в голове и буквально рвётся к пальцам, тянется, зудит в них, желает воплотиться в жизнь и полететь над землёй своими переливами.

Ментал — страшный Дар. Я даже понимаю тех, кто пытался меня убить, стереть из этой реальности. Понимаю. Возможно, даже поддерживаю, ведь собственными глазами видел, что творят на улицах города обладатели такого Дара. Наоборот: не понимаю тех, кто из-за своей жадности и недальновидности оставил его в этом мире тогда, когда имел шансы искоренить его полностью, раз и навсегда.

Я, кстати, и «Народную волю» вполне понимаю. И, не будь я сам представителем того класса угнетателей, против которого они так отчаянно и… безнадёжно борются, то, возможно, даже и поддержал бы их… Хотя? Ну кого я обманываю? Мне было бы совершенно пофиг на их борьбу и разборки — не тот у меня характер, чтобы с кем-то воевать. Ведь даже сейчас, когда на меня самого охотятся, как на опасную загонную дичь, я не испытываю к охотникам ни гнева, ни ненависти. И, если бы они взяли и прекратили свои нападки, даже и не подумал бы о том, чтобы кому-то из них мстить. Вот так: просто взяли и прекратили. Перестали пытаться меня убить… Эх, мечты-мечты…

Но Ментал — действительно страшная штука. Музыканты играли мелодию, которую никогда в жизни не то, что не репетировали, но даже не слышали, так, словно они — это одно целое, единый слаженный организм, существующий только для того, чтобы эту мелодию исполнять. И тренировались на это минимум лет десять.

Но, если бы дело было только в музыкантах… Любой, кто слышал мой голос, каждый, даже самый случайный и куда-то спешащий по каким-то своим делам прохожий, останавливался. Останавливался, поворачивался и шёл в мою сторону. Приходил на площадь, находил, занимал своё место на ней и слушал. Слушал. Слушал…

С каждой проходящей минутой, их становилось больше. Площадь постепенно заполнялась, превращаясь в зрительный зал.

Я… уже не боялся этой силы. И не пытался себя останавливать. Я играл и пел. Я расслабился, отпустил себя и просто получал удовольствие от занятия тем, что я умел, тем, что мне нравилось.

— 'Звёзд на небе мало, но это не беда.

Здесь почти что в каждом доме есть своя и не одна.

Электричество, газ, телефон, водопровод,

Коммунальный рай без хлопот и забот…' — пусть слова эти были написаны совсем про другой город, в совершенно другой стране, даже в другом мире и другой эпохе, но… Почему бы не подарить их городу этому? И не имело значения даже то, что пел я по-русски: говорю же, Ментал — страшная штука. Слушатели прекрасно понимали меня и не зная языка, на котором песня исполнялась. В их головах возникали и формировались образы напрямую. Образы и картинки, вложенные когда-то в эти слова автором… Или мной. Те картинки, которые видел в этих словах и строчках я сам.

Песня закончилась. Зрители, собравшиеся уже на площади и забывшие о своих делах, поаплодировали, я раскланялся, не снимая своей кепки, кивнул музыкантам и продолжил.

— 'Если огонь пепел,

Тень это часть света,

Счастье моё, где ты?

Только в руках ветер,

Был, а теперь нету,

Счастье моё, где ты?..' — зазвучали теперь строки и аккорды песни группы «Би-2». Причём, моё горло выводило звуки сразу двух слившихся голосов. Словно, пел не один человек, а сразу двое. Нынче, при моём контроле тела, мне это было доступно и не стоило особых усилий. Зато эффект… самому нравилось. Словно на концерт оригинальной группы попал.

Почему именно эта песня? Не знаю. Нынче я не вдумывался ни в смысл слов, ни в их контекст и подтекст. Мне было плевать. Я расслабился и просто пел. Пел то, что первое в голову придёт. Пел и играл. Это получалось легко — видимо, количество, наконец, перешло в качество. И память прокачалась от постоянного её напряжения, и руки привыкли к гитаре. Ну а, может быть, чего нельзя исключать в этом странном мире, Ментал… влиял и на меня тоже? Иначе, как объяснить то, что песни, которые я никогда специально не заучивал, так легко получалось исполнить? Легко, с удовольствием и практически без напряжения.

А, плевать! Я свободен! Плевать на всё и отдаться музыке. Пусть всё идёт, как идёт. Само.

Так что, когда кончилась и эта песня, я взял паузу, затянул долгий вступительный проигрыш, и затянул голосом Кипелова.

— 'Надо мною — тишина,

Небо полное дождя,

Дождь проходит сквозь меня,

Но боли больше нет…' — ну а что? Почему бы и нет? Или кто-то ставил мне обязательное условие: не повторяться? Я такого не помню. А и помнил бы — наплевал.

Я пел. А за моей спиной фонтан… постепенно усиливал напор бьющей из скрытых в нём трубок воды, поднимая её, а точнее даже не её, не струи, а густую водяную взвесь, переливающуюся маленькими весёлыми радугами в лучах яркого радостного Солнца.

Взвесь поднималась всё выше, всё гуще. Её становилось больше. А в какой-то момент, когда количество её достигло некой критической точки, взвесь эта стала менять очертания, становясь странным аналогом огромного 3D-монитора, в котором из мельчайших капелек воды складывались целые объёмные полотна, пейзажи и картинки.

Сначала бледные, монохромные, однотонные, лишь из сгущений/разряжений капелек. Затем стали появляться ещё цвета. Один, другой, третий… Свет солнца, преломляясь в этой взвеси, окрашивал её, делая яркой и радостной. Постепенно цветов становилось больше, оттенки становились сочнее и ярче… и вот уже не «экран», а полноценная иллюзия, проецирующая образы гор, неба, движения облаков, полёта птицы…

Я пел. И я делал это. И, чем дольше делал, тем больше меня накрывало понимание, что теперь, отныне и навсегда, мне уже не требуется помощь декораторов. Не требуется сложное оборудование и массы персонала, работников сцены, звуковиков, операторов, осветителей и прочих, прочих профессионалов, чтобы устроить настоящее, яркое, многоцветное и запоминающееся шоу. Где угодно и когда угодно. Я пел…

* * *

Глава 34

* * *

Всё новые и новые люди входили на площадь. При этом, никаких внушений, взятия под контроль, вложения навязчивых мыслей в их головы я не делал. Они просто приходили, привлечённые музыкой, резко усилившейся в сравнении с тем, что было до того, как я взял в руки гитару.

Честно, я их не подчинял! Даже, как с музыкантами, стоявшими и сидевшими за моей спиной, не поступал — тем-то напрямую в разум из моего разума пересылалась мелодия, чтобы они имели возможность её воспроизвести. Но только мелодия. В остальном, их мозги оставались свободны, а воля не подавлена. А зрители… Да, кое-что я делал. Просто не мог не делать, ведь это было уже что-то совершенно инстинктивное. Ну, как дыхание! Это было… что-то очень похожее на процесс, обратный технике «отвода глаз». Вместо того, чтобы, как в ней, отцеплять и отводить от себя лучики чужого внимания, я… не знаю: они, их лучики просто «прилипали» ко мне. И для их удержания мне не требовалось прилагать никаких усилий. Наоборот — чтобы отцепить от себя любой из них, требовалось потратить силы…

Магнит внимания… Но я делал это не специально! Оно начало происходило само собой, стоило мне только расслабиться и начать петь. Ну и играть на гитаре, конечно же. А ещё создать ранее мной разработанные и довольно хорошо отработанные в горах техники по усилению водной мембраной нужных мне звуковых колебаний, производимых моим голосом и музыкальными инструментами группы.

Я не специально… Или специально? Да, плевать, вообще-то: оно просто так само получалось. А я пел. И отдавался пению полностью… ну и, естественно, мне было приятно чувствовать лучики внимания на себе. Они меня… словно бы подпитывали и ласкали одновременно. Ободряли и поощряли делать то, что я делаю, ещё. Ещё играть, ещё петь, выдавать ещё мелодии, ещё стихи… Ничего необычного: с любым обычным Неодарённым артистом, певцом, актёром или музыкальным исполнителем на сцене происходит совершенно то же самое. Абсолютно аналогичный процесс. Просто, я его ощущаю немного глубже, немного острей, для меня он… материален.

Но, может быть, тешу себя надеждой, что это не только из-за моего Дара? Но и из-за того, что людям действительно нравилось, то, что я делал? Нравилась музыка? То, как я пел, как играл, как сопровождал своё пение и игру визуальными эффектами?

— 'Тротуарами город тихо небо золотит.

Шторы, стены, заборы… Покажи, куда идти,

А смотришь, вот он и вечер фарами по потолкам.

А ты, им навстречу, я тогда пропал…' — разлетались над площадью слова и строчки песни Алексея Поддубного, более известного под псевдонимом «Джанго», с его характерными хулиганскими подвываниями, подрыкиваниями под агрессивный и энергичный, даже озорной, опять же, уличный и хулиганистый гитарный бой.

Разлетались над площадью, которая существовала только наполовину. То есть, была «в нашей реальности» только та половина, на которой собирались продолжавшие и продолжавшие прибывать люди. Ещё существовал я сам, и пять метров пространства за моей спиной, где расположилась группа моих музыкантов. Они — ещё существовали. А дальше, за их спинами, не существовало уже ничего. Площадь, город и мир обрывались, резко заканчиваясь, как отрезанные ножом. А за этой границей этого отреза начинался совершенно другой мир: мир иллюзии. Непостоянная, изменяющаяся, перетекающая из образа в образ картинка, созданная миллиардами мельчайших капелек воды, висящих в воздухе взвесью. В которой разворачивались целые сцены. Картинка, которая имела размер уже со среднюю девятиэтажки, и продолжала расти!

Образы: вечерний город, подсвеченный странными, слишком яркими и контрастными лучами яркого вечерне-предзакатного солнца, пробивающего пыльный городской воздух… тут же, отсвет фар на потолке комнаты, по-вечернему уже тёмной, тот самый, который представляет собой «слепок окна», сначала неподвижный и бледный, а потом наливающийся силой, яркостью, плотью и… убегающий в угол, сперва медленно, а потом всё быстрей и быстрей… образ таинственной тени незнакомки, идущей навстречу по вечерней улице, незнакомки, у которой видно только фигуру, словно вырезанную из чёрной бумаги, так как позади неё светит «дальним светом», очередная, едущая по дороге рядом с тротуаром машина. Свет очерчивая эту фигуру, делая её чёткой, чёрной и плоской…

Много образов. У Джанго все песни довольно эмоциональные и насыщенные именно образами. Иногда даже с перебором. Они в его строчках толпятся, теснятся и перемешиваются, толкая друг друга… Правда, нравятся его песни мне не этим. Меня захватывает та энергетика, сила, напористость и энергичность, с которой он сам их поёт. Песни все у него мощные, разудалые, хулиганские и быстрые. Даже, когда он поёт о любви, романтике, переживаниях или войне, он, всё равно остаётся хулиганом. Есть у него такая особенность. За это его и любят те, кто слушает. Так что:

— 'Звезды, вон они рядом! А ты давай туда добрось.

А день пролетел, ну и ладно. Где гитара, там любовь.

Печали мне не жалко не грамма, она не убежит никуда.

И тоже уходили мы рано в ночные города…' — странные, но до крайности заводные строчки, энергетику которых я пытался передать всеми своими силами, используя для этого максимум своих актёрских и певческих возможностей.

Правда, вспомнил я нынче эту песню не за этих образов, куплетов и строчек. Я вспомнил её за припев, слова которого прямо-таки хотелось выплюнуть в глаза кое-каким личностям, которых я всё ещё толком не знаю пофамильно. Только имена… или прозвища.

И этот припев:

— 'Сторожи не сторожи, когда улицы заждались.

Сторожи не сторожи, один день и другая жизнь,

И другая жизнь!..'

* * *

А следующей исполненной песней опять была песня Арии… ну а как без неё? Моя любимая песня во всём их творчестве. Ну, после «Свободы», конечно — та-то стоит вообще где-то отдельно, на особом и особо почётном месте.

Не знаю, не могу сосчитать, столько раз уже хотел и даже собирался её спеть, сколько раз искал для этого повод, но… из раза в раз одёргивал себя сам: слишком уж её текст… неподходящий для Княжича. Слишком уж эта песня могла меня скомпрометировать и испортить образ. Да ещё и задеть кое-кого, не будем показывать пальцем в сторону Уральского хребта… точнее, за него.

А нынче мне было плевать. На всё плевать: и на её обиды, и на компрометацию, и на статус Княжича, и даже на мой собственный сценический имидж. Испортится — ну и ладно! Мне просто нравится эта песня! Мне нравится мелодия, нравится исполнение её Кипеловым, а самое главное — стихи! Они просто потрясающие по своей техничности. Они меня завораживают! Завораживают своей краткостью и выверенностью. Потрясают как того, кто когда-то и сам пытался писать стихи. Того, кто даже хотел стать поэтом… но не смог. Не хватило ни желания, ни запала, ни таланта. Однако, приобретённых навыков и знаний в этой области литературы теперь хватает, чтобы оценить по достоинству произведение… автора которого я, к стыду своему, даже не удосужился узнать.

— 'За дверь я выгнан в ночь, но выйти вон и сам не прочь,

Ты без меня хоть застрелись, все решат, что это твой каприз, повтори его на бис.

Да, я уйду, и мне плевать, ты знаешь, где меня искать,

В квартале красных фонарей я смогу тебя забыть быстрей — это дело двух ночей…' — очень сложный ритм. Очень сложная рифма. Потрясающий подбор слов. Я сам так, к сожалению, не смог бы… да и не смог уже, чего уж там?

А в иллюзорном мире за моей спиной рождались недавние образы. Те, которые относились к событиям, которые в этом мире никогда не происходили, ведь они все остались в «петле» и не были повторены «в яви». Для мира этого — всё равно, что они мне просто приснились… Ну, а ещё, конечно, эти образы были изрядно сдобрены долей моей фантазии. К примеру, за дверь, тем более «в ночь», меня здесь ни разу не выставляли…

Эм, не выставляли же? Ну, если не считать выкидывания из Семьи… два раза… ну и из Германии после концерта… и из Российской Империи после возвращения из Германии… Хм.

В общем, изобразить себя, выходящим из дома, дверь которого тут же захлопывается за моей спиной, получилось легко и довольно правдоподобно. Точно так же правдоподобно получилось изобразить срывание с шеи галстука и… погон с форменного кителя. Точно так же, как и значка с груди.

А дальше смачный, от всей души, плевок под ноги, в сторону закрывшейся двери, и уверенный сильный шаг вперёд, прочь от этого абстрактного дома.

А дальше… ну, красные фонари в реальном квартале борделей Персидской столицы я в живую уже видел. Точно так же, как и витрины этих замечательных заведений в этом квартале. Много там было красивых девушек.

Показать их всех, слегка изменив им внешность и приукрасив — тоже не сложно.

— 'Но хватит врать и всё время хитрить,

Здесь всё за деньги несложно купить.

Какая грязь, какая власть и как приятно в эту грязь упасть,

Послать к чертям манеры и контроль, сорвать все маски и быть просто собой…' — а на экране крутился я… или мир вокруг меня? Мир, состоявший из этих самых витрин, и этих самых девушек… И падение. Падение на кровать. Огромную, застеленную алым постельным бельём, кровать. Настоящий «траходром». Падение и… провал сквозь поверхность этой самой кровати, оказавшейся не шёлком, а жирной, липкой, густой грязью. Того самого красного цвета.

Вот только лицо моё при этом не изображало отвращения. Наоборот: острый хищный взгляд лихорадочно блестящих глаз, изломанные не менее хищной улыбкой губы. И красная, как кровь, грязь, которая размазывается по моему лицу рукой…

Честно говоря, самого передёрнуло от того, насколько гротескный, угрожающий, страшный и отвратный образ получился. Но я пел.

И я не остановился. И образ показался мне ещё не завершённым до конца. И новое движение руки, стирающее-размазывающее алую грязь по лицу, сдирает с него вместе с этой грязью кожу, обнажая что-то ещё агрессивней, злобней, отвратительней и порочней. Вот только, вся фишка оказывалась в том, что лицо под содранной кожей оказывалось тем же самым, моим. Только по-настоящему страшным. И грязь уже точно была кровавой…

Может, и переборщил. Может, не стоило настолько гипертрофировать, утрировать и гиперболизировать. Может быть. Но мне было плевать. Мне реально хотелось в тот момент содрать с себя лицо. Содрать, получить свободу… дать себе свободу. Ну и копившееся все месяцы моего пребывания в этом мире раздражение никуда не девалось. Пацифизм пацифизмом, умиротворение умиротворением, принятие принятием… но разорвать в клочки, растерзать, превратить в кровавый фарш всех тех, кто… очень хотелось.

Думаю, не стоит и напоминать о моих проблемах с головой и случае в Берлинском госпитале, где моя отвратительная сторона-таки прорвалась наружу…

— 'Вокруг — живой товар, в сердцах — мороз, в глазах — пожар.

Я выбрал ту, что выше всех, мой маневр имел большой успех в доме сладостных утех…' — а после этого меня уже вовсе несло. Последние тормоза слетели. Уже на всё плевать стало, кроме песни. На всё и на всех.

И именно поэтому, в ряду стоящих женщин оказались два очень знакомых мне лица. Да-да — именно: Борятинская и Алина. И я… прошёл мимо Борятинской. Подошёл к Алине. Подал руку. Она вложила в неё свою. И я, уверенно, по-хозяйски, безо всякой галантности утянул Алину за собой.

— 'Она молчит, она не пьёт, не теребит, не пристаёт,

Она послушна и умна, всё умеет, что уметь должна, счёт оплачен мной сполна…' — а на большом «экране» уже не гостиная с длинным строем женщин и девушек, а просторная комната-будуар. С той самой застеленной алым кроватью. И мы там вдвоём.

И девушка с внешностью и фигурой Алины Милютиной молча ухаживает за мной. Снимает с меня китель-пиджак со следами оторванных погон на плечах. Расстёгивает на мне форменную рубашку, проводя ладонями по грудным мышцам.

Потом я, опять же, по-хозяйски, без всяких колебаний и деликатности, запускаю пальцы в её волосы, притягиваю её голову к своей и целую. Требовательно и уверенно…

И оба мы падаем на кровать, проваливаясь во всё ту же кроваво-красную грязь, покрывающую наши тела, накрывающую нас с головой. И припев.

— 'Но хватит врать и всё время хитрить,

Здесь всё за деньги несложно купить.

Какая грязь, какая власть и как приятно в эту грязь упасть,

Послать к чертям манеры и контроль, сорвать все маски и быть просто собой.

И не стоять за ценой…

Но хватит врать и всё время хитрить,

Здесь всё за деньги несложно купить.

Какая грязь, какая власть и как приятно в эту грязь упасть,

Послать к чертям манеры и контроль, сорвать все маски и быть просто собой.

Какая грязь, какая власть и как приятно в эту грязь упасть,

Послать к чертям манеры и контроль, сорвать все маски и быть просто собой.

И не стоять за ценой…' — а в самом конце я, в чёрном. В чёрной шёлковой рубашке, расстёгнутой на две верхних пуговицы… почему-то сижу на троне из чёрных черепов. А за спинкой этого трона, рядом, чуть сбоку, стоит Алина в красном. Стоит, положив мне на плечо свою руку. Я накрываю её кисть своей ладонью… и на этом музыка заканчивается. И картинка «экрана» гаснет.

* * *

Глава 35

* * *

Что ж, это было эмоционально. И… опустошительно. Очень мощный выплеск, после которого надо бы как-то передохнуть, что ли, дыхание перевести. Но! Это отнюдь не означает, что концерт на этом окончен! Пять песен — это не концерт! Это — ни о чём. Это лишь затравочка. Концерт должен быть никак не короче альбома.

Да я, если честно, и не думал ещё останавливаться. И в мыслях такого не было! Передохнуть — да. Сбавить темп и накал — да. Спеть что-то медленное и лирическое — однозначно. Но, останавливаться — ни в коем случае!

Так что, немного подержав паузу, которую я картинно потратил на то, чтобы попить из поданной мне одной из девчонок бутылки с водой, потом чуть-чуть покопаться в ладах и колышках, вроде как, проверяя настройку гитары. А потом начать медленно, неторопливо и, как уже говорилось, лирично.

— 'Так напевает ветер мелодии без слов

Давай подбросим в пламя ещё немного дров

Из наших окон виден такой прекрасный сад

Там видно солнце в небе, и облака летят

Я пью свой джин

Я всё ещё жив

Я пью свой джин

Я ещё жив…'

Сплин. По-моему, самое оно для передышки и успокоения растревоженных «Грязью» и вложенными в неё эмоциями эмоций. Да и контекстно к моему сегодняшнему дню вполне себе подходит: я ведь действительно — ещё жив. И только-что что-то такое пил. Пусть не джин, а простую негазированную воду, но не будем так уж придираться — главное ведь, настроение.

А настроение припев этой песни передавал неплохо. Да и остальные слова в куплетах достаточно нейтральные, создающие лёгкие, не сильно цепляющие, почти не запоминающиеся образы. Да и, что может быть естественнее, чем петь про сад в городе садов?

Так что, за моей спиной, в «мире иллюзий» не происходило ничего шокирующего. Ничего, что отвлекало бы от довольно простой и незатейливой мелодии. Как уже говорилось: лёгкие, приятные и ненапрягающие образы. Как солнце в небе светит, и облака летят… забавно было, наверное, в этот момент смотреть со зрительских мест: два солнца в небе — настоящее, которое ещё не успело сильно перевалить за полдень, и нарисованное моей фантазией и капельками воды в воздухе. Причём, какое получилось натуральнее, ещё можно было поспорить.

Потом: сад… и опять же, в саду.

Затем ещё: спина художника перед мольбертом, бегущий за трамваем мальчуган, опять солнце, только не застывшее в небе, а быстро по нему убегающее к «горизонту». Ну и так далее — песня длинная, неторопливая, не напрягающая.

Вполне достаточная для передышки. Перед тем, как снова начать поднимать градус эмоционального накала.

— «Беги, моя жизнь, обгоняй, я бегу за тобой…» — начал после очередной паузой между песнями разбегаться мой голос раньше даже, чем появилась мелодия.

Да — опять Сплин. И даже песня с того же самого альбома, что предыдущая. Ну, а, почему бы и нет?

— «То поднимаясь в гору…»… — в этот момент снова оживился пустовавший до того «мир иллюзий». Который, кстати, за время двух пауз между песнями и прошлого «разминочного» трека, вырос. Стал больше и гуще. Значительно больше! Пожалуй, если раньше он был высотой примерно с девятиэтажку, то теперь — во всём городе не нашлось бы здания, равного этому облаку по высоте. А город-то отнюдь не маленький! Столица Сатрапии — это, минимум, город миллионник! А ещё деловой и культурный центр. То есть, тут хватало небоскрёбов.

«Мир иллюзий» ожил. И показал гору. Ну а чего вы ожидали под такую строчку? Да: гору. От подножия к вершине. Большую и знакомую гору. Ракурс и вид на неё не оставляли сомнений, что смотрит человек, стоящий у подножия. Точнее, поднимающийся по ней вверх. Изобразить такое для меня не составляло проблемы, ведь, за последние месяцы я успел налюбоваться на горы во всех видах. Они мне уже осточертеть, честно говоря, успели.

— «… а то падая вместе с горой» — закончил строчку я, а у всех зрителей на площади, а, может быть, и во всём городе, перехватило дыхание. И было от чего! Ведь, как я уже говорил, «Мир иллюзий» вырос и поднялся. И гора, которую он изобразил, была ничуть не менее внушительной, чем настоящая гора, что внезапно появилась в центре мегаполиса и… резко рухнула вниз на зрителей.

Ну а что? Не одному же мне оху… обалдевать от такого вот удовольствия? Нельзя же такой эксклюзив скрывать от широкой аудитории?

Ещё спасибо скажите, что я грохот, в реальности сопровождавший такое падение, не стал воспроизводить — она молча рухнула. Но звуковое сопровождение было бы точно лишним — никто и ничто не должно было мешать моей музыке и моему пению.

А «гора», так же быстро, как упала, исчезла.

— 'То двигаясь широким проспектом, а то — узкой тропой

То действуя опять в одиночку, а то вместе с толпой…' — широкие улицы и узкие горные тропы уже не впечатляли после прошлого «спецэффекта», но я добросовестно показал и их. И толпу, и «одиночество в толпе». И начал, наконец, уверенно и энергично бить по струнам, выдавливая из них настойчивый, несколько даже агрессивный ритм.

А с иллюзиями я и не думал останавливаться — тормоза-то слетели ещё на позапрошлой песне. Так что…

— 'Здесь самое время использовать лопату и штык

Здесь самое время взять языков и развязать им язык…' — а экран «иллюзорного мира» показал поочерёдно лица… те самые лица, тех самых людей, которые совсем недавно пытались избавить от меня эту реальность. Безуспешно пытались!

Всех показал! Никого не забыл. Разве что, Катерину не стал — но она от меня и так никуда не денется. Уж она-то, уверен, даже и не подумает сбегать и прятаться. Да и в покушении она вроде бы не участвовала… напрямую, по крайней мере.

— 'Здесь самое время потуже затянуть свой ремень

Здесь самое время на всех уроках ждать перемен

Беги, моя жизнь, обгоняй, я бегу за тобой

То поднимаясь в гору, а то падая вместе с горой

То двигаясь широким проспектом, а то — узкой тропой

То действуя опять в одиночку, а то вместе с толпой…' — второй раз фокус с падающей горой уже не был настолько шокирующим, как в первый, но ноги в коленочках дрогнули у многих. Практически у всех. У кое-кого, даже и подогнулись. Но не у всех — были и крепкие духом люди.

— 'Здесь самое время для тех, кто под гребенку обрит

Здесь самое время глазам вылезать из орбит

Здесь самое время навечно объявить карантин

Здесь самое время для виселиц и гильотин…' — а между тем, продолжали сменять друг друга те же самые лица. Только, теперь уже, обритые и с лезущими из орбит глазами. Да — ни в реальности, ни в своих «галлюцинациях» я их такими не видел, но это, разве, проблема? Фантазия-то у меня довольно богатая… пусть и несколько мрачная. Но тут уж, профессия накладывает некоторый след — написание низкопробного фэнтази без «кровь-кишки-распи****сило» невозможно. Его же читать не будут!! А, «если долго вглядываться в Бездну, то Бездна начнёт вглядываться в тебя».

Так что, чему удивляться: в «Мире иллюзий» начали щёлкать своими здоровенными ножами классические французские конструкции, авторства Месье Де Гильотена. А в корзины, установленные под ними, принялись падать те самые обритые головы с выпученными глазами. Виселицы я решил не визуализировать — не зачем. Нагромождать лишние образы — вызывать кашу в восприятии и обесценивать каждый из них.

— 'Беги, моя жизнь, обгоняй, я бегу за тобой

То поднимаясь в гору, а то падая вместе с горой

То двигаясь широким проспектом, а то — узкой тропой

То действуя опять в одиночку, а то вместе с толпой

Здесь самое время взять и показать, кто тут крут

Здесь самое время поднять все флаги и лечь на грунт

Здесь самое время сравнить цвет крови с цветом знамен

Здесь самое время остановить ход времен

Беги, моя жизнь, обгоняй, я бегу за тобой

То поднимаясь в гору, а то падая вместе с горой

То двигаясь широким проспектом, а то — узкой тропой

То действуя опять в одиночку, а то вместе с толпой…' — и снова падающие горы, снова проспекты и тропки, толпа и одиночество в толпе. А потом я.

Да — я. Тот самый «я», который лишь недавно восседал на троне из черепов. И да — на том же самом троне. С той же женщиной, стоящей у правого плеча с пустующим местом возле левого. К чему мне там кто-то? Я сам в состоянии «нашептать себе гадких мыслей». Так «нашептать», что любая нечисть обзавидуется.

Резкий взмах руки этого страшного меня, и на весь «Иллюзорный мир» распахивается знамя. Не важно какое — я сам не знаю, какое оно должно было быть изначально. Думаю, и никто из зрителей не успел заметить, что там было нарисовано. Да и было ли вообще что-то? Это ведь было просто знамя, некое абстрактное и обобщённое. Не важно!

Ведь, в следующий же миг, практически без паузы, на него плеснуло ярко алым, не оставляющим сомнения в том, чем именно. Так плеснуло, что весь штандарт разом накрыло и окрасило. Ни клочка чистого места не оставило.

Так, что даже зрители дёрнулись, словно это не на тряпку, а лично им в лица брызнуло.

А затем мир замер. Сразу и весь. Вот уж действительно: «ход времён остановился». Длилось это не долго: пару-тройку мгновений всего. Но и того оказалось достаточно, чтобы оставить впечатление. Пробрать до нутра весь город.

Откуда я знаю? Ментал же — я чувствовал обратную связь со своими зрителями. Мог читать и ощущать всем собой их реакцию. И именно это было тем самым «наркотиком», который тянул и тянул меня каждый раз обратно на сцену. Снова и снова.

Мир отмер, и тут же снова заставил подогнуться колени даже у самых стойких и крепких зрителей очередной удар падающей горы.

Ну и проспект с тропкой и толпой на закуску. Ну, чтобы чуть-чуть сгладить гнетущее впечатление.

Ну а что? С чего я должен был сегодня быть «мягким, белым, пушистым и приятным»? У меня поводы для этого были? Меня тут главы этого мира, самые крутые, сильные и влиятельные, к смерти приговорили! И их приговор никто даже близко не собирался отменять или пересматривать. Я — смертник. И, если бы не мой «петельный чит», меня бы уже сколько раз стёрли бы? Пять? Шесть? Десять?

Так, с чего мне сегодня быть мягким? С чего я должен был сдерживать своё раздражение⁈

Вот я и не сдерживал. Выплеснул наотмашь, как ту кровь на полотнище флага.

И… знаете, что? Мне полегчало.

Это странно, но — действительно полегчало.

И следующую песню я начал уже спокойно. Почти без злости. Однако, на том же душевном подъёме. Не могло не быть «подъёма» на таком-то «допинге», как внимание сотен и сотен глаз зрителей.

А может, уже и не сотен? Что-то внутри мне подсказывало, а логика подтверждала, что такой громадный экран, возникший в центре города не мог не привлечь к себе взгляды всех жителей этого города. А музыка… ну, с «усилителем» можно играть не только в вертикальном его положении. Если расположить мембрану горизонтально, сверху — то эффект будет заметно лучше. Звук чище и распространяется дальше. Чем выше и шире она будет, тем большую площадь накроет эффектом.

А я… без тормозов — не забыли? То есть, от появления мысли в голове до её экспериментального воплощения в реальности — промежутка практически никакого. А я хотел внимания! Больше внимания! Ещё больше…

Однако, обиду, грязь и агрессию я уже выплеснул. Сбросил. И теперь душа рвалась ввысь, к небу. И песня в голове всплыл как раз под стать!

— 'Время идёт, я не могу сидеть на месте.

Сколько молчать я должен? Чёрт бы всё подрал.

Рушатся стены от моей безумной песни,

Но и себя я по кусочкам собирал.

И знаю я, что не найти пути иного,

Чем рваться ввысь, сшибать преграды на пути.

Страшно прожить в молчанье, не сказав ни слова.

Громче звучи, мой голос, дальше лети!..' — довольно свежая песенка от Андрея Князева, нынче больше известного по названию группы «КняZz», а ранее по «КиШу».

И она не требовала образов к своему визуальному сопровождению. Достаточно было меня самого… на весь «Иллюзорный мир». Меня поющего, становящегося постепенно больше. Ещё больше. И больше…

Поющего и бросившего гитару висеть на ремне, чтобы протянуть свои руки к небу.

А мембрана поднималась выше, становилась шире, голос мой звучал сильнее, проникал дальше, дальше и дальше.

Хорошая песня. Душа в ней чувствуется…

И всю песню в «Иллюзорном мире» я только пел, воздевал руки к небу и рос. А в конце… оторвался от земли и полетел.

— 'Я руки к небу подниму.

Дай, солнце, силы мне,

Чтоб громче петь.

И я себя найти смогу.

Лететь, а не стоять на месте.

Лететь, а не стоять на месте.

Лететь, лететь…'

И улетел.

Музыка стихла. А облако «Иллюзорного мира» стало полностью прозрачным. Словно бы его и нет вовсе. И не было.

Остались лишь фонтан, музыканты и маленький обыкновенный я перед этим фонтаном в лучах дневного солнца.

Аплодисменты зрителей приятно согрели мою душу. Я раскланялся и дал-таки всем снова немного передохнуть. Опять покопался в настройках гитарных струн. Снова попил водички. Даже пополоскал горло и потряс воздетыми над головой руками, сцепленными в замок. В общем, тянул время, позволяя себе и зрителям выдохнуть. Погалдеть, поделиться эмоциями и немного успокоиться. Я ждал.

Я ждал… сладкого слова: «Ещё!». «Ещё! Бис!!» — начали, наконец, раздаваться выкрики в собравшейся передо мной толпе.

Ну, как можно такому отказать? Как наркоман может отказаться, когда его буквально уговаривают, упрашивают «вмазаться» ещё одной «дозой»?

Я и не отказался.

— «Не утонет… Не утонет… Не утонет…» — зазвучали над площадью и над городом первые «вводные» слова новой песни. Довольно попсовой, но от того, нравящейся мне ничуть не меньше произведений тех же «Арии», «Пикника», «Кино» или «Наутилуса».

Да, Рома «Зверь» не считается «классикой рока», но он заводной, энергичный. Его песни пронимают. И, повторюсь, некоторые из них, особенно ранние, мне нравятся.

— 'Не заплачу, не грузи —

Не утонет в речке мячик.

От Версачи эксклюзив

Больше ничего не значит.

Тук тук, здравствуй, это я.

Потерялся ключ в кармане.

Губы тают на губах.

Не обманет, не обманет…' — кстати, забавный фактик: в этом мире тоже был Дом Версачи. И тоже занимался модой. Естественно, тут его главы, основавшая Семья, были Одарёнными. И занимались не только модой — они держали под собой целую область в Италии, владели ей. Но особой силой или властью они на общем фоне других Семей не отличались. Главное, что составляло их известность — всё-таки, именно мода и предметы роскоши «люкс-класса». Так что, не пришлось даже менять слово в песне. Хотя, не будь их тут, я всё равно бы не стал — не то состояние духа, чтобы в каждое слово вдумываться и пытаться просчитывать последствия.

Я пел.

Я пел так, словно бы сам был Ромой «Зверем», будто бы был одержим его духом. Буд-то бы не я, а он сейчас скакал перед фонтаном, бил по струнам и «скриммил» в микрофон, который словно бы сам собой соткался из воды и раствора пыли в моей руке.

Песня захватывала. Вспоминался клип. И то, как по лицу певца текли струи дождевой воды.

Дождь. Там весь клип лил проливной дождь.

Наверняка, их там во-всю поливали из шлангов на съёмках. Но мне-то «шланги» не требовались!

Ещё на первых вводных строчках, небо, ещё минуту назад яркое, солнечное, летнее, начали застилать образующиеся прямо из ничего дождевые тучи, которые становились шире и больше, разбегались своими краями над городом во все стороны. Это могло бы вызвать в городе шок и панику, если бы… всё внимание итак не было поглощено мной.

Так что, дождь, начавшийся на словах:

— 'Любовь зарядила дожди-пистолеты.

Любовь зарядила холодное лето.

Не жалко, не жалко. Летит твоё лето.

Щелчок зажигалки, дожди-пистолеты…' — никто не удивился тому, что с неба действительно ударили водные струи летнего тёплого ливня. Тёплого, оживляющего и освежающего, от которого не хотелось прятаться.

— 'Нам с тобой грустить нельзя,

Паровоз мой на верёвках.

Здравствуй, лето без тебя

На стеклянных остановках

Разлетаются, звеня,

Мимо сердца, мимо, мимо

Капли летнего дождя

По витринам, по витринам.

Любовь зарядила дожди-пистолеты,

Любовь зарядила холодное лето.

Не жалко, не жалко — летит твое лето;

Щелчок зажигалки, дожди-пистолеты…' — я бесновался на площади, перед фонтаном. А с неба били струи дождя.

В этот раз уже не было никакого «Иллюзорного мира». Только я, микрофон, гитара, группа и ливень. И этого хватало.

Зрители тянули вверх руки. Улыбались. Особо впечатлительные импульсивные и эмоциональные ещё визжали, как настоящие фанаты на концерте. Всем было весело.

И мне тоже.

Нет, ну правда ведь: я не злой. У меня бывает: находит. Бывает, что накапливается. Бывает, что злюсь и гневаюсь. Бывают и настоящие срывы, как тогда в Берлине… бывают. Ну, теперь, после Берлина, точно бывают — раньше-то не было. Но, в целом, я не злой. И даже почти не злопамятный. Гнев выплеснул, скинул и можно теперь дальше любить жизнь, мир, небо и всех вокруг.

Вот я и любил. Дарил окружающим восторг и радость, сам получая от этого не меньшее удовольствие.

Жаль только, что песня быстро кончилась. Так-то она коротенькая.

А дождь… не кончился. Дождь лил.

И это вызвало новую ассоциацию. Пробудило в памяти другую песню. Медленную и торжественную, сильную и полную внутренней силы. Тоже про дождь.

Правда, она была под женский голос… но, когда меня такие мелочи останавливали? С моими нынешними-то голосовыми складками и их возможностями…

— 'Снова снился мне сон-

Ожиданье сбылось,

Голубь ветку принёс,

И закончился дождь;

А проснулась, опять,

Засверкала гроза,

И слезами война

Затопила глаза…' — затянул я голосом «Маши» из группы «Маша и Медведи». Не чистым голосом, а со всеми теми наложенными на него для альбомной записи звуковыми эффектами — я мог себе это позволить. Были возможности.

Я пел.

Ко мне на руку слетел белый голубь с веточкой. Отыскать такого в городе садов — не сложно. А лёгкая Ментальная команда, и вот — он уже послушно слетает ко мне на подставленное запястье. И дождь прекращается…

Но на следующей же строчке голубь, роняя веточку лаврового дерева, заполошно улетает, а дождь возобновляется с новой силой.

Да ещё и молния с громом шандарахнули, заставив зрителей вспомнить, как у них подгибаются колени.

— 'На осколках ковчега

я скажу тебе,

здравствуй, Арарат!

Мне привиделось это —

мой извечный дом, яблоневый сад…

На пороге рассвета в небе,

в небе звёзды так горят!

Слышно «Многая Лета»

где-то, где-то Здравствуй,Арарат!

Здравствуй, Арарат!

Здравствуй, Арарат!..' — дождь лил. Но, даже самый сильный и мощный ливень не смог бы дать мне нужного для полноты впечатлений эффекта. Он просто не успел бы! В конце концов, Всемирный Потоп, по преданиям, длился не одну неделю, а тут: сколько та песня длится? Пять минут, шесть? Если дать сброситься такому объёму воды за такое короткое время, то город не погрузится в воду, а будет смыт ей! Вбит в грязь. Камня на камне не останется!

Но… все уже забыли о моём «Мире иллюзий». Так как он стал прозрачным, все решили, что он исчез… а он остался! И только разросся за последние песни. И теперь, я взял и опустил всю эту высоченную массу горизонтально, накрыв ей сразу весь город. И был это уже не «экран», это был «3D» с полным погружением! Даже «5D»!

— 'А внизу тёмный лес,

Всё смешалось на дне,

Вавилонскую высь

Строит Сверхчеловек!

Пусть умели летать

Атлантиды сыны,

Но не спас третий глаз

Их от силы Воды!..' — каждый человек на этой площади, в этом городе, перестал видеть то, что происходит на самом деле. Каждый видел только себя, одного, стоящего на чём-то, не важно на чём, покачивающемся на поверхности воды. Огромного океана прозрачной воды, сквозь толщу которой видно на дне тёмные леса, горы, города и целые континенты, уходящие в тёмную глубину… под непрекращающимся, идущим сверху дождём.

И это не было Ментальным внушением. Эта была только иллюзия, созданная водой, светом и его преломлением.

Даже те, кто был в зданиях и машинах, видели примерно то же самое. С поправкой на то, что те, кто в транспорте, наблюдали себя над этим океаном в транспорте, а те, кто в зданиях: поверхность воды прямо возле своего окна… на каком бы этаже они не были.

— 'На осколках ковчега

я скажу тебе,

здравствуй, Арарат!

Мне привиделось это —

мой извечный дом, яблоневый сад…

На пороге рассвета в небе,

в небе звёзды так горят!

Слышно «Многая Лета»

где-то, где-то Здравствуй,Арарат!

Здравствуй, Арарат!

Здравствуй, Арарат!..' — продолжал в этом апокалиптичном мире звучать с небес мой голос и музыка, исполняемая музыкантами, плывущими на бортике фонтана по океану.

Мой голос звучал. Он становился сильнее и выше.

— Здравствуй, Арарат!

Здравствуй, Арарат!.. — повторял я снова и снова. А сам чувствовал, что чего-то не хватает. Чего-то не хватает мучительно. Чего-то, какой-то последней маленькой детали… Маленького штриха, чтобы картина стала полной, завершённой…

Горы! Точно! Я приветствую Арарат, а его-то и нет! Кого я приветствую? Что я зову?

И прямо из воды тут же полезла, пробивая её поверхность скальная порода. Полезла гора, поднимая меня и фонтан, и музыкантов вверх, над площадью…

И дождь прекратился. И тучи прорвались, рассеялись. Вышло яркое умытое солнце, чьи лучи засверкали на каплях, стенах, дорогах и тротуарах умытого города.

Музыка прекратилась. Я и музыканты встали, отставили инструменты и раскланялись.

Зрители рукоплескали…

А я… начал чесать репу, соображая, как теперь слезать вниз. С этой непонятно откуда взявшейся вполне реальной, плотной и материальной каменюки…

* * *

Глава 36

* * *

Что было дальше? С одной стороны, неожиданно, с другой — очень даже ожидаемо и предсказуемо: меня забрали из столицы Сузианы обратно в тёмную кишку тоннеля будущего Трансперсидского судоходного канала. Кто и как? Катерина на своей красной спортивной машине, которая подъехала как раз к завершению моего концерта, к концу последней песни. Или нет. Подъехать она могла и раньше, просто, не торопилась соваться мне под горячую руку и прерывать выступление — могла ведь и на грубость нарваться. Уж она-то хорошо знает, как на меня действует внимание толпы, и в каком направлении улетает к хренам моя адекватность при этом.

А так, момент она выбрала идеальный: десять песен — я уже и физически, и морально устал. Да ещё и каменюка эта из колеи выбила — я ведь её не создавал привычным для себя способом: конденсацией растворённых в воде веществ. Более того: подобный способ требует очень высокой концентрации внимания и сосредоточенности. На эмоциях такую работу для меня было бы невозможно совершить — не готов я ещё к таким подвигам. Да и сколько воды потребовалось бы мне для создания этой скалы почти в десять метров высотой и метров сорок в основании⁈ Такого количества воды хватило бы, чтобы утопить всех моих зрителей на этой площади, устроив им не «иллюзорный потоп», а самый, что ни на есть настоящий, материальный.

Я не делал этого. Последнюю песню иллюстрировала иллюзия, чуть-чуть, самую малость подкреплённая лёгким Ментальным воздействием. Так откуда скала? Кто-то другой, поддавшись очарованию моего пения, создал? Какой-нибудь случайно оказавшийся на площади Одарённый Земли…

Нет. Не могло этого быть — я бы почувствовал возмущение, создаваемое применением силы другим Одарённым в непосредственной близости от меня. Между прочим, чем сильнее я становлюсь, чем выше поднимаются мои контроль и понимание моей Стихии, тем более чувствительным я становлюсь к таким вещам. Но, если верить словам Катерины — это, как раз, нормально. Все Одарённые высоких Ступеней овладения Даром, крайне чувствительны к проявлениям Дара других Одарённых в поле своего внимания или «сфере контроля». Именно по этой причине их так трудно убить незаметно. «Сфера контроля» же со временем, опытом и возрастанием силы Одарённого расширяется, становится больше, граница её отодвигается дальше и становится всё менее чёткой. И именно из-за этого, Воздушники, самые успешные и результативные убийцы Одарённых, используют не прямые воздействия, а максимально опосредованные. Они не создают отравляющие или усыпляющие газы в непосредственной близости от тела жертвы, хоть это и был бы самый простой и экономящий силы вариант. Нет! Сами вещества создаются ими максимально далеко от жертвы. Чаще всего и вовсе: приносятся к месту проведения операции с собой, в максимально обычных контейнерах или пробирках. Искусство состоит в том, чтобы доставить их к дыхательным путям объекта так, чтобы тот ничего не заподозрил и не заметил. Притом, что даже потоки воздуха в «сфере контроля» нельзя тревожить — их можно только почувствовать и рассчитать. Ведь, стоит объекту лишь немножечко насторожиться, как покушение окажется мгновенно провалено: у Одарённых любой Стихии есть свои способы защититься от воздействия на их организм ядов. Весь фокус только в том, чтобы насторожиться…

Но, что-то я слишком ушёл мыслью в сторону. Сказывается профессиональное писательское искажение: всё время придумывать и продумывать, как можно нанести вред какому-либо персонажу, где у него слабость, где у него сила, и как уже он может защититься… Ведь, по сути, любая книжка, так или иначе, состоит именно из этого: сначала создания сильного персонажа, а затем поиска и перебора его слабостей, с постепенным превозмоганием им этих слабостей. Ну и развитием личности персонажа в этом процессе. То, насколько он меняется, вынужденно или сознательно, для преодоления этих слабостей. Причём, даже не важен жанр книги — такая схема есть в любой: от сказки до хоррора, детектива или любовного романа. Просто, слабости разные, разного плана.

В общем, применение сил другого Одарённого прямо под собственными ногами я бы почувствовал безо всяких сомнений. Особенно «под допингом» от внимания толпы. Но этого не было. А скала была. И мысли об этом оказались даже сильнее мыслей о том, какую бы ещё песню спеть следующей.

И именно в этот момент на площадь, заставляя толпу расступаться перед ней, выехала красная машина Катерины, переключив моё внимание уже на неё. И концерт закончился.

Я поблагодарил зрителей, поблагодарил ребят, которые со мной выступали, и теперь охреневали ото всего произошедшего: и от того, как они играли совершенно неизвестные им до этого мелодии, и от того, что творилось вокруг, и от того, какой аншлаг собрало их выступление, и от того, что они, вместе с фонтаном (который, кстати, даже не перестал работать), теперь оказались на самой настоящей скале, с которой ещё как-то слезть надо будет, не поломав ни ноги, ни инструменты.

С последним я им помог. Мне-то это ничего не стоит: лёгкое усилие по применению моего Дара, и вода, которой в воздухе ещё было достаточно, мягко подхватила их всех вместе с инструментом и вещами, после чего аккуратно и бережно опустила на землю у подножия моего «нерукотворного памятника». Ну и меня тоже вода спустила. Поближе к Катерине, буквально в паре шагов напротив неё.

Я отдал ребятам гитару и молча прошёл к машине, где так же молча уселся на пассажирское сиденье. Катерина, ранее машину покинувшая, в неё вернулась. Села за руль и, в такой же молчании, вырулила с площади.

И всю дорогу до лагеря она ничего не говорила, а я ничего не спрашивал. Да и вообще — минут через десять езды, меня сморил сон.

* * *

В мире писателя ничего особо сильно не изменилось. Да и что тут может измениться? Я ведь очень внимательно и чутко слежу за тем, чтобы ничего не менялось. Ничего не выходило за рамки той идеальной нормальности, которую столько лет выстраивал, которая стоила мне стольких усилий и столько труда, которая была мной буквально выстрадана.

Школьный год подошёл к концу. Дети ушли на каникулы, а учителя впряглись в «пахоту» ОГЭ, ЕГЭ, ОГЭ+, КЕГЭ и прочего мракобесия. Целый день, блин, носишься, как ужаленный, готовишь здание и классы с техникой к проведению, пока язык на плечо не свесится. Потом приходишь на сам экзамен и торчишь там целый день… без интернета, без компьютера, без телефона… А, когда, всё-таки, возвращаешься домой, мозги от дневного перегрева настолько усталые и варёные, что уже ничего не хочется. Так что, с основной работой, с писательством все процессы застопорились. Еле-еле из себя хоть раз в три-четыре дня главы выдавливать удаётся. Да ещё и этот проект по Марвелу…

В общем, всё нормально, всё, как всегда, ничего необычного, ничего ненормального… Единственно, только… усталость, наверное, сказывается — часто стал травмы получать. То нож себе в руку воткну, перерезая пластиковую стяжку, так, что буквально в миллиметре от вены лезвие прошло. Нож! Себе! Да сроду со мной такого не было. Ещё с пиздючества, когда я, чтобы с ножами «породниться», в постель к себе их обнажённые клал и спал на них — и ничего, не резался, действительно, словно бы продолжением руки, частью собственного тела их чувствовать начинал: и кидал их в мишень, и из дерева разные фигурки вырезал, и ел с ножа, и чего только не делал. И хоть бы хны! А тут: взял и себе в руку воткнул. Да ещё и нож-то хороший попался, острый. Кожу прошёл, даже не заметив и чуть не на полтора сантиметра в мышцу погрузился…

Но, всяко бывает. Кровь слизал, глянул, что вена не задета, пластырем заклеил и дальше работать.

То с поцарапаешься где-нибудь, на ровном месте, то синяк посадишь. То об балку в подвале голову разобьёшь. Вон, с велосипеда свалился — коленку рассадил. На следующий день бошку пробил об арматуру, на которой кондиционер крепится, просто не заметив его: с размаху втемяшился — к велосипеду наклонялся. Да так хорошо приложился, что кровища аж по лицу потекла. Ну идиотизм же!

Прям уж из дому выходить боюсь.

Но это всё так, естественно, не серьёзно. Причитаю просто. Кому пожаловаться-то, кроме читателей? Перед окружающими же лицо и марку держать надо: кровь смахнуть, сказать «пустяки» и с каменной мордой дальше топать, ехать или работать… А перед читателем, как перед доктором или священником, можно и не стесняться. Всё равно ведь, никого из них никогда не увижу — сколько вас? Тысяч двадцать от силы? Из ста сорока миллионов населения страны. Какова вероятность встретить? Двадцать тысяч к ста сорока миллионам? Это двадцать к ста сорока тысячам. То есть, один к семи тысячам. То есть, одна целая, четыре десятых на десять в минус четвёртой. Меньше одного процента.

То есть — никогда. А значит — и не стыдно в слабости признаться. Всё равно ведь, никто из моих близких, или тех, с кем я общаюсь, мои книжки не читает. И не станет читать…

Так что, всё у меня здесь нормально. Настолько нормально, насколько это вообще может быть нормальным (про цветные плёночки, что в моём подвале и под мостом в паре кварталов от него так и продолжают висеть нетронутые, помолчим).

О! Не один я, кстати, побитый-поцарапанный хожу. Вот Василий, «заказчик» мой, тот, который фанфик по Марвелу заказал, тоже с забинтованной правой рукой в прошлый раз на встречу пришёл. Точнее даже не с забинтованной, а с загипсованной. Вроде бы пара пястных косточек у него треснула. Или даже переломилась. Ну, насколько я вообще что-то в наложении гипса и повязок разбираюсь. Сам-то он ничего рассказывать, естественно, не стал: тоже морду кирпичом держит и имидж крутого парня соблюдает. Но факт: где-то он поломался, да…

Ну, да Писатель с ним. Или Дзен, как он сам выражается. И, как теперь, списанный с него персонаж заказанного им же «фанфика».

А на улице дождь. Сильный, долгий. Люблю дождь. Но я, кажется, об этом уже упоминал. И не раз. Дождь меня успокаивает. Под его мерный стук по крыше так приятно лежать в тепле дома, на своём диване, с любимой в обнимку… или с ноутбуком, набирая новую главу по какому-нибудь из своих проектов, погружаясь в создание новых миров…

Лежать и печатать, пока глаза слипаться не начнут, пока не уснёшь… чтобы погрузиться в написанный мир с головой, чтобы проснуться в нём.

* * *

Дорога до лагеря оказалась длинной, но, к сожалению или к счастью, не бесконечной. Однако, выспаться я успел неплохо. А в дорогом, максимально эргономичном кресле люксовой спортивной тачки тело… хотел бы я сказать, что не затекло. Но, к сожалению, это так не работает. И не так важно, сколько кресло стоит, если ты в нём находишься сколько-то там чесов подряд без движения, то проснёшься всё равно задубевшим и «деревянным».

Однако, тело молодое, Одарённое, в порядок приводится быстро. А настроение при пробуждении, несмотря ни на что, оказалось отличным. Мир казался огромным, добрым, солнечным и прекрасным. Пусть солнце и клонилось уже к самому горизонту.

Меня не встречали. Никто. И, честно говоря, это было даже обидно. Я тут, понимаешь, с «того света» вернулся живым, а всем… пофигу. Словно и не «погибал». Словно и не искали меня эти шесть с половиной… теперь уже семь дней.

Словно со смены вернулся. Словно так и должно быть. Словно никто и не думал, что я действительно мог умереть.

Как позднее выяснилось: именно, что и не думал. Не было ни у кого ни малейших сомнений в том, что я живой. Почему? Всё просто: мои Артефакты, те, которые были пробуждены лично мной, в частности «бабочка» Борятинской и кинжал Алины, продолжали оставаться «пробуждёнными» Артефактами. Не «погасли», не утратили своих свойств, не перестали работать.

Мне об этом, кстати, сама Алина и рассказала, когда где-то через полчаса после того, как Катерина меня привезла в лагерь и отпустила, зашла в гости в мой трейлер, поделиться новостями о том, что тут без меня творилось.

Вот такие вот дела: и хренли было думать, «решать» в том кафе? Не было у меня изначально никаких вариантов исчезнуть, инсценировав свою смерть. Не было! И впредь не будет, пока в мире хоть у кого-то ещё останется хоть один из «пробуждённых» лично мной Артефактов. А таких… минимум двое. Вроде бы… Блин! Сидеть и вспоминать надо: кому я ещё чего своего дарил! Я слишком много всего успел сделать и «пробудить» за последние месяцы! Не помню уже!

Мой кинжал, кинжал Алины, бабочка Борятинской, обезьянка-химера — это то, что точно имеется. Остальное надо вспоминать. Всякие иглы-пули и прочая мелочь. Что и где хранится. Не то, чтобы я всерьёз планировал ещё раз пытаться исчезнуть — сам же для себя определился, что не смогу этого сделать из-за своего пристрастия к нахождению в центре внимания, но, как минимум, стоит теперь лучше следить за своими произведениями, лишний раз не раскидываться и не раздариваться. Соблюдать, так сказать, Артефакторскую гигиену.

Начинаешь, блин, понимать, почему тут продавать и дарить принято именно «девственные» Артефакты, не связанные с создателем и не зависящие от его жизни. А то получишь какой-нибудь убер-меч-кладенец или супер-доспех от крутого мастера, экипируешься в них, выйдешь на поле боя или в круг поединка… а мастер двадцать минут назад умер. Ты и знать не знал об этом, надеялся на плюшки своих крутых Артефактов, а они уже и не Артефакты вовсе — так, заготовки. Никто не хочет в такой ситуации оказаться…

Хотя, опять же: для войны это плохо, а вот для любви? Муж жене, или возлюбленный возлюбленной, сын матери, уходя куда-то, на войну или по другим, мирным делам, но на долгое время, если оставит такой вот маленький подарок-сувенир — это уже совершенно другой расклад. Это уже имеет и смысл, и символизм, и значение…

А я Борятинской «бабочку» подарил. И не рассказала ведь, су… такая, что такие подарки могут такое интересное значение иметь! Наплела: «непробуждённые просто больше ценятся, не надо Императору пробуждать», «ты сильный, у тебя Ранг больше, Артефакт круче получится, пробуди…». Вот ведь! И назад не попросишь, и сама не вернула при расставании и расторжении помолвки!

Хм, надо бы у кого-нибудь поинтересоваться: а возможно ли «забрать пробуждение» обратно? Сам Артефакт-болванку оставить, а именно энергию свою, в него вложенную, забрать? Возможно ли такое вообще? И можно ли подобное провернуть удалённо? Вот ей сюрпризец-то будет, если возможно…

Нет, я не злопамятный! Просто… злой и память хорошая.

Кстати, о моей химере — Алик уцелел. Семь дней без меня… уцелел. Правда, объяснение этому чуду оказалось простым до банальности: его забрала к себе Алина. В тот вечер, когда, после устроенного в горах светопреставления с моим участием, мир не «перезапустился», а я сам в лагерь не вернулся, когда ей стало понятно, что «поиски» — это надолго, девочка зашла в мой трейлер, вскрыла замок своей способностью (для неё теперь невскрываемых замков и запертых дверей вообще нет) и забрала Алика к себе, что б во время этого ожидания от голода не подох. Или, что хуже — на глаза никому не попался, вызвав ненужные вопросы. Всё-таки зверёк, один, в моём трейлере, зверёк, о котором никто не знал, которого я, получается, прятал… А у девушки — маленький симпатичный питомец, причём из тех, которые в этой стране водятся — сам в столичных парадайсах таких видел, что может быть проще и обыкновеннее? Тем более, что Алина совершенно официально себе пару «карликовых игрунок» из ближайшего города купила и ей их в тот же вечер доставили. А где два, там и три — какие вопросы? Да и Алику не так скучно в одиночестве.

Толковая, всё-таки, девчонка Алина! Можно на неё положиться и «тыл» доверить!

А так: всё хорошо, всё в порядке. Вещи целы, зверёк под присмотром, клип монтируется, песня в процессе записи и сведения. Никто не нервничал, никто не волновался. Действительно: словно и не случилось ничего, так это, просто на «смене» задержался… на неделю. А так: как и не уходил. Никакой трагедии, никакой интриги. Даже обидно как-то…

* * *

Глава 37

* * *

«Трагедия и интрига» начали разворачиваться следующим утром. И ещё до того, как я вышел из своего трейлера — в тот момент, когда я открыл после пробуждения и приёма душа с обязательным «просачиванием» сквозь установленную рядом с ним металлическую решётку свой ноутбук и, попивая свежевыжатый сок, решил глянуть новости.

Я чуть соком не подавился! Или не выпрыснул его широким конусом мелких брызг в экран, как это часто показывают в анимешках, да и в современных фильмах/сериалах — такой себе, распространённый штамп-приём для обозначения крайнего удивления.

Однако, я не в фильме и не в анимешке, так что удержался, справился с собой. Однако, порыв был. Мощный порыв. И причина для него, как и повод были вполне себе вескими: в Сеть ушли тысячи записей моего вчерашнего концерта с мобильных гаджетов зрителей, присутствовавших там в тот день. Тысячи!

Это тебе не один-два «слива» с Берлинского концерта, кое-как просочившихся через мелкое сито Кайзеровской цензуры. Это тысячи роликов! Тысячи! Ведь здесь, в Сузах, никто даже и не подумал какую-то цензуру устраивать. Просто не успели бы — концерт-то был внезапный, незапланированный, экспромтный. Заранее предсказать место и время его проведения было нереально, так же как и достаточно оперативно отреагировать на его проведение. И, в результате, в Сеть утекло вообще всё! Каждый, кто стал свидетелем этого моего непотребства, посчитал буквально своим священным долгом заснять хотя бы кусочек творившейся феерии и поделиться им со всем миром.

А уж комментарии к этим видео… Тут уж и вовсе никто не стеснялся в выражении своих эмоций. Причём, не только Бездари, но и некоторые Одарённые не удержали в узде своё «экспертное мнение». Понятно, что только самые юные и ещё не очень умные, но и того было вполне достаточно, чтобы «плеснуть керосина в печку». Ведь Бездари офигевали только от смелости и провокационности содержания моих песен, восхищались красотой шоу и яркостью использованных спецэффектов, моим пением (что было до крайности приятно, и грело моё слегка нездоровое эго) и музыкой, в то время как Одарённая молодёжь во всю принялась в чатах и на форумах обсуждать масштаб и уровень применённых способностей.

И были там ТАКИЕ оценки… что вся моя «фанбаза» кипятком писала, читая и яростно цитируя везде, где только можно было, эти «экспертные мнения». Из которых следовало, что я чуть ли не Богатырь «Мультистихийщик». Меня в этих «экспертных мнениях» уже с кем только не сравнивали: и с Олегом, и с Гаем-Юлием, и с Александром Македонским, и с Карлом, и даже с самим Рюриком. Правда, из этих пятерых только Александр имел больше одной Стихии. Но Рюрик был из них самым юным, добравшимся до высших Ступеней овладения Даром. Да и считался сильнейшим… ну, по крайней мере, в сегменте Всесети Российской Империи. Были ещё упоминания Тимура и даже Тимучина, но… какие-то очень уж осторожные. Надо будет не забыть потом покопаться в учебниках, посмотреть, с чем такое осторожное отношение может быть связано, потом… Про современников уже и не говорю: с них спорщики в Сети свой срач начинали, но очень быстро пришли ко мнению, что мелковаты современники, сравнивать с ними не интересно.

Короче, писец полный и лютый, если жёстче не выразиться. После, даже не прочтения всего этого ужаса — это было бы невозможно, слишком велик объём. Фактически, в тех же тематических чатах поток сообщений был такой силы, что, не застопорив лист, отдельные реплики просматривать не было никакой возможности — они бежали, как титры после фильма, ускоренные рекламой. В общем, даже не после прочтения всего вороха, а лишь после беглого взгляда на это вот всё, у меня возникло острейшее желание зарыться обратно под землю, прямо сквозь пол своего трейлера, и больше не выкапываться оттуда ближайшие… ну… лет десять. Пока мой нынешний позор окончательно не уйдёт в историю.

Хрен с ними с «экспертными мнениями» — никто серьёзный их всё равно в серьёз не воспримет. Богатыря мне по факту концерта, как Витязя по факту показательного пробоя скальной породы в первый день моей «вахты» в тоннеле, точно не присвоят — не за что там присваивать. Не так уж и много именно технических моментов я показал. Тем более, был под «допингом». И те, кто имеет право такие решения принимать, прекрасно осведомлены об этом. Но вот видюшки… и содержание песен… использование «дипфейков» со знакомыми мне лицами… Бли-и-и-и-ин! Да я со стыда сгореть готов был за одну только «Грязь»! А там ведь и угроза «гильотинами» кое-кому была. И «красное знамя Революции»…

Это хорошо ещё, что меня на той площади не переклинило «Просто такая сильная любовь» тех же Зверей спеть! А ведь мог! Мог! И, чуть было, уже не спел. Слава всем Богам, что отвлёкся на что-то и после «Дождей-пистолетов» безобидную «Арарат» вспомнил… Или не такую уж и безобидную, как в дальнейшем выяснилось.

В общем, уши мои горели, щёки пылали, глаза бегали, выходить не хотелось.

Хотелось, как я уже говорил раньше, зарыться под землю поглубже и не показываться оттуда, пока не откопают и не выковырнут. Ну, или, как минимум, под подушку головой…

Стук в дверь моего трейлера в этот момент чуть не послужил триггером-переключателем к тому, чтобы действительно начать копать. По крайней мере, со стула я подпрыгнул, словно ужаленный. Прямо с места вверх. И даже ладошки сами собой сложились удобным для пробивания-загребания земли образом.

Однако… не солидно. Неправильное это поведение для взрослого человека. Нельзя бегать от ответственности за собственные поступки — не по-мужски это, неправильно. Накосячил — имей мужество отвечать, лицом встретить последствия, а не задницей, как тот мифический страус, который голову в песок зарывает.

Так что, титаническим усилием взяв себя в руки, я оправил одежду и громко произнёс: «Войдите».

Вошла Алина. Вот, по Закону Подлости, вошла именно Алина! Мне проще было бы начать этот стрёмный день как-то нейтрально, с какого-нибудь подкола со стороны кого-то из отбывавших здесь свою «вахту» Лицеистов, ну, в худшем случае, со встречи с братом, который, по-любому уже заценил хай, поднявшийся в Сети, да даже и с Катерины (которую я тоже не слишком-то жаждал видеть, учитывая те вопросы, которые будет задавать она). Даже с ней было бы легче. Ведь перед ней мне не было стыдно… Но, вошла именно Алина. Та, с кем говорить мне было сегодня тяжелее всего. Та, кому я даже в глаза посмотреть не мог — это физически было тяжело.

— Доброе утро, Юр, как спалось? — приветливо поздоровалась она, войдя и разувшись, оставив обувь у входа.

— Отлично спалось, — постарался, как можно беспечнее ответить я. — Ты рано сегодня, случилось что-то?

— Тебя долго не было, — не совсем впопад сказала она, проходя и садясь на край моей кровати. Притом, нельзя сказать, что сесть было больше некуда. В конце концов, трейлер совсем не маленький — Княжеский, как ни как. Он по размеру был ничуть не меньше, чем два крытых кузова от большегрузной фуры, или контейнера для морских или железнодорожных перевозок на дальнее расстояние, поставленных рядом и состыкованных между собой. Я нечто подобное ему только по телевизору в мире писателя видел. У военных. Вроде бы, похожим образом полевые оперативные штабы уровня бригад или полков организовывают. А тут такое вот счастье на меня одного. Не удивительно, что тут и душ, и гостиная с «кабинетом», и прихожая, и полноценная спальня с большой двуспальной кроватью поместились. Но Алина прошла и села именно на край кровати…

А ещё… её платье. Оно было чертовски похоже на то, которое я изобразил недавно в своём иллюзорном мире. На ней же изобразил. Не в точности, конечно, но похоже. Хотя, если подумать, то это не так уж и удивительно — я ведь не на пустом месте тот образ создавал, не с нуля. Да и дизайн нарядов сам не разрабатывал — на это никак не хватило бы времени. Я брал образы из памяти, минимально их перерабатывая. Так что, нет в том ничего странного — Алину в этом платье я уже раньше когда-то видел. И, если поднапрячься, то я даже могу вспомнить, где именно: оно было на ней надето, когда мы снимали клип для песни «Три-четыре», в Москве, вроде бы, когда мы с ней в зале ресторана танцевали «Танго».

Вопрос только в том, почему это платье сейчас на ней. Утром. В трейлере, а не в ресторане.

— 'Я понял — это намёк,

Я всё ловлю на лету…' — со вздохом пробормотал я строчку припева из старой весёлой песенки Несчастного Случая. Очень уж она к данной ситуации подходила.

— Ты придумал ещё что-то? — тут же вскинулась Алина, словно гончая, почуявшая след жирного вкусного кролика. — Запиши! — обеспокоенно потребовала она. — Прямо сейчас запиши. А то забудешь. Я подожду — это важнее.

Пришлось записывать. Ничего не поделаешь: музыка для Алины — страсть и жизнь в одном флаконе.

— Она под мужской голос, — попытался я немного охладить её пыл, и тот азарт, который начал разгораться в её глазах.

— Всё равно запиши, — огонёк чуть подпритух, но девушка продолжила настаивать. Так что, напрягая память, я выдавил-таки из себя припев и все четыре куплета шуточной песенки «Что ты имела».

Когда отложил карандаш и вновь повернулся к Алине, она повторила.

— Тебя долго не было…

— Я ведь рассказал тебе вчера…

— Да, — кивнула она. — Рассказал. Про несчастный случай в горах, и то, что тебе пришлось долго выбираться из-под завалов… Но, вообще-то, если подумать, то рассказывала вчера, в основном, я. А ты — только слушал. Так что за «несчастный случай»? Где ты был? Почему назад вернулся с Екатериной Васильевной и был… словно не совсем трезв?

— Ну, трудно назвать «счастливым случаем» пятерых Стихийников уровня Богатыря, решивших тебя живьём закопать, а после ещё и поджарить… — невольно поднял руку к затылку и почесал в нём я, инстинктивно отводя и опуская взгляд. Решил начать с этой части — возможно, удастся увести разговор в сторону от острых углов и тем. Возможно…

— Тебя снова пытались убить? — понятливо кивнула она. — У них… не получилось?

— Как видишь, — развёл руками я.

— Но целых пять? Уровня Богатыря? Ты уверен?

— Видимо, плохо старались, — пожал плечами я.

— А нас с Матвеем, получается, решили пощадить… — проговорила она, задумываясь.

— Да. Отец выторговал жизни братьев в обмен на мою. Видимо, и тебя сочли полезной для Семьи. Всё ж, Несистемный Дар — редкость.

— Да, мне говорили, что такие, как я, ценятся, — кивнула она. Затем вновь внимательно посмотрела на меня. — Тебя не было неделю.

— Глубоко закопали, — невесело хмыкнул я. — Откапываться пришлось долго… и далеко. Ты же видела место? То, что осталось от горы.

— Нет, — отрицательно повела Алина головой. — Нам не показали. И подходить самим не разрешили «пока не закончатся поисково-спасательные работы».

— Ну, ничего. Ещё разрешат. Вечно скрывать такое не получится. Я и сам бы с интересом глянул… сверху.

— А Екатерина Васильевна? — продолжила вполне последовательно задавать свои вопросы девочка. Причём, нельзя сказать, что делала это настойчиво, навязчиво или требовательно. Спрашивала так, что вполне можно было бы и не ответить, но… Вот, умеет же она! Прирождённый талант к дипломатии!

— Она — наш Куратор, — снова пожал плечами я. — Очень сильная и опытная Одарённая Стихии Воды. Нашла раньше других, вот и привезла.

— Понятно, — ответила Алина. Опустила руку на покрывало кровати, на котором сидела, и… покрывало стало полностью, однотонно алым. Таким же алым, как я сам его изображал в своём «иллюзорном мире». Картинка получилась настолько яркая и похожая, что вызвала чувство дежавю, такое острое, что я даже закрыл глаза и помотал головой, прогоняя наваждение. Когда глаза открыл, покрывало снова было того же цвета, что и раньше. А Алина весело улыбалась.

— Юр! Твой концерт в Сузах такую шумиху в Сети поднял! Ты, и твои песни сейчас — самая популярная и обсуждаемая тема! Это успех! Это волна! Особенно «Грязь»! Мы просто обязаны срочно! Буквально вчера! Записать полноценный клип на неё и выпустить в ротацию!

— То есть, ты… — растерянно проговорил я. При этом, наверное, у меня даже челюсть некультурно отвисла, а глаза вылупились, так как себя и свою мимику я в этот момент совершенно забыл контролировать. — … не обижаешься?

— За что? — изобразила удивление она. — За главный шанс моей жизни? За всемирную популярность?

— За то, что изобразил тебя проституткой, — уже совершенно не подбирая выражений, уточнил прямо я.

— Ну… это, конечно, грубовато… Но песня — гениальная! Потрясающая! Мы обязаны её использовать! Обязаны оседлать эту волну!..

— «Но»? — уловил недосказанность я.

— Но ты мне должен песню! Она должна выйти одновременно с «Грязью». И «Крылатые качели» совершенно не подходят. Это и моя волна, и я должна петь!

— Хорошо, — выдохнул я. Выдохнул так, словно я шарик, и из меня весь воздух выпустили. Так, что даже ноги держать перестали, и я, нашарив рукой за спиной стул, сел на него. Сел и улыбнулся. Теперь по-настоящему. Вместе с «воздухом» из меня вышли страх и напряжение, которые, до этого, держали моё нутро, словно в тисках, не позволяли нормально дышать. Всё-таки, чувство вины — очень противная вещь. С ней очень нелегко бороться.

А Алина… страшный она человек. Не хотел бы я её в своих врагах иметь. Умеет она повернуть любую ситуацию к своей выгоде, умеет разруливать сложные и неловкие моменты. А больше того: умеет владеть собой. Почему-то я уверен, что та «иллюзия» её, на самом деле, задела. И, наверное, даже обидела. Но вот сумела же девчонка взять свои чувства за горло и заставить себя извлечь пользу из ситуации. Причём так, что я теперь разобьюсь в лепёшку, из штанов выпрыгну, а сделаю всё, чтобы максимально её продвинуть, буду рьяно «заглаживать» свою вину перед ней… И ведь это не дурацкий банальный женский шантаж с «обидами», игнорированием, слезами и прочим, что женщины в подобных случаях делают. Нет! Здесь всё гораздо тоньше и хитрей. Никакого шантажа. Она вроде бы вовсе не обижена, а даже рада… И я не испытываю вины, но только облегчение. И действовать буду максимально продуктивно… на её пользу.

И даже при том, что я это всё понимаю — всё равно, она свою выгоду получит. Я, блин, сделаю то, что она просит и то, что ей нужно.

А вот, если бы она повела себя стандартно: с тяжёлой давящей обидой во взгляде, со слезами и претензиями… возможно, уже сегодня наши пути разошлись бы навсегда. Даже притом, что наша таинственная связь бы осталась. Ведь это был бы конфликт. Жёсткое, открытое нападение, на которое я тоже ответил бы жёстко…

— И, наверное, у меня уже даже есть для тебя песня… — задумчиво проговорил я. А в голове голос певицы Максим уже начал выводить первые слова одного из её популярнейших хитов, буквально завоевавших, в своё время, сердца и уши российских мужчин. Тогда, в то время, она звучала из приоткрытых передних окон чуть ли не каждой проезжающей мимо машины, с телевиденья и из радиоприёмников. Пожалуй, такого подарка Алине должно хватить, чтобы… не загладить вину — оскорбление она всё равно запомнит, и оставит в памяти навсегда, тут лучше не обольщаться — женщины такие вещи никогда не забывают, но дать ей то, чего она хочет. Дать ей то, что, хотя бы на время, затмит в эмоциональном плане уже произошедшее.

И я негромко запел, вторя этому голосу, максимально, насколько мог похоже, подражая ему.

— 'Наверное, это мой рай — искать его отражение

В предметах чёрного цвета…'

* * *

Глава 38

* * *

Помните время, когда в Москве, после покушения, меня отец забрал в Кремль и дал «добро» на съёмки клипа-ответа по песне «Мы не ангелы, парень»? Тогда, когда съёмочному процессу был дан режим наибольшего благоприятствования. Когда у нас с Алиной имелись чёткие и максимально сжатые сроки на реализацию всех задумок? Помните? Я — помню. Так вот: то, что было тогда, в сравнении с тем темпом съёмки, который происходил сейчас — это передвижение улитки в сравнении с полётом истребителя. Ну, ладно, не истребителя — это уже перебор, но со стартом болида «Формулы-1» точно можно было сравнить: так же шумно, так же нервно, с рёвом, матом и запахом жжёной резины.

Я чувствовал свою часть вины и не сопротивлялся, а Алина… да ей, словно реактивный двигатель в задницу вставили… или динамитную шашку с подожжённым фитилём, который очень быстро уменьшается с дымом и шипением, а девочка должна, чтобы выжить, успеть закончить сразу оба клипа: свой и мой. Причём, начать делать это немедленно, прямо сейчас, «ещё вчера»… Нет, совершенно буквально: работа началась сразу же по завершении нашего разговора. То есть, мы договорили, встали со своих мест и пошли снимать клип. Хорошо ещё, что не побежали.

Не то, чтобы я этого её настроя не понимал и не разделял, на уровне интуиции на краю моего сознания тоже «тикал таймер». Это был не столько продукт рассудочных рассуждений, сколько неуловимое тревожное предчувствие надвигающейся бури, того момента, когда события понесутся вскачь, и станет уже не до съёмок.

Поэтому мы спешили и делали вещи буквально невозможные. А как иначе назвать темп: два клипа в два дня? Только чем-то невозможным и выходящим за рамки обыденной нормальности. С другой стороны, «нормальным» это и не было, ведь, что Алина, что я, на всю катушку использовали для ускорения съёмок свои «сверхъестественные способности». Чего только стоил перелёт всей нашей съёмочной группы вместе с оборудованием, гримёрами и реквизитом в столицу Персии… в тот самый бордель. Перелёт без самолёта. То есть: часть оборудования и себя подхватила своим Даром Алина, людей и остальной багаж — своим Даром я, и мы, на максимально доступной нам скорости понеслись по воздуху в нужный нам город. Вышло заметно быстрей, чем тогда, на спортивной машине Катерины. Правда, Алина выдохлась уже через пару десятков километров — ещё бы, целый трейлер тащить! И пришлось подхватывать мне ещё и её с её грузом, а саму её отправлять отдыхать в кабину. Но тут уж нет ничего удивительного: она — Юнак, я — Витязь. Наоборот, странно было бы, будь она способна лететь и держаться со мной на равных. А вот Катерина…

Кстати, о Катерине — она летела с нами. С комфортом устроившись на водительском сиденье своей красной спортивной машины. Точнее, не сама летела, а мне приходилось нести ещё и её вместе с её машиной, что создавало серьёзный соблазн случайно «потерять» её где-нибудь по дороге, над особенно глубоким ущельем. Серьёзнейший соблазн! Но, нет — не потерял, так как она была необходима для организации наших съёмок. Точнее, для максимального ускорения их организации. Ведь хозяина этого заведения, к которому мы летели, знала она, а не я. Соответственно, договаривалась о предоставлении помещений тоже она. За наш с Алиной счёт, конечно, но — она, а не я. Блин! Да я ведь даже самого простого: где именно этот бордель в столице находится, не знал. Не запомнил в тот раз, не обратил внимания, не посчитал важным запоминать. Не думал, не гадал, что такое знание мне может когда-либо потребоваться. Но вот поди ж ты! Как жизнь-то повернулась…

В общем, сразу от порога моего трейлера, мы с Алиной поспешили прямо к Катерине — она ведь наш официальный Куратор, а стало быть, должна, как минимум, знать о наших намереньях. Да и освобождение от «смен» в тоннеле должна была выдать именно она.

Правда, последнего не потребовалось, так как никаких «смен» временно не было — все работы приостановили сразу после происшествия с горой. Тут тебе сразу и «несчастный случай на производстве», и технический перерыв на время приёмки работ по формированию ложа для нового водохранилища. (Блин, так хотелось на него посмотреть, заценить, так сказать, масштаб бедствия… но не время.) Так что, разрешение на съёмки вместо «повинности» Катерина дала легко. Поинтересовалась только, на какую именно песню мы что снимать собрались. Алина скрывать не стала и сразу призналась, что на «Грязь». Тут же выяснилось, что по Всесети успела полазить и Катерина. И мой «клип» она посмотреть тоже успела. А, Катерина не была бы Катериной, если бы не попыталась поддеть. И у неё даже получилось, ведь к тому вопросу, который она, ничуть не смущаясь присутствия Алины, мне задала, я готов не был совершенно. Даже представить себе не мог атаки именно с этой стороны.

— А почему меня в том ряду не было? — накручивая на палец локон своих волос и потупив глазки, спросила она. — Борятинская была, Милютина была, а я? Разве я тебя, как женщина, в интимном плане вовсе не интересую?

И что вот на такое ответить? Честно говоря, я растерялся. Вылупил глаза, отвесил челюсть. Потом захлопнул, покраснел, хотел было что-то сказать, но не смог ничего из себя выдавить, только стоял и разевал беззвучно рот, как рыба, выброшенная на берег.

Мне на выручку пришла Алина.

— Он просто постеснялся, Екатерина Васильевна, — ответила за меня она. И лучше бы, честное слово, на этом остановилась. Но нет же! — Но мы легко можем это исправить, если желаете. Мы же как раз собираемся этот «клип» переснять нормально. Вы можете в съёмках поучаствовать. Нам бы только место подходящее подобрать…

— Место — не проблема. Знаю я, как раз, одно подходящее заведеньице, — отмахнулась Катерина. — Но, ловлю на слове. И платье подберу себе сама…

— Идёт! — тут же согласилась Алина, пока я продолжал хлопать глазами и разевать рот.

— А за спинкой Трона постоять дадите? — поиграла она бровями. — Место за правым плечом же, вроде бы, свободно, нет?

Теперь уже повернулась ко мне и Алина — такой вопрос решать было не в её компетенции. Я рот захлопнул и нахмурился.

— Ведь не Борятинской же теперь там стоять, правда? — продолжила мягко давить Катерина. Мягко-то мягко, но на очень уж болезненную точку. Настолько, что я даже невольно поморщился при новом упоминании вполне конкретной особы, которой в новой версии клипа точно не будет. Вообще не будет. Ни на каких ролях и позициях. И так-то, её появление там, на площади, было непозволительной слабостью. Ошибкой. Глупой и мелочной. — А две обворожительных девушки в кадре — всяко лучше смотрятся, чем одна. Симметричнее. Да и престиж тебя, как самца повышает…

— Уверена, что этого хочешь? — переборов и отбросив все свои стеснительность с обалдением и нерешительностью, прищурил глаза я. — Тебе ведь этого уже точно не забудут. На весь мир уйдёт клип в ротацию.

— А, почему бы и нет? — продолжила улыбаться она.

— А то, что Трон из черепов сделан, не смущает? — предпринял ещё одну попытку отмазаться от такой «чести» я.

— Того, кто пережил три мировые войны? — изогнула одну бровь она.

— Хорошо, положим, я могу представить, что это, зачем-то, нужно тебе. Допустим, — изменил тон и скрестил руки на груди я. — Но, объясни теперь, зачем это может быть нужно МНЕ? Учитывая, что я знаю ПОЛНЫЙ состав той группы, что устроила мне недавний «несчастный случай».

— Ты ей так доверяешь? — удивилась Катерина, переведя показательно расширившиеся глаза на Алину. — Серьёзно?

— А ты думаешь, что за спинкой Трона она оказалась просто так? Только за красивые глаза? — вопросом на вопрос ответил Катерине. — Я точно знаю, что могу получить от неё, на что могу рассчитывать с её стороны, и точно так же понимаю, что получить от меня хочет она, и на что рассчитывает с моей. В отличие от всех остальных людей в этом мире. Поэтому, да — я ей так доверяю. И всё же? Я не услышал ответа на свой вопрос.

— Тебе, разве не нужна поддержка бывшей Императрицы? Ведьмы Воды и тёти Императора? — ответила Катерина так, что Алине стоило неимоверного труда сохранить лицо, не уронив некультурно челюсть и вылупив глаза. Могу её понять: таких подробностей о своём Учителе я ей не рассказывал. Я, так-то, этим знанием вообще ни с кем не делился.

— Как? — снова вопросительно изогнула бровь Шальная. — Ты ей, разве не говорил? А как же слова о доверии?

— Это была не моя тайна, — пожал плечами. — Чужими секретами я не разбрасываюсь даже перед самыми доверенными людьми.

— Как это неожиданно благородно с твоей стороны, — ухмыльнулась Катерина. — Получается, я сдала себя сама… снова?

— Получается, так, — кивнул я.

— Прискорбно. Однако, теперь не услышала ответа на свой вопрос уже я.

— А какой ответ ты хочешь услышать? Что мне толку с твоей поддержки? Совет БЫВШЕЙ Императрице не подчиняется. И решение о моём устранении так же не в твоей компетенции. Так, зачем ты мне? Что конкретно, кроме общих обтекаемых слов и размытых формулировок, ты мне можешь предложить? Там, на плато, ты за меня ведь так и не вступилась. И был это уже не первый раз.

— Что ж, — убрала улыбку она. — Справедливо. Но, я ведь тогда, была только твоим Учителем, поддержку я тебе не обещала и не предлагала. Теперь предлагаю.

— И, что же изменилось? — хмыкнул я.

— Ты выжил.

— Я и раньше выживал. Что изменилось сейчас? — отзеркалил поднятие правой брови я.

На какое-то время повисло молчание. Я ждал и ничего не говорил. Алина, тем более, не влезала в разговор. По-моему, она вообще превратилась в один большой, размером с человека, сгусток жадного направленного на нас с Катериной внимания. По крайней мере, в моём, сильно искажённом наличием Дара Разума восприятии, это выглядело и ощущалось именно так. Настолько, что даже… «подпитка» пошла. Ну, знаете, как бывает, если вставить в телефон шнур от очень слабого зарядного блока, подключённого к розетке. У него замыкает определённые контакты, срабатывает программный триггер, и на экране включается индикация процесса зарядки аккумулятора. Включается, потом пропадает, потом снова включается… Толку от этого мало, но сам факт: у меня такое ощущение, этот самый «индикатор» ранее включался только в тех случаях, когда собиралась аудитория не меньше десяти человек, готовых слушать. Не знаю, как для кого, а лично для меня — это показатель!

— Ты, на всю планету пригрозил устроить новый Всемирный Потоп, — нарушив, начавшее уже затягиваться молчанье, сказала Катерина. — Продемонстрировал свою физическую возможность эту угрозу выполнить.

Мои брови сами собой удивлённо поднялись. А в голове забилась одна единственная мысль: «Когда это я успел⁈». Катерина мой взгляд и выражение лица поняла правильно, поэтому пояснила.

— Тот циклон, который ты создал в центре Суз, для иллюстрации своих песен и своего посыла. Он единомоментно накрыл территорию от Петрограда до Сингапура. Спутниковые снимки того момента впечатлили даже меня.

Может, я и хреновый переговорщик, лицо держать не умею, но моя рука сама собой поднялась к затылку под аккомпанемент тяжёлого вдоха. А у кого бы не поднялась? Это ж круг с радиусом не меньше трёх с половиной тысяч километров! Если не больше. Подобный размах и представить-то себе сложно, не то что применить к самому себе.

— А ещё ты выдвинул ультиматум: потребовал выдать тебе на суд всех участников покушения. Всех пятерых. Никого не забыл. Никого вниманием не обошёл… кроме меня.

Ну, тут я уже не удивлялся. Так, поморщился слегка только. Сам же прекрасно понимал, как тот отрывок про виселицы и гильотины мог быть воспринят любым наблюдателем, который был в курсе происходившего конфликта. Но и остановиться в тот момент не мог — меня несло, и я плыл по течению своих мыслей с полностью отказавшими тормозами.

— И главное: ты, наконец, заявил свои права на Трон. Не важно, какой. Без конкретики. Но на Трон. То есть, у тебя, наконец-то, появились амбиции. То есть, ты перестал быть ленивой амёбой, которая начинает ползти только тогда, когда её пинают. Ты САМ стал приходить ко мне и требовать спаррингов. Сам начал пробиваться вперёд, через горные хребты, обгоняя всю строительную группу, показывая каждый день, изо дня в день, всё лучшие и лучшие результаты. Перестал лежать камнем, встал и пошёл вперёд.

— То есть, и покушение…

— Да — ты спровоцировал его сам. Вышел за рамки просчитанной линии поведения и своего психологического портрета. Перестал быть предсказуемо-безопасным. Показал, что нет у них времени на их обычные долгие споры и рассусоливания. Показал силу и волю её применять. Так, почему бы мне теперь и не встать на твою сторону? Почему бы и не оказать поддержку на пути к Величию и Трону? Да — раньше ты тоже выживал. Но не было у тебя того Трона, за спинкой которого можно было бы встать. Теперь он появился.

— Только в иллюзиях, — охладил её пыл я. Попытался.

— Мысли… мысли материальны. Если Трон появился в мыслях, то очень скоро проявится и в реальности. Тем более теперь, когда ты настолько разворошил все, какие только можно, «осиные гнёзда». Теперь, мальчик мой, «спокойно жить» уже не получится. Теперь у тебя только один путь: только вперёд. «Со щитом или на щите», как говорится.

— Пиздец, — мрачно ругнулся я. Не то, чтобы это всё было таким уж сюрпризом, что я сам о «щите» ещё не думал, но слышать это сказанным вслух, было неприятно. Хотелось сплюнуть. Но мы находились в личном трейлере Катерины, и делать такое было бы крайне невежливо и не тактично. Поэтому я сплюнул не слюну, а матерное слово.

— Он самый, Юрочка, он самый, — в обычной своей не предвещающей ничего приятного улыбке расплылась Катерина. — Так, чего ты там хотел? Бордель для съёмок? Лучший столичный подойдёт?

— Вполне, — кивнул я.

— Так, чего ты ждёшь? — подняла бровь она. — Собирай съёмочную группу, и полетели! Можешь не отнекиваться: я знаю — ты умеешь.

И мы полетели. И долетели. И к нужному зданию в нужном квартале добрались. Практически без приключений. Не считать же приключением встречу в небе с «Бессмертными» — Гвардией Одарённых Персии. Не только ведь Петроградское небо охраняется. Персепольское — тоже. В прошлый раз, такой встречи не случилось из-за того, что был я один, маленький, незаметный, летел быстро и пробыл в небе не долго — не успели ни тревогу поднять, ни по этой тревоге дежурную смену выслать. Нынче же: к городу подлетал не одиночка-Одарённый, а машина Катерины и три трейлера съёмочной группы с ними самими и всем их оборудованием, костюмами, костюмерной и прочими прибамбасами. Трудно не засечь настолько крупную и заметную цель. Хорошо ещё, что навстречу не залп ракет-перехватчиков ПРО отправили, а дежурную смену Гвардейцев-Воздушников.

«Приключения» из этой встречи не получилось — ситуацию быстро и просто уладила Катерина. Она провела короткие переговоры со старшим тройки Гвардейцев, не выходя из своей машины: просто, стекло пассажирской двери опустила — словно с ДПС-никами на дороге остановилась переговорить, право слово. «Бессмертный» в звании аналогичном нашему капитанскому, Катерину выслушал, по рации связался с начальством, оставшимся на земле, получил от них ответ, вытянулся в воинском приветствии, его жест повторили и двое его подчинённых, после чего нам было разрешено продолжить путь. Правда, уже в сопровождении этой тройки, которая присоединилась к нам, видимо, чтобы проконтролировать прибытие именно туда, куда Катерина им сказала, а не произвели сброс чего-нибудь убойного размером с один из наших трейлеров, замаскированного под него, на что-нибудь вроде казарм «Бессмертных» или Дворца Шахиншаха.

В общем, нас пропустили. К нужному зданию мы прибыли. Хозяин нас встретил (он же был заранее предупреждён звонком — Катерина связалась с ним по телефону ещё из лагеря). Помещения и даже своих работниц в наше распоряжение он предоставил. Съёмки начались.

* * *

Глава 39

* * *

Съёмки в Парсе (город именовали по-разному: кто-то на греческий манер «Персеполь» или «Персеполис», кто-то на старый персидский — «Парсе» или «Парс») продлились все два дня. Хозяин того интересного заведения, к которому мы прилетели, был настолько гостеприимен и предупредителен, что я аж диву давался, вспоминая тот раз, когда он, тот же самый человек, не кто-то другой на его месте, а именно тот же самый человек, пытался стрясти с меня деньги за «ранее оказанную услугу». Он тогда не был ни мягким, ни услужливым, ни предупредительным. Таковым он стал только после того, как я применил к нему свой Дар Разума… Нынче же складывалось такое впечатление, что воздействие с него, с прошлой «итерации» так и не спало.

Совершенно ложное, конечно, впечатление, ведь нынешняя предупредительность этого мужичка объяснялась очень легко: присутствием Катерины, моими деньгами (которые текли из моего кармана в его с пугающей скоростью, почти без счёта, так как Алина очень спешила, и каждая выигранная у времени минута ценилась ей гораздо больше каких-то там денег) и везде сопровождавшей нас тройкой «Бессмертных».

Нет, не тех же самых, которые встретили в небе над городом. Те — только сопроводили до заведения, потом их сменила совсем другая тройка. Старший у которых носил уже знаки отличия, соответствующие званию, аналогичному нашему подполковничьему. «Нашему», это, в том смысле, что МО РФ мира писателя — те звания мне как-то привычнее и понятнее, несмотря на то что и местные, Имперские, я успел достаточно хорошо изучить и выучить.

В общем, присутствие рядом молчаливого Гвардейского «подпола» легко объясняет предупредительность Неодарённого хозяина борделя, пусть даже лучшего и самого дорогого, элитного борделя столицы. Кто бы объяснил мне само присутствие этого «подпола» рядом⁈ Не та я, пока, птица, чтобы меня настолько высокие чины сопровождали… или же я чего-то не знаю?

На этот вопрос, заданный мной нашему с Алиной Куратору, ответа я не получил — Катерина равнодушно пожала плечами, мол: «мало ли? Какая разница?».

Ну, в целом, я был с ней, по этому поводу, согласен: ну ходит, ну сопровождает, ну погоны большие, под руку не лезет, с советами не пристаёт, работать не мешает — так пусть себе ходит.

Гораздо больше неудобств и дискомфорта мне доставляли периодически бросаемые на меня очень внимательные, до подозрительности, взгляды Алины и Катерины. Не одновременные, понятное дело, но очень частые. И очень подозрительные. Ну, а что я сделаю, если память у меня хорошая оказалась? Если на том концерте в Сузах, во время песни «Грязь», я достоверно воспроизвёл обстановку именно этого заведения? А также лица, фигуры и даже наряды его самых элитных работниц? Слишком достоверно!

Само собой, что у моих дам возникнет вопрос: откуда такие подробности и познания⁈ Когда это я успел по борделям Персии прошвырнуться?

И, если у Алины вполне обоснованное предположение на этот счёт имелось: та самая «итерация», о начале которой я её не предупредил, то у Катерины даже примерного ответа на данный вопрос не могло быть.

Не знаю, чего она там себе надумала по этому поводу, но открыто спрашивать и допытываться не стала. Что, впрочем, и к лучшему.

Съёмки шли ударными темпами. Действительно ударными — без перерыва даже на ночной сон. Я ведь говорил, что Алина «удила закусила» и готова была биться за каждую минуту, выигранную у времени? Так вот: это совершенно буквальное утверждение! Она гоняла всех причастных к съёмкам и звукозаписи совершенно нещадно. Выжимала из всех все соки, требовала, требовала, требовала и добивалась выполнения её требований. Но, я бы не сказал, что работники были недовольны. Ведь, она не только требовала и погоняла, но и платила за работу! Платила вдвое, втрое, а то и вчетверо против обычных, принятых в индустрии расценок. Чуть ли не «швырялась деньгами». Вот удивительная девушка! Как в ней это сочетается? Умение деньги зарабатывать, считать, копить, сохранять и вот такое вот, лёгкое с ними расставание, без пусть даже секундного колебания… Хотя, если верить моему опыту общения с действительно богатыми и успешными людьми: у них особого пиетета перед деньгами или иными материальными благами и не было, для них деньги — это процесс, средство для запуска в жизнь и воплощения их идей, замыслов, проектов, кровь и смазка их бизнеса, но не самоцель и даже не ценность. Да, как и Алина, они прекрасно умеют их считать, внимательно следят за тем, чтобы их уровень в обороте их дела не падал, да — личный комфорт: дома, дачи, машины, самолёты, особняки и земельные участки они тоже имели, но… не зацикливались на них. Легко и без сожалений продавали всё это или только часть, если бизнес начинал скрипеть и стопориться. Продавали и пускали вырученные средства в бизнес. Совершенно не держались за свои личные накопления… Так что, Алину я за проявленную нынче расточительность, не то, что не порицаю, наоборот — это вызывает во мне лишь большее к ней уважение. Я сам — не знаю, смог бы так?

Однако, эта бешенная гонка наперегонки со временем, попытка опередить собственную тень, всё-таки закончилась. Не знаю, какие себе крайние сроки ставила Алина, но, как уже упоминал, уложились мы в два дня, то есть, даже меньше, чем в двое суток. В два световых дня и одну ночь между ними. Два клипа за два дня — наш личный рекорд. Невероятное, невозможное достижение. Которого никогда бы мы не смогли даже коснуться, не используй я свой Дар Разума. Иначе, на одно бы только заучивание и воспроизведение нотной записи тех мелодий, которые нам требовались, ушло бы столько же времени, сколько мы потратили на всё вместе. А так: музыканты считывали музыку прямо из моей памяти. Да и звуковик имел совершенно чёткое понимание о том, к какому именно виду надо привести голосовую запись. Не говоря уж об Алине, которой не приходилось растолковывать, в каких местах текстов делать какие ударения, что выделять голосом, что сглаживать, а где стоит сделать переливчик поинтереснее…

Однако, такой ударный труд не проходит даром. К вечеру второго дня, когда прозвучало заветное слово: «Всё! Закончили, можно сдавать на студию», я уже соображал довольно слабо. Хотелось поесть, вымыться, лечь на койку и отключиться. Даже не уснуть, а именно отключиться. Отключиться от напряжения, отключиться от бесконечного продумывания всяческих нюансов… Смыть с себя до тошноты опротивевший грим и отключиться.

Притом, что солнце, кстати, было ещё довольно высоко над горизонтом и закатываться в ближайшие несколько часов не собиралось. Это что же, получается, что мы даже меньше, чем в два дня уложились? Круто, чё.

Грим я смыл: залез в душ (благо, в борделе с этим проблем не было — в каждом, даже самом маленьком номере эта функция имелась) и долго с удовольствием драл кожу мочалкой. А вот отключиться не получилось — не успел.

В выделенный мне для отдыха хозяином заведения номер («люкс», кстати, с просто огромной кроватью, которую даже «кроватью» не назовёшь — «траходром» ей имя!), после вежливого стука вошёл тот самый Гвардейский «подполковник».

Вошёл и, извинившись, на очень неплохом русском языке обратился.

— Юрий Петрович, не могли бы вы уделить внимание?

— Да-да, конечно, — кивнул я ему, с сожалением бросив взгляд на так и не тронутый моим утомлённым телом «траходром». Кстати, именно тело не так уж было и утомлено, устала именно голова, так как именно она была в большей степени задействована эти дни.

— Его Великолепие Дарий IX приглашает вас в Шахский парадайс для беседы, — произнёс «Бессмертный» с лёгким уважительным поклоном.

Я вздохнул и с силой провёл ладонями по лицу, пытаясь хоть немного собраться с мыслями.

— Когда? — спросил у «подпола» я.

— Сейчас, — снова уважительно склонил голову Гвардеец, имени которого, к своему стыду, я так и не удосужился узнать. — Машина ждёт у входа.

— Меня одного? — задал ещё один важный вопрос я.

— А кого бы вы хотели взять с собой? — осведомился он.

Действительно. Резонный вопрос. Возможно, стоило бы прихватить с собой Алинку, раз уж «назначил» её «своим доверенным лицом», но где она сейчас? До того, как я отправился в номер и в душ, она уезжала с комплектом готовых материалов по нашим клипам куда-то, то ли сразу на местную теле-радиостанцию, то ли в Имперское посольство для отправки материалов на каналы Империи, то ли, и туда, и туда сразу. Ей же максимально возможный охват требуется. Ловить её и возвращать сейчас… не самая удачная идея.

Но и идти на «беседу» к местному верховному правителю одному, тоже как-то не очень хочется. Не то, чтобы я именно боялся, но… как-то у меня с правителями не очень заладилось. Почему-то, после личных встреч с ними, меня с завидным постоянством убить пытаются… или из страны высылают. А я ведь ещё даже никому из них не нахамил ни разу.

— Было бы правильней, если бы с правителем вашего государства я встретился в присутствии своего официального Куратора от Российской Империи, или, хотя бы посла… Я ведь — несовершеннолетний, вообще-то.

— Екатерина Васильевна? — уточнил «Бессмертный». Подумал пару секунд. — Это возможно, Юрий Петрович. Пойдёмте? Её мы захватим по пути. Выбранные ей апартаменты — соседние с вашими.

— С вашего позволения, я оденусь.

— Конечно, — вновь поклонился он. — Я подожду снаружи.

* * *

Парадайз Шахиншаха, конечно, впечатлял. Не признать этого было бы просто нечестно. Во-первых, площадь, которую он занимал, измерялась гектарами, и сад… озеленял гору. Да-да, целую гору! Он тянулся от её подножия вверх ступеньками-террасами чуть ли не до самой шапки снегов. Хотя, почему, «чуть-ли»? Если присмотреться, то можно было заметить, что и ледяная шапка попилена на такие же ступени. Грандиозное сооружение. Боюсь даже представить, сколько труда, сколько усилий, сколько фантазии и инженерной мысли потребовалось на то, чтобы это всё придумать, спроектировать и воплотить в реальность! И сколько требуется людей, ресурсов и их внимания, чтобы поддерживать это всё в рабочем состоянии!

Однако, сама идея мне понравилась: верхние, заснеженные террасы удерживают снег и собирают воду, которая стекает вниз уже не беспорядочно, а лишь по строго отведённым для неё маршрутам, ветвясь и сложными спиралями проходя по всем нижележащим ступеням, оставляя на каждой из них ровно столько влаги, сколько необходимо для каждого из посаженных там растений. А их тут было… величайшее множество. Боюсь, целой жизни не хватит, чтобы одному человеку все их пересчитать и описать. Да даже, чтобы просто пройти все эти ступени-террасы, сделав по каждой из них всего один круг, может потребоваться больше месяца.

Как мне пояснила Катерина, пока мы ехали к этому чуду, «соревнование парадайзов» вообще, чуть ли не национальный спорт Персии, перешедший ей по наследству от поглощённого ей когда-то Вавилона, в котором, согласно легендам, то ли Императрица Семирамида, то ли чуть позже (на пару веков) Император Навуходоносор создали одно из признанных Чудес античного мира.

Вавилон был присоединён к Персии и стал лишь центром соответствующей Сатрапии. Столица же всей Персии — Парсе, или Персеполь. Ну не может же быть у «Шаха над Шахами», «Царя Царей» что-то хуже, чем у его же вассала⁈ Вот и заморочились Ахемениды, создали круче и больше.

Тех самых Садов Семирамиды в Вавилоне давно и след потерян, из ныне живущих, их и не видел никто. Даже достоверных изображений или достаточно полных описаний этого Чуда не осталось — но, легенда-то жива! Так что, вот — до сих пор затмевают, стараются, развивают… на протяжении более, чем двух тысяч лет. Парадайз Шахиншаха Персии на горе Рахмат — современное Чудо Света…

Круто, че.

И я приглашён посетить это Чудо. Приглашён самим Шахиншахом. Честь не малая. Не то, чтобы сюда был совсем-совсем вход закрыт для любых посторонних и чужаков, как в тот же Шахский Гарем, делегации соседних стран Дарий Девятый здесь иногда принимает (ну а как же? Иметь токае Чудо, и ни перед кем им не похвалиться? Совсем такое не по-персидски, противоречит местному менталитету, где вся роскошь открыта и напоказ), но то целые официальные делегации, а то — я. «По Сеньке ли шапка?», — как говорится. Не велика ли честь для простого недоросля-Княжича, проходящего практику в местных горах в сотнях километров от этого города?

Однако, я здесь. И действительно встречаюсь с самим Шахиншахом. Лично.

Гвардеец довёз нас до входа на территорию комплекса, но сам с нами не пошёл — остался ждать нашего возвращения. Не уехал сразу — хороший знак! Означает, что это возвращение вообще предусматривается, что нас отсюда вообще выпустят после разговора. По крайней мере, пока что такое развитие событий предполагается.

По территории самого парадайза нас с Катериной сопровождал какой-то местный служитель. Он не представился, но с удовольствием отвечал на мои вопросы об устройстве этого места, его истории и интересных фактах. То есть, пока мы шли к тому месту, где должны были встретиться с Шахом, он нам целую экскурсию устроил с услугами довольно профессионального гида… русскоговорящего, кстати, что тоже многое сообщало об отношении к нам организатора всей этой встречи.

А посмотреть, кстати, было на что: потрясающие воображение цветы, павлины, яркие «райские птицы», перелетающие с ветки на ветку, экзотические (для меня) фрукты, лианы, пение других, менее заметных, но куда более сладкоголосых птиц, стрекот каких-то насекомых, декоративные ручейки, бегущие по специально для них проложенным просчитанным маршрутам, стилизованным под «естественные» русла. Более крупные водоёмы-резервуары-накопители, служащие одновременно и местом произрастания особенно замечательных водных растений, таких, как те же лотосы, например, и домом для разнообразных декоративных рыб, таких, как те же японские цветные и зеркальные карпы… Глаза разбегались в общем. Да ещё и проводник так интересно обо всём этом рассказывает…

Не удивительно, что я чуть было не прозевал появление самого «виновника торжества» — Шахиншаха. И прозевал бы, если бы моя спутница меня не одёрнула, привлекая моё внимание. Причём, достаточно резко и жёстко одёрнула, так, что я даже с шага сбился. Оглянулся на неё, увидел её «страшные глаза», а затем указание этими же глазами в сторону удобно расположившегося на ковре и ярко расшитых подушках крупного кудрявого мужчину неопределённого возраста где-то между двадцатью пятью и сорока годами на вид. На нём был надет красивый халат, наверное, шёлковый — я в тканях не очень хорошо разбираюсь. На ногах у него были мягкие туфли… с загнутыми и даже слегка закрученными вверх носами.

Он возлежал полу-боком к нам и взгляд его умных тёмных глаз был обращён в нашу сторону. Очень внимательный и цепкий взгляд. Но, при этом, какой-то ещё весёлый и «добрый» что ли? В целом, мужчина создавал весьма приятное впечатление.

Сообразив, что мне хотела сказать своей пантомимой моя спутница, я поспешно выполнил почтительный поклон в сторону этого мужчины. Восток — дело тонкое, лучше проявить показное уважение, чем невзначай обидеть хозяина его отсутствием — мало ли…

А взгляд этого мужчины, быстро прощупав-просканировав меня, перескочил на мою спутницу. Несколько коротких секунд, и в нём проскочило узнавание, потом быстро нарастающее удивление.

— Катенька? — проговорил он на вполне чистом, почти без какого-либо акцента русском, резко поднимаясь с места и делая шаг нам на встречу. Настолько резко, что я даже вздрогнул. — Ты ли это⁈ Мои глаза меня не обманывают? — поспешил подойти к ней и подхватить её за кончики пальцев своими кончиками пальцев он.

— Не обманывают, Дарик, — показательно тяжело вздохнула Катерина. А я, как дурак, стоял столбом и непонимающе переводил свой взгляд с одного на другую и обратно.

* * *

Глава 40

* * *

— Я повешу своего начальника разведки, — как о чём-то решённом и будничном, сказал тот, кого Катерина назвала «Дариком». Довольно необычное обращение к правителю целого государства, причём, далеко не маленького государства. С другой стороны, если вспомнить, кто такая сама Катерина…

Кстати! Переведя взгляд с Шаха на мою спутницу, я недоуменно замер. Потом моргнул. И мне даже захотелось протереть глаза: она изменилась.

Нет, не платье, не её одежда, а она сама! Её лицо было не тем, к какому я уже успел привыкнуть за месяцы нашего с ней общения. Оно не стало хуже или лучше, более красивым или менее, но — другим. Рядом со мной стоял другой человек. И голос… тот голос, которым была произнесена фраза: «Не обманывают, Дарик», он не был привычным голосом Катерины. Опять же: не стал он ни хуже, ни лучше, просто: другим женским голосом.

Единственное две вещи, которые не изменилось — были её волосы и глаза. То есть, даже рост немного поменялся: женщина стала немного ниже, бюст чуть-чуть увеличился, в фигуре добавилось чуть-чуть «полноты». Но всего этого ровно настолько, чтобы платье не пострадало, не перестало «сидеть» правильно. А вот глаза остались прежние. И волосы…

Хотя, нет — волосы тоже претерпели некоторые преобразования, просто, ещё менее заметные: длина их и причёска, в которую они были уложены, остались прежними, но вот цвет из «платинового» стал гораздо ближе к классическому «русому», светло-светло-русому.

Получается: только глаза?

Я удержался от того, чтобы проявить невежливость и протереть свои зенки. Удержался. Сморгнуть сморгнул, но протирать и трясти головой не стал. А ещё через секунду, уже и успокоился. Для этого потребовалось только составить себе небольшой труд подумать. И вспомнить, кто же такая Катерина, и чему она меня все эти месяцы учила. Ведь она же — Ведьма Воды! И учила она меня полному клеточному контролю собственного тела. А что труднее: воссоздать из кровавой лужи оторванную голову или слегка поменять себе форму носа, глаз, ушей, овал лица, рост, телосложение, цвет волос… Хм. Если так подумать, то ответ на вопрос становится уже и не так очевиден. Ведь произвести все эти разрозненные изменения так, чтобы результат получился гармоничным, красивым и не вызывал у зрителя чувства диссонанса или эффекта «зловещей долины», надо очень-очень постараться. Не уверен, что у меня самого получится с первого раза… Вот «скопировать» чью-то внешность — пожалуй, может и получиться, а создать свою собственную…

Я так ушёл в эти свои мысли, что даже частично прослушал то, что эти двое друг другу говорили. Но это и не удивительно — я всегда был человеком увлекающимся и немного рассеянным.

— … как это не виноват? Как это «не знал»? Ко мне в страну прибыл настолько серьёзный и значимый Гость! Более того: уже больше месяца находится здесь, а мне до сих пор об этом не сообщили. Это преступная некомпетентность!

— В мире осталось не так уж и много тех, кто, вообще, знает обо мне, Дарий, — пожала плечами Катерина, разрывая тактильный контакт между их пальцами и опуская свои руки. — Ещё меньше тех, кто знает в лицо. А, если по каждой мелкой провинности вешать подчинённых, то они довольно быстро закончатся.

— Ну уж не утрируй, Катя, — чуть поморщился Дарий. — Мы живём не в позапрошлом веке — такого бешенного недостатка в людях нет. А без показательной жестокости правителя, народ расхолаживается и наглеет.

— Тебе видней, как со своими подданными обращаться, — снова пожала плечами Катерина. Довольно равнодушно, кстати, учитывая предмет разговора.

— Но я не ожидал твоего визита, — отошёл назад и снова опустился на свой ковёр Шах. Только ложиться на подушки не стал, остался сидеть. А ещё повёл рукой, указывая на такие же ковры с подушками, лежащие в стороне от него, так, что образовывали почти правильный почти равносторонний треугольник. Почти — место Шаха даже геометрически в этой фигуре выделялось, оно главенствовало. Ненавязчиво, но, кто тут хозяин, а кто гости, понятно было интуитивно, без дополнительных озвучиваний или обозначений.

Катерина молчаливому приглашению последовала — опустилась на один из ковров. Я, переведя её взгляд, мне брошенный, как разрешение или совет последовать её примеру, тоже. В результате, Шах оказался напротив меня, а Катерина… слева. Она, кстати, и всё дорогу через сад тоже держалась слева от меня. Слева и ровно на полшага позади. Подчёркивая… что я… главный? Хм.

— Ты пригласил на беседу Юрия, он попросил меня сопроводить его. Я послушалась, — легко ответила женщина. — Я здесь только его волей.

— Во-от как, — протянул Дарий. — Это… несколько… меняет ситуацию… хоть и не полностью… — он перевёл на меня свой взгляд, с видимым трудом оторвав его от Катерины. — Юрий Петрович, правильно?

— Всё правильно, Ваше… Великолепие, — решил добавить я то «титулование», которое ранее услышал от Гвардейского «подпола». Ответил без подобострастия, с достоинством, но с лёгким уважительным поклоном. Тот поморщился.

— «Величества» будет достаточно, — поправил меня Шах. — Юра… могу я тебя так называть? На правах старшего по возрасту?

— Можете, — произнёс я, превратившись в сплошной комок подозрительности. Слишком уж… стелился целый Шахиншаш, Шах над Шахами, Царь Царей. Не с проста. Явно, не с проста. И подозрительность не была скрыта, она вполне явственно окрасила мой голос, которым я произнёс это недлинное слово.

— Юра… — снова заговорил Дарий, вернувшись к тому, на чём остановился. — Как тебе Персия?

— Ну, я довольно мало, что успел увидеть, — осторожно ответил ему я. — Только канал, да Сузы…

— А Парс? — уточнил он.

— Здесь, в столице я не имел возможности толком осмотреться — съёмки. Очень плотный график.

— Это легко поправимо, — мягко улыбнулся Шахиншах. — Ведь, насколько я знаю, съёмки закончены? Такой безумной спешки больше нет.

— Съёмки закончены, — не мог не согласиться с ним я. — Однако, канал… пауза в строительстве не будет вечной. Мой «отгул» заканчивается…

— О! — повёл рукой Дарий пренебрежительно. — О строительстве можешь не беспокоиться, там достаточно Одарённых и профессионалов, чтобы продолжать и без твоего непосредственного участия. Всё ж, это очень важный межгосударственный проект, в котором складываются интересы сразу двух Империй. Он априори не может зависеть от одного единственного человека, пусть даже и такого талантливого, как ты. Так что, в спешке необходимости нет. Ты можешь спокойно насладиться видами города, который по праву считается одним из самых живописных в мире. Погостить, воспользоваться Персидским, известным на весь мир, гостеприимством.

— Очень… привлекательное предложение, Ваше Величество, — осторожно ответил я, полнясь ещё большей подозрительностью.

— Вот и хорошо, — ещё мягче улыбнулся Дарий. — Я попрошу одну из своих дочерей показать тебе самые живописные виды Парса. Поверь мне — ты не пожалеешь о потраченном времени.

— Ничуть не сомневаюсь, Ваше Величество, — поспешил ответить я. — Но… я чего-то не понимаю…

— А ещё, в Парсе есть прекрасный, знаменитый на весь мир, концертный зал, с самым лучшим и качественным оборудованием, — продолжил Дарий, понизив голос до доверительного и намекающего одновременно. — Он рассчитан на единовременный приём до пяти с половиной тысяч зрителей.

— Зал…? — сбившись с мысли, повторил за ним я.

— Да, — кивнул с улыбкой Дарий. — «Парсехолл», один из крупнейших на Востоке. Но, если тебе больше нравится формат стадионов или площадей, — поспешил добавить он, — то спешу заверить, в Парсе их тоже предостаточно.

— То есть… я правильно понял… что вы даёте мне разрешение на… концерт? — очень-очень осторожно, словно бы не веря самому себе и ступая на чрезвычайно тонкий ледок, проговорил я. Слишком это предположение не вязалось со всей той информацией об отношении ко мне и моим концертам людей, обладающих Властью в этом мире. Не то что не вязалось — в прямую противоречило ей. В поисках поддержки я даже перевёл взгляд на Катерину, но та мне ничуть не помогла, лишь пожав плечами.

— Концерт? Зачем концерт, дорогой, — стал на несколько мгновений похож на типичного восточного торговца Шахиншах. Даже карикатурного. — Концерты. Много концертов. Такой талант, как у тебя, преступно прятать от мира!

— Я… ничего уже не понимаю, — честно признался, тяжело вздохнув и отклонившись назад.

— Да чего тут тебе непонятного, — не удержалась и мученически вздохнула, закатив глаза Катерина. — Дождь ему нужен. Дождь.

— Дождь? — понимая ещё меньше прежнего, перевёл взгляд с Катерины на Дария я. — Причём тут дождь?

— Вся Передняя Азия и Ближний Восток — вододефицитные районы, — пояснила свою предыдущую мысль Катерина. — Горы и откровенные пустыни. Ты, со своим циклоном, теперь — самый желанный для всех здешних правителей ресурс.

— Грубо, Катенька, — укоризненно вздохнул Дарий. — Очень грубо. Зачем же так-то?

— Но…? — перевёл взгляд с «пфэкнувшей» Катерины на Шахиншаха я.

— Но, в чём-то она действительно права: вода, для нашего региона — это жизнь и процветание. А дождь, который идёт именно тогда, когда он нужен, а не тогда, когда переменчивой и своевольной небесной сфере будет угодно — настоящее благословение…

— Подождите, — нахмурился я, пытаясь осознать и переварить, как-то уложить в своей голове только что сказанное. — То есть, я не напугал вас «потопом», а… соблазнил⁈

— Соблазняют прелестниц, Юра, — поправил меня Шах. — Государей заинтересовывают. И меня ты более чем заинтересовал. Не знаю, как на счёт других правителей, но я готов тебе очень многое предложить за то, чтобы ты остался в Персии и стабильно давал концерты, положим… раз в неделю. Если это слишком тяжело для тебя — то в две. Можно в три…

— Но, постойте, — ещё сильнее нахмурился я. — А как же Богатыри Воды? Ну, то есть, Шашавары. Они, разве, не могут решить эту проблему? Уверен — у вас они есть, не может не быть. Они, разве, так не могут? Не могут управлять дождём?

— Не могут, — ответила вместо Дария Катерина. И было заметно, что ему её ответ не понравился. Не сам ответ, понятное дело, не то сообщение, которое в нём содержалось, а то, что это сообщение было мне сейчас озвучено. — То, что ты творишь под своим «допингом» на концертах, Юрочка, давно вышло за все пределы разумного. Управлять дождём Шашавар или Богатырь Воды могут… но в пределах пары десятков километров. Особенно мощные, специализирующиеся на масштабных воздействиях, способны оказать воздействие на сотню. Но для целого региона, сам понимаешь — это не спасение. Сильный Водник может облагодетельствовать город. Пусть, район. Но не целый регион. Ты же… накрыл тысячи километров, просто, не задумываясь.

— Я…

— Ты, — хмыкнула Катерина. — Перехитрил всех. Ты, вообще, во Всесеть заглядывал?

— Нет, — помотал головой я. — Когда мне было? Сама же знаешь — съёмки…

— В ближневосточном сегменте на тебя уже, почти как на божество молятся. Тебя на руках готовы носить. Своими телами защитить от любых угроз, лишь бы ты пел ещё. И пел здесь.

— Это… это правда? — поражённо и неверяще повернулся к Шахиншаху я.

— Ну, Катюша, в свойственной ей манере, утрирует, огрубляя и упрощая…

— Но?

— Но, в главном она права — Персии ты очень нужен, Юра, — вздохнул Дарий. — И, раз уж она здесь и подняла об этом речь, то буду говорить на чистоту: я готов встать за тебя перед Советом. Мне наплевать на твой… другой талант. Персии ты нужен живым. Я дам тебе защиту, положение, жён, деньги, подданство, титул, земли, покровительство. Если ты будешь петь. Здесь.

— Я… должен обдумать это всё, — с некоторым видимым усилием ответил я. — Слишком… всё неожиданно.

— Думай, — улыбнулся Дарий. — Конечно, думай. А пока — будь моим Гостем. Раздели со мной трапезу. Не могу же я отпустить тебя голодным? Что подумают о Персии и Шахском гостеприимстве люди?..

* * *

Глава 41

* * *

Что ж, стоит отдать ему должное: по поводу гостеприимства Шахиншах не соврал. Всё дальнейшее действительно было «по высшему разряду»: совместная трапеза, там же, на этой искусственной солнечной полянке среди зелени громадного парадайза, в котором поют певчие птицы, цветут невиданные цветы, бродят не боящиеся человека крупные животные, распускают свои грандиозные хвосты откормленные породистые павлины, и с цветка на цветок порхают сказочной красоты бабочки. А воздух и ароматы… даже на флешбэки пробило про очень высоких, как будто вытянутых по вертикали людей с остроконечными ушами. Но не о том речь. Здесь таких не было.

Зато были девушки. Много девушек. Очень красивых, молодых, художественно раздетых в прозрачные газовые ткани, цветные шелковые тряпочки, золото и каменья. И я не ошибся: именно «раздетых», так как «одетыми» их назвать язык не повернётся — всё, что способно возбудить и свести с ума мужчину у них было обнажено и выставлено на показ, но при этом, полностью голыми они тоже не являлись. Тем, кто их так драпировал удалось соблюсти баланс между открытостью, доступностью и «загадкой», заставляющей желать содрать с них и эти невесомые тряпочки с кружевом, чтобы таки заглянуть и под них, увидеть «картинку» полностью, до конца…

Эти девушки приносили на поляну ковры, подушки, подносы и яства, уносили опустевшую посуду, услаждали взоры Шахиншаха и его гостей танцем, а слух лёгкой, ненавязчивой музыкой…

Что ж, стоит признать: действовало! Не смотря на простоту и грубость «провокации», она действовала. Даже на нынешнего меня действовало. На того, кто жил в двух мирах, имел десятки лет жизненного опыта за плечами, да ещё и женат был в мире ином, где супружеские задолжности не успели накапливаться в нашей семье, закрываясь чуть ли не ежедневно. Даже на такого меня действовало!

Что уж говорить, пребывай сейчас на моём месте прежний Юра — подросток в пубертате, входящий в самую его мощную стадию, когда гормоны чуть из ушей не льются.

Простой расчёт, грубый, но от того не менее действенный. Даже присутствие рядом Катерины не сильно помогало. Да — остужало голову, но далеко не так сильно, как бы того хотелось. Пожалуй, её присутствие больше злость, раздражение и дискомфорт вызывало, чем реально спасало.

Ведь, чего хотел добиться Шахиншах? Всего лишь показать мне «сладкую жизнь», продемонстрировать то, насколько мне будет хорошо, если я соглашусь на его предложение и просто останусь здесь. Буду жить, буду петь. Просто быть, и ничего большего от меня не будет требоваться. Не придётся думать ни о пропитании: меня будут кормить тем, что я только пожелаю и в том количестве, какого только пожелаю. Не придётся думать о крыше над головой — предоставят любые условия, какие только сумею выдумать. Не придётся думать об учёбе в Лицее, Академии, Бурсе или ещё какой. Не придётся думать о службе в армии, выполнении приказов и возможности когда-либо попасть на поле боя — настолько ценный ресурс в бой не бросают. Не придётся думать о безопасности — о ней денно и нощно будут думать другие. Все силовые ресурсы государства будут брошены на мою охрану и недопущение покушений со стороны недружественных сил, ведь, пока я жив и пою, весь регион будет процветать. Женщины… ну, тут можно даже не углубляться в тему, и так понятно, что по щелчку — любое их количество и качество.

Единственное — придётся забыть о любых путешествиях и смене места жительства. Но, так-то я никогда и не был таким уж фанатом поиска новых стран и впечатлений.

«Золотая клетка»… Вот ведь, сколько раз я слышал это словосочетание-термин, но никогда не задумывался над ним. Никогда в серьёз не пытался разобраться, чем же она так плоха… Сейчас же оказался на пороге этой «клетки». И мне надо сказать только «да», только сделать шаг, чтобы войти в неё… и я не знаю… стоит ли сопротивляться?

Особенно, при условии, что за её пределами меня ждут только постоянные, всё новые и новые покушения и бесконечная борьба за свою жизнь… со всем миром.

* * *

Дарий не торопил с ответом. Он был достаточно мудр и опытен, чтобы не давить и не требовать немедленно решать, здесь и сразу. Нет: он поманил, предложил и отступил. И теперь будет просто ждать… не прекращая показывать соблазнительных картин моей возможной будущей безбедной и бестревожной жизни в неге, безопасности и достатке.

Дарий не ограничивал наших с Катериной перемещений. Не запрещал покидать пределы Дворца или города. Но предложил быть его Гостями. Предоставил апартаменты во Дворце для нашего проживания, чтобы нам не пришлось возвращаться обратно в номера борделя, где мы эти два дня жили, пока велись съёмки.

Так что, засыпал я в самом шикарном из всех виденных мной за все мои жизни месте. Думаю, бессмысленно даже пытаться его описывать: тут тебе и кровать размером с аэродром, и отдельная комната с джакузи, в котором разве что соревнования по плаванью проводить слегка тесновато будет… областные, тут тебе и те самые знаменитые в обоих мирах персидские ковры, и, кроме джакузи, ещё и отдельный бассейн. И панорамные окна с потрясающими видами на город с высоты в несколько сотен метров (апартаменты располагались на самой горе, той самой, которая превращена в один большой сад). И всякие стандартные мелочи, вроде тренажёрки, почти полноценного бара, каминной комнаты, кальянной комнаты, бильярдной комнаты, игровой комнаты, оборудованной по последнему слову техники для полноценного «гейминга» с огромным изогнутым монитором во всю стену, супер-производительным железом, выделенной десяти-гигабитной линией, разными примочками для гоночных и авиа симуляторов, «VR»-очками и прочими фишками. Я туда, от греха подальше, даже заходить не стал: дверь открыл, на пороге постоял, глазами обвёл всё это великолепие и закрыл дверь обратно. Хотел ещё на ключ запереть или, ещё лучше, досками забить, как в старых дурацких детских мультиках, но… замка на двери не имелось, а забивать гвозди в дверной косяк не своего дома… ну, как минимум, странно и невежливо.

Ну и, самое гадское — обслуживанием всё теми же красотками, что подавали блюда на недавней встрече с Шахиншахом. Подстава грубая, но от того не менее действенная. На самом же деле — очень трудно отказаться, когда всё настолько доступно и просто — лишь руку протяни. Да ещё и последствий, как таковых, можно не бояться. Один раз ты на чистых волевых качествах удержишься, два удержишься, три… а пятьдесят? Пятьдесят один? Пятьдесят два?

Так что, даже не смотря на накопленный жёсткий недосып предыдущих двух суток, уснуть у меня получилось далеко не сразу. А ведь ещё и Алина приехала — её предусмотрительный Дарий (или тот, кому он поручил курировать мой вопрос — не сам же лично Шахиншах будет такими мелочами заниматься? У него дела и поважнее имеются) тоже не забыл официально пригласить к себе в Гости.

Ей отвели место в тех же апартаментах, что и мне. Но, хорошо хоть — в соседней комнате, а то это и вовсе перебор был бы. От того, чтобы попытаться овладеть Алиной, окажись она со мной под одним одеялом, я удержался бы с огро-о-о-омным трудом. Если вообще смог бы удержаться… ведь, если ничего со времени Петрограда не изменилось, она и сама не против.

А вот Катерине апартаменты Дарий предоставил отдельные, сославшись на то, что человеку ТАКОГО уровня не пристало «ютиться» в тесноте с кем-то ещё, кто не является её мужем или членом её семьи. Этикет-с, правила приличия и подобная мура. На самом же деле (ну, насколько это понимаю я сам, что может истине и не соответствовать), для того чтобы усложнить нам с ней возможность нормально поговорить — обсудить результаты встречи. Не помешать совсем, но усложнить. Чуть-чуть.

Алину так соблазнами не пытали, как меня, поэтому она-то отрубилась сразу, как её голова коснулась подушки. Как я узнал? Всё просто: через свой развивающийся Дар Разума, я просто чувствовал её за стеной. Так же, как, наверное, в своё время, меня чувствовал Маверик в моей московской квартире. И тот момент, когда её сознание изменилось с бодрствования на сон, я уловил достаточно чётко.

Она уснула. А я остался ворочаться с боку на бок на этом нефункционально большом и мягком траходроме. Ни за что бы себе сам такой не купил и не поставил. Не люблю нефункциональные вещи.

Однако, и вылезать из постели, чтобы улечься спать на полу рядом… как собака на коврике… было бы грубо по отношению к хозяину. Пришлось ворочаться. А потом, когда сон естественным образом так и не пришёл, ещё и применять специальные практики по принудительному засыпанию. Благо, есть такие, и я парочку из них знаю. Простейшая: перестать двигаться.

Звучит элементарно и даже глупо. Наивно и неэффективно — ты же и так уже в постели, значит: лежишь и не двигаешься. Как бы не так! Ты ворочаешься! Чешешься, перекладываешь «затекшие» и «отлёженные» части тела, тебе не удобно, тебе слишком жарко, или слишком холодно, ты скидываешь с себя одеяло, или наоборот — кутаешься в него… И способ заключается в том, чтобы волевым усилием сознательно прекратить все эти движения. Замереть на месте, закрыть глаза и не двигаться. Что бы не происходило, как бы что ни чесалось. Какие бы мысли не бегали по кругу в твоей голове…

Способ рабочий. Только лежать долго надо. Десять, двадцать, тридцать минут. И, если двинулся, то считай, начинать всё с начала. Но способ рабочий. Тупой, грубый, совершенно лишённый изящества, но рабочий — каким, впрочем, он и должен быть, ведь это армейский способ.

* * *

В мире писателя на дворе стояло лето. Школа не работает. У учителей отпуска. У жены тоже отпуск. Жара. И, словно специально, прямо-таки как на зло — отъезд в лес, на спортивные сборы по Кунг-фу. Десять дней без семьи, на удалённой от города базе с четырьмя двухчасовыми тренировками в день.

Нет, так-то, само по себе — это здорово! Это то, чего я сам хотел, чего долго и упорно добивался, за что я, в конце-то концов, сам заплатил. И мне нравится Кунг-фу. Мне нравятся тяжёлые тренировки и жёсткий спортивный режим. Тем более, не где-нибудь в душном спортзале среди городской застройки, а в прекрасном хвойном лесу, на берегу чистой широкой речки — прелесть же! Ну, согласитесь — настоящий кайф!..

Да только вот, очень уж не ко времени оно совпало с событиями мира параллельного. Совсем не в тему мне было уезжать от жены, когда «там» гадский Шахиншах решил подвергнуть меня испытанию всевозможными соблазнами. Бесплатными, прошу заметить, соблазнами!

Короче, сборы вещей, место общей встречи, отправка, заезд, заселение и прямо тут же, сразу после заселения уже первая тренировка. Потом ужин, и за ней вторая.

В общем, день пролетел буквально по щелчку пальцев. Вроде бы был, вроде бы только начался, щёлк — и всё, нет его. Закрываешь глаза в своём домике на две койки с соседом…

* * *

…и открываешь их на роскошнейшем траходроме во владениях Персидского Шахиншаха. Хотелось бы сказать: «с холодной головой, ясными мыслями и чистыми помыслами», но… Не могу я так сказать, ведь никакой разрядки я в мире писателя получить не успел. И в ближайшие десять дней она там не предвидится — не до неё будет, банально — не с кем.

А тут ещё вчерашние девчонки. Они-то никуда не делись. Одна из них мне «завтрак в постель» принесла. То есть, немного позже рассвета, в дверь спальни раздался тихий деликатный стук. Такой, чтобы не разбудить меня, если ещё сплю, но оповестить о визите, если уже проснулся.

Я уже не спал. И, почему-то уверен, хозяева прекрасно об этом знали, ведь в этом мире я всегда начинаю свой день с рассветом, исключая лишь те случаи, когда мой ритм нарушают непредвиденные непреодолимые обстоятельства. А мой «профайл» в распоряжении их «компетентных органов» должен быть. Не добавляю никаких: «наверняка», «скорее всего», «сто процентов» или прочего в этом духе, так как он просто должен быть. Не может его не быть. Такое не реально.

В общем, отжимаюсь я себе тихонечко на пальцах повернувшись лицом к панорамному окну во всю стену с видом на горы и поднимающееся над горизонтом красное ещё солнце.

Улыбаюсь новому утру, заряжаюсь позитивом на предстоящий день, как раздаётся этот вот деликатный стук в дверь, после которого, с двухсекундной задержкой эта дверь отворяется и в комнату въезжает специальный столик с завтраком. Столик, который тихонечко катит перед собой юная прелестница в… украшениях, органзе и каких-то крайне минималистичных шёлковых тряпочках, прикрывающих от жадного взгляда лишь самое-самое, то, что отличает порно от эротики. В чём-то, что почти не оставляет простора для мужской фантазии… почти.

Я чуть не взвыл!

А она ещё и улыбается. Разглядывает моё тело с почти неприкрытым интересом. А я-то отжимаюсь почти что голый — тепло же. В одних только трусах-боксерах. Хорошо ещё, что физическая нагрузка перераспределяет кровь в организме таким образом, что почти вся она отдаётся работающим мышцам, не оставляя нужного количества незадействованным системам для проявления вполне определённых и естественных в таких случаях реакций. Иначе бы краснел я ещё сильнее. А так: красноту лица и пылающие уши можно почти честно списать на отжимания.

Я глянул на вошедшую всего раз, тут же поспешив вернуть свои глаза к горизонту и поднимающемуся над ним солнечному диску. Ещё и отжиматься стал вдвое быстрее, чем до этого, старательно вкладываясь в каждое движение, ища в них спасение.

К сожалению, то, что я отвернулся, помогло слабо: я чувствовал направленное на меня внимание не только всей своей кожей, но ещё и способностью Ментала. Я бы мог глаза вообще завязать, но этот тёплый игривый лучик, что полз по моему телу, всё равно бы «видел».

Ментал… он удобен в быту. Но может быть и настоящим проклятьем. Ведь я не только «видел» само наличие этого «луча внимания», но и мог считывать его параметры, тональность, эмоции, что к нему прилагались. И я считывал. Считывал, что девчонка… тоже возбуждена.

Она знает, чем именно «рискует», входя вот так в комнату к молодому мужчине, не скованному брачными обязательствами, пуританским воспитанием или какими-либо законодательными ограничениями.

Знает. Понимает. И её эта ситуация возбуждает. Да ещё и то, что она перед собой видит: моё тело — ей очень даже нравится, ведь оно большое, сильное, здоровое и красивое. Ещё и мышцы под напряжением от выполняемого упражнения ярче очерчиваются, перекатываясь под кожей.

Но и это не всё. В девчонке живёт азарт: ведь я — очень хорошая «добыча». Дворянин, сильный Одарённый, молодой, богатый, успешный, перспективный (о том, что ещё и к смерти приговорённый, широкой общественности не известно. Им такое знать ни к чему. Да им никто и не скажет).

А ещё… она — моя фанатка. И сама вызвалась на назначенную ей роль, по собственному желанию! Чтобы быть ближе к своему кумиру.

Ядрёное сочетание! Даже, я бы сказал: ядерное! Уносит крышу только так, на раз-два.

Но я сцепил зубы, «остеклянил» глаза и продолжил отжиматься, с удвоенной, утроенной силой-скоростью. Вкладываясь до предела в каждое своё движение…

Не дождавшись от меня реакции, она оставила столик возле кровати и вышла, не посмев нарочно задерживаться или тревожить меня обращением.

Вышла, а за закрывшейся за ней дверью, прислонилась к этой двери спиной и разочарованно выдохнула. Постояла ещё секунд двадцать, потом ушла окончательно по своим делам.

Привезённый ей завтрак состоял исключительно из свежайших фруктов, овощного салата и свежевыжатого сока, без даже намёка на что-то мясное или термически обработанное — успели достаточно хорошо меня изучить ответственные товарищи.

Однако, есть я не стал. Не рискнул дать себе поблажку — остановиться, задержаться и рухнуть в возбуждающие фантазии. Быстро оделся и поспешил на пробежку, благо маршрут себе наметил заранее, ещё с вечера, и за пределы территории Дворцового и садового комплекса он не вылезал. Так же не пересекал тех секторов, проход и «пробег» через которые мог быть ограничен даже для личных гостей Шахиншаха.

Я искал спасения в беге.

И с ужасом понимал, что не поможет — ведь недостаточно «перетерпеть» сегодня. Недостаточно претерпеть и завтра. Ведь ничего не закончится и завтра. Я нужен Дарию. И он отступать от своего не собирается…

* * *

Июль 2025.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Княжич Юра V

Content

Княжич Юра V

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Nota bene