Александр Свистунов

Новая Зона. Аллергия

Цель этого путешествия мне неизвестна,

Но я – его результат.

Я там, где я был, и там, куда направляюсь.

Последний привал на пути, вдали от насмешек.

Томас Макграт

© Свистунов А., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

«ИЗДАТЕЛЬСТВО АСТ» ПРЕДСТАВЛЯЕТ СЕРИЮ «СТАЛКЕР»

Аркадий и Борис Стругацкие. ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ПРИПЯТИ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН КРОВИ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ВЫЖИВШИХ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН БАНДИТА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ШУХАРТА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ЧЕРНОГО СТАЛКЕРА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ЧЕРНОБЫЛЯ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН МУТАНТА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ЗАТОНА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ФУКУСИМЫ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН КРОВОСОСА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ВЫБРОСА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН КОНТРОЛЕРА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН АРЕНЫ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН УЧЕНОГО

НОВАЯ ЗОНА

Андрей Буторин. ЗОНА СЕВЕРА. ВЗЛОМЩИК

Андрей Буторин. ЗОНА СЕВЕРА. ДВУЕДИНЫЙ

Андрей Буторин. ЗОНА СЕВЕРА. ХАКЕР

Дмитрий Корсак. БЕЛОЕ НЕБО. ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ УНИЧТОЖИТЬ

Дмитрий Корсак. БЕЛОЕ НЕБО. КЛЮЧ ОТ БЕЗДНЫ

Андрей Шиканян. БАЙКИ ИЗ ЗОНЫ. ДИСКОБОЛ

Андрей Шиканян. БАЙКИ ИЗ ЗОНЫ. УБЕЖАТЬ ОТ СЕБЯ

Юрий Смирнов. ТЕРРИТОРИЯ «ВЯТКА»

Юрий Смирнов. КАЛЕЙДОСКОП

Андрей Нуждин. ЗОНА ПИТЕР. НА ОДНОЙ ВОЛНЕ

Андрей Нуждин. ЗОНА ПИТЕР. ВО ИМЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Андрей Нуждин. ЗОНА ПИТЕР. ТАМ, ГДЕ ВОДЯТСЯ ЧУДОВИЩА

Андрей Нуждин. ЗОНА ПИТЕР. СБОЙ СИСТЕМЫ

Андрей Нуждин. ЗОНА ПИТЕР. ОПЕРАЦИЯ «ПРОВОДНИК»

Александр Свистунов. АЛЛЕРГИЯ

Пролог

Клякса (Боб Мустафа)

С востока небо темнеет. Но тьма идет негустая, нестрашная. Солнышко поднимается над горизонтом, а Зона под его лучами мрачнеет. Скоро пятно чернильное полнеба закроет.

Боб как-то слушал, как мэр местный выступал перед народом. Зачитывал выдержки из научного доклада профессоров физико-технического института. Как там было: «Произошел прокол пространственный, откуда-то с анти-Альдебарана, и образовалась Зона – вывернутый наизнанку кусочек другой Вселенной, для нашего солнца абсолютно черное тело, глотает все его лучи».

В Зоне днем чернота жуткая, хорошо, что Боб в темноте видит, это ему дает большие преимущества перед другими фантерами, а вот свет электрического фонарика или спичку если зажечь, так он никуда не поглощается, светит. Ночью и луна нормально все освещает, и звезды из Зоны видны. Только солнечный свет Зона глотает. Почему? Никто не понимает. Да там до черта всего непонятного. Если подобрать какую-нибудь фиговину и в карман положить, то она как мина замедленного действия, затаится и тикает. И на какое время заведена, никто не знает. О, вспомнил Боб, у меня же в кармане «погодный пузырь». Совсем про него забыл. На черта его в Зону обратно тащить?

Вот он. Обычная мыльная пленка. Только не лопается, как ни сминай, даже не шелестит. Лопнет, когда сам захочет. И погоду моментом изменит. Как? Черт его знает. Могут заморозки среди лета ударить, а может теплый воздух на наш горный городок обрушиться, и кокосовая пальма прорастет на высоте двух километров над уровнем моря. В общем, у народа мозги понять этого не могут, да никто и не напрягается. Ну вот, «пузырь» лопнул у Боба в руке. Началось. Туча мохнатая через вершину переваливает, на бурого медведя похожа. Только рева звериного не слышно. Сейчас молниями засверкает и рев громовой обрушит. Домой надо возвращаться поскорее, неохота мокнуть.

Смотрит Боб, а у него гости! Столпились на крылечке перед входом. Не пустила их в дом Мари. Настроение у нее, значит, неподходящее, чтобы таких гостей принимать. Славная полиция славного городка Алатаньга. Этой самой Зоной прославленного на весь мир. Во главе с начальником Квазимодо, кажется. Нет, Квазимодо – это из мюзикла, а у капитана фамилия Квазилиди. Еще и пограничник с ними в комплекте. Это же Баха, фамилия его Бах, как у композитора. В самом начале славных дел, два года назад, когда только эта Клякса возникла за городком, он продукты выклянчивал. Очень плохо тогда их командование погранзаставу продовольствием снабжало. За буханку хлеба и банку кильки в томате в Зону пропускали. А уж за бутылку водки ходи, как к себе домой.

Баха и говорит:

– Что же ты не здороваешься, Боб? Гости к тебе пришли.

А у Боба настроение не такое, чтобы радость изливать на этих полицейских, которые по его душу притопали.

– А чего здороваться, – говорит, – меня и так все знают. Что, шмотки уже собирать или так пройдемся, я же все равно вернусь?

Квазилиди делает страшную физиономию.

– Мистер Боб Мустафа, – заявляет он, – мне абсолютно все равно, вернетесь вы или нет. У меня распоряжение мэра. Положить в Зону фантик, которому там и место. В ночное время Зону можете покидать на несколько часов для свидания с семьей. Капитан Бах проследит за соблюдением режима. Заявления и жалобы можете подавать мне.

– Какая заботливая у нас полиция, – ухмыляется Боб, – а господин капитан просто лучшая в мире няня. Памперс мне не поменяете?

Квазилиди не рассердился. Посмотрел устало и наручники вытаскивает. Позвякал цепочкой многозначительно.

– Ладно, ладно, сам пойду, – отвечает Боб. Потом удивленно спрашивает: – Мы что же, все пять километров пешком потопаем?

Квазилиди губами шевелит, неслышно матом обкладывает, но на словах сама любезность.

– Что вы, – говорит, – мистер Боб Мустафа, вы для нас очень важная персона, для вас специально вип-транспорт приготовлен.

– На колесах мы, – доброжелательно подтвердил Баха, – «уазик» за домом стоит. До рудника быстро доползем. С женой попрощаться не хочешь?

– А зачем? – отвечает Боб. – Вернусь же скоро. Мари, я ненадолго, картошку пожарь и цыпленка в гриле.

Мари пронзительным голоском из глубины дома отвечает: «Щас, ты мне только картошку почисти».

– Ну вот, – с досадой говорит Боб, – недолго нам гулять, мне еще картошку чистить.

– Он что, серьезно? – с удивлением спрашивает Квазилиди.

– А от него всего можно ожидать, – отвечает Баха.

– Ну идем, что ли, а то, кажется, дождь собирается.

Туча как раз доползла до городка. Первые капли упали, Боб бейсболку свою любимую, «Баффало сейбрз», на голову натянул и первым к машине двинулся. Ему-то чего бояться? С тех пор как ящерка его изумрудная померла, он полным фаталистом стал. Он же теперь сам, как ящерка, события вызывает. Знать бы еще какие. Он, между прочим, единственный, кто из Зоны живое существо вынес. В коробке из-под каминных спичек она жила. Как хвост свой откинет, так какое-нибудь событие случится. Первый раз вдруг ему в голову стукнуло. Пошел в магазин и купил 588 воздушных шариков, больше не было. Штук пять даже надул, думал, может, что произойдет? Ничего не случилось. До сих пор штук сто еще валяется, детишки уже и брать перестали.

А в другой раз… Только хвост она откинула, ящерка, и откуда ни возьмись, словно по волшебству, банда террористов возле рудника материализовалась. Долго их минами забрасывали, пока не выкурили. А народ тогда на улицы высыпал и наблюдал за войнушкой, и никакими силами нельзя было людей по домам разогнать. Интересно им, видите ли. И чего этим бандитам надо было? Рудник-то давно выработан. Урана там нет больше. Лет пятьдесят как закрыли эту лавочку вместе с той зоной и зэками, которые этот уран добывали. От тех времен только ржавый железный лозунг остался над въездом в городок: «Славься, шахтерский труд!» И то все эти буквы стальные, метровой высоты, сильно покореженные, совсем некрасивыми стали.

Вот какие события ящерка вызывала. Скорее всего, этот фантик универсальный был в отличие от погодных мыльных «пузырей» и «металлического воздуха», который с геологией связан. Испарится этот воздух, атмосферу кислородом обогатит на секундочку и землетрясение вызовет, или открытие серебряных месторождений вдруг случится. А еще «жареный вексель» есть. Блестящая бумажка, которая, когда ей захочется, в момент вспыхивает, чернеет. И у тебя либо потери, либо приобретения финансовые. И неизвестно заранее, сколько найдешь, сколько потеряешь. А по Зоне эти золотые и серебряные бумажки стаями ветер мотает, и хватают их все кому не лень. Сколько ожогов народ получил, пока эти «векселя» в карманах таскал? А от «огненного цветка» никто ожогов не получал, у того огонь холодный. И пожаров он не устраивает, от него люди с ума сходят или гениальные прозрения с ними случаются. А с «тяжелой водой» до сих пор непонятно, что она делает. Но живой фантик все-таки Боб один вынес. Правда, когда она померла, ящерка изумрудная, он, кажется, сам в живой фантик превратился. События-то он вызывает, но управлять ими не может. Поэтому, что и когда случится по его вине, он и не знает. Но в Зону эти барбосы все равно его не запихают, Боб в этом уверен. Что-нибудь обязательно произойдет. Проверено, не в первый раз они это приказание мэра выполняют.

– Залезай, Боб. – Баха предупредительно распахнул дверь «уазика».

Стягивает фантер с башки бейсболку, и волосы водопадом из-под нее сыплются. Так, думает Боб, приехали, щас что-то будет. Потому как когда ящерка хвост откидывала, у него перед каждым событием все волосы вылезали. Потом, правда, быстро отрастали. Но неделю ходит, лысиной сверкает.

Заверещали два сотовых телефона на разные мотивы. Баха молча выслушал.

– Мне пора, у нас усиление, вы уж здесь сами как-нибудь, – сказал и бегом убрался.

Квазилиди отвечал односложно:

– Нет, да, да, да, да. – Выключил телефон, хмуро посмотрел и проговорил разочарованно: – Все. Пока свободен. Некогда с тобой…

Мрачным взглядом он посмотрел на своих подчиненных.

– Мэр звонил, – деловым тоном сообщил капитан, – нужны все. Весь состав полиции. Да и транспорт пригодится. К нам, видите ли, – не скрывал он свое недовольство, – прибывает последний абсолютный монарх Африки, король Свазиленда Мсвати III. Необходимо обеспечить достойную встречу. Он приехал полюбоваться на Зону, из которой вывезли фантик – «металлический воздух», который ему подарили, благодаря чему у него в Свазиленде вдруг обнаружились алюминиевые бокситы.

– И король тут же сказочно разбогател, – вставил Боб словечко.

Капитан не удостоил ответом. Полицейские погрузились в «уазик» и тронулись. Один из подчиненных крикнул напоследок:

– Пока, лысый, до следующего раза.

Как же, думает Боб, дождешься ты следующего раза. До следующего раза сколько фантиков из Зоны вытащат, столько событий случится. Черт его знает, где мы все окажемся. Есть хочу.

Заходит он в дом. Мари в прическе, намакияженная, с ножиком в руке, очень по-доброму смотрит, будто гадость какую сейчас скажет. Чмокнул ее в щечку Боб, улыбнулась красавица.

– Что, ящерка моя изумрудная, – говорит, – есть сегодня будем? У меня светский девичник у мэрши через полчаса, а ты с полицейскими развлекаешься.

– Да не шуми ты, видишь, уже картофелину в руке держу, воду наливай в кастрюлю. Мэр дуркует, ненормальный этот Борька Гринберг. Идея у него навязчивая меня в Зону переселить. Как будто от этого что-нибудь изменится.

Картошку Боб чистит, а сам смотрит, как ловко Мари кусочки курицы в керамическую тарелку укладывает. Ведь нехитрое это дело, а красиво получается. У меня так не получится, думает он, да и сама она красавица и не дура, за что и люблю, наверное.

– Слушай, а что ты у мэрши забыла?

– Ты знаешь, она хвастаться будет. Ей один американец, Легат, очень редкий фантик подарил, «стразы зла» обзывается.

– А действительно редкий. Я вообще-то эти «стразы» не беру. Не хочу связываться. Красивые стекляшки, конечно, но когда мутнеют, паутиной трещинок покрываются, обязательно кому-нибудь зло приносят.

Мари ресницами захлопала.

– Зачем же тогда американец Еве эту пакость подарил?

– Да нет, хозяину они зла не делают, даже охраняют от всего нехорошего, а вот враги или друзья могут натерпеться. Не знаю, не люблю я их, вот и не беру. А мэр в курсе? Он же, как фантик увидит, сразу распорядится его в Зону оттащить.

Мари поставила курицу в духовку, вытерла руки о передник.

– Щас, Ева ему все покажет! Она втайне от него хорошенькую коллекцию фантиков собрала. А когда события случаются, то списывает все на разных фантеров.

– Вот так всегда, – с обидой говорит Боб, – жена его развлекается, а Борька меня за это ненавидит и в Зону сослать хочет. А ты надолго? Расскажешь про ваши посиделки, когда вернешься? Или тебе компанию составить?

– Але, Боб, на девичник же иду, так что ты сначала прическу отрасти, голый ежик. Кстати, а какое событие ты вызвал, чтобы в Зону не топать?

– Королек какой-то африканский визит наносит в наш знаменитый городок. Вот-вот подъедет.

– Понятненько, – задумчиво отвечает Мари, – вечеринка вряд ли отменится. Насколько я Еву знаю, она лучше перед нами покрасуется, чем на официальное мероприятие пойдет. Курица готова. А картошка пропеклась?

Пока Боб крылышко досасывал, Мари свою порцию стремительно проглотила и уже дверью хлопнула. Как она любит посплетничать в этом высшем обществе! У нее там свое место. Жена знаменитого фантера! А чего, приятно, хоть и сомнительная эта слава.

Боб не торопясь, со вкусом поел. Вдруг дом подпрыгнул. Землетрясение?

Крыша противно заскрипела. Люстра замоталась, как собака на привязи.

Неслабое. Баллов шесть, может быть. Ждать следующих толчков? Ну, думает Боб, можно на улицу не выскакивать, миновало. Открыл он по такому случаю бутылочку темного пива, холодненького. Запил это событие. Вот ведь, соображает, у кого-то «металлический воздух» испарился, а может, еще какой фантик сработал. Интересно, почему с продуктами питания такая несправедливость приключилась? Ни одного фантика в Зоне нет, чтобы он событие вызывал, связанное с едой. Получается, я в Зоне если поселюсь, так с голоду подохну? Или мы продуктовых фантиков просто еще не находили? Может, лежит где-нибудь под большим облезлым камнем «скатерть-самобранка»? Да много, наверное, еще разного добра, вызывающего невиданные события, там валяется. Может, они прячутся от нас, эти фантики, до поры до времени, в рай человечество до срока не пускают.

Размечтался он. Даже заснул слегка. А тут Мари возвращается, часа еще не прошло. Что-то рано. Отменился их девичник, что ли? И смотрит она невесело.

Прямо с порога заявляет.

– Ухлопали, – говорит, – нашего мэра. Уже и не дышит.

– Чего?! Кого ухлопали, как ухлопали?

– Да Гринберга твоего, Бориса. Мостик железный помнишь по дороге к руднику?

– Это где речка изгибается? Которая Алатаньга называется, как и городок?

– Ну да, – отвечает Мари. – Помнишь, когда Зона образовалась, вода в этой речке новые свойства приобрела. Ну вот, – продолжает, волнуясь, Мари, – пива мне дай.

Пришлось Бобу бутылочку светлого открыть. Сделала она несколько торопливых глотков, забралась в кресло, рассказывает:

– Мэрша, Ева, высыпала эти «стразы» на черный бархат, а они искрятся, подмигивают, как живые. И вдруг землетрясение. Представляешь, эти стеклянные шарики так и попрыгали на пол, погасли сразу и трещинами покрылись. Ну, Ева в слезы, жалко ей подарка стало. Все наши благородные мадамы, не скрывая злорадных улыбок, выразили сочувствие. Кэти так прямо и сказала: «Ты, Ева, не расстраивайся, украшений у тебя еще много будет, а “стразы” твои уже кому-то боком вышли». И точно, звонит Еве помощник мэра. Как только он сообщил, что Гринберг убит, Ева в обморок бухнулась. Девки ее в чувство приводили, а я с помощником общалась. Оказывается, на двух джипах они ехали. Король со своими телохранителями, а следом мэр с помощником и полицейскими. На мостике их какой-то чернокожий и обстрелял из автомата со скалы.

– Откуда у нас здесь чернокожие взялись? – удивляется Боб.

– Помощник сказал, что он специально из Африки приехал, чтобы своего короля убить! – продолжает Мари. – Так его, когда стрелял, наше землетрясение подбросило, пули все в скалу попали. – Мари показала, капнув пивом из бутылки на пол, как пули отвесно вниз ушли. – Помощник сказал, рикошет произошел, и мэру в сердце одна пуля попала. Жалко? – спрашивает Мари и рыдать собирается.

– Жалко, конечно, хотя как бы и не друг мне Борька Гринберг был, даже наоборот, а все-таки вместе выросли, в один детский сад «Огонек» ходили. И в школе в параллельных классах учились, но ты не плачь, теперь-то ничего не исправишь. Фантика, мертвых воскрешающего, не находил еще никто, хотя черт его знает, чего там навалено. На днях нового мэра выберут, и дальше жить будем, может, хоть в Зону меня запихивать перестанут. Где-то у нас еще бутылка спирта завалялась, пойду разведу немного.

* * *

С утра небо гудит, будто провода высокого напряжения над головой невидимые натянуты. И Мари этот электрический звук слышит. У нее голова разболелась, бормочет громко:

– Пристрелите меня, пожалуйста, а то у меня вся головная боль на лице отражается, – и тримол глотает.

А Бобу бежать пора. «Уазик» уже давно пробибикал у ворот. Сегодня одна из крупных ставок играет. Алекс Легат хочет банк сорвать.

– Поехали, – важно говорит Боб личному шоферу.

Вот они, превратности фантиков. Он разве знал, что в тридцать три года станет мэром города? Ладно, не города, а городка, но все равно. 14 000 жителей, это вам не кишлак какой-нибудь с населением из трех баранов.

А перед казино много народу собралось. Смотрит Боб, там любопытных пропасть. Все чего-нибудь выиграть хотят. Алекс стоит, который Легат. Голову задрал, глаза к небу поднял. Большой такой, толстый, важный, добродушный. Трубку в зубах держит нераскуренную. Сейчас опять что-нибудь умное скажет. Как это он во вторник выдал, когда ставку на фантик свой делал:

– Я исследовал проницаемость Зоны, она увеличивается.

– Кто, – спрашиваю, – Зона?

– Проницаемость, – раздраженно он отвечает и смотрит на народ, как на тупое стадо.

Пришлось Бобу многозначительно кивнуть, типа, знаем такое слово, в школах проходили. Но он тоже заметил, что днем в Зоне кое-что видно становится.

А Легат дальше продолжает:

– Зона претерпевает метаморфозу.

Боб не перебивает, неохота мэром-дураком выглядеть, делает вид, что все понимает.

– Я исследовал совокупность изменений свойств Зоны и закономерности срабатывания фантиков, экстраполировал, соотнес с фазами Луны и солнечной активностью. И пришел к выводу…

Дальше он попроще выразился:

– Значит, если взять «холодного пороху», смешать с «металлическим воздухом», разжечь его бесшумно, полить «тяжелой водой», а в это время еще и «погодный пузырь» должен лопнуть, то к нам ровно через сто шестьдесят восемь часов пришельцы внеземные пожалуют. «Пузырь» у меня лопнул. Ставлю на это событие сто тысяч евро.

Ну что ж, хозяин казино «Фант», Боб, он же мэр города, ставку принял. Сперва даже один к двадцати эта ставка играла, а сегодня, когда срок приближается, ставка уже один к десяти играет. Но для Легата все равно приличный выигрыш будет. Но все сильно сомневаются, что пришельцы к нам пожалуют. Он ведь, когда «порох» жег, не сказал волшебных слов – «крэкс, фэкс, пэкс».

Боб спрашивает:

– Ну что, господин Легат, где наши дорогие гости?

– Рано еще. – И опять в небо уставился.

А на небе облачко появилось. Формой на корабль космический смахивает. Три ватных цилиндра разного диаметра один на другой поставлены, нос заостренный, дым сзади струится, по боку льдинки сверкают, будто иллюминаторы. Среди толпы вздохи удивления слышны. Кто-то, наверное Вадим Рожко, преподаватель пения и математики из второй школы, возмущаться начинает, мол, и не корабль это вовсе, а облако обыкновенное, формы только удивительной. Наверное, его ставка против Легата играет.

А американец голову опустил, будто и не интересует его, что в небе происходит. Трубку пытается раскурить. Вот он уже клубы дыма пускает, знаки пришельцам подает. А этот корабль облачный как висел в небе, так и висит. Чего выжидает?.. Народ кругом молчит смущенно.

Боб пока мозги напрягает, память свою освежает. Какие еще ставки сегодня играют? Ну, эти «пузыри погодные» считать не будем, ставки на них ма-аленькие, зато кучка «пузырей» большая, а погода у нас в горах изменчивая. Пускай уже менеджеры с этим разбираются. «Стразы зла», кажется, 1:10 играют. На меня поставили. Добрый народ, из зависти зла мне желает, думает Боб. Приятно, значит, знаменитым становлюсь. Только не боюсь я ни черта этих «страз». Меня ихнее зло стороной обойдет. Я об этом знаю, а те, кто эту ставку заявлял, 10 000 евро потеряют. Это мне в доход пойдет. Как и процент от проигрыша Легата. А он точно проиграет, облако диковинное – это ведь еще не пришельцы. Еще чего? Ну, с «жареных векселей» тысяч пять получу. «Тяжелая вода» нынче не играет. «Атомный кактус» играет бессрочно, ставка на него, на Третью мировую ядерную войну, 1 к 1 000 000. Зачем мне миллион или даже миллиард евро, если война мировая будет? Нет, не надо этому фанту играть, деньги лучше в мирное время тратить. Запретить надо эту ставку. И «кактусы атомные» запретить надо из Зоны таскать. Все равно еще ни один не сработал. А если сработает, неизвестно, что случится. Так он зла не несет. Мерцает и тикает фиолетовый колючий цветочек в форме атомариума. И кто это выдумал, что за ним ядерные взрывы стоят? Может, это всего лишь часы космические?

Так, чего-то я отвлекся, рано еще деньги считать, решил Боб. Где пришельцы? Ага, облако засветилось и изменилось неуловимо. Стало привычным диском. Летающей тарелочкой из облачного пуха. Это мне уже не нравится, оно что, снижается? Это как? Пришельцы из облака появятся, прозрачные, как привидения? И я должен буду засчитать Легату выигрыш? Не-е, не должно так быть.

Народ вокруг замер, ветер улегся, муха бы кашлянула – и то все услышали. А тарелочка летающая вдруг металлической оказалась и зависла метрах в пятидесяти над головой. Серебром вся сверкает, но иллюминаторов никаких не видно.

Вдруг тишина кончилась. Это Вадим Рожко прокашлялся.

– А вот я интересуюсь, – авторитетно он заявляет, – как мы этот мираж руками щупать будем, если он к нам вниз на землю не опустится?

– Не, – отвечает Боб, – мы его щупать не будем. Развеется он сейчас.

– Ну-ну, завистники, – ухмыляется Легат, – денег жалко стало? Не переживайте сильно. Боб, когда я весь ваш городок куплю, тебя начальником сделаю. Будешь директором Зоны. А Рожко прямо сейчас инопланетянам подарю для опытов.

Боб не болтун по натуре. Поэтому коротко говорит:

– Да пошел ты!..

Зато Вадим поспешил ответить:

– Господин Легат сам пришелец в нашем городке. Не понимает, что порядки в Алатаньге не он устанавливает и не его пришельцы, которые пока не пришли ниоткуда.

– Порядки порядками, а деньги вы мне мои отдадите, – возражает Легат.

– Деньги? Отдадим деньги, – заявляет Боб, – если, значит, инопланетяне появятся. А пока пришельцев нет – и денег нет.

– Хорошо, – грозно отвечает Легат, – будут вам пришельцы. Сейчас на вас налюбуются и спустятся.

Рожко сквозь толпу протискивается, к Легату подходит.

– И чего это вы, мистер американец, в этом так уверены? – спрашивает. – Вы что, агент инопланетян на Земле? Резидент их разведки? А Зона – это ваш контейнер со шпионским оборудованием? Только мы нашли его раньше и вскрыли? А сам мистер Легат тоже не человек? Инопланетянин? А вот интересно, что там у вас внутри? Шестеренки, колесики? Или червячки, личинки? Где моя любимая бензопила «Дружба»? Щас вскрытие проводить будем.

Легат глазками сверкнул сквозь очки.

– Господин мэр, – говорит с обидой в голосе, – наведите порядок. Оградите меня от приставаний местного сумасшедшего. Он мне, между прочим, угрожает, поэтому лучше его изолировать.

– Куда я вам его изолирую? – отвечает Боб. – Да и нет у него бензопилы никакой. Шутит он так.

– Хороши шутки.

Легат плечами зябко повел и снова в небо уставился.

Толпа гудит помаленьку, народ бормочет что-то неразборчиво. Тарелка летающая мутнеет и медленно-медленно поднимается. Кораблик инопланетный опять ватным становится. Один миг прошел всего, глазом никто моргнуть не успел, а облачко скукожилось, еле заметным клочочком стало и исчезло, как будто и не было ничего в небе.

– Не, ну я так не играю, – Рожко говорит. – Вскрытия сегодня уже не будет? Где мои братья по разуму?

А Легат будто окаменел. Стоит неподвижно. Человек-скала. Обиду свою скрывает. Подразнили его, повертели перед носом большими деньгами и не дали, в свой кошелек спрятали.

Люди разочарованно плечами пожимают. Некоторые к Легату подходят, сочувствие выражают. А он закипает. Вдруг как заорет:

– Господин мэр, вы как хозяин казино и букмекер, принявший мою ставку, обязаны засчитать прибытие инопланетного корабля на Землю как визит пришельцев и выдать мой выигрыш.

– Ты на меня чего орешь? Какой такой корабль? Ты мне еще про зеленых человечков анекдот расскажи.

Легат зубы стиснул, нижнюю губу презрительно выпятил, мол, с вами, недоумками, ученому человеку разговаривать трудно, и дальше возмущается:

– Вы, господин мэр, как хозяин казино обязаны выплатить мой честный выигрыш, а иначе как представитель власти должны отобрать лицензию у вашего казино за жульничество.

Рожко вразвалочку подходит.

– Дай сигарету, Боб, – говорит он.

Пока прикуривает, искоса американца изучает.

– Вроде приличный человек, – говорит, – очки в солидной оправе. Из Америки привез?

– В Лондоне купил, – с вызовом Легат отвечает.

– Да, точно, – Вадим подхватывает, – в Лондоне сплошные туманы стоят, и в туманах призраки бродят из разных замков английских, и среди них пришельцы инопланетные толкаются.

– Вот, – говорит Боб и смеется, – за то, что мистер Алекс Легат привидения у нас прозрачные увидел, хочет кучу денег заграбастать.

Американец успокоился, понял, видно, что денег не обломится. И равнодушно говорит с умным видом:

– Клоуны вы оба. Решили, что кинули меня на сто тысяч евро? Сообразить не можете, что если я инопланетян вызвал, значит, могу что-нибудь грандиозное устроить? Чего там эти гроши. Я вас скоро на миллионы обую. Всех куплю. – Легат грозно посмотрел на Вадима. – Нашел я кое-что в Зоне. Вы такого еще и не видели. Весь ваш городок переверну, все вы у меня в кулаке будете, все соки из вас, мошенники тупые, выжму! – хриплым голосом выкрикнул он и закашлялся, словно угрозами своими поперхнулся.

Встрепенулся мэр, думает, смазать Легату кулаком по уху? Больно ему будет?

Рожко обнял Боба за плечи.

– Нет, – говорит, – нервничать не надо. Я таких людей, как Легат, конечно, не понимаю, но чего он на нас обижается. Пусть на своих инопланетян обижается или лучше на себя. А мы с тобой, Боб, пойдем. Поговорим, я тебя кое-чем угощу.

– Вы меня еще вспомните! Жадность твоя, Боб, тебе еще боком выйдет, – выкрикнул напоследок Легат.

Он повернулся и шагнул со вздохом. Тяжело так пошел, будто ослик перегруженный.

А Вадим мэра к себе потащил. За стол усадил. Достает из холодильника салатики корейские, фунчозу, морковчу, хе из мяса, огурчики, папоротник.

– Не хило ты затарился, – с удовлетворением Боб произносит.

– Дома всегда должно быть чего выпить и чем закусить – это не значит, что надо напиваться в дым. Но потому всегда и есть что выпить, что не напиваемся. Кстати, еще домлама в казане есть. Сейчас греться поставлю. Не знаю, – говорит, – как ты, а я одну штуку распробовал. Про «тяжелую воду» знаешь? Которая нынче в Алатаньге течет?

– Да, – вспоминает Боб, – водичка теперь в Алатаньге вязкая, как кисель, темная, но не грязная. Ее теперь не пьешь, а ешь, и желудок сразу тяжесть ощущает. Но дело не в этом. В воде, что из Зоны течет, знания чьи-то растворены. С каждым глотком в башку толпой лезут. Первыми пастухи ее попробовали. Причем козы наотрез отказались эту воду пить. Только люди рискнули. Пастухи тогда и сказали, что злые духи в Алатаньге поселились.

– Духи не духи, но водичка оказалась злая. Пастухи скоро перестали этой водой травиться, но нашлись другие любители. Напивались до полной мании величия. Гениями становились. Они все знали, все умели. Я разок тоже попробовал. Мне не понравилось. Сведения о непонятных процессах в мозгах застряли. До сих пор какие-то химические формулы в башке вертятся. Музыка, похожая на какофонию, периодически в затылке шумит, социальные модели развития человечества все время представляются. Не понимаю я ничего этого, но помню наизусть. Нет, не пристрастился я к этому питью знаний. А многие пристрастились и исчезли бесследно. Может, бродяжничать отправляются. А может, натыкаются на какие-то знания, которыми можно воспользоваться и переместиться куда-то. Проверить это нельзя, поскольку их больше никто никогда не видел. Фахрутдинов, например, уже два года как исчез. Крамера полгода как нет. Фокина с прошлой недели не видели, но этот еще объявится. Народ напугался исчезновений и перестал водичкой баловаться, да и невкусная она.

Вадим вытаскивает бутылочку из-под фанты и наливает граммов по тридцать темной, но не тягучей жидкости.

– Вот, – говорит, – мое изобретение. Если разбавить воду Алатаньги чистым медицинским до сорока градусов, получается вполне приятный напиток. Пока пьешь, чувствуешь себя ужасно умным. Но в отличие от простой «тяжелой водички» эти знания очень скоро улетучиваются. Так что давай знаний напьемся. Тебе понравится.

И они посидели вдвоем. Литр, кажется, приговорили. После первой рюмочки таким умным Боб себя почувствовал, понял, как мир перевернуть, чтобы все человечество облагодетельствовать. Но до второй пятнадцать минут прошло, и про человечество он уже забыл. Теперь знает, как вечный двигатель построить.

Пробовали без перерыва пить. Не то. Знаний много, но понимать что-то перестали. Зато какие разговоры у них пошли! О сути бытия и смысле жизни! Боб революционную теорию происхождения Вселенной придумал и суперкомпьютер, который работает вне времени. Такой комп самые сложные и долгие вычисления мгновенно сделает. Теперь, правда, он уже ничего не помнил. Все улетучилось. Но какие они умные были, пока пили…

Как домой дошел, Боб не заметил. Лежит сейчас на диванчике, слышит, как чашки на кухне Мари со стуком переставляет, чувствует одурманивающий запах свежего кофе. Голове его легко, сквознячок по лысине гуляет. Приплыли, думает, волосы-то я потерял, интересно, когда? Вчера, что ли? Во рту горько стало. Что-то будет…

* * *

Деревья стоят на жаре без листьев и дрожат всеми ветками, совсем обалдели от резких изменений погоды. Только что град шел здоровенный, как «стразы зла», воздух звенел от мороза. А сейчас плюс тридцать и тучи черные городок душат. А НЛО как достают. Слетелись как мухи на мед. Гроздьями висят в небе, окрестности освещают. Тут тебе и тарелки летающие, и блюдца, и шары светящиеся, и просто непонятные косматые образования в вышине. Прямо Лас-Вегас получается – столько света сверху льется. А еще очень важные персоны в городок зачастили. Вдруг всем августейшим особам чуть ли не со всего мира стало интересно на Алатаньгу посмотреть вместе с ее знаменитой Кляксой. Сам я дурак, думал Боб, сам подал идею фантерам. Попробовали мы активировать как можно больше фантиков, вдруг какой и сработает так, что уберется из нашего городка вся эта компания захватчиков Ай-пи-эм, то есть «Интеллектуал Повер Машинс», вместе со своим Легатом. Тоже мне сделка века! Что же за фантик такой Легат нашел?.. Или опять круто чего-то замешал?

Боб не новичок, Зону уже истоптал, когда Легат прибыл. А вот не нашел ничего подобного, чтобы сделка века вдруг случилась. И неожиданно как-то все произошло. И Легат не успел проболтаться. Как родное правительство выразилось: «Основываясь на имевших место прецедентах, как то: продажа Россией Аляски, уступка США Панамского канала, выкуп обратно у Китая Гонконга Англией, правительство независимой Республики сочло возможным совершить продажу и передать город Алатаньга вместе с зоной геоаномальных явлений транснациональной корпорации IPM».

Легат не утерпел, домой к Бобу в восемь утра примчался, еще до работы. И под нос все постановления и указ президента сует.

– При чем здесь геоаномальные явления? С ума все посходили? – задался вопросом Боб.

Почесал он в затылке, а сказать больше ничего не может.

Алекс Легат довольно морщится, над письменным столом завис в сером костюме в полосочку, на галстуке изображения бабочек блестят и буквочки IPM прыгают среди бабочек.

– Не жарко? – участливо спрашивает Боб.

– Нет, – добро он улыбается, – но от минералки я бы не отказался.

– Не пью с утра минералку. Кофе горячий с коньяком будешь?

Мари высовывается. И когда только успела себя в порядок привести. Глазки блестят, сна в них не осталось.

– Привет, Алекс, чего тут мой благоверный скандалит?

– Чего-чего, продали нас, тащи коньяк, кофе и яичницу. Позавтракаем и пойдем сдаваться этим оккупантам, – недовольно говорит Боб.

– Не поняла. – Мари обиженно глянула. – Ну-ка рассказывайте, а то никакого кофе не получите.

Кофе получили, коньяк достал Боб. Разлил на троих. Мари свою порцию в чашку опрокинула, Боб и Легат в себя. Выпили они коньяк, закусили лимончиком, еще по двадцать грамм себе плеснули. А Мари к кофе не притронулась. Сидит, взглядом Легата сверлит.

– Ну-с, – говорит, – у меня кофей остывает, рассказывайте.

Легат приосанился и густым басом, откуда только голос такой взял:

– Я есть исполнительный директор международного консорциума IPM, «Интеллектуал Повер Машинс», – говорит.

Боб лимон побыстрее в рот запихал, чтобы отвращение к этой IPM показать. А Легат продолжает:

– Мы, наш консорциум, решили поддержать экономику вашей страны. Мы предложили вашему правительству очень хорошие деньги за Зону. Ну, – он хитро прикрыл один глаз, покачал головой, – поломались ваши немного, мы сделали царский подарок вождю самого главного клана, и Зона стала наша.

Мари вдруг ожесточенно стала мешать сахар в кофе ложкой. Стук ей, наверное, нервы успокаивает.

– И чего вы от нас теперь хотеть будете? – спрашивает.

– А чего от вас можно хотеть? – отвечает Алекс, смакуя коньячок. – Будете полезны IPM – будете работать здесь. А всех, кто не нужен консорциуму, переселим, чтобы не было соблазна всякие демонстрации протеста и акции неповиновения проводить.

– Ни хрена себе, – говорит Боб, – тоже мне новый Сталин выискался. Переселение народов он будет производить. А не пошел бы ты…

Легат снисходительно посмотрел, из кейса сигару достал, покурить предлагает. Боб бешено головой замотал, будет, понимаешь, еще от врага сигары принимать. Алекс спокойненько продолжает:

– Я же друг вашему народу. Мы готовы купить каждой семье, кто захочет выехать (а она захочет выехать, если здесь нам будет не нужна), дом в любой стране Западной и Восточной Европы. Лондон, Мадрид, Амстердам, Рим, Варшава. В общем, страну сами назовете.

– А в Нью-Йорке можно? – спрашивает Мари и заботливо Легату коньячку наливает.

– Будет трудно, но для вас, Мари, сделаем Нью-Йорк.

Легат с грациозностью бегемота из-за стола выбрался и ручку Мари целует. Боб вскипает потихоньку.

– Ты это, – говорит, – кофе попил – и вали из моего дома. В мэрии секретаршам будешь ручки целовать. Там и поговорим. И запомни – мы с Мари из Алатаньги никуда не собираемся уматывать.

Легат встает, раскланивается с Мари.

– Пойдем, – говорит, – в твою мэрию.

Мари ручкой на прощание помахала, ресничками невинно похлопала.

– А я хотела бы, – говорит, – в Нью-Йорке пожить.

Боб ее уже слушать не стал. Представил он себе, что в мэрии сейчас творится.

И точно. Пока Легат кабинет мэра, как IPM-ный наместник, хозяин, блин, обживал, в зале заседаний все действующие фантеры собрались, человек сто. Вопрос один. Что делать?

– А чего делать? – говорит Боб. – Мы же фантеры. Не знаю, какой фантик паразит Легат в Зоне откопал, нам нужно тоже что-нибудь устроить, в Зоне кое-что найти, чтобы эта IPM домой убралась, или с нашими фантиками скомбинировать, чтобы и следа этой корпорации не осталось в Алатаньге. Сделку надо поломать.

Фантеры еще не разошлись, а скрип «страз зла» уже кругом слышен. И еще, подумал Боб, побриться налысо, что ли? Да нет, как-то пробовал. Мари меня машинкой парикмахерской обработала, ничего не случилось.

Вернулся он в кабинет свой, или уже легатовский, а на улице шумно стало. За окном дождь с градом. Ветер этим градом по стеклам лупит, деревья на склоне на землю ложатся, ветки теряют, молния сверкает, гром бахает.

– Началось, – громко объявляет мэр.

Легат голову свою от монитора отворачивает. Между прочим, в компьютере документы. Боб его не почистил еще.

– «Пузыри погодные» лопаете? – спрашивает Алекс сочувственно. – Или вам делать нечего? У вас же все равно мозгов не хватит так фантики активизировать, чтобы сделку века сорвать.

– А я чего, я ничего. Я теперь ничем не управляю. Все стихийно. Вы теперь, господин Легат, начальник, шеф и папа родная.

– Вот что, мистер Боб Мустафа. Делаю вам официальное предложение. Будете исполнительным офицером консорциума IPM, с окладом двести сорок тысяч евро в год.

– Знаешь, Легат, я пока в отпуск схожу дней на двадцать, а там посмотрим.

– Ну-ну, – сочувственно Алекс произносит, – не забудь из отпуска вернуться, и «стразы зла» там не очень рассыпайте, а то после вас разгребать…

Точно, думает Боб, зря я фантеров на этот IPM натравил. Сейчас же и землетрясения случатся, и еще какая-нибудь фигня вылезет. А домой-то под дождем идти неохота. Застрял я в приемной. Надо дождаться приличной погоды. Ну вот, град-то вроде в землю забился. Дождь пореже стал.

Выходит он на улицу. И пошел по лужам шлепать. Хорошо, туфли испанские, из натуральной кожи. Не промокают. Недалеко Боб ушел, уперся в толпу. Столько народу на площади застряло, и главное – сухие, под дождь не попали. Весь городок, наверное, на прогулку вышел. И орут так бодро нестройным хором:

– Мошенников к ответу!

«Чего тут, – думает Боб, – творится? Может, демонстрация против IPM началась стихийно?»

А вот и Рожко появляется. Может, объяснит, что творится, думает Боб.

Вадим улыбается так, словно радость нехорошую скрывает.

– А вот я интересуюсь, господин мэр, сможете вы меры принять, чтобы денежки наши вернуть?

– Какие денежки?

– Боб, – по-дружески обращается Вадим, сочувственно кивает и по плечу ладошкой хлопает, – банк наш «Дольче Вита» знаешь?

– Банк? – удивляется мэр. – У нас банк есть?

– Ну, – противно стонет Вадим, – ты же вроде тоже вкладчик.

– Я вкладчик?! Я об этом банке первый раз слышу. Это чего, фантик такой сработал? Офигенное событие. Мои деньги без моего ведома в банке оказались? Сколько, интересно?

– Лопнул этот банк, – говорит Рожко в полном расстройстве.

– Да не помню я ни про какой банк, – кричит Боб Вадиму на ухо, шумит толпа вокруг.

– А глянь, – отвечает тот, – документик посмотри. Управляющий банком добрый был, даже суммы проставил. Я все наши банковские билеты уже вытащил. Спирту будешь? – спрашивает еще до того, как Боб в его бумажки заглянул. А он сует несколько красивых листков с разноцветными разводами, с защитными полосками с гордым названием, которое даже светится.

«Блин, – думает Боб, – как я на это купился? Сорок процентов годовых в твердой валюте. Это же нереально!»

Там еще много текста, но он все пропускает. Сумма – 5 000 000 евро. Бобу плохо стало.

Вадим с фляжки колпачок свинтил, под нос ему сует. А Боба от запаха спирта мутит. Головой мотает, не хочу, мол.

– А-а-а чего случилось с банком?

– Обычное дело, – отвечает Рожко, уже спокойный, как танк на постаменте, – сбежала вся верхушка вместе с нашими денежками. Да ты управляющего должен помнить. Ким Илларион Анатольевич.

– Да, – кивает Боб, – помнить должен, но не помню ни черта. Даже когда деньги в банк вложил, не помню. Вот ведь фантик у кого-то убыточный попался. Или кто-то кучу «страз зла» растоптал в пыль?

И опять думает он, а хоть какие-то деньги остались? Плюнул Боб на все, в том числе и на фантеров, и на эту IPM, и помчался домой переживать. Рюкзак только проверил. «Кричащий камень», который со своего рабочего стола он при Легате стащил, не потерял ли?

Заходит дома в свой кабинет, осматривается. Очень ему хочется в одиночестве «камнем» заняться, даже присутствие Мари нежелательно. Камень как камень. Только черный очень, антрацитовый. И в отличие от угля твердый, как гранит, и разговаривает. Звуки все время издает, на невнятное бормотание похожие. Иногда скрипит невыносимо. А самое главное, даже Легат так и не выяснил, какие события этот «кричащий камень» вызывает. Они до сих пор со своей бандой пытаются язык этого камня расшифровать. А Боб считает, что не язык это, шум просто. Процесс какой-то в «камне» идет, вот и звучит. Расколоть бы его…

Берет он молоток потяжелее, размахивается – ка-ак бахнул по «камню»! Треск пошел невыносимый. Это ножка стола подломилась. Слышно, как дверь хлопает. Мари, наверное, вернулась. Тут резкая боль голову Боба пронзила. Будто гвоздь вбили в лоб. Как же я, думает он, ей сейчас скажу, что мы пять миллионов евро потеряли… И моментом прическа с головы слетела. Волосы сыплются, а «камешек» лежит на полу целенький и бормочет что-то ругательное. Вот и головная боль прошла. Ну что еще случится, думает Боб с тоской? Случилось. Мари встала посреди комнаты. Глаза заплаканные, взгляд бешеный. Но спокойно говорит:

– Что, ящер лысый, все хорошо у тебя, да? Сражаешься со всякими Легатами, до собственной жены дела нет никакого!

Ничего Боб не понимает.

– Ну ты чего это? – говорит.

– Я чего? – Вот теперь Мари взбесилась. – Я-то ничего. Я в полном порядке! – кричит она пронзительно. – Ты снова лысый? – спрашивает.

Боб в растерянности, думает, какая муха ее укусила?

– А знаешь, что случилось? Я у доктора была.

– Какого доктора? Ты заболела?

– Заболела? Ну, ты, блин, даешь. – Мари даже кричать перестала. – У него жена беременная, пятый месяц, а великий фантер, эта ящерица зеленая, даже не догадывается.

– Почему не догадываюсь, догадываюсь.

– Видали?! Он догадывается! Как ты себя гордо называл, щупальце будущего, трогающее настоящее? Ты у нас этот, Конан-разрушитель настоящего, да и будущего тоже. Ты знаешь, звероящер, что теперь я опять не беременная и никогда в положении не была и не буду. Понял, монстр лысый? Только несчастья и можешь возле себя рассыпать.

– Ничего не понимаю.

Мари замерла, посмотрела на Боба, как на пустое место.

– Да пошел ты, фантик ходячий, – бросила она зло и ушла из дома.

Оказывается, совсем ушла.

А Боб тоже обиделся. Чего она из него козла отпущения сделала? Он что, хотел, чтобы так все получилось? Он всеми событиями управляет? Пусть катится…

Выдул Боб бутылку коньяка, и как-то неважно стало, что в городке творится. Есть у него пять миллионов евро или нету, будет Зоной IPM владеть или не будет. Вернется он в кресло мэра или в дворники пойдет. Все до фонаря стало. Сутки сидел за столом. После коньяка водку прикончил. Пивом мозги прочищал. Потом в беспамятство впал. Но не спал. Фантеры приходили указания получать. Послал он их всех. Мари все не отпускала. Думал в Зону уйти. Но сначала ее сестре позвонил в столицу.

Ольга подробно рассказала, что они с Мари о нем думают. Сообщила, что еще вчера Мари улетела в Москву. А оттуда собиралась то ли в Берн, то ли в Бельгию.

– Но ты лучше не звони мне больше, – говорит она вместо «до свидания», – Маша, если захочет, сама тебя найдет.

И чего делать? И ушел Боб к себе в Зону. Слонялся по горам, искал фантик уникальный. На второй день есть захотелось. Он еды-то с собой не брал. И живности никакой вокруг не наблюдается. Сидит на берегу речки, дикие терпкие яблочки жует с голодухи, слюной истекает, потому как Книгу о вкусной и здоровой пище изучает, вернее, картинки разглядывает. Стащил он ее в одном брошенном саманном домике, с досады, что еды никакой там не нашел. Нет, думает, придется в город возвращаться, а то с голоду помру. Выхватил он из воздуха «жареный вексель», ветерком мотаемый, заложил им индюка с картофелем фри и захлопнул книгу. Из-под страниц дымок сизый вырвался, «вексель», значит, сгорел, и тут же мобильник проснулся. Обычно сотовая связь в Зоне только по ночам работает, но, кажется, не сегодня. Звонил неизвестный.

– Господин Боб Мустафа? – осведомился некто подчеркнуто вежливо.

– Слушаю.

– Гарик это, – отвечают.

– Какой такой Гарик?

– Курьер. Служба доставки ресторана «Шарк». Ну, фасад которого на зад вашей мэрии выходит, мистер Мустафа.

«О, соображает, уважают еще», – думает Боб.

– Чего хотел?

– Я тут ваш заказ на КПП оставил. Дальше не пускают. Цельная индейка с картофелем фри и бутылочка кетчупа.

Сомнение какое-то шевельнулось в душе у Боба.

– Заказ оплачен?

– Да, не извольте беспокоиться.

Так, думает Боб, может, это и не «скатерть-самобранка», но что-то похожее. Где-то здесь еще «векселя», я видел, в мусорную кучу сбились. Засунул он еще один на страницу, где бутылочки с сухим красным вином сфотографированы. Хлопнул. Ждет. Ну не бывает так, чтобы фантики управляемы были! Никогда о таком он не слышал. Однако звонок прошел.

– Дико извиняюсь, это снова Гарик. Тут для вас в заказе еще бутылочка вина сухого «Черный доктор». Могу я все у дежурного офицера оставить?

– Можешь, – разрешил Боб, – но лучше капитану Баху оставь, я скоро буду.

Индейки на двоих с Бахой им хватило. И вино выпили с удовольствием. Потом Баха водки принес. Наливает и уговаривает Боба из Зоны валить.

– Тут скоро IPM большую стройку начинает. Мы все из армии увольняемся, в их службу безопасности поступаем. На очень хорошую зарплату.

– А, – отмахивается Боб, – всех вас купили, кроме меня. И меня бы купили, если бы Мари не бросила.

И начал он душу изливать. Как любит ее и что только в Зоне сможет найти средство, чтобы вернуть ее обратно. Так что не уйдет он никуда, даже в город не вернется. И никакой Легат со всем своим консорциумом его из Зоны не выкурит. Здесь он свой.

– Ну, – говорит Баха, – я тебя предупредил. Я тебе, конечно, помогу, если что. Но на многое не рассчитывай. Я ведь теперь не на службе, а на работе. Теперь порядки построже будут. Ты, кстати, заметил? Зона меняется. Светлеет днем наша Клякса.

Боб заметил. Весь день сегодня в Зоне провел. Но ничего, поживу здесь, думает, разберусь, что к чему. Вернем мрак обратно. Нечего Легату жизнь облегчать. Чего он там хотел сотворить? Суперкомпьютеры «кляксторы», на основе фантиков работающие.

* * *

Звезда уколола глаза. Невозможно яркая. Наверное, это Сириус. Неправильное небо в Зоне даже ночью. Звезды бешеные не светят, а стреляют лучами. Тьма набрызгана между звезд случайными Кляксами. И тучи прячутся за тьмой. Луна тихо помешанная. Качается из стороны в сторону, как китайский болванчик. И физиономия у нее тоже желтая.

Но Бобу не до небес. У него неприятности. Большая сволочь этот капитан Квазилиди. Целый час за ним гонялся по Зоне. Сначала на американской бээмпэшке «Десерт Вариор». Но Боб быстро сообразил, что надо нехожеными тропами от них сматываться, а то задавят. Ну и рванул прямо по отвесному склону к речке. Катится вниз Боб, штаны продирает, камни покрупнее высматривает, чтобы башкой не треснуться, а сверху автомат начинает палить. Ничего себе, думает, это они в меня стреляют? Совсем офонарели, что ли? Как прыгнул и как коленкой приложился при приземлении! В глазах потемнело, и сознание потерял на время. Пришел в себя, лежит, за коленку переживает. Болит сильно. Но вроде все цело, нога двигается. Встает. Ходить может потихоньку. Вот и Квазилиди со своей бандой спускается. Все в камуфляже натовского образца. Винтовки М16 дружненько нацелили. Квазилиди, в полевой форме, но с золотыми погонами, бросается к Бобу, как к старому другу. Улыбка у него голливудского вампира. Радостно свои зубки демонстрирует, точно сожрать хочет несчастного фантера.

– Хромаешь, Боб? – удовлетворенно спрашивает.

– Коленкой долбанулся.

– Это ничего, – успокаивает капитан, – главное, жизнь сохранил.

Молчит Боб. Зачем, думает, атмосферу сотрясать? От Квазилиди ничего хорошего ждать не приходится, и волосы у него, у Боба, не выпадают. Значит, пока ничего не случится чудесного.

– Так вот, – продолжает капитан, – сейчас убираешься из Зоны и больше здесь не показываешься. Это я как начальник охраны корпорации IPM говорю.

– Как же я уберусь? Я ходить не могу.

Квазилиди удовлетворенно кивает, достает из кобуры пистолет.

– Вплавь доберешься, – говорит и ствол прямо Бобу в лоб упирает.

Чувствуется, у него огромное желание пострелять в пальчиках присутствует. Пришлось Бобу нырять в воду и плыть по течению. Выбрался он на берег возле того мостика, где мэра бывшего пристрелили. Нога болит, холодно и жрать охота. Спички вымокли, зажигалки нет, а огонь разжечь надо, штаны просушить. Нашел он «камень кричащий» и бьет им по куску рельса, который тут вкопан как верстовой столб, еще с какого-нибудь 1913 года. Искры сыплются, камень громко ругается, но скомканные «векселя» не загораются. Боб с расстройства обложил вслух Квазилиди с Легатом и со всей Ай-пи-эм, а еще подумал, хорошо бы фантик найти, который исправлял бы эти негодные события. Вот почему при прежнем мэре меня Квазилиди в Зону запихивал, а при Ай-пи-эм, наоборот, пристрелить грозится, если здесь застукает. Тут он душу и облегчил. Все «кричащему камню» изложил. Заказал, чтобы Ай-пи-эм из Алатаньги убралась, чтобы жена опять была, чтобы мэром снова стал и чтобы спички кто-нибудь принес и еды немножко.

Вдруг кусочек «камня» прямо в лоб отлетел. Хорошо, что маленький. Однако больно. Трет Боб лоб, и прядь волос в пальцах остается. Опять началось облысение. Слышит – бээмпэшка рычит поблизости, на мостик взбирается. Нет, сам себе говорит Боб, не побегу, устал я, да и болею. Однако никто не стреляет. Сгрузили солдатики с брони кого-то, на мостик поставили и автоматами к Бобу подталкивают. А капитан сверху от пушечки 30-миллиметровой командует:

– Вот твой дружок, Боб, врет он, что заблудился. Выведи его в город, пожалуйста.

Боб жутко удивился. Услышать слово «пожалуйста» от Квазилиди!

– И вот еще что, – капитан продолжает, – ты уж извини. Бумага на тебя только что пришла, что тебе в Зоне находиться можно. Так что гуляй, где хочешь.

Съехали они с моста. Отравили атмосферу выхлопами и убрались. Вадим понуро стоит, крепко рюкзачок сжимает. Боб спрашивает:

– Выпить есть?

Он кивает.

– А закусить?

Он опять кивает.

– Ну а спички есть?

Вадим молча зажигалку протягивает.

Разожгли они костерок, достали закуску, разложили, разговаривают.

– Ты чего в Зону попер? Раньше ты вроде фантики не собирал.

– Да ты понимаешь, жить-то как-то надо. Консорциум уроки пения в школе отменил, одну математику оставил. Я вот к Легату подошел, а он мне работу мусорщика предлагает. У нас, говорит, отходов столько от этой Зоны, что на всю твою жизнь хватит.

Хватает он бутылку и наливает себе в складной стаканчик. И Бобу плеснул. Выпили, помидорчиком зажевали. Боб на его колбасу накинулся, голодный же. А Вадим почти не ест, расстроенный чем-то.

– А что, мусорщиком не престижно?

– Да мне все равно – престижно, не престижно. Зарплату только смешную предлагают. Сам знаешь, сколько сейчас все стоит. Ай-пи-эм Зону купил, цены на продукты подпрыгнули. А мне семью содержать, да и машина нужна, в столицу ездить.

– Да, тяжело нынче в Алатаньге жить.

И еще по стаканчику приняли. И пришло знание. Понял Боб, что есть эта Клякса, откуда она взялась, кому это все нужно и почему он себя щупальцем будущего называет.

Правда, сейчас опять не помнит ничего. Как только Боб обсох, Рожко в город помог вернуться. А в Алатаньге сюрприз ждал. IPM всю деятельность свернул и ушел из городка. Признали бесперспективность разработок в Зоне. Решили, что тут фантики уже истощились. Клякса действительно значительно посветлела.

Боб в мэрию пошел. Его ж из мэров никто не увольнял. Оттуда с Рожко и всеми подчиненными в ресторан «Шарк» переместились. Потом из ресторана в мэрию возвращались, потом обратно в ресторан.

– А что в мэрии-то делали? – вспоминал Боб.

Бумаги какие-то он подписывал. Рожко был, Баха, Кэти Петрова, Ева Гринберг, она, кстати, весь вечер от него не отходила. Легат тоже присутствовал. В ресторане чью-то свадьбу гуляли. «Горько» кричали не переставая.

Лежит Боб теперь на любимом диванчике, запах кофе свежесваренного приятно бодрит, вставать заставляет, а неохота. А кто мне кофе варит? Неужели Мари вернулась?

– Проснулся? – слышится звонкий голосок.

Нет, это не Мари. Ева входит в коротеньком халатике и с фатой на голове. Ставит поднос с чашечками кофе на столик, обнимает, крепко целует в губы. Боб отвечает. Все-таки красивая женщина.

– А ты чего здесь? – спрашивает Боб, переведя дух.

– Здравствуй, мой дорогой. Мы же с тобой вчера поженились.

Боба будто по башке шарахнули. Пьян он вчера был в меру. Ева ему всегда очень нравилась, но чтоб так…

Хотя начинает вспоминать. Настроение вчера было лиричное. Еву обнимал крепко. Говорил комплименты, намекал, что вот и встретились два одиночества. Целовал ее и шампанским поил. Признавался ей в любви безумной. А потом, чтобы доказать серьезность своих намерений, собрал всех в мэрии, вызвал Квазилиди, приказал ему как начальнику полиции сделать новый паспорт. Вызвали кого-то из ЗАГСа и оформили брак.

– Чего кофе не пьешь? – Ева улыбнулась, как родному.

Боб взял чашку. Кофе вкусный.

«Теперь Ева Гринберг – моя жена?!» – думал он.

Конечно, она и ростом повыше, чем Мари, и грудь у нее на размерчик больше. На лицо красивая, а может, и добрая внутри. Но Мари роднее была. Именно была. Где она? Ева как жена тоже хороша, надеюсь. А если Мари вернется, что я тогда делать буду? Но, по-моему, она не вернется или вернется, когда я уже от Евы уйти не смогу. Могу же я ее полюбить, Еву?

– Ева, – спрашивает Боб, – а мы по-настоящему поженились или у нас гражданский брак?

Ева чмокает его в щечку и смотрит с тревогой.

– Боб, ну ты совсем плохой после вчерашнего? Ты же специально всех нас в мэрии собрал, чтобы документы оформить.

Точно, соображает он. Мэрия была, Квазилиди был, женщина эта была, которая из ЗАГСа.

Ева встала с диванчика, эффектно распахнула халатик, взяла со столика, как Боб понял, свидетельство о браке и его новый паспорт.

Открывает. Боб смотрит. Физиономия его, и Борисом его когда-то мама с папой назвали, Боб – это прозвище. Но фамилия стоит почему-то Гринберг. У него глаза на лоб лезут.

– А-а-а, – спрашивает Боб, заикаясь, – почему я Гринбергом стал? Я же Мустафин по жизни.

– Ого! – возмутилась Ева. – А кто кричал, как сумасшедший, в мэрии? «Дайте мне новый паспорт! Я хочу взять фамилию жены! Хочу быть Борисом Гринбергом!» Всех на уши поставил. Тебе этот паспорт Квазилиди в течение часа сделал. А ты его благодарил. Обещал ему звание полковника. Только, говоришь, до столицы доедешь, обязательно кому надо фантик подаришь, и дело в шляпе, то есть в погонах. Ты с ним даже звездочки его будущие обмыл чистым спиртом.

– Как звездочки обмывали, помню, – отвечает Боб.

А Ева халатик скидывает, к Бобу на диванчик пристраивается.

– Продолжим, – говорит, – а то вчера ночью ты был не в состоянии.

Боб рассеянно ее целует, и тут до него доходит. Он – мэр города Алатаньга. Зовут его теперь Борис Гринберг. Жена у него Ева Гринберг, которая любит играться со «стразами зла». И, значит, скоро его пристрелит киллер в горах.

Отстраняет он Еву, садится на диван, упирается в прохладный пол ногами и тупо соображает. Это он себе так жизнь устроил или фантики все события вызвали? Он мэр, который Мустафин, или мэр, который Гринберг?

Ева обняла его за шею, куснула за ухо. Никак не может в покое оставить.

– Стоп! – вспоминает Боб. – Ты где «стразы зла» хранишь?

– Да зачем тебе «стразы»? Я же гораздо лучше этих стекляшек.

– Я не шучу. Тебе Легат «стразы» дарил?

Ева, обиженная, на диване уселась, коленки обняла.

– Ну дарил.

– Отдай их мне, пожалуйста.

Голос у него дрожит от волнения.

Ева что-то фыркнула, резко вскочила с диванчика, накинула халатик и отвечает раздраженно:

– Только поженились, а он уже имущество делит. Хорошо, я тебе принесу «стразы», которые Легат подарил. Больше ничего не требуется?

Боб ее обнял, поцеловал нежно и шепчет:

– Ева, поверь, мы в страшной опасности, поэтому все фантики, которые ты собрала, мне отдай. Я их в Зону обратно отправлю, чтобы они вреда нам не принесли.

– Странный ты какой-то. Ладно. Если очень хочешь – так и быть, принесу.

А он чувствует, не все она принесет. Обязательно что-то оставит. Ну да ладно, другие фантики потом заберет. И продолжает ей объяснять, почему надо от фантиков избавиться:

– Тебе прошлого раза мало? Когда твои «стразы» потрескались и предыдущего Бориса Гринберга пристрелили.

– Пристрелили?! – Теперь она с явной тревогой посмотрела на Боба. – Никто в него не стрелял. Говорят, он «тяжелой воды» из Алатаньги напился и скрылся в неизвестном направлении.

– Но как же… – Бобу вдруг плохо стало, голова заболела. – Король африканский с визитом приезжал в июле, на него покушение было, Гринберга случайно и убили.

Ева посмотрела на него как на сумасшедшего.

– Да не было этого. Короли всякие приезжали. Может, и африканские. Я эти официальные визиты не люблю, поэтому никого не видела. А вот то, что никто ни в кого не стрелял, это я знаю. Чего это с тобой, мой дорогой, что за бредовые воспоминания? Успокойся. Лучше угостите даму сигареткой.

Сигареткой? Он же не курит. Хотя Баха как-то забыл тут пачку «Кента». Надо найти. И, думает Боб, врет она? Да не похоже. А вот дежавю у меня вполне может быть. И тогда еще случится покушение на африканского королька. И мне пуля достанется.

Нашел он сигареты, кинул Еве пачку и решил, что он пока еще мэр. Зону надо закрывать. Все фантики, какие можно, вернуть обратно. Никого в этот мрак пускать нельзя. Охрану придется увеличить и платить им хорошо. Жалко, забор неприступный в горах не построишь.

– Ты чего задумчивый? – спрашивает Ева. – Головка, наверное, болит? Пить надо меньше. У тебя коньяк есть приличный? Я бы не отказалась, да и тебе не повредит. А я еще кофе сварю.

Коньяк был. «Арарат», три звезды, настоящий армянский. Ева кофе очень быстро сварила. Разлила из термоса. Она его в «Шарке» заказала час назад.

Налил Боб коньяку Еве и себе. Поднял рюмку.

– За любовь, – говорит.

Ева кивает.

– А ты почему за меня замуж вышла? – спрашивает он. – Любишь меня?

– Давно и тайно, – отвечает. – Ну, наливай, теперь за меня, красивую и умную, выпьем.

А у Боба в голове этот проклятый вопрос застрял. Тот он или не тот Гринберг? Будет покушение или нет?

Сотка заиграла «Марш американских десантников».

– Господин мэр? Это капитан Квазилиди. Вы просили напомнить. Вопрос с Рожко сегодня утром надо решить.

«Какой вопрос?!» – вспоминает Боб. Вспомнил. Вчера на свадьбе Вадим признался, что грибов каких-то в Зоне наелся. С тех пор периодически в транс впадает и события предсказывает.

Боб тогда прямо спросил:

– А все сбывается?

– Ну как тебе сказать… – стал он тянуть, а потом ответил: – Сбывается, только я во времени плохо ориентируюсь, когда что должно случиться, точно не знаю. Я вот уже неделю должность директора школы жду, а все не назначают, а вот свадьба твоя мигом случилась.

– Ну, директором завтра назначим, – отвечает новый старый мэр, а потом вдруг до него доходит. – Так ты, значит, тоже фантик живой?

Вот тогда Квазилиди и спросил, что делать с ним будем, а мэр на завтра этот вопрос перенес. Теперь решать надо. Подумал Боб секунду и приказ отдал:

– Капитан, фантик, который из Зоны выполз, необходимо обратно положить. Без права возвращения. С семьей Рожко может видеться на КПП в ночное время. Все, исполняйте.

Посмотрел он на Еву. Мари была брюнетка. Эта блондинка. Значит, теперь у меня такая жена. Как бы у нее быстрее «стразы зла» забрать.

Ева рассказала, как Легат на свадьбе еврейский танец «Семь сорок» отплясывал. Вот чего не помнил Боб совершенно, так это Легата.

– А где он теперь? – спрашивает.

– Да как обычно, инопланетян своих ждет, – отвечает Ева. – А ты мне что подаришь по случаю нашей свадьбы?

Только он стал соображать, чего бы ей подарить, как помощник Эрик позвонил из мэрии.

– Ваше превосходительство, разрешите вас поздравить с большим событием в вашей жизни.

– Спасибо, – сухо отвечает Боб.

– Не хотел беспокоить, но не можем решить один вопрос.

– Слушаю.

– Сегодня к нам в город прибывает последний абсолютный монарх Африки, король Свазиленда Мсвати III. Встречать его и показывать Зону по протоколу должны лично вы.

– Что?! – орет Боб так, что в мэрии его должно быть слышно и без телефона. – Африканский королек?! Не пускать его сюда! – И тут же соображает, что поздно визит этот отменять.

Помощник молчит в растерянности.

– Хотя нет, – продолжает Боб, – скажи, что меня нет и в ближайшее время не будет. Я в отпуске, где-то в Анталье, на Камчатке или лучше в Антарктиде.

На той стороне после минуты молчания помощник наконец выдавил из себя:

– Но как же? Что нам делать?

И стыдно стало нынешнему мэру за свой страх. И Ева так жалостливо смотрит.

– Вот что, – говорит Боб помощнику, – позвони от моего имени капитану Квазилиди. Скажи, чтобы Рожко пока оставил в покое. Вот усилим охрану Зоны, тогда и положим этот фантик обратно, чтобы не выбрался. А сейчас капитан мне в мэрии нужен. Вот так, – громко заявляет он, чтобы Ева слышала, – пусть король приезжает. Никто в нас не выстрелит. Я прослежу.

В конце концов, думает Боб, я тоже фантик. И никаким «стразам зла» меня не одолеть. Человек должен быть сильнее обстоятельств. Если получится…

Глава 1

Воздух (Фокин)

Понедельник – день тяжелый. Еще и нервный. Появилось это поганое предчувствие: случится что-то нехорошее, и уже скоро. Дверь открываю в собственную квартиру, а ноги не идут. Все не так, как всегда, воздух стал другим. Это не моя атмосфера, запах не родной. Неуютно как-то. И предметы в комнате будто шевелятся и жалуются на незаконное вторжение. Кто-то проник в мой дом.

Нос защекотало до нетерпимости. Аллергия проклятая. Вот как конец мая – чихается непрерывно, а потом и весь июнь слезы из глаз льются. И ведь не от тополиного пуха эта аллергия приключается, от какой-то другой дряни.

Я обычно не болею, не могу позволить себе такой роскоши: некогда болеть, очень многое в жизни надо успеть. Да, жизнь полна сюрпризов, засажена минными полями неприятностей, застроена непролазными карьерными лестницами, повсюду разбросаны тонны бесплатного сыра в мышеловках. По сути, по жизни мы играем в русскую рулетку, но только револьверы хорошо бы заряжать холостыми патронами, хочется иметь право на ошибку.

В подъезде дико заорала кошка. На хвост ей наступили, что ли? А вот и зашипела грозно, сейчас коту морду набьет.

Осторожненько вползаю в комнату. Вроде все на месте. Мебель из квартиры не вынесена, драгоценностей у меня не было, деньги в банке, ноут на столе, но тревожно. Прямо кошки на душе скребут. Зябко. Страх незаметно проник под кожу и сжал сердце. Руки стали потные, липкие, дрожат.

– Да что ж это такое, это я в собственном доме боюсь неизвестно чего? – зло спрашиваю себя в полный голос.

И представилось, что кто-то сидит в шкафу, смотрит на меня, дрожащего от страха, довольно ухмыляется.

Воображение у меня больное, но смешно, что некто от меня в шкафу прячется.

– Выходи, подлый трус! – громко ору.

Щелкнул замок, входная дверь горько скрипнула. Дверь я определенно запирал, вспоминаю, и неторопливо, никого не боясь, двинулся навстречу.

Непроницаемые серые глаза. Серый же костюмчик в елочку. Этот, серьезный, вошел первым. Вторым вошел тот, что повыше. Молодой, в синем свитере с белым оленем. Он как будто ветер с собой принес, злой и холодный.

– Здорово, Фокин, – крикнул мужик в свитере, вроде весело крикнул, а получилось угрожающе.

Встаю перед пришельцами, загораживаю проход, выражаю недовольство голосом:

– Ты кто?

Очень хотел добавить «северный олень», но сдержался.

Удивление на лицах мужики изобразили оба.

– Сергей Сергеич, ну что вы, в самом деле? Невежливо встречаете, однако, – укоризненно произнес тот, который в свитере.

– Мы при исполнении, – угрюмо пробурчал второй, – вот мое удостоверение.

Беру, внимательно рассматриваю. Кошечкин Артем Матвеевич, майор, Федеральная служба безопасности, и буква «Т», очень одинокая. Отдел, наверное, есть в ФСБ такой.

Проявляю понимание, широко улыбаюсь в знак готовности сотрудничать, чуть ли не раскланиваюсь с ними. Шире распахиваю дверь и очень ласково, издевательски, произношу:

– Прошу в дом, дорогие гости.

– Мы здесь уже были, – мрачно констатировал майор.

– Давайте зайдем на минутку, проявим уважение, – попросил второй, – от него ж не убудет. Одиноков меня зовут, – представился он.

Кошечкин прошел в комнату. Одиноков последовал за ним. И тут же начал заговорщицким шепотом терзать мой слух.

– У нас слишком мало времени, – шипел он, – совсем не осталось, надеюсь, вам не составит труда помочь нам в этом запутанном деле.

– Чего случилось-то? – недовольным тоном спрашиваю.

Ситуация перестала казаться забавной.

– С нами поедете, – твердо заявил Кошечкин, – нужно кое-что выяснить.

– А ехать-то зачем? – удивляюсь. – Проходите, поговорим.

– Не получится, – отрезал майор.

– Сергей Сергеич, вопросы к вам конфиденциального свойства, тема деликатная. Лучше побеседовать у нас, – уговаривал Одиноков.

– Но я не арестован? – с вызовом спрашиваю.

– Даже не задержаны.

– Пока, – счел нужным уточнить Кошечкин.

– Надеюсь, это ненадолго, – ободрил я себя.

По Москве ехали около получаса. Кошечкин значительно молчал, а капитан Одиноков рассказывал старые несмешные анекдоты из жизни попугаев. Я вежливо улыбался и кивал в ответ. Думал, зачем я им понадобился? Со времен службы в Иностранном легионе прошло черт знает сколько времени. Жена моя бывшая, Эльвира, если и написала на меня заявление, то уж точно не в ФСБ. Осталась только корпорация. Вопросы у них по работе?

Где-то в районе Химок начались незнакомые переулки, я уже потерял счет поворотам. Остановились. Стандартная московская семиэтажка, белая «Нексия» перед подъездом, рядом одетые во все европейское женщина, мужчина, три пацана от десяти до пятнадцати лет и девочка лет семи. Узбекская, вероятно, семья. Все деловито разгружали багажник, сумки вытаскивали большие клетчатые – челночные.

Фээсбэшники не удостоили их вниманием, только Кошечкин многозначительно кашлянул. Глава семейства резко кивнул, здороваясь, ребятишки дружно закричали:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, – радостно отвечаю семейству. Пусть меня заметят. – Это никак не офис ФСБ, – говорю настороженно и демонстрирую подозрительный взгляд.

– Конспиративная квартира, – недовольно буркнул Кошечкин.

На седьмом этаже в минимально меблированной двухкомнатной квартире меня усадили на мягкий диванчик, сунули в руки чашечку горячего вкусного кофе, присели напротив на двух стульях. Кошечкин уставился глаза в глаза. Одиноков закурил сигарету и как бы ненароком попросил:

– Фокин, давай рассказывай о своей работе. Только по правде, чтобы мы время не теряли

– Я, знаете ли, не знаю, имею ли право рассказывать, все-таки коммерческая и промышленная тайна.

– Имеете, – категорически подтвердил Кошечкин, – у нас допуск самого высокого уровня. Да и разговор касается государственной безопасности.

– Ну что ж, безопасность так безопасность. Я занимаюсь информационной безопасностью концерна «АВР-групп».

– Подробнее, – потребовал Одиноков, покуривая «Мальборо». – Не тяни время.

Я недовольно морщусь, вдохнул табачного дыма, думаю, чего хотят? Помочь с безопасностью или на конкурентов работают? Хотя нет у нас пока настоящих конкурентов. Затем нехотя продолжаю:

– «АВР-групп» – международный концерн, который занимается производством, строительством и эксплуатацией атомных вакуумных реакторов. Знаете, что это такое?

– Ну, так, немного, – ответил Одиноков.

– О, это замечательное открытие нашего Босса и его научной группы. Я не физик. Поэтому технологический процесс описать детально не смогу, это и для специалиста сделать сложно. Но в общих чертах речь вот о чем. Помните, что такое вакуум?

Собеседники кивнули.

– Вакуум как бы «дышит», он то выдыхает из себя поля и частицы, то вбирает их в свои бездонные глубины. Кипящий «бульон» из виртуальных частиц и античастиц различных сортов спонтанно возникает из вакуума и спонтанно исчезает. Как говорил Босс, «вакуум можно уподобить границе между бесконечным небом положительной энергии “Света” и бездонным океаном отрицательной энергии “Тьмы”. Именно из этой нулевой “границы” между “Светом” и “Тьмой” рождается все многообразие нашего мира».

Но это поэзия вакуума, а проза вот какая. Босс нашел вещество, меня можете не спрашивать какое, я все равно не знаю. Так вот, это вещество помещается в камеру реактора, откуда откачали весь воздух. Что там с ним делается, не знаю, но неиссякаемый пучок электронов беснуется между двумя электродами. Вот вам и электрический ток. Почти вечный двигатель. Такое маленькое колдовство. Реактор компактен. Весь можно поместить в однокомнатной квартире. Вещество расходуется медленно, короче, это революция в энергетике. И это все, что я знаю о физике. Сам я занимаюсь исключительно информационной безопасностью компьютерных систем.

– А кто отвечал за безопасность перевозки этого вещества? Из Азии, кажется, везете? – выкрикнул вопрос Кошечкин.

– Краснов Виталий. Зам по безопасности всего концерна. Да вы, наверное, знаете, он из ваших, отставной чекист.

– Знаем, мы все знаем, – многозначительно кивнул Одиноков.

– У вас недавно исчез почти килограмм этого вещества, помните? – негромко, с угрозой в голосе спросил майор.

Я равнодушно смотрю на офицеров в штатском, хлебнул холодного кофе, согласился.

– Да, была такая история. – И молчу, держу паузу.

Первым не выдержал Одиноков.

– Ну, – в нетерпении заорал он, – чего молчим? В камеру захотел, под пресс?

– Нет, не захотел, – спокойно отвечаю. Удивляюсь, чего этот добрейший офицер ФСБ орет, как невеста, брошенная накануне свадьбы. – Просто и рассказывать особенно нечего.

– Фокин, – строгим голосом приказал Кошечкин, – не виляй мозгами, нам все известно. Лучше рассказывай, что знаешь, целее будешь.

Я спокойно дохлебал кофе, пока не отобрали чашку, и радостно воскликнул:

– Ага, классический случай. Два следователя, добрый капитан и злой майор.

– Совершенно правильно, – согласился Кошечкин. – Только это я добрый, – вдруг заорал он, как обиженный павиан, – а Леха злой! Он тебе сейчас мозги наизнанку вывернет, вернешься домой полным идиотом, так что рассказывай, очкарик яйцеголовый, все подробно!

– Все, все, – соглашаюсь, – признаю свою ошибку. Как-то это несерьезно начиналось, но теперь я понял. Вы же чекисты с железными руками, черствым сердцем, замерзшим разумом. Отвечаю, как на допросе, и скрывать мне что-то нет смысла. Тем более что вы наверняка все знаете от Краснова. Кстати, скажите, что в моем доме искали?

– Не что, а кого, – многозначительно возразил Кошечкин, – и про разум вы не правы, он у нас очень даже развитый и живой, но об этом потом. Вернемся к Средней Азии. Что случилось с веществом?

– Еще кофе? – спросил Одиноков.

Я кивнул. Надеялся на этот раз выпить горячим. А пока готовился кофе, рассказывал эту неприятную историю. Причем надо было все-таки дозировать информацию, чтобы лишнего не сболтнуть.

Кошечкин смотрит в упор, строя из себя «детектор лжи», Одиноков стоит за спиной, охраняет.

– Где-то в Средней Азии… – начинаю.

– Да ладно, незачем тут туман напускать, думаешь, у нас информации недостаточно, конспираторы хреновы. Городок Алатаньга, Дукентский район, заброшенная урановая шахта. Лучше бы груз свой бесценный охраняли, – прервал Одиноков.

– Капитан, кажется, у вас кофе убежал, – спокойно отвечаю.

Одиноков метнулся на кухню.

Вновь делаю паузу, дождался кофе, вдохнул аромат.

– «Чибо»? – спрашиваю. – Наконец-то можно глотнуть горячий. А то чего-то я тут с вами разволновался.

Одиноков нетерпеливо кивнул.

– В подробности меня никто не посвящал, – продолжаю, – я занимался проверкой утечки информации о сроках, условиях перевозки и отгрузки. Вместе с Красновым мы выяснили, что информатор находился в азиатском отделении концерна, только мы не знали кто. А потом исчез Габдукаев, и, по сообщениям информагентств, в Англии случился пожар в лаборатории Манчестерского университета. Группа английских физиков плюс американец Алекс Легат и выходец из России Руслан Габдукаев (за два дня выходцем из России стал) получили миллимиллиграмм антивещества, но не смогли удержать его в ловушке. Произошла аннигиляция, что привело к взрыву, равному двумстам граммам динамита. Тогда нас вызвал Босс и сказал, что англичане дети и то, что им привез Габдукаев, они использовали не по назначению. Ни черта они не разберутся в технологии АВР. Не знают они про торсионное поле и много чего другого не знают и не узнают. Но, рявкнул он на нас, запомните, чтобы следующего раза не было. Чтобы, предупредил он, больше ни одного грамма не пропало, иначе, говорит, вы пропадете бесследно.

– Стоп, стоп, а можно поподробнее? – Одиноков забрал пустую чашку из моих рук. – Как же исчез килограмм вещества?

– А вам разве Краснов не рассказывал?

– Не успел.

– Как обычно, в штатном режиме, шеф азиатского отделения Владимир Бах упаковал, сложил и опломбировал вещество в бронированный чемоданчик. Ровно в 12:00 он передал чемоданчик в руки Габдукаеву, уведомил об отправке Москву. Габдукаев и три вооруженных охранника сели в «Шевроле Каптива», это внедорожник такой, и отправились на военный аэродром. В дороге, по показаниям шофера, никаких приключений не случилось.

По заверениям военных, в 12:53 Габдукаев с охраной появились на военно-воздушной базе «Тузель», прошли в подготовленный самолет, транспортник Ил-76, заняли свои места. В 13:07 Габудкаев переговорил с кем-то по мобильному телефону. Содержание разговора для охранников осталось неизвестным. После разговора Габдукаев, сославшись на указания Москвы, непосредственно Босса, передал чемоданчик с веществом старшему охраны Лыкову и вышел из самолета. А потом исчез. Он не проходил через КПП, не покидал базу через забор. И другие самолеты в течение суток в воздух не поднимались. По заверениям военных, базу в принципе невозможно покинуть незаметно. Я тогда с Красновым и поделился своими соображениями, что, значит, кто-то из военных был в доле, потому и не заметили, как Габдукаев покинул базу. И вот, пожалуйста, Лыков привез в Москву две половинки обыкновенного кирпича, а Габдукаев объявился в Лондоне с веществом.

Молчу, внимательно смотрю на собеседников, чего вам еще надо? Офицеры в штатском сидят с непроницаемыми лицами, ждут момент, когда смогут уличить во лжи.

– Это все, что я знаю, – как можно искреннее произношу. – И кофе опять остыл. А пожрать у вас чего-нибудь найдется?

– Одиноков, – отдал распоряжение майор, – настрогайте нам бутербродов, а мне, Фокин, расскажите сейчас про Краснова.

– Про Краснова? – Я по-честному удивился.

– Про Краснова, – настаивал Кошечкин. – Когда вы его видели в последний раз?

– У Босса в кабинете, вчера в обед.

– Подробнее, – потребовал майор.

Вернулся Одиноков, притащил чайник с чаем, три чашки на подносе, бутерброды с колбасой, сыром, с какой-то рыбой, с семгой, что ли.

– Я поем? – спросил я.

– Только один бутерброд, и рассказывайте, время дорого.

Запихал я себе в рот хлеб и сыр, запил чаем и начал вспоминать.

– Вот и Биг-Босс нас к себе позвал перекусить, а заодно выдать нам по первое число за пропажу вещества. Сидим мы с Красновым за сервированным столиком, закуски полно, самой вкусной и изысканной, икра черная, красная и баклажанная, колбаса датская, сыр швейцарский, бастурма, грибы маринованные, огурчики соленые, вид у них до того аппетитный, что рука сама тянется рюмку налить. Но кусок в горло не лезет. Ждем грозы и бури. Босс долго хмурился, молчал. Потом его прорвало.

– Нет, ну вы эти, как их, не дебилы, а просто придурки по жизни какие-то! – кричал он. – Краснов, ты личное дело Габдукаева внимательно читал? А ты, Фокин, почему не отследил его контакты, наверняка он по Сети общался с американцами.

Главное, слова не дает вставить в ответ. Но ему, кажется, наши оправдания и не нужны. Главное – самому высказаться.

– Нет, все прекрасно знали, что азиатский филиал – наше слабое звено, но ни одна собака ничего не унюхала, – говорит Босс и смотрит на нас, как на нашкодивших котят. – Один татарин провел нас всех, вся система безопасности у нас ни к черту, он даже не украл вещество, он просто взял и нагло среди бела дня нас ограбил. Какие меры предлагаете, чтобы не допустить больше пропажи вещества?

И тут снова на нас рявкнул:

– Запомните, чтобы следующего раза не было. Чтобы больше ни одного грамма не пропало, иначе вы оба пропадете бесследно.

Я тогда очень расстроился и даже огурец зажевал. Босс этого не заметил. Он, как обычно, старался казаться самым умным.

– Англичане – дети, – продолжал он нас просвещать, – и то, что им привез Габдукаев, они использовали не по назначению. Ни черта они не разберутся в технологии. Не знают они всех стадий процесса, и про торсионное поле не знают.

Босс явно знал больше, чем я думал.

Он, например, сказал, что это ученое ворье забугорное почти весь килограмм вещества угрохало, чтобы получить мизерное количество антиводорода. Ни черта они не понимают. Работают методом малонаучного тыка, наступают на грабли, получают по морде и испытывают от этого удовольствие.

Босс добавил, что в следующий раз при тех же условиях они, может, шаровую молнию получат, а никакое не антивещество. Но это не значит, орал он, что надо разбазаривать наше достояние.

Мы только тупо молчали. Я тогда дожевал второй огурец и согласно кивнул.

– Садитесь, – сказал Босс. – Ладно, не нужны мне ваши соображения по безопасности. Я вам сейчас расскажу, что вы должны будете делать, а вы – выполнять. Понятно?

Я тогда подумал, что если начнем выражать одобрение, только раздражение вызовем, прервем его пламенную речь. А Босс конкретно ко мне обратился:

– Фокин, ты это, завтра получишь от меня новую прогу, «Криптозавр» называется. Мое изобретение. И ты должен всю информацию, которая за пределы нашей Сети выливается, ну, там, в интернет всякий, контролировать. Завтра мне все меры доложишь.

Потом он к Краснову обратился.

– Виталий, – говорит, – как там тебя?

– Андреич, – тот отвечает.

– Так вот, Виталий Андреич, всех, кто у нас работает, просветишь как на рентгене. Все узнаешь о них, даже кто о чем думает. Типа профилактику сделаем. Уберем тех, кто когда-нибудь нас сдать может.

– Всех? И Фокина?

– И его просветишь, – подтвердил Босс.

– И вас? – Краснов не унимался.

Шеф тогда помрачнел, нахмурился.

– Ты это, Краснов… лишнее сказал.

Андреич встал по стойке «смирно», гаркнул, что виноват, исправится. Босс рукой махнул.

– Ладно, – говорит, – садитесь. Выпьем и закусим.

Он достал эксклюзивную бутылку, на этикетке черный квадрат, как у Малевича, и название по-русски «Блэк Джек».

– Водка, – говорит, – это.

И наливает темную и густую как кисель жидкость, граммов по сорок в стопочки.

– Ну, – говорит, – чтобы этот килограмм был нашей последней потерей. А уж неудачи я американцам и англичанам обеспечу. Это в моей власти.

Я тогда махнул сразу всю стопку. И только бутерброд с икрой красной откусил, плохо мне стало. Никогда так плохо не было. Ба-бах, голова чуть не взорвалась от боли. Я даже на диванчик опрокинулся. Впрочем, острая боль скоро прошла. Потом только виски ломило. Но зато все тело зачесалось, чувствую, температура поднимается, лоб горит и тошнота подступает.

– Сорри, Босс, – тогда сказал я, – не пошел ваш напиток. Помираю я от него.

Краснов при этом грыз ножку индейки, кетчуп по физиономии размазывал, видно, не против был выпивку повторить. А Босс всерьез обеспокоился. Участливо так спрашивает: «Может, врача вызвать?» Я промычал слово «нет», даже руками помахал. Потом попросил нормальной водки. Хлебнул «Красной площади», полегчало. Закусил огурчиком, дожевал бутерброд с икрой, налил в бокал еще грамм сто беленькой, выпил залпом. Головная боль куда-то провалилась, и чесотки как не бывало. Я у Босса попросил разрешения уйти, мне по работе кое-что доделать надо было. Босс только еще раз спросил, как я себя чувствую, однако задерживать не стал. Только водки еще предложил для поправки здоровья, но я отказался. Ушел. Все. Больше я Краснова не видел. Я так думаю, он остался у Босса «Блэк Джек» допивать и про безопасность разговаривать. А я через два часа домой ушел. Это было вчера. Сегодня я Краснова не видел. Да и с Боссом не общался. Мне от него «Криптозавр» принесли, и я уже не мог ничем другим заниматься.

Одиноков предложил еще кофе. Сам он шумно прихлебывал чай из чашки, как кока-колу из стакана. Кошечкин кофей вкушал неспешно, правильно и еще рафинадом хрустел вприкуску. Я схватил бутерброд с колбасой и со смаком откусил. Обстановка случилась прямо домашняя. Добрейшие ребята эти фээсбэшники.

– В 16:39, хорошо выпивши, но твердой походкой и в полном сознании Краснов вышел из кабинета вашего Босса. И как утверждает секретарь, мужик же у вас в приемной, не баба, – задумчиво произнес Кошечкин, – Краснов направился срочно повидаться с Фокиным Сергеем Сергеевичем. Ну, чего скажешь? – вдруг страшно взревел майор на слове «Фокиным», как «КамАЗ» на старте ралли Париж – Даккар.

Я уже привык к его рыку и не испугался, только оглох на минутку.

– Ничего не скажу, не заходил он ко мне, весь мой отдел это может подтвердить. И орать не надо, а то соседи подумают, что у нас тут пьяная драка, а не милая беседа.

– Ты, часом, не обнаглел, Фокин? – дружелюбно спросил Одиноков. – Забыл, с кем разговариваешь? Ведь Краснова с тех пор никто и нигде не видел. И первое подозрение в причастности к его исчезновению падает на тебя.

– Ага, – стремительно догадываюсь, – так это вы Краснова у меня в доме искали?

– Фокин, – опять по-доброму обратился Одиноков, – ситуация очень серьезная, никак ты не поймешь. Краснов исчез совсем, его нигде нет, даже там, где он должен быть по долгу службы. А до того из вашей корпорации исчезли в течение года еще девять человек бесследно. Но Краснов наш сотрудник, и его мы найдем, где бы его ни спрятали.

– Я чем могу помочь?

– Коньяку? – предложил Одиноков.

– Можно, – соглашаюсь. – Лимончик найдется?

Кошечкин спрашивает:

– Ну что, легионер? Поработаем вместе? Стрельбы по-македонски не обещаю, но скучно не будет.

– Легионер? Все-то вы про меня знаете. Прямо отцы родные.

– Знаем, много чего знаем. – Одиноков даже хохотнул. – Но больше никаких дуэлей. Без меня никаких дуэлей! – повторил он очень внушительным голосом. – Что там у вас в Персии произошло? Напомнишь?

– Да чего уж напоминать…

Не стал я рассказывать фээсбэшникам, как попал в Марокко. Как меня американцы незаслуженно объявили хакером, хотели вывезти в США. А я-то совсем не пентагоновский сервер ломал, да и не я это был. А ломали ребята британскую базу Barclays Bank. И чем я американцам приглянулся? Не доломали же? Пришлось срочно мотать из Парижа в Рабат. Потом в Персию. Ну а дальше можно и рассказать.

– Да спьяну на спор, да и для того, чтобы спрятаться подальше, подписал контракт на службу в Иностранном легионе… Целый год я там провел, потом сбежал. Там мой характер и испортился.

– Сильно испортился? – осведомился Одиноков.

– Сильно.

– Вот так просто забрали в легион? – это уже Кошечкин подал голос.

– А у меня послужной список хорош. Я же два года отслужил в наших войсках. Разведвзвод артиллерийской батареи. Гонял дроны в хвост и гриву. Да и физику сдал на отлично. До сих пор с удовольствием вспоминаю марш-броски и рукопашку.

– Так что с характером? – это Одиноков напоминает.

– Дело было в Бушере. Наш легион охранял развалины атомной электростанции после злостной бомбардировки десятком F-35. Мы там как куры варились в собственном соку, под жгучим солнышком в персидской духовке, среди обломков бетона. А командовал нами редкостный гад – командир батальона майор Генрих Гайлинг. По его милости зря погибли тридцать легионеров. В том числе пять моих русских друзей. Этот отморозок, оказывается, забыл об их существовании. Персы зажали ребят в узком проливе прямо в море. Расстреляли в упор ракетами с катеров. Еще он оправдывал себя, сволочь, оперативную необходимость выдумывал. На хрена они отвлекали на себя оба ракетных катера персидских ВМФ, когда легион маршировал, глотая пыль, в пустыне за сотню километров от моря? Этот гад знал, что можно было сохранить жизнь разведвзводу, задолго отозвать ребят. Уже было ясно, что нечего им делать на пустынном берегу бесплодной и безлюдной пустыни. А можно было их и не отзывать, и тогда они станут трупами. Так они и стали трупами. Для начала я высказал все, что думаю о нем, на чистом русском языке. Припомнил все нехорошие слова на французском. Он понял и заявил, что никогда не пожалеет о том, что уже сделал. Я вышиб ему два зуба. Тогда Гайлинг вытащил пистолет, убить меня захотел. Я тоже обнажил ствол. Капитан Эндрюс встал между нами.

– Хотите перестрелять друг друга? Да пожалуйста, – говорит. – Только вокруг вас людей полно. Зачем легиону лишние сложности? Отойдем на триста метров от базы, вы спуститесь в подземный бункер, и пусть вылезет только один.

В самую жару мы вышли к остаткам подземного бункера. Капитан Эндрюс протянул нам два пистолета.

– Пожалуйста, – говорит, – вот вам каждому по «Беретте М-92», ровно по пятнадцать патронов в магазинах. – И улыбочка такая добренькая у него, давайте, мол, ухлопайте друг друга на здоровье.

Гайлинг, понятное дело, резко вырывает у Эндрюса из руки пистолет, который тот мне протягивал. Я презрительно усмехаюсь, забираю оставшийся.

– Русский свин, – плюется словами Гайлинг, – я тебя сейчас буду фаршировать пулями.

– Ты, блин, петух гамбургский, – отвечаю, – я тебе перья ощипаю и бульон сварю.

Гляжу, морда у него стала красная от злости, то ли он родом из Гамбурга, то ли я с петухом попал, силится еще что-то сказать, только слов не находит. Потом выдавливает сквозь зубы презрительно:

– Учти, Фокин, я есть всегда победитель.

Капитан Эдвардс ехидно напоминает:

– Если выпустите все пятнадцать патронов оба, – говорит, – а друг друга так и не убьете, дуэль будет считаться законченной, инцидент исчерпанным.

Мы одновременно киваем и занимаем свои позиции у противоположных люков – входов в бункер. Излишне говорить, что никакого освещения в подземелье нет, стрелять придется наугад и на слух. Ну, прыгаю я во мрак, думаю еще, как бы ноги не сломать или на штырь арматурный не напороться. Высота-то приличная, метра два с половиной, а по лесенке спускаться времени нет, слишком долго на виду буду. Прыгнул я, пятку одну отбил, под ботинком стекло хрустнуло, должно быть, бутылку из-под кока-колы кто-то здесь бросил. Тут же Гайлинг две пули мне послал, хорошо, что мимо, я ответил двумя выстрелами на его вспышки. Слышу, ругается:

– Доннерветтер, Фокин свин. Куртку мне продырявил, ничего, я тебе шкуру-то попорчу.

Молчу, не отвечаю, кинул камешек в сторону, сам слушаю, где там скрип шагов его раздастся, потому как ни черта не видно, только где-то люк, через который я прыгнул, светлеет. Гайлинг не купился на камешек. Слышу, тихо-тихо ползет мне навстречу. Ну, думаю, хитрая он бестия, придется по полу стрелять. Хотя тут мусора бетонного и завалов полно – стало быть, прямой выстрел не пройдет. Однако стреляю на слух. Трижды. Мимо. Он отвечает. Я считаю выстрелы. Тоже три. У нас еще по десять патронов. Обстреляться можно. Думаю, камней здесь кучи огромные. Может, покидать кругом? Авось попаду, закричит, тут я его и пристрелю. Начал я камешки кидать и перестал слышать, как он ползает. И вдруг девять выстрелов подряд совсем рядом. Девятым он мне в левое плечо попал, змеюка. Рассмотрел-таки меня в темноте при вспышках. Упал я, застонал коротко и типа дух испустил, а сам по возможности потихоньку ближе к выходному люку отползаю, но так, чтобы на освещенное место не попасть, и затаиваюсь. Думаю, придет меня добить последним выстрелом, тут я его и кончу, а не рискнет, струсит, тогда наверх будет подниматься, чтобы мертвым меня объявить и дуэль прекратить, а у меня десять патронов, расстреляю, как в тире. Только зубы пришлось сцепить, чтобы не стонать. Плечо горит. Рукав весь кровью пропитался. Одна мысль: только бы сознание не потерять от боли! Гляжу, эта осторожная сволочь не рискнула шарить в темноте в поисках меня. По лесенке осторожно поднимается и внимательно темноту слушает. Тут я его и снял с лесенки. Две пули всего понадобилось – в мягкое место. Убивать его не хотел. Все-таки свой, легионер. Такие дела были много лет назад. И я был молодой и горячий.

Кошечкин напустил на себя серьезности. Губки его стали пухлыми, глазки как щелочки, нос заострился. Сытая хищная птица сидит напротив. Одиноков застыл каменным гостем. Не произвела на них впечатление моя дуэль. Будто сами по нескольку раз на дню друг в друга постреливают.

– У нас к вам предложение, – медленно и со значением произносит слова Кошечкин, – вернее, просьба. Мы не просим вас стучать на своих коллег и Босса. Мы не будем требовать от вас ничего подписывать. Вы не нужны нам как секретный сотрудник. Вы нужны нам как гражданин нашей великой страны и как специалист в своей области. Краснова нет, и внедрить кого-то в «АВР-групп» нам пока не удастся. Мы очень просим вас оказать содействие в розыске всех этих граждан. Краснова прежде всего. Будете работать негласно в нашей следственной бригаде. Никакой политики, только установление причин исчезновения людей.

– Я могу отказаться? – спрашиваю.

Одиноков печально глянул, покачал головой.

Терзали меня смутные сомнения, но для себя решил: не буду ни на кого стучать. В следователя играть буду, как в детективе, хотя с их поддержкой, может, чего и расследуем.

– А Боссу надо об этом сообщить? – спрашиваю.

– Ни в коем случае пока, – значительно сказал Кошечкин. – Я так понимаю, вы согласны?

– Помогу, чем смогу, – ответил я растерянно и стал напряженно вспоминать коллег по работе. Да, текучка была. Люди увольнялись. Но чтобы бесследно…

– На связи с вами будет Алексей.

Одиноков вышел на середину комнаты и застыл манекеном, вроде рассматривай его и запоминай.

– Больше никаких контактов, – продолжал Кошечкин, – и даже со мной вы не знакомы.

Во, блин, попал, думаю, как будто работы у меня мало, еще и детективом бесплатно по совместительству устроился. Главное, ничего не подписывать, чтобы потом не шантажировали, хотя разговор наш наверняка пишется.

– Фу, я аж вспотел с вами, наливайте коньяк, – говорю.

Одиноков извлек из бара «Арарат» три звезды.

– Настоящий, – гордо заявил он. – Нам надо еще обсудить кое-какие детали.

Он разлил коньяк. Кошечкин протянул руку и вдруг встал по стойке «смирно». Ожила его блютусовская примочка за ухом. Кто-то очень важный прозвонился. Собеседника слышно не было, но майор отвечал четко, по-военному, с коньяком в руке.

– Слушаю. Да. Нет. Хорошо. Не понял.

Здесь Кошечкин замолчал на целую минуту. Видно, ему доходчиво растолковывали на доступном русском языке, что он должен был понять.

Майор невозмутимо выслушал все нецензурные указания, ответил:

– Немедленно будем, – и разочарованно посмотрел на меня. Читалось во взгляде сожаление, что не дали с любимой игрушкой наиграться. – Получен приказ срочно явиться в контору, – объявил он. – Вас подвезти?

– Подвезти? Нет уж, лучше я сам. У меня тут еще свидание в Химках.

Пока меня вербовали, жена моя бывшая, Эльвира, уже забила мессенджер сообщениями. Срочно ей встретиться захотелось. Малоприятный разговор ждет, но идти недалеко. Она тут же, в Химках, обитает. Встречу на свежем воздухе назначила.

А на улице стемнело.

Солнышко укатилось дальше на запад от Москвы, сиять над Гданьском, Копенгагеном, Эдмонтоном. Бледная луна с нарисованной улыбкой выныривала в разрывах облаков и тут же пряталась, дразнясь. Ветер швырял одинокий пластиковый пакет по проезжей части. Запах сырой пыли щекотал нос. Чихать захотелось. Кажется, дождь собирался. И Эльвира на руке повисла, тащи ее на прогулку. Вечер обещал быть тоскливым.

Бывшая жена претендовала на мою квартиру на Ленинградке, трехкомнатную, с видом на канал имени Москвы. Пугала своими адвокатами. Просто душу выворачивала истерическими сообщениями.

– Ну что, дорогой, поцелуемся? – подала голос Эльвира.

– Нет, царевна-лягушка, не хочу я тебя расколдовывать.

Внимательно рассматриваю Эльвиру.

Юбочка короткая, прическа дорогостоящая, макияж – боевой раскраски.

– Целуй, – Эльвира отвечала ласковым голоском и улыбочку обворожительную не забыла. Пальчиком до щеки дотронулась, куда целовать показала. – Может быть, я сразу стану белая и пушистая.

– Ага, – соглашаюсь, – как «белочка», она же белая горячка.

Эльвира разочарованно вздохнула.

– Нет, Фокин, ты не джентльмен.

– Если поговорить хочешь, чего домой не приглашаешь?

– Обойдешься.

Эльвира схватила под руку, повисла на мне. Редкие прохожие начали оборачиваться на экзотическую парочку.

– Может, в кафе зайдем, чего по улицам гулять? – несмело предлагаю.

– Не хочу я кафе, – капризно ответила Эльвира, будто приготовила для меня несбыточное желание, – я гулять хочу. И еще, скажи мне… Я всю жизнь на себе семью тащу, из тебя человека сделала, если б не я, ты бы был никем. Это я заработала нашу квартиру, так что отдашь ее после развода и гуляй к своей Дашке. Может, еще и БМВ у тебя отобрать?

– Головка не болит, – я ласково помял прическу бывшей жены, – чтоб я тебе свою троечку отдал?

Эльвира отшатнулась и диким взглядом обожгла меня.

Я не смущаюсь. Давно привык к ее манерам.

– Обо что это ты так сильно ударилась? Квартиру? Я ее покупал. Да и насчет семьи ты загнула. Это на нашей с тобой шее твой брат, а особенно обе сестры сидели. Квартиру им надо было помочь купить – дали денег. В Краснодар Ольга за наш счет переехала. Кормили мы их вообще всех хором и ежедневно.

– А тебе жалко, да? – возмутилась Эльвира.

– Да мне не жалко, только денег я буду давать столько, сколько сочту нужным. Еще и частями, и еще ты мне отчитываться будешь за каждую копейку.

Эльвира жалостливо так посмотрела.

– Ой-ой-ой, какие мы крутые, – вдруг пропела она, – забыл, с кем связался?

– А, ну да. Ты же бизнесвумен с крутыми связями.

– Так я же неотразима, – улыбнулась в ответ Эльвира и язычком губы облизнула. – Видал, как мужик в пиджаке на меня запал? До сих пор оглядывается, шею себе сейчас свернет.

– Точно, ты же роковая женщина. Слушай, блондинка, зачем тебе мои деньги?

– Фокин, я беззащитная деловая женщина. Поднимаю свое дело. Поэтому расходов у меня много. Твои деньги? Ха-ха. Это и мои деньги. Не отдашь часть, – она с грустью посмотрела, – я все заберу. Ты меня знаешь.

– Чего? – возмущаюсь. – Молчи, женщина. Как мужик скажет, так и будет. Получать будешь каждого третьего числа по десять тысяч рублей. Все. Я сказал.

Эльвира взвизгнула от обиды:

– А-а-а, а кому все остальное будешь отдавать, Дашке? Или своей Ане ванну шампанским каждый день наполнять?

– Ане? – искренне демонстрирую недоумение. – Какой Ане?

– Ах, у тебя их много?!

– Да ни одной нет. Если есть на примете симпатичная – познакомь.

– Я тебя познакомлю, – угрожающе прошипела Эльвира.

– Это ты точно съела чего-то не того. – Озабоченно смотрю на нее, послюнявил палец, приложил к ее лбу. – Ну точно, кипит наш разум возмущенный.

Эльвира бешено вращала глазами, и мне послышалось, как зубами стучала, укусить, видно, очень хотела.

– Смейся, смейся, жди повестки. По суду все отдашь. Голым от моих адвокатов выйдешь. Бедность не порок, говорят, придется тебе со своими Дашами и Анями рай в шалаше устраивать. Все, свободен, можешь не провожать. Домой сам доберешься, я тебя подвозить не хочу.

– Ну и чеши отсюда. – У меня возникло ощущение, что сегодня легко отделался. – Освобождай место под солнцем.

Блин, думаю, фигня какая-то получается. Вроде и не собирался я с ней ругаться. Некстати она эту Аню придумала. И на «бэху» мою замахнулась. Машина, может, не роскошная, но очень мне нужная. И квартиру не отдам. Мне где жить прикажете? В собачьем питомнике шефа? В офисе же Босс не разрешит.

Крупная холодная капля упала на голову, а потом будто кто-то глупо пошутил и ведро воды на меня вылил. Я на секунду ослеп, оглох и утонул. А когда вынырнул, мир стал другим, Москву подменили. Атлантида из океана поднялась. Дорога потекла как река, многоэтажки по сторонам вытянулись вверх, отдалились, превратились в скалистые острова, укрытые туманом. Неприятный кругом мир возник, нечеловеческий. Чужой, злой и мокрый. Воздух стал плотным, влажным и очень подвижным.

Ветер дунул так, что я чуть не упал. И так я на эту стихию обиделся, что захотел сдачи дать. Но за ветром не погоняешься. А вода повисла над землей. Весь до нитки промокший, хватаю ртом воздух и не могу надышаться. Сейчас бы жабры, как у Ихтиандра! Глотки воды плохо заменяют кислород. Тут еще мир взорвался. Это молния сверкнула. Сердце замерло, в висках молоточки застучали. Острова многоэтажек утонули по самые крыши, по дороге двигалась стена дождя, ветер тащил меня на дно океана, молнии метались залпами реактивных минометов, гром непрерывно стучал по голове. Нет, страшно не было, плохо было. Тошнота к горлу подкатывала, озноб бил, головная боль просыпалась. А потом начался длинный гул, непонятный и пугающий, как предвестник несчастий.

И все мне опротивело. И зудящая от электричества кожа, и чертики, сияющие в глазах, и беспардонный ветер, бьющий по щекам, и непрерывная вода, холодными щупальцами высасывающая из тела тепло, и Эльвира с дурацкими претензиями, и мелкий мусор, который лезет в нос. Я задержал дыхание.

А стихия буйствовала, игнорируя присутствие человека. Дождь лил такой, что не было видно даже огней в окнах дома напротив. Уличные фонари погасли практически сразу. Освещали окрестности только частые вспышки молнии. Раскаты грома легко заглушали истерику автомобильных сирен. Страшно выли собаки, они поджали хвосты и забились в укромные места.

В стене дождя смертоносными зарядами неслись кучи сломанных веток и всякая дрянь из мусорных контейнеров. На улицах как живые дергались под порывами ветра вывернутые с корнем рекламные щиты и знаки дорожного движения. В низинах огромнейшие лужи превратились в озера, непроплываемые для автомобилей.

Коммерческие палатки ветром выдвинуло прямо на середину проезжей части. Рухнуло сразу несколько деревьев. Порвались троллейбусные контактные линии.

Скоро буря прошла. Разгромленная Москва ждала, пока аварийные службы наведут хоть какой-нибудь порядок на улицах.

Дождался я успокоения стихии, решил поймать такси. Домой хотелось. Устал очень, да и чувствовал себя неважно. Захламленные улицы отличались редкой человеческой пустотой. И такси как-то не наблюдалось. Придавленные поваленными деревьями машины были. Ну и все. Ничего не двигалось, кроме летающего мусора. Буря прошла, но сквозило. Ветерок нес по переулку кучу рваной бумаги.

Пешком через пол-Москвы топать? Да нет, фырчит что-то двигателем в конце улицы. Ага, вот и оно, транспортное средство. Приближался трактор марки «Беларусь». Гудит, скрипит, дымит. Ковш бульдозерный перекошен, краска кабины облупленная, стекло лобовое треснутое. Точно, боец коммунального фронта за чистоту Москвы. Зато колеса огромные, сквозь все завалы проедем. И пошел я навстречу, машу руками. Трактор радостно взвыл движком, выбросил струю черного дыма и остановился со страшным скрипом.

То ли таджик, то ли узбек за рулем. Молодой парень высунулся по пояс из кабины, улыбнулся во все свои тридцать два зуба и радостно заорал:

– Как ты, брат? Живой?

– Живой, – с облегчением подтверждаю, – довези, я заплачу, как за такси.

– Залезай, да. День сегодня будет длинный. Работа много. Поездим, улица почистим. Тебе куда, брат?

– Химки, – небрежно отвечаю, будто это тут за углом.

– Далеко будет, – с сомнением покачал головой узбек, – дешево не получится.

– Поехали, не обижу, – отвечаю.

Трактор загудел и рванул вперед, как слон-спринтер.

– Как буря, а, брат? – сквозь рев двигателя спросил узбек.

– Ужас, – с деланым испугом отвечаю, – никогда такого не видел. А ты?

– Я видел, – очень важно произнес узбек, – я маленький был, в кишлак жил, один день катастроф был, тучи как собак бешеный мотался, ветер будто железный был, дома крошил мелкий камень, горы дрожал, сель из них пустыня делал, резал верхушки как ножом. Этот кошмарный ужас помню, как выжил, не помню.

– Ого, – удивляюсь. – Тебя как зовут, чистильщик города?

– Джамол я, – ответил узбек, подбородок важно задрал, глазки сощурил и одарил весь московский мир презрением, будто потомок Чингисхана за данью вернулся.

Я не собирался дань платить, Дмитрий Донской давно все по долгам отдал, поэтому просто еще раз спросил:

– Сам откуда?

– Кишлак один есть в Средней Азия.

– А, я у вас бывал в тех краях, Алатаньга знаешь, городок такой?

– Джамол знает. Но сто километров будет от нашего кишлака до Алатаньга. Оттуда тогда и приходил большой беда на наш кишлак. Потом новый кишлак строили. А потом работа не был, а семья большой был. Джамол в столица ехал. Штукатурка делал, мусоры убирал, канавы копал, старый вещи покупал, чинил, у себя в кишлаке продавал. Потом друг предложил в Москва поехать, корейские салаты продавать, лепешки узбекский делать и продавать. Москва ничего, лучше жить стал. Деньги в кишлак посылал.

– О, – вспоминаю, – корейские салаты очень вкусная штука, особенно чимча под водочку. Здесь где продаете?

– На ВВЦ точка есть. Э, брат, ты только скажи, я тебе сам привезу все, что захочешь. Но я теперь салаты не продаю. Ваш мэр начал хорошие деньги дворник платить. Вот я в дворники пошел, год уже будет, трактор уже получил большой, мусоры убирать. Работаю мало-мало.

– Это ты молодец, Джамол, Москва благодаря тебе чище будет. А катастрофа, говоришь, в Алатаньге началась? Когда это было?

– Девять лет мне был тогда, значит, одиннадцать лет прошел.

– Ты это, Джамол, поворот не пропусти. Нам на Ленинградку надо.

Узбек кивнул, трактор притормозил, затем, будто фигурист-одиночник, сделал пируэт на правом заднем колесе и, подпрыгивая на битом кирпиче, покатил по Ленинградке.

– А вас как зовут, а, брат? – спросил Джамол.

– Сергей я.

– Сергей-ака, а вы думаете, здесь, в Москва, тоже космический катастроф виновата?

– А у вас там, в Азии, космическая катастрофа бурю вызвала?

– Нет, из Алатаньга, говорят, буря пришел, а туда, наверное, из космоса кто-то сел и большой возмущений воздух вызвал.

– Точно знаешь?

Джамол, удерживая руль левой рукой, достал правой сигарету из пачки, схватил зажигалку, ловко прикурил и, бешено жестикулируя, разволновался, вспоминая азиатскую жизнь. Будто удивлялся своим воспоминаниям. Трактор отчаянно орал мотором, и приходилось громко кричать, чтобы слышать друг друга.

– Не, не точно, маленький был, плохо помню. Я про другой хорошо помню. Анзор-ака всегда нам из Алатаньга игрушки красивый привозил. А дядя Хуснутдин воздушный шарики дарил. Их там, где черный ночь кругом, всегда воздухом надували. Эта шарик на месте не стоит спокойно. Все время прыгает вверх-вниз. Километр вверх улетать может, потом обратно прыгает. Далеко от хозяин не улетает. Мы игра такой делали – у кого шарик выше прыгает. Мой друг Анвар часто побеждал. У него шарик, как это, бешеный был, но упрямый часто. Вдруг километр прыгнет, а вдруг на место стоит, как ишак, не хочет вверх летать. Пинать тоже можно, все равно на место стоит.

– Класс, – восхитился я, – какие подробности я про Алатаньгу узнаю́. У вас только шарики воздушные игрушками были?

– Нет, игрушки много разный были. Но дядя Хуснутдин один раз сам захотел пойти там, где черный ночь всегда. Чтобы не игрушки покупать, а сам найти что-то хорошее. А потом домой в кишлак вернулся, сам черный такой, настроение совсем плохой был. Два дня по кишлак пьяный ходил. А потом за ним катастроф приполз. Буря очень злой был, ни один целый дом не остался. Нас тогда всех в другой кишлак переселили. Потом опять дома построили, но мы жить не стали. Нам потом сказали, что не надо в этот место жить. Плохо будет.

– Не понял, еще катастрофа была?

– Нет. – Джамол выбросил окурок в окошко, вдруг расстроился, сказал несколько слов по-узбекски, наверное, ругался. – Просто за дядя Хуснутдин черный ночь тоже поползла. Нам сказали большие начальники, что не надо здесь жить. Черный ночь когда приползет, нам совсем плохо будет. Болеть много будем.

– Ну-ка, ну-ка? Чем дальше в лес, тем толще партизаны, блин. – Я уже забыл про свои треволнения, про ФСБ и бурные приключения среди ливня и ветра. – Ты, Джамол, не теряйся. Меня домой привезешь, обязательно телефон свой оставь. Мне с тобой еще поговорить надо будет. Мобильный у тебя есть?

– Сотка есть.

Джамол гордо продемонстрировал новенький айфон. Недешевая игрушка для дворника.

Я тут же и забил его номер в память мобильника, а потом задумался, что же спросить у нового знакомого. Ведь был какой-то очень важный вопрос. Прямо вопрос жизни и смерти, связанный с этой Кляксой в азиатских горах. Но никак не мог вспомнить.

– Сергей-ака, – вдруг прокричал встревоженно Джамол, – а как мы дальше поедем? Туман впереди, ничего не видать. Гарь, дым. Запах очень плохо.

– Ну как, как… Потихоньку, на ощупь. Я домой хочу.

Джамол сбросил скорость. Трактор взрыкивал и медленно полз в дурно пахнущем тумане.

Количество радости у Джамола понемногу увеличивалось. Он начал орать веселую песенку по-узбекски. Какая-то андижанская полька под аккомпанемент мотора «Беларуси». Джамол и газом играл как на тромбоне.

Веселое путешествие, думаю. Не въехать бы куда-нибудь сослепу.

Не въехали. Вовремя Джамол отреагировал. Только чуть-чуть поцарапал бампер японской «Тойоты».

Радостный русский парень в черной куртке и бейсболке отчаянно махал руками, трактор останавливал. Я подумал, случилось что-то.

– Я, – говорит парень, – японцев сопровождаю, делегация «Tokyo Electric Power». «Тойоту» нам уже не починить. Мобилы не работают, у нас у всех одна телефонная компания.

На машину, на капот упало дерево, и «Тойота» застряла насмерть. Хорошо, никого не зацепило ни осколками, ни ветками. «Тойота» без движения, еще недавно снаружи бился дождь в ее стекла, свирепствовал ветер и надвигалась тьма с туманом. А японцы после бури вылезли из машины и уже предаются отчаянию.

– Господин Асамото, – рассказывает Олег, так он представился, он за переводчика у них, – страшно недоволен. Вот видите, ругается по-своему, по-японски. А господин Тогава, слышите, все время произносит непонятное слово, которое означает крайнюю озабоченность.

– Вы знаете, – доверительно сообщил Олег, – несколько раз господин Асамото громко обещал награду тому, кто сможет избавить их от этой крупной неприятности. Клятва самурая. Тысячу долларов давал, пусть только их отсюда вытащат.

Сверкнула молния, ветер ударил так, что машина вздрогнула.

Землю настиг рычащий гром.

Господин Асамото что-то отчаянно кричал. Олег перевел. Ему, говорит, легче харакири сделать, чем сидеть взаперти, вспоминая ошибки.

Тьма опустилась на землю. «Тойота» растворилась в черноте.

Стоит «Беларусь», даже не фырчит. Но дождь затих. Японцев надо выручать.

Я сдержанно здороваюсь. Коничива, говорю. Японцы как будто не услышали приветствие. Оба устроили сдержанную ритуальную пляску вокруг трактора.

– А вы, дорогой Сергей-сан, не в «РусГидро» работаете? – спрашивает Олег. Судя по всему, Асамото озаботился этим вопросом.

– Нет, но тоже с энергетикой связан.

– А это не вы устроили все это кошмарное буйство стихий, чтобы мы не смогли контракт с «РусГидро» заключить? Мы же суперские турбины им поставим.

– Это господин Асамото знать хочет? Скажи ему, Олег, что у меня силенок не хватит. Вот Босс может, ему погода подвластна. Но зачем ему? Хотя он как раз с китайцами контракт вчера подписал.

Естественно, у японцев не было буксировочного троса. Какой японец может предположить, что его новенькую «Тойоту» вдруг придется таскать на буксире? Но у Джамола трос был. Он быстро подцепил заглохшую машинку, утрамбовались туда все японцы с Олегом и тронулись к японскому посольству. Правда, случилась еще маленькая неприятность. Въехали мы скоро всем караваном в белую тучу на дороге, и запах ударил в нос. Резкий, сладкий, горелый, заманчивый. Чтобы не надышаться дряни, я задержал дыхание и перестал общаться с японцами.

Когда трактор с «Тойотой» вынырнули из дыма, то оказались мы как раз на улице Архитектора Власова, рядом с «РусГидро». Офис компании сиял, как самая главная елка страны в Новый год.

Асамото распорядился немедленно остановиться и заключить контракт на десять турбин, а не на пять, как раньше хотел. Во имя чудесного спасения. Так нам сказал переводчик. Он же торжественно вручил Джамолу сто долларов. Джамол долго его благодарил, причем по-узбекски. Наконец Джамол заглох вместе с «Беларусью».

Мне окончательно стало скучно. Нет, пойду я отсюда, решил.

И побрел я прочь из тумана наружу, в разоренную обыкновенной земной бурей Москву. Здесь на замусоренной, но не задымленной улице поймал одинокий медленный «жигуленок».

Когда машина остановилась, я хотел уже назвать адрес и вдруг сообразил.

Я же до сих пор не дышал! С того самого момента, как в дым заехали! Ну дела! Это я целый час без воздуха обходился?! Ни черта себе задержка дыхания! Как такое может быть?

Не, я подумаю об этом завтра. А сейчас домой и немедленно спать.

Глава 2

Земля (Фокин)

Никак не заснуть. Душно. Подушка колючая, одеяло кусачее, кровать короткая, ноги за ее пределы вылезают. Дыра ужасная этот Харбин, да еще Андрюха на пару с гитарой кричат дурными голосами песенки собственного сочинения. Вот он ревет про физиков-ядерщиков:

Весь мир у нас в руках,

Мы приручили атом.

Фотон, теряя страх,

Летит, покрытый матом…

– Андрюха, ты чего орешь? – спрашиваю.

– Это я колыбельную пою.

– А чего так громко?

– А иначе народ не услышит, как они заснут?

– Ты что, весь отель решил усыпить?

– А че? Пусть китайцы немного поспят.

– Тут китайцев чуть. В основном европейцы заселены. И спать они под твою колыбельную точно не смогут. Я, например, не могу.

– Знаешь, Серега, иди ко мне в номер, Ленчик все равно только завтра приедет, а мы тут до утра с Вовчиком песенки поорем. У нас и рисовой водки навалом.

– Фу, как вы можете такую гадость пить? У нее же запах отвратительный.

– Ты иди, иди, выспись, – повторил Андрей и оглушительно ударил по струнам.

Ушел я в чужой номер. Рядом с Андрюхой, конечно, можно находиться, но недолго. Его кипучая, деятельная и шумная натура не дает покоя никому. Причем если он взял в руки гитару и запел, это автоматически означает, что петь с ним следует хором, и только попробуй не поддержать – обидишь. Побить не побьет, добродушный мужик, хоть он и борец-вольник, но ведет себя конкретно как шумный дух, полтергейст, так матом обложит, что тут же все слова неизвестной песенки вспомнишь и запоешь. С ним рядом только Вовчик, Владимир Ильич то есть, друг его закадычный, находиться долго может. Если Андрей один из ведущих физиков АВР, то Ильич строитель божьей милостью и архитектор в одном флаконе. Он такие футурные формы для АВР придумывает, закачаешься! В бредовом сне такие здания не приснятся, но ведь красиво. Харбинский АВР будет исполнен в виде ленты Мебиуса, завязанной цветком лотоса. И Ильич это все в бетоне воплощает и строит надежно. «Железобетонный эпюрист» он себя называет. Вот этот человек – воплощение абсолютного спокойствия. Будет все вокруг гореть и рушиться, так он от пожара трубочку прикурит и попросит стакан воды огонь залить. Правда, я никогда не видел Ильича курящим трубку, но с сигарой наблюдал. Вылитый Черчилль на отдыхе. Вот они сейчас и развлекаются. Ильич будет медленно квасить рисовую водку, курить и подмурлыкивать дико орущему Андрюхе. А тот будет пить водку жадными глотками, захрумкивать омарами и русским матом посылать администрацию отеля подальше. Так что выспаться не получится. Спокойней будет отдохнуть в номере Андрея.

Но один фиг непонятно, зачем Босс собрал в этом Харбине всю команду? Ну, строителей ладно. Объект же строится. Ну, физик может посмотреть, как это все будет. Но я здесь зачем? Какая может быть информационная безопасность среди голых бетонных стен и недостроенной крыши? Причем нас он поселил в гостинице «Чжуцзян», а сам с ближней свитой устроился в пятизвездочном «Сингапуре». Хотя если вспомнить, как отдыхает Андрей, можно шефа понять. Да и у нас с Боссом доверительных отношений не возникло, даже после исчезновения Краснова. Но, кажется, Ильич говорил, что потому в Харбин и попали, что с японцами чего-то там не срослось, а то бы где-нибудь на Хонсю прохлаждались.

Однако как энергично Андрюха народ усыпляет! Так весь этаж скоро русскую речь выучит. Вернуться, поорать, что ли, хором? Нет, завтра с утра Босс ждет на объекте. Надо выспаться после перелета. Двенадцать часов в пути, однако.

И вдруг наступила тишина. Моментально. Нет, этого быть не может. Андрюхе в пьяном состоянии рот никто не сумеет заткнуть. Хоть на горло наступай. Разве что стереть его можно из этой жизни, всего.

Сходить посмотреть, что ли, чего у них там случилось? Может, Андрюха дар речи потерял? Не, лениво, сейчас опять заорет непременно.

Не орет.

Превозмогая желание поспать, я с неохотой вздыхаю и плетусь в свой бывший номер. Не сильно, но удивился. Никого. Куда они подевались ночью? В ресторан спустились? Так вроде незачем: и выпивка, и закуска в изобилии. Вон все на столе осталось. Приключений пошли искать? Или… Это то самое исчезновение, которые я должен расследовать? Смешно от догадки стало. Да, думаю, теперь кто бы из моих коллег ни отошел по нужде больше чем на пять минут, я буду думать, что он исчез бесследно, и докладные Одинокову строчить. Романтика – будни разведчика. Пойду я спать.

Однако поутру, когда все авээровцы проснулись, Андрюху и Ильича не нашли. Они исчезли бесследно. Никто их не видел, не знал, куда они могли пойти, и два часа поисков ничего не дали. Мобильники их отвечали, что они «вне зоны доступа». Естественно, к десяти на «Остров Солнца» на совещание к Боссу прибыть не смогли.

Я вяло и неохотно, а главное, долго, даже переводчик утомился, объяснял маленьким прилипчивым китайским полицейским, как и когда обнаружил исчезновение Андрея и Ильича. И ругал себя при этом. Будто я накаркал это исчезновение. Можно было предположить, что мужики в гости к китайским девушкам отправились, но нет, в детективов играем. Однако как я крут! Только предположение высказал – оно тут же исполнилось. Ладно, будем надеяться, что ошибаюсь и Андрюха с Ильичом скоро появятся. Может, и на совещание к Боссу успеют. И мне пора. А то опоздаю.

Блин, нос чешется, к дождю, что ли? А вот и глаза слезятся. Опять аллергия просыпается. И здесь, в Харбине, какая-то дрянь цветет. Надо хоть физиономию умыть, прежде чем на «Остров Солнца» ехать.

Пока умывался, пока вызванивал своего харбинского провожатого, пока пробивался через толпу прилипчивых китайских попрошаек, уже начал опаздывать. Ох уж эти помогаи. Если и соглашаться на их помощь, то первым делом следует договориться о цене, а то любая услуга станет непомерно дорогой. Как в одном из старых фильмов цитируется заповедь разведчика: разведчик красивую женщину должен игнорировать, иначе она его погубит. Так и харбинский турист должен всех помогаев игнорировать. Иначе они сильно облегчат его кошелек. Содрав бешеную сумму за мелкую услугу.

Так, ну наконец-то. Вот он, Гайрат. Это уйгур, давно живущий в Харбине. Ценность его в том, что он говорит по-русски и знает каждый уголок города.

– Ни хао, – приветствую его.

– Ни хао, – быстро отвечает.

Маленький, шустрый уйгур, как изменчивый порыв ветра, был одновременно повсюду, он помог мне пробиться сквозь толпу помогаев, уже и дверь распахнул своего новенького «Хафея». И даже захлопнул за мной. И мотор автомобиля завел. И все одновременно.

– Куда едет господин? – радостно осведомился Гайрат.

– «Остров Солнца», – задумчиво отвечаю и все еще думаю об исчезновении Андрея и Ильича. Смотрю рассеянно по сторонам, замечаю два близнецовых черных «Мерседеса Гелендвагена», которые двинулись от гостиницы следом. Интуитивно не нравятся мне они. Ну, может, отстанут.

– О, «Остров Солнца», очень замечательное место Харбина. Наша большая достопримечательность. Тама есть русская деревня. Тама вам понравится.

Гайрат завелся, он боялся, что мне ехать скучно, поэтому развлекал безостановочно. Но мне не до него. Я глазел по сторонам, искал русские вывески. Харбин все-таки город белой эмиграции. Где она только, эта русская эмиграция?

– Мы сейчас где? – спрашиваю.

– Улица Чжуцзянлу, – удивленно ответил Гайрат.

Ему, верно, казалось, что я должен знать улицу, на которой находится гостиница, как родную.

– Совсем не особенная улица, не знаменитая, – уточнил он, – вот «Остров Солнца» – другой дело. Это большой-большой русский музей. Вы нигде в Харбин своих русских больше не увидишь. Давно все кончились, после Вторая мировая война. Теперь только «Остров Солнца» – место, где живут русские. Китайцы очень интересно русскую культуру посмотреть. Русский еду пробовать, русский матрешка купить.

– А русские тогда откуда здесь, если их после Второй мировой извели? – удивляюсь.

– Э, Владивосток, Комсомольск, Благовещенск, Биробиджан даже есть. Оттуда русские на работу едут, год-два задерживаются. Плохо здесь не живут, – с завистью сказал Гайрат.

– Сам там был? Красивые места? А то мы там типа электростанцию строим.

– Не, нам не надо, уйгуры русских и так хорошо знают. Это китайцы только думают, что если у нас паспорта отобрали, так уйгуры мир не увидят. Ничего, я потихоньку Хабаровск ездил. И еще мир смотрел.

– Какой мир? И почему у уйгуров паспорта отбирают?

– Другой мир, не китайский. А паспорта отбирают… Нас всего пятьдесят миллионов. Капля в китайском море. Но, наверное, очень драгоценный капля. Ни одного уйгура компартия Китая потерять не хочет.

– Ерунда какая-то, – отвечаю и по старой привычке смотрю в зеркало заднего вида.

Два черных «Мерседеса» прилипли к выхлопу «Хафея».

– А вот теперь, мой господин, мы поворачиваем на улицу Чжуншаньлу и поедем мимо «Сонного увеселительного парка».

– Сонного? – удивился я. – Там все спят?

– Нет, нет, он так называется, потому что гости Харбина тама сильно-сильно развлекаются. Очень-очень устают и спят часто на аттракционах.

– И никто их не будит?

– Зачем будить? Человек отдыхает, аттракцион работает, всем хорошо.

– Нет, русскому человеку этого не понять. У нас отдых должен быть активный. Главный вопрос на русском аттракционе под названием «Свадьба»: «Драку заказывали?»

– Драку? – очень удивился Гайрат. – Почему драку?

– Вот и я говорю: китайцу, тьфу, то есть уйгуру русского не понять.

Гайрат сделал вид или действительно не понял.

– Справа Высшее инженерное училище.

– Сонное? – не утерпел я.

Уйгур молчал, но всем своим видом показал, что не понимает вопроса.

– Блин, во сне они там обучаются или нет?

– А, – изобразил понимание Гайрат, – господин шутит. Нет, обычно обучаются.

Гляжу назад. Оба «Мерседеса» как пришитые следуют за «Хафеем». Странно это, думаю. И Ильич с Андрюхой исчезли.

– Площадь Хунбэ, – торжественно объявил уйгур, будто это имело огромное значение.

– Нам что, здесь выходить? Ну-ка притормози.

– Нет-нет, – поспешно ответил Гайрат, – здесь остановка нельзя делать. Повернем на улица Цзихунцзе, тама можно остановиться.

– Давай добавь газу, – соглашаюсь и смотрю назад. Оба «Гелендвагена» держат минимальную дистанцию.

Эти железные машинки грозно рычали двигателями, я прям ощущал их угрюмую злость, казалось, вот-вот догонят и сожрут. Мысль о том, что им просто по пути, становилась все более призрачной.

«Хафей» резко свернул на перекрестке направо, и «Мерседесы» вдруг растаяли. И сама дорога стала пуста. Улица Харбина без машин – это просто фантастика. Жми на газ не хочу. Судя по всему, Гайрат не хотел. Очень резко он на тормоз нажал. А я больно ткнулся грудью в «бардачок».

– Э, э, э! Это куда мы попали? Где? – испуганно заорал уйгур.

– Ты чего делаешь? Зачем тормозил?

Смотрю, а по лицу Гайрата крупные капли пота скатываются. На щеках уже полоски нарисовались, и прическа его короткая насквозь мокрая, прилизанная стала. С чего бы это? На улице сентябрь, не жарко, плюс семнадцать по Цельсию.

Гайрат, заикаясь, будто с испуга произнес:

– Почему мы здесь? Как эта мы попал на улица Хэсинлу? Это же далеко, три километра, да.

– Какая Хэсинлу? Ты чего мне голову морочишь? – Я на минутку задумался. – Не переживай. Подумаешь, улица не та. Со мной такое бывает. То есть было пару раз. Выхожу я в одну дверь, а попадаю черт-те куда, километров за шесть от дома того. Могу и не только из дома в дом попасть, а вообще на каком-нибудь пустыре оказаться за тридцать три километра.

Гайрат пытается понять, что это русский говорит. Смотрит во все глаза с надеждой.

– Врач этот, психотерапевт, – продолжаю, – долго меня убеждал, что это всего лишь временная потеря памяти и ориентации в пространстве. Это значит, я, как лунатик, шарахаюсь по городу и ничего не помню. Но это не вяжется со временем. Не могу же я даже на метро преодолеть шесть километров за тридцать секунд. А Андрюха вот что сказал. Ты, говорит, Фокин, исключительная невероятность. Иногда случайно попадаешь в запрессованное время. Это невероятно, но возможно. И тогда ты как электрон. Вот здесь был, – я ткнул указательным пальцем в затылок Гайрата, – а вот здесь стал, – и коснулся собственного лба, – а между нами, – я усиленно помахал руками в воздухе, – никогда не был. Так что не волнуйся, это я виноват в этих скачках по городу. Все, успокойся, поехали. Меня Босс ждет через двадцать минут. «Остров Солнца» нам нужен, помнишь?

– Как господин скажет, – в полном расстройстве ответил Гайрат.

Он долго вытирал лоб и лицо салфеткой. Потом очень осторожно тронулся.

Тут до меня дошло. Уйгур вспотел от страха. А чего тут было пугаться?

– Эй, друг, что с тобой? – решил я подбодрить своего проводника. – Поехали быстрее, я тебе премиальных юаней дам. Еще ничего же не случилось.

Уйгур опять нажал на тормоз.

– Нет, я не путать, – рассудительно продолжил он, – тама педагогический университет, а дальше зоопарк. Это точно Хэсинлу. Харбин перевернулся, и господин в этом виноват, – утвердительно произнес он, плотно сжал губы, сощурил глаза и нажал на газ.

«Хафей» понесся к «Острову Солнца».

– Слушай, поторопись, да, – очень вежливо прошу. – Босс, однако, очень злой будет, если я опоздаю.

– Слушаю, господин, слушаю. Сейчас повернем на улицу Сидачжицзе, доедем до площадь Хунбэ, потома парк Сталина, и будет совсем недалеко.

Я согласно киваю.

– Одно радует, джипы эти черные исчезли. Очень они меня раздражали.

– Джипы? – вдруг оживился уйгур. – Были джипы? – И начал снижать скорость.

– Ага, два черных «Гелендвагена», прилипли к нам, как масло к бутерброду. Да не тормози ты, езжай быстрей.

Уйгур послушался.

Ехали молча, только на повороте Гайрат недовольно пробурчал:

– Улица Сидачжицзе, – и удовлетворенно кивнул сам себе, видно, действительно на нужной улице оказался.

Зато для меня спокойствие кончилось. Опять черный «Гелендваген» появился, правда, один, зато навстречу. А еще Гайрат радостно нажал на газ и помчался к нему на свидание.

Очень хотелось попросить уйгура свернуть куда-нибудь в переулочек, потеряться в большом неуютном Харбине. Но Босс ждет на «Острове Солнца».

Гайрат спокойненько проехал мимо «Мерседеса», очень аккуратно разминулись, и я уже вздохнул с облегчением, но «мерс» притормозил, махнул через сплошную и ринулся за нами. Я даже на кресле подпрыгнул, повернулся всем корпусом и не отрываясь наблюдал за ним. Уйгур невозмутимо, выдерживая скорость строго 60, ехал, словно и не замечал преследователя.

Я рассмотрел номер, светло-голубой, иероглиф сверху, цифры 32, иероглиф сбоку, и сам номер 0032, хищный зубастый бампер, фары – два желтых глаза, черное лобовое стекло. Стопроцентная тонировка.

Гайрат свернул налево, метров через двести резко остановился и сидел теперь погашенный, как в нирване.

А «Гелендваген» за нами не поехал. Потерялся где-то.

Ошарашенный уйгур слова не мог выговорить, мычал что-то невнятное и рукой наваждение отгонял.

– Ну? Что еще случилось плохого? – спрашиваю.

Еще через минуту пустого махания руками Гайрат наконец из себя выдавил:

– Это Политехнический университет Харбина!

– Большая радость, и что?

– Это улица Сюефулу, – с тихим ужасом произнес Гайрат.

– А ее, как я понимаю, здесь быть не должно?

Уйгур бессильно кивнул, обхватил голову руками, долго ее раскачивал и тихонько пел какую-то молитву на своем языке.

Я, конечно, торопился, но, глядя на потерянного спутника, решил подождать, пока он придет в себя.

А черных «Мерседесов» поблизости не было.

– Я должен, господин, потрогать эту улица, – вдруг с непреклонной решимостью заявил Гайрат.

Я не возражал. Хочешь – трогай.

Вышли из машины. Уйгур присел на асфальт, пощупал бордюр, начертил несколько иероглифов пальцем в пыли на тротуаре. Потом долго и внимательно рассматривал высокое здание Политехнического университета, словно видел его в последний раз и хотел навсегда сохранить в памяти.

– Господин правду сказал про перемещений, – изрек истину Гайрат.

Я понял, что окончательно опоздал на совещание к Боссу. Надо бы позвонить, сообщить, что мой замечательный проводник заблудился в родном городе. Не успел. Сотка ожила. Бодренько заиграла бетховенскую «Оду к радости». Ну вот. Теперь не до оправданий. Но радость случилась двойная. Звонил пропавший Андрюха:

– Серега, ну ты где?

– Чего?! Это ты где!

– А, ты про вчерашнее? Фигня какая-то случилась, сам удивляюсь. Приедешь – расскажу. Я-то уже здесь. Босс про тебя спрашивает. Бросай все, сюда двигай. Сейчас тут совещание на натуре, то есть на природе, начнется.

– Андрей, представь себе, я застрял.

Смотрю на Гайрата. Тот вроде ожил. Выглядит уже не таким напуганным. Сказать что-то силится, но пока не получается.

– Как застрял? Босс шутить не любит. Сейчас второй раз про тебя спросит, и тогда придется сказать, что тебя похитили и требуют выкуп. Других вариантов нет.

– Да у меня мой шофер в родном Харбине заблудился.

– Чего? Китаец заблудился?!

– Он не китаец, уйгур. Но это неважно. Важно, что я черт-те где, а не на совещании.

– Слышь, Серега, бросай этого кекса. Бери такси и бегом сюда. Не успеешь – Босс очень расстроится, знаешь же его.

– Уже в пути.

– Гайрат, – с огромным удивлением говорю, – мы ехать будем или в пыли валяться, или мне лучше такси поймать?

Уйгур разлепил губы и, запинаясь, смог произнести замечательную фразу:

– Как жить? Надо обязательно посетить храм Конфуция.

Я все еще удивлялся внезапному появлению Андрея в строю, но страх опоздать на встречу к Боссу пересилил. Поэтому весело спросил:

– Конфуций мне тоже друг, но храм его мы посетим попозже. Сейчас на «Остров Солнца», быстро.

Гайрат повертел головой, внимательно рассмотрел поток автомобилей. Еще раз изучил здание Политехнического университета, распахнул мне дверь, занял свое место, испуганно глянул, пробормотал свою молитву.

– Будем пробовать ехать, господин.

Поехали. Недалеко уехали. Дальше начался дурной сон.

Два черных «Мерседеса» самым наглым и свирепым способом, с ревом моторов и визгом покрышек, зажимают маленький «Хафей» спереди и сзади. Высыпаются из первого три китайца. Нежными голосками они кричат Гайрату непонятные слова. Тот согласно кивает, на меня ручкой машет, вот он, мол, довез я его к вам.

– Я когда-нибудь доеду до «Острова Солнца»? – отчаянно ору, как Джон Сильвер, потерявший сокровища.

– Ни хао, – хором кричат мне китайцы, и начинается дурацкий допрос. Переводит Гайрат.

Сухой, колкий и ужасно серьезный китаец важно кивает и неприятным тенором трещит какую-то фразу по-китайски. Второго плохо видно. Я мог только искоса его наблюдать. Тот усаживается сзади, толстенький, кругленький, глазки маленькие с веселым прищуром. Вид у него отсутствующий. Он словно парит над нами, как большой воздушный шарик.

Утверждают, что я работаю в АВР!

– Вы занимаетеся информационный безопасностью. Недавно вам передавали новый программа по безопасности.

Я чуть не плачу от досады: и здесь шпионские игры какие-то! Мало мне американских обвинений в хакерстве, теперь китайцы чего-то хотят. Вербовать, наверное, будут. Китайцы плюются одним словом «криптосавра». Уйгур переводит. Просят какой-то ключ отдать. Соображаю, что бесполезно им говорить, что ключа не существует. Придется изворачиваться.

– У вас есть этот программа, – утвердительно произносит уйгур и смотрит на меня взглядом, полным извинений.

– Все у нас есть, – отвечаю, смотрю с веселой злостью на худого, потом придумываю: – Ключ в Москве, из Харбина мне его не достать. Ко мне в Москву подъезжайте, там я вас осчастливлю.

Гайрат застрял надолго, вероятно, думает, как словечко «осчастливлю» перевести. Даже головой потряс, мысль на место возвращает. Что-то перевел. Радости у китайцев на лицах не читается. А я мечтаю хотя бы о плохоньком дамском пистолетике. Может, и ушел бы от них. Но их трое. С собачьей внимательностью меня сторожат. Да и во втором «мерсе» кто-то затаился.

Худой китаец многозначительно кашляет, стучит указательным пальцем по лбу.

Гайрат часто моргает, улыбается, переводит.

– У нас есть ваши фан-ти-ка. Но нет пониманий, как их работать. Нама нужна все ваши секреты, нужно ключ криптосавра или ваша голова, в нее помещается много знаний о криптосавра.

– Мне моя голова тоже нужна, – резко отвечаю.

Дело принимает скверный оборот. Наши диковинки со страшной скоростью по всему миру расползаются. Уже и до Китая добрались. Как сработают все хором – мало человечеству не покажется. Пора захлопнуть этот ящик Пандоры. Да, но как от этих «друзей» отвязаться? Чувствую затылком неприязненные взгляды китайцев. Куда бежать, куда тут русскому податься?

Даже ладони вспотели от нервов. Запросто же можно пропасть в этом Харбине бесследно. А кто мне Босс, мама родная, что ли? Мне это надо – ценой своей жизни и здоровья хранить секреты частной лавочки? Только вот что рассказывать – не знаю.

– Сильно волноваться не надо, – примирительно переводит Гайрат. – Вы идете нам навстречу, и вас ждет долгий счастливый жизнь. Пока нам нужна только ваша голова.

– Надеюсь, в комплекте с туловищем, руками и ногами?

Уйгур опять зависает, кажется, он так и не смог до конца понять смысл фразы.

Пауза затягивается.

Нет, думаю, про шпионов лучше все-таки кино смотреть, а не попадать живьем в лапы этого китайского КГБ.

Китайцы что-то решили. Худой мягко, с грустинкой в голосе, отдал распоряжение. Уйгур еще кое-что уточнил, потом перешел на русский.

– Выходите, – коротко распорядился Гайрат.

– Не понял? – отвечаю.

– Выходите, выходите, перейдем в наша машина! – теряя терпение, выкрикнул уйгур.

Тут я расчихался. Что-то будет, думаю. Чихалось так, что казалось, «Хафей» подпрыгивает. Слезы льются ручьем. Моргаю, моргаю, а все равно ни черта не видно. Оба китайца, что меня из машины выводят, крепче и крепче объятия сжимают, видно, боятся, что вырвусь.

– Больно, – говорю сквозь сопли и слезы, – отпусти, сам пойду. Не видишь, плохо мне, даже улица ваша вместе со мной прыгает.

А она подпрыгивает! И не только улица, весь Харбин. Землетрясение, что ли? Точно, трясет. Китайцы стоят, рты раскрыли. Только худой не растерялся, рявкнул на своих грозно. Гайрат голову в плечи втянул. А худой ручкой машет, джип свой подзывает. Между тем гул слышится, буря подземная наружу рвется. Не ожидали такого? А что, по моим ощущениям, баллов шесть, а то и больше. Даже на дороге серьезно толчки чувствуются. Качает сильно, слышно, как огромное здание университета скрипит. Страшненько так скрипит, вот-вот развалится. И небо потемнело, как перед грозой. Толпа китайских студентов высыпала на улицу. Людское море нас захлестнуло. Симпатичная девушка-китаянка к моему плечу прикасается. Ласково в глаза заглядывает, в одеяло предлагает завернуться. Агентам два студента воду и какие-то таблетки предлагают, то ли от кашля, то ли от страха. Заваруха та еще.

Толчки вроде прекратились, зато народу! Не протолкнуться. На каждый квадратный метр по четыре китайца, и все куда-то бегут, будто вязкой жидкостью льются вон из города. Хватка агентов ослабла. Снимаю руку толстенького со своего плеча, торжественно вручаю ему одеяло: рано, говорю по-русски, мне в саван заворачиваться. Шаг в сторону и обратно. Обхожу девушку. Живот втянул, протиснулся между двух студентиков с медицинскими сумками, уступил дорогу пожилой харбинской леди в строгом деловом костюме, обхожу тележку с продуктами, еще подумал, не схватить ли банан пожевать. Стою, оглядываюсь.

Агентов нет ни одного, и Гайрат, предатель уйгурский, потерялся. Ну ладно, их проблемы. Мне же легче. А идти куда? Хотел спросить у кого-нибудь, как добраться до «Острова Солнца», но осознал, что вряд ли кто из студентов знает по-русски. Хотя можно попытаться. Я бегом миновал машину скорой помощи и оказался на пустой незнакомой улице.

Можно уже не удивляться. Конечно, это место далеко от Харбинского политехнического университета. Не трясет, уже хорошо. Опять мобильник заиграл – «К Элизе» бетховенскую. Это могла быть только Даша.

– Да.

– Серый, ты?

– Дашуня, привет.

– Ты знаешь, у нас тут землетрясение просто ужасное. Так трясет, так трясет.

Я хотел сообщить радостную весть, что здесь, в Харбине, тоже потряхивает, но Даша пауз не делала.

– Бедные мы, бедные аргентинцы, бедный Буэнос-Айрес! Говорят, много разрушений, есть жертвы. Я стою посреди улицы, здесь такая офигенная пробка. Пешком не пройдешь, так много людей с побережья бежит, просто толпы! Цунами боятся. Когда это в Аргентине цунами было, это же не Япония? А еще говорят, что киты на берег выкинулись и кошки из города ушли все. А старый город разрушен, рыбацкие поселки затоплены. А я сижу в машине и не знаю, что делать. Телефоны службы спасения не работают, у меня одна бутылка минералки. Домой не дойду, в аэропорт уже поздно. Если, как здесь люди говорят, сейчас магазины пойдут громить, я вообще не знаю, что делать.

Я забыл про свое харбинское землетрясение, про личные неприятности. Вдруг соображаю.

– Так ты не прилетишь?

– Как, как я должна прилететь? На чем? Самолеты не летают, аэропорты закрыты. И машины с поездами через океан не ездят, – чуть не плача, сообщила Даша. Видно, перенервничала.

– Даш, ты успокойся. Где ты сейчас, посреди улицы в пробке? Сядь в машину, выпей водички, подкрась губки. У нас тут тоже трясло, как ни странно. Где Харбин, а где Буэнос-Айрес. А кто это возле тебя сапогами топает и матерится по-испански? Сплошные карамбы слышно.

– А, это ничего, – уже спокойнее сказала Даша, – это я уже привыкла, тут народ шарахается, не знают со страха, куда бежать. Но толчки уже кончились. Сейчас паника рассосется, может, и разъедемся. Ты говоришь, у вас тоже трясло?

– Пяти минут не прошло.

– Ой, как интересно. Сильно?

– Нормально. Так же, как у нас в Азии бывает.

– Тебя не зашибло?

– Нет, ну что ты. У меня все в порядке.

Не рассказывать же про охоту на меня? И не признаваться же, что стою на незнакомой пустой улице, не знаю, куда пойти, и спросить не у кого.

– Ты теперь куда? Не в Москву? – с крохотной надеждой в голосе спрашиваю.

– Нет, Сережа, – твердо ответила Даша, – следующий самолет на Москву неизвестно когда, а я своих скатов надолго оставить не могу. Я попозже прилечу, хорошо? Когда никаких землетрясений не будет.

– Опять скаты, – уныло отвечаю, прям завидую этим бессловесным морским электрическим гадам, они всегда рядом с Дашей, да и в мыслях ее. – Я тебя тоже могу током ударить.

– Да ты что? – Даша моментально забыла про землетрясения, самолеты, про Фокина и прочие неприятности. – Это же такие лапочки! У них хвостики, глазки, плавники, электрическая психология. Ты знаешь, как они выражают антипатию? Они не просто бьются током. Они посылают свой ток в самые глубокие уголки океана. Тогда другие скаты в курсе будут, что их далекий собрат так некрасив, и так некрасиво рыбку отобрал, что сами выразят возмущение, и эти токи до того некрасивого ската тоже доберутся. А то соберутся в стаю и гоняют электрический заряд по морю, будто в большой мяч играют. Даже болельщики у них есть. Правда, молчаливые, не фанатики. Я большое кино про них снимаю. Моя лучшая сцена пока – это как два ската ходили в гости к другим скатам, съели у них всю рыбную стайку в зарослях водорослей, распугали остальных гостей своим зверским выражением электрического поля. Гоняли хозяев за рачками, хвостами грозили акулам, пока одна из них не подплыла поближе и чуть не сожрала ската-наглеца, но промахнулась, получила током в нос. А эти два проходимца уплыли и долго жаловались сородичам на негостеприимство тех скатов, но от обеда отказались, сытыми приплыли.

– В общем, тебе не до меня, – с грустью говорю.

– Да нет, Сережа, до тебя, до тебя. Только я позже прилечу. Обязательно встретимся. Скоро встретимся. Я тебе кусочек фильма покажу. У тебя как дела?

– У меня в порядке, – бодренько продолжаю. – Босс уже час как ждет, а я тут в Харбине заблудился. Но ерунда. Сейчас доберусь до «Острова Солнца», и миссия будет выполнена.

А может, и с работы уволят, с надеждой подумал. Нет, Босс если и уволит, то уже в Москве. А здесь меня жесткий разнос ждет. Ехать пора.

– Даша, так ты не приедешь?

– Серый, ну я же уже десять раз повторила. Аэропорт закрыт, сегодня я уже не улечу. А мне нужно было через Франкфурт, а во Франкфурт я опоздала. Поэтому лучше перенести поездку.

– Даш, я так скучаю!

– Я тоже, Сереженька. О, наконец тронулись, ну ладно, я поехала.

– Пока-пока, красавица. Сегодня только на работу не ходи, отдохни.

– Да ты что, мы едва двигаемся. Я пока до дома доеду, отдохну и высплюсь. И вот еще. Забеги в Москве к моим, я тоже им позвоню, что позже прилечу, но ты все-таки зайди.

– Зайду, зайду. И мне тоже пора бежать. Ты, как у вас там в Америках говорят, береги себя.

И где я? Куда идти, в какой стороне этот «Остров Солнца»? А между прочим, я уже опоздал, да плюс землетрясение.

И побрел я по пустынной улице, долго брел, даже жалко себя стало, брошенным всеми себя почувствовал, как одинокая капелька воды в безводной пустыне, которая скоро высохнет, и потеряюсь я в чужом городе. Андрюхе надо позвонить, вот что. Хотя вон навстречу пацан педали крутит на велосипеде.

Поднимаю обе руки вверх. Сдаюсь на милость победителя. Заступаю дорогу велосипедисту, поймал за руль, остановил мальчишку в спортивном костюме с адидасовскими нашлепками во всех местах. Мальчик выглядел перепуганным, но только выглядел. Он тут же обрушился массой китайских словечек на меня.

Я недовольно поморщился, будто голова заболела, а после разразился английской фразой:

– Хелп ми.

Пацан замолчал, засопел вопросительно: чем, мол, помочь?

– Ай нид вэй, – продолжаю вываливать свои знания английского, – то есть нид роад ту айленд оф сан.

Потом на секунду задумался, времени уже сколько прошло, какой там «Остров Солнца»? Там все совещания кончились уже.

– О, но, но, – поправляюсь, – но айленд оф сан, ай нид хотел «Чжуцзян». Веа риз «Чжуцзян»?

Мальчик снова усиленно засопел, вытер рукавом нос и ответил:

– Такси.

– Ну конечно, такси, как я сразу не догадался, у вас в Харбине таксей навалом, на каждом шагу стоят в засаде, ждут клиентов, много вас тут умников.

Но пришлось прервать этот гневный монолог. Такси появилось на дороге. Машинка подъехала и затормозила возле меня. Пацан развернул велосипед, кажется, покрутил пальцем у виска и уехал.

Шофер очень благожелательно на разных языках спрашивал, куда надо ехать господину? Господин дождался вопроса на русском и важно ответил:

– Хотел «Чжуцзян».

Поехали.

Желания разговаривать с водителем у меня не было. Я только ерзал на сиденье, поминутно оглядывался в поисках вражеских джипов и лелеял смутную надежду, что этот шофер петлять по дорогам не будет. И, возможно, доедем до отеля. А если нет? Блин, сейчас голова затрещит от усилий, в черепную коробку столько беспокойства не помещается. Дашино аргентинское землетрясение – это перебор.

Доехали. Удивительно, но доехали благополучно. Я кинул пачку юаней водителю, не стал ждать сдачу. И под непрерывное «спасибо» побежал в гостиницу.

А у меня в номере Андрей. Сосредоточенный, как Винни-Пух в день забот, стоит посреди комнаты, важно надувает щеки, держит огромный чемодан, а свободной рукой трет двухдневную щетину. Думает, наверное.

– Ага, – без особой радости говорит, – нашего полку прибыло.

– Хорошо, что не убыло, – мрачно шучу, – а ты, я смотрю, трезвый и песен не поешь. Где ночь пропадал?

– Ночью вообще фигня полная была. – Андрей поскрипел ногтем по небритому подбородку. – Ильич тихо кемарит, я песни ору, никому не мешаю. Входит китаец. Вроде местный, из прислуги. Но я его не разглядывал. Я куплет закончить должен. Подумал только: если он сейчас орать будет, я ему рот заткну. Китаец тихо себя ведет, за спину мне заходит, и все. Я прямо в темноту и провалился. Помню потом сквозь муть и боль головную, как худой длинный китаец меня пристально рассматривал, что-то недовольно хрюкал, а потом опять провал.

А мне уже неинтересно слушать. Худых и недовольных китайцев сегодня было в избытке.

– Глаза открываю, – продолжал Андрей, – сижу в кресле, кругом белые халаты, конкретно больничный запах, даже тошнит от него. Это, заявляю, люди, мы где? Гляжу, а рядом Ильич дрыхнет на кушетке без задних ног, и доктор китайский с умилением на него смотрит. На меня ноль внимания. Я на них как рявкнул, сразу полицейский появился.

– Андрей, а у тебя водка осталась?

– Только рисовая. Хорошо, у меня паспорт с собой был. Недолго потом разбирались. Прикинь, нас народ на улице нашел. Какой-то дрянью накачали, из гостиницы вывезли и на улице бросили.

– Рисовая… у нее вкус противный… – А сам решаю, сто́ит глотнуть или нет.

– Ничего не украли. Шутка идиотская. Нашел бы этого китайца – я б ему физически объяснил, как он неправ. А землетрясение тебе как?

– Ладно, давай рисовую, – отвечаю, – а то у меня нервы расшатались. Как совещание на «Острове»? Босс нервничал?

– Босс нервничал, но не по твоему поводу. Знаешь, что там было?

– Мне откуда знать? У меня была своя веселенькая экскурсия по Харбину.

– Ну, стоим на «Острове», – вдруг с воодушевлением начинает рассказывать Андрей, – Босс указания дает, про тебя спрашивает. Я, естественно, тебе звоню. Потом от фундамента АВР переходим к побережью. Босс ценные указания дает, где теннисные корты будем строить, а где коттеджи итээровцев расположим. Погода хмурится, Босс все время голову задирает, тучи рассматривает. Но дождь не идет, чего беспокоиться. Я, блин, за тебя переживаю. Ты все не едешь. Вдруг Босс поперхнулся на слове «складирование». Как заорет: «Все в вертолет, быстро!» Он-то на вертолете прилетел. Это мы, смертные, на пароме переправлялись. Мы в вертолет набились. Я там даже кого-то утрамбовывал. Босс в кабине пилотов расположился. Только от земли оторвались – Босс кричит что-то. Слов, кроме матерных, не разобрать, но, кажется, он сильно недоволен Харбинским политехническим университетом, погодой, китайцами, землетрясением и бывшей женой.

А я вниз смотрю, вертолет мотает, земля качается. И на этой самой речке Сунгари будто пузырь водяной вздувается огромный. Я как раз подумал: что за фигня такая? Ты, кстати, водку будешь?

– Давай, если есть чем запить, а то вкус крахмала на языке, противно.

– Минералка где-то была. Мы все выше поднимаемся, трясет еще сильнее, мы же не знаем, что и землю трясет. Вертолет как перевернется, я едва Ильича поймал, он через салон летел головой вперед. А внизу пазлы какие-то из харбинского пейзажа. Здания, бегущие как тараканы от дихлофоса, машинки вместо изюма в тортике из земли и воды, гул в ушах и лысый Босс без шляпы сидит напротив.

– Босс без шляпы… – задумчиво повторяю, как будто это было важно. – А у тебя маринованные огурцы были вчера.

– В холодильнике посмотри, – бросает в ответ Андрей, – там и тушенки банка. Так вот… Трясет, будто мы каждый по отбойному молотку проглотили. Босс ругается, кажется, по-татарски. Вертолет ему двигателем вторит. Мы ничего не понимаем. Бардак и тихая паника. Хорошо, летчики знали, что делают. Мы телебашню облетаем, я даже удивился, что она не очень шатается, и, аккуратно болтаясь, садимся на площадке центра телерадиовещания. Босс первым из кабины выпрыгнул, сотку к голове приложил, обратно ругается:

– Что значит «цел»? Никаких разрушений? А землетрясение сколько баллов? А «Остров Солнца»? Болото? Точно Политехнический университет?

Дальше было нецензурно, и почему-то Босс небу грозил кулаком. А небо такое хмурое, я еще подумал: зря он небо дразнит, щас дождь ливанет. А Босс, видно, хотел, чтобы этот университет развалился, и для этого как будто землетрясение вызывал.

– Да был я у этого университета. Ни фига он не развалился. У Босса силенок не хватило. А может, и не Босс виноват. Короче, Андрюха, – говорю сквозь хруст огурца, – устал я, голова болит, водка противная, пошел я спать.

– Куда спать? Ты что? Босс распорядился – через два часа автобус подадут, в аэропорт едем, из Харбина убираемся, «Остров Солнца» в болото превратился, АВР строить негде.

– Ага, значит, два часа посплю. А чем Боссу Политехнический университет помешал?

– Он как? Стоит?

– Стоит, он же каменный. Только народ весь выбежал, пока трясло. Так чем он досадил?

– Так там есть лаборатория кваркового синтеза, прямые наши конкуренты. Правда, дальше опытных разработок дело не пошло, но энергию уже добывают. Обидно Боссу, должно быть. Наш АВР утонул, а их университет стоит целенький.

– И ладно, и черт с ним, ты свои вещи уже собрал? Толкнешь меня через полтора часа, хорошо? Я к автобусу выйду. Достали меня все командировки. Особенно эта, харбинская.

– У тебя чего, Серега, скучная экскурсия сегодня была?

– Знаешь, впечатлений масса, в башке не помещаются. И поделиться не могу, совершенно секретная информация, – шпионским шепотом уточняю.

– А, так тебя китайцы завербовали?

Я даже вздрогнул – так близко к правде получилась шутка Андрея.

– Нет, – неуверенно отвечаю, – у них не получилось.

– Ты сбежал! Ты задавил их интеллектом! И пока они горбились под тяжестью твоих мозгов, ты гордо удалился, пройдя по распластанным телам!

– Ну да. Чушь какая-то. Тем не менее я потерялся в городе, да еще землетрясение шарахнуло. И в Аргентине трясет… Короче, Андрюха, толкнешь меня через полтора часа, и поедем отсюда.

– Ладно. Мне еще и побриться надо.

Андрей вдруг выпустил тяжеленный чемодан из руки. Чемодан шлепнулся на пол с оглушительным стуком.

Камней набрал китайских, подумалось мне, и я завалился на кровать.

И снились мне камни, говорящие по-китайски. Большие, шершавые, серые валуны скрипели свои «ни хао» и другие слова, неуклюже покачиваясь, ползли навстречу и грозно смыкали кольцо. Страшно не было, ушел я пешком от этих обломков Харбина прямо в воду. Увяз в иле по самые колени. А потом был бег под водой. Ни капли воздуха в легких, который вроде бы и не нужен, свет неверный, водоросли щекочут сине-зелеными щупальцами, рыбки-прилипалы мельтешат вокруг, лезут в карманы, вытаскивают монетки, кидают на дно, это я чтобы к ним вернулся. Где же берег? Где берег этой желтой реки? Берег был. Желтый. Сплошной песок и ленивые сытые крокодилы. Это уже не Китай, это Африка получается. Точно, вот и племя мумбо-юмбо. Черное туземное население, человек десять. Вождь улыбается. Белые зубы ослепительны, курчавые волосы растрепаны в клоунскую прическу, широкий нос привычно шевелит ноздрями, чует вкусный запах человека, копье с огромным наконечником, ассегай называется, тянется острием к горлу. Страус важно шествует, протискиваясь между вождем и мной, раскрывает пасть и каркает бетховенскую «Оду к радости».

– Трубу возьми, – настоятельно советует вождь. Просыпаюсь.

Воздуху много, пусто в номере. Ну да, чемоданов нет, без Андрюхи просторно, и мобильник надрывается.

– Серега, ну ты чего? Бегом собрался и вали из гостиницы. Пока не отвечай, меня слушай. Тут опять фигня полная. Отъехать никак не можем. Я тебя разбудить забыл, а здесь нас китайцы задержали. Грузовиком проезд перегородили и в автобус набились, как саранча в их жаркое. Документы спрашивают: «Пачпорт, пачпорт». На что тебе мой пачпорт, ты по-русски читать умеешь? Глазки свои распахни узенькие. Чего ты пальчиком мне в телефон тычешь, руки убери. Серега, ты на что намекал, что, может, это по твою душу? Ну вот, он тут пистолет вытаскивает и удостоверением страшненьким мне в нос тычет. Серега, мотай оттуда через черный ход… какой-нибудь… Вы чего, охренели тут все, дружественные китайцы?..

Андрей отключился.

Да, дело пахнет керосином, неужели опять по мою душу? Дался им этот «Криптозавр». Хорошо уже, номер сдали, паспорт при мне, чемодан собран, где мой айпад потрепанный? Вот он, в уголке притаился. Айпад свернуть в рулончик, уложить в чемодан. Чемодан в руки. Полотенце, мыло, зубную щетку можно бросить, черт с ними.

Выхожу осторожно, надо было кроссовки надеть, чтобы ступать неслышно и бегать хорошо, но некогда. Ковровая дорожка и так мягкая, тихо двигаться и в туфлях можно, а вот куда? Где у них этот черный ход? На ресепшене, сто процентов, ждут.

Очень неуютно стало. Бегать по чужому городу от нехороших китайцев – неприятное это занятие. А может, и бесперспективное, а у меня уже закрались сомнения, настоящие ли это спецслужбы или поддельные бандитские?

Поздно.

Чей-то силуэт наглухо загородил узенький проем перед лифтом.

– О, какая встреча, – пытаюсь придать голосу радостные нотки, но получилось с грустинкой или, скорее, издевательски. – Одиноков! Один и без оружия. Ты где был?

– Пиво пил.

Вроде и пошутил капитан, а получилось мрачно.

– Алексей, не помню, как по батюшке, вы меня прикрывать обещали, а по факту на произвол судьбы бросили.

Одиноков хранил невозмутимость:

– Я же здесь.

– Отлично, а знаете, что за мной все спецслужбы Китая охотятся, да и люди пропадали наши здесь, в Харбине?

– Люди нашлись?

– Нашлись.

– Тогда меня это не интересует. Меня сейчас интересуете вы. Надо уходить, пока есть возможность.

– Чего мы тогда болтаем?

– Давно не виделись, – буркнул под нос капитан. – Лифтом пользоваться нельзя. Пошли за мной. Я не помню, вы курите?

– Нет.

– Это хорошо, курить вредно, придется много бегать. Где тут у них пожарная лестница?

Я покорно иду за ним. Одиноков прилично одет. Костюм-тройка дорогого материала, кончик красного элегантного платочка торчит из кармашка, запах престижного парфюма бьет в нос.

– А что происходит, что за шпионские игры?

– Точно не знаю, я примчался сразу, как только наши китайские друзья сообщили, что за тобой, Фокин, охота началась. Выходим через задний выход. Ты первый.

А здесь меня не ждут, радостно отмечаю.

Где я? Не узнаю́ родного Харбина. Телебашня «Лунта» где-то на севере возвышается, ее из моего отеля видно. А вышел… Вышел я из здания харбинского центра телерадиовещания. Надо же. Значит, я здесь, в Харбине, действительно все время в пространстве проваливаюсь и не спьяну. Об этом потом подумаю, слишком невероятно. И где мне теперь искать Одинокова? Гостиница моя видна на той стороне перекрестка, и надо быть идиотом, чтобы возвращаться туда. Или позвонить Одинокову? Еще телефон бы его мобильный знать! Придется через Москву соединяться. Ха, какие звонки? При моей спешной эвакуации я мобильник в номере оставил. Жалко, кафешки нет никакой поблизости. Попил бы зеленый чай, проконтролировал выход из гостиницы. Как настоящий шпион.

– Блин, за мной охота идет, это же серьезно все, – вслух объявляю, – а я в шпионов играю.

Прижимаюсь к стене, пытаюсь себя убедить, что в сером костюме я невидим на фоне серой стены. И все бы хорошо, но стенка шершавая и холодная, страшно неудобно. А стоять пришлось минут двадцать. Всю стенку пиджаком вытер.

Перед входом в гостиницу мельтешат люди. Иностранцев много, но и этих, китайцев в штатском, предостаточно. Так что лучше не высовываться.

Появился Одиноков. Слегка растерянный, пиджак мятый. Тащит мой чемодан и отмахивается от помогаев. Подъехало такси, «Хафей». Только бы в мою сторону направились, прошу судьбу. Повезло.

А дальше был бросок под машину, медленный, плавный, чтобы водитель остановил без безумного визга тормозов. Ошалелый китаец замер. Я одним движением открываю дверцу и ныряю на заднее сиденье. Одиноков даже не моргнул. Зато китаец крутил головой не переставая, нос его мотался как флюгер на переменном ветре.

Одиноков сказал несколько слов по-китайски. Водитель сразу успокоился, «Хафей» тронулся. Отъехали.

– Куда едем? – задыхаясь от волнения, спрашиваю.

– А ты молодец, Фокин. – Одиноков довольно ухмыльнулся. – Вовремя исчез, очень ловко получилось, я так не умею.

– Случайно получилось. А в гостинице чего было?

– А чего было? Тысяча китайцев искали одного русского. У меня раз двадцать паспорт рассматривали. Но ты гениально исчез. Ниндзя! А едем мы к храму Конфуция. Пересидеть нужно суматоху. А завтра я тебя вывозить из Китая буду.

– Храм Конфуция… Обязательно его посетить надо, – повторяю чужие слова.

– В следующий раз посетишь, если получится, – ответил Одиноков, – успеешь еще пофилософствовать.

В небольшой, но уютной китайской квартирке на окраине Харбина мне выделили собственную комнату с уютным коротким диванчиком и полчаса времени, пока Одиноков думал, как будет вывозить меня из Китая, и кое с кем созванивался.

– Кофе нет, чай зеленый китайский, настоящий, на кухне, сам завари, – бросил он перед тем, как удалиться на переговоры.

Минут через пятнадцать Одиноков возник.

– Наливай, – довольный попросил он.

– Чего?

– Пока чай, потом посмотрим. Рассказывай. Чего там с исчезновениями?

– Честно? – спрашиваю интригующе.

– Честно, честно, некогда нам ходить вокруг да около.

– Если честно, – горестно вздыхаю, – Андрюху похитили из моего номера, потом вернули. Наверное, со мной перепутали, сдался им этот «Криптозавр». И какие им секреты авээровские нужны?

– Секретов у вас полно, даже мы многие не знаем. Но, значит, тревога оказалось ложной? Вернемся к нашим делам. Вот твой паспорт.

Беру. Обложка чужая, серенькая. Надо открыть. Авакумов Федор Тимурович.

– Чего? И морда не моя.

Одиноков снисходительно улыбался.

– У меня есть железные документы на этого типа. Это обычный международный преступник, уголовник. Заказные убийства и наркота. Есть решение пекинского суда о его экстрадиции в Россию. Есть сопроводительное письмо от министерства юстиции. Есть, наконец, двое китайских полицейских, которые нам помогут. Так что теперь ты – Федор Авакумов. Наденем наручники и тихо и спокойно вывезем на полицейской машине в Хабаровск. Извини, но самолетом или поездом очень опасно.

– Алексей, ты на его физиономию посмотри. Лысый, ушастый, нос картошкой, взгляд неприятный. Фотографию будем переклеивать?

– Что ты, мы работаем чисто. Как китайцы для русских кажутся на одно лицо, так и русские для китайцев все одинаковы.

– А я вроде уже их немного отличаю.

– Слава богу, дело не в тебе, а в китайских пограничниках. Чем проще задача решается, тем правильнее решение. Будем из тебя преступника делать. Давай, Фокин, иди мой голову.

– Зачем?

– Брить буду налысо.

– Сам?

– А что же, тебе парикмахера вызвать и всю операцию раскрыть?

Процесс занял не много времени. Чувствовались опыт и профессионализм Одинокова. Ножницы в его руках весело щелкали, а бритва прикасалась к коже головы с железной нежностью и бодрящим холодком.

– Ну а теперь, – грозным голосом объявил секретный стилист Одиноков по окончании стрижки, – будем приводить тебя в порядок.

С громким стуком он поставил на стол литровую бутылку российской водки.

– «Столичная», – с уважением читаю этикетку.

– Ага. Надо, чтобы ты выглядел натурально как зэк. Чтобы был усталый, злой и примитивный, голодный и грязный. И чтобы всех китайцев ненавидел, да и русских заодно. И чтобы глаза у тебя в щелки превратились. И одна ненависть в них видна была. Но взгляд мы прорепетируем завтра. А пока минимум пол-литра должен в себя залить. Утром ты должен быть очень усталый. Тогда с фотографией на паспорте будет стопроцентное сходство.

– Но это… Алексей, закусить бы чем-нибудь.

– Ох, капризный ты, Фокин. Я тебе натуральную российскую водку достал, а ты… Ну ладно. Сейчас принесу. Там были огурцы китайские, чеснок, помидоры и какие-то водоросли.

– А ты со мной? А то одному как-то не того.

– Пей, лысый. Мне в отличие от тебя нужно завтра выглядеть свежим и представительным.

Одиноков подождал, пока я опрокинул первую рюмку, потом торжественно объявил:

– Кстати, господин Фокин. Операция не закончена. Вы получаете личное агентурное имя и нарекаетесь Дядя Федор.

– Смеешься, что ли?

– Ни в коем разе. Это чтобы врагам непонятнее было. Ко мне будешь обращаться как к Почтальону Печкину. Босс ваш будет Кот Матроскин, а контору вашу будешь называть Простоквашино.

– Ну, – произношу радостно, – за Дядю Федора.

* * *

Утром, когда проезжали уезд Илань, плоховато мне стало. Пришлось голову в окошко высунуть, чтобы ветерок головную боль остудил. Китайский полицейский аккуратно придержал, чтобы я не стукнулся о стекло. Очень уж сильно голова моталась после пьянки.

А на границе тучи ходили хмуро. И хмурь, и уныние в башке у меня поселились, и хмурые, невыспавшиеся китайские пограничники медленно, с трудом изучали документы. Будто по слогам свои иероглифы читали. Тревога проступала сквозь муть в голове.

Старший на погранпосте изъял решение пекинского суда, письмо министерства юстиции, паспорт Авакумова, мельком посмотрел на мою опухшую физиономию и скрылся у себя в будочке.

– Чего, засыпались? – заговорщицким шепотом кричу в ухо Одинокову.

– Сиди спокойно, – зло отвечает тот, – у нас все настоящее, включая тебя.

Одиноков отвернулся и стал непринужденно болтать по-китайски с сопровождающим полицейским. А у меня голова кружилась так, что больно было глаза открывать. Даже бежать трудно, упал бы через пару метров. Перебрал я вчера явно, увлекся выпивкой без закуски. Тримола бы глотнуть…

Очнулся я от сильной тряски. Разлепил глаза и сонно спрашиваю:

– Где мы?

– У высоких берегов Амура, – весело ответил Одиноков, – вернее, уже его переехали, курс на Хабаровск.

– Так мы вырвались из Китая? Не верю.

– Можешь не верить, но мы уже в России. Китайцам точно не нужен русский уголовник.

– Наручники сними и пива дай.

Одиноков послушно затормозил, снял наручники.

– А пива нет, – сказал он, – и не будет до Хабаровска. Ты как?

– А я все боялся, что сейчас куда-нибудь повернем и опять в Харбине окажемся.

– Да далеко Харбин уже, далеко.

– Тебе легко говорить, а я в последнее время вечно куда-то вляпываюсь. А началось все с нашей с вами встречи.

– Началось все с твоего рождения, Фокин. Все остальные удовольствия по ходу жизни.

– Хороши удовольствия! Сплошные неприятности. Ох, чувствую, влип я с вами. Босс точно уволит за прогулы. Он страшно зол, что на «Острове Солнца» все наши сооружения смыло, Андрюха рассказывал. А мне еще до Москвы добираться… Грустная у меня жизнь становится. К вам на Лубянку в дворники пойду работать.

– Вместе мы доберемся только до Хабаровска, – серьезно ответил Одиноков, – в Москву полетишь один. А Боссу вот что скажешь…

Глава 3

Огонь (Фокин)

Рассвет сегодня долгий. Солнце задыхается под тяжестью туч, но краешек неба за горкой светлеет. Сумрачное утро приходит. Сна ни в одном глазу. Голова тяжелая. Глаза воспаленные, с недосыпа. Красные, наверное. Глянуть, что ли, в зеркало? Нет, неохота себя растрепанного и усталого рассматривать. Баха с рассветом должен прийти. Надо кофе поставить. Или лучше поспать. Так не хочется у плиты стоять, этот кофе караулить, тупо гипнотизировать пенку. А все равно придется сварить две чашки. Баха тоже захочет.

Осторожный стук в дверь. Надо быстро открыть, пока кофе не убежал.

– Здоро́во, Серега! – Баха орал, будто генерал на плацу, и ввалился в дом, как медведь в родную берлогу. – Пора! Уже горит восток зарею новой. Исполнительный директор филиала Владимир Бах прибыл в ваше распоряжение.

– Привет-привет, – отвечаю лениво. – Кофе будешь?

Он кивает.

– Ну, тогда по чашечке – и о делах поговорим.

– Наливай, – разрешил Баха.

– Еще тридцать секунд. Сейчас закипит. Только у меня с кофеем ничего нет, разве что коньяк.

– Нет, Серега, я за рулем. А кофе так проглотим, взбодримся. Нам же с тобой еще по Зоне бегать. Но я смотрю, ты без завтрака. Перед походом в «Паучок» зайдем, он через часик откроется, перекусишь слегка. А тебя-то чего Босс послал, тебе вроде не по чину по горам ползать, фантики искать?

– Можно сказать, Босс отпуском наградил. У меня появилась возможность посетить дальние страны, побывать в экзотических местах – и все за счет корпорации.

– Зона – экзотика?! – Баха рассмеялся. – Не слабо сказано. Тут вокруг этой экзотики такие конфликты международного масштаба разгорелись, считай, состояние тихой войны у нас. Каждый день стычки и провокации на границе. Сопредельщики лезут изо всех щелей, как тараканы. Им тоже вдруг Зона понадобилась. – Баха недовольно поморщился, словно кофе стал чересчур горький.

– Так это разве не наша территория?

– Наша, конкретно наша. Но слухи-то по Земле ползают. И об этих наших чудесах очень красивые легенды сочиняют. Сокровища Али-Бабы тут, понимаешь, навалены. Вот у сопредельщиков лапы и чешутся.

– И чего теперь? Нам нужно три бэтээра и рота солдат, чтобы в Зону сходить?

– Да нет. Пока что карантин объявили. Никто типа в Зону не суется, ни мы, ни сопредельщики, поэтому стрельбы не будет.

– Не понял. А как же задание Босса?

– Не боись, нам с тобой в Зону можно. У Босса «Черный отряд» есть.

– «Черный отряд» – это что такое?

– А, не хочу говорить, позже сам узнаешь. Еще кофе?

– Нет-нет, ты тему-то не переводи! Что за конфликт, это серьезно? – Мне что-то совсем волнительно стало: конфликт, да еще военный, а я в Харбине уже нахлебался приключений. – Босс мне всего два дня дал отдохнуть, два дня! Как будто я ему в Москве мешаю! А потом за каким-то чертом погнал сюда, типа на отдых, а оказывается, на войну! Да не хочу я! Сейчас позвоню и прямо по телефону уволюсь, хватит с меня.

Смотрю, руки у меня трясутся, разволновался, как тут успокоиться? Не выдержал, хватаю бутылку коньяка за горлышко, содрал пробку и налил себе полстакана. Ощущение поганое, будто столкнули в глубокую пропасть – и падаешь, падаешь, и холодно при этом.

Весь страх у меня на лице нарисовался. Баха моментом отреагировал.

– Стоять, – бешено заорал он, – не бояться, нет никаких военных действий, перемирие у нас с сопредельщиками железное! Если дернутся, им же хуже будет. Давай пей свой коньяк, и пошли завтракать.

– Завтракать не хочу и не буду! – зло ору в ответ. – А коньяк – буду коньяк!

В два глотка осушаю стакан, хотел показать полное отвращение ко всему происходящему, а показал, наверное, что это коньяк некачественный. Запил чашкой горячего кофе, даже не обжегся.

– Собирайся, мой сытый друг, – примирительно Баха отвечает, – панаму не забудь, а то солнце в Зоне голову напечет.

– Солнце? Днем, в Зоне? – У меня возникло ощущение, что я ошибся дверью, или сел не в тот поезд, или прилетел на юг, только не в Крым, а в Антарктиду. И физиономия у меня, вероятно, была такая же глупая и растерянная.

Баха смеется.

– Шучу, шучу, кроссовки обуй попрочнее, и потопали.

Баха двинулся на выход, простучал к двери армейскими ботинками. Я следом.

А на улице благодать. Рано еще. Стадо коров не прошло, навозом дорогу не замостило, шашлычник угли не разжигал, дым в нос не лезет, да и соляркой вслед за грузовиками не пахнет. Воздух утренний, горный, чистый. Бодрость с каждым вздохом прибавляется. Жить хочется. Баха тоже не торопится. Идет вразвалочку, довольно на солнышко щурится, марш бравых пограничников насвистывает.

Настроение у меня улучшилось, можно сказать, забыл бояться, вот и аппетит просыпается.

– А что, – останавливаюсь резко, Баха чуть мне в спину не уткнулся, – не перекусить ли нам перед заброской в тыл? Да и с собой чего-нибудь захватить надо. Знаешь, сколько мы в горах будем шарахаться?

Баха даже подумал секунду. Потом серьезно отвечает:

– Может, два часа, а может, сутки. Я и хотел через дом проехать, захватить провианту. А после в «Паучке» позавтракаем. Оладьи в сметане! Тебе понравится. А вот и транспорт, залазь.

Смотрю – всё как в былые времена. Внедорожник зеленый. Только не «УАЗ» старенький, а «Нива Шевроле» новенькая, не облезлая. Баха вводит меня в курс дела.

– Эти, – говорит, – которые сопредельщики. Они тут бомбы не взрывают. Никого не отстреливают. Фантики у нас воруют, атмосферу «пузырями погодными» портят. Ходят толпами, как у себя дома, дороги перекрывают, людей водкой на «тяжелой воде» спаивают, на полицию нашу плюют. Нашли они чего-то там обезоруживающее. «Ржавый кисель» называют. Обмажутся рыжей дрянью, она еще сероводородом воняет, и всё. Хоть из пушки по ним бей. Один хрен осечка будет. Из автомата или пистолета можно даже не пытаться, клинит затвор, и всё. Раз они меня достали: я в них гранату швырнул, ручную противопехотную. Сам испугался, думаю, разнесет народ в клочья…

– И?.. – спрашиваю, а самому тревожно стало. Не будет просто так боевые гранаты Баха швырять.

– А ничего… Прозвенела по асфальту, как простая железяка, и в арык закатилась.

– Так, может, гранаты у тебя не той системы?

– Той, той. Я потом отошел подальше, запал поменял, как кинул эту РГ-42. Грохоту было! Камнепад полчаса продолжался. Всю речку засыпало. Этот горный сай до сих пор из-под камней булькает. Так что оружие мы не применяем. Только физически вытесняем с нашей территории. Вот лично своим пузом выталкивал.

Я с уважением глянул на его внушительных размеров животик.

– Ну ничего, ты тут поправился на гражданской жизни. Таким авторитетом кого хочешь с нашей территории вытолкнешь.

– Ладно, залезай.

Баха мне дверцу распахивает, сам за руль плюхается. Едем. Недалеко отъехали. Гляжу, возле коттеджа немца Штоффеля (немец, правда, давно в Германию подался) машинка стоит, «Тойота Рава», и номера знакомые, 808 wta.

– Притормози! – говорю. – Чего это она тут делает? Надеюсь, не по мою душу? – А сам думаю, постучаться в ворота или через московский роуминг телефон Эльвиры набрать? Да, через Москву интересней будет. Набираю.

– Привет, подруга, – говорю.

– А, – скучно отвечает, – это ты, Фокин?

– Надо же, узнала. Не быть мне богатым.

– И не сомневайся, сначала я тебя нищим сделаю, а потом подарю что-нибудь на бедность.

– Ты как обычно, в своем репертуаре.

– Чего звонишь?

– Да хотел узнать, чего это ты тут делаешь? В коттедже у Штофеля.

– Ты здесь? В Алатаньге? Каким ветром занесло? А коттедж теперь мой, купила.

– Ветром китайским занесло. Так ты это, выйдешь? Или так и будем через Москву общаться, или нам с Бахой к тебе зайти?

– Ладно, – с огромным одолжением Эльвира отвечает, – выхожу.

Вышла. Только воротина скрипнула, Баха рот раскрыл, и в горле у него чего-то булькнуло от восхищения. Это была чисто фея. Длинные распущенные волосы цвета меди, офигенный сарафанчик от Гуччи, коротенький, чтобы ножки было видно, туфли – шпильки, каблук сантиметров десять, самое то по горам скакать. Ну и глаза зеленые-презеленые.

Баха столбенеет, а у меня-то давно иммунитет. Сразу это неземной красоты существо приземляю.

– Фильм «Красотка» помнишь? – спрашиваю.

Эльвира кивает снисходительно.

– Это про тебя.

– Что? – Глазки ее холодно заблестели, губки обиду показывают, ручка тянется пощечину залепить. – Я тебе что, проститутка?

– Нет, – отвечаю и посмеиваюсь: зацепил Эльвирку! – Просто ты тоже красавица.

– Дурак ты, Фокин, еще и лысый, – примирительно она отвечает, – и шутки у тебя дурацкие. И где тебя обрили?

Ну все, думаю, теперь у всех настроение хорошее, Эльвира за красавицу благодарна, это я удачно пошутил, да и Баха уже переволновался и в себя пришел.

– Мадам, – заговорил он голосом Карлсона, который живет на крыше, – чем я могу быть вам полезен?

– Ты поосторожнее, Баха, – советую, – у нее обычно желания несбыточные.

Баха моргнул, замер, принялся поедать Эльвиру глазами. Я продолжаю разговор:

– А зачем тебе, милая моя, коттедж Штофеля понадобился?

– Я тебе не милая, Фокин.

– Точно, – отвечаю и хлопаю себя ладонью по лбу, – ты мне бывшая.

– Щас, – говорит Эльвира и улыбочку злорадненькую демонстрирует, – настоящая я тебе, горячка твоя белая.

– Все, – киваю, – стороны любезностями обменялись. Так ты тут какими судьбами?

– Прикупила кое-что, – сообщила она таинственным голосом.

– А, так тебе не только этот коттедж нужен?

– Ха, – отвечает Эльвира, – не в недвижимости счастье.

– Точно! – снова хлопаю себя ладонью по лбу, обнаруживая редкую догадливость. – За фантиками ваша жадность прибыли.

– Фокин, не злись и не завидуй. – Эльвира изобразила ехидную улыбочку. – Будешь хорошо себя вести – тебе, может, тоже чего-нибудь перепадет. Сюрприз будет.

– Ага, – радостно отвечаю, – помню я один твой сюрпрайз. Самый первый.

– Это ты про что?

– А помнишь, как ты на себе меня женила?

– Ха, это кто за мной как преданная собачонка бегал, всю облизывал?

– Ну, приятно было. Какое-то время. Любовь зла, полюбишь и козу.

– Сам ты козел, Фокин.

– Ну да, конечно. А потом я задний ход дал. Пришел, а ты как чувствовала, обняла, прижала к сердцу, подарок, говоришь, приготовила. Только, говоришь, я тебе его пока не отдам. Ну, я так и так, надо бы нам расстаться. А ты как будто по-русски не понимаешь…

– А чего было понимать? – Эльвира невинно похлопала ресничками, как настоящая блондинка, призывно глянула на Баху и уже к нему обратилась: – Это чудо, – в мою сторону ручкой машет, – был безумно в меня влюблен. Он чушь всякую часто нес. Если бы я на все его капризы внимание обращала… Мне бы всю жизнь пришлось с ним нянчиться, как с младенцем. А так воспитала на свою голову.

– А кстати, – вспоминаю, – подарок так мне и не вручила, а на себе женила.

– Ты бы без меня пропал.

– Ох, как я без тебя пропадаю, – пропел я радостно. – Хотя все никак расстаться не можем. Даже здесь меня нашла. Так что за подарок был?

– Фокин, ты меня преследуешь?

– Очень нужно.

Эльвира обратно ресничками хлопает, сочувствие у Бахи выпрашивает:

– Ведь вы мне поможете, если что?

У Бахи взгляд ласковый, улыбка довольная, кивает с готовностью.

– Он поможет, – заверяю Эльвиру, – он если и не сама власть в Алатаньге, то влияние имеет бешеное. Так что если надо кого-то авторитетом задавить или гранату куда кинуть, обращайся.

Баха на шутку не обиделся.

– Обращайтесь, – важно говорит, – решим проблемы.

– Вот, – говорит Эльвира, – мужчина, не то что некоторые.

– Прошу без намеков, – отвечаю, – мы все тут в штанах ходим.

– Ладно, Фокин, идите куда шли. У меня еще куча дел утренних. Вас, бравый офицер, – на Баху она посмотрела пристально, и откуда только знает, что он служил, – прошу в гости заходить без сопровождения.

– Вот так всегда, – обижаюсь я. – А я так рассчитывал на чашку горячего шоколада с печеньем.

– Фокин, что с тобой? Ты же терпеть не мог какао. Что с тобой сделали? Идите уже куда шли.

– До свиданья, – с тайной угрозой в голосе произнес Баха, – до скорой встречи.

И мы потопали. А я все думал. Странные совпадения. Чего вдруг Эльвире потребовалось покупать коттедж именно сегодня? И чего вдруг ее из Москвы сюда понесло? Странные совпадения. В последнее время все время мы с ней пересекаемся. Как в Харбине не увиделись?

Дошли до дома. Баха внутрь проскользнул. Слышу, он там тяжелые вещи передвигает и одновременно дверцей холодильника хлопает. Я в садике жду. На горку смотрю, с Зоной разговариваю. Что же ты за «чудо» такое равнодушное, говорю мысленно, и во мраке твоем творятся странные дела. Не злые и не добрые, странные. Берем фантик у тебя и творим доброе дело, и оказывается это добро очень сомнительным. Зона, она же тебя никогда не спрашивает. Какое добро тебе творить, в каких количествах и когда остановиться. Да и непонятно, тебе ли это добро достанется. Это не ящик Пандоры, а сплошные огорчения, одни несбывшиеся желания. Или сбывшиеся, но не твои.

Баха кричит из окошка:

– Слушай, я все собрал. Вот только хлеба нет. Надо будет все-таки в «Паучок» заглянуть.

– Баха, – спрашиваю его подозрительным шепотом, – а чего это мы до твоего дома пешком топали? Чего это ты машину возле штофелевского коттеджа оставил? На бывшую мою запал?

– Хм, – ответил Баха. – Ты разведись, там посмотрим.

– Вот что тебя губит, Баха, так это серьезные намерения.

А он губу верхнюю закусывает, подбородок выпячивает, глазки презрением светятся.

– А я по-другому не умею и пока, – говорит, – прошу оставить эту тему.

– Оставляем, – с готовностью соглашаюсь. – Все собрал для нашего пикничка?

– Спирта взял. Пару бинтов, зеленку, жгут, тримол, левомицетин.

– О, – вздыхаю, – кажется, путешествие будет не легкой прогулкой. А с провиантом как?

– Спирт, тушенка, колбасный сыр, картошка, помидоры, болгарский перец, икра красная осетровая, – рапортует Баха и в руке рюкзак свой взвешивает.

– Хлеба, говоришь, нет?

– Будет, – отрезает Баха. – Уже восемь, двигаемся на завтрак.

Доходим до коттеджа Штофеля, в машину забираемся, Баха за руль.

– К Эльвирке, что ли, на завтрак напроситься? – бормочу я и внимательно Баху рассматриваю.

– В «Паучке» позавтракаем, – буркнул он и на газ нажал.

Оладьи пришлось ждать минут двадцать. Но было вкусно, особенно сметана мне понравилась. Совсем настоящая.

Баху я попробовал пытать про «Черный отряд», но тот отмалчивался и отшучивался.

– Но если это отряд Босса, он же должен нашей структуре принадлежать, и уж тебе-то должны подчиняться!

– Нет, Фокин, это не наша структура. Это вообще не совсем люди. Россыпь фантиков в кулаке у Босса. А когда его нет, так и вовсе сами по себе существуют.

Баха руль вдруг резко поворачивает и смотрит на меня снисходительно – мол, не дорос я еще до понимания местной специфики.

– Ты, Серега, не обижайся, здесь пожить нужно хотя бы полгода, воздухом местным пропитаться, тогда кое-что понимать начнешь.

– Баха, ты чего? Я же не тупой. Расскажи доступным языком. Что это за звери такие, этот ваш «Черный отряд»?

– Пора нам, Серега, поехали. По дороге ты и отряд увидишь, и поймешь кое-что сам.

Остановились мы как раз у старого КПП. Здесь когда-то Баха и служил. Пора машину парковать, дальше пешочком. Потому как дорога кончилась.

Гляжу на КПП: окна слепые, стекла выбиты, штукатурка слезла, арматура огромными иголками торчит. Ржавчиной болотной пахнет.

– Да у вас тут полное запустение, – говорю.

– Э, кому нужен этот древний КПП. Теперь весь Алатаньга целая зона. Не въедешь, не выедешь. Причем только наших это касается, сопредельщики один хрен беспредельничают. Только «Черный отряд» их и сдерживает. О черт, – Баха шумно сплюнул с досады, – помянул их, они и появились.

С гор спускались пятеро. Люди в черном. Одна из них – девушка с привлекательной фигуркой. Длинные рыжие волосы, стройные быстрые ножки. Белые кроссовки мелькают по склону, как фонарики. Так меня к ней и потянуло. Стоять, кричу себе мысленно, Даша! Ну да, думаю, Даша красивше, да и любимая она, но и эта девчонка хороша. Чего б не пообщаться, анекдотец нескромный не загнуть? Хочется услышать, как она смеется.

– Баха, – говорю, – чего мрачный такой? Симпатичные ребята твой «Черный отряд», – и только теперь обращаю внимание на ребят.

– Я не мрачный, – обреченно он произносит, – это наше необходимое сопутствующее зло, мы без них никуда, но лучше бы их не было.

– Однако, – киваю в ответ, а сам внимательно рассматриваю четверых черненьких чертят.

Суровые они какие-то. Глазки-щелочки с презрительным прищуром, подбородки упрямо вперед выдвинуты, носы, правда, разные. У одного картошкой, у другого курносый, третий, можно сказать, с римским, а последний с греческим шнобелем. И вроде забавные ребята, в черных куртках, в черных джинсах, в черных армейских ботинках, но бледные до безобразия, ни кровинки в лицах. Холодом от них веет. А девушка красивая, цветущая, живая.

Черт с ними, с чертями, думаю.

– Здравствуйте, барышня! – кричу. – Каким ветром вас в наши края занесло?

– В ваши? – удивилась барышня и причмокнула, будто конфетку сосала, полные губки и симпатичный язычок демонстрирует.

А я доволен, смутил девушку, развиваем успех.

– Конечно! Когда-то тут Зоны не было, а мы уже были. Так что тут все наше.

– Э, э, мужик, – вдруг очнулся тот, с греческим шнобелем, – ты чего?

– Офигенный вопрос, – поздравляю его. – И что я должен ответить?

– Стоп, стоп! – подал голос Баха. – Борис, – обращается он к парню, – мы идем по своим делам, вы по своим. Разошлись спокойно, у нас вопросов нет.

– А че? Надо вопросы?

Да, думаю, тяжело с такими общаться, пусть с ними Баха разговаривает.

– Девушка, а девушка, – спрашиваю, – а как вас зовут?

– Эмма, – отвечает она и смотрит с интересом. Что, типа, дальше со мной будет, съедят меня ее дружки или подавятся?

У Бори глазки наконец распахнулись.

– Баха, че он к нам пристал, он, это, неприятностей хочет, да?

Баха тяжко вздыхает.

– Тайм аут, минута мне нужна, – и палец указательный им показывает, – отойдем, – говорит мне, – в сторонку.

– Молчи, стой, слушай. Этих, этот «Черный отряд», не трогай. Даже взгляд косой нельзя на них бросить. – Тут Баха рукой махнул, останавливая мое возмущение. А я хотел громко удивиться. Тоже мне принцы голубой крови! – Смотреть на них запрещено! Знаешь, как «стразы зла» работают? Как несчастья на нашу голову сыплют? Эти тоже вроде живые «стразы зла». Только в виде человеков. Двинешь этого Борю по уху, и приступ аппендицита у тебя случится, или плюнешь ему на ботинок, а в ответ птичий грипп подхватишь. А если вдруг случайно ребро ему сломаешь, считай, инфаркт получил.

– Чего, честно вот прямо так?! – Я понимал, что в этой Зоне все возможно, но такое… Как-то в голове все сразу не уложилось, минутку пришлось привыкнуть к мысли. Переволновался я, даже в горле пересохло. – Баха, дай водички.

А сам думаю, что вот этих засранцев теперь все на руках носят, сопли им вытирают, прихоти их исполняют. И мне, что ли, прогибаться?

Воду из фляжки глотаю, сам Борю взглядом сверлю. И других из виду не упускаю.

– Что, – спрашиваю Баху, – и Эмма, она тоже?

– А ты, – говорит, – потаскай ее за волосы. Может, только воспалением легких и отделаешься.

– Что ты, – отвечаю, – такая красивая девушка, как ее можно обидеть? – И улыбаюсь Эмме приветливо.

Девушка радуется жизни, вот на камушек элегантно присела, будто на стульчик, ногу на ногу закинула, головой встряхнула, совсем красивая стала, ждет комплиментов. А парни помрачнели. Обижаются, видно, когда их не боятся. А Боря шажок ко мне сделал и наглую улыбочку демонстрирует.

Я его не замечаю.

– Эмма, – спрашиваю, – а какие вы подарки из Зоны таскать предпочитаете?

– Ну-у, так… – медленно тянет она слова. – Что-нибудь забавненькое, прикольное. «Капли датского короля» или «заводной апельсин».

– Ух ты, – удивляюсь, – чего только тута не водится! Никогда о таких гаджетах не слышал. А чего они делают?

– Я ж говорю! – Эмма посмотрела на меня как на двоечника. – Они прикольные.

Очень хотелось мне уточнить, как Эмма любит прикалываться, не дали.

Боря вдруг засопел обиженно, грубо схватил за руку девушку и попытался оттащить ее.

Эмма прыгает с камешка, начинает бешено вырывать руку и кричит пронзительно.

– Ты чего, дурак, больно мне! Я из-за тебя чуть коленкой не ударилась, и на руке синяк покажется, отпусти, козел!

Милые у них отношения, думаю. Опускаю ладонь на его шею, беру крепко, встряхиваю, как щенка, и резко отшвыриваю от девушки.

Боря падает на попу и громко орет:

– А мне не больно, а мне прикольно! – И глазами на меня злобно сверкает.

– Песенки, значит, поем, – говорю.

Эмма внимательно осматривает свою ручку, синяки ищет, матом негромко ругается, причем всех сразу поминает, даже нас с Бахой. Троица черненьких на меня надвигается, зло зыркает. Боря сидит в пыли, злорадно ухмыляется, возмездия ждет. Я ничего не жду, хочу барышне объяснить, что неподходящая для нее компания эти мальчики. А Баха стоит бледный, голову в ладонях зажал, воздух ртом хватает, плохо ему.

Да, думаю, что-то будет.

А мальчики меня почему-то обходят. Встают над Борей, и тот, с римским носом, медленно так говорит:

– Боря, ты не прав.

– Че? – Боря снова использует весь свой словарный запас.

Другой, курносенький, головой укоризненно качает:

– Ты почто Эмму обидел?

А с римским носом плечи расправил, гаденько ухмыляется, на ногу этому курносому наступает.

– А чего это ты Эмму защищаешь, Вадик? – говорит. – Я ее парень, сам Борьке морду набью.

– Ты ее парень? – очень удивляется тот, курносый. – Это с каких пор?

– Пацаны, вы чего? – зажмуривается в полном непонимании Боря и, неловко ворочаясь, встает на колено, потом на ноги. – Ромчик, ты же всегда за меня был.

Рома, который с римским носом, презрительно сплюнул под ноги Борису.

– Это моя женщина, – говорит. – Кто против – будет иметь дело со мной!

– Я, я против! – Это, громко смеясь, Эмма вмешалась в беседу.

Гляжу, Баха трет лоб усиленно, но уже не стонет и не ищет ближайшую скалу, чтобы голову разбить от боли. Отпустило, значит. Я никаких болезненных ощущений не испытываю. Чихнул только пару раз по ходу этих разборок.

– Дышится? – Баху спрашиваю. – Отпустило?

– Лучше, – отвечает, – пойдем отсюда, пусть без нас друг на друга напасти насылают.

– А я бы посмотрел, как эти «стразы зла» друг друга колотят. Но ты прав. Времени нет, нам, может, еще целый день по Зоне ползать.

А ребятки дошли от словесных оскорблений к физическому контакту. Боря аккуратно двумя пальцами тянет за шиворот Ромика. Вадик Боре кулаком в солнечное сплетение тычет, не бьет, именно тычет. А тот все его руку отпихивает.

Эмма устроилась на камешке в первом ряду, смотрит с интересом. Кажется, даже фразу бросила. Что-то вроде «останется только один».

Сейчас, думаю, начнется или, наоборот, все затухнет. Судя по мальчикам, потолкаются, потолкаются да утихнут. Баха, однако, меня на тропинку увлекает. Прочь отсюда. «Точно! – вспоминаю. – Пора, нас ждут великие дела».

– Силен ты, брат, – говорит в восхищении Баха. – Заставить «Черный отряд» между собой подраться – и уцелеть при этом! Может, ты, конечно, и не фантик, но личность экзотическая. В Зоне нам это пригодится.

– Лучше бы не пригодилось, – отвечаю. – Долго нам еще топать?

– А еще километрик вдоль речки до мостика, потом на ту сторону и вверх по склону до зарослей ежевики, а потом и в Тень.

– Ежевики? – скорчил я недовольную физиономию. Не хотелось сквозь колючки продираться.

– Не бойся, Серега, – весело отвечает Баха – видно, совсем здоров стал. – Это же наша ежевика, зоновская, дрессированная. Бросаешь ручную гранату, и она расступается.

– Чего? – останавливаюсь в недоумении. Только военных действий мне не хватало!

– Шучу я, – примирительно Баха отвечает. – Там проход есть, и Толик Хегай бродит тенью отца Гамлета. Врата эти охраняет.

– Ты же говорил, что Зона нынче проходной двор, как же он охраняет?

– Так он ворота охраняет, а в Зону по любой ложбинке, как через проходной двор, все и лезут.

– Это не тот самый Хегай, который исчез бесследно пару лет назад?

– Да, тот, только не исчезал он бесследно, не тот случай, как с ушельцами. В Зону переселился. Так и живет. Колдун он, чудеса здесь типа творит.

– Какие?

– Зелья варит. Приворотное, отворотное, заворотное, да много чего.

– Чего-чего?

– Фокин, докладываю. Компот из «пьяных одуванчиков», отбивные из «стальной крысы», окрошка из «заводных апельсинов», «пороховой колбасы», «лунной картошки», «стреляющего хрена», ну, соль, перец, кефир по вкусу.

– Зачем? – искренне удивляюсь. – Это же несъедобно.

– Невкусно, – соглашается Баха, – зато обещает, что эта окрошка сделает из любой старухи молоденькую девочку.

– И где эти молоденькие девочки? Ты в эту чушь веришь?

– Чушь не чушь, а люди Толику деньги, продукты, фигню всякую из бытовых удобств носят. Я ему велосипед подарил. – Баха погрустнел, вспомнив про велосипед.

– Так ты тоже клиент! – обрадовался я своей догадке. – Велосипед жалко или обманутые ожидания вспомнил?

– Да я не особенно и надеялся, – с сожалением проговорил Баха, – а велосипед жалко, он из него какой-то драндулет сделал.

– А ты чего заказывал? – спросил я и затаил дыхание, стал ждать откровения.

– Да фигня все это, – коротко ответил Баха. – Потопали, вон уже и Толик нарисовался.

Толик нарисовался. Явление колдуна народу. Тень отца Гамлета в старом маскхалате. Но дыры в камуфляже, вероятно, только усиливают маскировку. Физиономия его загорелая из-под капюшона торчит, не все время, значит, в Зоне в ночи живет, на солнце бывает. Глазки узенькие поблескивают, недобро глядят на нас, настороженно. Вообще, Толик всем видом своим и выдающимся вперед длинным носом напоминает сторожевую чайку, бдящую на скалах у гнезд. И чего он тут высиживает?

– Здорово, Толян, – пробухтел Баха.

– Привет, Толик, – говорю. – Не узнал?

– Узнал, – мрачно отвечает. – Чего принес?

– Не понял, ты плату за вход берешь?

– Вы заплатите, как же, – грустно он отвечает. – Мне это, пожертвование какое-нибудь надо. Вещи ненужные, фантики использованные. Или кузнечиков живых сотню бы.

– Ты их чего, ешь? – спрашиваю.

– Нет, – зло говорит, – дрессирую.

– Чего он такой недобрый? – спрашиваю Баху.

– Не обращай внимания. Все мы тут сдвинутые, а Толик самый с катушек съехавший.

– Это кто съехавший?! – в ответ встрепенулся Толик. – Сам ты съехавший!

Он откинул капюшон, яростно вперед кинулся, будто сильно усохший боец сумо. Бритой макушкой чуть не боднул Баху. И удивительно: как ближе подошел, так в плечах раздался, живот надул, да и ростом с Бахой сравнялся. Фантик, что ли, такой нашел, который массу увеличивает?

– Ладно, ладно, – привычно Баха его урезонивает, – сдуйся пока, будут тебе кузнечики, а повезет, и саранчу привезу. Только ты нам «кактус атомный» помоги найти один, в хорошем состоянии.

– Только обещаешь, начальник, – примирительно ответил Толик и усох как будто снова.

– На кой ему кузнечики? – негромко Баху спрашиваю.

– Он же алхимик, воду в вино превращает, стайку кузнечиков хочет в стадо баранов обратить, из воздуха электричество вычерпывает, из ржавчины старых танков и бэтээров золото и платину добывает.

– Успешно?

Алхимик влез в разговор:

– Дураки вы, я тута наукой занимаюсь. Атомы дрессирую. Они у меня в руках как глина космическая. Я из протонов, нейтронов и электронов чего угодно вылепить смогу, хоть золото, хоть сероводород. Хочешь понюхать?

Я глазами хлопаю, бред какой-то, думаю. Еще один сумасшедший в горах. А Баха серьезно спрашивает:

– Ну как успехи?

– Да не так чтоб очень. Фантиков нужных не хватает.

– А какие нужны, – спрашиваю, – чтобы атомы дрессировать? – И едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Да не нашел еще…

Толик тяжко вздохнул и затылок со скрипом почесал пятерней.

– Ну, веди нас, Сусанин, я тут тебе еще спирта прихватил, чтобы ты «тяжелую воду» использовал. Пол-литра хватит пока? – протягивает ему Баха фляжку.

Толик фляжку хватает, натурально подпрыгивает от радости и бегом по тропинке во тьму спускается.

– Побежали! – кричит. – Фонарики включайте, я вам сейчас самый лучший экземпляр покажу, только не споткнитесь, а то поломаете этот «кактус».

Вступаем мы в ночь, Баха вздыхает, чувствую по его виду, долго нам по Зоне лазить придется. Фонарики включили, а ни черта, кроме спины Толика, в нашем электрическом свете не видно. Как бы не оступиться и со склона не загреметь. А Толик, как кошка, в темноте все видит.

– А у вас че, – кричит он снизу, – осветительного фантика нету?

– Нету, нету, – хмуро Баха отвечает, – притормози, не успеваем.

Толик остановился минут через двадцать, когда мы уже порядком устали и задыхаться начали от этого бега.

Присел он на корточки перед обычной ямкой, сантиметров тридцать глубиной, и объявляет:

– Крекс, фекс, пекс. Заройте ваши денежки, заройте прямо здесь, и в полдень, ровно в полдень, здесь вырастет ваш «кактус».

– Толик, ты сегодня в ударе, – похвалил я. – У тебя здесь страна дураков, а мы эти дураки и есть. Дай водички хлебнуть, – обращаюсь к Бахе.

Тот мне фляжку протягивает, а сам носком кроссовки землю в ямке ковыряет и фонариком себе светит. Я колпачок отворачиваю, глоток делаю, глаза у меня из орбит выскакивают, горло огнем полыхает.

– Спирт, – выдыхаю с трудом через минуту.

– Ага, – отвечает Баха спокойным голосом, – фляжки я перепутал.

– Воды, – прошу я, задыхаясь от спирта.

– Так поменяйтесь фляжками! – отвечает Баха, а сам сосредоточенно ямку ковыряет.

Забрал я фляжку у Толика, воду пью, думаю, надо бы хоть глоток оставить, а вот не могу остановиться, все выхлебал.

– Напрасно вы, гражданин Фокин, на Хегая бочку с апельсинами катите, – веско Баха заявляет. – Есть «атомный кактус», вернее, его росток. Толик, чего теперь с ним делать?

Я пустую фляжку протягиваю, киваю согласно, мол, признаю свою ошибку.

– Тех-но-логия от-работана, – пьяным голосом отвечает Хегай. И когда успел спирта глотнуть? – Щас зарываем, поливаем, солим, соль есть? – спрашивает у Бахи. Тот кивает.

– Н-ну-у, в-все, – икая, подтверждает Толик, – в полдень выроете ваш «кактус» большим, целеньким и з-з-зеленым.

Он снова делает большой глоток из фляжки, страшно морщится, утыкается носом в грудь Бахи, шумно дышит ему в карман и показывает жестом, поливай, мол.

Баха опрокидывает фляжку. Падает пара капель, и всё. Баха осуждающе на меня смотрит. А я что, я даже готов фиг знает куда за водой бежать, даже фляжку схватил пустую. Но Толик не переживает.

Он резко головой мотнул, чуть не упал от усилия.

– Фи-гня, – говорит заплетающимся языком, – щас польем! – И опрокидывает стаканчик спирта из своей фляги. – Тер-мо-ядер-ный «как-тус» получится, – заверяет он.

– И что, нам тут ночевать, у «кактуса»?

Звенит мобила у Бахи.

– Да, – говорит он и долго слушает. – Ночевать не получится. – И как-то печально на меня смотрит. – Эльвиру твою сопредельщики захватили, какой-то выкуп требуют.

– Чего это мою? – возмущаюсь. Потом до меня доходит. – Как захватили?!

– У края Зоны! Чего ее туда понесло?

– А чего мы стоим? К машине побежали!

– К машине? – сомневается Баха. – Можно и к машине, может, перехватим, они могут и по нашей дороге двигаться.

Пока Баха размышлял вслух, мы стояли и только потом побежали. В полной темноте, при тусклом свете фонариков, спотыкаясь и периодически падая. Я прыжками двигался за Бахиной спиной. А он ведь ни разу не споткнулся. Наизусть, что ли, тропинку выучил, пока мы к «кактусу» шли? Только чертыхался периодически, сопредельщиков поминал. А я все думал, на кой им понадобилась Эльвирка? Выкуп с нее решили взять, что ли? Но кому здесь, в Алатаньге, нужны деньги? А что еще с нее взять? Украсть, как прекрасную Елену, из-за безумной любви? И тут же Баху, задыхаясь от бега, прерывисто спрашиваю:

– А она не сама с ними пошла? Может, ее и не крали? Мало ли что ей в голову стукнуло.

– Нет, – резко Баха отвечает, – мне сообщили, что их было человек десять и две лошади. Ее двух охранников они отключили, надели им на головы «ореол Гомера», это такой фантик-лопух, слепоту вызывает, а Эльвире на голову мешок накинули и на лошадь поперек положили. И было это примерно в пяти километрах отсюда.

Я еще раз споткнулся и больно упал, но вскочил и побежал, не обращая внимания на ушиб, боялся Баху потерять. Добрались мы до машины.

– А куда ехать? – утомленный бегом с препятствиями, спрашиваю Баху.

– А никуда, – отвечает, – здесь должны появиться. Здесь и светло, и пистолет у меня есть, хотя наверняка «киселем» обмазались.

И тут Баха заругался. Матерился он минут пять, припоминая все неприятности, которые ему сопредельщики причинили, причем про Эльвиру не вспомнил ни разу. А я нервничаю, переживаю за нее. Вроде и расстались, а сердце щемит, дрожь нервная появилась, ждать не могу, прямо слезы на глаза наворачиваются, как подумаю, что они могут ей больно сделать. Чего ждать? Нужно же куда-то бежать…

Баха перед машиной стоит, ноги расставил, плечи вперед, руки опущены, угрожающая поза гориллы, разве что не ревет грозно, да еще пистолет в правой руке, словно живой, сам стволом пляшет, цель выискивает.

Я успокоиться не могу, обежал наш вездеходик вокруг два раза, встал справа от Бахи, вглядываюсь в даль, а внутри, как струна натянутая, вибрирует организм от горла до копчика. Уж случилось бы что-нибудь. Нос чешется, чихаю не переставая, слезы полились ручьем, опять меня аллергия одолевает не ко времени. Полчаса прошло, стоим. Дрожь утихла, зато голова болит и в животе пусто.

– Воды нет? – спрашиваю.

Баха угрюмо глядит, головой машет, нет, мол, потом взял да и вложил пистолет в кобуру, да еще на предохранитель поставил.

– Что, – спрашиваю, – не появятся?

– Наоборот, скоро будут. Я этот запах тухлых яиц за километр чую. Так, встань за машиной, не маячь, а я буду переговоры проводить. Ты не куришь, Серега? Жаль, сейчас пачка сигарет бы пригодилась.

– Что, трубку мира собрался с ними выкурить? – удивляюсь и чувствую: вся макушка у меня вспотела, ладонью лысину тронул, а там у меня мокро и голо, но мне не до меня – показались эти самые сопредельщики из-за поворота. Вернее, лошади вдалеке, одна вороная, другая в яблоках. Вот на ней, кажется, двое скачут. Хотя не скачут, а так, неторопливой рысью передвигаются, не боятся ничего. Ну да, здесь один несчастный «Шевроле Нива» перед ними и два придурка, которые вообразили, что что-то могут.

Запах я почувствовал, когда этот вражеский караван вплотную подъехал. Типичный сероводород. Смотрю, даже лошадь вороная у предводителя этим «киселем» обрызгана, не говоря уже о его одежде. А был он в пятнистом армейском комбинезоне, в альпинистских ботинках и ковбойской американской шляпе, и даже шляпа этими ржавыми пятнами замазана. Вид и запах наводили меня на невеселые мысли, казалось, будто пауки из гнилого логова на свет выбрались, а главный их еще жвалами жвачку во рту жевал, хотелось его раздавить, но вряд ли я дотянулся бы сапогом до него.

Меня больше сейчас Эльвира интересовала. Уже без мешка на голове. Куда делась та роковая женщина-вамп? Вид растерянный, макияж по лицу размазан, глазки шарят по сторонам, но ничего не видят, даже на меня внимания не обратила. Сидит крепко, обхваченная за пояс своим похитителем, при каждом шаге лошади глазки испуганно прикрывает, вид не бизнес-леди, а котенка, которого только что воспитывали, чтобы лужи не делал где попало.

Ну, я не выдерживаю, выхожу, левую руку поднимаю, гаркаю что есть силы:

– Здорово, молодцы!

Те молчат, продолжают медленно всем отрядом на нас надвигаться. Баха будто от глубокой задумчивости очнулся, спрашивает:

– Ты чего орешь, они, может, по-русски не понимают?

– Не понимают? – тоскливо отвечаю.

– Да нет, понимают, шучу я, – говорит Баха и встает рядом со мной, перекрывает дорогу.

– Нашел время для шуток, – раздраженно отвечаю, – что делать будем?

– Если б я знал. Кармыз-бей, зачем ты здесь? – обращается он к главарю.

– Э, Баха-офицер, ты думаешь, мне заложник нужна? Да мне свое забрать нужна. Этот баба не свой вещь забрал, и пока я этот вещь не найти, она со мной искать будет.

Вороной конь возле меня остановился, копытами перебирает, чуть ногу не отдавил, пришлось отступить. А этот самый бей, как маленький эмирчик, с высоты глазками по нам шарит, холодным блеском зрачки светятся. Я наглею.

– Ну, ты, бандит скороспелый, гангстер от фантиков, давай отпускай мою жену, тогда мы тебе ничего не сделаем. А вещь ты сам найдешь, а хорошо попросишь – может, мы с Бахой тебе поможем.

Этот бей хитро узкими губами улыбается, прищуром азиатским в меня уперся.

– Ай, ай, как нехорошо говоришь. Просто обижаешь. Ты чего, недобрый человек, меня пугаешь? Не боюсь я тебя, однако. Ты кто? Букашка-таракашка. Могу я тебя раздавить, а могут мои джигиты из тебя котлет делать. Котлет хочешь?

Он улыбнулся, а потом грозно нахмурился, с презрением на меня смотрит, плеточкой лениво помахивает. Пешие из его банды ближе подходят, нас с Бахой обступают, дубинки узловатые поднимают, бурчат на незнакомом языке, прикидывают, кому первому бить.

– Стоять! – свирепо орет Баха и пистолет вытаскивает.

Сопредельщики даже дубинки опустили и давай смеяться. Это Баху возмутило.

– Палки свои бросили, – резко приказал он, – и кругом марш отсюда.

Этот самый Кармыз-бей довольно скалится, одну ногу на седле под себя подогнул, сидит с удобствами.

– Эй, Баха-офицер, чего шуметь будем? Знаешь, да, что твой пистолет пустой железка, не выстрелит? Ты что, драться хочешь?

Баха брови нахмурил, носом сопит недовольно, в глазах растерянность, действительно не знает, что и делать.

– Ну, ты, это, короче, Кармыз-бей, ты в нашей стране находишься, давай по нашим правилам будем поступать, я тебя пропущу в Зону, а ты женщину оставь.

– Не понял, – отвечает бей и с коня наклоняется к Бахе поближе. – Мне нужен фантик, этот женщин у меня его украл, она знает, где этот фантик. Найду, отпускать буду, мне этот баба не нужна, а ты на дорога не стой, перееду, знаешь, нас двенадцать, вас два человек, плохой я тебе не желаю, отойди.

А я прикидываю: сейчас сцепимся, ребра нам поломают, по башке настучат, Эльвиру все равно не отобьем. Гляжу на нее: на лице вместо красоты тушь размазанная, всхлипывает помаленьку, как ее бросить? Не по-мужски это. И где теперь Одиноков, он же всегда появляется, когда нужен? Нет Одинокова, зато вместо него давешний дружок из «Черного отряда» в одиночестве ковыляет по дороге. За нами, что ли, ходил, а может, и нет.

– Боря, – по-моему, даже жалобно просит Баха, – помоги, пожалуйста! Нам нужно нашу женщину у них забрать, очень нужно.

Боря недавнюю обиду не забыл. Соорудил кривую усмешку на физиономии.

– Я из-за вас свою девушку потерял, не хочет она со мной общаться, – вдруг истерично выкрикнул он, – а вашу выручать должен?

– Эй, брат! – Кармыз-бей вдруг стал добрый и ласковый, нежно так говорит, будто песенку колыбельную поет: – Ничего ты не должен, дарагой, это мы тебе все должны! Вот чего ты хочешь – только попроси, все сделаем, да.

Боря тяжко задумался, похлопал ресницами: ловил мысль, вспоминал обиды. Потом вроде сообразил, просиял весь от будущей радости.

– А у вас еще конь есть? Возьмете меня к себе?

Кармыз-бей обрадованно какую-то незатейливую песенку на своем языке пропел.

– Какой разговор, дарагой, свой конь тебя сейчас отдам, забирай и поехали отсюда, у нас много дел еще, да.

Кармыз-бей легко выпрыгнул из седла. Я потихоньку к Эльвире с сопредельщиком подбираюсь. Сидит рыжий джигит на лошади, сам в камуфляже, на голове бейсболка белая, зарос рыжими космами, борода его жесткая касается нежной шейки Эльвиры, глазки узенькими щелочками на меня пристально смотрят, правой рукой он у пояса шарит. Я подхожу, между нами метров пять осталось.

– Стой, ага, – беззлобно сказал он, – а то…

Джигит резко наклонился, сжав при этом Эльвиру в объятиях, так что она вскрикнула, и мгновенно достал из сапога нож с тусклым лезвием. Лезвие он приставил к горлу Эльвиры, а я отошел на два шага.

Кармыз-бей весело глядит на нас, смеется одними глазками. А потом отвернулся и стал помогать Боре на лошадку залезть. Сопредельщики взгромоздили Борю в седло, он сидит, как на неустойчивой табуретке, видно, впервые во всадники попал. Конь под ним танцует, фыркает, уши прижимает, точно кошка. Кармыз-бей с трудом удерживает его под уздцы. Я думаю, нельзя ли все-таки к Эльвире подобраться? Баха с сожалением рассматривает свой пистолет, берет его за ствол и с отчаянной решимостью прикидывает, кого бы первым ударить рукояткой. Конь в бешеном прыжке подбрасывает круп. Кармыз-бей все еще удерживает уздечку, но Боря вылетает из седла, с шумом падает попой на дорожку, и мелкие камешки в стороны разбрызгиваются. Видно, копчик ушиб, стонет отчаянно. Его бы сопредельщикам поднять, почистить, копчик зеленкой смазать, но им некогда. С главарем совсем плохо стало. Кармыз-бей пятнами белыми покрылся, его лицо бело-серым стало. Он садится на землю рядом с Борей, за лоб хватается, стонет громко.

– Вай, вай, – кричит, – у меня температур сорок, наверное! Ничего не вижу, гоните его быстрей, помогайте, чего стоите, всех гоните.

– Что с ним? – тихо Баху спрашиваю.

– Аллергия на Борю.

– И чего делать?

– Щас решим, не дергайся, я уже подмогу вызвал.

Гляжу, Эльвира чуть не в обмороке; тот, кто ее держит, свирепеет потихоньку, зубы кривые скалит, ножиком играет и на главаря посматривает.

Двое Борю подняли, развернули в сторону городка, убедительно дубинками погрозили.

– Иди, – говорят, – добрый человек, пока мы добрые, а то рискнем здоровьем, заболеем, но башку тебе разнесем.

И понятливый, но непобежденный Боря, бормоча себе под нос ругательства, пошел не торопясь обратно. Да, думаю, страшно помог он нам.

А сопредельщики таблетки в Кармыз-бея запихивают, воду заливают, кто-то папиросу раскуривает, хочет ему в рот сунуть, авось полегчает. А остальные дубинки раскачивают, морды угрюмые делают, на нас наступают, сейчас бить будут. Тут еще Эльвира визжать и плакать начинает – эта сволочь аккуратно кончиком ножа ей в горлышко тычет. Это чтобы мы чего не так не сделали. А что мы можем? Я через толпу не пробьюсь, чтобы на лошадь взлететь и нож отобрать. Баха стоит потерянный, слезы на глазах показались, жалко ему Эльвирку, а чего он может, бросить пистолет в этого гада?

И тут такая бешеная злость во мне просыпается, прямо кровь закипела. В глазах туман белый, ничего не вижу, только чувствую внутреннее землетрясение. Все нутро наизнанку выворачивается, душа вон просится. И что-то из меня вылезает. Невообразимое существо родом из другой вселенной. Что, кто, откуда? Не знаю. Только взорвалась моя башка, разлетелась по миру, и заменило меня это нечто в нашем мире.

Уже над моей головой дубинку занесли, а Бахе ногу покалечили. Баха хочет вцепиться зубами в гриву лошади, сопредельщик водит ножом у горла Эльвиры, та визжит… Потом провал у меня в памяти. Муть белая перед глазами. Потом Баха рассказывал, я-то ничего не помню, в бессознательном состоянии пребывал.

– Ты, – говорит, – встал во весь рост, ногами в землю уперся, взгляд бешеный, глаза горят, как два прожектора, рот стиснут. Скрип зубов слышен, будто микрофон у тебя во рту зажат. Ты шаг делаешь, светом глаз Эльвиры касаешься. А она маленькая, испуганная, в джинсах и кроссовках, ростом с Бритни Спирс, сейчас, кажется, жалобно петь будет в объятиях рыжего бандита. Но нет, взгляд как у тебя становится – бешеный, лицо стремительно белеет, и слезы моментом высыхают.

– Ага, – хрипя, отвечаю. Трудно разговаривать, будто горло чем-то задавлено. – Это тот, который не Я, в нее переместился.

– Ну так вот, она берет тремя пальцами за запястье бандита, сам видел, и в секунду ему руку ломает. Бандит орет дико, нож теряет, Эльвира с лошади соскальзывает, а ты стоишь и будто молнии из глаз во всех мечешь. От твоего взгляда лошади шарахаются и несут рыжего бородача и Кармыз-бея прочь, в Зону, наверное. Остальные бандиты, как собаки, хвосты поджавшие, шарахаются и отступают потихоньку, вот так мы победили. Вспомнил? Серега, воды хочешь?

И вот я лежу с тяжкой головной болью и с огромной пустотой в желудке на тропинке, на ровном месте, Эльвира заботливо голову придерживает, Баха склонился надо мной, тень болезни на лице ловит, и Толик Хегай, не вижу его, но чувствую, по склону поднимается, скоро здесь будет.

– А что? – прокашлялся я, слова из горла освобождая. – Хегай воду нашел или водкой опять напоите?

Баха мне многозначительно подмигивает: «Трофеи, сэр». И достает литровую баклажку минералки – противник, отступая, побросал свое имущество.

Я делаю три гигантских глотка, жажда отступает, зато голод просыпается.

– А поесть они ничего не побросали? – спрашиваю. – Ты, кстати, как? – обращаюсь к Эльвире. – Не сильно тебя помяли, не очень испугалась?

Она смотрит на меня вся счастливая и довольная – и мной, и собой, красивенькая, макияж уже поправила, пока я в пыли валялся. Поворачивается к Бахе и говорит гордо:

– Он такой мужественный, прямо как моя мама.

Баха глазами от неожиданности хлопает, видно, были у него на Эльвирку виды, сказать ничего не может, в волнении воду хлебает.

На меня тень падает, это Толик Хегай вдруг вырос мгновенно, как дерево в мультике. Стоит пьяный, качается, мутными глазами на нас смотрит.

– Мы, это, «кактус» поливать еще будем или все на сегодня?

Переглядываемся мы с Бахой.

– Пожалуй, хватит с нас на сегодня, – хором отвечаем.

Грузимся в машину, а Эльвира начинает щебетать нескончаемо, какие мы хорошие, добрые, отважные, особенно я, ее герой. Баха немного морщится, но терпит, досаду свою скрывает, а меня ситуация прикалывает, не спешу его уверять, что хоть и спас Эльвирку, но возвращаться к ней не желаю. А она уже и квартиру мне простила, и про долги мои, и то, что жизнь ей браком разнообразил, забыла, и стол сейчас накроет такой, что я про голод навсегда забуду.

– А вам, военный, – это она вдруг к Бахе обращается, – я вам особый виски приготовила, ну очень старый.

Баха сначала весь просиял от такой заботы, потом нахмурился.

– Это же не я очень старый? – обиженно спрашивает.

– Что вы, военный, это я про виски говорила.

Баха оживляется, по стойке «смирно» становится, выправку военную принимает, смотрит на меня, как на новобранца.

– Фокин, – приказывает он, – сейчас обеденный перерыв, отдых, сон. Доктора, может, тебе вызовем, – добавил он заботливо, – а завтра с утра за «кактусом». Хегай, – гаркнул он командным голосом, – твоя задача охранять «кактус», а я тебе за это дизельный генератор привезу. С электричеством будешь.

– Так точно, ваше благородие, – угрюмо Толик отвечает, – только вы уж и солярки к нему привезите.

А потом был шашлычок под коньячок. И как-то коньяк душа вяло, со скрипом, принимала, через силу, маленькими глоточками. И коньяк вроде хорош, «Реми Марти» офигенной выдержки, а тошнит меня, и все тут. И закуска, шашлык обалденного вкуса, нежная молодая баранина, а съесть больше палочки не могу, прямо в горле застревает. Так и хочется сказать тому, который во мне сидит: ты бы типа уже спрятался поглубже, не мешай есть и пить! Тебе наша пища не по вкусу? Я глоток коньяка делаю, а ты, паразит, мне душу наизнанку выворачиваешь? Тоже мне, мое второе Я, шел бы уже куда подальше в сумерки души, откуда вывернулся, а то я из-за тебя даже Эльвирку спас от сопредельщиков.

А она уже вина напилась и рассказывает, кто здесь на самом деле герой и кто кого освободил.

Баха вон губы поджал, угрюмо кивает в растерянности, на меня посматривает, взглядом показывает, да черт с ней, пусть врет себе на здоровье. А Эльвира заливает.

– Ну, я же роковая женщина, этот рыжий бандит на лошади как взглянул мне в глаза, так и пропал совсем. Конечно, влюбился.

Я вспомнил, какая она была зареванная, с растрепанной прической, с размазанной по щекам тушью, напуганное до икоты существо женского пола. Во что там было влюбляться?

– Ну, этот-то был мой, – продолжает Эльвира, – а другие-то, они меня еще не узнали, поэтому и решили Сереженьке и его другу головы проломить дубинками. Я тогда мило улыбнулась этому рыжему, взяла и сломала ему руку. Военный, налейте мне коньяку! – попросила она Баху. – А потом я на них просто посмотрела, а они увидели такую ведьму, ну, умею я так посмотреть, чтобы их холод до печенок пробрал. Вот они побросали свои дубинки и ускакали далеко-далеко. Вот так я всех спасла.

Эльвира – раскрасневшаяся, с горящими пьяненькими глазками – победно рассматривала гостей и одновременно, как в зеркале, любовалась собой в восхищении их глаз. Нашла меня с потухшим взором.

– Сереженька, а ты чего не пьешь? Нездоров, бедненький.

– Нездоров, – соглашаюсь, – особенно на голову, и память меня подводит. Пойду я.

– Фокин, я тебя провожу, – откликнулся Баха. Он перестал есть влюбленными глазами Эльвирку, даже легкое разочарование на лицо нацепил. – Отдохнуть нам надо, а то я забыл тебе сказать. Завтра Босс приезжает.

– Только его здесь и не хватало, – вяло отвечаю. Глаза у меня закрываются, и я во тьму проваливаюсь. Где тут у меня второе дно души? Ау, существо неизвестной породы, где ты? Выходи, познакомимся поближе.

– Баха, – рычу я, будто действительно болею, – коньяку захвати с собой, Эльвирка не обеднеет, а нам пригодится.

* * *

Утро трудного дня. Ждет меня поход за «кактусом» и встреча с Боссом, который меня почему-то не любит в последнее время. Голова после вчерашнего коньяка не болит, но шумит под черепом, будто коньяк всю ночь газировался, а теперь пузырьки лопаются. Глаза не открываются, веки тяжелые, так и смотрю на мир сквозь узкие щели. Баха шагает рядом, мрачный, как медведь, у которого мед отобрали. И мир не очень-то приветливый, и на солнце жарко, а в тени холодно. Трава колючая, облака темные, горы голые, камнепадом угрожают. Один Толик Хегай веселится. Наверное, здоровье уже поправил, несется перед нами большими прыжками в лоскутном комбинезоне. Зеленая обезьяна радуется жизни, получив связку бананов на завтрак. Конечно, вчера под соусом маленького праздника он урвал себе кастрюлю-скороварку. На кухне у Эльвиры свистнул. Спьяну уже полдюжины рецептов новых зелий составил. «Это автоклав мой будет», – убеждал он вчера всех.

– Дай воды, – тяжело вздыхаю и смотрю на Баху виновато.

– На. – Он протягивает фляжку, смотрит строго: – Все не пей, на «кактус» оставь, вдруг полить надо будет.

Делаю маленький глоток, ускоряю шаг, чтобы Хегая не потерять из виду, Бахе с неохотой фляжку отдаю.

Вода не понадобилась, «кактус» вырос.

Стоит Баха, сосредоточенно в затылке чешет, на физиономии уныние пополам с удивлением, зато Толик радуется, подпрыгивает, шаманскую пляску изображает. И «кактус» – куст в половину моего роста, худой, с прозрачным, будто стеклянным атомариумом. На тонком стебельке два перекрещенных эллипса хрупко дрожат на ветру. Какие-то они кривенькие, с зазубринками. И весь такой этот «атомный кактус» беззащитный, того и гляди сломается.

– Как выкапывать будем? – спрашиваю. – Может, упакуем сначала, чтобы не повредить?

– Упаковать можно, – с сомнением Баха отвечает, – но понравится ли такой экземпляр Боссу?

– А что?

– Да ненормальный он какой-то, дистрофичный, мяса в нем нет, стебель обычно как ствол дерева средних размеров бывает, а это? «Пьяный кактус». Зря спиртом поливали.

– Да ты че! – врезался в разговор Хегай. – «Атомный кактус» на спирту – это самое то! Не хотите, я его сам заберу, мне он очень даже пригодится, я уже знаю, что с ним сделаю и со всем вашим городком в придачу.

– Поздно, – угрюмо отвечает Баха, – Босс уже, наверное, прибыл, придется этот экземпляр доставить, другого все равно скоро не найдем. У тебя другой есть? – рявкнул он на Толика.

Тот поковырял пальцем в носу, сосредоточенно подумал, вылил воды из фляжки на «кактус», посветил фонариком на звезды.

– Не, – говорит, – другого долго не будет, этот берите. А то я возьму. Дай выпить, – попросил.

– Нет у меня спирта, – огрызнулся Баха, – солярку пей, я тебе канистру притащил. Да не вздумай топливом «кактусы» поливать!

– Не, не буду, – всерьез Хегай отвечает, – не взойдет.

Босс уже ждал. А понаехали-то. Машин пять, джиперов. Все во дворе боссовского коттеджа не поместились. Три «Каптивы» на улице стоят, а оба «Мерседеса» во дворе. Перед бассейном, в малиннике, Босс прохаживается в кроссовках, в спортивном костюме с надписью «RUSSIA» на груди и помельче – «Tennis Team». Худенький сегодня Босс, жилистый, будто прыгун в высоту на отдыхе. Глазами зыркает, как богомол на охоте, кого бы, думает, зажевать. Контрастом по сравнению с ним стоят в костюмах, при галстуках, в начищенных туфлях, неуместных среди гор, семь человек местных, внимают. Подобострастно Босса глазами едят. Рядом с Боссом, как в синхронном плавании, бродят параллельными курсами двое наших, тоже в спортивных костюмах, только у Босса черно-синий, а у Гаврилова и Кирсанова красненькие. Вообще-то они у нас инженеры-наладчики наших авээров с университетским физическим образованием, но Гаврилов еще и мастер спорта по боксу, а Кирсанов по уши во всякие единоборства восточные в детстве влез, эти все ушу, кун-фу и так далее. Хорошие ребята. И охрана, и спецы, всегда пригождаются, если нужно физическое действо какое проявить, когда фантик лопнет. Андрюхи только не хватает, слона нашего. Он и кандидат физико-математических наук, и мастер спорта по вольной борьбе.

У входа мы с Бахой на черненького Рому натыкаемся, который с римским носом. Молчит угрюмо, но с таким большим смыслом на физиономии, что мы даже поздороваться не решились.

А местное начальство рукавами пиджаков пот утирает, рот пооткрывало, внимание демонстрирует.

Босс негромко кричит:

– Нет слов… Меня не было-то полгода. И чего вы понаделали? Эти сопредельщики лезут изо всех щелей! А вы тут кто? Власть или никто, пустое место?

Боссу жарко стало, он берет за козырек бейсболку, которую с макушки своей содрал, воздух ею черпает и в лицо себе швыряет, градус своего накала охлаждает.

– Зону им отдай, город им отдай, страну им отдай. Берите, черт с вами, нет, все профукают. Всяких бандитов в Зону пускаете, они же все оттуда вынесут. Придет светлый день сюда, на кой черт вы мне тогда нужны будете?

Босс надвинул бейсболку козырьком на глаза, зыркает оттуда, будто целится в толстеньких, изнывающих от жары слуг народа.

– Чего, – кричит, – не понимаете, что вы по уши в дерьме?

– Ваше превосходительство, – неуверенно выговаривая слова, начал оправдываться самый худенький колобок, килограмм под сто весом, самый младший по должности, наверное, – мы их и танками пытались давить, стрелять же не получается, и ноты протеста каждый день отсылаем, и народ собирали, чтобы их с нашей территории выпихнуть, и газом слезоточивым прыскали.

Босс подобрел, рассмеялся:

– А дихлофосом не пробовали? Вы что, тараканов выводите или от бандитов территорию очищаете? Чая мне принеси, – мимоходом просит Гаврилова. – А женщину у вас похитили прямо отсюда, из города, это как понимать?

Я оглядываюсь на Баху, киваю, мол, пора и нам обнаружить себя, перед глазами Босса объявиться. Баху вперед пропихиваю в калитку, сам им прикрываюсь, вхожу след в след. Есть у меня предчувствие, что Босс и нами будет слегка недоволен.

– Ого, – Босс кричит радостно, чуть не подпрыгивая от восторга, – а вот и мои орлы прилетели!

Вся местная верхушка подошла поочередно, руки каждый пожал, взгляды ласковые изобразили, маленькие глазки их прямо небывалой добротой светились.

– Ну, вы это, как там, всю банду разогнали или бегает кто-то по нашей Зоне?

Босс прекратил нудное хождение по садику, уселся за пластиковый столик на пластиковый стул, минералки глотнуть нам предлагает. Баха посмотрел на пузырьки, брызжущие из боссовского стаканчика.

– А что, – говорит, – а я хочу минералки, наливайте, Босс.

Пока Баха минералку глотает, я думаю, может, у Босса чашка кофе найдется, а тот как будто понимает.

– Фокин, – говорит он будто в раздумье, – кофе у меня есть, только растворимый. Будешь?

– А наливайте, – отвечаю.

Гаврилов метнулся в дом.

Босс бутылку у Бахи отбирает, себе в стакан водички напузырил, смотрит на меня пристально.

– Насчет ваших подвигов мне Рома немножко рассказал. Значит, выручили вы мадам из плена. А чего сопредельщики хотели?

Я глазами на Баху зыркаю, чтобы лишнего не сказал.

– Я ее немножко знаю, – отвечаю, сам принимаю чашку кофе у Гаврилова, сахар сыплю, мешаю, пробую. – Женщина не бедная, кое-какую недвижимость здесь купила. Вот они, вероятно, долю и хотели получить. Но нам некогда выяснять было.

Босс на Баху смотрит, тот кивает, к стакану тянется, воду громко хлебает.

– Да и Боря ваш, из «черненьких», помог нам очень.

Босс удивление на лице демонстрирует. Видно, Рома не упомянул о Бориной верховой езде. Я делаю глоток кофе. Растворимый, фу-у, но ничего, вкус приличный.

– Он какую-то болезнь на главаря наслал, что нам очень все облегчило.

– А что потом?

– А потом, – резко оживляется Баха: военная жилка проснулась, должен же он доблестный доклад командиру сделать, – Серега так сделал, что мадам своему конвоиру руку сломала и с лошади сбросила, остальные бандиты растерялись, ну, мы их в бегство и обратили.

Баха весь сиял, будто ждал звезды героя за подвиг.

– Круто, молодцы. – Босс выглядел очень довольным, свысока глядит на местное начальство – видали, что мои ребята могут, а вы?

Самый толстый и представительный мужик, в самом черном и плотном костюме, принимает от свиты носовой платок, промакивает лысину, с лица пот стирает, делает сладенькую улыбочку.

– Ваше превосходительство, мы хотели вас на торжественный обед пригласить по случаю вашего прибытия. Заодно о делах наших побеседуем.

– Нет, – Босс в ответ рявкает, – никаких обедов!

Мужик бедный бледнеет на глазах, дара речи лишается, только рот беззвучно открывает, сказать ничего не может, напугался, должно быть.

А Босс глядит на произведенный эффект, смягчается. Добрую улыбку из себя выдавливает.

– Вы, это, так не волнуйтесь, – говорит, – обедать не хочу. Ужинать будем. Там и поговорим вечерком, а я пока подумаю, о чем говорить будем. Все свободны. А тебя, Фокин, я попрошу остаться.

Народ как ветром сдуло. Все машины за тридцать секунд разъехались. Гаврилов и Кирсанов скрылись в пасти боссовского домика. Баха за ворота вышел, на улице меня ждет.

– Так, Фокин. – Босс на меня сурово смотрит. – Вижу, весь собой довольный. Все хорошо, что ли?

– Да нормально, даже сопредельщики не жалуются.

– Сопредельщики – это конечно, зато мой «Черный отряд» на тебя жалуется. Перессорил ты их всех между собой, и как только удалось?

– Шерше ля фам, Босс, шерше ля фам.

– А, ну да. Гаврилов! – кричит он в открытую дверь. – Мне тоже кофе и коньяка прихвати с рюмками. А как мое особое поручение?

– Да вон он стоит, ваш «кактус», у ворот, Баха его охраняет.

– Значит, нашли, доставили? – Радость на его лице разлилась, будто ребенок долгожданную игрушку получил, дорогой гаджет ему родители купили. – Та-ак, давай-давай, показывай.

Я Баху зову, долго мы этот «кактус атомный» разворачиваем, аккуратно перед Боссом ставим, наступает минута молчания, только я выдавливаю из себя вздох сожаления. Один из перекрещенных эллипсов надломан. Слишком хрупким этот пьяный «атомный кактус» оказался.

– Вы… вы зачем его притащили? – вырвался вопль из глотки Босса.

– А что? – отвечает спокойный Баха: он, кажется, уже коньяка хряпнул. – Перевяжем изолентой, срастется. Хегай там у себя в Зоне и не такое исполняет.

– Детский сад, младшая группа. – Босс поспокойней стал, весь гнев в крик израсходовал. – С Луны, что ли, свалились, забыли, что такое «атомный кактус»?

Он плеснул себе коньяка, смотрит на меня внимательно, обреченно вздыхает, мне тоже наливает, Баху игнорирует.

Я голову в плечи втянул, вину чувствую.

– Да мы, собственно, и не знали, – говорю, – что это за «кактус».

– Эх вы, спецы! Личный «атомный кактус» – это ваша судьба, которую вы можете контролировать. На кой черт мне поломанная судьба?! – снова заорал он как бешеный. – Себе такой «кактус» оставь!

– Да мне он вроде не нужен, – отвечаю, ошарашенный. – Я своей судьбой обойдусь, какая будет.

– Все, Фокин, не зли меня, убирайся со своим «кактусом» с глаз моих. В последнее время ты мне все планы обламываешь, не понимаю как. Давай домой возвращайся или лучше подальше. О! В Питер ты у меня поедешь, в отпуск. Никаких тебе поручений не будет, отдыхай недели две.

– Это который город на Неве?

– Ага, в лучшую гостиницу за счет фирмы. Чтобы через час тебя здесь не было! А ты, – обращается он к Бахе, – убери немедленно это колючее недоразумение, чтобы я его никогда не видел. Другой «кактус» будем искать. Конкретный, правильный.

Глава 4

Вода (Фокин)

Небо нахмурилось. Часто так в Питере. Лермонтовский проспект сер, но не грязен. Сверху пока не капает. Давненько я по городу трех революций не бродил. И люди не особенно бродят, только редкие прохожие по тротуару скользят. Сыро и холодно. И чего я пешком потопал, без такси? Город хотел посмотреть? А на что смотреть? На Балтийский вокзал да на нескольких насупленных пешеходов? Бегут, руки в карманах, капюшоны до носа надвинуты, и оттуда дымок сигарет тянется. И где тут дом номер 50? Да вот же арка. Кот – большой, черный, ленивый – нехотя перебежал дорогу. Ну что, верить в приметы? Ждать, что кто-нибудь вперед меня в арку войдет? И долго мне ждать? А кот, паразит, потянулся, спину выгнул, капельки дождя с шерсти стряхнул, мявкнул и опять мне дорогу медленно перешел.

Не буду ждать, мне все равно с Андрюхой и Ильичом повидаться надо, чего они плохого могут сделать? Босс – хитрая личность, устроил мне вместо отдыха командировку. Отправил сюда за материалами, которые Ильич из Харбина вывез. Я, честно говоря, и не понял, чего они в Москву не поехали, зачем меня в Питер гонять? Чувствую, Босс не хочет, чтобы я в московском отделении находился, хотя моя работа именно там. И «Криптозавр» больше никому не нужен… Ничего не понимаю. Черт с ними, с приметами, плюну через левое плечо да пойду третий подъезд искать.

Вхожу во двор, взглядом по сторонам шарю, двор как двор, в меру грязен, захламлен, только баки мусорные, свежевыкрашенные желтым цветом, по глазам бьют. Жду, знаю, женщина сейчас мне навстречу попадется с пустым ведром. После черного кота самая та примета.

Так и есть. Открывается дверь в мой третий подъезд, я поспешаю, чтобы потом кодовый замок не ломать, а оттуда сначала ведро пустое высовывается, потом женщина лет сорока с копейками, в сером плаще, и глаза ее распахнуты, как от бешеного удивления, но это не мне она удивляется, а каким-то своим мыслям. Вылезает она – огромная, рыжая, половину двора сразу заняла, от двери своей массой отодвигает, а в другой руке опять пустое ведро несет. Все, решаю, дороги не будет. И ору громко, чтобы приметы распугать:

– Здравствуйте, тетенька.

– Здравствуйте, дяденька, – ехидно отвечает; заметила постороннего, вернулась на нашу землю грешную и говорит напомаженными губками, будто семечки лузгает: – И что вы тут забыли, и в чью квартиру ломитесь и зачем меня не пропускаете?

– Что вы, что вы, – отвечаю и вид делаю, будто ручку поцеловать готов. – Вы тут меня, извините, не знаю имени-отчества, как дверь раскрыли, так сразу и очаровали. А квартира мне была нужна, пока вас не встретил, двадцать восьмая.

– Двадцать восьмая? – И обратно глазки удивленно распахивает, на меня всей грудью надвигается, запах хны, которой она волосы в рыжий цвет покрасила, в нос шибает. – Держи ведра, дяденька! – вдруг резко приказывает.

Ведра она мне вручила, стоит напротив, смотрит как лиса на петуха, кажется, даже облизывается, только зубы не показывает, чтобы добычу не спугнуть.

А я не боюсь, знаю, все в порядке будет.

– Это моя квартира, – вдруг заявляет она и глазки щурит, изучает, что за фрукт такой к ней приперся.

Ну, думаю, если это и Баба-яга, то ничего так, симпатичная, сытая, есть меня не будет, но любая просьба дорого обойдется.

– Ага, – отвечаю, – вы, значит, хозяйка. А мне бы Владимира Ильича повидать.

– Да тебе не сюда, дяденька, – продолжает она меня обзывать, – тебе в Москву надо, в Мавзолей. А здесь только с памятником повидаешься.

Я стою, ведрами позвякиваю, информацию перевариваю.

– Да нет, мне родственника вашего, Свиридова Ильича.

– Ах, Вовка тебе нужен? Нет его.

– А Андрей, блин, как его отчество?

– Андрюшка? – Мадам продолжает меня изучать, на какой предмет, непонятно, не есть же собралась, в самом деле. – Так он час назад побежал как раз Ильича искать. Володьки уж два дня как нет. Но ты не боись, найдет. А пока со мной пошли.

Ничего себе, думаю, Андрюшкой чужого мужика называет, высокие у них отношения. Тащу за ней ведра.

– Марья Ксенофонтовна, – вдруг заорала моя мадам так громко, что будь эта Ксенофонтовна на соседней улице, и то прибежала бы.

Первый этаж. Окошко со скрипом открывается, а я опять знаю: не выглянет Ксенофонтовна. Точно, дедок бороденку высовывает, носом запахи втягивает, будто зрению не доверяет. Ну вот, унюхал наконец.

– Наташа Петровна, с чем пожаловали? – с интересом спрашивает. – И кто это с вами?

– Марья где будет?

– Да на что она тебе? – отвечает дедок и с явным неудовольствием пустые ведра разглядывает.

– Как на что? Ты мне, Палыч, бороденкой не виляй. Она мне должна была два ведра приготовить. А ты мне сейчас будешь тень на плетень наводить и местным дурачком прикидываться? Я, мол, не я и Марья не моя? Вот тебе ведра, давай зелье, – резко выкрикнула Петровна.

– Ага, зелья тебе, значит, – удовлетворенно хмыкнул дедок и глянул на меня с равнодушным отвращением. Неприятно стало, зябко. А дедок, точно фокусник, выхватил из воздуха зажженную самокрутку и пыхнул облаком махорки в нашу сторону. Резкий запах взбодрил не хуже нашатырного спирта.

Петровна руки в боки уперла, сплюнула одинокую семечку и немножко покричала:

– Жмот ты, Палыч, паразит, скопидом и масон! Жалкая ничтожная личность, отрыжка трех революций!

Я сильно удивился, влез не по делу.

– Что? – спрашиваю. – Так долго живет?

Петровна перестала орать, снисходительно мне отвечает:

– Да ни, так, много пакостит. Ты почто в бабские дела лезешь? Да еще сплетни распускаешь? – это она опять Палыча спрашивает. – Веришь, мо́лодец, – ко мне Петровна обращается, – слухи в интернете распускает, что я весь Смольный зельем спаиваю и власть у нас потому умная, но пьяная. Вечно что-нибудь учудит. А я ведь их не спаиваю. Давай зелье, кровосос, не то вернется Ксенофонтовна, ты у меня как клоп за обоями попляшешь!

Палыч обиделся, засопел, захрюкал недовольно. Принял у меня ведро, исчез, потом явился уже в очках, это чтобы лучше нас разглядеть. Сверкает стеклышками, взгляд обиженный. Сунул мне ведро через окошко. Воду я бы расплескал, но здесь была тягучая, как кисель, черная жидкость, «тяжеленькая водичка». Потому я и опустил ведро на землю, ни капли не пропало.

– Все, – гордо заявил Палыч, – больше нет. – Он раскурил свою козью ногу и давай изрыгать дым в нашу сторону.

– Ну, ты, дракон-дистрофик, – не смутилась Петровна, – когда второе ведро будет?

– Это ты у Ксенофонтовны спроси, – откашлявшись, со слезами на глазах ответил дедок.

– И спрошу. Пошли отседова, – резко приказала Петровна.

Тащу я ведра, одно полное, другое пустое, и робко спрашиваю:

– А Андрюху с Ильичом как мне найти, а, Наталья Петровна?

– Щас ко мне поднимемся, я тебе средство дам, как бы клубочек волшебный внутри тебя будет, он тебя и приведет куда надо и к кому надо. А пока соображай… Оно тебе надо?

* * *

– Чай или кофе? – спрашивает Петровна, когда мы у нее на кухне обосновались.

– Куда ведра ставить?

– Полное сюды давай, а пустое брось в коридорчике.

Спотыкаюсь я в полутьме, чуть весь кошачий корм по полу не рассыпал, «Китикет», кажется. Соображаю, а не ее ли кот мне дорогу перешел?

Чайник шумит, закипает.

Кухня длинная и узенькая, плита да длиннющая мойка во всю стену. И еще шкафчики, шкафчики, шкафчики, какого там только добра нет. Холодильника не вижу, столик у окошка, где мы расположились друг напротив друга на двух табуретках, а больше ничего и не поставишь. Интересно, куда это Петровна ведро с зельем дела? И что это за зелье такое? Неужели алатаньговская «тяжелая водичка»?

Устроился у окошка, кофе пью растворимый. Ничего, вкус терпимый, хотя я бы предпочел настоящий, сваренный.

– Садись, милай, пей, рассказывай. Баранок хочешь, вот тебе соленые, а вот тебе сладкие, выбирай.

И придвигает две тарелки с баранками. Симпатично смотрятся, как свежие.

– А ты кем моему Вовке приходишься?

– Как и Андрей, – удивленно отвечаю, – работаем мы вместе.

– Ага, – сказала Петровна и громко хрустнула баранкой, потом со всхлипом запила чаем, уставилась немигающим взглядом.

Неуютно мне стало, зябко как-то.

А Петровна баранкой хрустит громко и спрашивает при этом:

– Милай, али как тебя зовут? Ты зелье так примешь или запивать будешь?

– Сергей я, – растерянно отвечаю. – Зачем зелье? – И с опаской глоток кофе делаю, вдруг уже чего подмешала.

– Так тебе же Вовка нужен.

– Да и Андрей тоже.

– Да ты, Сережка, не боись, – ободрила Петровна, – я же тебе плохого не посоветую.

Она насыпала сахар в чашку, мешала, громко стучала ложкой, и взгляд у нее стал добрый-предобрый. Ей хотелось верить.

– Ты их найтить хочешь, раз они так нужны тебе, Вовку и Андрюшку?

– Спрашиваешь! – ответил я спокойно, не ждал подвоха.

– Так пей, – отвечает Петровна и словно из воздуха берет стакан с черной жидкостью.

– Что это? – ошалело спрашиваю.

– Сам тащил и не знаешь? – искренне Петровна удивляется. – Зелье это. Ну, я тут кое-что добавила. Елексир получился. Он, это, особенный. Кто его выпьет, пропадает внезапно, а потом появляется. Сильно умным появляется.

Я слушаю ее, удивляюсь, откуда здесь, в Питере, из Алатаньги, из Зоны, диковинки всякие вроде «тяжелой воды» появляются? Ладно бы Ильич привозил, но Петровна-то эту воду у Ксенофонтовны берет!

– Вовка мое зелье часто пьет, – продолжает Петровна, – потому и умный такой.

– И исчезает часто?

– Часто, часто, – заверила Петровна, – но и возвращается, он же умный.

– А Андрей?

– Так Андрюшка хотел Вовку найти, я и налила ему. А ты, Сережка, их обоих хочешь найти, так я и тебе налью.

– А я вернусь? Не исчезну?

– Куды ж ты денешься? Давай глотай, не морщись.

А у меня прозрение наступает: выпью зелье – и погода испортится. Где я окажусь, под дождем? Да там же, думаю, где Андрюха с Ильичом.

– А, наливай, – говорю.

Глотнул. Вкус не гадостный, издали кисель клюквенный напоминает с легкой примесью спирта, только пить тяжело. Его, по-моему, жевать надо.

– Весь стакан пить? – спрашиваю.

– Пей, не жалко, – отвечает Петровна и тает потихоньку вместе с голосом.

А у меня легкость в теле наступает необыкновенная, сам раздуваюсь, будто воздушным шариком становлюсь, кисель пузыриться, бурчит в животе, сейчас полечу, думаю. А потом будто берет меня кто за шиворот, сквозь окошко под дождь вытаскивает и высоко в небе прямо в мокрую холодную тучу втыкает. Голова моментом остывает, легкость в теле испаряется, и как мешок с песком падаю на мостовую. Сел мягко, ничего не ушиб. С ресниц капли дождя стряхиваю, пытаюсь рассмотреть, где я, но боль в голове мешает. Откуда она взялась? Мне же кто-то рассказывал, что после «тяжелой воды» похмелья не бывает. Наврали. Ладно, черт с ней, с болью. Где я?

Так, мост еще не разведенный, дома серые, в сомкнутом строю, дождем умытые. Машины едут мокрые, люди бегут хмурые. И сижу я, как дурак, на тротуаре. Недалеко это зелье меня уволокло. И где Андрюха с Ильичом? Надо хоть чашку кофе выпить, или лимонаду с тримолом, или хоть пива с мороженым, чтобы мысли в порядок привести. Должна здесь быть кафешка недалече. Надо же, думаю, а обиды на Петровну за ее дурацкие шутки нету. Она честно хотела помочь. И опять знаю, встречу я сейчас кое-кого женского полу, и она мне поможет Андрюху найти. Был бы здесь Одиноков, было б легче. И голова бы так не болела.

Однако вот и кафе, битком набитое, люди от дождя прячутся. Прямо всей толпой кофе с чаем и кое с чем покрепче пьют. Мне еще место поискать придется. Вхожу. В воздухе накурено, сыро, но тепло. Девушка красивая, но вся растрепанная, кричит:

– Давай проваливай!

От ее прически только копна волос осталась, а когда она головой мотает, волосы блондинистые стайкой сосулек сзади летают.

– Еще приползешь ко мне на коленях, прощение будешь просить, а я не прощу, не надейся.

Некто в длинном, до пят, кожаном плаще молча встает и уходит. Я занимаю его место.

– Мадам, – говорю я с радостным изумлением, будто узнал ее, – не могу ли я быть вам полезен?

– Я мадемуазель, – отвечает девушка и с интересом меня разглядывает; от истерики у нее и следа не осталось. И прическа форму обрела, а если слезы и были, то высохли. Резко девушка похорошела, смотрит на меня красавица холодным расчетливым взглядом, с кучей загадок в личной жизни. Попал, думаю. – Ждешь, что попрошу угостить даму сигареткой? – насмешливо спрашивает.

Молчу, подвох чувствую. Ну и какую подставу они с ее парнем могут мне организовать? Ну нет, пока кофе с чаем не глотну, не уйду отсюда.

А девушка чмокнула губками, будто воздушный поцелуй мне послала, и говорит:

– Не курю я, а мороженое буду.

– В такую-то погоду? – спрашиваю. – Дождь, ветер, наводнение.

– Погода радует, – отвечает она.

А блондинка-то не проста. Надо бы спросить, как зовут незнакомку, но подходит официантка и сразу заявляет, что этот столик уже взял пачку сигарет и чашку кофе. Типа мне платить. Я согласно киваю, удивленно на незнакомку смотрю.

– Это все тот дурак, – отвечает она и резко мрачнеет.

– Ладно, – говорю, – сигареты его я оплачу. Заказывайте, мадемуазель. И скажите, как вас зовут? Мы, кажется, уже достаточно знакомы, чтобы узнать имена друг друга.

– Стелла, – робко она произносит и вопросительно на меня смотрит.

– Сережа, – отвечаю.

– Сережа? – удивленно спрашивает. – Хочешь выглядеть моложе, чем есть?

Блин, умна, думаю. Но главное, что мы уже на «ты».

– Уговорила, – соглашаюсь, – пусть будет Сергей. От дождя прячешься?

– Вот еще, – фыркнула она и глянула на меня с недоумением, будто можно всякой сырости бояться.

– Что, и не холодно даже? – Это я намекаю на ее легкий, короткий голубенький плащик, который не греет ни черта, только элегантности Стеллочке добавляет.

– Вот еще, – повторила она и миленько хлопнула ресницами, – я еще и колу со льдом буду.

Принесли горячий кофе. Без сахара, слава богу. Сладкий кофе, кажется, хуже греет. Пью, думаю. Чего эта мадемуазель здесь делает? Кафешка дешевая, а женщина роскошная. Несвязуха у меня в голове! Каким ветром ее занесло?

Так прямо и спрашиваю:

– Каким ветром сюда занесло? Машина поломалась? До «Европейской» не доехала? Любишь злачные места?

– Тебя жду.

Так… Еще больше несвязухи наступило.

– А мы разве знакомы? – спрашиваю удивленно.

– Теперь да.

Стелла очаровательно улыбается, глянула с нежностью в синих глазках. Можно было бы сказать, посмотрела с любовью. Но было в ее взгляде и нечто гастрономическое. Но, возможно, это мороженое сладкое было. Э, нет, так просто не дамся. Хотя чего я тут время теряю? Мне же бежать надо. КУДА? Порт, паром, Хельсинки – приходит ответ будто извне. Эликсир этот во мне все бурлит, что ли? С другой стороны, этот волшебный напиток типа ведет меня к Ильичу и Андрюхе.

А я вспоминаю: сегодня же МЧС прямо засыпало сообщениями. Дамба закрыта, вода на два метра поднялась, это же форменное наводнение в Питере. Машиной до Выборга надо, а там рукой подать. И тоже загвоздка: кто же в такую погоду до Выборга поедет? Посижу, пожалуй, кофе попью. Но чувствую, пинает меня кто-то из нутра. Прямо в голове громко шепчет: быстрей, вперед, в Выборг, бегом.

– Да помолчи ты, – вдруг во весь голос прикрикнул я на этого некто, – не до тебя!

Стелла удивилась:

– Фу, какой ты грубый.

– Это я не вам, девушка. Это у меня такое нервное расстройство внутри.

– Дома надо свое расстройство оставлять, когда с такой красавицей, как я, встречаешься, – с милой улыбкой Стеллочка отвечает.

– Дом у меня далеко, – тем же ласковым тоном поясняю, – в Москве. А может, и вовсе в Буэнос-Айресе.

– Жарко там, в вашей Аргентине, – недовольно промолвила Стелла и откусила большой кусок мороженого.

– Зато здесь мокро, – так же недовольно отвечаю.

Думаю, чего она от меня хочет? Вот сейчас допью кофе, и уходить надо, в Выборг бежать. А не могу уйти. Чем же она меня держит? Очаровывает взглядом холодных глаз.

– Ну ладно, – говорит Стелла, – и что же ты, Сережа, хочешь мне предложить?

Я прямо теряюсь: что происходит? А, она решила, что я на нее запал. Ну, что есть, то есть. Нравится она мне. И если б не Даша, хотя Даша далеко… И если б не тот, который внутри сидит и пинает меня в сторону Хельсинки…

– Мог бы, – говорю, – все предложить. И квартиру в Москве, и лучших друзей девушек, то бишь бриллианты, и луну с неба, и падающих звезд россыпь, чтоб на каждую желание исполнилось, ну и счастье, естественно, безо всяких ограничений, столько, значит, этого счастья, сколько вынести сможешь. Но вот Хельсинки меня ждет, а еще больше мне в Буэнос-Айрес надо. И никуда я от Аргентины деться не могу.

Стелла смотрит на меня с холодным прищуром.

– Аргентина. Фу, какая гадость, там же всегда лето. Ладно. – Она взяла ложечку, погремела льдинками в бокале с колой, отпила, вновь чмокнула губками в воздушном поцелуе. – На Хельсинки я согласна. Вези меня, мой герой. К финнам. Там скоро зима. Будем кататься на лыжах по заснеженным лесам, на коньках по замерзшим озерам, целоваться на морозе.

Я смотрю на Стеллу, представляю ее обжигающий холодом поцелуй, да такой, что дрожь пробирает. Даже страшно стало. Она же меня приморозит так, что не оторвешься от нее. Хочется назло холоду околдовать ее любовью, растопить снежную королеву. Хотя бы из спортивного интереса. Но, скорее, это она забавляется.

– Не, – говорю робко, – мне в Аргентину надо.

Встать хочу, раскланяться, расплатиться, пожелать девушке всего хорошего и удалиться. И не могу, будто к стулу примерз.

– Не торопись, – с ласковой угрозой в голосе предупреждает Стелла, – если и побежишь от меня, это надо делать с холодной головой.

– По-моему, я достаточно холоден, – возражаю.

Чувствую, стоит кто-то за спиной. Оборачиваюсь – мужик, тот самый, в длинном плаще. И холодом от него веет, будто мороз с улицы принес. Я даже оглянулся на окно. Нет снега, дождь льет.

– Не помешаю? – наглым тоном спрашивает. – Я тут сигареты заказывал.

Молчу, жду, думаю.

– Это кто? – спрашивает он у Стеллы и за столик наш садится.

Стелла молчит, я отвечаю.

– Я, – говорю, – тот, кому ты за сигареты спасибо сказать должен.

Не понравился он мне, поэтому на «вы» называть не стал.

– Что? – удивляется он. – Да за счастье находиться в обществе этой прекрасной дамы ты мне не только сигареты, ты все мои желания выполнить должен.

– Не слабо, – говорю. – А прекрасная дама, значит, все мои желания выполнить должна, иначе обмен не равноценный.

– Да, – отвечает он, – если, конечно, дама согласна. Но мы ее околдуем, и согласится.

Он кидает на меня взгляд аристократа, который соизволил обратить внимание на простолюдина. Сейчас щелкнет пальцами, и я ему с нижайшим поклоном преподнесу его желание исполненное.

Я в растерянности бормочу:

– Что вы, добрый волшебник, недостоин я такой чести.

А сам думаю, спектакль какой-то дешевый или подстава?

– Я не добрый, я злой волшебник, – печально произносит незнакомец и закуривает сигарету. – Леонид, – вдруг говорит он.

Это я так понял, он представляется.

Стелла жует мороженое, хотя я никогда не думал, что можно жевать мороженое и при этом ехидно улыбаться, но ей удается.

А меня эликсир изнутри пинает, типа идти надо. Выборг, Хельсинки, Лондон. Опять же знаю, что выйду из кафешки сейчас и столкнусь с неприятностями, обступит меня куча народу и будет отношения выяснять. Лучше уж здесь посижу.

– Соглашайся, Сережа, – вдруг ласково заговорила Стелла, – поедем мы с тобой в Финляндию, потом в Норвегию, а там и жизнь твоя изменится.

Точно, думаю, это игра у них странная. Знать бы ее правила.

– Это, – спрашиваю, – что? Предложение от Снегурочки стать мне Дедом Морозом?

– Ну что ты, Сережа, какой же ты дедушка. Ух ты, мой снеговичок, – игриво произнесла Стеллочка и потянулась ко мне через столик за поцелуем.

Не дотянулась. Я, когда что-то не понимаю, лучше паузу возьму и целоваться пока не буду.

Смотрит на все это Леонид, спрашивает нашу прекрасную даму:

– И что будем с ним делать?

– Вызови его на дуэль, – кровожадно произносит Стелла, – на шпагах или на автоматах Калашникова, неважно. Важно, чтобы остался только один.

– Не, – говорю я, делая несерьезный вид, – я так не играю. Что за дуэли, какие автоматы, что вообще тут происходит? Сначала объясните правила игры.

– Какая игра? – искренне удивился Леонид. – Никаких игр. Просто хотим тебя осчастливить. И не плати мне черной неблагодарностью за все то добро, которое я… мы готовы сделать!

– Я не просил добро мне делать, тем более злого волшебника, как вы представились.

– Злой волшебник – это условность, сегодня злой, а завтра добрый. Но вот мы с вами два джентльмена возле одной дамы. Соперники. И спор надо разрешить.

– Что вы, что вы, леди и джентльмены, я не претендую. Прекрасная дама ваша, а мне вообще в Аргентину пора, меня там прекрасная дама ждет. Всем пока.

Пытаюсь подняться со стула, как-то не получается, тяжело в желудке и к стулу будто прилип.

– Леонид, – капризно позвала Стелла, – ну что это такое, ты же знаешь, какое я сокровище! Давайте, подеритесь из-за меня, – весело добавила она и тихонько рассмеялась.

– Забавляешься? – спрашиваю и встаю из-за стола, легко встал. Наверное, потому что надоел этот весь балаган.

– Не торопись, жди, – командует Леонид. – Я еще оружие не выбрал.

Он резко повернулся и вдруг исчез, как будто и не было его вовсе.

– Сережа, съешь мороженого, – говорит Стелла, и взгляд у нее опять ласковый, будто и не хочет мне ничего плохого желать.

– Холодно мороженое есть, – отвечаю, – заморозил меня ваш Леонид, очень уж взгляд у него холодный.

– Что есть, то есть.

Стелла с задумчивым видом соломинкой перемешивает кусочки льда в стакане с колой.

– Он очень холоден, особенно рассудком. У него и прозвище есть – господин Ледяной Ветер. Но он верный слуга и совершенно мне предан.

– Стелла, ну тогда успокойте его со всеми этими дуэлями, – прошу я. – Мне пора, я ухожу, а тебе свой телефон оставлю. Позвонишь, если что? – добавил я тоном змея-искусителя.

– Иди, пожалуйста, – спокойно мне Стелла отвечает, – ни о чем не беспокойся.

– А телефончик?

– Иди, иди.

И я ушел, голову ломая. Ради чего был затеян этот спектакль?

Недалеко я ушел.

Ждет меня у выхода этот господин Ледяной Ветер, правда, без оружия стоит: ни шпаг, ни дуэльных пистолетов нет. Дождь с его плаща стекает, напоминает, что капюшон куртки неплохо было бы накинуть, а то голова у меня мокрая станет, замерзнет, совсем плохо соображать буду.

Не успел. Двое полицейских откуда-то нарисовались. Подходят ко мне. На их широких физиономиях такая радость нарисована, будто я их счастливый лотерейный билет. Один большой, под два метра, очень на Андрюху похож, только походка у него как у гориллы, может, потому, что рукава плаща длинные и кажется, что он как горилла при ходьбе себе передними лапами помогает. Сейчас обхватит меня этими лапами и заорет: «Это моя добыча!»

Второй – умный. Улыбка располагает к общению, но взгляд внимательный, видно, идет работа мысли, копается он в памяти, сличает мой образ с ориентировками, и весь он из себя такой Мегрэ, только трубки во рту не хватает.

Приехали, думаю, они тут неспроста. И Леонид гаденько ухмыляется. Его проделки. И это называется дуэль?

– Ага, господа, прибыли по мою душу? Представляться будем? – перехожу я в наступление.

– Сержант Фоменко, – пробурчала едва внятно горилла.

– Старший лейтенант Капралов, 77-й отдел полиции, – четко выговаривая каждое слово, представился умник.

Мне же некогда, вспоминаю. Тот, который во мне сидит, толкает в сторону Выборга. Но надо что-то быстро решать, сейчас задержат, это будет надолго.

– А вы при оружии? – спрашиваю, продолжая чудить. – А то у нас дуэль с этим господином. Одолжите пистолеты, мы быстро стреляемся, и того, кто останется жив, заберете. Будет что ему предъявить.

Горилла безучастен. Умник глаза на меня вытаращил.

– Документы у него проверьте, – послышался спокойный голос Леонида.

– Да, – хлопнул себя по лбу умник, – документики попрошу.

– Ну вот, началось, – с неудовольствием отвечаю, – а давайте поспорим, что я сейчас уйду в дождь, в снег, в ветер. А вы за это благодарность от начальства получите. Ну все, иду я. Мы еще встретимся, да?

Я сделал шаг в сторону Выборга. Непрошибаемый горилла молча встал на пути и нечленораздельно прорычал:

– Пысспаррт.

Некуда бежать, думаю.

– На, смотри мой паспорт.

Протягиваю умнику.

– Вы меня еще пугать будете? Фокина не знаешь?.. А зря. Зато Фокин все знает. Было уже все это. И не один раз. И даже не десять раз. Зачем тебе мой паспорт? Чего ты с ним делать будешь?

Умник делает вид, что документ ему интересен. А я обратно знаю, что дальше будет. Выйду из их участка через часик, а они, лебезя и прогибаясь, будут клясться в вечной дружбе. И повторять неустанно: «Ну, вы, господин Фокин, прямо сразу, прямо к нам, если что, звоните в любое время, по любому вопросу, мы все ваши проблемы по-любому решим».

– Короче, – решаю, – один черт мы с тобой не договоримся. Ехать будем?

– Наглый, да? – участливо умник спрашивает.

Горилла наморщил лобик, мечтательно прикрыл глаза, мысль думает. Надумал. Наручники от пояса отстегивает.

– Что?! – ору я с вызовом. – Фокина в кандалы заковать хочешь?

Умник вдруг разулыбался, правую ладонь к груди приложил, поклонился по-восточному.

– Прошу ваше превосходительство проследовать в наш роскошный лимузин, – и руку в сторону тянет, на «Ниву» в полицейской раскраске указывает.

Я проследовал.

И поехали мы сквозь тугие струи дождя, подальше от Хельсинки, в участок. На Обводный канал. За рулем – умник. На дорогу не смотрит, впился в зеркало заднего вида, нас с гориллой контролирует. А горилла, блин, толстяк натуральный. Занял больше половины сиденья. Так притиснул меня к дверце своей филейной частью, вздохнуть тяжко.

Громко фырча и, кажется, припадая на правое переднее колесо, «Нива» неторопливо брела по залитому водой проспекту. Холодало. Долго ли ехали, коротко ли, ковыляя на кривой машине, не помню, заснул по дороге. Наконец остановились. Выходим по одному. Горилла меня приобнял, это чтобы не сбежал. А на улице – зима! Снежок посыпал, холодный ветер все лицо облизал, нос заныл замороженный. Если долго стоять у машины будем, уши отвалятся, думаю, без шапки же я.

– Проходим, – грозным голосом рыкает умник, – не задерживаемся.

Это он горилле командует, тот меня тащит через вертушку проходной.

– Это, – говорю, – как вас там? Сержант Фоменко, извольте оставить меня в покое, а то придется вас на дуэль вызвать, мы же не так близки, чтобы обниматься. Лапы убери, – ору громче, – сам пойду.

Дежурный старшина смотрит удивленно на нашу перепалку, думает, помогать меня тащить или нет. Но соображает, что у гориллы сил с избытком, и только дверь распахнул пошире.

Горилла криво ухмыляется, отпустил меня.

– Шагай, – говорит и легонько в спину толкает, – попутный ветер тебе в допросную, – пытается он шутить.

– Тогда и тебе паровоз навстречу, – отвечаю.

– Какой паровоз? – не понял горилла.

– Да, какой паровоз? – с интересом спрашивает умник. – Может, электровоз?

– Да хоть «Сапсан», – отвечаю, – лишь бы человек ему навстречу попался хороший. Например, вы.

– Нарываетесь, – спокойно отметил умник.

– Проходим, не задерживаемся, – прервал наш обмен любезностями Леонид.

Я задумался. Он что, тут главный?

Он меня и допрашивал. Причем принимал в чужом кабинете. Потому как, когда меня туда впихнули, сначала сам внимательно осмотрелся. Веселенькие зелененькие шторы на зарешеченном окне. Стол солидный, письменный, дубовый, естественно, без стеклянной крышки. Стул мягкий, к полу шурупами привинченный, специально такие лапы к ножкам сделаны. Ну и диванчик для клиентов к стенке притиснут. Да еще шкафчик в углу с бумажными папками.

Горилла бухнулся на диванчик. Тот крякнул, но до пола не прогнулся. И этот Фоменко, не мигая, на меня уставился, взглядом караулит. Леонид от плаща по дороге избавился, установил планшет треугольником на столе, клаву разложил пленочную. Пальцами куда-то тычет, на меня ноль внимания.

– Ну что ж! – вдруг радостно ко мне оборачивается. – Первое: ордер на твой арест, Фокин, я запросил. Второе: свидетельские показания сейчас приобщим. Третье: мотив мы с тобой выясним. Да, четвертое! Очную ставку тебе организуем. И пятое – признавайся.

– Вы, милостивый государь, представьтесь для начала. Кто вы, что вы и зачем вы? Неужели Следственный комитет? – спрашиваю с веселой наглостью. – А уж после мы решим наши споры по-мужски. Вы же насчет девушки?

– Да нет, – сидит он, светится весь от злорадства, – шестое, я насчет мальчика.

– Не хочу я этот бред слушать, – отвечаю. – Поспорим, что я еще до ночи отсюда выйду?

– Выйдешь? – Леонид не удивляется. Демонстрирует холодную усмешку. – Я бы с тобой поспорил, но бессмысленно выигрывать уже выигранный спор.

– А все равно поспорим, – говорю. И гляжу на него с веселой злостью.

– Все бесспорно, ясно, однозначно. Наши споры – ненужные глупости. Свиридов Владимир Ильич. Знакомы с ним?

– А как вы думаете? А чего так грозно спрашиваем?

Господин Ледяной Ветер прикрыл глаза, будто от усталости. Погасил свой холодный взгляд и с деланым равнодушием говорит:

– Фокин, со мной шутить не надо. Надо четко отвечать на вопросы. Я должен решить, кто будет отвечать за похищение человека. Вы или ваш сообщник Серебровский. Кто из вас останется гнить в СИЗО.

– Андрюха у вас? Его тоже пытаетесь запугивать? А украли именно Ильича, я так думаю?

Я весь возмутился. Расчихался безостановочно. Минуту не мог остановиться.

– Леня, – говорю, – дай салфетку.

Он молча, с укоризной во взгляде, протянул мне пачку бумажных салфеток. А я, пока вытирал нос и внутри возмущался, чувствую, отпустило меня. Не хочу больше никуда бежать. Тот, который меня изнутри пинал, сам сбежал в свой Выборг или куда подальше. Ушло беспокойство.

– Милостивый государь, – спрашиваю в упор, – вы кто такой? Кто дал вам право меня допрашивать? Или вы служите оценщиком в городском ломбарде?..

– Так, – грозно проревел Леня, – удостоверение показывать не буду, не обязан. Я не людоед. У меня другая работа. Вот ордер на арест покажу. И очную ставку со свидетелями проведу. Не отвертишься.

Он выуживает из ящика стола ордер на арест. Печать, подпись прокурора города, мои паспортные данные, московская прописка. Можно обалдеть от их осведомленности. Причина ареста. Обвиняется в насильственном похищении Свиридова Владимира Ильича. Сегодня я его похитил, через два часа после прилета. У меня все слова сразу кончились.

– Это… это чего такое? – спрашиваю в полной растерянности. – На кой черт мне Ильича похищать?

– Не знаю. Мотив выясняем. Очную ставку скоро организуем. Ильича найдем – все узнаем. Решайте: свидетелем пойдете, если дадите показания на Серебровского, или вы, Фокин, за все ответите.

– За что это мне отвечать? Я Андрюху в Питере еще не видел. Ильич ушел сам. А если я похитил Ильича, отчего вы не спрашиваете, где я его держу?

А сам думаю, чего это я начал оправдываться. Чего я ввязываюсь в эту игру? Чего-то ему от меня надо, не понимаю. Ну, может, скажет потом, если захочет. И нужно дождаться возможности сообщить Одинокову, что кое-что проясняется. Не зря же подозрительные личности мешают нашему расследованию.

– Мне не нужно знать, где вы держите Свиридова. Мне нужно знать, Фокин, на себя возьмете вину за похищение или мы с вами покажем, что во всем виноват Серебровский? С кем мне очную ставку устраивать, с тобой или с ним?

Металлические нотки в голосе у него звучат. Запугивает?

– Это получается, я должен Андрюху тебе сдать?

– Нет. Получается, что мы с тобой должны договориться. Кто в СИЗО пойдет, а кто домой поедет.

Леонид пристально смотрит. Изрекает:

– Обещаю, температура скоро совсем опустится, мороз ударит, Нева замерзнет… Договоримся, и езжай в свой Выборг или Стокгольм.

– Ха-ха, да начхать мне на твои угрозы! – Меня вдруг как будто кто-то по голове стукнул. Озарение пришло. Я точно знал: уже не побегу в Выборг. – Я уеду жить в Лондон.

И опять дежавю проснулось. Было уже это. Ворвутся скоро в этот кабинет люди с разноцветными погонами и Андрюху притащат. И пойдем мы по пустой широкой заснеженной дороге дальше, домой, в глушь, в Москву, в столицу нашей родины. И уже неважно будет, кто такой Леонид и в какую сторону ветер дует.

– Все, вы проиграли, господин Ледяной Ветер.

Леонид смотрит удивленно, мои заявления его не трогают. У него своя игра.

– Карты еще не открыты, – отвечает, – сейчас очную ставку устроим. Первое: Стелла видела, как вы с Серебровским запихивали в большую черную машину Свиридова. Второе: вы увезли его в неизвестном направлении.

– Да, – отвечаю, – умеете вы поднимать ставки. Увидеть Стеллу и отправиться в СИЗО! А мороз действительно ударил? Как она говорила? «Погода радует»?

– Ударил, – радостно Леонид отвечает, – никакого наводнения Питеру не грозит.

– Ах, еще и наводнение было запланировано? – снова удивляюсь.

– Фокин, – как ему кажется, ласково говорит Леонид, но тон приказной, – давай сотрудничать. Сдашь Серебровского и отправляйся в свой Лондон.

Чувствую в его тоне неуверенность.

– Милостивый государь, – с небрежной усталостью в голосе отвечаю, – вы мне какую-то подлость предлагаете совершить? – Потом громко заявляю: – Хочешь меня заставить дать ложные показания, друга в тюрьму посадить?

Он молча кивает. Типа деваться некуда.

– Да ни в жисть. И нету у тебя ни на меня, ни на Андрюху никаких улик. Блефуешь?

– Первое, – твердо Леонид заявляет, – это не блеф: улик море, после предъявлю. Есть свидетели вашего преступления. И последнее: не нужен мне Серебровский. Мне ты нужен, Фокин. Поэтому очной ставки не будет. Нет. Я тебе просто свидание организую. Я сегодня добрый, – с удовольствием добавил он.

– Глазки прикрой, они у тебя злые, или хотя бы отвернись, – отвечаю, – а то хочется кулаком в челюсть заехать. А ты тогда обидишься.

– Обижаться не буду. Просто пристрелю, – говорит он добродушно. – Садись, Фокин, в кресло. Сержант, пригласите девушку, она уже должна быть в приемной.

Горилла резко поднялся с диванчика. Пружины железно застонали. Я соображаю. Стеллу, что ли, пригласили?

Горилла выходит, а через мгновение дверь широко распахивается. На пороге Даша! Ее любимые синие джинсы от шведской Nudie Jeans, любимые полусапожки El Dantes, распахнутая, несмотря на холод, легкая черная курточка, футболка с рисунком – белый медведь, спящий на льдине. Почему не скат в морской пучине? Фигурка! Закачаешься. Прическа – привычное блондинистое каре. Овал любимого лица, глаза, губы, брови. Я бросаюсь к ней в объятия, и никакой Леонид мне помешать не успевает. Но! Холодно. Даша не теплая и не ласковая. Глаза недобрые. Даша взглядом будто отталкивает. Недотрожная. Если прикоснусь – чувствую, током ударит. Не обнимая, тянусь к ней губами и вижу Стеллу! Даже ноги подкосились. Выпрямляюсь. Наваждение! Стою как дурак с протянутыми к девушке руками. Так и не обнял.

– Что ж как не родной, Сережа? Не узнал свою Снежную королеву?

– А хоть и Снегурочку. Только не растай до зимы, а то Дед Мороз без подарков нас оставит.

Сам думаю: как она меня провела?! Или у меня затмение в глазах случилось?

Значит, очень хотел Дашу увидеть. И увижу. Я уеду жить в Лондон.

А Стелла продолжает насмехаться:

– И чего такой взбудораженный, привиделся кто-то?

Горилла вплыл в кабинет как пароход в акваторию, закрыл за собой дверь и перегородил выход. Леонид заискивающе улыбался, встал, оттолкнув стул пятой точкой, и замер в позе «чего изволите?». Стелла устроилась на диванчике, ножки вместе, спинка выпрямлена, прямо школьница.

– Садись, Сережа, рядом, – говорит, – буду тебе предложение делать. Выбирай. Ты или Андрей украли нашего Ильича?

– Ильича украли?! – спрашиваю я, изображая неподдельное удивление.

– Да не хотим мы тебя сажать, Фокин, – вдруг крикнул Леонид, который все еще стоял в позе официанта. – Это первое. Второе: хотим сделать тебе сказочное предложение, от которого ты не сможешь отказаться. И третье: бросай своего Босса, пошли к нам работать.

Стелла берет меня за руку.

– Сережа, давай я тебя заколдую. Будешь моим любимым мальчиком. И мы вместе проживем не одну вечность.

– В Гренландии, что ли? – уточняю. – Страшно, да и жутко холодно.

Это я веселиться начинаю.

– В Гренландии не страшно. Но есть еще Норвегия, Швеция, Финляндия. Там тоже очень хорошо, особенно зимой. Новый год будем встречать каждую неделю, – мечтательно произносит Стелла, – подарки будут на любой вкус. И все желания наши с тобой будут исполняться.

– Что, правда все? – Что-то, думаю, ситуация в анекдотическую переходит. – Госпожа волшебница, а можно прямо сейчас начать?

– Так ты согласен?

Стелла часто заморгала, на лице неподдельное удивление нарисовалось.

– Милая барышня, – отвечаю, – если ты ко мне так неравнодушна, так вот мое первое желание. Я сейчас выйду, отправлюсь в Лондон, а уж потом мой путь будет лежать в Осло, если захочешь.

А сам с удивлением обнаруживаю: тянуло меня к этой женщине, особенно когда она в образе Даши явилась, но вот холодом обдала – и чувства отмерзли.

– Сережа, – раздраженно она отвечает, – я же сказала. Наши желания.

– Вот так всегда, – отвечаю, – только размечтался… А что вам все-таки от меня нужно? К чему вся эта дурацкая история с похищением Ильича? Похищения-то, я так понимаю, не было?

Леонид вышел из-за стола. Подошел вплотную. Смотрит колючим взглядом сверху вниз.

– Фокин, можешь выйти отсюда прямо сейчас. Без всяких процессуальных процедур. Если расскажешь, как работает «Криптозавр». Отдай ключ.

Вот, думаю, снеговик наглый, морковку задирает! Дался им этот «Криптозавр». Они ж им никогда воспользоваться не сумеют. Ключа нет, секрета нет.

Я за голову схватился. Держусь за виски обеими руками и смеюсь негромко.

– Весь сыр бор из-за «Криптозавра»? – удивляюсь. – Да я сейчас все покажу. Где мой смартфон?

– Не положено, – строго Леонид отвечает.

– Тогда дай свой планшет!

Леонид сделал шаг к столу, вдруг замер.

– Нет, – говорит, – там Wi-Fi и сетевая карта.

– И что? – алчно сверкнула глазками Стелла – видимо, решила, что уже меня завербовала. – Отключи все линии связи. Неси сюда этот планшет.

– Нет, рисковать нельзя, про этого Фокина легенды ходят. Шибко талантливый, говорят.

Леонид выудил из кармана смартфон, набрал номер.

– Капралов, у нас есть что-нибудь компьютерное, без вай-фая, без сетевой платы, без всяких модемов, но рабочий? Что? Сейчас найдешь? Жду.

Леонид вытащил сигарету из пачки, повернулся к Стелле, внимательно посмотрел на нее, спрятал сигарету обратно. Стелла удовлетворенно улыбнулась. Вошел умник. Торжественно внес старый-престарый ноутбук.

– О, – говорю весело, – вот и время повернулось вспять, допотопная игрушка.

– Он даже не царапаный, – обидчиво умник отвечает.

– Включай. Там мессенджер какой-нибудь есть?

– Там все есть.

– Как все есть? – тянет руки к ноуту Леонид. – И вай-фай?

– Нет, ну что вы, начальник, – удивляется умник, – какой такой вай-фай? Двадцать лет машинке. У него и сетевая карта давно сдохла. Там и памяти – одно название, – добавил он с сомнением, вроде сообразил, что железо может не подойти для моей проги.

– О времена, о нравы, – отвечаю. – Больше ничего не сдохло?

– Обижаете, вот, включаю.

Сажусь на стул за стол Леонида. А Леня вдруг подпрыгивает, тянет руки к ноуту. Потом опомнился, отступил, плюхнулся на диванчик рядом со Стеллой.

– Ах, да, – говорит, – там же его нет.

– Чего нет, – спрашиваю, – пистолета в ящике стола?

Леонид искренне кивает.

Я колдую над ноутом. Запускаю мессенджер. Стелла смотрит на меня влюбленными глазами или, скорее, как бы влюбленными глазами. Решил поболтать с ней.

– Нет, дорогая, тебе потребуется целая жизнь, чтобы завербовать меня. Или даже другая жизнь, новая. Может быть, даже не одна. То есть вообще другая инкарнация.

– Не волнуйся, Сережа. Я же дикая кошка, снежный барс. У меня десять жизней. На тебя хватит. Показывай свои секреты, как обещал. А я тебя за это поцелую, если захочешь.

– Секретов нет. Вот так. Открываем мессенджер, пишем в адресной строке: «Одиноков». Теперь сообщение: «Одиноков, привет. Куда пропал, когда ты так нужен? Загребли меня. Загораю в 77-м отделении Санкт-Петербурга. Личности здесь все подозрительные. Ведут себя так, как будто че-та собой представляют. Обвинения зыбкие и призрачные, муть и жуть. Че хотят? По-моему, сами не знают, но все связано с нашими персонажами. Жду…»

– Нажаловался? – недовольно буркнул внимательно глядящий из-за плеча Леонид. – Что дальше?

– Отправляем, – отвечаю. Нажимаю на «отправить». Пальцем на кнопку на экране.

– Ну, отправил в никуда, – разочарованно говорит Леонид. – «Криптозавр» где?

– Ах да, – отвечаю. – Щас. Пишем в адресной строке: «Босс». Теперь сообщение: «Босс, случились некоторые затруднения с “кричащим камнем”. Пропали оба – и Ильич, и Серебровский. Шел по следу, попал в 77 УВД Санкт-Петербурга. Здесь все очень подозрительно. Дело шьют… Выйду скоро. Свяжусь…» Теперь, дамы и господа, подходите поближе. Скапливайтесь, скапливайтесь сзади.

Капралов встал за моей спиной. Леонид подошел вплотную справа, наклонился к экрану, впился взглядом. Стелла с левого бока обняла меня за шею. Жарко прошептала в ухо:

– Давай, милый, я в тебя верю, – и поцеловала в щеку.

Очень хотелось след ее помады стереть, но я сдержался.

– Итак, дамы и господа, вы заметили, что я сообщение не подписал? Вот моя подпись, – показываю всем указательный палец.

Капралов непроницаем. На физиономии Леонида полнейшее разочарование, уже думает, к каким пыткам прибегнуть, чтобы все секреты из меня вытянуть. Стелла удивлена, глазки широко раскрыты, с губ помаду слизывает в волнении.

– Теперь, – объявляю, – немножко волшебства и никакого мошенничества.

Дотрагиваюсь пальцем до текста на экране, и буквы становятся разноцветными кружками, кубиками, треугольничками. Вроде картинки калейдоскопа.

– Все, – говорю, – «Криптозавр» сработал. Зашифровано. Теперь касаюсь кнопочки «ОТПРАВИТЬ». Сообщение ушло. Босс получит картинку, дотронется, расшифрует.

– Не понял, – очень внятно и четко произнес Капралов, – он же, экран, не сенсорный…

Леонид замер в удивлении, зато Стелла меня обняла, горло сдавила, чуть не задушила в объятиях.

– QR-код такой? А как ты его закодил?

– Стоп, стоп, – говорю, – друзья мои заклятые, мне еще кое-что кое-кому отписать надо.

Пишу в адресе «Даша»:

«Привет, родная, где ты, как ты? Где-нибудь в далеком Буэнос-Айресе? Устраиваешь ночное представление со своими электроскатами? Они у тебя брызжут искрами?»

– Он что, – Леонид спрашивает Стеллу, – отмороженный?

Даша отвечает:

«Ну что ты, друг мой, скаты у меня танцуют танго…»

«Как, парами?»

«У меня их пять, скатов. И все они танцуют танго со мной. Мы тут. В историческом здании ратуши у Вестминстерского моста, прямо напротив знаменитого Биг-Бена, в аквариуме на 10 миллионов литров».

«Так ты в Лондоне! Я знал, я знал! Лечу к тебе немедленно. Ты ждешь меня, родная? Я буду твоим скатом. Щас, только в Питере электричеством запасусь…»

«Электричества у нас достаточно. Сережка, ты когда будешь? Тебя встречать в Хитроу?»

«Буду завтра или послезавтра. Встречать не надо. Не знаю еще, на чем доберусь. Приеду – позвоню».

«Хорошо, дорогой, только не потеряй себя по дороге. И еще. Привези мне знаешь что… Впрочем, я тебе потом скажу что. Как все придумаю».

– Не понял, – громко изрек Леонид. – Как они общаются?!

– Он сам набирал ответы, – отвечает Капралов.

– Да не похоже, – засомневался Леонид. – Ну-ка, давай сюда ноут!

– Но мы же не договорили! – возмущенно ору я. – Даша сейчас скажет, какой подарок хочет.

– Потом договорите. Смысл движения – в остановках.

Леонид выдирает из моих рук ноут, захлопывает его крышку, поднимает, внимательно осматривает, буквально обнюхивает со всех сторон.

– Действительно. Ничего, – изрекает он.

Капралов кивает, типа я же говорил, что железо ни на что не годно.

– Или мистификация, или фокусы, – разочарованно говорит Леонид.

– Нет. Это не мистификация. И не фокусы, – произносит Стелла со знанием дела.

Потом смотрит на меня ласково, придвигается поближе, чувствую аромат ванильного мороженого, и просит сладеньким голосом:

– Сережа, ты же нам все сейчас объяснишь?

– Конечно. Тем более времени у нас осталось не так уж много.

– Времени у нас сколько угодно, – грозно заявляет Леонид.

– Кто знает, кто знает, – отвечаю с сомнением в голосе. – А «Криптозавр» – это просто. Это как волшебство, магия. Я и сам не знаю. Щелкает что-то в голове. Код закрыт. Щелкает еще раз, код открыт. Я НЕ ЗНАЮ КАК! Машу мысленно волшебной палочкой, палец прикладываю, и все.

– А где палочку берете? – поинтересовался Леонид.

– Босс наделил этим волшебством. Все мы из Алатаньги. Каждый что-то умеет сверхъестественное. Я, Краснов, Босс и, кажется, еще несколько человек умеем колдовать «Криптозавр».

Леонид тяжко задумался. Мне показалось или Стелла действительно смотрит на меня влюбленными глазами?

– Краснов не умеет, – вдруг говорит он.

Я жутко удивляюсь:

– Вы и Краснова знаете? И где он?

– Краснов сейчас не важен. Ну что мне с ним делать? – в растерянности спрашивает господин Ледяной Ветер. – Он, может, еще чего умеет, а мы не знаем что. И во-вторых: он, может, еще и сам не знает, что умеет. И что делать?

– Вербовать, – восторженно отвечает Стелла, – прямо завербовывать.

– Эх, не успеете, – отвечаю.

– Фокин, – Леонид твердо заявляет, – идемте к нам.

Я гляжу на него с обалдением. Меня! Вот так просто переманить на другую сторону?!

– Да нет, Сергей, вы не так поняли.

О, думаю, уже на «вы» перешел.

– Все что хотите, все… – у Леонида голос задрожал от волнения.

– Последняя ставка на меня, что ли? Не завербуешь – разжалуют в простые снеговики?

– Остров собственный хочешь? И море с твоими скатами вокруг? Деньги, славу, положение в обществе. Этого добра без счета. Только поделись тайной…

– Как это, как это?! – воскликнула Стелла. – Скаты – это же там, где тепло? Мы же мечтали о фьордах Норвегии! – Она сложила ручки на груди, махнула пушистыми ресницами и умоляюще смотрит на меня. – Так, господин Ледяной Ветер, дай мне два дня и не мешайся тут в нашей атмосфере.

– Молодцы, ребята, – отвечаю, – но у меня другие планы. – Потом четко произношу: – Я уеду жить в Лондон.

– Лондон тоже подходяще, – выдавил из себя Леонид.

Потом все замолчали. Народ иссяк, не знают, что сказать. Только Капралов ровно говорит:

– Ты сначала отсюда выйди, Фокин.

А я чувствую: сейчас, как обычно, ситуация переменится. Прямо вижу, как эти полицмейстеры почтительно раскланиваются, прощаясь. Предчувствия меня не обманули.

– Фокин выйдет, – отвечаю, – мне тут недолго осталось. Ответь на звонок. Насчет меня речь. Сто процентов. И Андрюху мне немедленно найдите.

– Алло, – протянул Капралов. Потом резко вскочил, вытянулся смирно. – Есть. Так точно. – Послушал немного. – Немедленно? Так точно. Немедленно. Никак нет. Будет исполнено.

– Мы помешали операции Федеральной службы безопасности, – медленно проговорил он упавшим голосом. – Господин, как вас там, – обращается он к Леониду, – вам необходимо моментально покинуть территорию УВД во избежание…

– Что?! – закричал Леонид возмущенно. – Да я все вопросы с вашим полковником решил!

– Он и распорядился, – задумчиво ответил Капралов. – И к нам следует прокурорская проверка. Кстати, ордера на арест Фокина нет. Да и не было никогда.

Капралов вытащил из-под планшета Леонида эту бумажку, где много раз пестрела моя фамилия, помял в руке, и ордер этот несчастный действительно исчез без следа. Затем он выудил из бездонного правого кармана своего кителя мой «Ксяоми» и вежливо, с огромным почтением, чуть ли не становясь на одно колено, протягивает.

– Ваш смартфон, пожалуйста. Больше мы у вас ничего не забирали? – с дрожью в голосе извинительно произнес он. – Но если какие претензии или любая услуга, которая вам понадобится, только намекните.

– Ну да, ну да, – отвечаю, – поменялась власть. Которые тут временные – слазь! Кончилось ваше время!

– Да, господин хороший, покиньте территорию. – В голосе Капралова послышались металлические нотки.

– Ухожу, ухожу, – отвечает Леонид растерянно, – нет уже меня, господин урядник. И вообще никогда не было.

Он подхватил планшет и двинулся к выходу.

– Что ты на это скажешь? – спросил он Стеллу. – Не мистификация? Волшебство существует?

А та будто не слышала. Посылала мне от двери воздушные поцелуи. Такая счастливая-счастливая. Ну очень красивая девочка, меня опять к ней потянуло со страшной силой. Чувствую, физиономия моя горит от избытка чувств. Была бы не такая холодная… Да нет. Я уеду жить в Лондон. Там меня Даша ждет. С ее скатами. Хотя на кой черт мне эти скаты. Да и танго я танцевать не умею…

– Сережа, – говорит на прощание Стелла, – в твоем смартфоне вбит мой номер телефона. Я жду…

И моментально исчезла. А господин Ледяной Ветер испарился еще раньше. Я стою посреди кабинета в гордом одиночестве, не считая Капралова, и собираюсь требовать к себе немедленно Серебровского. Да и с Ильичом надо выяснить.

– Господин Фокин, – угодливо произносит Капралов и руку к голове подносит, честь отдает. – Куда прикажете вас доставить?

– Где Серебровский?

– В ГИБДД. Дает показания по ДТП.

– А Ильич где?

– Мы не знаем. Честно. Леонид говорил, что тоже куда-то в Хельсинки или в Лондон собирался.

– И снова Лондон, прямо свет клином на нем сошелся! Все, офицер, запрягайте коней. Едем за Андрюхой.

Дождь перешел в мелкий колючий снег. В белой мгле, будто нащупывая колесами дорогу, на этот раз ровненько и медленно, примерно за полчасика, «Нива» доползла до ГИБДД. А Андрюха уже стоит на пороге. Ждал нас?

– Серега, ну ты чего? – заревел он громогласно. – Тебя ждать – лучше за смертью посылать! Четыре часа я тут писал ненужную бумажку, что я не я и машина не моя, и прав водительских у меня сроду не было.

– Так тебя ни в каком похищении не обвиняли?

– В каком похищении? – Андрюха начал терять терпение. – Так и будем мерзнуть под снегом? Твоя машина? С личным ментом-шофером? Усядемся?

Залез Андрюха на заднее сиденье, еле поместился в этой «Ниве», все-таки рост под два метра и вес килограммов сто тридцать. Машинка аж присела. Капралов смотрит вопросительно – куда вам, мол? А я думаю. В Выборг мне уже не надо, в Лондон я еще не собрался.

– На Лермонтовский, – говорю, – двигай. Может, Ильич еще отыщется. Андрюха, – спрашиваю, – а Ильича ты так и не нашел?

– Да я и не начинал искать. Только вышел – в полицию загребли. А мне очень надо было в Тихвин отправиться.

– Зачем тебе Тихвин?

– Да даже не Тихвин. Поселок Шугозеро. А зачем – понятия не имею. Ну, спрашиваю я эту доблестную полицию, чего вам надо? Вот я, вот мой паспорт. Вы кто? Через полчаса выяснилось, что кто-то кого-то задавил. И морда лица у него на меня похожая. Запись предъявляют. Я смотрю. Да на вашей камере, с ее разрешением, и Фантомас за Мэрилин Монро сойдет! И машины у меня нет, и прав отродясь не было. В общем, я плотно на них наехал.

– Плотно? – с сомнением спрашиваю.

– Плотно, плотно. Еще три часа объяснительную писал и свидетелей придумывал, которые меня могли видеть на Лермонтовском.

Замечаю, как Капралов ухмыляется.

– И как, – спрашиваю, – поверили?

– Черт их знает. – Андрюха в раздражении стукнул пудовым кулаком по собственной коленке. – Пока Боссу не позвонил, измывались, как краснокожие над бледнолицым. А потом в пять минут на улицу выкинули, а тут ты подъехал. Кстати, Босс про тебя спрашивал.

– Прям все Фокина ищут, всем Фокин нужен. Хоть бы кто-нибудь Ильича искал.

– Я искал, – гордо Андрюха говорит.

– Верю. Так чего Босс хотел?

– Холодно чего-то, Серега. Давай доедем до Петровны, чай с баранками похрустим, там и расскажу.

Ехали молча, долго. Я даже задремал.

– Вот и Лермонтовский, – громко будит меня Андрюха, – вылезаем.

Я выбираюсь из машины, согласно киваю в ответ на многочисленные заверения Капралова о готовности лично его и всего отдела в полном и безоговорочном содействии по любому вопросу. И ощущаю. Сильно похолодало. Снег не идет, а мороз чувствуется. Кажется, льдинки голыми руками прямо из воздуха можно доставать.

– Бр-р, – говорит Андрюха. – Побежали в дом?

И мы побежали сразу на третий этаж, в три прыжка.

Петровна встретила дежурной улыбкой, без восторга.

– А, Андрюшка с Сережкой. А Ильич, значится, отчалил? Ну что, пацаны, чай-кофе или чего покрепче?

– Только не зелье, – орем мы хором.

Садимся за стол на кухне.

– Чего это у вас с погодами? – спрашиваю.

А Петровна чай крепкий наливает, сахарницу придвигает.

– Сами натворили, и сами спрашивают.

Я изумленно глаза распахиваю. Андрюха сидит невозмутимо, кофеек прихлебывает. Привык, видно, к незаслуженным упрекам.

– Ну да, – продолжает Петровна, – к наводнению все было готово, Нева в город так и лезла. И не остановить было воду. Но вы тут все оба-трое, пока после зелья бродили, разбудили Деда Мороза.

– Да не видали мы Деда Мороза, – отвечаю и отодвигаю сахарницу в сторону. Не пью я чай с сахаром.

– Мне виднее. Шторм уже начинался. Буря задувала воды Невы обратно в город. Корабли боялись в море выйти. Но шторм разбился о стену мороза! Нева передумала, ветер переменился, вода встала, вот-вот замерзнет.

– Ха-ха, – отвечаю, – вы, выходит, наводнение ждали, а мы вам утонуть не дали? Теперь страдаем, пустой чай сосем?

– Мне, милок, все равно, есть наводнение, нет наводнения. Я, касатик, смотрю, ты в ход событий вмешиваешься. Все у тебя получается не так, как надо. Ох, ждут тебя неприятности.

– Меня давно ждет куча неприятностей. Мне это надо? Но черт с ним, иногда я люблю неприятности.

– Да, Серега, – грустно проревел Андрей, – Босс тоже мне говорил, что будет наводнение, он сам его устроит. И фига с два Ильич отплывет на пароме в Хельсинки. А теперь уже и отплыл, наверное.

– Слишком много информации, – отвечаю. – Все всё знают, не удивлюсь, что Босс наводнение устраивал, а я опять его планы порушил. Вот он злится, наверное? А ты уверен, что Ильич отплыл? И в Хельсинки ли, а не в какой-нибудь Лондон? Но мне-то Хельсинки уже не нужен, я лучше в Лондон полечу. Как думаешь, Босс отпустит или в отпуск уходить?

– Серега, – опять громко заревел Андрей, – Босс же звонил по твою душу! Как, говорит, объявится, пусть меня найдет!

– Ну вот. Опять Фокин всем нужен. Прям не обойтись без меня! Что ж Босс на связь не вышел, когда я с ним в околотке связывался?

Босс не дал сказать даже «привет». Это был монолог.

– Фокин, это, слушай внимательно, не перебивай, не комментируй ничего, возражать даже не пробуй. Понял, да? Чего-то опять я об тебя спотыкаюсь. Не могу нормально дела делать, когда ты рядом. Но привязался я к тебе. И способности у тебя есть кое-какие. Надо тебя использовать по назначению, как этот самый, камень преткновения. Вот и отправляйся в город Лондон. Найди там Габдукаева или лучше Легата. Там они все собрались. И Ильич уже, наверное, притопал. Будешь там свой среди чужих или, вернее, мой среди чужих. Командировочные, подъемные, приемные скину на твою карту. Так и скажешь, что решил продаться. Только не дешево, а то нас уважать не будут. «Криптозавром» в той компашке все равно никто пользоваться не может. Так что связь будет. Будь здоров. Некогда мне. У меня тут финансовые махинации назревают…

Босс отключился. А я смотрю на Андрюху, который настолько большой, что полкухни занимает. Сидя он от окна до стенки расположился в ширину. И до потолка от его головы не больше метра осталось. Кофе он отставил и смотрит значительно, будто намекает: бойтесь ваших желаний, они могут исполниться.

– Я уеду жить в Лондон, – гордо заявляю. – Где тут телефон моей Снегурочки? Или Одинокову сначала спасибо сказать надо? Я ж двойной агент. Или уже тройной?

Андрюха делает вид, что дремлет. А я не стесняюсь при нем с ФСБ разговаривать.

Набираю номер. Надо же, отвечает.

– Привет, – говорю, – Одиноков, быстро и четко сработал. Спасибо, дорогой.

– Да пожалуйста, сколько угодно. Мне нужны факты и подробности. Отчет. Когда и где сможешь передать? Да, и ты собираешься в Лондон? Или я опережаю события?

– Нет, ты их даже не догоняешь. Я уже еду в Лондон. Босс отправляет меня шпионом в логово похитителей наших секретов. Подставляет под вербовку. Это я что, уже тройной агент буду?

– Агент ты только наш, не смущайся.

– Так что, ехать?

– Ехать, контакт в Лондоне я тебе дам позже. И просьба: очень там не амурничай, оставь время на дело. А то решишь, что у тебя медовый месяц, и захочешь выйти из игры.

– Слушай, перестань читать мои мысли, – недовольно ему отвечаю и выключаю телефон.

Андрюха вроде спит. А мне еще один звонок надо сделать. Нахожу в телефоне контакт СК. Это как? Снежная Королева? Стелла очень удивилась.

– Сережа, ты не вовремя позвонил. Я вещи собираю. Мне нужно в Норвегию. Буду в Тромсе разглядывать Арктический собор. А Лондон – это к Леониду. Но он тебя сам найдет. А мы с тобой встретимся. Потом. Если захочешь. Да, и вот еще что: зови меня теперь Евой.

Я задумался. В Норвегии она уже будет Евой. Хорошо, что я не Адам. Глотнул холодный чай без сахара. Со стуком ставлю чашку на стол. Петровна недовольно на меня смотрит. Я тоже недоволен разговором со Стеллой.

– Сейчас пойдет снег, – изрекаю, – я точно знаю.

– Тоже мне предсказатель, – смеется Петровна, – снег уже идет.

– Да, – соглашаюсь, – идет. И Дед Мороз в дверь звонит и подарки несет на Новый год.

– Какой Новый год? Сколько его еще ждать.

В дверь позвонили. Петровна хмыкнула удивленно, пошла открывать.

– К тебе пришли, Сережка, – торжественно она объявляет, – Феликс Эдмундович сам пожаловали.

Входит Дзержинский. Да нет, Леонид это в длиннополой шинели до пят. Присматриваюсь – а это не шинель, а длинное зеленое пальто, английское. А Леонид смотрит на нас с чекистским прищуром, изучает на предмет принадлежности к контрреволюции.

– Новый год еще не наступил, – говорит, – но подарки я вам принес.

Хотел я спросить, где его борода из ваты, но не успел. Андрюха поднялся со стула и вежливо ревет, как белый медведь в теплую погоду:

– А вы кто?

– Фокин объяснит, – резким тоном отвечает Леонид. – Вам первый подарок. Решение прокуратуры о закрытии на вас дела по ДТП. – Достал из кармана и положил на стол бланк с печатями. – Второе – вам, мадам, коробка конфет к чаю. – Из какого кармана он достал большую коробку конфет «Rococo», я не понял. – Тебе, Фокин, билет British Airways на рейс в Лондон до Хитроу. Необходимо быть в Пулково не позже 23:00. Все. Откланиваюсь.

Поворачивается тень Феликса Эдмундовича и уходит. Я иду следом до двери.

– Леонид, а как твоя фамилия?

– Теперь я Морозов.

Глава 5

Туман (Фокин)

Как мне Даша сказала:

– Я буду хорошей женой! Потом когда-нибудь…

А началось все с тумана. Пришел он сырой и такой плотный, что хоть режь его ножиком, хоть ешь его ложками. Только этот кисель совсем не вкусный. И холодные липкие комья лезут в нос. Неприятно. Хотя сейчас, в зале ожидания, я не глотаю эту горькость, но настроение не очень. Тоскливо в Пулково. В игры я не играю. Бесконечный мультик по Шекспиру, в виде оживших нетовских чатов, мне уже надоел. Тем более я там за тень отца Гамлета присутствую, а это неинтересно. Стать, что ли, Гильдерстерном? Нет. Ну его. У него грустная судьба, как у Гамлета. Перекусить? Пива выпить? А тут как раз Даша названивает.

– Сережка, ты почему не прилетел?

– Так ведь туман, родная. Никого не выпускают и не впускают. Ни в Лондон, ни в Америку, ни из Питера, ни из Англии, – говорю я печально.

– Это у тебя в голове туман. Я тебя так ждала, а теперь не жду даже.

Началось, думаю. Настроение она где-то потеряла. Лучше не возражать.

– Ты знаешь, сколько человек пришло на мое представление со скатами?

Молчу, чувствую, вопрос не ко мне.

– Семь персон! Семь кресел было занято из тысячи!

Я не удержался, влез с репликой:

– Ну, семь – это же счастливое число!

– Ты надо мной издеваешься?! Тут еще эта дама, из наших, и мужик с ней. Я из бассейна выбираюсь, а он мне мимоходом заявляет, мол, дельфины-то поинтереснее будут. Нет, мое шоу провалилось. Скаты там резвятся, ничего не понимают, а я рыдать готова, а тут еще эта русская, Эльвира, как она назвалась.

– Эльвира?! – удивляюсь.

Нет, не может быть таких совпадений. Надеюсь, это другая Эльвира. Чего ей в Лондоне делать?

– Да, подходит ко мне вся из себя. Вся в шмотках от Burberry. Этот клетчатый принт и на сумке, и на пальто из кашемира. Ботильоны из замши. Я же вижу, из кожи лезет прямо в этот Burberry, чтобы крутой казаться. «Вы, милочка, не расстраивайтесь, – говорит, – обсохните от воды и слез, а потом по чашечке капучино выпьем. Я смогу вас успокоить. Вы с кофеем какой предпочитаете сэндвич? Или лучше йогурт со свежими фруктами, или все-таки овсянку с чаем и молоком?» Она меня взбесила. В аристократку играет. Думаю, как бы ее послать подальше и помягче? А она продолжает: «Я хочу построить океанариум в Средней Азии. Акулы среди песков. И конфеты “Кара-Кум” будут не с верблюдами, а с кашалотами. Я покупаю ваших скатов». Я полотенцем вытираюсь, а тут она со своими глупостями. Эти скаты, говорю, научные работники. Участники большого эксперимента. А ваши океанариумы в пустыне стройте хоть с акулами, хоть с саксаулами. Скатов я не отдам. «Не понимаешь, – она говорит, – милочка. Для тебя же лучше будет, если получишь денежки за своих электрических рыбок». Я ей и говорю: знаете что, мадам… А она отвечает: «Я – мадемуазель!» Ну тем более. Девушка, езжайте вы к себе в Среднюю Азию, а то я тут вашей дрессировкой займусь. Плавать умеете? И плывите отсюда. Тоже мне лягушка-путешественница! «Ха, – она отвечает, – как грубо вы разговариваете. Да я тебя саму со всей твоей рыбьей стаей продам, куплю и снова продам, но уже дороже!» Поворачивается и уходит. А я вся беситься начинаю. Зато слезы высохли. А скатов я уже в Аргентину отправила. И сама скоро вылетаю.

– Как?! – удивляюсь и расстраиваюсь. – У меня же туман почти рассеялся, скоро вылетать будем. Ты меня не дождешься?

– Не могу. У меня куда-то с карты исчезли семьдесят тысяч долларов. И банк ничего объяснить не может, кругом одни мошенники. Сейчас прилечу в Буэнос-Айрес, я им покажу! – Даша начала всхлипывать. Видно, расплакаться снова решила.

– Ты, это, – говорю я, – не нагнетай обстановку, нам с тобой еще нужно жить долго и счастливо. Ты дождись меня. Семьдесят не семьдесят, а тысяч десять у меня найдется. Что-нибудь придумаем. Может, свою криптовалюту продам… Или… Я готов лететь к тебе в Аргентину. Хотя вся командировка псу под хвост пойдет, – говорю озабоченно.

– Не надо. Не прилетай. Ты опоздал. Сейчас ты мне не нужен. И скатов я уже отправила.

– Как не нужен? – удивляюсь и еще больше расстраиваюсь, но помню: давить на нее нельзя, хуже будет. – А я думал, свадьбу в Лондоне устроим. В отеле Ritz. Рядом с Грин-парком и Букингемским дворцом. Здорово же будет!

– Здорово, здорово, – Даша отвечает, – но не сейчас. Я тебе буду хорошей женой. Потом когда-нибудь. Nos vemos.

Трубку выключила. Я ей названивал – бесполезно. Ну, думаю, пусть успокоится. А в Лондон мне все равно лететь надо. Полетели.

Ну, вот и Хитроу. Брожу по залу прилета, где-то здесь должен быть Габдукаев. Морозов сообщил, что этот беглец меня встретит. Ну да. Один предатель встречает другого. А может, они и догадываются, что я засланец. Впрочем, тем интересней.

Сводчатый потолок огромного зала прилета увешан светодиодными светильниками. Очень ярко горят, голову задрать нельзя, свет по глазам бьет. Пол сияет будто ледяной. Но, кажется, не скользко. Навстречу мне цокают каблучками лабутенов и скрипят колесиками чемоданов две девушки модельной наружности. Им лет по двадцать, обе в кожаных юбках чуть выше колен. Одна в белой блузке, другая в синей. Курточки фирмовые. На лицо – очаровашки. Мы повстречались взглядами. Девушки меня типа не замечают. Полный игнор. Иду навстречу, слышу знакомый говор. Девушки внятно ругались матом, по-русски. Останавливаюсь, даже рот открыл от неожиданности.

– Привет, – говорю им радостно.

– Привет, привет, – отвечают они недовольным хором, – иди дальше, мужик, тебе ничего не светит. Нас встречают.

Ну вот, думаю. Англия, Лондон! Да тут все как дома. Только погода чаще нелетная.

– Фокин, – слышу крик с конца зала.

Габдукаев бежит ко мне со всех ног, расталкивая прилетевших иностранцев. Юркий, маленький, вертлявый, весь в зеленом, как ящерица скользит между человеками, словно гонятся за ним. Люди спокойно смотрят, думают, может, чего случилось, так он торопится. Только один араб недовольно головой покачал.

– Здорово, Сергей, давно не виделись. Ну, побежали на стоянку. Некогда нам тут. Ты и так запоздал, работа ждет. Да и весь цвет нашего общества.

– Это какой же у вашего общества цвет? А Леонид здесь?

– Нет, Морозов со специальной миссией отбыл.

– А Ильич?

– Ильич? Так его и не было. Ильич, он ведь там, у вас.

– Так, понятно, хотя непонятно. А кто же тогда этот ваш цвет?

– Я! А еще наш самый главный. Алекс Легат. Помнишь такого?

– Помню. Ну, поехали, поглядим, какого вы колера.

Часа полтора мчались по Англии с приличной скоростью. Пронеслись через Уотфорд, Стивенидж, Бигглсуод, Санди, Итон-Сокон, Хантингтон, Стилтон, Яксли. Не рассмотрел я эти английские городки в подробностях, дремал. Но выспаться не смог, машину потряхивало на скорости шестьдесят миль в час, весь сон разогнался. Вот въезжаем на новеньком «Приусе» в пригород Лондона – Питерборо. Из Петербурга в Питерборо. Ирония судьбы. Габдукаев резко скорость сбрасывает. Уже не мчимся, крадемся по дороге. Городок свежеумытый, дождик прошел только что. Одноэтажные домики стоят нарядные вдоль дороги. Безлюдно. Сыростью попахивает. Спрашиваю:

– И где же знаменитые туманы?

– Надышишься еще, – скупо Русланчик отвечает.

– У вас тут что? Резиденция?

– Президенция. – Габдукаев не расположен разговаривать.

– Шутишь? – спрашиваю.

Молчит. Может, обиделся на что?

Подъезжаем. Прямо замок средневековый. Размерчиком с современную пятиэтажку. Но ухоженный. Сказочный дворец с башенками в игрушечном стиле. Стены высокие, белого кирпича, башенки по углам разноцветные. Одна красненькая, другая желтенькая, еще одна зеленая и последняя голубая. Для детей, что ли, хозяин резиденцию оформлял? Зато ворота огромные, неприступные, коричневые, дубовые, обитые металлическими полосами, высокие, метра четыре. А каждая створка с закругленным верхом.

Нет в этом замке мрачности средневековья. Игрушечный он какой-то.

– И чье это поместье? – спрашиваю. – Только не говори, что маркиза Карабаса.

– Это Берли-хаус, – с обидой Габдукаев отвечает.

– А что, маленький шпион, привидения в вашем замке водятся?

– Зачем тебе привидения? Наши привидения не для таких, как ты. Эти привидения только графам да маркизам являются. Тут почтенные господа обитают. А я вовсе не шпион.

– А меня, значит, ваши привидения вниманием не удостоят. Да ты не обижайся. Не шпион – значит, не шпион. Оба мы предатели.

– В тебе я сомневаюсь, – недовольно буркнул Русланчик.

– Ну да, титула у меня нет. Я недостаточно почтенный для предателя. Чей замок-то?

– Поместье графов, а потом и маркизов Эксетеров. Нынче поместьем владеет сэр Алекс Легат, барон Берли, он из Эксетеров.

– Легат – барон! – Мне стало смешно. – Так вот откуда его надутость.

Габдукаев посмотрел неприязненно.

– Давай выходи, – говорит, – приехали.

Вышел из машины. Спрашиваю:

– А что, слуга короны, есть в вашем заведении достопримечательности?

– Кому и конюшня достопримечательность, – недовольно Руслан отвечает. – Пойдем, однако, заждались тебя.

Чувствую аромат дыма. Поленья горят, причем вкусно горят.

– Да ты шутник, братишка. Но запах у вас не лошадиного навоза.

– Камин в большой зале затопили, – недовольно буркнул Руслан.

Поднимаемся по неприметному крылечку, Руслан открывает скромную ненарядную дверцу, спускаемся вниз. Лестница узкая железная. Шаги звучат гулко, пугающе. Сыро, сумрачно. Я удивляюсь. В казематы идем, что ли? Или у них под замком еще пять этажей построено? От этих баронов Берли всего можно ждать. Запрут где-нибудь сейчас. Хотя я им вроде нужен как ценный специалист.

– Прошу вас, – подчеркнуто любезно пригласил Габдукаев.

Ого, думаю, вот мы и на «вы»! Не жди добра.

Еще одна неприметная дубовая дверца распахивается. Русланчик с натугой ее за чугунное кольцо тянет со скрипом. Стою, жду. Хочу прежде заглянуть, что же там такое. Руслан вдруг замер. Дверь до конца не открылась.

– Телефончик надо сдать, – категорично заявляет.

Оглядываюсь – вроде бравых ребят в спортивных костюмах не наблюдаю, да и в обычных английских фраках никого нет.

– Щас, – отвечаю. – Фокин сроду никому своих личных вещей не отдавал, даже любимым женщинам. Что, драться будем? Или есть пара дуэльных пистолетов?

Габдукаев покраснел, побледнел, потом потемнел лицом. Вот ведь как его эмоции с чувством долга борются!

– Ладно, – смилостивился он, – заходи. Все равно у нас все мобилы глушатся.

Он достает свой телефон, типа проверяет. При этом у него из кармана падает бумажник.

– Ну, – радостно заявляет он, – связи нет. – Потом с явным огорчением добавляет: – Денег тоже.

Поднимает с цементного пола и, глядя на меня глазами, полными отчаяния, демонстрирует совершенно пустой бумажник.

– Потерялось около тысячи фунтов разными мелкими бумажками. Ты не брал?

– Ты чего, маленький шпион? На кой черт мне твоя мелочь? Да и наличных у меня, как всегда, нет.

– Ага, – задумчиво он произносит, – не лазил же ты у меня по карманам. Ну, проходи.

– Что это, – спрашиваю, – мои апартаменты?

Да, думаю, настоящий английский барон мог бы такому ценному слуге, как я, и попросторнее помещение предоставить. Полуподвал. Примерно три на четыре метра, сколько в ихних футах – не знаю. Крохотное окошко под потолком, полукруглое, забранное решеткой. Ну что ж, с большой радостью можно будет наблюдать обувь проходящих мимо, но шляп их я никогда не увижу, разве кто лежа заглянет. Прям каморка папы Карло. И нарисованный очаг присутствует. Слева во всю стену гобелен. Хорошая работа. Сцена битвы. Судя по надписи «1487 Battle of Stoke Field», это битва при Стоук-Филд времен войны Алой и Белой Розы. Что-то я не помню, чтобы там бароны Берли сражались. Вот лучники застыли, натянув тетивы, справа тяжелая пехота, закованная в железо, тянется копьями к противнику. А слева конный рыцарский отряд в паузе перед атакой. И взгляды этих верных воинов короля Генриха VII у всех, до последнего оруженосца, очень печальны. А на заднем плане замок горит, пылает жарко, что-то мало камня в этом замке и много дерева. Почему мне и вспомнилась каморка папы Карло с нарисованным очагом.

Захожу. Ставлю у стены чемодан. Обращаю внимание на маленькую железную дверь в стене напротив гобелена. За спиной натужно, как большая старая воротина, скрипит входная дверь. Железный лязг засова, кислый вкус ржавчины. Заперли, спокойно думаю.

– Русланчик, – говорю громко, – ты зачем безобразничаешь?

Торопливые шаги по гулкой лестнице. Как и предполагал. Замуровали, демоны. А что за маленькой дверцей? Душевая и совмещенный с ней санузел. Ну, все цивильно. Задвижка есть. Пожалуй, помоюсь с дороги.

После горячего душа облился холодной водой. Переоделся, нашел на журнальном столике рядом с одиноким диванчиком подсохшие тосты с сыром, колбасой и лососем. На столике за пачкой мангового сока притаилась чашка остывшего кофе. Нашелся чистый бокал. Я и позавтракал. Не очень вкусно, но питательно.

Ну а теперь, думаю, пора начинать делать гадости негостеприимным заклятым друзьям. Достаю смартфон. Соображаю, вдруг подслушивают. Они же меня заперли, чтобы психику немного поломать, проверить, не двойной ли я агент? Эх, люди. Тоже мне аристократы. Какой такой двойной агент! Я, может, уже и тройной агент. А по-честному – я сам на себя работаю. Но это никому знать не обязательно. И вообще интуиция мне подсказывает: не буду я здесь долго сидеть. Достаю смартфон. Надеюсь, этот номер англичанам неизвестен. Прежде всего отправляю месседж Одинокову: «Пришли обещанный контакт в Лондоне, ситуация – забавная». Это у них тут связь глушится, а с нашим волшебством алатаньговским я найду кого угодно и где угодно. Теперь можно не скрываясь поговорить. Где же моя Даша?

– Дарья, – ору в трубку, – как поживаешь? Добралась до Аргентины?

– А, это ты, – скучным голосом она отвечает. – Добралась.

– Как твои скаты?

– А ну их… Может, действительно продать?

– И как же ты без этих скатов и своего Буэнос-Айреса? Кстати, ты уже свободно по-португальски болтаешь?

– Ну ты даешь! Здесь официальный язык – испанский. А по-испански я могу!

– Я в тебе не сомневался.

– А Буэнос-Айрес мне уже поднадоел. Хотя если б ты был рядом…

– Аргентина, Аргентина. Никогда не был. Хорошо. Как только освобожусь, родная, буду лететь к тебе.

А сам думаю: надо Легата расшевелить, а то я в этой тюрьме застряну. Какой уже там Буэнос-Айрес.

– Сережа, а чем ты занят?

– Да, в общем, ничем. Сижу за решеткой в темнице сырой.

– Тебя что, арестовали?

– Да нет, случайно заперли и ключ случайно потеряли. Теперь ждут, наверное, когда Фокин будет петь песни жалостливые, чтобы на свободу выпустили.

– Бедненький, все так серьезно?

– А я почем знаю? Хотя сейчас я растревожу всех этих богатеньких графов и маркизов. Хоть выясню, чего эта почтеннейшая публика от меня хочет.

– Это опасно?

– Да нет. Выйду еще до рассвета. Хотя чего торопиться? Кажется, дождь собирается, чего же мне на воле, мокнуть, что ли?

– Ой, Сережка, чего-то мне неспокойно за тебя. Но все равно люблю, целую, жду… Ой!

– Чего это ой?

– Сообщение пришло из банка. Мне на счет упали сто тысяч вместо потерянных семидесяти. Не ты присылал?

– Не я, честно-честно.

– Ну, я побегу, все-все узнаю. Потом созвонимся, ладненько?

– Конечно, родная, беги, трать эти деньги на своих скатов.

– Пока, милый, целую. Asta luego.

– Это по-испански? Что означает?

– До попозже.

Что за денежная лихорадка, думаю. Русланчик деньги теряет, Даша находит. Ох, чувствую, то ли еще будет. Однако задержался я в этой каморке. Ждать, пока еду снова принесут? А то скоро у меня и сухой корочки хлеба не останется. Так это можно долго ждать. Где тут у меня Легат затерялся? Набираю, пока еще батарея телефона не села.

– Алекс!

Пауза.

– Серега, привет! Ты откуда?

– Угадай с одного раза.

– Ах, да…

Легат молчит целую минуту. Жду.

– Хм… Раз пошло такое дело, – говорит, – я тебя выпущу.

Снова лязг засова, дверь с железным стоном открывается, протискивается в каморку хмурый Габдукаев. Смотрю на его кислую физиономию, понимаю, извиняться не будет.

– Вас ждут к ленчу, – недовольным тоном с паузами выговаривает он по одному слову. Поворачивается, выходит, ручкой машет.

– А что? – спрашиваю. – К ленчу переодеваться не обязательно?

Хотя, думаю, джинсы, белая рубашка. Галстук, что ли, повязать? Да нет, ну его, будем же пить и есть. Не люблю это делать в галстуке.

Идем. Гулкая лестница, длинные коридоры, стены с шершавой штукатуркой, резные деревянные двери величиной с небольшие ворота. Входим в каминный зал. Потолки высокие, мебель современная, стулья ореховые, диванчики возле стен, сервировочные столики, заставленные закусками и напитками. Разве что дубовый круглый стол времен короля Артура смотрится чужим в этой модерновой обстановке. Камин просто огромный, в котором весело и вкусно горят поленья. Навстречу радостный Алекс, улыбка до ушей, но до того натянутая. Явно растерян барон, но марку держит. Он-то в строгом черном костюме, не то что я. Обняться не успеваем. Два пятнистых дога скрипят когтями по паркету. Не гавкают, но и не пускают к Легату.

– Drop it, – кричит на них Легат.

Собаки отходят в дальний угол, мы обнимаемся, Русланчик возится возле сервировочного столика, Алекс усаживает меня за круглый стол, сам садится напротив. Разделяют нас примерно метра три. Передо мной сервиз английского фарфора, три разные тарелки с вензелями баронов Берли, штук пять разных вилок, нож, три бокала – средний, маленький и большой.

– Наверное, я должен извиниться? – с вызовом говорит Легат.

– Ну что вы, барон, – отвечаю, – какие церемонии между своими.

– Сережа, так ты, то есть вы – тоже?

– Ну да, – отвечаю, – если в моей родословной покопаться, может, и принцем окажусь.

– Фу-у, – с облегчением вздыхает Легат, – тогда будем ленчевать.

Русланчик тут же вырос у меня за спиной. Ставит передо мной глиняный горшочек, открывает крышку. Аромат аппетитный.

– Ножка ягненка с розмарином на сливочном масле. К ней, как захотите, хрен, томатный или мятный соус, – представляет он блюдо. – Гарнир – картофель, запеченный в духовке. Будет еще яблочное пюре и йоркширский пудинг.

– Ого! Габдукаев, вижу, нашел ты себя. Зря сбежал из корпорации. Мы бы твои таланты тоже оценили. Все чего-то в Англию бегут, и ты тоже.

– Жизнь проходит, пора браться за ум, – отвечает он.

– Фиг ты за него возьмешься, если ум скользкий.

Руслан угрюмо молчит, барон смеется.

– Так что? – говорит Легат. – Ты, Фокин, все-таки двойной агент, на Босса работаешь?

– Фокин, – говорю о себе в третьем лице, – всегда работал и работает только на себя.

– Угу, меня это устраивает. Виски будешь? – заговорщицким тоном спрашивает Алекс.

– Если по чуть-чуть. А что за виски?

Габдукаев, почтительно наклонившись, показывает бутылку ирландского Bushmills.

– Ну давай, – соглашаюсь, – виски с хреном, только виски я сам буду наливать. Нам, принцам, так безопаснее.

Руслан нервно икнул и отправился на другой конец стола, Легату прислуживать.

Легат поднимает бокал, произносит тожественно:

– Я как хозяин дома, барон Берли, рад приветствовать дорогого гостя. Ваше здоровье, дорогой принц!

Смотрю, лицо его покраснело от удовольствия. Еще бы, он себя убедил, что принца в своем замке принимает. И не важно, так ли это на самом деле.

Выпили, едим, спрашиваю:

– А что, господин барон, каким бизнесом я тут буду заниматься?

Легат промокнул губы салфеткой.

– Знаешь же, Сережа, я давно фантики ваши собираю. Я решил клонировать Зону, и это уже делается. Место я присмотрел в Северной Шотландии – заповедник Бейн-Эйг и озеро Лох-Мари. Вот таскаю туда «кричащие камни» и прочие фантики. Должно еще совпасть много всяких условий. Если я поймаю удачу, а я это смогу сделать с такой кучей фантиков, то Зона возникнет уже с вероятностью девяносто девять процентов! Ты мне нужен в этой Зоне.

– Значит, понадобился Фокин?

– Нужно же дрессировать эти фантики.

– Ха! Я тебе зачем? Привези в Англию Толика Хегая. Он там жизнь положил в Зоне, чтобы фантики дрессировать. Он у тебя бесплатно будет работать. Не то что я.

– Взял бы я его. Да мозгов у него не хватит, чтобы Зоной управлять.

– Так вы, барон, хотите еще и Зоной управлять?!

Хватаю бокал, выпиваю виски в один глоток, чтобы удивление унять.

– Фокин, ты сможешь, – уверенно заявляет Легат, – я всегда твоим талантам удивлялся, и сам ты еще не раз удивишься.

Жую сочную баранину, думаю. Вот ведь запросы у барона. Разве ж можно фантики себе подчинить? Плевали они на все наши желания и шаманские пляски. Фантики живут своей жизнью. Ищу хрен на столе. Русланчик по взгляду понимает, придвигает мне соусник с приправой. Легат режет мясо, держа нож в левой руке. Чтобы паузу потянуть, спрашиваю:

– А что, господин барон, вы левша?

– Да, – гордо отвечает Легат.

– А как по-английски «левша»?

– Гений. – Барон даже не покраснел от самодовольства.

– Да, – соглашаюсь, – от скромности не помрешь. Великий укротитель фантиков. Жаль, что Зона об этом не знает.

– Великим укротителем будешь ты, Фокин. Ты же – порождение Зоны.

– Хорошо, я попробую. Гарантий дать не могу, а вот гонорар будет большой.

– В фунтах, долларах? В криптовалюте?

– Не торопитесь, барон, определимся с размером, тогда и о валюте подумаем.

– Тогда нужно выпить за наше волшебное будущее. За «Корпорацию чудес»! Наливай себе. И вот еще что меня интересует. Вы перестали строить авээры? Почему?

Я пригубил виски, только теперь оценил вкус и аромат.

– Босс решил, зачем ему заморачиваться? Строить реакторы, добывать энергию, продавать энергию. Он решил сразу делать деньги.

– А кстати, там он какую-то криптовалюту придумал?

– Хотите от меня информацию получить, как от своего агента? Но это не секрет. Сейчас дожую ягненка и расскажу. Где тут мятный соус?

Ем неторопливо, Легата разглядываю. А тот сидит, не ест, не пьет, взглядом меня пожирает. Ждет, когда же я ему тайну открою.

– Это не криптовалюта, – говорю, – обыкновенные цифровые деньги. Квантики, или официально кванткойн. Босс наколдовал. Босс хочет сделать деньги живыми. Чтобы они жили с теми, с кем хотят, и тратились так, как хотят. Босс хочет, чтобы не люди управляли деньгами, а деньги людьми. А уже Босс хочет управлять этими деньгами. Ну и людьми соответственно. Пока у него не получается. Его деньги не в ходу. Да еще и не факт, что квантик тебя полюбит и с тобой останется. Короче, я за эти квантики не отвечаю. Эта валюта еще недоделанная и не очень ценная, потому как непредсказуемая. Принцип неопределенности. Возникает из ниоткуда и исчезает бесследно. Да еще период полураспада имеет. Вот есть у тебя сто этих квантиков. А через несколько минут у тебя их уж пятьдесят. А через час уже двадцать пять. А через несколько часов двенадцать. Замедляется, конечно, их уход. Но все равно они испаряются. Успел воспользоваться – молодец. А не успел – сиди голодный. Кого-то эти квантики любят, а кого-то не очень. Мне, например, не везет. Хотя один кванткойн у меня есть всегда. Сколько бы раз я его ни продал или ни потратил, он у меня всегда есть. Любит он меня. Но, наверное, жутко ревнивый. Потому как другие квантики меня обычно покидают со страшной силой. Не успеваю что-то прикупить, на что-то потратить. Так и живу все время с одним кванткойном. Вот у Босса их много. Он их все время тратит. Буквально каждую секунду. Он удачлив. А так… Не ты этими деньгами управляешь, а они тобой. Сумма на твоем криптовалютном счете всегда непредсказуемая. Поэтому у квантиков и ценность сомнительная.

Легат сидит, внимает. Вдруг поднялся со стула. Уставился на меня, жжет пронзительным взглядом.

– Фокин!!! – свирепо кричит он, а потом сразу тон меняет, просит ласково: – Продай хоть один квантик бедному барону, а? А то вы так красиво врете, принц, – продолжает он с издевкой в голосе, – вам хочется верить.

– Да легко. Есть же у меня неразменный. Сейчас соорудим тебе квант-аккаунт, и дело в шляпе. Заведем тебе криптокошелек. Сейчас придумаем тебе уникальный код, приватный ключ. Где твой смартфон?

– Ты хочешь, чтобы я тебе доверил мой личный смартфон?! – Легат закипел от возмущения.

Я смеюсь от души, но негромко.

– Не, – говорю, – я так не играю. Сам, конечно, решай, но по-другому я тебе квантик не дам. Тем более бесплатно.

Легат долго думал. Целую минуту. Решился.

– Руслан, отнеси ему мой смартфон. Хотя нет, я сам.

Алекс медленно поднялся со стула. Долго ко мне шел. Видно, что-то обдумывал. Дошел. Кладет на стол Apple, чертит на экране какой-то каббалистический знак. Открыл телефон. Ну, я быстро слепил ему аккаунт, запись, ввел ключ, данные…

– Вот твой SSL-сертификат, а уникальный код, приватный ключ – KVantxFC-1jnghCoACiATWZ3oXa748VN6ac3TYzGkd7YbsqGLY. Сохрани его помимо смартфона где-нибудь. Хотя что ты будешь с ним делать, ума не приложу. Разве что в землю зароешь. Да, надеюсь, ваше поле чудес не похоже на помойку? Когда ехать к этому озеру Лох-Мари?

А сам думаю, надо посмотреть там, что уворовал у нас Легат. И Боссу будет что доложить…

– Ехать можешь завтра, – ответил Легат и долгим глотком допил виски со льдом. – А с квантиком я уж найду что делать, будь спокоен. Могу тебе предложить сигару. Они у меня очень качественные.

– Ты ж знаешь, Алекс, я не курю.

– Здоровеньким помрешь? – спросил Легат.

– Да, и хотелось бы попозже.

– Пудинг подавать? – спрашивает Габдукаев с вызовом.

Не нравится мне его тон. Нет, не любит он меня.

– Не хочу, – отвечаю. – Пожалуй, чай лучше дай, только не ваш английский, в который вы молоко вливаете, а нормальный горячий эрл грей. Кстати, барон, а что вы с этими дрессированными фантиками делать будете в своей-то Зоне?

– А-а-а! – Легат долго-долго раскуривает сигару. Запах у дыма кубинский. – Хочу приготовить такой суп из фантиков, чтобы сварить Чудо! Да не одно, а много. Я же говорю, будет «Корпорация чудес»!

– Рискуете, барон. Как бы эти фантики из вас чудо-юдо не сделали. Чай давай, чего стоишь! – прикрикнул я на Руслана.

Он тут же налил мне в чашку крепкий ароматный напиток.

– А куда вы Ильича дели? – спрашиваю.

– Понятия не имею. Не приезжал он. Ты же сам его можешь найти, с твоими способностями.

– Да вот не получается. Ну что? Еще по стаканчику виски и песенку споем? Или какая у вас тут культурная программа?

– Завтра, все завтра, – вдруг озабоченно Легат отвечает, – у меня тут еще пара дел наметилась. А ты, Сережа, отдыхай. Сейчас тебя отведут в апартаменты попросторнее и посветлее.

* * *

Утро туманное. Дождался я лондонского смога. Пожалуй, стоит начать с зарядки, а то сегодня день хлопот выдался. В Шотландию еще ехать… Нет, без завтрака не поеду. Пусть сюда тащат. Да, это вам не каморка папы Карло в подвале. Второй этаж замка. Чистенькие аккуратные две комнаты. Спальня и гостиная. Напоминает мне номер в «Мэрриотте», в Балтиморе американском, жил я там несколько дней.

Завтрак принес Руслан прямо в апартаменты. Обошлись без овсянки. Хотя стол ломился от изобилия. Тут тебе яичница-глазунья, ломтик хрустящего бекона, поджаренные тонкие колбаски, свежие помидоры, тушеная белая фасоль, подрумяненные тосты, сливочное масло, коробочка персикового джема, чай и кофе. Чуть ли не час поглощал завтрак. Одолел, дай бог, половину. Сижу, тихо кофе попиваю. Думаю, сыро, наверное, на улице. А мне еще до поездки в Шотландию с человеком Одинокова надо встретиться. Вот ведь я незадачливый шпион. Надо что-то придумать. Успеть в Лондон попасть. А еще в Аргентину захотелось, к теплу, к Даше…

Придумывать ничего не пришлось. Легат звонит.

– Я, – говорит, – в отъезде, поэтому по телефону общаемся. Поездка твоя к озеру Лох-Мари откладывается.

– Жалко, – отвечаю, – я там хотел какую-нибудь маринесси поймать.

– Наловишь еще. Этого добра в нашей корпорации скоро будет с твоей помощью навалом. Хоть парк Юрского периода построишь. А пока дельце в Лондоне образовалось. Леонида нет, а Габдукаев сам не справится. Придется тебе с очень нужным человеком пообщаться, из ваших, из русских олигархов, которые в Лондон перебежали. Дубов его фамилия. Руслан подробно расскажет, что и как.

– Так, значит, Фокин приступил к работе в вашей корпорации?

– Ну конечно, мой дорогой друг. Будешь умным, благоразумным, и все у нас получится.

Собрался я. Костюм надел черный, с белой рубашкой. Все-таки не каждый день с олигархами общаешься, хотя и с беглыми. И пошел Русланчика пытать вопросами.

– Так, – спрашиваю, – зачем вам Фокин понадобился?

– Да ты понимаешь… – виноватым тоном Руслан отвечает, потом делает вид, что задумывается, открыть ли тайну. – Контакт надо с этим Дубовым наладить. У меня не получается. Он как начинает меня гасить словесно, я и теряюсь. А ему сегодня надо три миллиона евро передать наличными. Там с этим заповедником и озером кое-что решить нужно, с Royal Bank of Scotland. Кредит пробить в полмиллиарда для этой «Корпорации чудес». Дубов это умеет.

– Я смотрю, ты сам в эту корпорацию не веришь?

– Да нет, в чудеса я верю. Я Дубову не верю.

– Значит, инкассатором Фокин должен поработать. Деньги где? Готовы? Тогда поехали.

– И не инкассатором вовсе, – с обидой Габдукаев отвечает, – а переговорщиком.

Тут же мне чемоданчик желтый из крокодиловой кожи вручает. Открываю, проверяю. Считаю пачки. 60. В каждой 100 штук по 500 евро. Вряд ли Легат подсунул фальшивые. Так что можно трогаться.

– Надеюсь, никто не знает, что мы деньги везем?

– Замок пуст, – отвечает Русланчик с сожалением.

– Куда едем? – спрашиваю.

– Лондон, Итон-Сокон.

Всего-то часа через полтора подъехали. Солидный английский особняк.

Наверное, типичный для русских олигархов. Ансамбль двухэтажных зданий. Все с красной черепичной крышей, стены из белого кирпича. Перед домами классические английские лужайки. Все аккуратно и ненатурально. Леса не хватает. Мне бы немного нашей чащобы. Все веселей было бы. Огромные стеклянные двери на входе распахнуты. Проходим, никто не останавливает. Смотрю, это огромный холл, похожий на приемную. Два камина, куча диванчиков, журнальные столики и штук двенадцать человечков в одинаковых серых в елочку пиджаках и брюках в клеточку расцветки шотландского килта. Между собой негромко общаются. Чего-то мне вспомнился гоголевский «Ревизор». Несколько сотен одних курьеров.

Габдукаев уверенно идет сквозь этот строй. Я тащу чемоданчик. Навстречу распахивается позолоченная дверь. Появляется высокая стройная рыжеволосая красавица в мини-юбке. Цокает навстречу каблучками. Очаровательно улыбается, смотрит оценивающе, изучает нас. Мадам при деле. Сопоставляет указания шефа и нашу наружность. Чемоданчик у меня в руках ее устраивает.

– Николай Николаевич ожидает вас в бильярдной, – щебечет она.

Дубов с удовольствием пил кофе.

Увидев нас, стукнул чашкой о бильярдный стол, резко встал, пробежался вокруг. Невысокого роста, лысенький, пузатенький, во фраке, но без бабочки, быстрый в движениях, глядит на нас внимательно, воображает, что у него проницательный взгляд. Мнит себя удавчиком, а мы для него кролики.

– Рекомендую, – говорит голосом официанта. – Замечательный кофе «Илли»! И еще рекомендую к нему сигары «Монтекристо», они родом с Кубы. – Он вдруг быстро заговорил, не делая пауз между словами: – История названия романтичная. Оно пришло в голову основателю компании Алонсо Менендесу, когда он читал роман «Граф Монте-Кристо» своим торседорам, крутильщикам сигар, развлекая их на работе. Тройная ферментация! Те, кто курит «Монтекристо», никогда не умрут от рака. Потому что те, кто не курит, умрут от зависти. Не правда ли, смешно?

Я должен был ответить:

– Ну что ж, я безумно рад, что вы получаете удовольствие от сигар и кофе. Но я не курю, совсем не курю. Поэтому будем умирать от зависти.

Дубов помрачнел, потом улыбнулся.

– Ну хорошо, – говорит. – Все равно рад, безумно рад знакомству. Так как? Чай, кофе?

– Ага, еще и потанцуем?

– Что, шутите так, да? Ну что ж, можно, все можно. Леночка, чай и кофе господам. Да, и непременно потанцевать!

– Стриптиз? – Леночка изобразила неподдельное удивление. – Но здесь и шеста нету.

Дубов на секунду задумался.

– Стриптиз, стриптиз, только не здесь и не сейчас. Сейчас дела, дела, дела, – добавил он скучным тоном. – Привезли?

Ставлю желтый чемоданчик на стол, у угловой лузы. Дубов его обеими руками хватает, как добычу. Я уже не прячу широкую улыбку. Оглядываюсь на Русланчика, а тот бесцеремонно Леночку рассматривает. Мол, с деньгами сам разбирайся.

– Ну, – говорю, – господин банкир, не стоит так кидаться на деньги. Вы все успеете потратить. У вас как тут полагается? Расписку я должен получить или еще как?

– Или еще как… Еще как! – быстро ответил Дубов. – Ну-ка, набери своего Легата, быстренько, деньги-то его, не твои.

– Господин барон, – Алекса спрашиваю, – мне мистеру Дубову без всяких расписок и прочих документов денежки отдать?

– Йес, оф кос, – Легат отвечает, – только пересчитай при нем и пусть он сумму подтвердит мне. Достаточно этого будет.

Дубов разговор слышал.

Протягивает мне чемоданчик.

– Давай-давай, не тяни время, открывай, пересчитывай, отдавай и привози еще. А то мы тут каждый день теряем деньги, и этих дней все больше.

Раскрываю чемоданчик, показываю содержимое. Пачки лежат в образцовом порядке.

– Вот, – говорю, – шестьдесят пачек. Вскрывать будем?

Дубов выхватывает наугад две пачки. Бросает на стол.

– Вот эти. Давай, быстренько.

Срываю упаковку, демонстративно по одной купюре перекладываю. И тут на меня моя аллергия навалилась. Не успел я вторую пачку пересчитать, как расчихался… А нос свербит и свербит. Слезы из глаз льются. Чих до печенок пробирает. Ну, наконец успокоился. Гляжу, купюры разлетелись по всему бильярдному столу. Леночка сообразила, уже со стаканом воды стоит. Дубов на меня смотрит удивленно. Он кивнул Руслану, тот стал собирать деньги.

Дубов принял рассыпанные купюры, бросил в чемоданчик, отдает его мне.

– Так, мил человек, выпей водички, подержи пока посылку, и пойдем-таки кофеем отравимся.

«А я, – думаю, – начхал на их деньги. Причем в прямом смысле».

Дубов смотрит на меня и моргает. Часто-часто.

– Ну, до кофе, – говорит, – давай от денег избавься. Бежим, бежим.

Проходим мы в следующую комнату за бильярдной. Это кабинет. Я застыл в восхищении. Буйство красок и роскошь убранства. Панно на стенах, похожие на китайские ширмы, расписанные золотом и серебром по черному лаковому фону. Сюжеты традиционные. Пейзажи с островками, заросшими соснами, там же горбатые мостики, лодки, люди, занятые кто сбором риса, кто выделкой шелка. А вот отряд военных в поход собирается. Я глазею, оторваться не могу. Потолок ну просто красота. Восточные орнаменты, китайские иероглифы, крылатый дракон в центре. Я потерялся среди этого великолепия.

– Чемоданчик сюда поставь, – вдруг раздается голос Дубова, – давай-давай. Кофе стынет.

Он уже распахнул дверь огромного черного сейфа, который как-то вписывается в эту роскошь. Я ставлю на полку чемоданчик. Дубов закрывает сейф. Смотрит на меня, ждет. Догадываюсь, выхожу в бильярдную, Дубов возится с шифром.

Леночка уже накрыла на журнальном столике все для кофе. Русланчик хрустит соленым печеньем. Такой весь из себя беззаботный. Он свое дело сделал. Леночка берет чашечку свежесваренного кофе обеими руками и протягивает мне через весь стол, с поклоном, типа от души. Я кофе принимаю, пробую.

– Действительно, очень недурно, – говорю Дубову.

– Печенье, шоколад, коньяк? – спрашивает он.

– Нет, дорогой сэр. Кофе действительно так хорош, что не стоит портить другими вкусами этот аромат.

Руслан с печенькой в зубах направляется к Леночке – приставать, наверное, будет. А Дубов усаживается рядом, хитро смотрит.

– Я, – говорит, – тоже немножко волшебник, как ваш Легат, или вроде того. Как это… «Люди гибнут за металл»? Я вот народ металлизирую. А чем ты у барона занимаешься?

– Металлизируешь – это как? Типа ростовщика?

– Что-что? – резко спрашивает Дубов. – Нет, нет. Это вы слишком грубо сказали, молодой человек. Я – банкир, запомните и уважайте.

– Кто ж с вами спорит, банкир так банкир, буду вежлив.

– Это вы только все думаете, что я суров и безжалостен. А я нет. Внутри я клоун жизнерадостный, а то, что вы видите, – это изнанка моего характера. Хочешь, развеселю? Или хочешь, исполню твое желание? Денег хочешь?

Странная манера общаться, думаю. Купить он меня пытается, только для чего? Или он знает гораздо больше, чем я предполагаю. Делаю глоток кофе, действительно вкусно, успокаиваюсь.

– Да на что мне ваши деньги?

– Ну да, ну да, думаешь, Легат больше даст. То-то он у меня побирается. Так что ты там у него делаешь?

– Ну что я могу вам рассказать? Это даже не коммерческая, а военная тайна.

– Да ладно, тоже мне секреты Полишинеля. Чудеса он собирается делать. Фокусник! А ты, значит, будешь у него кроликом из шляпы. А у меня можешь быть и фокусником. У меня больше заработаешь, намного больше.

А я думаю. Вербовка. Причем прямо при Русланчике. Значит, он уже. Ну конечно, от Леночки отлипнуть не может. Но грубая работа. Да и не нравится Дубов мне как шеф. Он точно людьми как пешками любит жертвовать.

– Можно еще кофе? – спрашиваю.

– Конечно, конечно! – Дубов сама любезность. – Леночка, кофе мне и нашему дорогому гостю. Ты не бойся, соглашайся, – улыбается он мне, – кто съел, тот и смел.

– Мне нужно подумать, – отвечаю. Чего торопиться с отказом, вдруг обидится еще, кофе отберет.

– Долго? – недовольным голосом осведомляется Дубов.

Я молчу, пью кофе, держу паузу.

– Решайся, решайся, волшебник!

«Волшебник» было произнесено с издевкой.

– А разве в деньгах смысл жизни? – говорю я с философской грустинкой.

Дубов аж кофеем обжегся, слишком большой глоток сделал. Продышался. Запил холодной водой из стакана.

– Смысла жизни нет и не будет – по крайней мере, до конца месяца. А потом будут деньги, много денег, и ты купишь свой смысл жизни.

– Мне нужно подумать, – говорю упрямо.

– Ох уж эти пертурбации и протуберанцы, – усталым тоном отвечает Дубов. – Сроку тебе одни сутки, я дважды предложения не делаю.

Встает и уходит. Не прощаясь.

Все, решаю, аудиенция окончена.

– Руслан, – зову напарника, – поехали.

Руслан нехотя отлипает от Леночки. Та тоже встает, идем на выход. Руслан спрашивает:

– Ну как, ты ему понравился?

– А я почем знаю? Поехали.

К чему, думаю, Дубов про протуберанцы фразочку вставил, умным хочет казаться?

– Ты чего крадешься? – спрашиваю Габдукаева.

А он скорость держит миль тридцать в час, не больше. Видно, с сожалением дубовскую резиденцию покидает. Леночка его туда притягивает или финансовый интерес есть? Но этак мы до Питерборо и к вечеру не доберемся. Сегодня в Шотландию не поеду. Мне еще с человеком Одинокова встречаться в Кентербери. Как бы от Руслана отвязаться? А он скорость прибавил и уставился на дорогу, типа меня игнорит. Мрачнеет понемногу. Но вот веселей поехали. Вдруг Руслан резко головой тряхнул, взгляд в левое зеркало скосил. Слышно, нас догоняет авто с мощным движком. Вон как мотор воет форсажем. Промелькнул слева силуэт красной спортяги. Наша машинка даже колыхнулась под ударом воздуха.

– «Астон Мартин», – с глубоким уважением и с завистью отметил Габдукаев.

Он увеличивает скорость до шестидесяти миль. Я расслабляюсь, думаю подремать до Питерборо. И тут мы резко тормозим.

Вот оно что. «Астон Мартин» поперек дороги развернут, нас ждет. Девушка со знакомым силуэтом стоит возле машины, приветливо ручкой машет.

Пальто из кашемира, клетчатый принт на сумке, «Астон Мартин» с личным шофером. Ну конечно, Эльвира. Значит, они теперь и с Дашей знакомы. Ну, это ничего, а вот я ей зачем понадобился?

– Здравствуй, дорогая, – кричу от своей машины и медленно к ней направляюсь. Руслан ничего не понимает. Только моргает часто от удивления.

– Вы что, знакомы? – тихо шепчет он, но остается за рулем.

– Все красивеешь? – спрашиваю.

– Это у меня от природы, – оправдывается Эльвира. – Ты тоже неплохо выглядишь в этом костюмчике. Пока…

– Что значит пока?

– Пока жив.

Начинаю смеяться, держу паузу, соображаю: что, где, когда? И к чему эти неласковые слова? Обиделась на что-то?

– Сердце красавицы склонно к криминалу? За что же ты меня убить-то хочешь? Бизнес такой? И вообще ты откуда? Прелестница.

– Очень мне надо заморачиваться, киллера нанимать. Да я здесь и ни при чем. Дубов тебя заказал.

– Дубов?! – Я искренне удивлен. – Чего вдруг? Ничего я ему еще не сделал. Только зашел, деньги передал, вышел, ушел. Кофе пил, нарушая этикет? Так за это не убивают. Шутишь, дорогая.

– Если бы это была шутка.

Эльвира мечтательно посмотрела на серое облачко над нами. Невинно поморгала, словно прогоняла печаль.

– Три миллиона евро ты у него украл, Фокин.

– Фокин никогда ни у кого ничего не крал.

– Ты был последний, кто входил в его кабинет. Больше никого, кроме Дубова, там не было. Деньги из чемоданчика исчезли.

– Ну, значит, сам у себя спер, а на меня валит. Хочет, наверное, у барона еще три лимончика выцыганить. Кстати, дорогая, ты-то здесь с какого бока и какой интерес имеете? И откуда ты все знаешь?

– Легат мой бизнес-партнер. А у Дубова работает Елена Петровна. Это наш человек. Так же как у Легата на Дубова работает Русланчик. Нет-нет, не смотри в его сторону. Пусть думает, что не раскрыт.

– Как у вас все запутано и запущено! И что мне прикажете делать? Возвращаться к Дубову и доказывать, что свинья он, а не я, и денег никаких Фокин не брал? А Петровна – это Леночка?

– Поздно возвращаться, – радостно Эльвира отвечает, – тебя он уже заказал. Где твой киллер будет работать, не знаю. Что? Смотреть будем на меня влюбленными глазами или поедем отсюда подальше? Но только на моей машине и подальше от Питерборо.

– Ну да, – соглашаюсь, – не с Габдукаевым же ехать. Ох уж этот маленький предатель.

– Руслан, – оглушительно Эльвира кричит, – я забираю нашего гостя. Барон так велел. Сама его привезу. А может, и не привезу, – тихо мне сказала она. – Залезай, оценишь, что такое «Астон Мартин».

Эльвира садится впереди к шоферу. А тот демонстрирует бритый затылок, голову в мою сторону не стал поворачивать. Взгляд у него – только вперед.

– А что, – спрашиваю, – мадам еще не стала баронессой?

– Не стала, – отвечает. – Куда поедем, где скрываться будешь?

– Пока в Кентербери, – говорю, вспоминая явку Одинокова, – потом будем посмотреть.

– Почему в Кентербери? – удивляется Эльвира. – Впрочем, для начала просто нужно уехать. Сережа, – говорит она шоферу, – трогай, и по-быстрому.

Ну вот, думаю, еще один Сережа. И еще, думаю, опять с деньгами какая-то заваруха возле меня. Кто-то теряет, а кто-то находит. Я-то ничего не делаю. Только вот квантик Легату подарил да на три миллиона дубовских начхал. А какой результат! Вокруг меня гигантские денежные потоки бурлят, а я все еще на мели. Вот, боюсь, и все чудеса во всех корпорациях будут меня своей бесполезностью и бесприбыльностью удивлять. И чтобы я не смог себе на пользу ни одно чудо повернуть? Не поверю. Хотя лишь бы вреда от них не было. Вот сейчас мне Эльвирка помогла. Интересно, прибавилось у нее денег? Поработаем-ка фокусником.

Мотор взвыл, и Габдукаев унесся от нас со своим «Приусом». Пропал с заднего обзора. Ну то есть это мы от него унеслись. Секунд пятнадцать – и скорость уже 100 миль в час.

– Моя прекрасная леди, а не прибавилось ли у тебя денег за последнее время?

– Одолжить хочешь? Кстати, хорошо, что перестал мадамой называть, все-таки мы в Англии, а не в каком-нибудь Париже. А деньги… Вот сейчас одна сделка закроется, будут деньги.

– Все гораздо проще, – говорю, – ты прямо сейчас в сумочке посмотри.

– Ой! Рубли откуда-то. Пять, десять, пятнадцать, ого, целых двадцать тысяч. Мелочь, а приятно. Я думала, давно их потеряла. Тебе куда в Кентербери?

– Церковь Святого Мартина, – отвечаю.

Да, думаю, можем уже и деньги наколдовывать. Надолго ли у меня это умение? И что мне должен посланник Одинокова привезти? Кстати, он сказал, что связника я узнаю.

Ехали молча минут несколько. Эльвира не выдержала.

– Ты так красноречиво молчишь, аж убить хочется.

– Что я должен сказать? Кстати, и без тебя охотников хватает.

– Вот-вот. Я так думаю, что тебя спрятать надо. Я найду тебе одно местечко. О! Точно! Сережка, мы ж тебя в женское платье переоденем. Придется тебе ноги побрить. Сергей, – командует она шоферу, – едем в Ричмонд.

Смотрю, а Эльвирка вся из себя довольная. Тоже мне спасательница Малибу.

– Вот еще, Ричмонд! – отвечаю. – Никакого Ричмонда, моя прекрасная леди, мне надо в Кентербери. И потом, что я тебе, Керенский, что ли? Осенью в короткой юбке бегать. И тебе советую, блондинка, не включай мозги. Тебе это не к лицу.

– Смотрите, как он заговорил! Ну и пожалуйста. Езжай на свидание к своему киллеру. Эх, а я бы так тебя хорошо спрятала!.. – мечтательно произнесла Эльвира. – Но ты же совсем неблагоразумный мальчик, Сережа.

– У тебя на меня виды, – удивляюсь, – или это просто бзик в голове? Нам нужно в Кентербери. И ты меня нипочем не переспоришь.

– Ну если так уж надо…

И мы помчались в Кентербери.

– Довезете меня до Кентерберийского собора, а дальше я сам.

– Ну и пожалуйста, – обиделась Эльвира, – если так хочешь, сам бегай от киллера. А до церкви тебе топать и топать.

– Что ж, моя прекрасная леди, я, пожалуй, потопал, – прощаюсь с Эльвирой на въезде в Кентербери. – И я что-то сомневаюсь, что какому-то киллеру очень надо за мной гоняться.

– Посмотришь-посмотришь, – на прощание ответила Эльвира.

А я в сомнениях, может, она все придумала и у нее опять какие-то виды на меня? Да не похоже, была серьезна. Надо бояться, а страха почему-то нет. И это плохо.

Пристроился я к группе японцев, оплатил место в автобусе, и покатили мы осматривать достопримечательности. Времени до 14:00 еще с полчасика оставалось. Японцы болтают между собой. О, думаю, сильно язык отличается от китайского. Звуки другие. А не посетить ли мне дальние восточные страны? А все дела здесь оставить. Нет, конечно, не в Лондоне дела оставить, а в Москве или лучше в Алатаньге. И я, пожалуй, все дела оставлю там, в Зоне. Тогда и отдохнем с Дашей где-то на островах Керама.

Экскурсия идет, японцы периодически выходят, осматривают английскую историю, заходят обратно, меня не беспокоят. Я уж подремывать начинаю. Кто-то бубнит на английском про Кентерберийский собор. Мне уже начинает казаться, что японцы что-то по-русски бормочут. Вдруг слышу «Сент-Мартин Кирх». Моя остановка. Вскакиваю, бегу на выход. Японцы вежливо улыбаются, когда я их расталкиваю. Даже не сердятся. Будем осматриваться. Вот угловая башня. Потом двухэтажное строение из камня, дальше пристройка с огромными окнами. Вход под башней. Там меня и должен ждать связник. Перед входом никого, только две японские бабушки в просторных платьях и в кроссовках щурятся на меня сквозь темные очки. Что они видят сквозь лондонскую хмарь? Перед воротами собираются остальные японцы. И где посланник? Из японцев, что ли? Так я никого не знаю. Ну что ж, подождем.

Ну вот и он. Из толпы выбирается весь в джинсе, в темных очках Боря! Вот кого не ожидал увидеть. Надеюсь, он не весь «Черный отряд» с собой притащил. Да! Пароль не нужен. Силен Одиноков. Завербовал их, значит. Пора переставать удивляться.

– Здравствуйте, сэр черный рыцарь, – приветствую его.

– Рыцарь? – удивляется Боря. – Черный? Ах, ну да. Привет тебе, Фокин, знаешь от кого?

– Пожалуй, догадаюсь с одного раза. У тебя что-то есть для меня?

– Адрес. И вот еще вещица.

– Адрес – это, знаете ли, сударь, хорошо. А то ну просто не знаю, куда податься. Все ходы закрыты, цугцванг какой-то. Еще и киллеры за мной рыщут. Вещица-то хоть не деньги? А то у меня сегодня аллергия на них проснулась.

Только сказал, почувствовал приступ. Но скоро прошло. Быстро прочихался.

Боря серьезно головой покачал, запустил руку в свой рюкзачок и достает… «заводной апельсин». Оранжевый мячик величиной как раз с теннисный. Только этот «апельсин» не съедобный. И сделан фиг знает из чего. Не бьется, не ломается, а только развлекается. Цвета меняет. Сам не видел, но, говорят, если сработает, света белого не увидишь.

Беру, подкидываю на ладони. Ничего так, увесистая фиговина. На что мне «заводной апельсин», думаю.

А «апельсин» темнеет, темнеет. Превращается… О! Посещает меня гениальная мысль. Легату надо подарить для его поля чудес в Шотландии. Или нипочем не отдавать? Самому пригодится.

– Ого, – восклицает Боря, – он стал фиолетовым и тикает!

Вдруг негромкий хлопок. Из-под ног гранитная крошка вылетает. Боря щеку вытирает, поцарапанную осколком.

Стреляют, лениво думаю. Киллер объявился, засел, наверное, в этой башне на углу церкви.

– Мазила, – с чувством констатирую.

– Стреляют, – истерично орет Боря, – бежим!

Шагу не успеваем ступить, как мрак опускается. Боря только хмыкнул в полной темноте:

– Ну это ему даром не пройдет. С огнем играет. «Черный отряд» трогать нельзя.

Так вот какая вещица этот «заводной апельсин»! Этот фантик мини-Зону тут устроил. Интересно, весь Лондон накрыло или там метров сто в радиусе?

Однако пора убираться. Пока киллер со вторым выстрелом медлит.

Боря успокаивает:

– Не бойтесь, сэр, я же с вами. Ничего этот гад нам не сделает.

– Мне бы твою уверенность. Ах, да, – вспоминаю, – ты же «Черный отряд». Тот, кто тебя убить хочет, сам долго не проживет.

Поднимаю телефон, включаю фонарик. Свечу под ноги. Мрак не мрак, Зона не Зона, а нечего тут неприятностей дожидаться. В окнах церкви тоже свет зажегся. Ну да, думаю, в Зоне ведь свет электрический не пропадает. Это вам не солнышко в окошке.

Смотрю, японцы весело включенными телефонами машут. Они, обалдевшие, сидят на травке, задрав головы к звездам, впечатлений набираются. Двигаемся с Борей куда-то на выход в скудном свете. Надеюсь, киллер потерял нас из виду. Соображаю, в МЕНЯ же целили. Убить хотели, даже страшно стало… Правду говорила Эльвира. Кто ж навел, она? Нет, не может быть. Боря? Не думаю, что он в курсе. А вот Русланчик – этот мог. Ну посмотрим, что с этим делать… Но смотреть будем подальше отсюда. Я больше не хочу любоваться кентерберийскими достопримечательностями. Лучше потом Чосера перечитаю.

Некто с винтовкой вдруг выплывает из тьмы, из вечно открытых ворот церкви Святого Мартина, словно из бездны поднялся. Пятнистая военная форма, бандана на голове, морда черной маской закрыта. Только глаза видны, которые горят безумием. Руки болтаются как чужие, винтовку он тащит за ремень, скобля прикладом по мостовой. Стрелок сошел с ума, и в этом Боря виноват.

Отбираю винтовку. Киллер не сопротивляется. Ни на что не реагирует. Так и бредет себе бессмысленно, не выбирая направление. Шатается и запинается. А, думаю, подберут полисмены. Или санитары, что для него полезнее. Осматриваю винт. Боря светит фонариком от телефона, при этом икает негромко. Говорю:

– Можешь больше не пугаться. Это на меня охоту объявили. А ты молодец, очень нужным волшебством Зона тебя наградила! Спас ты нас.

Ничего инструмент, тяжеленький. Калибр 7.62. О, да это же L96A1! Английская снайперская знаменитость! Недешево я обхожусь, это игрушка дорогая. Приклад потертый, но отметок нет. А вот ствол прямо из чистки. Как новенький. Почему выстрел не был слышен? Глушителя-то нет? Ладно, нечего оружие лапать, мало ли в кого из него еще стреляли. Да и не надо, чтобы кто-нибудь меня с инструментом увидел. Хорошо, что темнота кругом. Винтовку аккуратно ставлю возле стенки. Слышны возгласы разномастных туристов. Кого здесь только нет, кроме англичан, конечно. Им-то что смотреть в их музее? Наверняка и немцы, и шведы, и какие-нибудь мавры бродят. По-моему, слышу узбекский акцент и плохой английский. Вау! Ис солар еклипс! Зор! Ха, ха. Это они решили, что солнечное затмение случилось. Эти вау и факи лезут из темноты со всех сторон. Ну и на родных языках кто-то негромко восхищается темнотой. Вот венгерская ругань, итальянское брависсимо. Представляю себе, как все эти народы, включая моих японцев, бегают ошалелые и попадают то в светлый день, то в темную ночь.

Ну раз пока стрелять никто не будет и вряд ли о провале акции киллер мой в состоянии доложить Дубову, надо попробовать мрак разогнать. А то так и будем на ощупь шарахаться среди кентерберийских привидений.

– Как он выключается? – спрашиваю Борю.

Тот головой мотает.

– Я-то откуда знаю? Может, здесь «апельсинчик» оставишь? А то куда мы, туда и Клякса.

Как бы «апельсинчик» наш выключить? Уговаривать его принялся. «Любезный наш друг! – говорю мысленно. – Благодарю тебя, фантик наш, за спасение!» Много, много хороших слов ему сказал, минут пять уговаривал, думал, подружимся. Все впустую. Мне показалось, что мрак только сгустился. Наконец торжественно обещаю: «Я тебя обратно в Зону верну, честно-честно». Уговорил. Стал он оранжевым. Тьма рассеялась. Смотрю, прищуриваясь, глаза-то к свету не привыкли, застыла толпа туристов, ошалевших тоже, на солнышко жмурятся. Винтовка валяется брошенная, киллер исчез.

– Уходим, – шепчу громогласно Боре.

С рассветом и автобус наш на стоянке нарисовался.

Шофер, набравшийся впечатлений, запивает удивление кока-колой. В полуторалитровой бутылке осталась пара глотков. Подхожу, смотрит на меня, мол, чего изволите, икает. Я молча протягиваю 100 фунтов.

– Так, – говорю, – слушаем меня внимательно. Японцы еще часа полтора тут будут историю изучать. Поэтому довези нас обратно, до больших ворот, потом за японцами вернешься.

Поехали. Боря все еще напряжен.

– Ладно, – говорю, – а что вы, сударь, должны были еще мне передать? Не только же «заводной апельсин», чтобы лондонцев развлекать?

– Точно! – хлопнул себя по лбу Боря. – Контакт для тебя. Бейкер-стрит.

– Дом 221 Б?

– Нет, – удивленно Боря отвечает, – Бейкер-стрит, 191, кафе «Данкин Данатс», с четырнадцати до восемнадцати. Возьмешь себе два шоколадных круассана и чашку черного кофе, попросишь подойти мисс леди Люси Кавендиш.

– Тоже баронесса?

– Не знаю, может, и герцогиня. Покажешь ей «апельсин», постарайся, чтоб он не сработал.

Пора уже ничему не удивляться. К Легату мне возвращаться опасно. Прямо в Москву лететь тоже. Дубов, как я понял, местами умный, но упертый до тупости, ему ничего не объяснишь. А киллера его уже скоро обнаружат, когда в дурдоме личность будут устанавливать.

– Так что, разъезжаемся? Ты по своим делам, а я к вашей леди. Неуютно мне стало в Лондоне среди этой банды. Еще раз спасибо за помощь. Да! Ты, часом, не разбогател?

– Не знаю, – Боря спокойно отвечает, – может, и разбогател. Счет проверить пока не могу.

– Тогда вперед, нас ждут великие дела. Возьмешь мне такси до… Не, на Бейкер-стрит сразу не поеду. Скажем, до вокзала Ватерлоо. А дальше я смогу добраться до Бейкер-стрит.

Два такси, между ними лондонская подземка. День еще не прошел, а я уже уставать стал.

В 17:00 я был в кафе «Данкин Данатс». Ничего. Чистенько, аккуратно, интерьер модерновый, народу почти нет. Человек семь в зале. Встречает официант. Я его обозвал гарсоном. Похож на француза, а может, алжирец. Заказываю два шоколадных круассана и чашку кофе, двойной эспрессо. И четко желаю:

– Пусть подойдет ко мне мисс Кавендиш. У нас свидание.

– Леди Кавендиш? – удивленно спрашивает он. Но кивает и уходит за заказом.

Еще до появления гарсона передо мной возникает видение. Женщине, конечно, за сорок. Но выглядит! Талия тонкая, грудь внушительная, глаза большие, томные, зеленые, губы целовательные. Одета со вкусом, юбка-брюки и фиолетовая блузка под цвет моему апельсину, когда он тикает. В ушах сережки с бриллиантами. Я помимо своей воли встаю, вытягиваюсь в струнку, придвигаю ей кресло.

– Вы очаровательны, – выпаливаю. Дальше шучу: – Чай, кофе, потанцуем?

Шуток мисс, верно, не понимает.

– Это вы? – спрашивает. – Я леди Люси Кавендиш, – объявляет торжественно.

– Я сэр Сергей Фок-кин, – пытаюсь подыграть ей.

– Сэр? – удивленно спрашивает. – Что вам угодно?

Вытаскиваю бумажный пакет из-под гамбургера. Раскрываю, показываю в глубине оранжевый мячик.

– И все-таки это вы, – успокоила себя мисс Кавендиш. – Чем могу помочь?

– Надо переправить его в Москву, а дальше я его отвезу сам.

– Там что, секретная начинка?

– Нет, что вы, это фантик, и я ему обещал.

– Кому, резиновому мячику?

– Это не мячик, это чудо! А умение делать чудеса – тоже оружие. Чудо, несущее как бы благо людям, иной раз, может быть, почище атомной бомбы. Ох, если бы я не так торопился, пригласил бы вас на ужин и все-все рассказал.

– Сэр торопится? – с интересом спросила леди.

– Дело жизни и смерти. Мне срочно нужно покинуть Лондон. И как можно незаметнее. В Москву напрямую опасно. О! В Норвегию, в Тремсе. Мне срочно нужно осмотреть Арктический собор. Кстати, милая моя. О нет, простите, леди. Не соизволите ли угоститься круассаном? Второй ваш.

– Я буду еще кофе латте, – тоном, не допускающим возражений, ответила леди. – Теперь ваше дело. Вы можете подойти через час? Я решу с Норвегией.

– Сорри, конечно, – отвечаю, – но чего я буду целый час болтаться по Лондону? Я здесь посижу, кофе попью.

– Как изволите, – ответила леди и удалилась.

Через час я допивал третью чашку кофе и дожевывал несчастный круассан.

Леди точна. Появилась ровно в 18:00. Она была при параде. Уже переодевшись. Белая юбка, белая кофточка, черные туфли на высоком каблуке. Сережки те же.

– Билет на ночной автобус до Осло, Лондон Виктория Грин Лайн-стайшен. До Тремсе сам доберешься. Документов никаких предъявлять не придется, – сказала она понимающим тоном.

А я думаю, как-то равнодушна она ко мне. И губы не облизывает, когда кофе пьет. И тон безразличный. Ну да, леди шпионка. Не может путать работу с личной жизнью.

– Да, – вдруг говорит леди Кавендиш, – рабочий день у меня закончился. Вы же приглашали на ужин? Я пью белый мартини. – И царственным жестом протягивает мне руку для поцелуя.

* * *

В Тремсе я не попал. Устал в автобусе. Комфортно ехали, но аж 32 часа. Да и Стеллу я вряд ли бы застал. Что, ей неделю надо, чтобы Арктический собор осмотреть? Зато в Осло повезло. Автостопом доехал до Хельсинки, а потом на пароме в Санкт наш Петербург. Там на Московский вокзал, еще три часа – и Москва. А здесь сюрприз. Одиноков лично встречает. Как узнал, вычислил? Надо будет позже спросить. Сейчас опять устал. Очень.

– Какими судьбами? – спрашиваю. – Караулишь меня здесь? Сам мой маршрут просчитал или леди Кавендиш помогла?

– Задание ты, Фокин, провалил. В корпорацию Легата не внедрился, исчезнувших не нашел.

– Я тоже весьма рад нашей встрече. Но параноика и придурка Дубова с его киллером я не предусмотрел. А вы предусмотрели? Поэтому Борю с «апельсином» прислали?

– Дубов не придурок, иначе бы столько денег не украл в России и в Лондоне не заработал. Ничего я не предусматривал. «Апельсин» тебе передали как вступительный взнос в корпорацию Легата.

– Но я все равно кое-что узнал. Правда, к сожалению, даже Ильича не нашел. Темнят они что-то в Лондоне. А «апельсин» до тебя доехал? Я же его обещал обратно в Зону положить.

– Приедет – получишь, сам отвезешь. Вот с тобой что делать? Домой тебе нельзя. Пока тебя спрятать нужно. Ты в курсе, ходят слухи, что Фокин застрелен в той самой перестрелке в Кентербери?

– Еще бы! Я эти слухи сам распространяю.

– Ну и ладненько. Отвезу тебя пока на конспиративную квартиру.

– В Химки?

– Ну почему обязательно в Химки? У нас этих конспиративных квартир навалом. Или все-таки в Химки?

– Там будет привычнее.

Глава 6

Сумерки (Фокин)

Надоело! Надоело сидеть взаперти. Я даже нос не могу высунуть в окошко на седьмом этаже, подышать сырым воздухом, посмотреть на мокрые дорожки, посчитать разноцветные зонтики, выплывающие из подъезда, послушать фырчание машин, покидающих стоянку. И на балкончик выходить не стоит, слишком заметна моя фигура. И уж тем более бродить по магазинам в родных Химках мне противопоказано. Вот встречу я знакомого… Так он заявит: «Ба! Фокин! Что же это вы здесь, прямо среди бела дня? Привидения же по ночам являются. А вас-то, сударь, по всем новостям и даже в интернете убитым объявили. Где-то в Лондоне вас застрелили». Оправдывайся потом. Либо говорить, что обознались вы, Василий Иванович. Либо так прямо и заявить, что слухи о моей смерти несколько преувеличены. А Одиноков очень просил какое-то время побыть покойником. Что-то там они в Лондоне докручивают вместе с леди Люси Кавендиш. Шикарная женщина. А еще там свои интриги Эльвира плетет. И Легат с Дубова наверняка три миллиона спрашивает…

И что? Одинокова еще целый час ждать? Что я ему заказывал? Бастурму, оливье, сыр чеддер, ну и поесть чего-нибудь, лагман уйгурский. Интересно, найдет?

Лагман Одиноков так и не принес.

– Вот еще, гурман выискался, – говорит, – и пиццей обойдешься праздничной.

– К празднику, – говорю, – это мы завсегда готовы. А какой сегодня праздник?

– Можешь теперь вылезти из своих подвалов и на свет божий поглядеть.

– Как ты иногда верно подмечаешь, Одиноков, седьмой этаж, а как подвал. И что у нас случилось?

– Дубов исчез. И все спецслужбы Британии найти его не могут. Он проиграл процесс о трех миллионах Легату.

– И ваша служба, конечно, ни при чем. Хотелось бы осведомиться, как там леди Кавендиш поживает?

– Ты еще о своей Эльвире спросить забыл.

– Зачем же я буду о ней спрашивать? Она там как рыбка в воде. Всех продаст, купит и снова продаст, но уже дороже.

– Тебе виднее, – рассеянно Одиноков отвечает. – Вот забери свой смартфон. Там тебе Босс усиленно названивает. Опять, конечно, что-то случилось.

Пришлось разговаривать с Боссом. Прямо при Одинокове. Да чего уж стесняться. А Босс даже не стал ругаться за провал операции по внедрению меня к Легату, но рассказал много интересного.

Что Легат уже в Москве побывал, встретился с президентом. И тут же занялся продажей иллюзий. Правда, то, что это иллюзии, пока никто ни фига не понимает. Он же еще удачу продает и счастливые мгновения. Шулер Легат, но кое-что получается у него! Вот Босс и хотел ему свинью подложить в виде «горячего камня». Упал где-то в Подмосковье метеорит, когда-то в девятнадцатом веке, сразу после тунгусского. Какую свинью, Босс не сказал, зато, оказывается, послал Серебровского этот «горячий камень» отыскать. А Андрюха взял и пропал. Ни слуху ни духу от него и никакой связи.

Так, значит, Андрюха опять пропал, думаю, и мне его искать.

– А где именно в Подмосковье? – спрашиваю.

– А пес его знает, – Босс отвечает, – не успел доложиться. Найди его, Фокин, очень тебя прошу, очень надо.

– Опять пропал Серебровский, – говорю и на Одинокова смотрю.

– Так и будем морщить лоб? – тот отвечает. – У него здесь семья, друзья, знакомые есть? Может, кому сказал, куда подался?

– Друзья – это мы. Тут все его друзья, кроме Ильича, который так и не нашелся. Знакомых? Этого у него полно. А семья? Это стоит подумать.

Одиноков удалился. Докладывать, говорит, пошел. А я, пожалуй, начну поиски после завтрака. Позвоню подружке Серебровского.

* * *

– Алена, мы можем встретиться?

– Сергей?! Неожиданно.

– Не рада слышать?

– Да нет… Просто, говорю же, неожиданно.

– Так мы можем встретиться?

– Сейчас?

– Да нет, не срочно. Лучше скажи, куда Андрей делся? Вы последний раз, когда встречались, опять поругались?

– Ну да. Он неделю назад весь мир к моим ногам сложил. Шмотки, драгоценности, рестораны, виллу мне подарил в Испании. Ну просто счастье. А позавчера все это вдруг куда-то провалилось. И дарственная на виллу оказалась недействительной, и драгоценности у него, а вернее, у меня Карабас отобрал. Шмотки, правда, остались. Ну я же не собачка. Бросили косточку, отобрали косточку. Что я вам, куколка игрушечная? Сергей, – говорит она игривым тоном, – но ты же не такой? Ты же сможешь меня обеспечить?

– Честно? Не до тебя пока. Если не найду Андрюху, будут неприятности. И на сегодня я с уверенностью могу сказать, что не люблю неприятности.

– Ладно, – с обидой Алена отвечает. – Хочешь неприятностей – ищи Андрея у Карабаса. Езжай в этот бандитский притон.

– При чем тут Карабас?

– Я случайно слышала. Громкую связь Андрей включил. Позвонил кто-то с неизвестного номера. И ледяным тоном, очень мрачно, произнес два раза: «Не надо тебе ехать к Карабасу. Не лезь в это дело. Не ищи “горячий камень”. А то утонешь в Белом озере».

– Значит, мне нужно будет в автосалон подъехать, который на шоссе, на Дмитровском.

– Вот после встречи с Карабасом Андрюха и пропал. Ты тоже хочешь?

– Да знаю я этого Карабаса. Он теперь большой бандит, по мелочам не пачкается.

– Сергей, не морочь людям голову, особенно всяким бандитам, лучше подъезжай часа через два. Кофейня «БарБариста».

– Потом, потом, мадам Алена. После Карабаса.

* * *

Тесно. Народу немного бродит по огромному залу, но из-за кучи бездарно расставленных машинок все время на кого-то натыкаешься. То на людей, то на всякие лимузины. Сверкают эти кузова полированные, глазам больно. Благовониями какими-то индийскими пахнет. Молодые мальчики суетятся, клиентов обхаживают. Мальчики мне не нужны. Там, где резиденция хозяина, наверняка будут девочки.

Вот и приемная. Женщина лет сорока, черно-белый брючный костюм haute couture, очки в модной оправе. Прическа, я бы сказал, деловая, короткая, но не ежик. Мадам с умными глазами. Цепко и пристально меня рассматривает. Рядом спортсмен, охранник. Серый костюм, но как будто маломерка. Он весь из него вылезает, ощущение, что сейчас прямо из костюма мне навстречу шагнет, в трусах и майке.

– Что вам угодно? – вежливым тоном интересуется мадам.

– Я думаю, будет уместно передать господину Карабасу, то есть Карабанову, что его ожидает сэр Фок-кин по поводу господина Серебровского.

Охранник двинулся ко мне навстречу вместе с костюмом. Собирается дорогу загораживать.

Женщина его взглядом останавливает. Она точно умнее.

– Подождите ровно одну минуту, – говорит, – я все узнаю.

Карабас приглашает.

Вхожу, обстановка спартанская, но из дорогого набора. Все такое фьючерсное. Кубические кресла, пластиковый стол на паучьих ножках, столешница прозрачная с неоновой подсветкой, которая делает это место нереальным. За столом восседает Карабанов, возле огромного окна расположился. Улица видна вся. Смотришь, как рыбка из аквариума. Потолок с оригинальным дизайном – надутые матрацы полосатые над тобой нависают. Кругом пафосно. Присаживаюсь без приглашения. Кубическое кресло без ножек, с невысокой спинкой, по виду неудобное, но сидеть мягко и уютно.

Хозяин не смущается моей неделикатностью.

– Я сеньор Карабас, ты ж меня знаешь. А тебя как называть?

– Серж, сэр Серж!

– И что у тебя, Серж, за интерес к Андрею? И, короче, откуда ты?

– Вот так проходит слава мира. Впрочем, про глорию мунди упоминать не буду, а то не так поймешь. Всего-то пару лет назад просил помощи у меня, а теперь будем делать вид, что совершенно не знакомы?

– А, – расцвел улыбкой Карабас, – это когда я этот салон брал и была тут небольшая заварушка и недопонимание с вашим Боссом? Но о прошлом вспоминать не будем. Чай, кофе?

– Да некогда мне, сеньор Карабас, тороплюсь, и было бы неплохо, если бы ты мне кое-что рассказал.

– Информация денег стоит, – довольно крякнул Карабас.

– Сначала я, пожалуй, скажу, какая информация мне нужна, а потом будем торговаться.

Карабас достал сигаретку из пачки «Кэмел», задымил, хитро прищурился и с наглецой в голосе выдал:

– Что, Серж, будешь выспрашивать, чего от меня тут ваш Серебровский хотел вызнать?

– Точно формулируете, сеньор. А если очень коротко, мне нужно знать, где он и почему с ним нет никакой связи.

– Без базара, расскажу, куда он отправился. Но с вас, сэр, три тыщи баксов, для вашей корпорации это ничто.

– Получишь, если, конечно, все, что расскажешь, окажется правдой.

– Ты же джентльмен, Серж, да? – спрашивает он настороженно.

Я киваю.

– Тогда отправляйся в Шатурские болота. По Шатурскому шоссе до Шатуры, далее двигаешься на север от города через поселки Долгуша и Северная Грива. Потом санаторий «Озеро Белое». И километров этак 15 от санатория заброшенная деревушка – Мгла.

– Это ты туда нашего дорогого Серебровского послал? Зачем?

– Так, это… Он спрашивал про «горячий камень», а я случайно знаю, где он лежит.

– А у тебя какой интерес?

– Да ходят слухи, что сокровище там какое-то зарыто возле этого камня. Вот и я хожу возле этих слухов. Только пока ничего не нашел. И Серебровский пропал. А может, он это золото нашел? – Карабас даже всхлипнул, слеза его пробила от огорчения. – Может, ты найдешь? Поделишься, а? Тогда и трех тысяч не надо. А то Серебровский, может, нашел, но не поделился, – с обидой в голосе завыл Карабас.

– Поделюсь, поделюсь, мне Андрюха нужен, да на «горячий камень» посмотреть хотелось бы. Ты только не мешай. Что еще знаешь? Там вообще мобилы работают?

– Есть там у меня мужичок один, Федор. Так он базарит, что, когда болота «активны», они ведут себя как Бермудский треугольник. Связи может не быть. Он же болтал, что в конце XIX века в этих краях стали людишки пропадать. До 1921 года девятнадцать душ исчезло. А на сейчас еще около ста среди болот сгинуло. Но, думаю, Андрюха не утоп. Очень серьезный мужик твой кореш. Он меня тут позабавил.

Карабас заразительно засмеялся. Даже меня заставил улыбнуться.

– Начал с ним тут мой охранник препираться. Спортсмен, каратист. А я ему забыл сказать, что Серебровский мастер спорта по вольной борьбе в тяжелом весе. Ну этот прыгает, ноги задирает, а Андрюха схватил его, как мешок с картошкой, скрутил в бараний рог, а потом разложил каратиста моего на полу и уселся сверху. Так мы с ним и базарили.

– Это который охранник? Тот, что в приемной?

– Не, этот новенький. Каратист уволился. – Карабас довольно ухмыльнулся. Словно анекдот вспомнил. – Ну ты это, не забудь, что мы договорились золотишко поделить.

– Я все помню, – грозно говорю и удаляюсь.

Ну вот, думаю, теперь надо экспедицию в Шатуру организовывать. Нет, один поеду. Не верю я ни в какое сокровище. Здесь у нас не Клондайк и не Колыма. Сроду в Подмосковье золотых россыпей не было. В санатории можно отдохнуть, по лесам побегать. Один поеду, не Алену же с собой брать, а то она как в меня вцепится, не до поисков будет.

Пообещал я Боссу «горячий камень» достать, все-таки очень он хочет какую-то свинью Легату подложить. Ну и Серебровского, конечно, найти. Взял из корпоративного гаража маленький вездеход – Mercedes-AMG G63. Он, сказал Босс, везде пройдет, если только не утопнет, ну и отправился в путешествие. До санатория добрался по навигатору. Вот и указатель «Санаторий “Озеро Белое”», и еще три километра до КПП санатория. Путь был гладким и ровным, пока до лесной дороги не доехал. И начались ухабы.

Подвеска «мерса», конечно, бугры и ямы проглатывает, но машинка иногда подрагивает, кренится, выпрямляется. Но думать это мне не мешает.

Пожалуй, стоит определиться, где моего неугомонного Серебровского искать. Опять пропал. Смею надеяться, что полиция на этот раз ни при чем. Да еще этот «горячий камень». Вот чувствую, что он на фиг мне не нужен. А вот Андрюху найти надо. Сдружились мы с ним, особенно после Харбина и Питера. Не хватает мне его напора и наглости. А если я в Аргентину перееду, что ж, Андрея с собой брать? Ага. И Андрея, и его Алену, и еще десяток наших общих друзей. Прямо хоть колонию русскую в Буэнос-Айресе организовывать. Эх! Размечтался. Ну, санаторий я осмотрю, народ порасспрашиваю. Да, тут же должен быть человек Карабаса. Дядя Федор. Надо его найти. Еще и Карабас со своим золотом… Может, в золотую историю Андрюха вляпался? Но целью-то его был «горячий камень». Эх! Ничего не придумывается. Устроюсь в санатории, найду Федора, вытрясу из него душу, но все узнаю.

Устроился. А дядю Федора мне портье вызвонил. Он тут вроде местного егеря, как узнал, что я от его дорогого сеньора Карабаса, мигом примчался. Пришлось его обедом кормить. А то на пустой желудок мог и не разоткровенничаться. Прямо в бар прошли и за столик уселись. Правда, от спиртного он отказался. Сидит, смотрит на пустые тарелки, пьет минералку с газом, кряхтит довольно, когда пузырьки через нос вырываются, бородкой прокуренной трясет. И бородка чистая эспаньолка, и усы по-французски, кончики вверх завитые, и лысина посверкивает, и глазки злые колючие, хищный крыс какой-то. Слишком просторный, не по размеру, черный свитер с белым крестом сидит на нем как плащ средневековый. Если парик на его лысину надеть, ну прямо кардинал Ришелье времен Людовика Тринадцатого. И речь его быстрая, с проглоченными словами.

– Так эта, мил человек, дружок ваш, как мне озадачил, так, значится, мы во Мглу засобирались.

– Это деревушка брошенная?

– Брошенная, совсем брошенная, тама не жить, тока пропадать. Да, – крикнул он, – а кода кушать?

Тут шведский стол, но поскольку лично дядя Федор пожаловали, бармен вызвался нам столик накрыть.

Дядя Федор потребовали прежде всего норвежский суп с белой рыбой. Говорит, что уже неделю его не ел. Я не гурман, взял запеченную в фольге форель. Плов я брать не рискнул, боялся разочарования. Я ж из Средней Азии. Поэтому мы ударили по тушеным мясным котлеткам с картошкой фри. А тут были еще свежие огурцы, свекла, морковка, капуста, готовый салатик оливье. Я пил чай черный с лимоном и сахаром, а Федор все икал и продолжал газовой минералкой травиться. Даже кофе не хотел. А чай, говорит, ему и в лесу надоел хуже горькой редьки.

– Да-а, – говорю, – и что же у вас в лесу делается? Карабас говорил, что ты видел этого человека, – фотку Серебровского ему показываю с телефона.

Дядя Федор глянул и подавился куском котлеты. Откашлялся, важно так говорит:

– Делать нечего, признаться. Он это.

– И где мне Андрея искать?

– Во Мгле.

Я чашку чая отставляю, уставился на Федю немигающим взглядом, гипнотизирую.

– С этого места поподробнее и прошу с предысторией.

– С чем? – спрашивает он и тоже стакан с водой отставил подальше.

– С начала расскажи, с вашей встречи.

– Ага, понимаем. Приехал. Карабас-то раньше сказал, что приедет ваш. Пошли, говорит. Камень покажь, говорит.

– Какой камень, «горячий»?

– Ага, да еще про болид золотой спрашивал.

Значит, думаю, золотой лихорадкой Андрюха заболел. Ох, не к добру это.

Не стоит дядю Федора перебивать. А то будет в словах путаться, так до сути не скоро дойдем. Был бы настоящим Ришелье, подробно и обстоятельно все рассказал. А егерь – это лесной человек. У него своя манера.

– Собрались во Мглу, – говорит и к стакану тянется, водой булькает, напился, – еду собрали, три дни потопали в болота. Ну я про золотой шар говорю. Болид упал. Этак году в 1908-м, как тунгусский тоже. Промчался в небесах, весь золотом горя, и упал болото. Сто лет ищем-ищем. А он лежит, молчит, не находится. Дошли во Мглу. Пять дворов. Цельный день топать. «Камень» нашли, злато не нашли. Потома этот у «камня» остался, в лесе. Я ночлег устраивал во Мгле. Цельную ночь ждал, после рассвета искать стал. Не найти. След видел. Опять сюда он пошел, в санаторий. Дальше не знаю. Может, во Мглу вернулся. Дома его смотри.

– А вдруг Андрей в болоте утоп? – резко его спрашиваю.

– Не, не должон. Видел, он на тропку встал.

Я расстроился. Блуждает сейчас Серебровский по лесу, может, все тропки порастерял, выйти не может.

– Так, дорогой мой дядя Федор, заканчиваем обед, идем собираться, тебе какой гонорар выплатить, чтобы ты меня во Мглу завел?

– Чаво?

– Денег сколько хочешь, если проводником поработать?

– А, эта, договоримся. Только от меня не отставать. А то тебя искать еще. Ага. Джипер тута оставь. Тама деревья, болота, тропки. Твоя железяка и на двух колесах не пройдет. А то и утопнет.

Да, думаю, Босс – провидец. Заранее попросил «мерс» не утопить.

– Ты, эта, в своих ботинках пойдешь? Галошев у тебя нет?

– Я в этих берцах где только не лазил, – говорю, – везде пройдем.

– Смотри, мокро во Мгле, однако.

Через час двинулись мы во Мглу. Температура возле нуля. Тропинка ровная, подмерзшая, среди густого леса. Дубы, осины, березы со всех сторон обступают, тут на джипе не развернешься. Шишки с елок падают. Одна чувствительно по голове прилетела. Подумалось, не белка ли швырнула?

Дядя Федор в сапогах болотных семенит. Роста он небольшого, кругленький, вот и катится как колобок, обернутый в плащ-палатку. Действительно, что ли, по болотам лазить собрался. Так ведь и болота подмерзли.

– Что, удивляешься, поди? – говорит, полуобернувшись. – Зима кругом, а я типа с зонтиком. Ты погодь, через час под тучу зайдем, и на нас осень вечная наступит. Враз промокнешь.

Через час привал устроили. Кто-то когда-то аккуратно обрезал три пенька, сделал из них табуреты. Было где присесть. Рюкзаки мы скинули под дубом, сами принялись надоевший Федору чай пить из термоса. А ведь кругом потеплело и посырело. И туча там наверху впереди угадывалась темная-претемная. А Федор широкополую шляпу на брови надвинул, двумя пальчиками, как настоящий французский кардинал, галету держит и презрительно ее осматривает.

– А что, ваше преподобие, – спрашиваю, – мороза дальше не случится?

– Случится, не случится – я почем знаю? Нам бы затемно до Мглы, тама и заночуем. Завтра будешь, однако, подвиги совершать.

– Подвиги? – удивляюсь, а сам думаю, надо же, титул свой «преподобие» принял как должное. А может, он старовер?

– А ты думал, в Лукоморье все тихо и гладко?

– В Лукоморье?

– Ну да, это мы так промеж нами все эти леса зовем. Это с того восьмого года тама только одна хмарь, и все. Сыро, хлюпко. Ни снега не допросишься, ни солнышка. Вечная осень.

– Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит? Там царь Кощей над златом чахнет? – спрашиваю.

– За русалку не скажу, чаво не видал, того не видал, кощеев не видал, а злато – тута оно, не зря золотой шар падал, – говорит разочарованно Федор, потом вгрызается в галету, прожевывает. – Но тута ежели сидеть будем, совсем опоздаем. А леший! Здеся леший, куды ж ему деваться. Он тебя еще запутает. Пустит по кривой тропинке. Никуда не придешь.

– Так, может, он и Андрюху запутал?

– Может, не может, чаво гадать. Пошли.

И мы пошли. Молча шли. Действительно, посырело. Хорошо еще, дождя нет. А так, резко рукой махнешь, и вот тебе капельки воды на ладони. Тропка хлюпала и чавкала под ногами, будто наши следы пережевывала. И лес бесснежный стал мрачен и зол. Точно, на кощеево царство похоже. Надеюсь, не придется его смерть по лесам и дубам искать? Может, зачах он уже над своим златом? Вспомнилось, «и ступа с Бабою-ягой идет-бредет сама собой». А мы тут совершенно безоружные. Ни меча-кладенца, ни паршивого кольта нет. Да что за бред, думаю. Двадцать первый век на дворе. Какие тут Лукоморья. Сейчас придем, а во Мгле нас Серебровский ждет.

До Мглы мы добрались еще часа через полтора. Здесь темно и мокро. И туча над нами висит, хмурая, почти черная. А дождя нет. Ну и хорошо. Первый дом – околица деревни. Нет, он не развалился, вроде целый, но в полном запустении. Весь покрытый зеленью. Тоскливые выбитые окна у избушки, крыша, надвинутая на дверь, труба печная покосилась, будто Кощей ухватился за нее, хотел крышу приподнять. Я решил войти, осмотреться. Но Федор торопит. Говорит, что надо скорей резиденцию занять, а то как бы чаво не вышло. Так прямо и сказал: «Резиденцию»! Надо слушаться. Он эти места знает. Я-то в первый раз.

Смотрю на резиденцию. Эта избушка поцелее, да и побольше.

Деревянный срубной дом. Стекла в окошках целы. Стены мокрые, но без плесени. Крыша красной черепицы, труба стоит ровно. Дверь приоткрыта.

Дядя Федор без опаски входит. Я за ним. Комната просторная. В углу печка русская, побеленная. Дрова аккуратно сложены. Поодаль раковина с умывальником. Тут вот бачок, который надо водой наполнять и штырек приподнимать, чтобы вода лилась. Пол из струганых досок подметен. Стол большой, деревянный, круглый. Стулья – три штуки, очень старые, точно из прошлого века. А кроватей нет. Замечаю три раскладушки сложенные и к стенке в ряд прислоненные.

– Ну, – говорю, – номер люкс. И колодец есть?

– Во дворах.

– Отдыхаем? – с надеждой спрашиваю.

– Успеется, – отвечает Федор и направляется к печи. – Правду знать хочешь?

– Да кто ж не хочет.

– Тогда жди, не думай, слушай.

Он достал старую газету из рюкзака, настрогал лучинок из полена. Обстоятельно так все приготовил, запалил бумагу. Потом дрова стал подбрасывать. Потеплело. Только сейчас я заметил, как продрог в этой сырости. Да и поужинать не мешало бы. Ночь скоро придет. Только бы кощеи с лешими не пожаловали. А русалка, наверное, только в озере водится. А озеро далеко. Здесь болота. О! Вспоминаю, а в болоте кикиморы. В это время то ли ветер завыл в трубе, то ли кто еще. Неприятно. Становится веселее.

Дядя Федор капитально разжег печку. Скинул плащ-палатку, подходит к огню и кидает щепотку какого-то порошка. Запахло ладаном. Федор пробежался восьмеркой по избе, как волк. Завыл песню, по-моему, по-чукотски. Замолк. Хочу спросить, что это за шаманские пляски? А он надвинул шляпу по самые брови, скрестил руки на груди, смотрит на все с презрением, на меня тоже. В глазках яркий огонь от печки отблескивает. Теперь он превратился в настоящего кардинала в своем свитере с белым крестом, французскими усиками и бородкой. И веско тоном, не допускающим возражений, и даже правильными словами проповедовал и изрекал. И куда только деревенское косноязычие делось?

– Не боись. Это тут мы ритуальные пляски исполняем. Задабриваем бога. Или инопланетян каких. Или нет. – Он надолго задумался, секунд на десять. – Этих, как их, зеленых человечков. Или разумных минералов, ха-ха-ха. – Опять помолчал. – Ты чего, мужик, думаешь, золотой болид просто так упал сюда из космоса? Из далеких миров? Это не наказание и не предупреждение, – довольный собой, он захохотал, – это пинок под наши жирные зады. Зажрались. А надо иногда морду к звездам задирать. Другой мир видеть, за Кольцевой. И, это, совершенствоваться. Вот я сейчас летаю и балдею. Еще немного – и улечу к этим, звездам. Мы же человеки, пока. Но мы должны стремиться самим стать инопланетянами. Сравниться с богом. Вот надо и чудеса творить вокруг, для всех. Но так, чтобы свою выгоду поиметь.

Я начал уставать от этой бредятины.

– Ну, ты, ваше преподобие…

– Богом я, конечно, не стану, – продолжал он, – но сравниться с ним очень хотелось бы. У нас нынче власть, это чего? Деньги? Деньги – власть бумажная, приказы, протоколы, указы, законы. Туфта, – с чувством сказал он, – настоящая власть – это чудо. А чудеса нынче в цене.

– Слушай, – устало отвечаю, – сотвори чудо, найди Серебровского.

Федор вроде выпал из религиозного экстаза и уже по-человечески отвечает:

– Ты уж, мил человек, потерпи, покуда ночь во Мгле. Ниче не найдешь, сам пропадешь. Вот засветло и к «горячему камню». А тута, как видишь, дружка твоего нет.

– А может, он в другом доме?

– Не, в других домах не жисть.

Разве священникам верить можно? Себе на уме кардинал-то наш. Знать бы еще, что у него на уме…

* * *

C утра, еще до завтрака, пока Федор открывал тушенку и резал хлеб и сыр, пошел я берцами месить грязь во Мгле. Обошел три домишки, осмотрел. Развалюхи как развалюхи. Это вам не резиденция, подметенная и обжитая. Здесь грязь, разруха, запустение. Дверей нигде нет. На дрова попилили? Осколки стекол в окнах мерцают ледышками в сумрачном утре. Бревенчатые стены склизкие, заплесневелые, крыши черепичные, дырявые, как решето. В комнатах вместо мебели слякоть уличная. Будто кто-то специально грязи натаскал. Не деревня – сплошное уныние, жилища кикимор болотных. Мгла! О! А вдруг нечисть на нас нападет? А у меня только ножичек охотничий. Правда, хороший, Аир-Златоуст, пусть и не серебряный. На бой со Змеем Горынычем с ним не выйдешь, но сталь особенная и лезвие пятнадцать сантиметров. Этот нож легко гвозди перерубает. А уж со всякими утками, зайцами, яйцами и иголками легко справится. Кстати, а где он? Я даже испугался, неужели, пока по избушкам-развалюшкам лазил, обронил? Ах, нет. Вот он, на поясе в ножнах, и ножны не пустые. Ну да ладно. Пора завтракать и дальше искать. Здесь следов Андрюхи никаких. Где бы еще посмотреть? Ну ясно, у «горячего камня».

Я еще чай не допил, а его преподобие, помолясь, если так воспринять его невнятные бормотания в углу у печки, уже оделся и торопит.

– Пора, однако, – говорит, – опоздать не можно.

Куда, думаю, мы опаздываем? Выходим.

Туча величиной со все небо грозно нависает. Удивительно, что дождя нет. Пока. А туча, как чернила в стакане с водой, расползается, мрачная. Жду, вот-вот молния сверкнет и гром по ушам ударит, холодный душ прольется. Очень неохота куда-то идти. И зонтик не захватил. А капюшон накинешь, так по сторонам ничего не видно. Уперся я взглядом в спину дяди Федора, шагаем по тропке, шуршим листьями, хрустим веточками. А живности никакой не наблюдается, даже птичьих криков не слышно. Только его преподобие тихо ругается, вечно он недоволен. Премию ему надо пообещать, если Серебровского найдем, может, тогда повеселеет. А то с богом захотел сравниться! Смешно. И вспоминаю, а Босс-то тоже хочет с богом сравниться, да и Легат туда же с Дубовым. Эпидемия у них, что ли? Ну, мои-то шефы и боссы в Зоне, в Алатаньге, эту заразу подхватили. А дядя Федор? Хотел у него спросить, не болел ли он свинкой в детстве или какой экзотической болезнью? Где ж он эту заразу подхватил – манию величия? Но вдруг я оглох. Звуки растворились в сырости. Даже бормотания его преосвященства пропали. Дядя Федор неслышно парит над тропой. И я ступаю бесшумно. Деревья шевелят листьями под ветром, не шурша, как в немом кино. Давит на голову тишина. Хотел чихнуть в промозглой сырости. Ничего не получается. И знаю, что пора… Но фиг вам. Никакой аллергии. Не то что чихать, даже морщить нос не хочется. Задрал голову вверх. Тучу рассматриваю. А она расслаивается. Темные облачка перемешиваются со светлыми. И не просто слоится все небо, узоры получаются затейливые. Мозаика из прямоугольников, шестиугольников, кружков и эллипсов. А если приглядеться, то можно и силуэты невиданных зверей вообразить и даже человеков. А вот вижу, как царь Кощей над златом чахнет, и Бабу-ягу на ступе разглядел. А вот кота под дубом никак не найду на небе. Может, он только на земле существует? И что это значит? Шифр, код? О! Пришла мысль. Это же записки мертвой тишины. Расшифровать бы.

– А что, дядя Федор, – громко кричу, чтобы разорвать тишину, – к дубу со златой цепью выйти сможем? А то мне с котом поговорить охота. Он-то много знает, может, и Андрюху видел.

Смотрю, туча перестала узоры вытворять, опять черной тенью повисла, тропа вновь моими следами зачавкала, а Федор встал намертво, будто к месту прирос, озирается вокруг удивленно.

– Э, нет, – говорит, – меня путать не можно. – Затем повернулся ко мне: – Однако сойти с тропы надобно, леший путает. И дубы вокруг не те. И к коту не попасть. Дорожка кривая опять во Мглу ведет. А тама пропадем.

Он замолчал. Видно, пытается определиться с направлением. А я думаю: неужели насчет лешего правда? Слышу сдавленное покашливание сзади. Резко оборачиваюсь. Два неясных человеческих силуэта в каких-то хламидах отступают и растворяются в клочке тумана. Ага, думаю, их уже двое. Леший и кикимору с собой прихватил.

– Кто такие? – спрашиваю.

– И где? – удивляется дядя Федор.

Да, думаю, раз он никого не видел, никого и не существует.

Идем дальше, а за нами туман этот клочкастый ползет. Громко ползет, будто лаптями по мокроте шлепает. Резко оборачиваюсь. Никого. Клубится за нами муть белая, а внутри кто-то замер. Продолжаем шагать, а за нами опять топ-топ.

– Все, – вдруг заявляет Федор, – стоим, ждем, курим.

Оглядываюсь, туман между деревьями замер молочной пенкой. Пенкой – потому что ноздреватый он какой-то, рваное облачко по земле стелется.

– Смотри, – тихо шипит мой проводник, – гору мха видишь?

Точно, вроде полянка открылась. По краям березки белые без листьев, а в середине горка метров трех высотой среди пожухлой травы возвышается, зеленая-презеленая.

– Так это он и есть, – заговорщицки произносит дядя Федор, – этот виновник исчезаний.

– «Горячий камень»? А где он?

– Под мохом. Ты, эта, постой пока. Я сам покуда. А ты после.

Он отправился к «камню» и начал бегать вокруг него. Круг, другой, третий. Бормочет непонятные молитвы. Потом вдруг останавливается. Вещает:

– И будет день. И будет нас тьмы и тьмы. И на нас мир будет держаться. Никто не будет сметь нас обидеть. Нам все равно, где живут другие, наша тьма поглотит их. И главная загадка будет разгадана. И счастия, которые мы потеряем, вернутся к нам другими. Опомнитесь, пока не поздно, идите к нам в тьму.

Я так понимаю, этот бред может продолжаться долго, а слова «идите к нам», можно принять за приглашение. Я и пошел к горке. Дядя Федор недовольно взглянул на меня, достает из нагрудного кармана бусинку. Такой увесистый «страз зла»! Я остановился. Откуда такая редкость здесь, вдали от Алатаньги?

А он положил бусинку на мох, и «страз» сразу лопаться стал. Да еще как! Оглушительный треск уши терзает, даже во Мгле, наверное, слышен. Когда трещать перестало, дядя Федор принял позу кардинала, указующим перстом ткнул мне в грудь, во взгляде полное презрение. Говорит повелительным тоном:

– Теперь можешь называть меня монсеньором.

– По мне, так лучше ваше преподобие.

– Можно. Деньги есть?

– Как не быть, вам в какой валюте, ваше преподобие?

– Все давай.

– Ого, да у вас аппетит проснулся? Пожалуй, ничего не дам. Не оправдал ты моих надежд. И Андрея здесь нет, и следов его не видно.

– Это… как же это?! – растерялся Федор. – Помогите, люди добрые! – кричит он в туман.

Его услышали. Из белой мути неслышно выплывают на полянку двое. И шаги их не чавкают. Думаю, лешие, не лешие. Может, аборигены какие? Первый бородатый. Борода лопатой торчит из-под капюшона, облепленного опавшими листьям, нос картошкой, крохотные злые глазки. Смотрит недоброжелательно. Куртка и штаны тоже облеплены прошлогодней листвой. Только ботинки резко черные и борода черная. Контраст с рыже-зеленой маскировкой хорош. Но главное, ведет себя как в доме хозяин, готов указания давать, кому где расположиться и что делать. А внушительность ему карабин за спиной придает. Узнаю «Сайгу» родную, так похожую на «калашникова». Очень хочется спросить: чего хотеть изволите? Но пока молчу, второго рассматриваю. Без бороды, без оружия, панама зеленая. Плащ из травы в пол, а под плащом обычные синие джинсы и курточка тоже джинсовая. Я б даже за даму принял эту кикимору, такая миленькая, глазки черненькие, взгляд печальный, но нет, пожалуй, кикимор. Ни одна женщина не позволит себе напялить такие страшные кирзовые сапоги. И где он их только взял? Я такого добра с прошлого века не видел.

– Что, – спрашивает бородатый, – кочевряжится?

– Да вот никак, – отвечает дядя Федор, – кажись, на него «стразы» не действуют. Кажись, издеваться хочет.

– Что же, мил человек, – продолжает бородатый, – не уважаешь местных обычаев? А ты ж нам помимо денег тайну должон открыть.

Кикимор смотрит отсутствующим взглядом на «горячий камень». Я задумываюсь. Откуда же ветер дует? Бандиты это какие-то, а не сказочные персонажи. Да еще и их преподобие заодно с ними. Явно с сеньором Карабасом связаны. Тоже золото ищут. Ко мне чего пристали? Я им золота не обещал. Надо их встряхнуть как следует. Может, что про Андрея узнаю? И «горячий камень» зачем-то Боссу понадобился, чтобы Легату противодействовать. Нет, вряд ли эти бандиты от Легата. Чего-то я запутался в собственной логике. Фактов не хватает.

– Нельзя ли поподробнее, – спрашиваю вежливо, – какую именно тайну я вам должен открыть? Если про «Криптозавр», то я уже во всем признался.

– Какой такой завр-мавр? – тоненько вскрикнул дядя Федор. Еще и бородкой своей трясет, будто козел, которого от капусты отгоняют.

– Ну вот что, – заявляет леший, – скажешь, где золото, дальше пойдешь. А не скажешь – никуда не пойдешь, здеся останешься.

И чтобы меня поторопить с открытием тайны, медленно, чтобы я понял суть угрозы, «Сайгу» с плеча снимает.

Думаю, нельзя выполнять их приказы. А потом не думаю. За мгновение преодолеваю эту пару метров до бородатого, скользя по мокрой траве. Тормозит он меня своей грудью. А руки у него заняты, уже карабин держит. Хватаю левой рукой за ствол, пытаюсь палец правой руки на спусковой крючок положить. А он уже свой засунул. Его палец толстый, мой не пролезает. Ну, ствол задираю, а на его палец давлю. Грохнуло. Значит, не на предохранителе! Стоят тут все ошалевшие и оглохшие. А я уже «Сайгу» из рук бородатого выдрал и отступил на шажок. А этот гад в себя пришел, за нож хватается. Ну и бью его прикладом аккуратно, но сильно под нижнее ребро. Крик, стон, садится леший на травку, рот широко разевает, как рыбка задыхается, пытается воздух поймать. Потом стонет и плачет. Может, ребро я ему сломал? Ну, думаю, не страшно, не помрет. А так сам напросился. «Сайга» оружие серьезное. Нечего на меня было наставлять.

Сзади дядя Федор шебуршится.

– Ну ты это, чего это? Ты ж, это, не уйдешь отседова теперя.

Резко оборачиваюсь и стволом ему в физиономию попадаю, прямо по челюсти. Он громко вскрикивает, хватается за щеку и жалостливо так говорит:

– Ну вот, опять, на энтом самом месте, и зуб опять тот же выбил. Злые вы тута со своим другом.

Ага, соображаю, кто ж еще, как не Андрюха, мог ему зуб выбить. Ему и карабина не надо. Он и голыми руками может кого хочешь покалечить. Вспоминаю, что-то я упустил. Или кого-то. Ах, да! Третий где?

А кикимор стоит спокойный, безучастный. Будто нет его здесь. А даже если он здесь, то ему все происходящее неинтересно.

– Так и будешь, поросль ты зеленая, природой сопливой любоваться? Давай поднимай своего лешего и тащи его куда подальше.

Кикимор смотрит на лешего преданным взглядом, как бедный племянник на богатого дядю. Прямо вопрошает «что же делать?». Бородач кивает и стонет.

Кикимор топает своими кирзачами, четко его чавки слышно. А я вошел в роль победителя нечисти.

– Хочу сообщить, господа лесная нечисть, что если мы вдруг где-нибудь когда-нибудь встретимся, то я вас пристрелю…

Кикимор быстро закивал, а леший, уже поднявшись, за ребро держится ушибленное, охает и сквозь стон медленно произносит:

– Ка-ра-бин мне.

– Карабин? – спрашиваю удивленно. – Отдам потом когда-нибудь. Если получится. Или даже Карабасу отдам. А пока проваливайте. У меня сколько патронов в магазине еще? Девять? А запасной есть?

Леший печально машет головой, мол, нету, морщится от боли.

– Ну тогда вынужден попрощаться. Более вас не задерживаю. Так, – говорю, – живо. Или желаете продолжения банкета?

Обнявшись, хромая, охая и ахая, двинулись кикимор с лешим куда-то за камень. Перед ними вприпрыжку радостно побежал дядя Федор.

– Стоять! – грозно ору я. – Вас, ваше преподобие, я не отпускал.

Ствол в его сторону направляю.

– Прошу ко мне подойти, есть пара вопросов.

Парочка лесных жителей уковыляла за камень. А дядя Федор вернулся, стоит со скорбной физиономией, ждет.

А я думаю, как я его отпущу? Проводник мне нужен. Что ж мне одному по мрачному лесу блуждать. И про Андрюху ничего не ясно.

– Ты что ж, ваше преподобие, думал, что лопнешь «стразы зла», и я воли лишусь и твоим преданным слугой стану?

Он кивает с печальной обреченностью.

– И с Андреем твой фокус не прошел? Тоже «Сайгой» пугали?

– Не-е, – печально промычал несостоявшийся повелитель, – одинешенек я был.

– Все золото ищете? А может, нет его и никогда не было?

– Как нет, как нет? Туточки оно где-то. Думали, вы знаете, у вас Босс пройдоха. А злато тут, тут.

– Под «камнем» смотрели?

– Да как же его поднимешь? Так ведь и бульдозер никакой не пройдет, потопнет.

– Это, конечно, верно, – соглашаюсь. А сам соображаю: «горячий камень» обычно разбить нужно, чтобы чудо какое случилось или вот гора злата вдруг явилась. Но об этом можно потом подумать. А вот Андрюха куда делся?

– А Андрей, – спрашиваю, – куда делся?

– Так ведь я, это… шибко получил от него. Пока валялся туточки, он и ушел обратно в санаторий.

– Но меня же все уверяли, что он не возвращался, и ты первый.

– Ну я почем знаю? Могло быть, он дальше, мимоходом санатория.

– Понятно, идем обратно. Давай, ваше преподобие, топай до тропинки, я с тобой еще в санатории разговаривать буду.

– Погодь чуток. Чую, как-то не так тута.

Его преподобие с озабоченным видом сует руку в карман и достает горсть «страз зла». А они все лопнутые…

– Это как же так? Они же только на камне трещат.

– Ну ты, ваше преподобие, даешь! Столько зла в кармане таскать! Теперь жди. Это тебе боком выйдет.

– Ох я баламошка, – закричал его преподобие, – пентюх, негораздок, сиволап!

– Похвальная самокритика, – ободрил я Федора.

– Вызвал волка из колка, – ядовито прошипел он, – накликал беду себе на голову.

Блин, думаю, теперь этого гада мне утешать?

А дядя Федор шляпу снимает и охает. И уже видно, лысина волосиками зарастает, редкими, короткими, но они есть. И где же тут несчастья? Ну, может, еще послучаются.

– Я решаю так, – заявляю. – Ваши несчастья мы будем игнорировать. Других забот хватает. Так что отправляемся до санатория. Опять же ты, ваше преподобие, прической обзавелся. Уже большое достижение.

Дядя Федор в горестном настроении завернул за камень и исчез. Правда, слышал я из-за той стороны его бормотание:

– Отдохни покуда. Потома тропочку найдешь, к избушке выйдешь, тама я тебя дождусь.

Тумана за «камнем» не было. Где ему скрыться, Федору? Я три раза обошел «камень». Никого. От его преподобия остались только лопнувшие «стразы зла» на мху. Ну что? Вариантов нет. Придется самому дорогу искать. И ведь по эту сторону «камня» хмуро, сыро, тягостно. И где тропинка? Вполне возможно, что леший – это не тот бородатый леший, а именно дядя Федор. Он-то все тропки и путает. Ну да ладно, мы сюда дорожку протопали. Не буду предаваться отчаянию, посмотрю внимательно. Никаких следов. Трава сырая, полегла еще до того, как мы тут ступали. Ладно, как там моя GPS-навигация поживает? Включаю. Плохо поживает, нет сигнала. А добрый старый компас, естественно, я не прихватил. По звездам не сориентируешься, тучи над головой. Стоп, а это что за следы? Будто лошадь прошагала, да с поклажей. Следы копыт нечеткие, но глубокие. Бурой тиной еще не затянуло. Куда направляется? Ага. Прочь от «камня». Надо идти, потом вернемся к этому чуду природы. Босс, когда меня на поиски отправлял, сказал, что эта глыба нужна, чтобы все чудеса Легата нейтрализовать. Интересно, как он будет ее отсюда тащить, явно не один десяток тонн весит. И «стразы зла» на ней сразу лопаются безвредно. И аллергия моя куда-то испарилась. И не сдался я на милость бандюганов. Значит, здесь, под Москвой, другая Зона. Вернее, анти-Зона. И если вытащить глыбу в Алатаньгу… Будет столкновение фантиков! Вот уж чего от Босса не ожидал. Я-то думал, он всего лишь властелином мира хочет стать. А он, видно, в боги метит. А может, этот «горячий камень» меня удачей может наделить? Золото тут найду. Но, наверное, его для этого разбить надо. Ага! Могу только из «Сайги» пострелять. «Камень» даже не почешется. Разве что мох с него стряхну. Так, золото мне ни к чему, с «камнем» пусть сам Босс решает. Мне надо Андрюху найти, а еще из леса выйти, не замочившись. Может, дождя не будет? И куда эта лошадь поскакала? Направление на ту березу, которая наклоненная, как семафор, дорогу перекрывает. А почему лошадь с грузом? Неужели дядю Федора от меня унесла? Теперь мне точно надо их догнать.

Дошел я до березы, стою, удивляюсь. Шерсть об нее ободрала моя лошадь? Да и не лошадь это. Шерсть – верблюжья! Да! Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей. Точно – Лукоморье. И пошел я по следам верблюда, неизвестно откуда взявшегося в густом, сыром, сумрачном, сказочном подмосковном лесу.

Через часик меня так достала «Сайга»… Не знал, на какое плечо повесить. Уже и на шее тащил, пока ремнем ранку не натер. И рюкзак назад тянет, словно сопротивляется, мол, не стоит туда идти. И кажется мне, что уже следы этого верблюда я не различаю. И еще кажется, опять кто-то следом хлюпает. Леший бродит и кикиморы пищат! А интересно, куда я иду? Во Мглу или в санаторий?

Стоп. Обрываются следы. Верблюд-то вне законов притяжения, можно сказать, в небо улетел. Или просто исчез бесследно. И солнце я еще не скоро увижу, чтобы по нему сориентироваться, и мох тут кругом цветет пышным цветом, а не только на северной стороне. Пришла пора предаваться отчаянию. Ну нет. Мне это не к лицу. Я же ручеек заметил неподалеку. Течет себе и течет сверху вниз. Буду надеяться, что он в озеро впадает.

Еще часик хлюпаю по бездорожью вдоль ручейка. Уже мечтаю хоть во Мглу попасть. Может, надо было вымолить у «камня» себе спасение. Путь до санатория узнать, но не возвращаться же обратно.

Какая-то животина отбежала от ручья и скрылась в чаще. Я Дашу вспомнил. Как она рассказывала, что любит черных кошек. Особенно когда они дорогу ей перебегают. Это к удаче, говорит. А я ей и отвечаю, выходит, моя будущая жена – ведьма?..

Патроны мне, конечно, еще пригодятся. Но одним можно пожертвовать. Вдруг кто услышит. Тщательно прицеливаюсь в низкую тучу. Стреляю. Никакого ответа.

А мне еще топать и топать. А туча обиделась. Пролилась мелким дождиком. Где же озеро? Однообразность местности начинает надоедать. Так, впереди чей-то силуэт мелькнул. Зверь? Человек? Стрелять нельзя. Еще напугаю. Гнался, гнался, только чуть приблизился, зато вижу. Женщина это. Быстрая, легкая, молодая. Скачет по мокроте как беззаботная козочка. Телогрейка, конечно, не по последней моде, зато сапожки не кирзовые. Кричал, кричал ей вслед. Мадам, мисс, девушка. Никакой реакции.

Дождь прекратился, небо посветлело. Снежок свежий заскрипел под ногами. Выходим мы к озеру, и я ее догоняю. Рассматриваю, симпатичная. Правда, платок какой-то серенький на голове, не говоря уже об этой кошмарной мужицкой телогрейке. Нет, на русалку не тянет.

Женщина оборачивается, знакомо голову наклоняет. Даша так любила смотреть изучающе, как бы под углом. Только мадам постарше. И чего это мне Дашка все время мерещится? Даже в мокром сумрачном лесу. Соскучился?

– Ну чего тебе? – говорит.

И тембр голоса у нее слегка глуховатый и грубоватый.

– Да мне бы из лесу выйти, – отвечаю.

– Ну вышел.

– А ты кто? – в тон ей спрашиваю.

– Болотихой кличут. Из Мглы иду, а ты привязался.

– Я не привязался, я потерялся, – пытаюсь как можно жалостливее произнести.

– У «горячего камня» был?

Киваю.

– Я тебя из чащи вывела?

Опять киваю.

– Жениться на мне будешь?

И платок снимает. Смотрю, симпатичная дама, и глазки Дашкины, цвета изумрудного моря. Очень похожа, только постарше будет лет на десять.

Я головой мотаю – нет, мол. Смотрю на нее сочувствующе, как бы прошу извинить:

– Женат ведь я.

– Эх, вы, – отвечает, – счастье свое так провороните. Хотя можете пожелать что попало. Все равно выйдет по-другому. Вот и давеча тоже одного вывела, а он сказал, что уже два раза женат. А у нас уже девять бабушек нашли себе дедушек. Только я одинешенька во Мгле.

– Во Мгле? – спрашиваю. – Так там же у вас нечисть лесная. Лешие, кикиморы бродят.

– Так это… У них души темные, им только во Мгле и жить. Здесь, на свету, им появляться негоже. Эх, – с тоской говорит, – нетути здеся настоящих мужиков.

А сам думаю, а почему я в этой Мгле никого не видел, никого не нашел, прятались, что ли?

И тут я соображаю.

– Подожди, красавица, а кого ты еще вывела? Здоровый такой, больше меня будет, Андреем зовут?

– Ну а что? Он, верно.

– И куда он далее пошел?

– Я в санаторию пошла, там работаю, а он отправился в Новую Зеландию.

– Куда-куда? – Я чуть вопросом своим не подавился.

– Ах, что-то я замечталась. В какую-то Таньгу он собирался.

– Алатаньгу?

– А? Ну да! Милай человек, просьбишка у меня. Пришли еще кого-нибудь к «горячему камню». Может, на этот раз повезет.

Расстались мы с ней в санатории. Людмила, так звали Болотиху, заставила меня записать ее мобильный и даже адресок «ВКонтакте». Я после походил по округе, поозирал окрестность. «Мерс» в полном порядке стоит на стоянке. В номере у меня никто вроде не побывал, в вещах не рылся. Дяди Федора даже следов не наблюдается. Ну что ж, следует поесть, отдохнуть после лесных мокрых приключений – и в Москву на доклад. Знаю, в Алатаньгу будем отправляться.

* * *

Босс особенно сокрушаться не стал. Сам факт его устроил, что есть такой «горячий камень» и понятно, как его найти. Болотиха поможет, не его же преподобие просить?

– Значит, говоришь, невозможно эту многотонную глыбу из лесу забрать?

– Болота, Босс, никакая техника не пройдет.

– Да, штука ценная, но руками не возьмешь. Может, на куски разбить? Хотя кто знает, что тогда будет? И будет ли работать?

Потом Босс вдруг поделился своими планами. Рассказал, что вроде «горячий камень» нейтрализует действие фантиков. И все происки Легата можно бы легко поломать, стоит только притащить этот «камень» в Москву. Он же, Легат, создает только иллюзию успеха, и этот его успех можно развеять как сон, как утренний туман. Ну раз «камень» сюда не притащить, пойдем другим путем.

– Что же, – говорит, – мне с этим Легатом делать? О! Точно! Ты, Фокин, «горячим камнем» сработаешь. Ты мне последнее время все планы расстраиваешь, вот даже «кактус атомный» и тот поломанный притащил. А ЭТОГО ты мне власти лишишь. Все его чудеса спутаешь. А я буду подаваться в президенты для начала, а там посмотрим. И каждому избирателю исполню одно, только одно желание. Любое. Но только одно. Но! Исполнение желаний только после выборов. И поскольку все их желания будут друг с дружкой в противоречиях, то исполнятся по-особенному, не так, как они все ожидали, а как мне надо будет. Много кто не обрадуется. Но мне уже фиолетово. Другие планы, грандиозные, надо исполнять.

– А вы чего это так людей не любите, Босс? – спрашиваю.

– Докучают. И Карабас мне еще ответит за то, что на моих людей покушался. Не будет у него удачи в делах.

Глава 7

Мгла (Фокин)

Зона кусается. Мороз лижет нос и забирается под куртку. С утра опустился в долину этот жгучий холод, градусов под тридцать. И не верится, что сейчас полдень. Звезды мигают, луна любопытствует, светло кругом. Наслаждаемся прогулкой в тихой ночи. Боря впереди шествует по тропинке. Хорошо, что снега немного. Тонким слоем землю припорошило. Сантиметрик где-то. Но как тут все изменилось! Фантики под ногами не валяются, простой «погодный пузырь» днем с огнем не найдешь. «Жареные векселя» разлетелись по всему свету, а «атомные кактусы» только у Толика Хегая на плантации водятся. Но они у него хилые, корявые. Зато сколько всякого лезет из этой непроглядной ночи в светлый день! И надо торопиться. Где там моя Даша?

Не ждал я от Одинокова этой медвежьей услуги. И, думаю, Эльвирка тут при чем? Я с Дашей и поговорить толком не успел. Только встретил и вселил в коттедж к Бахе. Он нам его уступил. Ну, говорю, устраивайся, а меня Босс уже на совещание зовет. Возвращаюсь, дом пуст. Только чемоданы раскрытые, оба на полу, да ее вещи по комнате разбросаны.

– Где?! – спрашиваю у Бахи.

– А у Эльвиры спроси. Они вместе тут прогуливались.

Добежал я до коттеджа Штофеля. Теперь это собственность Эльвиры. А она меня будто ждала. Спрашивает:

– Чай, кофе, потанцуем?

– Эльвира, не зли меня. Где Даша?

– Как где? Я ей рассказала, как «капли датского короля» делают из женщины неотразимую ведьму. А твой друг Одиноков все подтвердил и вызвался проводить. Заодно хотел ей Зону показать.

– Даша отправилась в Зону без меня?!

– А что такого? Я бывала там одна. Потом, тебя ждать можно, как всегда, до бесконечности.

– А вы, мадам, почему с ними не отправились? Правда, я подозреваю, что вы друг друга терпеть не можете.

– А мы уже подружились. Я ей про тебя все рассказала. А «капли»… «Капли» мне давно не нужны.

– Где ее искать? – кричу не своим голосом.

Найти-то я Дашу найду. Но зачем мне жена-ведьма? Правда, снова вспоминаю, как она любит черных кошек. Никогда не боялась, если черный кот дорогу перейдет. Это, говорит, очень даже хорошо. Это к счастью. Так моя жена уже ведьма? Тогда зачем ей «капли датского короля»?

– Где искать? – повторяю вопрос спокойным голосом.

– Ищи их в районе развалин старой турбазы. Смотри внимательно. Можешь и не узнать свою красавицу.

– А что? Зона сильно меняет людей?

– До неузнаваемости.

Хорошо, я с собой Борю забрал, надеюсь, поможет. А может, и амулетом защитным сработает.

Какая дорога обманчивая! Вроде ровная, а каждый шаг дается с трудом. Будто все время в гору ползешь. Причем крутую. Прям подъем на Эверест. Не была Зона такой. А тут еще Боря авторитетно заявляет: мол, то ли еще будет!..

«Пузырей» нигде нет, а погода опять стремительно меняется. Снег начал таять. Хлюпает водичка под берцами. Солнышка-то тут не бывает. Неужели звезды своим слабым светом снежок плавят? Да нет. Тут что-то теплый воздух в Зону нагнало. Как бы не пришлось по слякоти пробираться. А с утра было сухо. А до базы идти и идти.

– Как думаешь, – спрашиваю Борю, – далеко еще?

– Тут ведь как, – отвечает, – кажется, что вот оно, ТО место, рядом. А оказывается, до него еще топать и топать. А иногда кажется, что никогда не дойдешь, а оно уже тут.

Спускаемся к речке, она не узкая и не широкая, обычная горная, шуршит потихоньку по камушкам. И по этим камушкам, наваленным гораздо шире нынешнего русла, видно, что этот с виду неторопливый поток бывает бурным и неукротимым.

– А пойдем по руслу сая, – предлагаю.

– Ага, – с сомнением Боря отвечает, – а ну как сель Зона погонит?

– Не бойся, я ж с тобой, – отвечаю и начинаю по камешкам прыгать.

Сай едва мокрый. Идешь как по дороге, вымощенной булыжником. В зимней куртке и меховой шапке становится жарковато. Лоб уже в поту. Снимаю шапку, ищу, куда бы ее деть. Не в руках же тащить. Запихиваю в рюкзачок. Куртку распахиваю. Полегчало. Боря шагает как ни в чем не бывало. Лыжная шапочка надвинута на уши, тяжелая куртка застегнута на все молнии и пуговицы. И он ни грамма не потеет. Засмотрелся я на Борю и оступился, пошатнулся, но не упал. Однако под ботинком что-то хрустнуло. Будто лампочку раздавил. Смотрю, не лампочка. Черный камешек разлетелся в пыль. Боря посмотрел равнодушно и вперед запрыгал. Да, думаю, пожалуй, пора поторапливаться. А то замерзнет еще моя красавица там, на неустроенной турбазе.

Слышу топот впереди. Похоже, ослик по тропке копытами стучит. Не ослик, конь вороной из-за поворота показался. А всадник-то Кармыз-бей! А был он в том же пятнистом армейском комбинезоне, помню, пограничники такие носили, в тех же альпинистских ботинках и ковбойской американской шляпе. Подскакал поближе, смотрит на нас свысока, как эмир на своих подданных. И запах тухлых яиц присутствует. Кого-то он боится. Эх, а я свою «Сайгу» в Москве оставил. Думал, не пригодится. Да и не пригодилась бы. «Киселем» он обмазался. Карабин бы не выстрелил. О! Да он не один. Сзади его джигиты подтягиваются по одному. Тропка узкая. Серый конь, две рыжие лошаденки. А джигиты все в одинаковых полосатых чапанах. И что мне с ними делать? И Бахи рядом нет. Может, Боря щитом послужит, если что? А Боря уселся на большой плоский камень, равнодушно на этот отряд смотрит, зевает. Того и гляди спать уляжется.

– Здравствуйте, уважаемый, – пытаюсь быть вежливым.

Кармыз-бей угрюмо молчит. Смотрю, на последней рыжей лошади женщина поперек лежит с мешком на голове. И бородатый бандит ее одной рукой придерживает. Вежливость моя закончилась. Синие джинсы, черная курточка. Я уже ни о чем не думаю. У меня слабая надежда возникает: вдруг это снова Эльвирка в историю вляпалась? Но и ее выручать надо. Но Эльвирка маленькая. А эта девочка подлиннее. У Даши, кажется, метр семьдесят шесть. И джинсы ее, и фигура.

– Отдай мою девочку! – свирепо ору.

В ответ молчание. Джигиты достают биты бейсбольные. Думаю, трудно мне будет. А потом в голове что-то щелкнуло, в глазах потемнело. Все, меня больше нет. Одна ярость осталась. Мне уже все равно, что со мной будет. Потом плохо помню… Хочу Кармыз-бея с коня сбить. Дубинка в руках у меня откуда-то взялась. Ну все! Доигрались, беспредельщики. Подбегаю, машу дубинкой, ничего не происходит. Только воздух гоняю. Пробегаю сквозь весь их строй. До Даши дотронуться не успеваю. А караван исчез. Растаял, как утренний туман. Сижу ошалелый на камешке, пытаюсь понять. Но только и думаю: а где же Даша и что это было? Наверное, озвучил я свои мысли. Боря откликнулся.

– Чего ж ты хотел, – говорит. – Ты ж на камень иллюзий наступил, раздавил его. Вот тебе мираж и привиделся.

– Ага, – отвечаю, – поэтому вы, господин хороший, спокойно спектакль с моим участием наблюдали?

– Ну да, – говорит, – хорошо бегаешь.

– А предупредить? Я ведь мог голову потерять от переживаний.

– Эмоции у тебя есть! У тебя ума не хватает. А так забавно было смотреть. Чего расселся? Ты ж вроде за Дашей собирался. До турбазы еще далеко.

А я думаю, что-то с Борей случилось. Тон приказной, командует. Теперь типа он главный? Ну что ж, посмотрим, что дальше.

А Боря словно мысли прочитал:

– Дальше будет еще интересней. Это мне Зона говорит.

– Вот как? Зона умеет говорить?

– Конечно, только не все слышат.

– Тогда рассказывай, что ты услышал.

– Ждите, она говорит. И еще. В Зоне, конечно, много фарта, но везет не всем. Пора нам дальше топать.

Двинулись по тропинке. Шагать удобнее, на камни не наступаешь. Еще какую-нибудь иллюзию не раздавишь. Думаю, врет Боря или нет? Может, он и слышит Зону, но переводит с ее языка по-своему. И вообще он вредный стал. Можно ли ему верить? Пожалуй, не стоит. Идем мы в ночи под звездами и ждем обещанного сюрприза.

Сюрприза пока нет, а вот звездопад начался. Вот одна желтая звездочка метнулась с неба, упала как будто мне в руки. Но нет, закатилась за горизонт. За ней голубая, потом еще и еще.

– Что это, – спрашиваю, – твой сюрприз?

– Да нет, – небрежным тоном Боря отвечает, не в первый раз, наверное, звездопад наблюдает.

А мне из памяти строчки выплыли давно забытые.

Звездный дождь моросит огнями.

Странники у Вечности застыли часовыми,

В ненастоящем сне…

– Это слепой звездный дождь, – Боря уточняет. – Падают разбитые мечты и несбывшиеся надежды. Вдребезги.

– Чьи?

– А кто его знает? Поймаешь – поймешь.

Поймать звезду, думаю, это как?

А тут следующая красненькая с неба метнулась. Прямо в меня целит. Глаза от яркого света заболели. И вдруг вспышка. Ужалила меня звезда. И я пропал. Ничего не вижу. Только чертики в глазах огненные прыгают.

– Боря! – кричу. Нет ответа.

Зрение потихоньку возвращается. Есть очертания местности. Только это никак не Зона. Слишком светло вокруг.

* * *

А морозец-то ослабел. Сапоги по мокрому снегу чавкают, кольчуга скрипит. Меч к земле тянет, и походка у меня получается кривая, неуверенная. Потому и не успел к атаке псов-рыцарей. Я только до обоза доковылял, меч из ножен выхватываю, и на меня один из дерптцев, это прислуга дерптского епископа, бросается. Прорвались те, которых наши лучники не застрелили.

Он выпад делает. Я лезвие свое обеими руками беру за острие и рукоять, отбиваю. Даже отскочить пришлось, силен собака-немец. А взгляд у дерптца дикий, морда из-под шлема выглядывает оскаленная, бороденка смешно торчит. Но мне не до смеха, напирает враг. Опять поднял он свой меч. Мне бы сейчас его проткнуть, пока он лезвие не опустил. Нет, не успеваю. Отскакиваю. Он за мной по льду танцует, немецкие ругательства выкрикивает. Тут я от камешка случайного отталкиваюсь, скольжу по льду к нему навстречу. Не успел он атаку снизу отбить. Острием ему брюхо пропарываю. Успеваю еще откатиться, чтобы кровью не запачкаться.

А в это время князь Александр ударил конницей по кнехтам. Скоро знамена братьев-рыцарей поникли, бой от обоза откатился, но было слышно, как звенят мечи, трещат щиты, хрустят пробитые шлемы. Вижу, как падают на снег псы-рыцари, бросают оружие и сдаются. Это было их спасением. А конница русская копытами по снегу скрипит, ход набирает…

Тяжелая рука опускается на мое плечо. Скашиваю взгляд, перчатка рыцарская, металлическая. Разворачиваюсь, рукоять меча сжимаю. Стоит. Будто в белый саван одетый, в плаще с крестом и без шлема. Длинные белые волосы, нос крючком, в глазах испуг. Прямо гриф – птица встревоженная.

– Я Андреас фон Вельвен – ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии.

Молчу. Надо же, с кем встретиться довелось!

– Господин магистр… – продолжает он.

– Я не магистр.

– Для нас вы магистр. Вы же видите, мой господин: князь Александр с воинами набросился на нашу армию. И битва бушевала до вечерни. И за грехи наши многие из наших были убиты. Многие рыцари захвачены. Христианский народ побежден. Но так не должно быть. Вы, великий магистр, можете все исправить.

Вот так дела. Я великий магистр! Странная сказка.

– И как же я могу все исправить?

– Мы несем христианскую цивилизацию вашим варварам. А вы можете, господин Фок-кин, я знаю, обратить битву вспять и дать возможность нам победить. Мы – это благо для мира.

– Господин ландмейстер, я вам ничего не должен, у вашего ордена плохая репутация. Ваша власть – это беда для мира. И потом, я русский!

Вот так видение, думаю.

* * *

Опять вспышка, опять слепота. Еще звезда упала?

Этот несусветный грохот и звон разгоняют тьму и пугают англичан. Хотя думаю, это свет сотен костров заставляет бледнеть ночь. Шесть недель днями и ночами тысячи кузнецов куют гигантскую железную цепь длиной в 152 метра и весом в 180 тонн. Мы должны преградить путь английским кораблям вверх по Гудзону, а для этого цепь нужно протянуть поперек реки.

Сегодня 20 октября 1777 года. А вчера, 19-го, мы славно потрудились у Саратоги. Радостно вспоминать. Хитроумные гуроны встают во весь рост, трясут томагавками, жестами показывают, как снимут скальпы с англичан. Те, конечно, нервничают, начинают постреливать в нашу сторону. А мы к земле прижались, нас и не видно. Ну англичане и побежали в атаку. Наш командир Гейтс просит проявить выдержку, тем более ему не жалко краснокожих. Вот англичане их и смяли. В это время мы встаем длинной шеренгой. Залп. Англичане катятся на землю. Мы ложимся, встает вторая шеренга. Залп. Англичане теряют свои парики. Третья шеренга. Залп. Английская атака захлебнулась. Я даже в рукопашную не полез. Пусть гуроны снимают скальпы с врагов независимости Америки.

Они быстро сдались, вся армия Бургойна. А куда им было деваться из окружения? Я разговаривал с одним пленным. Он этак гордо заявляет:

– Я, – говорит, – не из вигов, я – тори, у меня к вам нет особой ненависти. И если вы великодушно разрешите мне возвратиться в Англию, я не буду сражаться против американцев. На кой мне черт ваша Америка.

А сам даже в плену, измазанный кровью и грязью, хочет важным казаться. Аристократа из себя строит, говорит надменно, просит барабан принести, чтобы присесть…

Присел. Представляется:

– Генерал сэр Саймон Фрезер, я шотландец! Сэр, – обращается он ко мне, – покарайте этих бунтовщиков. Господи, спаси Англию. Британия должна править морями.

Надеюсь, он не ко мне обратился с титулом Господа.

– Почему я должен вмешиваться в вашу войну? Америка достойна независимости.

– Они же ничего не умеют. Они загубят эту страну.

– Смею вас уверить, сэр, Америка просуществует еще сотни лет!

– Ну что ж, – отвечает шотландец, – дважды я просить не намерен, все последствия будут на вашей совести, сэр Фок-кин.

* * *

Вспышка, слепота. Начинаю привыкать.

Вот он, Темучин. Великий и ужасный. В огромной юрте собрались приближенные великого Чингисхана. Здесь был старший сын Чингисхана – Джучи и два уже прославившихся в Китае полководца – одноглазый Субудай-багатур и сухопарый Тохучар-нойон. Посреди юрты горит костер из корней степного кустарника, и душистый дымок поднимается к отверстию круглой крыши. На золототканых шелковых коврах стоят огромные миски с вареной бараниной и горохом. Пахнет вкусно, как ни странно. Прислужники обносят кумысом и вином гостей.

Сам Чингисхан, «Посланный небом», монгол с рыжей бородой, сидит на горе войлоков и ничего не ест. Он приветствовал гостей длинной фразой. Толмач перевел:

– Не бойтесь меня, бледные чужестранцы. Мы не едим человечину. Мы скармливаем ее собакам.

Я вздрогнул. Стало дурно, но, думаю, не от страха, а от запаха.

– Я буду добрым к вам. Мои гости – это больше чем друзья. Это моя семья. Вы можете всех своих врагов скормить моим собакам.

Толмач долго описывал, как сильно Русь уважает Чингисхана, как князья русские готовы вместе сокрушить в Индии его врагов. Союз предлагает.

Темучин послушал, внимательно смотрит на меня и говорит. Толмач переводит:

– Дарю тебе, русский князь, юную луноликую любвеобильную Кулан.

Я только и прошептал несмело:

– Так ведь женат же я, великий Темучин.

Монгол недовольно поморщился и, небрежно махнув рукой, произнес два непонятных слова.

– У великого воина должно быть много жен, – перевел толмач и прошипел он в ухо: – Отказываться нельзя.

Подошла Кулан. Юная, грациозная, встревоженная. Смотрит глазами испуганной лани.

Прижалась ко мне. Целует в щеку, покусывает ухо и горячо шепчет, но так, чтобы только я слышал:

– Сокрушите Чингисхана. Князь Фокин, убейте Темучина. Спасите меня и многих людей от смерти лютой.

С ума тут все посходили, что ли? Я им что, Дмитрий Донской? И негоже вмешиваться в историю. Все уже было.

– Нет уж, хатун, пусть будет как будет. Ничего не могу изменить.

* * *

Вспышка, слепота. Что, опять?

Блин, это же Африка. Желтая и жаркая. Почему же воздух такой густой и влажный в центральной ее части? Или это не Ботсвана и нас занесло куда-нибудь на Берег Слоновой Кости? Но нет, проводники уверяют, что это самая настоящая Ботсвана. И стадо в наличии. Да, когда десять напуганных слонов летят прочь, ощущения скверные. Топот, грохот, скрежет поломанных деревьев. Земля дрожит как в лихорадке. И это не худший вариант. Вот если бы их вожак подал сигнал к атаке, тогда нам бы пришлось туго.

Но я, по-моему, недооцениваю опасность или не сознаю. И не я один. Мы продолжаем наступать! И я, и Алан, жалко, его фамилия не Квортермейн. Если мы будем очень настойчивы, не упустим стадо и при этом не причиним слонам вреда, они в конце концов свыкнутся с нашим присутствием. Этого-то мы и добиваемся.

Вот слоны рысью перешли в новую долину, расслабились, посчитав, что им больше ничего не угрожает, и снова начали мирно пастись, поедая местную флору.

Тут пришло наше время. Мы медленно обходим их ряды, выискивая цель. И находим. Мощный самец с большими бивнями обрывает ветки отдельно от стада. Он молодой, могучий, ничего и никого в этой жизни не боится! У него, видимо, мало опыта, поэтому какие-то там карлики, бегающие за ним следом, его не волнуют. В отличие от умных и опытных стариков, которые, почуяв запаха человека, бегут на край света, он спокойно пасется. Эта самоуверенность стоила ему жизни.

Между нами открытая лощина, заросшая худосочными деревцами. Мы с главным следопытом подбираемся ближе. Вот слон повернулся к нам боком, Алан целится из своего убойного ружья. Выстрел…

Ну не слон же будет меня о чем-то просить. Бушмен. Ковыляет ко мне, ужасно хромая. Ранен, верно. Маленький, метра полтора. Волос курчавый, на шее ожерелье из чьих-то зубов. Одна набедренная повязка, нож в руке. Говорит, что боги сошли с ума… С полной покорностью во взгляде кланяется и протягивает мне нож, похожий на коготь стальной птицы.

– Помогите, мистер Фок-кин. Спасите слонов и нас от злых людей. Прогоните их из Африки.

За кого меня принимают? Я что, всемогущий? Вроде на «камень иллюзий» больше не наступал.

* * *

Вспышка!

Ну вот. Речка мутная, забитая крокодилами, вокруг джунгли с ядовитыми змеями. На берегу аборигены, которые съели Кука и на нас с аппетитом поглядывают.

– Это они, папуасы? – спрашиваю я.

– Ты что, – отвечает сэр Уильям, – папуасы тамошние, новогвинейские, а это аборигены тутошние.

Мне как-то зябко стало, дрожь появилась в коленках, боюсь, что ли? Беру я маузер. Ствол в сторону аборигенов направляю. И даже вес винтовки в руках не успокаивает. Уж очень зверские морды здесь, на берегу Дарлинга, у местных жителей. Носы широкие, кольцами проткнутые, лица разрисованы красной краской, зубы кривые, как у диких собак динго. Эти аборигены с плотоядной ухмылкой копьями потрясают, орут грозно. Так и хочется веслами поработать, отвести лодку подальше от этого берега к другому. Ну а там что, думаете, аборигенов нету?

Да вроде нету. Там кенгуру скачет. Смотрит на нас умными глазками, будто спросить хочет, какого черта вам здесь надо, чужестранцы?

А мы продолжаем сближаться. И рады бы повернуть, но против течения грести трудно.

Сэр Уильям командует:

– Так, все винтовки проверили? Сейчас их поднимем и залп в воздух дадим. Внимание!

Мы нестройно стреляем. Туземцы пришли в некоторое замешательство, но, видно, раскаты грома их не пугают. Вот они начали свои копья раскачивать…

– Стреляйте же, еще и еще стреляйте! – истошно кричит сэр Уильям. – Фок-кин, – зло орет он, – чего не стреляешь?

– Все-таки люди, – спокойно отвечаю, – да и не сделали они нам пока ничего плохого. И копья свои сюда не добросят.

– Я, сэр Уильям Блай, вице-адмирал Королевского флота Великобритании, приказываю уничтожить всех этих аборигенов, всех до одного.

– За что?

– А зачем они Кука съели? Что, кушать было нечего? Зачем нам людоедская цивилизация по соседству?

– Не правы вы, господин адмирал. Не они Кука съели.

Опять куда-то проваливаюсь, теперь во тьму.

* * *

Открываю глаза. Опять в Зоне. Звезды тоскливо мерцают. Ни одна не падает. Боря расстелил куртку. Спит. Однако идти пора. Даша бродит там в развалинах. Мерзнет. Ну, может, Одиноков костер запалил? Это было бы хорошо. И чего они сами не вернулись?

– Вставайте, граф, нас ждут великие дела, – говорю сначала негромко и трогаю Борю за плечо, потом ору: – Подъем!

Боря открывает сонные глаза. Смотрит злобно.

– Да пошел ты!

Я сначала удивляюсь, затем злюсь.

– Встал и пошел, – резко говорю.

– Тебе надо – ты и иди.

– Нас Даша ждет. Может, Одиноков оставил ее уже.

– Никуда не пойду. Оставь меня в покое. Тебя ждут неприятности. Лучше уж я обратно пойду. Или я сам буду твоей главной неприятностью.

Конечно, нельзя сказать, что я люблю неприятности, но иногда приходится с ними бороться.

Боря встает на тропинку, машет ручкой и пошел к КПП.

Хватаю его за куртку, торможу.

– Ты мне нужен, живой фантик, как же я без тебя с Зоной разговаривать буду?

– Дурак ты, Фокин, и шутки у тебя дурацкие. Ну-ка отпусти быстро и вали к своей Даше, а не то получишь неприятностей по полной.

– На дуэль вызовешь? – усмехаюсь.

– Ну ты сам напросился. И дуэль не со мной будет. С Зоной.

Садится Боря на землю, шарит в рюкзаке, достает «заводной апельсин». Кажется, тот самый, что я в Зону вернул из Англии.

Поднимает над головой. Оранжевый шарик в момент превращается в фиолетовый. Даже не тикал. Тьма сгустилась настолько, что из нее можно непроглядную ночь строить. Потом развиднелось, Боря стал черным. Забавно, думаю, Боря – эфиоп! И волосы курчавые. Почти как Пушкин. А вот черты лица не изменились. Нос торчит по-прежнему. Покрашенный европеец! Как там у Пушкина? «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам». Олег – Борис. А я, значит, хазар. Только на этот раз разумный.

– Возвращаемся, – он говорит, – не найдешь ты свою Дашу. А если и найдешь, уже не она будет. Не узнаешь. Зачем тебе чужая?

– Она моя жена фактически. Да еще Одинокову надо пару слов сказать.

– Я тебя заставлю вернуться. Жди. Уже не вечер. Зона обещает, что здесь только призраки надежды останутся. А сама надежда – съелась. Дрожи и бойся!

– Конечно, уже боюсь. Нашел кому грозить…

Боря выпучил глаза, зрачки загорелись ярко-голубые на черном лице. А у меня температура подскочила. Лоб горячий и озноб бьет. Но мысли не путаются. Придушить его, что ли, думаю. Нащупываю ножик, подарок от бушмена. Надо же – настоящий, материализовался. Но резать Борю не буду. Еще не настолько навредил. А температуру я поборю, уже поборол.

А теперь отчаяние навалилось дикое, страх проснулся. Липкий пот лицо залил. Нет, Даши не найти! Неужели я ее потерял? В это верить не стоит! Тоже мне живой «страз зла». Сам ведь доиграется. Поделюсь я с ним отчаянием. И как будто поделился. Боря засопел зло. Ко мне приближается. Даже вырос этот эфиоп. На голову выше меня стал. Драться, что ли, собрался? Ну, дуэль так дуэль. Мне не привыкать. Но вроде сель по руслу рычит. Подняться надо как можно выше на склон. Бегу я к вершине. За мной Боря топает. Не вижу, но чувствую, облизывается он, будто добычу чует. Еще неизвестно, кто чья добыча. И тьма не кромешная, несмотря на фиолетовый «апельсин». А поток в сае прошумел слегка и удалился вниз. Можно было так стремительно не бегать.

– Ох, надоел ты мне, Боря. Что ж такой злой стал? Голодный – так поешь. Дать тушенку?

– Зона говорит, что в море, конечно, много соли. Но вкусно ли плавать? Я тебя должен спустить вниз.

Боря угрожающе взмахнул правой рукой, сжатой в кулак. Я отвечаю:

– Фантики из Кляксы заставляют человека совершать необъяснимые поступки, но судят человека, а не фантиков. Мне дуэли надоели. Но дуэль так дуэль. Давай подеремся. По-быстрому. Меня Даша ждет. Только спуститься надо, а то скатимся по склону, крепко обнявшись, костей не соберем.

– Не буду я драться, – бурчит под нос Боря, фиолетовый «апельсин» прижимает к губам и шепчет что-то. Потом левый глаз закрывает, смотрит на меня правым, будто прицеливается. – Сейчас ты у меня попляшешь, – зловещим шепотом вещает, – я тебя подчиню своей воле. Куклу из тебя сделаю. Марионетку.

– Где-то я это уже слышал. Что, не выходит? Фокина даже лешие с кикиморами не смогли согнуть.

Боря недовольно сопит, катает «апельсин» по щеке.

– Я тебя сейчас в камень превращу, статуей будешь.

И снова он шепчет заговор «апельсинчику».

– А ты азартен, Борик, – начинаю веселиться, – тоже мне медузер горгонер.

Я ж понимаю или даже чувствую, Зона надо мной не властна. А Боря заигрался. Действительно, придушить его, что ли?

Подхожу, крепко берусь за его шею обеими руками, сдавливаю понемногу. Боря не сопротивляется. Трепыхается, хрипит, но «апельсин» не выпускает.

– Хорошо же, – говорю, потом ору не своим голосом, по-звериному: – Зона, забери себе этот фантик с его манией величия обратно! Меняю этого ненормального на Дашу. Думаю, вы меня поняли? – добавляю уже спокойным голосом. И зачем я самообладание потерял на секундочку, удивляюсь себе.

Борю отпускаю, он кивает, похрипывает, что они согласны, спускается к саю и пропадает в темноте. А я гляжу со склона. Так вот же развалины старой турбазы. Где-то там моя Даша? И Одиноков должен быть с ней. И куда все друзья подевались? Ну ладно, Баха при Боссе. Андрюха на задании, по Зоне шарахается. Хорошо бы его найти, но в Зоне мобилы не работают, связь глохнет. Ильич тоже где-то в Алатаньге обретается. Да вот еще один друг – Одиноков. Даже по имени не хочу называть. Любимую женщину увел. Ну я ему сейчас выскажу.

Подхожу к развалинам, чувствую, дымком пахнет. Надо же, радуюсь, догадались костер запалить. Оглядываюсь, очень это место деревню Мглу напоминает. Коттеджики без крыш, стены с облезшей штукатуркой, все кирпичи наружу вылезли, печных труб не видать. Ах, вот один домик более-менее целый, одноэтажный. И крышу можно разглядеть, что она красная. И не очень много дырок в ней. Оттуда дымком и тянет. Ускоряю шаг, бегу. Чувствую, горячий воздух опускается. Невозможно быстро теплеет в Зоне, а в дверном проеме появляется принцесса! Улыбка ее очаровательная, глазки глядят ласково, рада видеть, наверное. Подхожу, удивляюсь. На Даше полупальто – пончо в черно-синюю клетку, синие джинсы и ослепительно-белые сапожки. Взгляд не могу оторвать от этих сапожек. Ни единого пятнышка на них нет среди бетонной крошки и грязного тающего снега. А вокруг теплеет. Я волнуюсь и чувство трепетное ощущаю. Вот она, моя красавица. Подбегаю, обнимаю, целую. Щечки теплые, не замерзла вроде. И все-таки спрашиваю:

– Как ты, моя прелесть? Не замерзла? Есть хочешь? А где этот?

Не хочу Одинокова по фамилии называть.

– Ты пришел? Ми керидо. Одиноков? – Даша отвечает. – Я его отпустила, ему очень надо какой-то «кактус» найти не поломанный. Я ему и сказала, иди, за мной скоро Сережа придет. А он огонь разжег и удалился.

– А откуда ты знала, что я приду?

– Ты же пришел? Я наколдовала.

– Ах, да! – Я даже отстранился от нее. – Ты же теперь ведьма. Нашла «капли»?

– Да не ведьма я. А «капли датского короля» я нашла. Но я же не знаю, как ими пользоваться. То ли в кожу втирать, то ли внутрь принимать. Ну я и лизнула. Горько, как левомицетин! Фу, какая гадость! Чего смеешься? И совсем не смешно, а противно.

– Противно быть ведьмой?

– Захочу, так буду. А «капли» я вылила, они мне и не нужны совсем.

– Вот за что я тебя люблю. За решительность и непосредственность. А этот тебя ничем не обидел?

– Попробовал бы только. Чтобы мне с мужиком справиться, не надо быть ведьмой. Я бы его и без всякого колдовства в порошок стерла.

И показывает двумя кулачками, как будет стирать в порошок Одинокова.

– С тобой точно ссориться нельзя, – делаю вывод. – Пойдем обратно в город. Не голодная? – повторяю вопрос.

– Только-только шоколадку доела, – отвечает Даша удивленно: мол, как это она может быть голодная? – Большую, «кофе с молоком».

Пока шли обратно, Даша рассказывала, как добрались сюда, как беспокоился почему-то Одиноков, как искали «капли», как, наконец, на нервах ахнул он кулаком о кирпичную стену, а стена хлипкая была и развалилась. Одиноков скоро ушел. Даша нашла трещину, сочившуюся «каплями». И там кто-то заботливо обычный граненый стакан поставил. Вроде глоток и набрался. Наверное, думаю, Эмма постаралась.

А у меня приступ начался. Опять аллергия достала. Чихаю, кашляю, слезы льются. Сейчас бы прислониться к стеночке, сползти потихоньку вниз, сесть на попу и отдохнуть минуток десять. Даша смотрит испуганно.

– Сережка, что с тобой, чем помочь?

Отстегиваю фляжку с пояса, хриплю, глотая слезы:

– Открой и мне дай.

Глотнул воды, умыл физиономию, полегчало.

– Все хорошо, – говорю, – домой пора.

– Это куда домой, – спрашивает Даша, – к Бахе? А когда у нас такой коттедж будет?

– Да прямо у него и заберем.

– А если не отдаст?

– У Эльвиры купим или еще где.

– Смотри, обещал. Хочешь шоколадку?

Я головой мотаю, не хочу. А сам думаю, попал. Даше нельзя пустых обещаний давать. Придется ей коттедж преподнести. Ну, об этом я подумаю завтра или послезавтра. А пока после моей аллергии в Алатаньге события, наверное, назревают.

Подходим к КПП. Тут ведь как. Дорога широкая, которая на рудник ведет, перегорожена бетонными блоками, шлагбаум построен и справа одноэтажное здание с бойницами вместо окон. И стены все зеленые, лишайником поеденные. А потом мост металлический и речка под ним, сама Алатаньга и есть. Идем по мосту, гулом металлический настил отзывается даже под легкими шагами Дашиными. А я топаю так, что мост раскачивается. За мостом бункер, дальше эти бетонные блоки, которые надо объезжать змейкой. Народ столпился, люди в черном. А за шлагбаумом представление. Лошади скачут. Джигиты Кармыз-бея. Теперь настоящие. Их и слышно, и видно, и топот громкий, и запах конского пота резкий. Первым, естественно, Кармыз-бей в армейском комбинезоне. Сзади его джигиты по одному. Серый конь, каурый, две рыжие лошаденки. Все в полосатых чапанах. Джигиты, конечно, не лошади. Перепрыгивают бетонные блоки, подъезжают к бункеру, разворачиваются и несутся обратно, при этом какие-то угрозы выкрикивают на своем языке. Потом обратно несутся к шлагбауму и разворачиваются. Мне вспомнилась песенка из старого фильма:

Словно лошади по кругу

Вслед за призрачной мечтой,

Мчатся люди друг за другом,

Ипподром весь шар земной.

Прямо на дороге расположился «Черный отряд». Даже Боря на месте, уже переоделся. Все в длинных черных плащах. И на плащах что-то вроде тотема – белая клякса на черном фоне. Эмма уселась на раскладном стульчике. Плащ ее небрежно брошен на спинку. Черные сапожки, черные джинсы в облипку к ее стройным ножкам, белый свитер и ярко-рыжие волосы из-под мужской шляпы вьются. Рядом Вадик застыл верным оруженосцем. Боря и еще двое, не помню, как их зовут, стоят молчаливыми столбами. Здороваюсь.

– Даша, – говорю, – это «Черный отряд». Подробности расскажу позже.

– Вижу, что черный, а чего они тут делают?

– Так, что же вы тут делаете? – обращаюсь к Эмме.

Эмма сквозь меня смотрит, скучно ей.

– Босс распорядился, чтобы мы КПП заняли. Говорит, это ключ ко всей Зоне. А ЭТИ пытаются нас выкурить, но опасаются нас трогать, знают, что им не поздоровится. Кстати, а как там ваши желания?

– Какие желания?

– Так Босс всем разрешил по желанию заказать, обещал исполнить. Тортик мы уже съели.

– Не, – говорю, – нас как-то обошли.

– Ну уж нет, – заявляет Даша, – пойдем к твоему Боссу, потребуем свои желания.

Эмма с интересом разглядывает Дашу.

– Погоди, давай хоть узнаем, что у них исполнилось. Вы чего загадывали?

– Да вот Вадик, он у нас благородных кровей, заказал себе графский замок во владение и графский титул. Титул у него где-то в переписке всяких королевских дворов в Европе потерялся, а сюда принесли нам большой торт, «Графские развалины» называется. Но мы его уже съели. Вадик, сними капюшон.

Вадик откинул капюшон и предстал лысым новобранцем.

– Значит, волосы потерял, а пользы тебе, кроме сытости, это не принесло?

Тут и Боря откинул капюшон и предстал таким маленьким жалким птенцом без перьев. И вся злость к нему у меня прошла.

– Ты-то чего заказывал?

– А вот не скажу. Не сбылось. Но ты должен знать вот что: у нас тут невесомость наступила.

– Это как?

– А вот так… Жизнь человеческая теперь ничего не весит.

– Ты сам придумал?

– Зона, конечно, сказала.

– Эмма, ну хоть ты заказала что-то хорошее?

– Да. – Эмма скучно зевнула. – Хотела, чтобы прямо здесь Багамы были, с морем, пляжем песочным, пальмами.

– Как-то ничего такого не наблюдаю.

– Ага, щас все будет, как же. Потеплело только немного, а час назад мне путевку в Турцию, в Анталию, на две недели принесли. Все включено, – зло добавила она.

– Прямо сплошные разочарования, – ехидно Даша говорит. – Где ваш Босс, подать его сюда! С нами такие номера не проходят.

– Да Сергей знает, куда идти, – сказала Эмма устало – мол, валите отсюда, вы мне надоели.

А потом она сняла шляпу, помахала нам вслед. А потом сняла рыжий парик и им тоже помахала.

– А что, – говорит Даша, – лысая она очаровашка.

– Что, тоже хочешь?

– Нет, не хочу волосы терять, длинные мне больше идут.

– А придется! За желаниями идем.

Даша повисла у меня на руке. Устала, верно. Ну пусть, давно я к ней не притрагивался. На руках готов носить! Но мы скоро ступили на главную площадь Алатаньги. Гляжу, а тут весь цвет нашего общества собрался. Скучились перед рудоуправлением и головы вверх задрали. Босс сквозь темные очки дальний склон изучает. Баха руку козырьком держит, тоже весь внимание. Народ все больше незнакомый. Ага, Ильич совсем лысый, перстом указующим наверх, на бывший стадион, целит. Я взгляд поднимаю. Мгла висит над стадионом. Облако плотного мрака, точно не меньше десятка «апельсинов» зафиолетили. Кто, зачем?

– Даша, – говорю, – ты, наверное, устала. Иди в коттедж, прими ванну, выпей чашечку кофе…

– Вот еще, у вас тут как раз самое интересное начинается. Вот скамеечка, я пока присяду.

Босса не решаюсь беспокоить, очень уж он сосредоточен.

– Баха, – спрашиваю, – что там? И как ЭТО тут все случается без меня?

– Легат объявился, – зло Баха отвечает, – захватил Эльвиру, говорит, в заложницы. Держит ее там во Мгле, на стадионе, говорит, чтобы Босс пришел сам лично на переговоры.

– Я не пойду, – гордо Босс отвечает.

Вот, думаю, опять Эльвира влипла. Ну, ей не привыкать, выпутается.

– Босс, – спрашиваю, – а может, мы с Бахой, как в прошлый раз, поднимемся на гору да выручим Эльвиру?

– Ждите, – отдал Босс распоряжение, – я уже Андрея послал.

О! Андрюха здесь! Скоро я его, пожалуй, увижу.

– Босс, и чего же он хочет? Да и не сделает он ничего Эльвире. Они ж вроде подружки.

– Сделает, – коротко Босс отвечает, – знаю, чего он хочет.

– Да, вы ж всем желания исполняете, ну и исполните желание Легата. Ему одного хватит?

– Исполнил бы, да ты мешаешь, – раздраженно, как сквозь зубы, процедил Босс.

– Чем это я мешаю? – начинаю удивляться, хотя догадываюсь, что в последнее время я его раздражаю. Вечно он меня куда-нибудь услать хочет.

– Да ты не виноват, к сожалению. Ты ж тоже тут местный. Фантик, – добавил он презрительно.

– Да вы, Босс, тоже местный.

– Я-то местный, но твоих талантов у меня нет.

– И какие у меня таланты? – удивляюсь.

– У тебя главный талант – портить мои чудеса. Все сбывается не так, как надо. Или вовсе не сбывается. Вот хочу я построить на Земле просвещенный новый феодализм. Нет, должность царя будет выборной. Но пожизненной. Разве плохо? А не получается. А все твои пьяные кактусы! Ну какой из меня царь с поломанной судьбой?

Чувствую, разговор становится забавным. Феодализм в наше время? Царь и его сеньоры. Простой парень наш Босс. Не может быть, чтобы это всерьез. Шутит, наверное, колдун-недоучка. Лучше бы шутил, а то хлопот с ним не оберешься.

– И поэтому решил исполнить по одному желанию для всех людей? Добрый вы парень, Босс. Представьте… Восемь миллиардов лысых передрались между собой своими желаниями. Каждый с кучей своих вожделений. И они ведь могут сбыться. Да они со своими безумными желаниями не то что Землю, всю Вселенную разнесут. Голое реликтовое излучение останется. Хорошо, что не сбывается! Да! Но Дубов же может заказать твое, Босс, или Легата устранение. Или меня, чего доброго, сотрет из жизни.

– Да ты успокойся. Ничего не будет. Там, где ты, Фокин, там чудеса безвредные. Да и всему населению я передумал желания исполнять. Больно жирно. Вот только квантиков отсыпал по горло. Правда, эти квантики быстро-быстро тают. Только положил в кошелек, мигнул, и осталась половина. Не успел потратить, ходишь с пустым кошельком.

– Опять Фокин виноват?

– Ну конечно, Легату ты тоже не даешь нормально чудеса творить. У него вообще ничего не получается. А у него планы по завоеванию мира покруче моих будут.

– И почему вы с бароном спокойно жить не можете? Зачем творить чудеса?

– Да, я хочу сравниться с богом.

Начинаю понимать. Ну не дурак же Босс. До бога он никогда не дотянется, но быть вторым после бога все же льстит его самолюбию.

– Да какой из тебя бог? Ты даже месседжи свои с ошибками пишешь.

– И бог может ошибаться. Только его ошибки – божественные. Вот в тебе я ошибся.

– Нет-нет, увольте. Я не претендую на божественное происхождение. Поскольку ты не бог, у тебя ошибки обычные, человеческие. И я человек.

Босс вроде не слышит.

– В Легате я наошибался…

– И барон – промысел божий?

– Положим, эти ошибки я исправлю. Легат еще пожалеет. Зато ты, блин, Фокин, совесть человеческая. Не даешь несправедливости свершиться.

– Какая из меня совесть человеческая? Я обычный, и грехов за мной полно. Только я не рассыпаю «стразы зла» направо и налево. Аллергия у меня на ваши с Легатом чудеса. И я в этом не виноват. И давай оставаться человеками. Вот чего мы болтаем? Эльвиру-то надо забирать из лап барона.

– Подождем. Вон кто-то спускается по тропинке от стадиона.

Действительно, человек спускается, худой, нескладный. И одежда ему великовата. Пальтишко кашемировое, размера на два больше, болтается на нем, как на шесте, из которого пугало огородное делают. Штаны ему приходится одной рукой придерживать, чтобы не свалились. Правда, рукава пальто вроде по росту. Физиономия незнакомая, взгляд растерянный, глаза полны недоумения, длинный нос хлюпает от обиды. Вот-вот мужик расплачется.

– Откуда ты, незнакомец? – грозно спрашивает Босс.

– Незнакомец?! – отчаянно кричит мужик. – Босс, вы меня не узнаете? И ты, Фокин, не признал?

Слышу, голос знакомый, но чей?

– Пока не признал, но можем и познакомиться.

– Эх, ты, Серебровского не узнаешь. Впрочем, я и сам себя не узнаю, до сих пор не верю, что я – это я. Уж думал, что картинка в телефоне врет. Но я на самом деле потерял килограмм пятьдесят. Ощупываю себя и не нахожу. Физиономия совсем худая стала и совсем не моя. Один нос буратинный чего стоит.

– Знаешь, Андрюха, если ты – это ты, то стал совсем другим человеком.

– Знаю, – с бешеным отчаянием говорит он, потом продолжает сквозь слезы: – Алена же меня не признает!

– Так, – опять грозно произнес Босс, – примем за рабочую гипотезу, что ты Серебровский. Рассказывай, что там на стадионе произошло.

– Дошел я до верха, а там перед стадионом, еще до этой черной тучи, ангар пустой от автобазы остался. А там и Легат с Одиноковым расположились, «Тойота» легатовская стоит. Рядом пластиковый стол, стулья тоже пластиковые. Жрут они блины с черной и красной икрой, куча салатиков у них, вино какое-то, я не рассматривал. Кричу на них, где Эльвира? Быстро ее отпускайте, а то я вас тут всех поломаю. А Легат спокоен совершенно. Иди, мол, говорит, забирай ее. Она в «Паучке» ждет тебя не дождется. А кафешка уже во мгле! Ну смотрите, говорю, обманули, так вам не поздоровится.

Я медленно соображаю, Одиноков и барон – одна команда?! Да, неспроста он Дашу хотел у меня увести. Что-то здесь нечисто. Спрашиваю:

– Так что, Андрюха, Одиноков и Легат – одна команда?

– Ну да, – потерянным голосом он отвечает. – Так я пошел во Тьму. Добрался до «Паучка». Чувствую, как утонул в этой черноте, как озноб на меня накинулся, хотя потеплело резко, но мне шагать все легче и легче. Только дрожу весь, скорей бы уж в кафешку зайти. Фонариком свечу, вот и ворота, только закрыты они. Огромный амбарный замок висит. И сломать мне его нечем. Хотел через забор перелезть, сил не хватило. И штаны с меня сваливаться начали. Пришлось ремень на последнюю дырочку застегнуть. Вернулся я к этим двум. Что за шутки, спрашиваю. А они смеются. Что, уже не можешь нас заломать? Давай возвращайся к Боссу, скажи ему, что только он сможет Эльвиру выручить. Вина, говорит барон, хочешь на дорожку? Не буду я с вами пить, отвечаю, а сам свою наружность изучаю, то в камеру телефона смотрюсь, то ощупываю себя. И в отчаяние прихожу. Это не я. Куда килограммы мои делись? Я ж весом всегда брал. А теперь задохлик. Да и лицо чужое. Вот зачем я такой Алене, а? Что мне делать? Опять в эту мглу идти. А вдруг совсем вес потеряю? Или в китайца превращусь. Что мне делать, Босс?

– Молчи, стой, отдыхай, – резко отвечает Босс.

Худой Андрюха стоять не может, на скамеечку рядом с Дашей опускается. И даже внимания не обращает на мою красавицу. Впору мне обидеться, но понимаю, он не виноват.

– Идти надо, – тяжко вздыхает Босс, – только во мглу мы не пойдем, на свету разберемся.

Баха голову гордо поднимает, грудь вперед выпячивает.

– Я спасу Эльвиру, – говорит, – я готов, Босс.

Босс смотрит с большим сомнением на него.

– Идем я и Фокин. Ты нужен здесь. Вдруг джигиты бароновские наскачут? Ты с ними справишься, Ильич поможет.

– Ильич, так ты не предатель? – спрашиваю.

– Среди Ильичей предателей не бывает. И Владимир Ильич искренний человек, и Леонид Ильич честный малый были.

– А про Владимира Ильича – ты которого имел в виду, себя?

– И себя, и Ленина.

– Да, – заявляет Босс, – Ильич не предатель.

– Конечно, – возражаю, – именно поэтому ты его в Питере хотел запереть. Чтобы никуда не сбежал.

– Да это я тебя, Фокин, хотел в Питере запереть. Очень ты мне подальше от меня нужен был. И устроил я так, что Пулково закрыт был надолго. А потом мороз ударил, и я передумал. Решил, что в Лондоне ты от меня еще дальше будешь.

Я потихоньку перевариваю эту информацию.

Босс задумчиво произносит:

– На Серебровского надежды нет.

Ильич поддакнул:

– Сами справимся!

– В Фокина я верю, – с сожалением ответил Баха.

Даша встала, пончо поправила.

– Куда это вы без меня? Искать на одно место приключений? С Эльвиркой мы подружки.

– Даша, прелесть моя, ты уже устала. Дождись меня дома. Дороги на стадион с весны нет. Селем снесло. По крутым склонам карабкаться надо, ручками за камешки хвататься. Я тебе этого не позволю.

– Ну ладно… Но если долго будешь по горам лазать, уеду в Аргентину.

– Нет, ну что ты, родная! – Я действительно испугался. Даша может и в Аргентину махнуть. – Дождись меня, пожалуйста, как же я без тебя!

– Иди, иди, выручай свою бывшую. Я пока здесь подожду. Честно тебе скажу, сидит у меня на плече бесенок. Шепчет в ухо: на что тебе этот несерьезный авантюрист? Подбери себе кого-то достойного, посолидней. Брось этого Фокина, не пара он тебе. Ну, может, и не пара, но я его люблю. Ни за что его не брошу, потому что он хороший. Не нужен мне кто-то другой, я этого проходимца люблю. Так, – вдруг грозно сказала она, – только во мрак не лезь. Меня твоя наружность пока устраивает. Ла эсперо.

– Перфекто, синьора, – отвечаю.

И полезли мы в гору. Приврал я немного, есть тропинка, но не хотел Дашу с собой брать, зачем ей во мглу? Правда, крутовата тропинка и обильно камешками посыпана. Зато воздух свежий, кислорода хватает. Высота-то всего тыщи полторы над уровнем моря. Мне шагать легко. Но Босс сзади тяжело топает, точно ослик перегруженный. Дышит прерывисто.

– Вы бы, Босс, – говорю, – вместо того чтобы всем миллиарды желаний выполнять, себе здоровья прибавили, а то, видишь ли, вместо графского замка тортиком «Графские развалины» отделались, а сами-то без физической формы остались.

– Да вот… Не получается… – с перерывами на вдох и выдох Босс отвечает. – Только квантиков и могу отсыпать без счета.

– Опять я мешаю?

– А то кто? Не волнуйся, я потерплю, скоро дойдем. Будут у нас разборки с Легатом.

Уф, наконец добрались мы до ангара. Одиноков, как верный слуга, рядом с бароном. А тот сидит на пластиковом стуле, как на троне. Бутербродов с икрой и прочей снеди нет, доели, верно. Но полбутылки красного вина осталось.

– Здравствуйте, гости дорогие! – душевно приветствует Легат. – Вина не желаете? Правда, закусить нечем, – виновато он добавляет.

– Переживем, – резко Босс отвечает. – Где Эльвира, что ты с ней сделать хотел?

Барон встает из-за стола. Борода курчавая, глаза печальные, полные сочувствия. Короткая черная куртка, тесноватая, не по размеру. Штаны кожаные, чуть ниже колен. И самое неуместное – сапоги со шпорами. Кивает мне:

– Сорри, Фокин, и с Дубовым неудобно получилось.

– Переживу, – говорю. – Одинокову спасибо!

– Боб, а у нас с тобой как будет? – обращается он к Боссу.

Я про себя отмечаю, что Босса зовут Боб и с бароном они давно знакомы.

– Да никак не будет, – отвечает Босс. – Вернешь Эльвиру – и убирайся в свою Лондонию.

– Ну уж нет. Эльвира во мгле. Я хотел из нее ведьму сделать.

Он пристально смотрит на Одинокова. А тот меня спрашивает суровым голосом:

– «Капли датского короля» принес?

– С какого перепуга?

– Я же просил Серебровского передать, чтобы непременно захватили.

– Забыл он, видно, твою просьбу. Расстроился очень. Да и не смог бы я принести «капли». Даше они не по вкусу пришлись. Вылила она все.

– Ну и дура, – с огромным огорчением сказал Одиноков.

– Но-но, – говорю, – бывший друг мой, полегче, а то не посмотрю, что ты меня несколько раз выручал, нос расквашу. Какие же у нас женщины замечательные. Никто не хочет ведьмой становиться. Эльвира, смотрю, тоже.

Одиноков не удостоил меня ответом. Смотрит на Легата, какие будут дальнейшие распоряжения?

– Ждите, – говорит, – а я пока поколдую.

Берет он нож. Колет себе палец, выдавливает несколько капелек крови в стакан, добавляет какой-то жидкости, почему-то зеленой, вроде напитка тархун, и начинает бормотать заклинания. Ждем. Боссу скоро надоедает.

– Барон, ну чего ты кривляешься? Видишь же, я с Фокиным к тебе пришел. Никакое колдовство твое не пройдет.

Колдун словно очнулся от транса.

– Не действует! Странно. Оберегает тебя кто-то, что ли? Ну ладно, потом тебя порабощать буду. Эльвиру хочешь забрать?

Легат протягивает Боссу большой ключ, верно, от амбарного замка, достает пластиковую карточку.

– Вот, – говорит, – ключ от ворот, а карта открывает дверь «Паучка», идите забирайте свою мадам.

– Я во мглу не пойду, – твердо заявляет Босс.

– Пойдешь, – грозно рычит Легат.

– Вот, – Босс мне говорит, – случайно я использовал поломанный «атомный кактус», и тут же этот барон расцвел. Знаешь что, англичанин, вали-ка ты отсюда к себе на озеро Лох-Мари. Там упражняйся с фантиками, которые наворовал.

– Нет уж. Я тебя сейчас во мглу запихну, а сам буду управителем мира.

Господи, думаю, еще один инфантил. Фантики им голову кружат, что ли?

И полбеды, пока это НЕЧТО живет само по себе. Хуже, когда оно очеловечивается посредством этих Бобов и Легатов.

– Хочешь, чтобы я изменился до неузнаваемости, а ты к рукам все это волшебство прибрал? – истерично кричит Босс.

– Пойдешь во мглу, куда ты денешься, – скрипит зубами барон и достает из-под куртки пистолет.

Узнаю любимую игрушку. «Глок» семнадцатый, девятимиллиметровый. На 50 метров – грозное оружие. Для убедительности барон стреляет в воздух.

Слишком близко стоим. Грохот выстрела бьет по ушам. Я успел предусмотрительно рот открыть, а Одиноков, Босс и Легат стоят пришибленные и оглохшие. Делаю шаг, не отбираю пистолет, только касаюсь его ладонью. В «Глоке» что-то щелкает, и я теперь на сто процентов уверен, больше этот пистолетик не выстрелит.

– Наивный властелин мира, – шипит в раздражении Босс, – пока здесь Фокин, никому из нас не стать ни царем, ни даже князем. А ты и баронского титула скоро лишишься.

Барон решил выстрелить под ноги Боссу. Прицеливается в камешек, нажимает на спуск, осечка. Еще нажал, осечка. Передернул затвор, выбросил патрон. Снова осечка.

– Все, – говорит Босс, – финита ля комедия, сейчас сам пойдешь во мглу.

А я думаю: действительно комедия, детские игры в песочнице.

– Не ссорьтесь, горячие парни, – говорю, – давайте мне ключи, сам схожу.

Одиноков очнулся, голос подает:

– Я с тобой.

– Не боишься?

– Мне любопытно.

А барон расстроился, сел в машину, мотор завел, греется.

– А чего ты электрический джип не возьмешь? – удивляется Босс.

– Нам, баронам, не положено на электричках разъезжать.

– Коли ты барон, тогда на лошади скачи или на ослике. Это в горах самый милый транспорт.

Легат совсем обиделся.

– Я с вами со всеми еще рассчитаюсь, – грозно шипит.

Темень перед нами где-то метрах в ста, выше по склону. И ведет туда удобная тропинка, вымощенная – нет, не желтым кирпичом – ровной галькой из одинаковых камешков. Шагать удобно. Вдруг замечаю, что стена мрака отползает наверх, к вершине горы, примерно с той же скоростью, что мы идем.

– Напугал ты мглу, Фокин, – удивляется Босс. – Тогда я с вами иду.

Порядок. Мы поднимаемся, чернота отползает, скоро уже «Паучок» виден будет. Барон в машине греется, нам не мешает. Вот и ворота. Надеюсь, он нам правильные ключи дал. А то замок придется ломать.

Родные ключи. Со скрипом амбарный замок мы отворили. И к двери пластиковый ключ подошел. Входим. Внутри вечерние сумерки, свечи горят. За одним из столиков женщина. Пока глаза к свету привыкают, удивляюсь, как тут все спокойно, никакими страхами не пахнет. Чувствую запах, пряный аромат, очень вкусный перчик. О, понимаю – да это же духи! Женщина поднимается, выплывает из-за свечей.

– Мальчики, ну сколько же вас можно ждать?

Смотрю, жгучая брюнетка, просто красавица. Белая блузка, черная юбка-карандаш с разрезом впереди, фиолетовые колготки, опять белые сапожки. Иссиня-черные волосы собраны сзади в пучок, глаза зеленые-презеленые, макияж крикливый, но в меру. А смотрит на нас, может, не презрительно, но точно свысока. Прям Кармен, хотя нет. Та цыганка, а это явная испанка. Только стука кастаньет не хватает. Я ее не знаю.

– Мари?!

Столько удивления в голосе Босса я никогда не слышал.

– Вот как? Узнал меня, Боб?

Я несмело спрашиваю:

– А где Эльвира?

Мари смеется:

– Одиноков, ты ему ничего не объяснял?

Одиноков качает головой – нет, мол, не объяснял.

– Я – Эльвира. Только преобразилась во мгле, вернулась к своему прежнему образу. Здравствуйте, мои бывшие, оба. Ты же помнишь, Сережа, я Мустафина. Просто после Зоны и «тяжелой воды» я за два года настолько изменилась, что стала не похожа на Мари, пришлось стать Эльвирой. А вот когда я была Мари, то была замужем за Бобом, пока не разбежались.

Я с трудом соображаю. Слишком много мыслей в голове. Ищу стул, медленно сажусь. Розыгрыш, фантасмагория? Да нет, похоже на правду. И Андрюха во мгле изменился неузнаваемо. Эта испанка была моей женой? Хорошо, что была уже Эльвирой. Испанка в порыве ревности и кинжалом бы ударила.

– Одиноков, а что ты мне должен был объяснить?

– Ну что тебе объяснять? Исчезнувшие – они не невозвращенцы. Они настолько преображаются внешне, что мама родная не узнает. Приходится им менять документы. Вот только вы с Боссом не меняетесь. Да «Черный отряд». Все вы живые фантики.

– А меня какого черта вербовал? На фига тебе Фокин в роли детектива?

– Чтобы знать, что у вас в корпорации творится. Я же на Легата работаю, ты уже понял. Был у вас наш Краснов. Потом ему пришлось уехать. Кстати, ты с ним встречался. Он стал Морозовым.

– Вот ведь гад! – говорю. – Сделал вид, что меня не знает. А как издевался, господин Ледяной Ветер. Найду – на дуэль вызову, без перчаток, до первой крови. Эльвира, – спрашиваю, – а почему тебе одежда по размеру?

– Да уж позаботилась о своем гардеробе, уверена была, что стану прежней.

Думаю, надо все же Андрюху обратно во мглу отправить. Может, недалеко она отползла.

– Мари, – спрашивает Боб, – ты что такая усталая? Барон тебя достал?

Действительно, у Мари глазки смотрят невесело.

– Не выспалась, – отвечает, – не с кем.

– Так это можно поправить, – радостно Босс заявляет.

– Ага, – с готовностью Мари соглашается, – вот я на Сережку уже посматриваю.

– Э, нет, одного раза хватит, да и не свободен я уже. И вы с Дашей подружки.

– Ну, подружки как раз часто мужиков делят.

– А может, ко мне вернешься? – с надеждой спрашивает Боб. – Ева-то давно меня кинула.

– Я подумаю об этом. Но точно не сегодня.

– Значит, никто тебя не похищал, – делаю вывод, – сама тут заперлась.

– Ну да, сижу, пью кофе, закусываю бутербродами с икрой и креветками, жду прекрасных принцев. А где вы бедного барона потеряли?

– Сидит в своем джипе, переживает, – радостно Боб хихикает. – Отправлю я его в Англию, пусть своими наворованными фантиками у себя на озере Лох-Мари забавляется. Тоже мне, «Корпорацию чудес» собрался строить! Пока тут есть Фокин, совесть человеческая, ни черта у него не получится. Даже у меня все получается не так, как задумываю. А я ведь тоже живой фантик.

– Почему я – совесть человеческая? Неправда это. Каждый из нас при своей совести должен оставаться. Разве что я только индикатор, верхушка вашего айсберга. Сверкаю под солнцем. Правда, солнца все еще нету. Из всех моих достоинств у меня есть только настоящая любовь. Это лично я так думаю. Для остального человечества я как их совесть штука спорная. Я совсем не эталон морали. Не безгрешен. Почему я? – И громко объявляю: – Толик Хегай, например, больше на эту роль подходит. Судари и сударыни, вы точно что-то напутали. Я не могу быть совестью человечества. Нет, не спорю, Фокин – личность неординарная. Но я не желаю влиять на судьбы людей. Да еще против своей воли. Не заслужил. Я и со своей-то совестью не в ладах. А быть невольным верховным арбитром – уж увольте. Недостоин. Все. Уйду я от вас. Отправлюсь куда-нибудь на волю, в пампасы, на Марс! Подальше от нашего пещерного общества, от ваших первобытных желаний.

Босс тяжко вздыхает:

– Но случай – бог-изобретатель. А кто мглу прогнал?

– Да не прогнал. Попросил подвинуться.

– Куда ж ты денешься? От ЭТОГО убежать нельзя. Ты же свою роль только играешь. А реплики тебе суфлер подает. И говорит, куда по сцене ходить. А вот кто пишет текст этой пьесы? Это большой вопрос!

– Хорошо, я тоже подумаю об этом, но не сегодня. Вы тут решайте, кто на ком женится. А я к Даше возвращаюсь. Очень давно я ее не видел. Эльвирка, будь счастлива. А она что, – спрашиваю Босса, – совсем такая, как прежде?

– Да покрасивше будет, – отвечает он, – и, чувствую, теперь это роковая женщина.

– А, ну тогда я к Даше.

* * *

А Даша сидит, чай попивает. Голову полотенцем обернула, халатик цветастый накинула, приняла уже ванну. Перед собой тортик «Птичье молоко» пристроила, вилкой кусочки отламывает. И меня даже расспрашивать не стала, спасли ли мы Эльвиру. Но я ей сам торжественно объявляю:

– А Эльвира превратилась. Стала Мари и просто красивой испанской женщиной.

– Прямо так и превратилась?

– Я так понимаю, неуемные желания ее очень сильно изменили.

– Ты за ней не приударил?

– Куда мне с Боссом тягаться! Он в ней свою бывшую признал и тут же признание в любви сделал.

– Ох, Эльвира непроста, – произносит Даша и на меня с укором смотрит. – Только посмей ее чарам поддаться! Я тебя сама в царевича-лягушку превращу.

– Ты можешь. А можно я тебя обниму и поцелую? И кофе с коньячком бы, закусить тортиком.

– Иди в баню. Помойся сначала. Весь день по горам карабкался.

– Непременно. Совесть человеческая должна быть чистой.

– Это ты о чем?

– Да я теперь за все ваши желания отвечаю.

– Даже несбывшиеся?

– Особенно за несбывшиеся. Но ты же у меня не изменишься?

– Не изменюсь, даже не надейся, и тебе не дам.

– Значит, будем дрессировать скатов?

– И не только скатов… Все. Побежали.

– Куда?

– В Аргентину, на волю, в пампасы. Пронто.

– А это мысль. Возможно, в Буэнос-Айресе моя аллергия пройдет, – говорю мечтательно.

Content

Александр Свистунов
Новая Зона. Аллергия

Пролог Клякса (Боб Мустафа)

Глава 1 Воздух (Фокин)

Глава 2 Земля (Фокин)

Глава 3 Огонь (Фокин)

Глава 4 Вода (Фокин)

Глава 5 Туман (Фокин)

Глава 6 Сумерки (Фокин)

Глава 7 Мгла (Фокин)