Алиса Стрельцова

Домовёнок Ом и его друзья

Мастерская сказочника

Иллюстрации Екатерины Путиловой

© Стрельцова А., 2024

© Путилова Е., иллюстрации, 2024

© Оформление. АО «Издательство «Детская литература», 2024

Придомление

На высоком холме у извилистой реки в уютном городке Залесье жил-был домовёнок по имени Гром, попросту называемый Омом. И была ему тысяча лет отроду. По нашим, людским, меркам Ом был невероятно древним старичком. Ведь люди столько не живут! А на самом деле у него даже борода ещё не отросла, и божьи коровки из соломенной копны волос до сих пор не повывелись. А всё потому, что был он самым юным домовым во всей округе. Всего три весны минуло с тех пор, как Ом окончил школу домоводства и поступил на практику к старшему братцу Кексику.

Кексику очень повезло с домовладением. Семь жарких лет назад он поселился на первом этаже новенькой пятиэтажки в пекарне. Здесь было сытно и светло. Пахло хлебом и свежей сдобой. Домовые трудились не покладая рук. Они едва успевали следить за тем, чтобы тесто не сбежало да булки не подгорели. По выходным Ом и Кексик вдоволь лакомились засахаренными апельсиновыми корочками и сметанным кремом, стекающим с пышных медовых бисквитов.

Но пришло время, когда дни стали короткими, а ночи – холодными и длинными. Лето закончилось; вместе с ним подошла к концу и практика Ома. Дядюшка Род назначил Домовой совет, на котором старейшины определят Ому в самостоятельное управление самый настоящий дом. И Ом станет его единственным домоправителем. Так сказать, Омом Первым!

Домовёнок ждал этого дня с большим волнением. На утренней заре Ом выбрался из-за остывшей за ночь электрической печи, надел расшитую заботливыми руками сестрицы Стешки парадную рубаху, подпоясался красным поясом и принялся собирать вещи. Отыскал стоптанный лапоть, подаренный когда-то матушкой Февроньей. В сбитую дедушкой Йуху квашню, а по-нашему – дубовую кадушку, набрал свежего сдобного теста. Из-под витрины с плюшками достал золотистого сверчка и посадил его в выкованную когда-то батюшкой Кузьмой крошечную клетку. Свои нехитрые сокровища Ом сложил в тележку. Скрипучие оси смазал маслицем, чтобы деревянные колёса крутились ловчее.

В назначенный час Ом, с трудом затащив тележку на чердак городской библиотеки, предстал перед Домовым советом. Двенадцать старейшин, все как один бородатые и седые, сурово смотрели на него из-под кустистых бровей. Тётушка Макошь сидела в кресле-качалке у камина и позвякивала вязальными спицами.

Трижды дядюшка Род раскручивал придомляющее колесо над городской картой и помечал карандашом точку, на которую указывала выжженная на колесе стрелка. Все три раза домовой секретарь Дзынь сверялся с картотекой и звонко докладывал, что по указанному адресу свободного жилья нет.

Старейшины озабоченно перешёптывались. Дядюшка Ох горестно вздыхал, сморкался в огромный носовой платок и жаловался на то, как изменились времена. Мол, приличного домового определить некуда.

Ом держался молодцом и надежды не терял. Один за одним завязывал узелки на поясе.

После третьей попытки Дзынь предложил старейшинам оставить колесо в покое и воспользоваться новейшей системой поиска жилья «Мышь-клик».

По чердаку прокатился недовольный гул. Покрытый бородавками дед Мухомор, самый древний старейшина домового рода, рассерженно затряс нечёсаной бородой и, не вставая с лавки, проскрипел:

– Ишь чего удумали, мышь кликать. Сто тысяч зим в совете просидел и ни разу такого сраму не было! А всё этот баламутник Гром. То с дворовыми в салочки играет, то с полевыми хороводы водит. Того и гляди с банником перешёптываться начнёт. Ещё веснушки с носа не сошли, а туда же – придомляться надумал!

Старейшины одобрительно закивали. Дядюшка Род пожал всё ещё могучими плечами, но старшему перечить не стал.

Тётушка Макошь тряхнула рябиновыми гроздьями в тяжёлых соломенных косах и вмешалась в мужской разговор:

– И не стыдно тебе, трухлявый пень, на сиротинушку напраслину возводить? Громушка не баламутник вовсе, а прилежный ученик. Школу домоводства закончил с отличием, придомовую практику прошёл с твёрдым «хорошо». Поведение, конечно, немного хромало… Но кого из нас в детстве на шалости не тянуло?

– Погодите-ка, а как же неудовлетворительная отметка по взаимодействию с внедомовыми существами? – перебил тётушку Макошь душевой, самый скользкий старейшина и самый сварливый преподаватель школы. – От достопочтенного Мухомора жалобы неоднократно поступали!

– Ежели кто запамятовал, так он пересдал это ваше «взаимодействие» на твёрдую пятёрку. Дядюшку Оха спросите, – возразила тётушка Макошь душевому.

Ох громко охнул, но всё же кивнул.

– Потому и пересдал, что меня на слёт учёных домовых отослали. А то бы я ему задал жару! – Мухомор потряс в воздухе узловатым кулаком.

– А ты, Мухомор, когда последний раз кому-нибудь пятёрку ставил? – недовольно причмокнула тётушка Макошь.

– Пятёрку? Ещё чего! Никому и никогда! – Мухомор притопнул. – На «отлично» только я сам знаю.

– А четвёрку? – не унималась тётушка Макошь.

– До «хорошо» пока тоже никто не дотянул! – Мухомор громко стукнул по полу посохом.

– То-то и оно! – Тётушка Макошь вздохнула и, замешкавшись, спустила несколько петель.

Из больших Мухоморовых ушей повалил густой пар:

– Оно… не оно… А мне всё равно! Не для того я до седых волос дожил, чтобы мною женщина понукала!

– Дедушка Мухомор, да не кипятись ты так! – попробовал вмешаться в разговор дядюшка Род.

Но Мухомор раздосадованно махнул рукой и, постукивая корявым посохом, торопливо покинул чердак.

Старейшины неодобрительно загудели.

– Я не понял, так мы жильё искать будем или нет? – Дзынь стянул с себя толстый шерстяной свитер и посмотрел на часы. – А то у меня сегодня ещё три заседания.

Дядюшка Род постучал карандашом по кувшину с водой и потребовал тишины. Пригладив голубую от седины бороду, он попросил секретаря приступить к поиску.

Чтобы не пропустить самое интересное, Ом на цыпочках подкрался к секретарскому столу и вытянул шею.

Дзынь откинул крышку ноутбука, достал из кармана мышку и выпустил её на стол. Мышка пробежалась по клавиатуре – на покрытом квадратиками экране появился синий кружочек. Мышка стукнула по самой большой клавише хвостом – кружок превратился в картинку. На ней красовалось двухэтажное, жёлтого кирпича строение с табличкой «Дом быта» над окнами.

Дзынь на всякий случай сверил найденный дом с картотекой и подтвердил, что он совершенно свободен.

От счастья у Ома закружилась голова, на носу выступили веснушки, а волосы окрасились в неприличный огненно-рыжий цвет. Он вспомнил рассказы дедушки Йуху о том, что в давние времена получить во владение «Дом быта» было огромным счастьем. Только самые лучшие домовые могли удостоиться такой чести. В таком доме весь день раздавались звуки молотков, жужжание точильного станка, стук швейной машинки. А сейчас таких прекрасных домов днём с огнём не сыщешь.

Ом так обрадовался, что не заметил, как схватил мышку со стола и расцеловал сначала её, а потом и самого Дзыня.

Божьи коровки в шевелюре Ома так развеселились, что подняли на дыбы каждый волосок и рассмешили весь Домовой совет. Кроме дядюшки Рода, который сердито нахмурил лохматые брови и треснул Ома по лбу увесистым «послушным посохом». Из глаз Ома посыпались фиолетовые звёздочки, веснушки с носа испарились, а божьи коровки вмиг сложили побледневшие волоски в две аккуратные копны, разделённые ровной бороздой.

Дождавшись тишины, дядюшка Род выпил воды, прочистил охрипшее горло и торжественно произнёс:

– На голосование выносится вопрос о придомлении домового Грома в доме номер семнадцать по улице Никольской. Кто за – прошу поднять посох.

– Прошу прощения… – перебил дядюшку Рода душевой. – Как можно голосовать, если у нас нет кворума?

– Ишь ты, понахватались модных словечек! – причмокнула тётушка Макошь. – Кворумов ему подавай. Коли ты про Мухомора, так я могу вместо него проголосовать.

– Не положено! – Род строго прервал тётушку Макошь. – Предлагаю голосовать имеющимся составом, но с испытательным сроком. Если же домовой Гром до зимы не наладит домоуправление, мы поставим на голосование вопрос о его выселении. Там уж и дед Мухомор от обиды оправится.

– Справедливо! – согласился душевой и, пригладив мокрые волосы, уселся на лавку.

Все одиннадцать посохов, включая «послушный», поднялись вверх.

– Единогласно! – выдохнул дядюшка Род. – Домовой Гром, – обратился он к Ому, – назначаю тебе во владение

«Дом быта» по улице Никольской. Во временное владение. Слышишь? Во временное!

Ом согласно кивнул, не дождавшись, пока старейшины покинут чердак, подхватил тележку, сбежал с лестницы и выскочил на улицу. На бегу дедушку Оха чуть не сшиб. Не потому, что не почитал старших, – нет, что вы! Просто он очень спешил. Каждый уважающий себя домовой знал: если не хочешь накликать беду, новоселиться лучше поутру. Край – до обеда. А солнце уже подходило к полудню. Вот Ом и торопился к своему новому дому.

Новоселье

Ом бежал изо всех сил, но вдруг колесо хрустнуло – и тележка завалилась набок. Сокровища рассыпались по мокрому асфальту. Оказалось, всему виной камень, валяющийся на дороге. Ом поднял расколотое надвое колесо и так разволновался, что все божьи коровки попрятались. Как же теперь ему добраться до дома вовремя?

Ом огляделся и заметил у скамейки новенький трёхколёсный велосипед с поблёскивающей на солнце корзиной. Рядом с ним отбивался от своры бездомных собак дворовый.

Сводом домовых правил строго-настрого запрещалось водиться с дворовыми и тем более выручать их из переделок. Но Ому правила на ум прийти не успели. Он со всех ног бросился на выручку незнакомцу. Размахивая обломком колеса, Ом с боевым кличем «А ну расступись!» накинулся на вожака собачьей своры.

Хромой, с разодранным в давнем бою ухом пёс видал и не такое, а потому с места не сошёл. Ом, рыжий и лохматый, с горящими, словно раскалённые угольки, глазами, замер перед самым носом вожака.

– Ты кто такой будешь? – рявкнул пёс.

– Гром… сильн-ный и ужасн-ный… – заикаясь, выдавил домовой.

Вожак лязгнул острыми клыками.

– Хм… «ужасный»? – усмехнулся он.

– Я хотел сказать – рыжий и ужасно… милый! – поправил Ом вожака осипшим голосом.

Божьи коровки, все как одна, забрались на кончики стоящих дыбом волос Ома и дрожали, потрескивали прозрачными перламутровыми крылышками. От этого вокруг огненной шевелюры Ома образовалось искрящееся золотое облако.

– Ох-хо-хо-хо! – хрипло захохотал вожак.

Свора расхохоталась вслед за ним.

– Вот я тебя сейчас проучу, «милый Гром»! Будешь знать, как на уличных псов кидаться!

Вожак замахнулся и хотел было влепить домовому подзатыльник, как вдруг сверкнула молния, что-то оглушительно бабахнуло, и пса отбросило электрическим разрядом назад, к скамейке.

Волосы Ома побледнели и опали. Божьи коровки без чувств попадали в жухлую траву.

Велосипед не удержался, рухнул на покрытую обугленной шерстью физиономию пса. Тот выбрался из-под колёс, поджав куцый хвост, и, поскальзываясь на поворотах, удрал в первую попавшуюся подворотню. Свора застыла на месте, а потом спохватилась и тоже пустилась наутёк.

– Чего это они? – растерянно пожал плечами Ом. – Я же только поздороваться хотел.

– А здорово ты их! – Дворовый отбросил в сторону толстенную палку и протянул чумазую ладонь Ому. – Меня Репеем кличут.

Дворовому очень подходило его имя. В коротких оборванных штанишках, немытый, черноглазый, с шариками колючек в тёмных нечёсаных волосах, он и правда напоминал репейник.

– А меня Громом зовут! – Домовой хотел было представиться Омом, да вовремя спохватился, назвал своё второе, предназначенное для чужих имя и крепко пожал новому знакомому руку. – Батюшка с матушкой Громушкой величали. Потому как в детстве я по ночам с печки падал.

– Спасибо тебе, Громушка, выручил. – Репей поклонился домовёнку в ноги. – А я думал, домовые с дворовыми не водятся.

– Только такие непутёвые, как я… – Ом улыбнулся, собрал с травы сонных божьих коровок, сложил на пожелтевший кленовый лист и спрятал в перекинутую через плечо холщовую сумку.

– Как я могу тебя отблагодарить? – Репей принялся шарить в дырявых карманах.

Ничего не отыскав, дворовый стянул с шеи подвешенную на тугую нить подкову и протянул домовому.

Ом, зная, что для дворового подкова дороже жизни, покачал головой:

– Оставь себе. Лучше одолжи свой велосипед. Выручи, братец, у меня тележка сломалась, а мне бы к новоселью успеть!

– Не мой он, Андрюшки из пятого подъезда. А я охраняю. Одолжить не могу, но, если очень надо, вмиг тебя домчу. Только скажи куда.

Ом назвал новому приятелю адрес, загрузил в корзину над задним колесом свои сокровища, сел на сиденье и, ухватившись за спину Репея, с ветерком примчался на улицу Никольскую.

Дом номер семнадцать оказался хоть и не новым, но крепким, в два этажа. Цвета спелой тыквы! С зелёной крышей! У Ома дыхание перехватило. Домовёнок сдал экзамен по цветоведению на «отлично» и хорошо знал, что лучшего цвета для дома и желать нельзя. А когда он увидел над окном вывеску, даже присвистнул. Буквы на вывеске были яркие, апельсиновые и, должно быть, светились в темноте. Ом о таком даже не мечтал. Дзынь! – и вот он уже хозяин «Дома быта». Осталось только заселиться!

Но вдруг Ом заметил склонившееся к западу солнце и понял, что опоздал.

– Ну вот, теперь жди беды! – сказал он Репею и выгрузил пожитки.

Репей в ответ только плечами пожал и, развернув велосипед, скрылся за поворотом.

Оглядевшись, Ом увидел покосившийся забор, тусклые немытые окна. Он поднялся по разбитому крыльцу к порыжевшей от ржавчины железной двери. Веснушчатым носом Ом втянул тяжёлый сырой запах и почувствовал неладное…

– Будто порчу навели… Ничего, сейчас мы всё поправим! – пробормотал Ом, поднялся на цыпочки и повернул дверную ручку.

Дверь оказалась заперта. Ом погремел привязанной к поясу увесистой связкой ключей и принялся по очереди вставлять их в замочную скважину. Но ни один из них не подходил. Словно нечистая сила запечатала.

Домовёнок присел на крыльцо и почесал затылок: «Как же теперь быть?» Божьи коровки в сумке тревожно зашебуршали.

Не успел Ом как следует расстроиться, как вдруг в калитку ввалился совершенно белый кот. Он был огромного размера, с рысьими кисточками на ушах. Мягко ступая мощными лапами, кот неторопливо взобрался на крыльцо, легко вскарабкался по перилам, запрыгнул на подоконник и юркнул в приоткрытую форточку.

«Только этого мне не хватало!» – подумал Ом.

Он, конечно, знал: по всем домовым правилам, чтобы отогнать нечистую силу, в первую ночь в доме закрывали кота с кошкой, на следующую – петуха с курицей, потом – поросёнка, овцу, корову, лошадь и только на седьмую ночь мог остаться человек. Но делить жилище с этим огромным чудовищем в планы Ома никак не входило. Во-первых, потому, что он на дух не выносил котов, тем более таких бесцветных. А во-вторых, Ом и сам может справиться с нечистью. Без посторонней кошачьей помощи!

Домовёнок на цыпочках подкрался к двери, заглянул в замочную скважину, но ничего не увидел. Он приложил ухо к щёлочке – в доме было тихо. Тогда, чтобы дом признал хозяина, Ом закинул в форточку лапоть, а потом уж и сам полез. Когда протискивался в узкое оконце, зацепился за торчащий гвоздь и разодрал штаны.

– Что, нечисть, шалишь? Вот я тебя сейчас!

Ом открыл дверь изнутри и первым делом внёс в дом квашню с тестом. Матушка Февронья сказывала, что хлебному тесту под силу не только проложить дорожку к богатой и сытой жизни, но и любые злые силы прогнать. Затем Ом низко поклонился дому – поздоровался с ним как положено, со всем почтением, снял с квашни деревянную крышку и оставил тут же, в сенцах.

После занёс в дом Долюшку – своего любимого сверчка. Тётушка Макошь не раз говаривала, что Доля – это судьбинушка. Она к тебе при рождении крепкой невидимой нитью прививается, и никуда от неё не деться. Ведёт тебя Доля по пути, предначертанному великой матерью Ладой.

Вот и к Ому привязалась его Доля, спрятанная в золотистом сверчке, который с самого первого дня следовал за ним по пятам. Ом очень любил сверчка и без его пения глаз не мог сомкнуть. Было у Долюшки особенное свойство: ночью он светился не хуже светлячка, частенько выручая Ома, указывал ему путь лучше всякого фонарика.

Ом вгляделся в темноту, потёр вспотевшие ладошки:

– Ну что ж, Долюшка, самое время зажигать очаг. Пора уж закрепить право собственности!

Ом поднял клетку со сверчком повыше, осветил стены, отыскал маленькую кнопочку. Шпуньк – и загорелся свет.

Домовёнок увидел ужасную картину, у него даже коленки подкосились. В пыльном, затянутом паутиной коридоре валялся никому не нужный хлам. Напротив входа располагалась широкая, ведущая на второй этаж лестница с замусоренными ступеньками. Посреди неё сидел тот самый белый кот и бесстыдно вылизывал пушистое розовое брюхо. Слева и справа от входа светились ядовито-салатовые, с облупившейся краской двери. Вместо сияющей разноцветными бликами люстры с потолка свисала одинокая тусклая лампочка.

– Ну и «Дом быта»! – Ом прислушался. – Никаких тебе молотков, швейных машинок и прочих прелестей.

Он прошёл вдоль коридора, распахнул первую дверь и увидел за ней совершенно пустую, пропахшую сыростью, обветшалую комнату.

Ом с надеждой бросился ко второй двери, но за ней оказалось ещё более страшное зрелище. Посреди комнаты высилась груда старых, пахнущих нафталином вещей. Сломанный комод, разбитый торшер, кривоногое кресло с торчащими из сиденья пружинами. На кресле, словно на троне, развалились наглые, сытые мыши. Ом насчитал аж десять штук!

– Вот тебе и «Мышь-клик»… – Хлопнув дверью, домовёнок выскочил из комнаты и запустил лаптем в непутёвого кота. – Так ты ещё и мышей ловить не умеешь! Вставай, лежебока, на работу пора!

Лапоть просвистел над белоснежным ухом – но кот и бровью не повёл. Домовёнок взлетел вверх по лестнице и попробовал сдвинуть толстопузого с места. Тот недовольно дёрнул хвостом и, выпустив на передних лапах когти, презрительно промурлыкал:

– Полегче, домовитый! А то ведь я могу и осерчать…

– Только попробуй, я тебя вмиг из своего дома на улицу выставлю! – пригрозил Ом, но связываться с наглецом всё же не стал: когти у того были слишком острые.

Домовёнок поднялся ещё на несколько ступенек и оказался в пустом зале с отвратительными жёлтыми потёками на потолке и вздувшимся от сырости полом.

– Тут тоже пусто… – выдохнул Ом и вцепился руками в шевелюру. – Как же так? Мне достался заброшенный, никому не нужный дом?

Заметив ведущую на чердак приставную лесенку, домовёнок засветился надеждой. Он прихватил клетку с Долюшкой, осторожно взобрался по ступеням и постучал в круглую дверцу. Ему никто не ответил, но внутри что-то тихо зашуршало. Ом постучал ещё раз. Никто не открыл. За дверцей послышался недовольный вздох. Тогда домовёнок повернул ручку и заглянул внутрь.

На крошечном чердаке было светло и уютно. Сквозь распахнутое слуховое оконце в каморку прокрались золотистые предзакатные лучи. Задорно подмигивая, они играли с солнечными зайчиками в догонялки. Тёплый ветерок лохматил непослушные рыжие прядки Ома и ласково щекотал его за ушами. Под обитым сосновой дранкой потолком шелестели листьями пахучие берёзовые веники. У окна покачивались связки сушёных трав: ромашки, тысячелистника и шалфея. Вдоль белёной стены, на крепких дубовых полках, стояли ящики с молотками, гвоздями, отвёртками, кусачками и плоскогубцами. В пузатом, потемневшем от времени буфете Ом обнаружил накрытые тканью склянки с сушёной земляникой и мешочек с лесными орехами.

Домовёнок чувствовал, что в комнате кто-то есть, но, сколько ни старался, никого не нашёл. Зато в углу, у окна, заметил пышный, пахнущий сеном полосатый тюфяк, а рядом с ним – низенькую четвероногую печь.

– А вот и очаг! Долюшка, похоже, нас с тобой ждали, вон и угощенье приготовили! – Домовёнок засмеялся и закинул в рот горсть сушёных ягод.

Сверчок в ответ весело прострекотал.

Причмокнув от удовольствия, Ом вынул из сумки сухую дощечку с ямками, заточенную с одного конца палочку, вытянул из тюфяка немного соломы и принялся добывать огонь. Вставленная в углубление палочка бойко крутилась в его руках, не прошло и получаса, как переливающаяся на солнце солома вспыхнула пылким огоньком.

Домовёнок уложил в печку поленья, собрал с пола деревянную стружку, подкинул огоньку, хорошенько подул. Дрова занялись. Выпустив из клетки сверчка, Ом достал из сумки кленовый листочек, подложил опилок в пустую обувную коробку и опустил туда спящих божьих коровок. Захлопнув окошко, чтобы не озябнуть, домовёнок свернулся калачиком на тюфяке и сладко задремал…

Гости

Проснулся Ом, когда стемнело. Очаг погас, на чердаке стало очень зябко. Под потолком что-то сердито шелестело, словно нашёптывало: «Ишь ты, с крыши – кыш!» Изо всех щелей тянуло пронизывающим, уныло завывающим сквозняком. По кровле гулко хлестали ветви деревьев, в окне метались вспышки молний. Казалось, всё вокруг ходит ходуном. Домовёнок достал из-за буфета Долюшку и, подсвечивая им, словно фонариком, спустился вниз. Взглянув в окно, Ом увидел, что на улице страшная гроза. Деревья гнулись и скрипели, будто норовили проломить стены. Дождь хлестал как из ведра. Вздыбив шерсть, обезумевший кот носился по дому. Мыши попрятались и где-то жалобно попискивали. Тени струились по полу и, казалось, норовили схватить Ома за пятки. Сверчок и тот поджал золотые усики. Ому стало холодно и страшно. Он отыскал среди хлама дырявый клетчатый плед, завернулся в него и, дрожа всем телом, забился в дальний уголок.

Вдруг кто-то громко постучал в дверь.

– Может, не открывать? – спросил Ом сверчка.

Тот встревоженно стрекотнул.

Казалось, от стука дверь сейчас слетит с петель.

– Твоя правда, Долюшка, – первому гостю не отопру, житья мне не будет! – Ом поднялся и на цыпочках направился к двери.

Кот перестал носиться и пошёл следом за домовым. Отомкнув дверь, Ом выглянул наружу. На пороге, мокрый и дрожащий, стоял Репей:

– Громушка, пусти погреться… Сил нет как холодно!

Ом на мгновение задумался. Если дед Мухомор прознает про то, что он пустил на порог дворового, – ни за что не простит. Выселит, на раз выселит…

– Проходи, Репеюшка, погрейся! – Ом распахнул дверь и впустил гостя в дом, заботливо накинул ему на плечи плед. – Вдвоём веселее.

Кот, не проявивший интереса к домовому, с дворовым повёл себя на удивление гостеприимно: замурлыкал и принялся тереться о его грязные штаны. Гость к таким ласкам отнёсся с подозрением.

– Хм, Студень, и ты здесь? – проворчал Репейка. – Опять какую-нибудь пакость замышляешь?

Студень вкрадчиво промурлыкал:

– Ну к чему нам ссориться, Репейка? Ведь ты к нам в гости пожаловал. Вместо бранных слов лучше бы сметанки для старого приятеля припас.

Ом почесал кота за ушком:

– Верно говоришь, усатый! Лучше худой мир, чем добрая ссора! Пойдёмте-ка лучше наверх, растопим ваши давние обиды в чашечке горячего чая.

Репейка просиял, но по дороге на чердак всё-таки шепнул Ому на ушко:

– Помяни моё слово, натерпишься ты с этим студенистым!

Ом только улыбнулся: он хорошо знал, что все дворовые на дух не переносят белых котов. Но что уж тут поделаешь? Не перекрашивать же толстопузого. Хотя… Ему бы очень пошли рыжие полоски.

Ом и Студень угостили гостя как положено. Раздули затухающие угли и развели в печке огонь, вскипятили в пузатом чайнике травяной чай, накололи орехов. Под звуки бушующей за окном грозы до самого рассвета вели они дружеские беседы. К утру буря стихла. Дождь перестал. Студень и Репей заснули в обнимку на полосатом тюфяке, а Ом вышел на крыльцо и отправился осматривать свои владения.

Ну и наделала дел ночная гроза! Вывернула с корнем старую осину, повалила наземь забор, даже сорвала жестяной лист с кровли. Но что самое страшное, повредила вывеску. Первая, самая большая буква «Д» отвалилась и разбилась вдребезги об асфальт. Теперь над окнами красовалась перекошенная надпись: «ом быта». Ом чуть было не заплакал, но, немного подумав, развеселился. Ведь дом признал в нём хозяина, раз сам решил взять его скромное имя – Ом. Домовёнок закатал рукава рубахи, поднялся на чердак за инструментами и, распахнув оконце, выбрался на крышу – латать дыры.

Не успел он взмахнуть молотком, как налетел на него тёплый ветерок, закружил опавшие листья, осыпал ими с ног до головы. Хотел было домовёнок законопатить дыру, а ветер тут как тут – сдул пеньку на голову прохожих и чуть не снёс самого мастера.

Рассердился Ом, громко стукнул молотком по крыше и суровым голосом обратился к ветру:

– Что ж ты, озорник, мне, хозяину, работать не даёшь? Сам натворил, а мне теперь – починяй?

– Это не я натворил, а мой братец – Полуночник. Ты ж меня, Полудника, в доме запер, а его на порог не пустил – вот он и осерчал! А теперь ещё молотком стучишь.

– То есть как – запер? – удивился Ом.

– Очень просто. Захлопнул чердачное оконце! – смеясь прозвенел ветер.

– Так это ты, что ли, на чердаке прятался?

– Я и не прятался вовсе, умаялся и забрался в веники, решил вздремнуть. А тут ты – ни «здрасьте», ни «пожалуйста», завалился на мой тюфяк.

– Как же твой, если это мой дом и моя постель? Разве ты не знаешь, что домовой в своём доме хозяин?

– Да я не против, хозяйничай себе! Но нам с братцем жить не мешай – на ночь окон не запирай! А то мы вмиг дедушке Стрибогу пожалуемся, он тебя ивовым прутиком выпорет.

– Ах так? Ивовым прутиком, значит? – возмутился Ом. – Не бывать этому! Придётся вам другой дом поискать, нам в этом втроём тесно будет!

– Не нужен нам весь дом! Уступи чердак, мы с братцем там по очереди жить будем. Днём он будет отсыпаться, а ночью я. – Ветерок зашёл с другой стороны и ласково потрепал Ому завиток на затылке.

– Знаю я вас, уступи вам чердак, вы по всему дому такого шороха наведёте, что никакого житья не будет.

– Обещаю в доме не шалить, если только сам в пятнашки или в прятки поиграть не позовёшь! – Полудник забрался к Ому под рубаху и, вылетев через рукав, звонко рассмеялся.

Ом призадумался. В Домовых правилах про внуков Стри-бога запретов не было, это же не банники какие, и решил согласиться:

– В прятки, говоришь? Это я люблю! Так и быть, живите! Только договоримся: чердак мой, а вы спите в доме. Заодно и сырость с плесенью повыветрите.

– Хитрый ты! Себе обжитой чердак, а нам что похуже? Не согласен я!

– И я не согласен! – подхватил прохладный, покрывающий колючими мурашками Полуночник и налетел на Ома с северной стороны.

– Кто ж захочет в таком беспорядке жить? – возмутились Полудник и Полуночник уже в один голос.

– Это сейчас там беспорядок, а вот погодите, я такую красоту наведу! – взмахнул молотком Ом и чуть не свалился с крыши.

Внуки Стрибога враз подхватили его под локотки:

– Мы согласны, но гляди: коли слово не сдержишь, не миновать тебе дедушкиного прутика!

– И моего ледяного дыхания! – проворчал Полуночник, надув огромные щёки.

– Вместо того чтобы пугать, лучше бы кровлю помогли починить, – ответил домовёнок улыбаясь.

Шесть дней и ночей трудился Ом не покладая рук. Залатал крышу, выбросил из дома хлам, выровнял пол, смазал в дверях петли, вымел мусор, отмыл окна, отыскал и развесил тщательно заштопанные жёлтые занавески. Только вот написанные красной краской на окне цифры, как ни старался, так и не смог оттереть. Зато понял одну простую истину: не дом красит домового, а хозяюшко – дом.

Полудник и Полуночник тоже не ленились. Выветрили сырость, вывели плесень, побелили стены и потолок, обдули-обшелушили старую краску на дверях и отполировали их речным песочком до золотистого цвета.

Репей и Студень взяли на себя дворовые работы. Починили забор, распилили осину, сложили в закуток за домом сырые поленья – сушиться. Обили оструганными досками просевшее крыльцо, на счастье под козырьком закрепили подкову. Как положено – дугой вниз, концами вверх, чтобы богатство и удача из дома не утекали.

Ом настойчиво уговаривал Студня переловить всех мышей, но тот никак не соглашался. Говорил, что они его в дом пустили и договор с ним заключили о временном проживании. А в пункте тринадцатом договора чёрным по белому написали, что Студень обязуется мышей не есть и не чинить им других мелких неприятностей.

Засветился, заиграл дом новыми красками. За окном Полудник сыпал кленовыми листьями, в гостиной шторы раздувались от гулявшего в них Полуночника, на чердаке пахло вкусненьким – это Ом жарил на сковороде собранные Репеем грибы лисички и смеялся весёлым шуткам заглянувшего на огонёк Кексика. Студень лакомился принесённой Кексиком свежей сметанкой. Мыши ходили вокруг него строем и заглядывали в миску. Кот делал вид, что ему всё равно, но нет-нет да и облизывался, глядел хищным взглядом. А потом довольно тарахтел у очага, напоминая старое дедушкино радио. Даже божьи коровки отогрелись у печки, проснулись и водили весёлые хороводы под затяжные песни золотистого сверчка. Ом был настолько счастлив, что перестал сводить простоквашей веснушки и совсем не стеснялся порыжевшей до багровой осенней красноты пушистой копны волос.

Музыка Ома

На седьмой день ключ в дверном замке повернулся, и на пороге показались люди.

Заслышав человеческие голоса, обитатели дома попрятались кто куда. Лишь Ом не струсил, притаился под лестницей и глядел во все глаза на непрошеных гостей.

Первым в дом вошёл румяный толстячок, противно шаркающий ногами. Из-за его широкой спины вынырнуло что-то тонкое и длинное, ни дать ни взять – чучело гороховое! Простоволосая, нечёсаная девица с зеленовато-серыми плошками глаз и торчащими из длинных медных прядей цветными пёрышками. Толстячок называл её Фирой.

Фира скинула башмаки у порога, позвякивая браслетами и вплетёнными в волосы подвесками-бубенчиками, прошлёпала босыми ногами прямо к лестнице.

«Стыд, да и только! Девица без косы, да ещё в молодецких шароварах! Хоть сейчас к огородному в помощницы!» – мысленно возмутился Домовой.

– Ну, здравствуй, Ом, – выдохнула та чуть слышно и, погладив перила, стала подниматься на второй этаж.

Ома как кипятком обдало: «Как она догадалась, что я здесь? Простому человеку меня ни почуять, ни разглядеть! И имя моё разгадала! Но как? Ох, чую недоброе… Ведьма, как есть ведьма. И глаза эти омутные!»

Ом выскользнул из-под лестницы и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, направился следом. Домовёнок держал ухо востро. Но с каждой минутой чувствовал, как в его груди предательски теплеет и морозные льдинки недоверия тают, словно прошлогодний снег. Было в этой Фире что-то оморастопляющее. Может, медные волосы? Хм, скажете тоже: что ж, Ом рыжих не видел? Хотя… и они, наверное, но скорее выведенное тёмной краской на тыльной стороне ладони Громовое колесо. У Ома тоже было такое – под нательной рубахой. Только на его колесе было шесть лучиков-перекладин, а на её – восемь. Каждый уважающий себя домовой знал, что колесо Сварожича дарует мудрость и защиту предков. Но никто не смел наносить оберег на тело и тем более выставлять на всеобщее обозрение. Так недолго и Перуна-громовержца разгневать!

Но глупая девица нисколечко не боялась Перуна. Звенела себе на весь дом пустозвонным колокольчиком, знай нахваливала здешнюю «энергетику». Что это за штука такая, Омушка не знал, но догадывался, что здесь дело нечисто.

Домовёнок следовал за гостями по пятам. Толстячок удивлялся, как всё вокруг переменилось, а Фира очень шустро взобралась на Омов чердак. И разрешения не спросила, и в дверцу не постучала! Да что уж там! Ложечки каши, а не то что горшочка не прихватила для домового, для хозяина!

Осерчал Омушка, топнул ножкой, ещё пуще невзлюбил медноволосую Фиру. Тем временем девица спустилась вниз и, сказав толстячку, что ей нравится дом, принялась заносить в прихожую тюки с вещами.

Домовой бросился на чердак и срочно собрал жилищный совет, на котором единогласно было решено выжить непутёвую девицу.

Посовещавшись, друзья распределили обязанности. Братья-ветры должны были с утра до ночи устраивать сквозняки и вистеть, задувать огонь в печи, а ночью нашёптывать спящей жуткие истории. Мыши обещали перепортить все съестные припасы. С кота взяли слово, что не даст себя гладить и поест всё молоко и сметану, а если не осилит, просто перебьёт все крынки с драгоценными продуктами. Приловчившийся ночевать в доме Репейка придумал бродить ночью по крыше и топать, а под утро заунывно скрипеть калиткой. Ом взял на себя самое сложное дело – руками водить, ой, то есть руководить и следить за порядком, а если точнее – за беспорядком! Решили приступить к осуществлению плана безотлагательно.

Как только Фира расставила по комнатам вещи, Полуночник с Полудником принялись дуть из угла в угол что было мочи. Но вместо того чтобы прогнать братьев-ветров и плотно закрыть окна, глупая девица замотала голову шарфом и нарядилась в пушистую тёплую пижаму. Потом бесстыжая забралась на чердак и привесила к оконцу похожую на люстру штуку без лампочки, но с ниточками бус и подвешенными к их концам золотыми ключиками. Ветры принялись играть с ключиками, отчего по всему дому раздавался мелодичный звон. Фира назвала игрушку «музыкой ветра» и поставила на окно горшочек с фиалками. Заметив, как божьи коровки радостно порхают с цветка на цветок под звонкие переливы, девица захлопала в ладоши.

А мыши? Нет, они не опустошили полки с купленной Фирой чечевицей и зелёной гречкой – мыши всю ночь доедали остатки вегетарианской пиццы и смотрели телевизор! Бестолковая Фира не запрыгнула на табуретку, заметив в гостиной мышиную компанию, и даже не принялась кидать в них тапки. Она сама поставила на пол коробку с угощением, а когда отправилась спать, пощёлкав пультом, объяснила мышам, как переключать каналы!

Ленивый Студень всю ночь продрых на шкафу в кошачьем домике, который Фира смастерила для него из картонной коробки. Спохватился он лишь поздним утром – спустился на землю и наконец забрался в холодильник. Принялся искать крынки со сметанкой, но какой там! Сметаной в доме и не пахло, а вместо деревенского молочка стояли на полках коробочки с подозрительной надписью «кокосовое». Несмотря на надпись с «ко-ко», свежего яичка и тем более жареной курочки Студень в коробочках не отыскал, зато перевернул одну из них и сделал-таки на полу огромную белую лужу. Попробовав несъедобную жижу на вкус, кот презрительно тряхнул лапой. Изголодавшись, он отобрал у мышей упаковку сыра со странным названием «тофу». Но тот оказался на удивление безвкусным и чем-то напомнил поролон, однажды выдранный им из старого дивана.

Застав нашкодившего кота на месте преступления, девица повела себя неподобающим образом. Нет бы заслуженно отметелить его веником, а Фира накормила Студня рыбным печеньем и принялась щекотать за ушком. От такого обращения мохнатый совсем раскис и превратился в тарахтящую студенистую массу.

Репей и тот потерял голову. Он напрочь забыл про крышу и калитку, потому что всю ночь разглядывал оставленный у дома новенький небесно-голубой мопед Фиры. Дворовый проверял и подкачивал насосом шины, определял вместительность багажника, а потом и вовсе уселся на мягкое кожаное сиденье. Взявшись за руль, Репейка тихо рычал, представляя, как он на всех парусах мчится к южному морю.

И лишь Ом сбился с ног, без сна и отдыха носился по всему дому, размахивая руками. Он стучал в окно и подавал знаки Репею, пытался выманить заигравшиеся ветры с чердака, допрыгнуть до кошачьего домика или столкнуть ленивого кота с лестницы, отключить телевизор и загнать мышей в кухню. Но всё безуспешно. Окончательно обидевшись на товарищей, Ом решил действовать в одиночку.

Вместо сахара он насыпал в сахарницу соли, спрятал смартфон девицы под диванную подушку, пролил машинное масло на лестницу, утащил один тапок на чердак и подкинул ключи от дома в холодильник. Довольный собой прилёг отдохнуть на тюфяк, но сбежал от бесконечных трелей «недоделанной люстры» вниз, в пустую горницу, и одиноко пристроился на холодном подоконнике за шторой.

– Вот так и верь потом друзьям! – горестно вздохнул Ом. – Стоит какой-то девице поманить их пальчиком, и они готовы забыть про всё на свете, даже про меня, про хозяина…

Ом ещё немного поворочался с боку на бок и задремал. Сквозь сон он почувствовал, как чьи-то заботливые руки накрыли его шерстяным пледом с пушистыми кисточками, но сделал вид, что не заметил. А вдруг это она, Фира?

Ом лежал с закрытыми глазами и боялся шелохнуться, ведь домовому не положено показываться людям. Но вдруг он услышал странные звуки и приоткрыл глаза. Под завораживающий гул девица полушёпотом напевала странную колыбельную песню на чужом, непонятном языке. Ом выглянул из-за шторы и увидел сидящую на оранжевом коврике Фиру. Она водила обтянутым красным бархатом молоточком по литой медной чаше, отчего та издавала гудящий, но очень приятный звук. От него кружилась голова и хотелось улыбаться от уха до уха. Но самое удивительное: девушка смотрела на домовёнка и без конца произносила «Ом-м-м-м…» – протяжно, с придыханием. Это было так красиво, что у Ома под коленками зашевелились мурашки и, добежав до самого затылка, принялись завивать волосы в спиральки. Ом почувствовал, что искрится, как электрическая лампочка. Сам, без помощи божьих коровок.

«Откуда она знает моё настоящее имя?» – снова подумал Ом.

А девушка улыбнулась, как будто услышала его мысли, и прошептала:

– Ом-м-м… я тебя вижу!

– Но как? – растерялся домовёнок. – Ты же человек, а человек не может меня видеть.

Медноволосая Фира ничего не ответила, лишь снова запела волшебную песню, раз за разом повторяя протяжное «Ом-м-м…». На звуки музыки слетелись божьи коровки и, забравшись в волосы домовёнка, убаюкивающе зашуршали крылышками.

Раньше Ому никто не пел колыбельных. Разве только матушка Февронья, когда он был совсем крошкой. Никто из людей никогда не замечал Ома и тем более не укрывал мягким пледом с кисточками. Домовёнок вдруг понял, что счастье не в том, чтобы всё делать по правилам, и даже не в горшочке каши. Людская забота греет ничуть не хуже сытого желудка. И от этого на душе у Омушки посветлело, ему захотелось обнять любого, кто подвернётся под руку. Хотя бы и эту несуразную Фиру!

Домовёнок спустился с подоконника и ласково обхватил девушку руками. Ему вдруг стало радостно и грустно одновременно. Из глаз потекли неторопливые тёплые слёзы. Слёзы счастья оттого, что у него теперь есть хоть и непутёвые, но самые настоящие друзья, свой дом, свой человек и даже своя музыка, музыка Ома.

Камушки

Колесница времени стремительно понеслась вперёд. Ом не замечал, как пролетали дни и ночи. В доме всегда было тепло и уютно. Каши хватало на всех жителей «Ома быта», а кокосовое молоко, если привыкнуть, было не хуже коровьего деревенского.

Обитатели жили весело. Репейка освоил мопед и катал Кексика вокруг дома, за что тот баловал его сахарными плюшками. Братья-ветры увлеклись классической музыкой и разучивали концерты Вивальди «Времена года». Мыши ночами смотрели мультфильмы про Тома и Джерри, а днём отсыпались в подполе, стараясь не попадаться на глаза голодному Студню.

Фира устроила в горнице Ом-клуб, расписала диковинными узорами стены, подвесила к потолку цветные гамаки, постелила на пол упругие, цвета спелой морковки, коврики. Теперь в доме всё время звучала «омовая» музыка, дымились ароматические свечи и качались в гамаках улыбающиеся люди. А когда им надоедало, изображали потягивающихся спросонья собак – то «мордой вверх», то «мордой вниз». Фира называла эти потягушки йогой и помогала ученикам-«йожикам» гнуться и закручиваться в узлы.

Ом любил наблюдать за занятиями из-за шторы и быстро освоил эту нехитрую азбуку тела, а потом вечерами упражнялся с Репейкой в горнице, пока Фира лепила в мастерской глиняные горшки. Больше всего Ому нравилось стоять на голове – это здорово заземляло, особенно после шумных стычек с вечно сердитым Студнем.

Студень, конечно, ворчал. В доме кучи горшков, и все пустые. А коту без мяса и молока какая жизнь? На печеньках-то долго не протянешь! Приходилось коту подолгу пропадать во дворе, охотиться. С непривычки Студень даже похудел, шерсть пожелтела, усы обвисли, кисточки и те сникли. Фира дала ему новое имя – Батон, такой он стал худой и длинный.

Так и жили – не тужили…

Однажды туманным, пасмурным утром Ом выглянул в оконце на чердаке и заметил летящие с неба перья. Видно, суровая Мара принялась вытряхивать свою снежную перину. Не иначе как наступил студень – не тот, который кот, а который месяц, самый первый и самый холодный месяц зимы.

Спустя несколько дней болтливая сорока принесла Омуш-ке волнительную весть. Дядюшка Род пригласил его на Домовой совет!

Ом уложил божьих коровок в коробку у очага, припудрил мукой огненно-рыжие волосы и, спрятав Долюшку за пазуху, отправился в путь. Мысли его одолевали тяжёлые. А ну как выселят его, Омушку, из родного дома на улице Никольской? Как он тогда жить станет? На кого покинет Фиру, братьев-ветров, Репейку и Студня? За мышей Ом особо не переживал. Эти себя в обиду не дадут.

Домовёнок так крепко задумался, что не заметил, как налетела вьюга, растрепала зачёсанные на пробор волосы, сдула с них муку. Спрятал Омушка огненно-рыжий стог под жёлтую вязаную шапочку с помпоном, подтянул помочи нового оранжевого комбинезона повыше, чтобы штанины не замарать, застегнул дутую синюю курточку – и стало Омушке теплее и радостнее. Долюшка пригрелся за пазухой и ободряюще застрекотал.

– Э-эх, чему быть, тому и статься! – воскликнул Ом и не заметил, как долетел до библиотеки, взобрался по крутой лестнице и румяный от мороза предстал перед Домовым советом.

Заметив домовёнка, старейшины притихли и с любопытством уставились кто на нарядного Ома, кто на покручивающего длинный ус Мухомора. Дзынь наточил карандаш и делал им какие-то пометки в своём блокноте. Вот только камин в углу погас и кресло-качалка тётушки Макоши пустовала. Видно, прогнал её Род, чтобы не злить Мухомора.

Дядюшка Род объявил заседание открытым и предоставил слово Ому, просил его отчитаться о проделанной по дому работе.

Щёки Ома вспыхнули, дыхание перехватило. Прежде не приходилось ему выступать перед советом. Выручил сверчок, принялся под курточкой щекотать домовёнка своими усиками. Ом встрепенулся и заговорил.

Он рассказал, как заселился в дом по всем правилам и очистил новое место от всякой нечисти, как огорчился, когда узнал, что дом запущен, как гроза повредила крышу, а Ом её починил, как навёл в доме порядок и помог обжиться в нём новому человеку. Ому понравилось, как он выступил. Дзынь не успевал записывать его, Омовы, достижения в блокнот. Не одну страницу перевернул, только проставлял в конце строк весёлые циферки.

Старейшины одобрительно кивали. Когда Ом поведал, как он по всем правилам добыл огонь и затопил печь, дедушка Уголёк довольно крякнул, ведь это он научил Грома мастерски управляться с трутом, высекать настоящий, чистый огонь из дерева.

Дядюшка Род уже хотел было объявить голосование по результатам заслушивания, но тут в дело вмешался Мухомор.

– Ох и горазд же Гром себя нахваливать! – проворчал он. – Видно, не научил его дед Тихон кротости и смирению. Говорит – что лапти плетёт! Да не договаривает. Есть у меня иные сведения о его домоуправлении. Многоуважаемый Род, позволь поделиться ими со старейшинами?

– Разве могу я тебе воспретить? – нахмурился дядюшка Род. – Докладывай, коли знаешь!

Мухомор поднялся с кресла и, постукивая посохом, принялся шагать из угла в угол:

– Мне известно, что по дороге к назначенному советом дому Гром нарушил пункт шестой Домового кодекса и вступил в запрещённый контакт с дворовым Репейкой. И не просто вступил – попрошу заметить! – домовой ввязался из-за него в стычку со сворой собак, что категорически запрещено пунктом седьмым того же кодекса!

Собрание загудело. Род громко постучал «послушным посохом» по полу и обратился к Ому:

– Домовой Гром, это правда?

– Да, – повесив голову, выдохнул Ом.

– И кто же победил в этом неравном поединке? – усмехнулся Род.

– Я даже сказать толком ничего не успел, только поискрил немного, они и разбежались, – развёл руками Ом.

Старейшины рассмеялись. Все, кроме деда Мухомора.

– Поискрил! – отозвался Ох и тоненько захихикал.

– Но это ещё не всё! – сипло выкрикнул Мухомор. – Из-за этой стычки Гром опоздал к заселению, чем навлёк на доверенный ему дом нежелательные последствия…

– Какие ещё последствия? – сердито перебил Мухомора дядюшка Род.

Мухомор недовольно поморщился:

– В этот же день на дом номер семнадцать обрушилась страшная гроза. При этом соседние дома во всей округе нисколечко не пострадали. Этот факт не требует подтверждения, домовой Гром сам во всём признался.

– Принимается… – выдохнул Род.

– Но я могу объяснить! – перебил его Ом. – Просто я захлопнул окошко, и живущий на чердаке Полуночник осерчал, пытаясь пробраться в дом, оттого и наделал делов! Но он не нарочно!

– Ты можешь это подтвердить? – сурово спросил дядюшка Род.

– Сами спросите. – У Ома на носу выступили капельки пота. – Полуночник вместе с Полуднем живут у меня.

– Ты впустил в дом братьев-ветров? – ещё более сурово переспросил Род.

– Это не запрещено правилами вроде… – Ом поёрзал на месте, пытаясь успокоить застрекотавшего во весь голос сверчка.

– Вроде?! – выкрикнул Мухомор, потрясая в воздухе посохом. – Полюбуйтесь, этот омутник не помнит пункт тридцать третий рекомендаций Домоводческого совета по борьбе со сквозняками!

– Помилуйте, но это же всего лишь рекомендации! – встрял в разговор дедушка Ох. – С каких пор они стали обязательными?

– Принимается, – миролюбиво заметил Род и осуждающе взглянул на Мухомора. – Как мы видим, Гром впустил братьев-ветров, чтобы избежать тех самых нежелательных последствий, на которые обратил внимание многоуважаемый Мухомор. Следовательно, пункт тридцать третий рекомендаций в данном случае неприменим. Внуки Стрибога очень капризны и непредсказуемы, нам, домовым, не стоит с ними враждовать.

– А что скажет уважаемый совет на то, что домовой Гром нарушил основополагающее требование кодекса и впустил в дом дворового?

Собравшиеся загудели громче прежнего. Род снова нахмурился:

– Домовой Гром, ты признаёшь это обвинение?

– Да. Я впустил Репейку по праву первого гостя. И потому, что ему негде было укрыться от дождя и ветра. Мне… мне стало его жаль…

Голос Ома заглушил расшумевшийся сверчок.

– Дай-ка его мне! – обратился к Ому дедушка Тихон.

Ом осторожно вынул сверчка и передал самому тихому старейшине. Тот погладил золотистого по голове тёплой ладошкой, и Долюшка затих.

– Так на чём мы остановились? – обратился Род к Дзыню.

– Домовой Гром впустил дворового, по имени Репейка, в дом по праву первого гостя… – зачитал секретарь.

– Примечание один к пункту седьмому кодекса гласит, что запреты применяются в части, не противоречащей древнему Домовому уложению. А согласно последнему – откажешь в гостеприимстве первому гостю, и никакой жизни не будет. Если он, конечно, не лиходей, который навлечёт на дом ещё большую нечисть…

– Ой, что вы? Не лиходей вовсе! Репеюшка – он такой помощник, и по дому, и по хозяйству. А уж душа, душа-то какая! Последнюю подкову для друга не пожалеет! – снова перебил Рода Ом.

– Ладно, ладно… – Род легонечко коснулся Омовой шапки «послушным посохом». – Ты старших-то не перебивай! Уважаемый Мухомор, у вас есть что-нибудь ещё?

– А как же! – усмехнулся Мухомор и ослабил тугой ворот рубахи. – Есть! Домовой Гром нарушил самую главную заповедь домовых. Он показался на глаза человеку!

Старейшины дружно охнули. Дядюшка Род промокнул льняным платком взмокший лоб и ласково обратился к Ому:

– Что скажешь, Громушка, было али нет?

– Было! – Ом опустил глаза в пол.

– Ты можешь привести причины, толкнувшие тебя на такой постыдный поступок? – совсем тихо спросил дядюшка Род.

Старейшины замерли. На чердаке воцарилась мёртвая тишина.

– Не могу… Мне просто захотелось… захотелось её обнять, – прошептал чуть слышно Ом.

Дедушка Ох всхлипнул и громко высморкался.

Дядюшка Род снова обратился к Мухомору:

– Это серьёзное обвинение! Но, чтобы вынести решение о выселении, потребуется свидетель. Есть кто-нибудь, кто сможет подтвердить ваши слова?

– Да! – уверенно ответил тот. – Студень, войди!

Дверь распахнулась, и из-за неё вынырнул Студень. Не месяц – нет, а тот самый кот, которого Омушка давно считал своим другом.

– Кот Студень, можешь ли ты подтвердить тот факт, что домовой Гром показался на глаза человеку?

Студень отвёл взгляд в сторону, чтобы не встретиться с влажными от слёз глазами Ома, и ответил тихо:

– Могу.

– Не мог бы ты уточнить, было ли это однажды?

– Нет, не раз! Ом вообще не скрывается от моей хозяйки Фиры, ни на шаг от неё не отходит. Она расчёсывает ему волосы, снимает мерки, шьёт ему одежду и даже колыбельные поёт. Недавно вот сапоги справила, резиновые.

– Ох-х-х! – выдохнул дедушка Ох, а все остальные подхватили, словно эхо.

– Студень, как ты мог?.. – всхлипнул Ом.

Тот ничего не ответил и как ни в чём не бывало обратился к дядюшке Роду:

– Я могу отправиться по своим делам?

– Только оставь на протоколе отпечаток своей лапы, – сухо ответил ему Род.

Студень проследовал к столу секретаря, сделал, что велено, и был таков.

Ом больше ничего не слышал. Ни того, как дядюшка Род объявил голосование, ни того, как дедушка Ох просил пожалеть мальца и назначить повторный испытательный срок, ни того, как Дзынь, утирая слёзы, объявил количество голосов за и против.

В поседевшей Омушкиной голове барабанной дробью отдавался стук судейского молотка и последние сказанные Родом слова:

– Домового Грома выселить из дома номер семнадцать по улице Никольской. Поселить у деда Мухомора для прохождения исправительных работ и до полного выведения не предусмотренных правилами домовой этики веснушек.

Расстроился Ом, хлопнул дверью, так что она чуть с петель не слетела, и выбежал вон.

Тётушка Макошь отыскала его под лестницей. Ом забился в уголок и плакал горючими слезами. Залёгший на сердце тяжёлый камень напомнил домовёнку самый страшный день в его жизни. Вернее, ночь. Ту самую душную летнюю ночь, когда матушка Февронья и батюшка

Кузьма разбудили всех в доме, возвещая о пожаре. Ом вместе с братом и сестрицей успели спастись, а вот матушка с батюшкой из избы выскочить не успели, зато сберегли толстощёкого человеческого младенца. Он радостно улыбался на руках у заплаканной, вымазанной сажей мамки и не ведал той боли, которую пришлось разделить тогда натрое юным домовятам.

Тётушка Макошь обняла Ома и, поглаживая буйную головушку, ласково зашептала:

– Ты, Омушка, на Мухомора не серчай. Он когда-то тоже был пылким и добрым, как ты. Но тяжелёхонько ему пришлось. Седьмой десяток с неуживчивым человеком под одной крышей. Поломало его, покорёжило. У домовых ведь как? Каков человек – таков и хозяюшко. Вот и покрылся дед бородавками. В каждой – боль и обида. Жгут, раздирают душу, не дают белый свет увидеть, каким он тебе видится. Ты не кори старого, прими свою долюшку да помни: огня без дыма, а ученья без ошибок не бывает. Если с умом подойти, всё можно поправить.

– Как же поправишь, тётушка Макошь? Коли меня матушка с батюшкой по-другому учили: сердце слушать да жить по совести, слабого – защищать, замерзающего – согревать, обиженного – жалеть, на добро добром отвечать. Потому и не знаю я, как исправить то, что по сердцу и по совести сделано.

– Дак это я не про твои ошибки, глупенький. А про чужие. Раз они на твоём пути камушком лежат, а ты о них спотыкаешься, значит, есть в тебе силушка, богами данная, сдвинуть этот лежачий камень с места. Помнится мне, и дедушка Йуху учил тебя недоброе с миром отпускать?

– Учил! – всхлипнул Ом. – Да только как его отпустишь, когда этот Мухомор сам ко мне, словно клещ, прицепился?

Макошь утёрла Омушке слёзы, осенила его древним знаком – солнечным крёсом – да и поцеловала в горячий лоб:

– Не расстраивайся так, собери воедино разум, душу и волюшку. И всё у тебя получится! Коли такова твоя доля, вернёшь и дом, и свою любимую Фиру. Это я, тётушка Макошь, тебе обещаю…

Не успела она договорить, как под лестницу заглянул дедушка Тихон, подмигнул лукавым глазом:

– Гром, вот ты где! А я тебя везде ищу. Сверчок твой уж истосковался без друга верного. Приголубь-ка его, милый, а то, того и гляди, погаснет.

Ом принял потускневшего Долюшку и осторожно прижал к сердцу. Оживился, застрекотал крылатый, загорелся ярким солнечным светом. Да и сам Ом успокоился, почувствовал исходящую изнутри немалую силу, припрятал в сумку подаренные тётушкой Макошью на прощание клубочек золотых ниток и соломенную куклу. Улыбнувшись дедушке Тихону, отправился на поиски Мухомора.

Долюшка

Какая нелёгкая долюшка предстояла Ому, он понял, как только перешагнул порог одиноко стоящей на безлюдной окраине ветхой избы.

Человек был дому под стать – сухой, позеленевший от злобы старик с кривой клюкой. Он ворчал с раннего утра до поздней ночи. Чуть что – швырялся посудой и злословил. Мухомор старался не попадаться ему под руку. Прятался в запечнике, под паутиной. Съестного в доме не водилось. Старик пил сырую воду да закусывал сухими корками. А по ночам в дом наведывался заскучавший и одичавший банник. Мухомор на него внимания не обращал, потому что без просьбы человека ввязываться в разборку с банником правилами запрещалось. А старик никогда ни о чём не просил, тем более домового. Вот и потерял банник совесть, чувствовал себя в доме полноправным хозяином да измывался над озлобленным стариком. То жбан с водой на него опрокинет, то кочергу на ногу уронит.

Ом долго думал, как запрета не нарушить и банника противного из дому выжить. И придумал. Как только банник ночью в дом, Омушка – в баню. Свежих можжевеловых веничков наломает, в предбаннике разложит – сушиться. В печь-каменку дров подбросит, добавит угольков и разведёт в бане жар. Из колодца воды натаскает, закоптевшие полки отмоет, в ковше медном ключевой водицы оставит, чтобы было чем баннику с пылу с жару окатиться. Радуется банька, знай потрескивает, а банник к нетопленому дому дорожку забывает.

Как-то раз поутру и старик заметил, что над баней дымок вьётся, да и заглянул на огонёк. Ночи-то уже морозные стали, а холодной печью ноющие кости не обогреть – и потянулся старый к живительному теплу. Взял клюку, доковылял до бани, забрался на полок и знай себе покряхтывает:

– Это ж кто мои дрова зазря переводит, вот я ему! – а сам млеет от блаженства.

Банник ему шёпотом поддакивает:

– Вот бы отходить можжевеловым веничком того, кто без моего ведома в баню повадился! – А сам знай на калёные камушки водички подливает.

От таких процедур порозовели на пару старик да банник. Смотрит Ом, а сварливый старик каждое утро бросит клюку в доме, разогнёт поясницу да семенит в баньку. А банник снежком в него сыплет, подначивает.

Стал Омушка поленьев всё меньше по ночам подбрасывать. Старику с банником – мало, сами колют да в печь подкидывают. Так и привыкли. Стали днём париться, а ночью спать каждый в своей постели.

Заметил Омушка, что в доме посветлело, нечистый дух повыветрился, и принялся он порядок наводить. Смёл с печи паутину и хотел было поленьев в неё подкинуть, а Мухомор не велит: мол, надымишь только, а толку не будет – тринадцать зим уж как не греет.

Почесал Ом затылок, открыл задвижку на дымоходе, снял заслонку да и полез в печь. Добрался до трубы – а это уж и не труба вовсе, а склад. И чего там только нету! И стоп-тайный сапог, и пустое птичье гнездо, и сухие листья… Прочистил Омушка трубу, замазал трещины между кирпичиками – и засветилась, запыхтела печка, хоть сейчас пироги в неё засовывай. Только нет в доме и горстки зерна, а не то что сдобного теста с начинкою.

Тут ещё Мухомор под руку ворчит:

– Ишь чего удумал, человеческими делами заниматься! Где это видано, чтобы яйцо за курицу зёрнышки собирало? – А сам то одним боком, то другим к печи прикладывается, застарелый радикулит выводит.

– Дедушка Мухомор, разреши мне к братцу Кексику в гости сбегать. Принесу я от него целую квашню отменного теста, мы с тобой таких булок напечём! А то какой же это дом, если в нём булок ни разу не пекли?

– Ещё чего! По гостям в такую погоду шастать! – проскрипел Мухомор, а у самого живот урчит, маковых булочек выпрашивает.

– Как знаешь… – пожал плечами Омушка, вспомнив уроки дедушки Тихона – тот всегда знал толк в уговорах.

– Ладно, так уж и быть: одна нога здесь, другая тоже здесь… – прошамкал Мухомор и облизнулся. – А то уж очень есть хочется!

Сбегал домовёнок за тестом в пекарню, испёк маковых булочек, ублажил Мухомора. Смотрит, а у того бородавка на носу подсохла и отвалилась.

Так и стал Омушка к братцу за тестом три раза в неделю наведываться. А тот ему новости рассказывал. Про то, как дядюшка Род в «Ом быта» нового хозяина отправил. Да тот и трёх дней не продержался. Повздорил с мышами – они его из дому выжили. Про то, что Репейка вернулся в старый двор и, чтобы не мёрзнуть, подрабатывает ночным сторожем. Про братьев-ветров, которые забросили музыку и с тоски принялись в кости резаться. А как проиграет кто-нибудь, так и начинают перепалку, от которой свист по всему дому стоит. Про то, как скучает по нему Фира, и горшки у неё кривые выходят, и ученики из-за братьев-ветров разбежались. Только Студню всё равно – качается с утра до ночи в гамаке да толстеет. Фира его теперь кошачьим кормом кормит, чтобы не сбежал, да за ушком почёсывает.

Скучал Омушка, каждой новостью свою тоску-печаль раззадоривал. Каждое утро смотрелся в тусклое зеркальце, причёсывал седые волосы, считал, сколько веснушек сошло, а сколько осталось. Сетовал Долюшке на свою нелёгкую судьбу.

Зима с каждым днём становилась всё злее, а сварливый старик мягче, не зря его Омушка к бане приучил да банника от дома отвадил. Напарится старик, напьётся самоварного чаю с булочками – вот и лень ему сапогами бросаться да злословить. А Омушка рад стараться: то к старой балалайке струны из золотых ниточек приладит да подкинет старику, то Мухомору новые лапти из берёсты справит. Тем радость, а Омушке забота, за которой о тоске по «Ому быта» думать некогда.

И жизнь в избе пошла иная. Принялся старик по хозяйству шуршать: снег с крыльца по утрам скидывать, а после полудня дрова рубить. Только вот хворь-кручина от него никак не отставала. Как сядет солнышко, качается старик маятником и тихо подвывает от боли. Жалобно так, что у Омушки сердце на части рвётся. Да и Мухомору в такие вечера несладко, скрючивает его от этого воя в бараний рог, пот на лбу выступает, зубы стучат.

Сколько ни приставал домовёнок к Мухомору, так и не смог допытаться, что за болезнь мучает старика. Думал, думал Ом и вспомнил про свою сестрицу Стёшку, которая в доме у доктора поселилась. Как его звали, Омушка запамятовал, но точно знал, что он самый первый врач по делам душевным. С оказией передал ей через Кексика записку, а сестрица его в ответном письме научила: забраться ночью на грудь больного, свернуться калачиком и подкараулить стариковский сон. Во сне человек все свои беды домовому и раскроет.

Этот рецепт Ом и без Стёшки знал, только хорошо помнил, чему матушка учила. Сны подглядывать домовой может лишь у своего человека, у чужих людей делать это строго-настрого запрещено – натянешь на себя чужую беду, не отмоешься. Стал Мухомора расспрашивать, пробовал ли он лечить старика. А тот не сказывает, знай морщит пятнистый лоб.

Что делать? Решился Омушка. Дождался он глубокой ночи, проверил Мухомора, спит ли? Взобрался на грудь храпящего старика, свернулся клубочком и задремал…

Очутился он в той же избе, только за окнами весна, травка силу набирает. Видит: идёт по дорожке к дому девчушка пригожая. Вот уж и калитку открыла.

А старик ей навстречу:

– Зачем пожаловала?

– Дедушка, я тебе весточку от папы принесла, а мама ватрушек напекла – понюхай, какие ароматные.

Рассердился старик, затопал ногами, застучал клюкой – прогнал прочь внучку. Прокричал ей вдогонку, чтобы малявка больше порог этого дома не переступала и подачек носить не смела. Расплакалась девчушка, бросилась наутёк. А старик вернулся в избу, согнулся в три погибели, почувствовав в груди жгучую боль. С тех пор она его так и не покидала. Потому что никак не мог простить себя старый за то, что обидел родное дитя, вместо сына на неё злобу обернул.

Хотел Ом посмотреть, чем закончится сон, но что-то раскалённым угольком обожгло его сердце. Проснулся Омушка и увидел, что пылает красным пламенем Громово колесо на его груди. Соскочил с кровати и бросился к ведру с водой. Остудил оберег, а кожу на груди остудить был не в силах – осталось на ней розовое клеймо. Не зря матушка предупреждала! Если бы не оберег, то быть бы сейчас Ому на месте больного старика.

Но Ом ни о чём не жалел: знал – ожог заживёт, а старику он обязательно поможет.

Как только рассвело, Ом нарисовал на листе бумаги ту девчушку и отправил через Кексика Репейке, чтобы он разыскал её и передал ей золотой клубочек. А сам принялся готовиться к встрече – булочки печь да кисель из присланной Стёшкой сушёной малины варить.

Девчушка появилась после полудня. Повзрослевшая, похорошевшая – вот-вот на выданье… Весело бежала она за клубочком, пока не упёрлась в дедушкино крыльцо. Ом бросился к двери и распахнул её, у порога положил соломенную куклу тётушки Макоши, а сам спрятался. Девчушка вошла в дом, подняла куколку, увидела угощение и уселась за стол.

Тем временем и старик из баньки вышел, бодрый и свежий. Застав внучку за обедом, расплакался он от счастья, обнял внучку, со слезами на глазах попросил прощения.

Ом рыдал, выглядывая из-за печки.

Мухомор сидел рядом и улыбался. Раньше Омушка не видел деда Мухомора улыбающимся. Тот даже помолодел. Лукавые лучики вокруг глаз сделали его лицо совсем добрым, а с похожего на розовую картофелину носа отвалилось ещё несколько бородавок. Осталась лишь одна, самая большая, посреди изрытого глубокими морщинами лба. Она напомнила Ому божью коровку.

Пока старик с девочкой пили чай, Мухомор рассказал домовёнку, как он много раз забирался в стариковские сны и видел в них эту девчушку, но как помочь – не знал. Извёлся весь. А она взяла и пришла, сама…

– Сама! – с улыбкой прошептал Ом и потёр до сих пор горящее пятно на груди.

– Это хорошо, что сама, – прошелестел Мухомор и прищурился. – А то ведь домовым без спроса вмешиваться в людские дела – последнее дело, за такое совет по головке не погладит.

– Не погладит!.. – вздохнул Ом и отвёл глаза в сторону.

Светлая душа

Снежное одеяло укутало город, люди развесили по улицам огоньки, окна в домах засветились в ожидании новогоднего чуда, минула самая длинная ночь в году, в которую златокудрый Коляда не спал, готовился выкатить на небо молодое неокрепшее солнышко.

В ветхой, покосившейся избе каждый день теплилась печь, пахло сдобой и звенел девичий голосок. Старик помирился с сыном и готовился к переезду в новую квартиру. Он складывал вещи в коробки и очень хотел успеть к празднику. Его больше не мучила хворь, и характер у старика переменился – стал он добрее и улыбчивее. Знай частушки на балалайке наигрывал.

Дедушка Мухомор загрустил – волновался, заберёт ли его старик с собой. Являлся хозяину во сне. Ждал, когда тот спросит, зачем домовой пожаловал. Но старик с расспросами не торопился, а потому у Мухомора никак не получалось уговорить забрать его с собой в новый дом. А раз так, и решил Мухомор отправить Ома к Роду с поручением, чтобы тот собрал совет, и придомляющее колесо определило ему другое место жительства.

Хрустя снежком, Омушка шагал к библиотеке и улыбался. На его лице осталась всего лишь одна веснушка. А значит, и исправительные работы подходили к концу. Домовёнок с нетерпением ждал, когда решится и его судьба, но до того было у него ещё одно важное дело.

После разговора с дядюшкой Родом Ом спрятался под лестницей и, как только Род хлопнул входной дверью, забрался на чердак. Домовёнок нашёл за книжными полками придомляющее колесо, вынул из него крутящуюся шестерёнку.

В библиотеке Ом задерживаться не стал, а побежал к дому на улице Никольской. Не постучав в дверь, заглянул в окошко и увидел Фиру. Она наряжала маленькую, сидящую в цветочном горшке ёлку, подвешивала к мохнатым веточкам конфеты и мандарины, укладывала под деревце блестящие коробочки с подарками. Омушка заметил, как в одну из коробочек Фира спрятала крошечные вязаные варежки со снежинками, и смахнул со щеки колючую слезинку. Понял, что Фира ждёт его, готовит угощение и подарочки. Только вот сможет ли он вернуться?..

Омушка оторвался от окна, отыскал за домом укрытый снежком люк и пробрался в подполье. Там он достал из сумки хлебных крошек и кусочек пахучего сыра, а потом свистнул мышей…

В заставленную коробками избу Мухомора Ом вернулся затемно и, забравшись на печь, сладко заснул. Проснулся поздно, уж давно рассвело. Дедушку Мухомора в избе не застал, старика тоже нигде не было, да и коробки исчезли. Решил Омушка, что проспал отъезд, достал из-за печки куртку с шапкой, спрятал спящего Долюшку за пазуху и бросился за дедом Мухомором вдогонку.

До библиотеки добежал скоро, стрелой взлетел по лестнице, приложил ухо к замочной скважине и понял, что поспел в самый раз к началу заседания. Дядюшка Род поздоровался со старейшинами и передал слово Мухомору.

Ом заглянул в дырочку. Разглядел только картофельный нос, а сам Мухомор по самые уши замотался в шерстяной шарф и спрятал голову под высокую, с меховым отворотом шапку. Домовёнок и не признал его сразу. В этом наряде Мухомор напоминал ладный, обогретый осенним солнцем боровик.

– Уважаемые старейшины! – обратился к совету дедушка Мухомор. – Простите вы меня! Похоже, зря я вас побеспокоил. Сегодня на рассвете мой человек переехал, а меня прихватил с собой. Да не просто прихватил, а, как положено, усадил в печную лопату и перевёз в новую квартиру. Стало быть, придомляющее колесо нам теперь ни к чему…

Омушка так обрадовался услышанному, что не заметил, как навалился на дверь чуть сильнее, и она распахнулась. Домовёнок кубарем влетел на чердак и замер посреди комнаты, словно дубовый пень.

Все вокруг рассмеялись. Дядюшка Род и тот улыбнулся, игриво покрутил завитый в тугое кольцо голубоватый ус:

– А вот и Громушка пожаловал! Ну садись, садись, коли пришёл.

Ом на цыпочках пробрался в уголок к тётушке Макоши и присел на табурет.

– Так на чём мы остановились? – обратился Род к секретарю.

– Дедушка Мухомор переехал в новую квартиру… – шёпотом напомнил ему Дзынь.

– И то верно, переехал! – подтвердил Мухомор и задорно подмигнул Омушке. – Только вот ученика своего не успел пристроить, надо бы и его в хорошее жильё определить.

Ом побледнел.

– Добрая мысль, добрая, – утвердительно покачал головой Род. – Надо бы придомляющее колесо спросить. А ну-ка, Дзынь, доставай его поскорее.

Омушка побледнел пуще прежнего и со страху чуть с табурета не свалился.

Тем временем Дзынь мучительно пытался раскрутить колесо, но оно застопорилось и двигаться не желало.

– Не работает, – растерянно пробормотал секретарь. – Придётся снова «Мышь-клик» использовать.

– Дедушка Мухомор, ты как, не возражаешь? – приподняв бровь, спросил дядюшка Род.

Ом даже порозовел немного, решил, что дед Мухомор непременно будет против. Но тот пребывал в таком радостном настроении, что перечить не стал, только рукой махнул: мол, не возражаю.

Омушка задрожал всем телом, понял, что натворил бед.

Дзынь раскрыл ноутбук, вынул из-за пазухи мышь и уже приготовился пустить её в дело.

– Стойте-стойте! Не надо мышь!.. – выкрикнул Ом и спрятал руку в карман. – Это я колесо сломал, вот…

Вынутая накануне шестерёнка блеснула и со звоном упала на пол.

– Как – сломал? – Дядюшка Род сердито стукнул посохом.

– Нарочно. Взял и сломал. – Ом стянул с седой головы шапку и горестно всхлипнул. – И с мышью договорился!

Старейшины охнули. Дедушка Мухомор развязал шарф и схватился за сердце. Тётушка Макошь выронила из рук спицы. Род нахмурил вставшие дыбом седые брови:

– О чём же ты договорился?

– Чтобы она показала нужный мне дом.

– Ты подкупил мышь и нечестным образом хотел завладеть домом?! – взревел дядюшка Род.

Совет загудел. Дзынь изо всех сил пытался призвать старейшин к порядку, но его никто не слушал.

– А ведь я вам говорил, что этот Гром крайне ненадёжный ученик! – взвизгнул душевой, подскочив с места. – И куда только Мухомор смотрел? Вот и доверяй потом ему малолеток на перевоспитание!

Тётушка Макошь встала с кресла и подошла к сникшему домовёнку:

– Как же так, Омушка? Что же ты натворил?

Услышав ласковый женский голос, старейшины стихли.

– Я всего лишь хотел помочь дедушке Мухомору… Он так любил своего человека и ждал новоселья, а старик его не замечал. Я испугался, что он бросит Мухомора одного в старой ветхой избе. Вот и устроил так, чтобы дедушка переехал вместе со стариком…

– Ты договорился с мышью, чтобы она помогла Мухомору? – сквозь слёзы спросила тётушка Макошь.

– Не волнуйтесь, я не называл его имени. Просто вынул из колеса шестерёнку и попросил мышь, чтобы она назвала вот этот адрес. – Ом достал из сумки листочек, на котором внучка нарисовала старику путь к новому жилью.

– Ты пошёл на такое ради меня?.. – растерянно пробормотал Мухомор.

– Получается так. – Омушка пожал плечами. – Только всё зря, ведь старик сам забрал тебя с собой.

Зал вновь оживился. Дедушка Ох громко высморкался. Мухомор снял шапку и утёр ею слёзы.

Никто никогда не видел, чтобы Мухомор плакал. Даже Ом. Он поднял глаза и взглянул на дедушку Мухомора. Тот изменился до неузнаваемости. Нечёсаные седые космы превратились в задорные огненные кудряшки. Нос расцвёл веснушками, словно усиженная колорадскими жуками картошка. Единственная бородавка на лбу превратилась в божью коровку и, радостно потряхивая перламутровыми крылышками, никого не смущаясь, забралась на упругую завитушку.

– Спасибо тебе, Громушка! – Дедушка Мухомор бросился обнимать нерадивого домовёнка.

Тётушка Макошь так разволновалась, что распустила половину только что связанного носка. Дедушка Тихон сорвал с головы ушанку и пустился в пляс. Даже дядюшка Род и тот растрогался, смахнул со щеки одинокую слезинку и спросил Мухомора:

– И что же нам теперь делать с этим непутёвым?

– Как – что? Назначить жильё, пусть хозяйничает, – улыбнулся Мухомор. – Знали бы вы, какой он порядок в моей избе навёл! Самый добрый хозяюшко позавидует.

Ом вздохнул:

– Зря ты, дедушка Мухомор, меня нахваливаешь, схитрил я. В баню без спроса ходил и обманом банника из дома выдворил. К старику в сон забрался, узнал о его беде, внучку в дом приманил. С дворовым Репейкой для этого вступил в сговор. Да всех моих дел и не упомнишь, столько всего было. Простите меня, мне очень стыдно…

– Ну, что ты теперь скажешь, Мухомор? – строго спросил Род. – Ведь малец у тебя на поруках был?

– А что тут скажешь? – Дедушка Мухомор махнул рукой и просиял ясным солнышком. – Полюбил я Громушку, как родного сына. К старшим он – с уважением, к человеку – с душой, в хозяйстве расторопен, своё дело знает, от работы не отлынивает. А что живёт не по правилам? Так ведь не зря же. Сколько он добрых дел сделал! Избу поднял, старика вылечил, мир в семью принёс. А уж про меня… Вы и сами всё видите!

– Всё мы видим! – проворчала тётушка Макошь. – Хорошо ж ты потрудился, трухлявый пень: сам порыжел да веснушками расцвёл, а сиротинушку на работах замучил, до седины довёл, до крайности. Ни одной конопушки не осталось!

Ом украдкой достал из кармана зеркальце и взглянул на себя:

– И правда, ни одной!

– Да уж, не прав был. – Мухомор смахнул набежавшие слёзы. – За буквой закона светлую душу не разглядел.

Неожиданно в дело вмешался Дзынь и, показав наполовину съеденный протокол, спросил:

– Простите, что прерываю, но мне мышь отпускать или как? Она сегодня без обеда…

– Отпускай, – кивнул Род. – Нынче нам ушастая не помощница. Раз уж Гром дров наломал, пусть сам свои ошибки исправляет. Починит колесо – будет ему дом, а коли не справится – в наказание оставим его в старой избе.

Ома от волнения в дрожь бросило. Он подобрал с пола шестерёнку, достал из сумки отвёртку, склянку с машинным маслом и принялся колдовать. Когда вставлял шестерёнку, заметил застрявший в ободе крошечный камушек, вынул его, смазал ось маслицем. Через пять минут колесо крутилось лучше прежнего.

– Ну что ж, Дзынь, запускай! – сурово скомандовал Род.

Раскрасневшийся от любопытства Дзынь раскрутил придомляющее колесо и замер в ожидании. Стрелка задрожала и замедлила ход. Ом зажмурился и скрестил за спиной средний и указательный пальцы. Наконец стрелка застыла на месте.

– Улица Никольская, дом семнадцать! – выкрикнул Дзынь. – Дом совершенно свободен!

У Ома от счастья из глаз посыпались золотые искорки, а в ушах радостно зазвенели колокольчики. От этого звона проснулся Долюшка, высунул из-под курточки любопытную усатую голову и затянул новогоднюю песню.

Мир

Омушка готовил к Новому году подарки, потому вернулся домой к вечеру и застал друзей за приятными праздничными хлопотами.

Репейка и Кексик лепили во дворе снеговиков. Полудник раздувал в печи огонь. Полуночник рисовал на стёклах снежинки. Мыши подвешивали к потолку серебристые ниточки-дождинки. Фира расписывала сахарной глазурью свежеиспечённые имбирные пряники. Растолстевший Студень тёрся о ножки стола и выпрашивал у Фиры припасённые Кексиком к праздничному ужину взбитые сливки.

Увидев Омушку, друзья бросились его обнимать. Кот и тот проявил внимание и ласково потёрся носом о его жёлтые сапожки. Ом хотел было прогнать толстопузого, но взглянул на Фиру и передумал. Её лицо светилось таким счастьем, что домовёнок зажмурился. Зачем же портить праздник? Ом подал коту руку, тот протянул в ответ лапу и спросил:

– Мир?

От домашнего тепла Омушка оттаял, волосы заискрились рыжиной, на носу снова проступили веснушки.

– Мир! – ответил домовёнок и, улыбнувшись, почесал Студня за ухом. – Огня маслом не потушить, обиду злобой не унять.

– И то верно! – согласился Студень и, вытянув лапы, довольно замурлыкал.

Ому даже показалось, что кот ужасно рад его видеть. Хотя… когда на носу Новый год и веснушки, а ты счастлив до щекотки в животе, то всё вокруг кажется тебе солнечным. Даже Студень, и который – кот, и который – месяц…

А потом все уселись ужинать, и было праздничное застолье, и весёлые игры, и дружные хороводы под музыку братьев-ветров, которые к празднику разучили «В лесу родилась ёлочка». На шум слетелись проснувшиеся божьи коровки и, забравшись в Омушкину шевелюру, веселились вместе со всеми.

В полночь часы пробили двенадцать раз, и друзья принялись разбирать спрятанные под ёлку подарки. Ом понял, что дарить – это здорово! Для Фиры он смастерил гончарный круг, для Кексика расписал под гжель новенькую квашню, Репейке справил новую серебряную подкову, братьям-ветрам припас звонкие дудочки, мышам – баночку кедровых орешков, а Студню – плетёный оберег, защищающий от зависти и злобы. Про верного друга Долюшку тоже не забыл – из золотых нитей сплёл ему крошечные лапоточки, но сверчка на чердаке не нашёл, а потому решил подарить их утром. Сам же примерил связанные Фирой рукавички и отправился вместе со всеми на улицу – запускать фейерверки. На бегу заметил пробирающегося в кухню Студня, разбойник за сливочками наладился, не иначе…

Ночное небо озарялось разноцветными брызгами, разбуженные снеговики сонно моргали глазками-угольками, ветры срывали с веток снежные сугробы, посыпая смотрящую в небо Фиру морозной искрящейся мукой. Ом, Репейка и Кексик упали в пушистый сугроб и изображали рождественских ангелов.

Только умаявшийся Долюшка дремал за старым буфетом и сквозь сон слышал, как появившаяся ниоткуда тётушка Макошь шепталась на кухне со Студнем.

– Как всё прошло, Недоля? – спросила она кота.

– Обошлось вроде, – тяжелёхонько вздохнул тот, – помирились! Только, знаешь, матушка Макошь, нелёгкое это дело – таким, как Омушка, палки, вернее, камушки в колёса вставлять. Я тогда чуть с тоски не заболел. Был бы он злющий да на ласку скупой – тогда другое дело. А супротив доброты такой разве пойдёшь?

– Вижу, Недоля, и тебя обаял наш Омушка. Поплыло, потаяло лукавое сердечко. Да ты не жалобись, хвостатый. Ведь ежели бы не ты, разве возмужал бы так наш Ом? Чтобы из мальчика в мужчину превратиться, многое нужно преодолеть, умереть и заново родиться!

– Тьфу ты! Скажешь тоже, умереть! – Кот выпустил острые когти. – Я за него любому…

– Тише ты, не шипи. Это я так, образно. А в твоей защите Ом не нуждается, поверь, ему самому недюжинная сила Перуном дадена. Хоть сразу и не приметишь. Оттого и метку ему Громовержец оставил… И Мухомору опять-таки какая польза! Расцвёл старый, хоть картинки с него рисуй. Душа у него радуется, оттого и краски играют. А коли б не стал ты на совете свидетельствовать, что бы с ним сталось?

Кот подпёр белоснежную голову лапой и призадумался.

– То-то же! Ты, Недолюшка, между прочим, старика от верной гибели спас.

– Справедливо! – промурлыкал кот. – Ну раз так, может, я наконец заслужил небольшой отпуск?

– А как же! Ещё как заслужил! – Макошь достала из сумки горшок жирной сметанки и подставила коту. – Подкрепись, Недоля, отдохни, силушки наберись… А после Святок снова возьмёшься за дело.

– Ох и умеешь же ты уговаривать, матушка Макошь! – Кот неторопливо зевнул и принялся лакомиться деревенской сметаной.

Макошь подошла к окну и, дохнув на морозное стекло, выглянула во двор. Над крышей что-то просвистело, а потом оглушительно громыхнуло, и в чернильно-синем небе заискрилось, заиграло огнями Перуново колесо. Отразившись в безмятежно-зелёных глазах Фиры, оно осенило золотыми отблесками стоящего рядом с ней Ома, ладного и сильного юношу-домового с детским веснушчато-солнечным лицом.

Ом почувствовал, как жарко пылает оберег на его груди, коснулся его ладонью. И вдруг небесное колесо погасло, а колесница времени понеслась вперёд, оставив за горизонтом лишь предрассветные всполохи нового, полного необыкновенных приключений дня.

Content

Алиса Стрельцова
Домовёнок Ом и его друзья

Придомление

Новоселье

Гости

Музыка Ома

Камушки

Долюшка

Светлая душа

Мир