Шмараков Роман Львович

Алкиной

Алкиной

роман

Patri bene merenti sacrum

Книга первая

I

Солнце еще не садилось, когда наш корабль по долгом плавании наконец достиг гавани. Моряки вынесли наши вещи, и мы простились с людьми, с которыми в пути свели знакомство. Дядька мой Евфим уговаривался с носильщиком, постораниваясь перед конями, коих выводили вереницею на сушу, и крича мне следить за кошельком, я же, радостный, поздравлял себя с долгожданным прибытием. И вот, пока я опоминаюсь от причуд своенравного моря и верчу головой, разрываясь между желанием отдохнуть от корабельных тягот и любопытством осмотреть город, замечаю нескольких юношей, что стоят поодаль, никому ничего не предлагая, и, кажется, глядят в мою сторону. Один, толкнув соседа в бок, говорит:

— Посмотрите, товарищи: не тот ли это, кого мы ждем, или обманывает меня зрение?

Сосед ему на это:

— Благослови, друг мой, свои глаза и принеси им добрую жертву, чтобы и впредь служили тебе так же исправно, как ныне. Не впустую мы толклись тут с самого утра, обоняя носильщиков и слушая перебранки полумира!

И третий подхватывает:

— Сбылись наши желания: вот он, феникс увещевания, небесная цепь красноречия, пурпурная завеса грамматической школы, лучший из сограждан Орфея и в его смерти достойное утешение, вот тот, чьи речи заставляют луну побледнеть, дубы — вернуться в желудь, а фракийцев — жить прилично!

И они завопили хором:

— Нашли его, возвеселимся!

С этими словами они на меня накидываются — а я-то еще на все стороны озираюсь, недоумевая, к кому относятся их речи, — и, подхвативши, как перышко, на плечи, тащат куда-то, я же лишь успеваю воззвать к Евфиму и предать свои кости попечению вышних. Тут впервые увидел я город Апамею с домами ее и храмами по обе стороны от моих ног, которые возносились к небу, словно молитвы о благоденствии граждан. Не раз принимался я слезно молить моих похитителей быть осторожней, опасаясь, что они расшибут мне голову о камни, но эти жестокосердые, отвечая мне смехом, лишь прибавляли шагу. Наконец вошли в двери, за которыми думал я быть их разбойничьему приюту, и поставили меня на ноги: я оглядываюсь и вижу себя окруженного толпой юношей, кто старше меня, кто моложе. Один из них, выступив вперед:

— Коли такой, — говорит, — прославленный оратор нас посетил, окажи честь и нам, и своему происхождению, скажи что-нибудь в похвалу своей отчизне, чтобы нам знать, откуда берутся такие люди, и корить судьбу, что произвела нас где-то еще.

А все прочие общим криком его поддерживают.

Будь у меня время опомниться, я совладал бы со смятением и сложил эту речь не хуже любого другого. Первым делом я одобрил бы в согражданах своих то, что не ищут похвал родному городу, коих, как и похвал самому себе, домогаться не следует, укорил бы себя за то, что, многие долги раздавая, медлю с уплатой самого важного, и оправдал бы свое молчание, объяснив его не небрежением, но благоговением. Я не забыл бы извиниться за скудость своих сил, а закончив вступление, не поддался бы соблазну большинства людей, которые, пускаясь хвалить свой город, помещают его в середине вселенной, но честно сказал бы, что он находится там, где привелось. Мне предстояло бы описать свойства места, где воздвиглись наши стены, и каково к нам небо, щадит ли оно нас или сечет дождем и томит зноем; и я сказал бы, что древле боги спорили за обладание нашим городом — ведь если боги не спорят о городе, все подумают, что он слова доброго не стоит, — и чтобы это были не какие-нибудь божества лихорадки, хлебной ржавчины или правильных родов, но такие, чьи речи можно найти у хороших поэтов, — так вот, пусть великие боги спорят, кому достанется этот замечательный город, и состязаются в дарах, и пусть один даст ему отрадное лето и зиму несуровую, чтобы груша не вымерзала, а другой к этому прибавит, чтобы ни одно время года не посягало на права другого, но весна приходила весной, а осень — когда ей положено, и, может быть, еще научит обвязывать саженцы на зиму войлоком, чтобы зайцы не обгладывали. Кончив с богами, я восхвалил бы наши реки и леса, соревнующиеся в том, как оказаться полезнее человеку. Описав таким образом наше место и небо, я перешел бы к людям, рассказав, как однажды на ловитве Лисимах с критскими собаками отыскивал кабана, и как кабан был поднят, обложен и рогатиной поражен, когда же распаленных псов отвели, ловчий, вспоровший ему утробу, нашел в ней две человеческие руки, обе левые; и как Лисимах, вызнав у прорицателей, что это значит, основал на этом месте наш город. Затем я коснулся бы его истории, заметив, что если он небольшой, это оттого, что быть крупным ему было не на пользу, и подкрепил бы это убедительными доводами. Далее я коснулся бы нашего благочестия, которое доставляло нам неизменную приязнь и покровительство богов, а потом сказал бы о мужах куриалах — как их честолюбие похвально тратит то, что их трудолюбие благоразумно приобретает; и о юношах — как они скромны, и в учении усердны, и послушны наставникам и родителям; и о наместнике — для него наш город вместо возлюбленной, ибо он что ни месяц пишет нам письма, в которых старается выглядеть внушительнее, и оказывает нам свое расположение подарками; словом, представил бы согласие, царящее в нашем городе, как некую священную пляску, призвал бы благословение на все наши дела и тем закончил бы к общему удовольствию. Однако от долгих тягот на море, от беготни вниз головой и от внезапного внимания, выпавшего мне в доме, куда попал не своей волей, я в столь сильном был смущении и испуге, что начал так:

— Надобно вам сказать, у нас в городе не знают, что такое нехватка меда и воска, ибо пчелы у нас такие, что не у всех собаки бывают такого размера; кроме того, молока, творогу, масла и сыру всегда в изобилии, все самое свежее и задешево, тоже и яиц; а еще под городскою стеною когда-то вырыли ров, дивной красоты и ширины, а поскольку его не запускают, но наняли человека следить за его чистотой, не затянуло его тиной и вода не загнила, но бьют ключи и полно отменной рыбы, мы ходим ее ловить, а раков столько, что в базарный день больше семи мер продается и съедается, а в мере восемь секстариев, чтоб вы не подумали, что она у нас какая-то другая…

Долго бы я еще позорился, но слушатели мои в восхищении завопили:

— Довольно! видим теперь, сколь правдива твоя слава! Счастлив город, порождающий таких сынов и таких раков, а творог какой дешевый! Поклонимся ему, братья, он ведь таков, какими нам вовек не бывать!

И они, нимало не медля, на бочонок, в каких маринуют анчоуса, ставят другой, поменьше, и меня, опять подхватив, сажают сверху, а сами пускаются в хоровод. Крышка подо мною треснула, и я провалился задом. Эти злодеи вихрем вокруг меня носились, я же был в самом жалком положении: ноги и голова торчали наружу, а середина заселась в бочке, так что мне было не выбраться без чужого участия. К тому же, водворенный на шатком насесте, боялся я рухнуть оттуда вместе с бочонком, как Фаэтон на пряной колеснице, поэтому утих, чтоб хуже себе не сделать, жалея, что в море не утонул.

Но тут, вижу, входит некий почтенный старец, украшенный блистательной сединою, и одним появленьем укрощает мятеж: вмиг умолкают все, перед его ясным лицом стыдятся своего буйства и не знают, куда деться. Он же, окрыленными очами на меня взглянув, подает мне руку и мягко спрашивает, кто я и откуда. С его помощью я выбираюсь из бочки не без рассольного шума и плеска и, жестоким стыдом скованный, на вопросы отвечаю с запинкою. Подоспел запыхавшийся Евфим, растолкал юношей, браня нещадно, они же, видимо смущенные, тайком усмехались, заохал надо мною и, за руку взяв, уволок оттуда.

Таков был первый мой день на новом месте. Долго, однако, дух этой бочки оставался со мною. Не раз я видел, как бродячие собаки, коих в Апамее множество, стоя с оскаленной пастью над требухой, готовые одна в другую впиться, при моем приближении вмиг забывали о сваре и следовали за мною с умильным видом в дивном согласии, словно таю я в себе какой-то для них подарок. Не раз и товарищи мои громко меня приветствовали, еще не видя; когда же со временем рыба из меня выветрилась, пеняли мне, что я подкрадываюсь неприметно, словно замыслив дурное.

Вечером, когда устроились мы в жилье, которое Евфим нанял, я, переменив платье, изливал уныние в таких речах:

— Верно говорят, худшее в злом роке — что он накидывается на тебя там, где ты все считал безопасным. Теперь я изведал это, по морю безнаказанно пройдя ради того, чтоб достаться рыбам на суше. Сколь завидна мне участь Главка, Миносова сына, который, за мышью гоняясь, смерть нашел! Он, по крайности, утонул в меду и злосчастьем своим ничего не вызывал в людях, кроме жалости; искать его отправили человека, одаренного самым проницательным разумом, — меня же, имея ноздри, найдешь, даже если не захочешь. И если о ком-то говорится, что он в ливийских блуждает пустынях, или влачит жизнь в заброшенных берлогах, или уходит к струям Оакса, несущего мел, — часто ведь поэты возбуждают жалость к человеку, упоминая, где он находится, — какую жалость должен вызывать я, не к зверю вошедший в берлогу, но к рыбе в бочонок нырнувший? Куда ни пойду, мне всюду ливийская пустыня, ибо все предо мною расступаются и дают дорогу, почитая меня как бы неким василиском, который, говорят, своим запахом убивает змей. Пусть же придут и принюхаются ко мне те, кто варит аравийскую камедь, жалуясь на несносный ее запах, — пусть, говорю, придут и перестанут пенять на свой жребий, ибо им покажется, что доселе коротали они время на геннейских лугах! Что еще говорить? Приехав учить искусство, позволяющее оскорблять людям слух, то есть чувство самое благородное, я в первый же день стал мукой для общего обоняния — прекрасное, что и говорить, начало и залог добрых успехов!

Так оплакивал я свое погребение в бочонке, Евфим же, терпеливо сносивший эти жалобы, поданные под рыбным соусом, отвечал мне так:

— То правда, что никогда не знаешь, где споткнешься. Была одна женщина в Бесапаре, Ворвена ее звали; выше всех мастей и притираний она ставила траву двузубку. Казалось ей, что эта трава людей с ума сводит; многим она нравилась, но не знаю, от травы ли, — у женщины ведь ларец ухищрений, а Ворвена была и собою хороша, и могла, когда надо, быть покладистой, а когда надо — острой на язык. Что до этой двузубки, она чуть ли не сама ходила ее собирать, и если не медным серпом и не в согласии с луною, то, во всяком случае, следила, чтобы та ни с каким другим злаком не смешивалась. Cлучилось ей перебраться в Лиссы, и там она, не успев ни с кем познакомиться, послала за двузубкой, потому что у нее запас вышел. Ей с большим промедленьем принесли толченой травки в малом мешочке, извиняясь, что-де у нас на это зелье спроса нет и слывет эта двузубка самой ничтожной вещью: конечно, кабаны ее едят по весне, но ничего другого за ней не замечено. Ворвена, однако, лишь удивилась, до чего в здешних краях нелюбопытный народ, а затем приготовила и натерлась ею, как обычно. А надобно сказать, что в Лиссах двузубкой называют совсем другую траву, она бы и сама узнала об этом, если бы сперва поговорила с людьми, кто чем тут пользуется; но как она поторопилась показать себя, то и попала в беду, выставив себя на посмешище, оттого что эта двузубка на ней запахла так, что соседи посылали к ней спросить, не случилось ли чего, а уж о том, чтобы выйти куда-то, она и думать не могла. За несколько дней, что просидела она взаперти, ей удалось ваннами и мазями вытравить этот запах, хотя так она от него натерпелась, что ей казалось, он с ней теперь повсюду, и оттого былая ее смелость в обхождении пропала; к тому же стоило ей вспотеть — а при нашей жизни это постоянно случается — от нее начинало тянуть, как от забытого мясного салата, так что ей ничего не оставалось, как куда-нибудь уйти. От этого вышло, что многие люди в тех краях, когда заходила о Ворвене речь, приписывали ей какое-то невероятное бесстыдство и проделки чуть ли не преступные, словно она ведьма, грызущая надгробья, а не приличная женщина, когда же их спрашивали, откуда им это ведомо и есть ли тому верные свидетели, не могли ничего толком доказать и плели вздор, однако твердо стояли на том, что уж это, мол, правдивей всякой правды. Поэтому твой отец, когда отправлял меня с тобою, настрого заповедал, чтоб ты не делал ничего, не присмотревшись, как ведется в тамошних краях, потому что легче легкого прослыть невеждой, когда следуешь обыкновениям своей родины.

Так говорил Евфим, а я, повесив голову, его слушал.

II

Сим приключеньем началось мое школьное бытие: так познакомился я с Филаммоном — ибо тот старец, что подал мне руку, и был знаменитый Филаммон, чья слава привлекла меня в Апамею, а юноши, отпотчевавшие меня своим остроумием, — будущие мои сотоварищи по риторической науке. Назавтра я вступил в его классы. Когда открылось мне, как тут люди жизнь проводят, я был немало удивлен, уверенный, что молодые люди сидят, как в кувшине запертые, и ни о чем, кроме занятий, не помышляют; но все иначе оказалось. Одни, и правда, тратились на книги, другие — на перепелиные бои, а иные на то и другое; а как рассчитывать трат они не умели, а деньги им не волшебством доставались, почасту видел я своих товарищей терпящими жестокую нужду: в унылом его доме жаровня стоит холодной, из щелей мыши смотрят с укоризной, глаза ввалились, лицо бледное, волосы всклочены, так что от одного вида его хочется есть; начнет составлять речи — все сворачивает на то, как Диомед ужинал у Ахилла в шатре или как потчевала богов добрая Бавкида; ляжет спать — и снов его голод не оставляет своим попечением, выводя перед ним застолье, которым он распоряжается, как полководец битвой, то сардины с миндалем заставляя завязать стычку, то свиной рубец пожертвовать собой, чтоб прикрыть отступление почек, а кролика в винном соусе оставляя в засаде. Иные зарабатывали, сочиняя для других речи: тут впервые я узнал, что есть люди, которые столь мало из школы взяли, что, уже начав выступать в суде, за благо считают заказывать себе речи у тех, кто еще из класса не вышел, поскольку у них усердия больше, а дорого им не платят. Читал я эти речи и с тех пор числю голод среди главных вдохновений оратора. Иной же, шатаясь полночи неведомо где, поутру, когда надобно в класс, спит непробудно, ибо петухам, какие были у соседей, он давно свернул шеи, и в доме у него стоит запах всех харчевен; жилье его заткано мраком, дверь не скрипнет, и разве к тому часу, как пустеет рынок, он насилу опоминается в своей постели, дрожащей рукой ощупывая себя и все, что кругом, и подбородок у него то и дело ударяется о грудь. Скромно помалкивая при беседах моих товарищей, я слушал, как они с презрением говорят об отцах, кои сыновей посылают в финикийские школы учиться праву; как рассказывают за верное, что такой-то ритор добился своей славы колдовством, ибо дома у него хранятся под красным покрывалом две женские головы, которые во всем ему советуют; от такого-то разбежались без уплаты ученики, так что он теперь бегает от булочника, на улицах не глядит никому в глаза, а когда выследит и ухватит его у всех на виду жестокий заимодавец, утоляет его гнев серьгами, снятыми с жены; дивился я бесчувственному смеху, с каким они о том говорили. Думаю, этому причиной было скорее свойственное им легкомыслие, чем жестокосердие, а впрочем, тяжко было попасться им в ожесточении. Приехал к нам в город софист из Гераклеи, с ним несколько воспитанников; наши подстерегли их на улице и осыпали насмешками, спрашивая, как у них в городе, убрали ли уже все, что Кербер наблевал, и по-прежнему ли приезжие, выходя из Гераклеи, оглядываются, не видел ли кто знакомый, что они были в таком непотребном месте. Те в долгу не оставались, понося как могли Апамею и ее жителей; с обеих сторон неслись обвинения в таких пороках жизни и речи, о которых многие впервые слышали; а когда поднялось остервенение и затмило разум, там пошли и кулаки в ход, и не обошлось без сломанных носов и свернутых челюстей; насилу гераклейские бежали с поля, волоча тех, кого ноги не несли, наши же остались с неутоленной потребностью в справедливости, оглядываясь, на ком бы ее выместить. На свою беду шел мимо какой-то человек из бани, довольный и ничем в это дело не замешанный, а тут крикни кто-то, что этот вот аплодировал гераклейцу, когда тот держал речь о владычестве разума над вожделениями; тотчас подхватили его на ковер и давай подбрасывать, а он только охал в высоте. С жестокой этой забавой я впервые познакомился. Счастливцем себя может считать тот, кто мимо ковра не упал. С неохотой отпустили они этого человека, и он удалился, хватаясь за бока; если он что и думал об учениках апамейских школ, то благоразумно придерживал, пока не отошел подале; для моих же товарищей это было обычным времяпрепровождением. Со мною, впрочем, были они добродушны и ничего больше на мне не проделывали, а я давно простил им бывшее; среди них завелись у меня добрые знакомцы. Я нетерпеливо ждал, когда глава нашей школы выступит с какой-нибудь речью, которым я столько похвал слышал еще у нас дома, однако же он того не делал и срока не назначал, и в классах занимался с нами лишь его помощник по имени Диофан, человек глубокой учености и ворчливый. За всем тем Филаммон никогда не отказывался объяснить ученикам, что им было непонятно или недостаточно, и многие для того ходили к нему домой или даже он в их обществе прогуливался за городскими стенами. Он бы и мне, полагаю, не отказал, ибо ничего иного я не видел от него, кроме неизменно ясного и ласкового обхождения, однако я стеснялся к нему пойти, думая, что он до сих пор помнит, как вынимал меня из бочки, и лишь косясь на те счастливцев, что рассказывали о своих беседах: я ревниво сравнивал их с собою и всегда приходил к выводу, что ничем они не лучше, чтобы Филаммон любил их, а не меня. Славолюбие было во мне сильно, и оттого я еще более мучился, вспоминая, с каким стыдом вошел в эту школу.

III

В ту пору приключилось со мной примечательное дело. Шел я из школы домой, как бросился ко мне какой-то человек, окликая по имени, и заставил остановиться. Примечая мое удивление, он сказал, что причиною его поступку моя известность. Я спросил, точно ли он обо мне говорит, он же, свидетельствуя, что не ошибся, сказал, что я такой-то и оттуда-то, в городе нахожусь от силы полмесяца, но великие мои дарования и добрые успехи сделали то, что здесь многие обо мне толкуют, а иные сулят великую славу. Он вертелся вокруг меня, трогая за руку, заглядывая в глаза и приговаривая всякие лестные вещи, я же так был несмыслен, что поверил ему, как ребенок, в том, что город полон мною и все местные пророки узрели мой знатный жребий. Тут он объявил, что не может на меня наглядеться, и это не дивно: есть-де один человек, столь приверженный искусствам, что отдал бы все золото Азии и уж точно все, что у него есть в доме, лишь бы меня увидеть, и если мне угодно, он тотчас меня к нему отведет. Я, надувшись от тщеславия, пошел за ним следом, он же бодро пустился по улицам, но вскоре остановился и сказал:

— Припоминаю, что я сегодня не нашел времени пообедать — так заняла меня любовь к словесности — и ноги мои, чувствую, слабеют и гнутся, но если мы зайдем куда-нибудь, хоть бы вот сюда, ручаюсь, я потом в два счета приведу тебя в то место, куда обещал.

А как были у меня при себе деньги, мы зашли в харчевню, где он накинулся на рыбу и яйца с таким жаром, словно они тоже всего неделю в городе, но уже заставили о себе говорить; рот его был полон жареной треской и моими талантами; хозяину он указал на меня, говоря, что пусть запомнит нынешний день, затем что посетила его заведение будущая слава их родины, цвет красноречия и кресало остроумия; людей, сидевших за кружкой, он приглашал разделить с нами трапезу, уверяя меня, что тут все как один поклонники искусств, и они, не дожидаясь второго приглашения, накинулись на еду и вино, наперебой восхваляя во мне гений Демосфена и щедрость Александра; когда же они насытились, а я расплатился, мой вожатай поднялся и повел меня дальше. Долго мы шли по улицам, куда не забредал я прежде, ибо, кроме школы, мало где бывал, и наконец он ввел меня в какой-то темный дом, где у стены на скамье сидел человек, и, указав на него, объявил:

— Вот, господин мой, тот человек, который все отдаст, лишь бы тебя увидеть!

Едва молвив это, он с хохотом кинулся вон из дому, увернувшись от моей руки: ибо я успел разглядеть, что тот, к кому он меня привел, был слепой. Я кричал ему вослед все поношения, какие можно прибрать быстро, ибо не рассчитывал, что он остановится меня дослушать, и ничем не стеснялся в гневе, как вдруг слепец, доселе молчавший, тонким голосом и опасливо меня позвал. Я устыдился и заговорил с ним почтительно. Он сказал мне, что я не первый, кого этот пройдоха дурачит подобным образом, ибо промысел его состоит в том, что, весь день слоняясь по улицам и подслушивая, о чем люди толкуют, он к ним подступает, словно к знакомым, и корыстуется их простодушием. Тем он живет, а малые крохи уделяет бедному слепцу, хоть и тягостно питаться от такого скверного дела. Много молодых людей под этим кровом перебывало, от честолюбия раздраженных, они жестоко бранятся и на сбежавшего наглеца, и на него, хоть он ни в чем не повинен и не так уже страдает оттого, что отнято у него зрение, как оттого, что остается при нем слух; а потом они уходят, и что с ними далее, Бог весть, а только он думает, что ничего хорошего, ибо тщеславие ввергает людей в тяжкие опыты. Напоследок он просил меня расчесать ему бороду, затем что сего давно не делалось, и ему кажется, что она совсем свалялась; я отыскал поблизости гребень и удовлетворил его желанию, расчесав его бороду, жесткую, как собачья шерсть, а после распростился со слепцом и скаредным его жилищем. Оттуда идучи, я думал над тем, что он мне поведал, именно, какие преграды ставит фортуна перед теми, кто ищет славы, и сколь она в этом изобретательна, словно терзать и дразнить таких людей для нее особенное удовольствие; а чтоб они не вовсе отчаялись, укрепляет и ободряет их чудесным образом, как, например, Цицерона, который, врагами своими будучи изгнан из города, ночевал в какой-то деревне и во сне видел, как он по местам пустым и непроходным скитается; предстал ему Гай Марий, имеющий при себе все знаки консульского достоинства, и вопрошал, отчего он идет в этой глуши и так печален, а услышав о его невзгодах, взял его за руку и велел ликтору отвесть его во храм, где хранится для него лучшая надежда; так потом и вышло.

Придя домой, я рассказал Евфиму случившееся, не опустив и моих соображений, он же отвечал мне:

— Это правда, с людьми, желающими славы, случается много такого, чего бы им и на ум не взошло, веди они жизнь тихую и незаметную. В Маронее был в городском совете один человек, не имевший на что пенять, кроме шепелявости, из-за которой он делался робким и не мог просиять в своем городе, как заслуживал. Этим он весьма тяготился, между тем как домашние и друзья советовали ему, в меру своего разумения, как поправить дело, ему же одно не нравилось, другое не помогало; и наконец, ни в чем не найдя успеха, решил он идти путем древних ораторов и начал выходить с полным ртом камней на берег моря и там упражняться в речах о разных предметах. Каждое утро он со своими камнями в сосновом ларчике проходил по городу, так что люди, видя такое усердие и пылкость, стали почитать его опорою общего благополучия, а некоторые тайно ходили слушать его и потом между собою спорили, о чем он держал речь и какие доводы выдвигал. Но поскольку нет живого человека, который, чем-либо выделяясь, избежал бы зависти, один из именитых горожан, тайно ему недоброхотствуя, подговорил его слугу, чтобы подобрался к ларцу с камнями и намазал их той смесью, что делается из толченой горчицы и белого уксуса и хорошо годится, чтобы хранить репу. И этот слуга не устыдился своего поручения и не отступился от своего бесстыдства, но открыл ларец и сделал все, как было велено, и когда его хозяин, как обычно, набрал на берегу полон рот этих камней, не успел он и обратиться к народу, как в глотке у него жестоко загорелось. Он кинулся от моря в город, стучась в каждую дверь и заклиная дать ему воды, но никто не мог взять в толк, чего ему надобно; правду сказать, это была и не речь, а скорее мычание, какое исходит от земной глуби, когда в храмах совершаются чудеса. Потому иные решили, что он, испытав все прочие виды витийства, приступил к упражнению в дифирамбическом слоге, и пока он бегал от дома к дому, полный огня и гнева, люди смотрели на него с благоговением. С той поры его чтили, как никого, ибо он теперь был не просто честный гражданин, но человек, наполненный божеством, а в Маронее это уважается, и слава его почиталась за важное в окрестных землях, где и своих достойных мужей немало. Но хотя его шепелявость такими опытами не исцелилась, красноречие его с той поры отличалось удивительной смелостью, одушевляемое негодованием, ибо он помнил в своих земляках людей, не давших ему пить, когда он о том просил. Так посрамлены были козни замышлявших на него, а что до горчицы, то она хороша, если кто заболел летаргией: когда увидишь, что человек теряет желанный сон и склонен ко всякому безрассудству, намажь ему горчицею ноздри, и не ошибешься. Твой отец, посылая тебя сюда, велел тебе стараться превзойти других и отличиться в приличном деле, а для того надо ко всему подходить с разбором, потому что никогда не знаешь, во что впутаешься.

Сим уместным поучением наш день и кончился.

IV

Однажды поутру, когда ждали мы нашего наставника, один из сотоварищей моих, по имени Ктесипп, из тех, кто устроил мне в первый день забаву, сказал:

— Не будем даром терять времени; с вашего позволения я задам предмет и выберу ораторов, а остальные пусть будут судьями. В городе чума; городской совет решает спросить Аполлона, как ее избыть; жрец от лица бога отвечает, что надобно принести в жертву девицу, дочь одного из знатнейших мужей; у жреца есть сын, а девица эта — его невеста. Я буду за жреца; ты, Гермий, будешь отец девицы: тебе говорить первым; ты, Флоренций, выступишь за сына; а ты, — поворачивается он ко мне, — Алкиноем, кажется, тебя зовут, — представишь девицу, да смотри, будь убедительней.

Гермий, в лице и движениях выказывая приличествующую скорбь, помолчав немного, словно волнение ему говорить не дает, начал с заслуг своего рода: никто не скажет, что он или предки его не были среди первых, когда надобно было или мужество, или щедрость; исчислил он дары свои и благодеяния городу, при каждом приговаривая, что добро подобает творить в безмолвии и что, не будь нынешних обстоятельств, не только что согражданам, и самому себе он никогда бы о том не напомнил. Затем перешел к благочестию: оно примиряет людей с богами, оно граждан связует друг с другом, оно елей в бурном море, лампада в трудах, корень добронравия; кто не имеет его, всякой добродетели чужд. Паче всего, однако ж, следует нам остерегаться того, кто берется посредничать между людьми и небом, не будучи Гермесом, но из всей его божественной природы унаследовав одну неуловимость. Разбирая дела человеческие, мы столь благоразумны, что на основании одного свидетельства не решим дела; здесь же, где не о краже речь идет и не о потерянном товаре, но о воле богов, одному человеку доверимся, пусть бы он был лучше всех?.. На чем, скажи, основана твоя уверенность (поворачивается он ко Ктесиппу)? Может, вдохновение на тебя низошло, ты полон богом и, им движимый, судишь и требуешь? Да мало ли мы видим влюбленных, наполненных несравненным исступлением и творящих в нем вещи, которых ни на свету, ни в темноте приличнее не упоминать, и всякое свое бесстыдство почитающих волей могучего божества? Мало ли видим поэтов, в которых вдохновенье живет и которые, однако, сочиняют поэмы, полные нелепостями, каких богу не припишешь? Или, может, знаменья тебя убедили? Не отрицаю, что они от богов, — да верно ли ты их толкуешь? Не клевещешь ли, утверждая, что боги, искони наставляющие нас кротости и чадолюбию и карающие тех, кто сии наставления отметает, ныне, словно скифские требища, жаждут человеческой крови? Не свою ли жестокость им приписываешь? — Он распространился о недобрых намерениях своего противника, указывая на непомерное его честолюбие и намекая, какую силу возьмет тот в городе, если один из влиятельнейших людей, сломленный горем, от дел отойдет; засим призвал сограждан без спешки и пристрастия подумать над тем, что сделать будет быстро, а отменить невозможно, ибо в том, что из этого выйдет для них спасение, уверяет один человек, а о том, что выйдет вечное бесславие, скажет каждому собственный его разум.

Тем Гермий закончил. Соседи мои хвалили его речь, а особливо за то, что удержался помянуть гомеровское «знаменье лучшее всех», ибо есть вещи, которых лучше избегать, так они изношены всяким невеждой, что хочет слыть оратором. Иные же порицали его за слова о поэтах, говоря, что не сообразно с нравом и положением удрученного отца подобное шутовство. Гермий, улыбаясь, отступил в сторону, и Ктесипп свое начал. Он отводил Гермиевы обвинения, ссылаясь на всем ведомую непорочность своего жития — ибо он не токмо перед богами, но и перед каждым из граждан живет — и корил противника: он-де, родительской любовью ослепленный, готов весь город наполнить скорбью, лишь бы в своем доме ее не видеть. За ним вышел Флоренций; видно было, как он со страхом борется; он усердствовал вынудить у слушателей сострадание и так затянул свои жалобы, что Ктесипп, не сдержавшись, крикнул ему:

— Сын мой, эти добрые люди начинают подумывать, что есть бедствия и хуже чумы; заканчивай свою речь, или, клянусь Гераклом, я скажу, что боги передумали и хотят в жертву тебя!

Флоренций совсем смешался и, подгоняемый общим смехом, насилу кончил речь.

— Твоя очередь, — говорит мне Ктесипп, — покажи, чем себя защитишь: слезу ли вызовешь у слушателей или хотя бы повеселишь их перед кончиной.

Тогда я с трепетом в сердце выхожу вперед и начинаю так:

— В каждом роде занятий, сограждане, наибольшее внимание привлекает тот, кто берется за дела трудные и никем прежде не испытанные: на него устремляется общий взор, его хвалят усерднее, коли выходит он из своего предприятия с успехом, ему будет чем оправдаться, если тщетными окажутся его труды и бесплодною смелость. Вы ждете, что я защищу девицу, и наперед знаете, какой я пущусь дорогою: предмет этот столь захватанный — не в укор девичьей чести будь сказано — что каждый из вас приготовился судить не о том, что я скажу, а о том, что он сказал бы на моем месте. Посему, надеюсь, вы меня не осудите, если я решусь взяться за труднейшее, заступившись в этой тяжбе за главного виновника и всем ненавистного ответчика, чуму.

Так я промолвил в твердом ожидании, что меня смехом и шиканьем прогонят с места: но озираюсь, вижу одобрительные выражения и с большей смелостью продолжаю:

— Вот что, думаю, сказала бы она. «Сама себе выхожу защитником, ибо никто за меня не вступится. Вторгся, говорите, в наш город огненосный бог и все опустошил. Разбойником изображаете меня, проклятием людей, словно род мой таков, что его можно безнаказанно хулить. А ведь родила меня Стикс, которою боги клянутся, сестра же моя — любезная вам Победа:

Вот и порода и кровь, каковыми тебе я хвалюся.

Кто, однако, мои противники и в чем меня обвиняют? Вот, выступают Законы и, поочередно представляя все, что приходит со мною — младенцев смерть похищает из колыбели, на площадях звери селятся, в нетронутые виноградники не сборщик, но зима входит, — говорят: “Неужели затеваешь ты погубить нас и наших чад? Или, по-твоему, может устоять город, где богам не верят, добродетель не чтут, ни небесного, ни мирского правосудия не боятся? Умолчим о том, что каждодневно гибнут у нас и консулы, и прочие магистраты, и непорочные жрецы, и великие мужи, отечества своего благодетели и спасители, — но как оплачем то, что самые знаменья небес пришли в ничтожество? Одним ведь являются в людском образе демоны, поражая их, и тотчас охватывает их болезнь; священные обряды им не помогают; они запираются в доме и на зов не откликаются, боясь, как бы зовущий не оказался демоном. Другим во сне приходит видение, предупреждая, словно в насмешку, о вещах, которых избежать нельзя; большинство же ни наяву, ни во сне не получает предостережений. Кроме того, у самой болезни нет ни признаков того, чем она кончится, ни общих способов спасения, так что здоровые, отчаиваясь прежде повода, прощаются со всеми привязанностями и, думая лишь о приговоре, что уже навис над головою, теряют и стыд, и благоговение. Назвать ли городом место, где всякий порядок погиб, где плач с тишиною борется и если встречаешь человека, то лишь обремененного чужим телом? Коли ты, как утверждаешь, небом послана, отчего же творишь одно нечестие?”

Так они корят меня, думая, что мне нечем ответить.

“По вашим словам, — говорю, — я, словно великие мужи, не должна рождаться без знамений, однако же этим пренебрегаю; пусть так: но сама я часто бываю знаменьем: для хиосцев, когда они, отправив хор из ста юношей в Дельфы, лишь двоих вновь увидели живыми, это бедствие стало предвестьем гораздо тяжелейших военных невзгод. Впрочем, оставим это и перейдем к главному обвинению: я причиною, что гибнут без остатка верность, справедливость и благочестие. Но если союзники отпадают от пораженного чумою города, язва ли научила их преступать клятвы? Или, скорее, во мне находят они случай выказать то, что прежде предпочитали скрывать? Мне не пристало разворачивать перед вами здешние летописи — я ведь в этих краях гость, хоть и частый, а вы постоянные жители; вспомните, однако, как часто в них пишется, что чума пресекла смуту, понудив забыть о распрях на форуме; сколько раз ваши сограждане, видя в моровом поветрии божий гнев на то, что творится у них на сходках, понуждаемы были выбирать на должности достойных людей; колькрат, узнав во мне небесную кару за свои поступки с благодетелями, бывали они поражены хотя и запоздалым, но ревностным раскаянием! О благочестии нечего и говорить: благодаря мне храмы наполняются, матроны метут волосами землю, учиняются пиры для небожителей, новых богов привозят издалека, старых не избегают, как докучных заимодавцев, а бегут к ним, как к лучшим друзьям и защитникам. Кто сделал для неба больше?”

Но выходит против меня Война и говорит: “Послушай, долго ли ты будешь мне мешать? Если я — искусство, отойди от меня: что славы полководцу, если не его имя, но мор отводит соседей от почти начатой войны, если не его предприимчивость, но багряный недуг гонит и губит Ксерксовы рати? Если же я — некое неистовство, как многие говорят, знай свой черед: нас двоих для смертного рода много, не ровен час, не останется никого, над кем я и ты могли бы справить триумф”. Что мне на это сказать? “Я для твоих — школа мужества, не станешь отрицать?” — “Пусть так, да что проку в этом мужестве, если они обречены умирать позорным образом, не увидев битвы”. — “Разве я не приношу тебе пользы?” — “Все полезное, что от тебя исходит, уравновешивается понесенным по твоей милости вредом; не вижу, за что тебя благодарить”. — “Стало быть, ничем я не отличаюсь для тебя от Фортуны, равнодушно дарующей блага и без гнева их отнимающей?” — “Выходит, так”. — “Да разве, скажи мне, не ставят в заслугу полководцу, что он умел предугадать самое случайность, и не порицают его, когда он говорит: я не думал, что так выйдет? Значит, и я — если уж иных заслуг ты за мной не признаешь — в числе вещей, дающих полководцу выказать свое дарование и распорядительность?”

Думаю, помните вы и вот о чем: встарь из-за меня учреждены были в вашем городе сценические игры. Мудрец почтет во мне устроителя зрелищ: ведь, отнимая у человека и страх, и надежду, отдалявшие его от богов, угашая в нем и гнев, и сладострастие, а напоследок и тщеславие, последнюю из одежд, с его души снимая, я делаю его зрителем всему, что совершается, и почти божественным, ибо ничто не нудит его покинуть место и выйти на сцену».

Так я, распаленный вдохновением, защищал моровую язву от моих сотоварищей, но только собрался перейти к нынешним обстоятельствам — чего она хочет от города и зачем ей эта дева, быть которой я уклонился, — как вошел Диофан, и речь моя прервалась.

V

Через день-другой, когда школа была закрыта по случаю праздника, я иду по улице, разглядывая прохожих, и слышу, кто-то меня окликает: оглядываюсь и вижу Ктесиппа. — Куда, — говорит, — идешь, защитник чумы? — Туда и сюда, — отвечаю, — а все больше никуда. — Так пойдем вместе: или ты думал пропустить общую забаву? — А что такое? — Евтих украл коврик, и все намерены о том говорить. Скажи и ты, коли у тебя так хорошо выходит. — Что, в самом деле хорошо? — спрашиваю я, довольный без меры. — Некоторые порицали несоразмерность частей, — отвечает он, — но я сказал, что нельзя судить об этом, коли не слышал речи целиком. Довелось бы тебе слушать нашего Филаммона… — Отчего же он не говорит? — Да разве ты не знаешь, что он отрекся от речей и замкнул уста, после того как лучший его друг погиб в никомедийском бедствии? — Жестоко это, — говорю, — лишать людей того, что могло бы их утешить. — Многие с тобой согласятся, — отвечает он, — но всего полгода минуло, и скорбь еще язвит ему душу, когда он вспомнит, как великий город в одночасье стал ничем, как выли небо и море, свидетельствуя о великом гневе, и как пощаженное землею доел огонь. Надеюсь, мы в скором времени его послушаем, ибо это отрада, ни с чем не сравнимая. — Пусть небо тебя услышит; а что там, ты говоришь, с Евтихом? — О, это чудесная история. На днях шел он по улице, с кем-то беседуя, и, заглядевшись, наступил в корзину с рыбой, которую старуха несла с рынка, да остановилась передохнуть. Что он не передавил, то рассыпалось, и «до того уж дошло, что ни одной афии ей не осталось», как говорится. Старуха бранится и охает, Евтих смиренно просит прощения и подбирает для нее то, что с морскою крапивой должно было лежать на сковородке, а не с собачьим дерьмом посреди города; старуха же, искоса глядя на Евтиха, стоящего с рыбой в руках, словно Протей-гостеприимец, проклинает день и час, принесшие его в город, и спрашивает, откуда он такой прибыл на ее несчастье. Евтих, всегда готовый рассказать о своем отечестве: — Я, — говорит, — родом из Аданы, прекрасного города и славного; если пойдешь из Тарса в Мопсуестию, к нам непременно заглянешь. У нас в чистоте соблюдаются нравы предков, которых там поселил Помпей, потому что надо же было куда-то их девать; оттого мы кичимся перед Аназарбом и Кастабалой, лишенными такой славы, и вечно ссоримся с Тарсом, жители которого хвалятся тем, что едва не утопили Александра, а нам это завидно.

— Так, стало быть, — говорит старуха, — ты киликиец? Знаешь, как говорят, что пришли бы первыми в ад каппадокийцы, кабы вы у них по пути сандалий не украли? Чего ж ты сюда пришел: неужели нет у тебя на родине ни школ, ни учителей?

— Как не быть, — отвечает Евтих: — был у нас достопочтенный Квирин, учивший красноречию, а ныне пафосских краев правитель; сыну его прочат большую славу, если болезни его оставят. Был и Деметрий, благочестие свое прославивший надгробною речью о брате, а набожность — хвалой Артемиде тарсийской; он оставил кафедру ради трибунала и правит Финикиею, никого не осуждая неправедно, лишь киликийские школы обрекая из-за него скорбеть. В Тарсе учит Аресий и в учениках недостатка не знает. Есть Акакий, человек изумительных дарований, затмевающий многих, и Евагор, от молодости пылкий; есть и Данай грамматик, сына своего, Дифила, напитавший древними словами; есть Асклепий поэт, у всех у них учившийся, а ныне пишущий о древностях, так что каждый город, им помянутый, может отныне не бояться землетрясений: все уцелеет в стихах Асклепия. Был еще Софрон, человек до того опустившийся, что у него в классе вместо завесы была простыня из блудилища; впрочем, и он, говорят, хорошо учил проблемам и парафразам и даже составил книжку об этом. Без преувеличения можно сказать, что киликийская земля кипит красноречием, и если ты спросишь, кем же наши школы прославились, кого они сделали риторами, найдешь их выучеников по всей Азии, где они правят городами, вершат суд, учат с кафедры, а всего более — в Аиде, куда болезни, тяготы и несправедливость их до срока низвергли. Вот отечество, которым я пред тобою хвалюсь; а если сам я здесь, то не от неразумия и неблагодарности, а лишь оттого, что непоседливый мой нрав и неугасимая любознательность обрекают вечному труду мои бедные ноги.

Так говорил Евтих — и, право, никто не воздаст тамошним краям лучшей похвалы — однако не умягчил сварливой старухи.

— Значит, ноги тебя носят, — говорит она. — Ищешь, поди, что плохо лежит?

— Нет, зачем же, — отвечает Евтих.

— Так я тебе и поверю, — говорит она. — Попробуй-ка, укради у меня что-нибудь, а если нет, будешь вечным позором своих краев. Клянись прахом отца!

— Лишь бы тебе угодить, — говорит Евтих: — однако, добрая женщина, отец мой, сколько я знаю, жив-здоров, и праха у него если есть, то самая малость.

— Мне до этого дела нет, — говорит старуха. — Если отступишься, я тебя запозорю по всем перекресткам.

Коротко сказать, Евтих поклялся прахом отца, сколько его есть и получится в будущем, что украдет самое ценное, что есть у нее в доме, не позднее завтрашнего утра. Потом Евтих любезно проводил ее до дому, где она заселась, как мышь в сыре. В этом доме внизу гончарная мастерская, которую держит муж ее внучки, а мальчик-сирота ему помогает. Евтих угощает мальчика яблоком и заводит с ним милую беседу. Старуха смотрит из окошка и гадает, не вздумал ли киликийский злодей похитить его невинность, благо не в медной башне та обретается, а среди скудельных сосудов. Напустившись с бранью на обоих, она заставляет Евтиха удалиться, а маленького бездельника — вернуться в мастерскую. Вот уже вечер настает, и из-под шафранной кровати Авроры вылезают все, кто живет чужим добром. Старуха, сто раз проверив засовы и ставни, сидит в темноте, обняв все свои вещи. Вдруг внизу шорох и стук; она опоминается, что мальчик ведь ночует в чулане при мастерской и что это, должно, обольщенное его простодушие позволило Евтиху пробраться в дом. Хватает она палку, скатывается по лестнице и озирается в потемках. Большой кувшин ходит ходуном, в нем кто-то воет и скребется; сообразила она, что Евтих там спрятался, и хвать по кувшину клюкой: тот рассыпается, из его руин выскакивает кошка и носится по мастерской, сшибая горшки поменьше. Старуха за ней, и от них обеих будущие доходы зятя тают, как зима под вешним дыханьем, когда пахарь уже не жмется к огню, а нимфы сплетают хоровод под луной. Евтих смотрит на все это, затаившись в углу, и отчаивается пробраться к старухе в спальню, боясь, что обратно уже не выберется. Наконец, все перебив и прокляв, старуха выбрасывает кошку за дверь и лезет к себе наверх, а Евтих тихо выбирается из дому, ничем не нагруженный, лишь невеселыми думами. Под утро приходит он снова, в руках у него корзина мелко нарезанного мяса; он взбирается на кровлю — Аврора с сонным удивленьем выходит к этому зрелищу — и думает приступить к последней затее, уповая одолеть старухину недоверчивость, как вдруг новая мысль его останавливает. Он спрыгивает наземь и идет со своей корзиной на соседний двор. Скоро вопли изумленной соседки оповещают окрестность, что пролился у нее за окном мясной дождь и куры клюют посланную небесами требуху. Старуха, забыв осторожность, кидается поглядеть, что за чудо спозаранку у соседей, а довольный Евтих прокрадывается в ее покинутые покои, благословляя женское любопытство ко всему, что касается чужих дел. По возвращении старуха спохватывается, что нет покрывала на ее кровати, и понимает, что киликийский штукарь ее провел; в дверь заглядывает зять, спрашивая, что приключилось с его горшками, а в чулане спит мальчик, укрытый украденным ковриком, к которому Евтих прицепил записку: «Я нашел его добродетельным». Вот, друг мой, о чем мы собираемся вести речи, ибо это такое дело, что грешно было бы его не прославить.

За этим разговором мы дошли до городских ворот.

VI

Выйдя из города, мы направились туда, где прекрасный ручей тек под тенью высоких яворов. Там увидел я собравшимися наших сотоварищей: одни ходили по берегу, толкуя сами с собою и то простирая руку, то описывая ею полукруг, другие, закрыв глаза, напоследок пробегали главные пункты сочиненной речи, иные же, кончив говорить, обращались к ближайшему дереву в победоносном ожидании, какие возражения оно предложит. Между прочими я приметил Евтиха, принявшего столь скромный вид, словно не он был виною столь пышного собрания. Ктесипп призвал всех быть серьезными, как избранный предмет требует, и спросил, кто готов положить начало состязанию. Я сел на берегу подле Гермия, бросавшего ветки в воду. Толкали вперед Мариана, но он слова не мог вымолвить, будто божество, владеющее здешними деревьями, напустило на него оторопь. Тогда встал Басс и начал так: «Бессмертные боги, чья воля властвует над человеческим родом! вы сделали так, что не новой опасностью оказалось это дело для честного человека, но новой опытностью». За ним Филоксен вышел с такими словами: «Удивлением, о судьи, наполняет меня человек, требующий от другого клятву, которой и соблюдение, и нарушение равно позорит обоих, — удивлением, говорю, ибо мне дивен тот, кто осаждает чужую стыдливость, не заботясь о своей». Их обоих хвалили. Тут Гемелл вызвался произнести речь, какую произнес бы Мариан, если б не страшился: ему отвечали, что для того, чтобы один оратор мог изображать другого, оба должны сперва научиться изображать самих себя. После этого выступил Арсений и начал восклицанием: «Берегись, коли не украдешь!» — а затем, изобразив, как негодная старуха принудила Евтиха поклясться и какую выказал он изобретательность, чтобы и клятвы не нарушить, и вреда не нанести, кончил речь обращением к воображаемому обвинителю Евтиха: «Вот мои доводы, равных которым у тебя, думаю, нет под рукою: берегись, коли не украдешь!» Гермий мне прошептал, что Цестий Пий, слыша, как один юноша пользуется тем же приемом, сказал ему гомеровский стих: «Слово начну я с тебя и окончу тобою». Я же не знал, кто таков Цестий Пий, но, думая, что не стыдно не знать, а стыдно не спрашивать, спросил Гермия, и тот с избытком удовлетворил мое любопытство, поведав, что этот славный ритор был его земляк и что у них в городе давно думают поставить ему статую, но не уверены, что она долго простоит. Цестий не одобрял ничьего дарования, кроме собственного; мало кто избегнул и его недружелюбной наблюдательности, и несдержного языка. Когда Квинтилий Вар, взявшись за тему, казавшуюся всем благодатной, произнес речь, на удивление сухую и скудную, Цестий заявил оратору, что теперь никто не обвинит его в наследственной алчности, ибо он-де ушел из богатой провинции таким же нищим, как в нее явился. Ревниво следил он за тем, чтобы риторы не выказывали излишнего увлечения ни философией, ни поэзией, как будто брать свое там, где его находишь, — признак слабости, а не царская привилегия нашего искусства: когда Альфий Флав, произнося речь о безумце, терзавшем свое тело, молвил: «Он сам себе и снедь и гибель», Цестий тотчас уличил Альфия в чрезмерном пристрастии к поэтам: он-де слишком много времени отдает человеку, наполнившему мир учебниками любовного дела, — а все потому, что такие слова есть у Овидия. Альбуций Сил часто служил мишенью его шуткам. Когда Альбуций, в длинной и довольно нелепой речи оплакивая нынешнее состояние риторического искусства, помянул софиста Гиппия, прибывшего однажды в Олимпию, не имея на себе ничего, что не было бы сделано его руками, от хитона с пояском на персидский манер до перстня и флакончика с елеем, не говоря уже о сочиненных им к этому случаю трагедиях и дифирамбах, и раз за разом повторял, что никто из нынешних на такое не способен, Цестий посоветовал Альбуцию провалиться в отхожее место: так, мол, исполнится его желание быть с ног до головы во всем своем. Зато и сотоварищи его ревностно подстерегали, когда споткнется Цестий. Однажды держал он речь о начальнике пиратов, вставив туда описание «дремотной ночи, когда все поющее под звездами молчало»: по окончании Юлий Монтан с притворным сочувствием спросил, не одолжить ли ему плащ, и при виде недоумения пояснил, что боится, как бы Цестий не остался голым, когда поэты, у которых он набрал взаймы, придут требовать отдачи; он намекал, что Цестий не устает грешить тем, в чем не стесняется винить других. А за неприязнь к Цицерону, которую питал он с юности, ему жестоко отомстил Кассий Север, вызвавший его на преторский суд за преступление, не оговоренное законом, а затем и ко второму претору по обвинению в неблагодарности, и обещавший обеспокоенным Цестиевым друзьям впредь ему не докучать, если только Цестий присягнет, что Цицерон его красноречивей. Цестию ведь поклонялась, словно герою, толпа юношей, о которых говаривал Кассий, что они открыто предпочли бы Цестия Цицерону, если б не боялись побоев, и что из речей Цицерона им известны лишь те, на которые отвечал Цестий. Впрочем, и тут его не оставляли насмешками: когда он вздумал произнести речь против Флакка и начал ее с безмерной кичливостью, грозя Цицерону, помимо бедствий, им пережитых, еще и тем, что вышел наконец ему во сретенье соперник, много сильнейший, кто-то из слушателей крикнул, что знает о том Цицерон и загодя ответил Цестию в той же речи, именно там, где говорится: «Прошу вас, азиатские свидетели, если вы хотите знать, много ли доверяет вам суд, вспомнить не то, что иноземцы о вас говорят, а что вы сами о себе думаете». В общем хохоте потонули слова растерянного Цестия, и остался оправданным Флакк.

VII

Тут Евтих принялся всех перебивать, повторяя, что по справедливости и ему должны дать слово.

— Сиди, друг мой, — сказал ему Ктесипп, — ты свое дело сделал; а если тебе так уж хочется поговорить, скажи за старушку, это будет по-честному.

Евтих согласился и слезливым голосом начал:

— Видно, в самом деле ушла из мира справедливость и пирует теперь с богами, коли можно творить все, что угодно, и не бояться себе суда. Пропал прекраснейший из ковриков, оттого что этому сквернавцу вздумалось протащить его по горячей жаровне. Посмотрите, о судьи, на него, посмотрите и скажите, можно ли подумать, что эти дыры и сажа некогда были чем-то таким, чем можно гордиться перед соседями? А ведь здесь выткан был Одиссей с товарищами, как они плывут по морю, а Сирены поют им свои песни. Вот здесь сидели люди, могучим усильем налегающие на весла, а теперь подумаешь, это копченые свиные ножки в темноте; не корабль, а горшок печной, а мачта из него торчит, как запеченный угорь с тмином. Там вон стоял человек, имя запамятовала, затыкающий себе уши лучшим воском, какой можно купить: осталось от него ухо и поднесенная к нему рука, будто оно прислушивается невесть к чему. А вот здесь, где теперь ничего, была чудесная гармония, разливавшаяся над морем, так что забудешь о небе и о доме, слушая все это: так пели Сирены, певицы, лучше которых не бывает на царском пиру, а теперь погорело и море, а от Энио — вот тут она, бедняжка, стояла, у самой воды — остались лишь лапы с когтями, навроде кухонных отбросов, да тень на траве, а веретена, которое она крутила, как не бывало. А вон там, откуда я высовываю палец, обретались две сестрицы ее родные, Гесперида и Подагра, хотя тут вам придется поверить мне на слово: уцелела от них лишь горстка перьев, и подушки приличной не набьешь. Посередине же стоит у мачты сам Одиссей: одной половины у него нет, а вторая на совесть перемотана ременными шлеями, так что будь он целый, ни за что бы ему не выбраться: он глядит с таким любопытством, будто тут есть на что смотреть. Коврик этот, о судьи, достался мне от моей матери, а ей — от ее матери, которая сама выткала все это по рассказам надежных людей: а я теперь лишилась своего приданого и стою тут, как нагая сирота, ожидая от вас, что вы по полному своему и беспорочному милосердию покараете этого срамника и нечестивца, чтоб он пуще огня боялся спальни честной женщины.

Эта прекрасная речь встречена была общим хохотом, а Гермий меж тем рассказывал мне на ухо:

— В ту пору, когда правил Азией Марк Цицерон, сын оратора, ничего не унаследовавший из отцовских дарований, кроме гостеприимства, Цестий однажды у него обедал. Скудную память, которую дала Цицерону природа, отняло у него опьянение, потому он то и дело спрашивал, как звать того гостя, однако имя Цестия надолго с ним не оставалось; наконец раб, чтобы подкрепить его память какой-нибудь приметою, на вопрос, кто это там на нижнем ложе, отвечал: «Это Цестий, который говорит, что отец твой не знал грамоте». Тут Цицерон, хлопнув в ладоши, велит нести плети и потчует гостя по-новому, вымещая обиду отца на хребте Цестия. Некоторые, впрочем, говорят, что до этого дело не дошло и что Цестий избежал порки, отделавшись шутками и лестью, но у нас в Смирне держатся иного мнения. В скором времени Цицерон собрался в один городок неподалеку, прознав, что у тамошних жителей сохраняется в почете статуя Марка Антония. Надобно знать, что Цицерон, будучи консулом, распорядился убрать все изображения Антония, отменил все прочие почести, какие были тому дарованы, и постановил, чтобы впредь в Антониевом роду никто не именовался Марком. Постановления эти Цицерон исполнял столь ревностно, что там, где он проходил, не оставалось никакого следа Антония, и люди, ждавшие его прихода, сильней всего опасались напомнить ему о давнем враге. А поскольку намерения Цицерона не были тайными, а действия его — быстрыми, Цестий, давно ждавший случая ему отплатить, опередил его появление. Прибыв в город, он нашел надобных людей и уговорился с ними, не жалея денег, лишь бы выполнили работу за ночь, и когда Цицерон со свитой вошел в ворота, все изваяния, сколько их ни стояло по улицам, обнаружились собранными в кружок на площади. Их было немного, потому что город был небогатый и не имел ни столько благодетелей, ни столько средств, чтобы быть благодарным больше чем пяти-шести людям одновременно; Антоний же, когда прибыл в эти края ради войны с парфянами и потребовал от городов выдать за год столько же, сколько они насилу насобирали для его врагов за два года, об их городе то ли забыл, то ли пожалел выскребать из него последнее. Больше всего они чтили своего речного бога, уверяя, что по его вмешательству царь Антигон, проходя этими местами с войском, не заметил их города; у нас в Смирне думают, что нет нужды вмешивать речного бога в то, что могло случиться по естественным причинам. Итак, когда Цицерон, видя перед собою хоровод изваяний, спросил, кто из них Антоний, оказалось, что горожане нетвердо это знают, так как привыкли видеть статуи на своих местах, а местные ваятели таковы, что, кроме места, мало что отличало статуи одну от другой, и даже благородство у них на лице было написано совершенно одинаковое. Каждое изваяние рождало спор: одни говорили, что это Дионис, другие же — что Метелл Нумидийский, ведший жизнь философа хоть и не здесь, но все же достаточно близко, чтобы служить для местных жителей недосягаемым примером. Раздраженный тем, какими бестолковыми людьми он правит, проконсул хотел уже выволочь из сборища статуй первую попавшуюся и наречь ее Марком Антонием, однако нашелся человек, свидетельствовавший, что это статуя славного оратора Азиния Поллиона, которая в сильный ветер упала и сломала ногу базарному прорицателю, а узнать ее можно по тому, что у нее правая рука отбита и не в ту сторону приделана, больше же ничего он об этом человеке сказать не может ни дурного, ни доброго, и за что его здесь чтут, точно не помнит; вследствие этого проконсул, боясь быть обвиненным, если сгинет от его рук изваяние какого-нибудь божества, пустился в обратный путь, ничего не сделав и оставив горожанам разбираться, кто у них чего заслуживает. Говорят, что Цестий сочинил потом речь на эту тему, вставив в нее оракул, некогда полученный горожанами на вопрос, что им сделать, чтобы жить тихо; ответ бога был таков, что они не узнают волнений, пока будут находить вещи там, где их оставили; я, однако, держусь мнения, что Цестий сочинил этот оракул для красного словца и чтобы вмешать небеса в свои проделки.

VIII

После этого Сосфен сказал: «Говоришь, ты нашел его добродетельным: верю; но таким ли ты его оставил?» — и расписал, как Евтих стакнулся с мальчиком и какие выгоды от этого получил. Филет сказал: «Ты поклялся прахом, которого нет, чтобы наполнить прахом ее дом». Гемелл сказал: «В ораторе, коль скоро мы почитаем его добрым мужем, ценятся три вещи: благонамеренность, серьезность, удачливость. Сколь благонамерен Евтих, являет нам старуха в постели, сколь серьезен — мальчик в чулане, сколь удачлив — рыба в корзине». За ним и Мариан, осмелев, произнес речь о том, что Евтих давно замыслил обворовать старушку и под видом покупателя бывал в мастерской, чтобы легче сновать меж запомненных вещей, когда окажется там в темноте; этих предположений никто всерьез не принял. Кто-то порывался изобразить, как старушка, надышавшись в мастерской своего зятя, впадает в исступление и предсказывает приход человека, который обездолит их дом и опозорит ее постель, но ему посоветовали приберечь эту глиняную пифию для праздника умалишенных.

— Умение применяться к слушателям — великое дело, — сказал Гермий. — Правда, тот, кто считает, что искусен в этом, обыкновенно не знает ни себя, ни слушателей; хорошо, если обстоятельства будут к нему не столь справедливы, как он того заслуживает. Однажды Цестию вздумалось посетить родной город, и он, оставив учеников и поклонников, устремился в Азию; но вскоре отчизна его пресытила, к тому же каждый встречный спрашивал, чем он теперь занимается, и тогда Цестий решил отправиться еще куда-то, откуда ему слали письма с упованиями его видеть. Случилось ему перебираться через разлившуюся от дождей реку, где был лишь старик, промышляющий перевозом, которого Цестий сперва принял за корягу, положенную на корме. Зная, что ему нет соперников, перевозчик заломил неимоверную цену, Цестий же сказал ему, что заплатит, но на одном условии: он будет делать свою работу, пока лодочник делает свою, и если лодочнику услышанное придется по нраву, это будет ему платой. На том уговорились. Старик налег на весла, а Цестий начал декламировать размышления Александра, должно ли ему пускаться в плавание по Океану. Цестий считал, что такого рода речи надо произносить по-разному в разных местах: одним образом — перед царями, которым надо давать советы так, чтобы они им льстили, другим — в тех краях, где можно говорить что угодно; и даже между царями надобно примечать разность, ибо одни сносят правду лучше других. Итак, он произнес первую речь, как бы перед самим Александром; она содержала много хвалы и ободрений, умеряемых лишь его опасением жестикулировать. Миновав самое опасное место, он вздохнул спокойнее и представил, что теперь слушает его человек хоть и самовластный, но не вовсе чуждый благоразумия: Цестий вывел перед ним все предстоящие труды, все, что ему надобно будет предвидеть, и все, чего предвидеть не удастся; сколько людей, одаренных разнообразной искусностью и опытностью, ему понадобится, и сколь следует опасаться, что один могущественный, враждебный случай обратит в ничто всю длительность его приготовлений. Наконец оказался он перед народным собранием и тут уже расписал Александра человеком, которого надмение гонит сквозь заветные мраки к дальним берегам мира, а желание слыть богом обрекает пускаться путем, которого боги ему не открывали. Изобразив, как вздымает суда беспокойная обитель неизмеримых чудовищ, он умолк в ожидании, что скажет ему старик, а тот отвечал, что хорош был первый оратор, ободривший его и наполнивший надеждой, а остальные два — хуже некуда, ибо они отяготили его перечислением всего того, о чем ему следовало позаботиться, прежде чем браться за весла, и если б он думал о том наперед, то близко бы к воде не подошел, так что пусть первый едет бесплатно, а остальные пусть раскошеливаются: и сколько Цестий ни бился, сколько ни выходил из себя, а все-таки пришлось ему платить за двух непрошеных советчиков с их худыми речами.

Тут Ктесипп объявил, что игры наши закончены, и обещал всем участникам венки из сельдерея, когда оный вырастет. На разный лад толкуя об услышанном, все пустились в город; пошел и я, качая головой, еще гудевшей от того, что говорилось мне в оба уха.

IX

Обратно мы шли с Флоренцием, с которым я успел сдружиться.

— Отчего ты молчал? — спрашиваю. — Боязно, засмеют, — отвечает, — а ты? — Оттого же. — Тебе чего бояться: у тебя чума хорошо вышла. Не в обиду будь сказано: ты ведь не выглядишь человеком больших дарований, и повадки у тебя простоватые, а когда начинаешь говорить, у тебя на диво складно выходит: не объяснишь, как это тебе дается? — Не знаю, — говорю, — само собой выходит; отступает и робость, точно вокруг никого; видно, есть божество у нашей речи. А что, говоришь, неплоха была чума? Ты ведь слышал, что говорят: понравилось ли им? — Понравилось, — говорит, — хотя иные порицали, что ты сменил тему: пришел-де этот новичок справлять свои Бендидии в нашей улице; кабы нам было позволено нарушать правила, мы бы его обставили; коли берешься своевольничать, так надобно искусней. — Как, например? — Допустим, начать речь за девицу, как от тебя хотели, а в самый разгар ее жалоб изобразить, что нашел на нее дух и вопреки ее намерениям заставляет защищать враждебную сторону. — Кажется, это чрез меру затейливо. — Можно и иначе, а высокомерным быть во вступлении нельзя, вступление отведено для скромности. Филаммон о том говорил.

— Скажи, коли о нем вспомнили: почему наставник наш здесь поселился? Он ведь не из этих краев?

— Да, из канопских пределов, кажется, его род, — отвечает мой приятель, точно новую речь готовит.

— Значит, донимала его дурная ревность? Софисты местные, сговорившись, выжили его из города — ведь там, где он появляется, на всех прочих ложится глубокая тень — или даже, подкупив наместника, всклепали на него небылицу?

— Ни о чем таком я не слышал, — отвечает он. — Знаю два-три города, где преподавал он прежде: из всех шлют ему письма с уговорами, описывая, каких прекрасных людей вырастил он на радость согражданам, и обещая любовь и проезд за казенный счет.

— Так для чего он здесь? Конечно, я обвыкся, но — пусть простят меня духи этого ручья, и этих деревьев, и вообще всего — есть города и славнее, и красивее.

— Тем и хорошо, что здесь и не так славно, и не так красиво.

— Чего ж хорошего?..

— Представь, — начинает он, — что в какой-то приморской деревне, и в ней одной, ловят рыбу в сто раз лучше всякой краснобородки, такую нежную, что не вывезешь: портится, едва попав в купеческие руки; так вот, не полетел бы ты — будь ты не таким, какой есть, то есть человеком, который от внезапной страсти к наукам все детские забавы вдруг забыл, охладел к коням, голубей продал — было ведь такое, скажи?

— Как не быть, — говорю, — и перепелов тоже; а какие были перепела!.. Но прошу, продолжай.

— Так вот, будь ты не таким человеком, а чрева своего ревностным поклонником — разве не полетел бы, говорю, опрометью в эту деревню, не снял бы там закопченной каморки, не смотрел бы на рыбака как на могучего и благосклонного бога, хоть он весь в рубцах от сетей, а к шее чешуя прилипла? Не стала бы тебе эта глушь всего милей, по крайней мере до той поры, как твое горло запросит чего-нибудь нового?

— Понял, — говорю, — так ведь это тщеславие?

— Ну, это уж понимай как знаешь, — отвечает он с досадой, — а что до меня, то я не видал человека лучше Филаммона, и великодушнее, и дарованием богаче.

На этом согласившись, мы в мире дошли до дома. Там я застаю Евфима и спрашиваю:

— Скажи, почему мы тут? — На соседней улице просили чуть меньше, — отвечает, — но у них под окнами проезжают подводы с падалью, так я подумал… — Да нет, я не о том; почему мы с тобой в Апамее? — Так ведь тебе такая припала охота здесь учиться, что ты даже отца своего уломал; аль успел передумать? по мне, так вас терпению надо учить, а не Демосфену… — Нет, нет: а почему учитель наш, Филаммон, здесь живет? — Да мне почем знать? живет, стало быть, нравится. — А вот представь, что есть рыбацкая деревня, где ловят отличную рыбу. — Представил; вот дед твой, спаси его Господь, когда… — Погоди; и ее оттуда не вывезти, потому что она тухнет. — Как так не вывезти, — говорит он, — а крапивой перекладывали? — Уж будь уверен, — отвечаю, — не пожалели крапивы. — Или ткань напитать уксусом и обернуть, чего лучше; а воду кто в чане менял? взять бы его да выпороть рядом с этой рыбой, чтоб посмотрела; или, знаешь, бывают корабли такие с прорезями, так их берут на канате… — Да уймешься ты?.. — Или та рыба, как бишь ее, запамятовал, которую твой отец за обедом хвалит за мягкость, потому что она другой рыбы не ест, а только траву, — она ведь водилась на одном острове и оттуда ни ногой, но потом приказал император, и ее ловят в Риме из окон, потому что стоит императору приказать — вот и твой дед… — Замолчи, или я тебя не пожалею!.. Дашь ты мне закончить или нет? — Прости; слушаю. — Так вот, представь, что такая прекрасная рыба — и только в одной деревне. — Можно сказать? — Да. — Очень жаль. — Так что бы ты сделал? — Ну, — принимается он, пожевав губами, — я бы обошел всех рыбаков и дал каждому на два гроша больше, чем он ее сбывает, и обращался бы с ними уважительно, потому что для рыбака лучше нет, когда с ним уважительно, а потом открыл бы харчевню, чтоб эту рыбу подавали во всех позах, да пустил бы по городу людей рассказывать, что они на веку своем ничего лучше не видали, кроме въезда наместника, и не поскупился бы на них, потому что человека, который складно врет, нельзя в деньгах ущемлять; и всякого, кто ко мне приходил, я звал бы по имени и спрашивал, как его дети и вернулся ли шурин из Бурдипты; а потом, когда слава бы моя, по милости небес, возвысилась и окрепла… — Ну полно, — говорю ему с досадой, — я понял, небо послало эту рыбу, чтоб поправить твои дела, но притчу ты мне вконец испортил. — Ну, прости; хочешь, начнем заново?.. — Нет уж, довольно; час поздний. — Ну так давай спать; Господи, смилуйся над нами и сохрани.

Я было заснул, как чувствую, толкают меня под руку; опоминаюсь и вижу Евфима в темноте.

— Чего тебе? — Ничего; а только я подумал: говоришь, эту рыбу никто живьем не видывал? — Откуда, если она в одной деревне ловится? — Дело! так давай возьмем какого-нибудь угря, обсадим перьями… — Уймешься ты наконец?.. — Да ведь, я думаю, прекрасно можно было все обделать… — Уйди, я спать хочу. — Ну спи, спи; а все-таки с угрем как складно бы вышло; спи.

X

Скоро Евфим счел, что жилье нам дорого обходится, а как приятель мой Флоренций говорил, что хотел бы с кем-нибудь делить расходы, мы уговорились съехаться. У хозяина его была кладовая, которую он очистил, чтобы селить там постояльцев; в ней я водворился, на кровати, овчинами укрытой, а Флоренций поутру будил меня стуком в дверь. Человек он был легкий, тихий и усердный в нашем искусстве и очень горевал, что оно ему туго дается; мне казалось, что главная его помеха в робости, а умел бы от ней избавиться, пошло бы лучше. Однажды пришел он домой, неся мышь в клетке, в какой держат щеглов, важный, словно слонов в триумфе вел; как я ни приставал к нему с расспросами, ничего не добился. Он за ней ухаживал, кормил пшеном и мои шутки выносил терпеливо; а через неделю я проснулся среди ночи и вижу, что у него светло. Выглядываю и застаю моего приятеля полуодетого, перед мышиной клеткой, со светильней в руке, погруженного в раздумье. Вдруг он прокашлялся, рукой повел и вымолвил:

— Поддаться ли сладостным уговорам? Покинуть ли привычные места ради краев, в которых неведомо что уготовано мне случаем и богами?

Тут он снова призадумался, но только я, потеряв терпение, хотел нарушить его одиночество вопросом, куда это он собрался ни свет ни заря и почему с мышью советуется, как он начал снова. Его-де обольщает человек, издалека прибывший, и зовет в азийские края; конечно, этот обольститель во всем от простых людей отличен, и рода царского, и ищет для себя лишь высокой чести, и дано ему судить о божественных красотах, но что выйдет из его смелости? Кто за него, Флоренция, заступится? Правда, что над нами неодолимые боги, и если они обратят взор на какую вещь, впустую ей прятаться; возможно, что обстоятельства не в его воле; кто, однако, не сочтет, что он беспутство отягощает нечестием, виня богов в своих грехах? Оправдаешься ли тем, что увлекли тебя речи сильней насилия, могущественней чудесного зелья? Как себя ни защищай, а люди скажут: «Посмотрите, сколько у него доводов! право, если бы мы не знали, так и поверили бы!»

И так он на разные лады рассуждал, ехать ему с Парисом или нет, поглядывая на мышь, которая занималась своими делами и ничем ему не отвечала. Кажется, его это озадачивало, меня же начинало забавлять, хоть я не мог догадаться, в какое чудачество впал мой товарищ. Я уже подумывал выйти и спросить, как он, возвысив голос, обратил к клетке такие слова:

— Я знаю, что счастье уходит, слава остается; когда же останется от меня одно имя, какова будет моя слава, и не лучше ли мне, чтоб она вместе со мной умерла?

С сими словами он наклонился над клеткой, светильник в руке его зашипел и брызнул на мышь: та, пища, отскочила, а Флоренций с радостным криком опустился на колени, глядя, как она трет лапами нос, словно это какое-то общественное зрелище. Тут я, от любопытства забыв осторожность, высунулся слишком далеко, и Флоренций меня заметил. Он вскочил, то бледный, то красный, пытаясь одновременно загораживать клетку и делать вид, что ничего тут не происходит. Но я пристал к нему не по-прежнему, хоть он и думал опять отмалчиваться:

— Оставь, — говорю, — скромничать: какие у тебя тайны от друга? или ты со мной только расходы делишь?..

Насилу я его уломал и усовестил: все с той же светильней в руках, которая освещала ему дорогу в Трою, он принялся рассказывать мне такие вещи, что я не знал, смеется ли он надо мной или говорит всерьез, сплю я или бодрствую. Он сказал, что вещи, коими занимаемся мы с таким усердием, хороши и всяческих похвал достойны, однако же есть у знаменитых риторов особое искусство, удивительное и почти чудесное. Когда Варий Гемин держал речь, все светильники в зале, где он выступал, а равно всякий огонь во всем квартале, непрерывно меняли цвет, то золотыми делаясь, то пурпурными. Корнелий Гиспан, выступая однажды в доме, украшенном изображеньем Ахилловых коней, сказал: «шерсть их белее лигустра», и не успели его поправить, как скакуны на картине сделались из вороных белоснежными. Когда Квинтилий Вар держал речь перед судьями и несколько враждебных ему слушателей принялись громче приличного говорить, что речь его суха, бесцветна и словно параличом разбита, он чуть возвысил голос, и в тот же миг загорелась вода в клепсидре. Воциен Монтан, проходя мимо дома некоего уважаемого человека, промолвил: «Вы хвалите такого-то, но окажись стены его дома стеклянными, вы бы переменили о нем мнение», когда же кто-то из спутников заметил, что легко бросать такие намеки без доказательств, Монтан произнес две-три фразы, будто бы в похвалу этому дому, его расположению и постройке, и вдруг стена его стала прозрачной, а когда человек, укоривший его, громче всех принялся изумляться, Монтан насмешливо ответил: «Благодарение богам, мы спорили не о том, что под твоей одеждой». Бутеон, придя в дом к старому другу и на пороге известясь от слуг, что хозяин лежит, мучимый подагрой, начал речь о скорби и надежде и не успел дойти до покоев, где мучился его знакомец, как тот уж вышел ему навстречу, сияющий здоровьем, радушием и удивлением. Айеций Пастор, гостя у приятеля в поместье, услышал жалобы его домашних на скворцов, расклевывающих вишню, и спросил хозяина, найдется ли у него флейтист; тот, недоумевая, сыскал ему лысого старика с тростинками, скрепленными воском; Айеций, велев ему задавать темп, начал речь о гневе, и скоро пришел управляющий с вестью, что скворцы снялись всем скопом и улетели, точно ястреб за ними гонится. Фульвий Спарс, в худом челноке перебиравшийся через половодье, сперва терпел, что в щелистое дно река затекает, но потом, видя, что не добраться ему до берега безвредно, начал: «О Харон, Харон, кормчий по водам, которых никто дважды не посещает»; вода перед лодкой разошлась, он выпрыгнул и добрел до берега посуху. Бесчисленные примеры он мне привел и расписал, так что мне казалось, я не в классе нахожусь, а в каком-то амбаре с волшебниками, и не раз я хотел прервать его вопросом, подлинно ли он это говорит, а я слышу, — а когда он умолк, я не знал, откуда начать спрашивать.

— Да ты сам, — говорю, — видел такое? — Нет, — отвечает, — а только это чистая правда. — Откуда ж ты знаешь? — Это все знают. — Так почему ж никто не говорит? — Это, друг мой, — говорит он с важным видом, — как с таинствами: всем ведомо, что там бывает, но никто о том с людьми не толкует. — И что, все ли риторы, по-твоему, наделены такой силой? — Немногие; раньше было больше, теперь вовсе редкость; большое счастье — это увидеть. — Еще бы, — говорю, — коли и ты поверил кому-то на слово, и тому, кто тебе рассказал, думаю, нечем похвалиться: а скажи, нельзя ли прочесть чужую речь и того же добиться? — Да что такое ты говоришь? Неужели не помнишь, как Демосфен, спрошенный, что в ораторском деле всего важней, отвечал: манера исполнения, и во второй раз — то же, и в третий; и как Эсхин, Афины покинув, читал родосцам сперва свою речь, а после Демосфенову, и восхищению их отвечал, что-де не слышали они самого Демосфена, себя же называл слабым чтецом его словес? Или Юлий Монтан, говаривавший, что украл бы у Вергилия многое, если б мог украсть заодно и голос его, и лицо, и всю повадку, затем что слова, из его уст звучавшие прекрасно, у других выходили пустыми и немыми? Разве ты не знаешь, сколь много значат в нашем искусстве блеск очей, важность обличья, голос, каждому слову сообразный, и пристойное движение тела, когда же всего этого нет, то прекраснейшая речь Демосфена — словно дом, покинутый хозяином?

— А что Филаммон, — спрашиваю, — есть у него такой дар?

— Иные говорят, что есть, — отвечает, — другие же держатся мнения, что он таков, как все люди; что до меня, я не знаю, с кем соглашаться.

— Ну, друг мой, — говорю я, — описал ты мне целую Индию риторов, но не дал решета ее просеять; оставь-ка свою мышь да пойдем спать, скоро уже Диофан нас ждет.

— Ну пойдем, — отвечает он, обиженный.

С тем мы разошлись.

XI

Я не поверил Флоренцию, думая, что он надо мной смеется или над ним кто-нибудь, однако слова его не уходили у меня из мыслей, заставляя искать доказательства, что все это пустое мечтанье. Гуляя в таких раздумьях, я поднялся на высокий холм близ порта, откуда видны были все приходившие корабли; я любил оглядывать эту широкую окрестность. На тот раз оказался там человек, глядевший на море. Увидев, что я тем же занят, он важно, но любезно обратился ко мне и спросил:

— Ты, верно, учишься в этом городе красноречию?

Я почтительно отвечал, что так оно и есть.

— Посмотри, какой вид, — молвил он, указывая на гавань. — Есть ли что прекраснее корабля, спешащего к пристани? Какое согласие в движениях гребцов, какая распорядительность начальников, а на самом корабле какой порядок! Хотя для его движения требуется множество снастей, деревянных и плетеных, а сам он заполнен грузом, оружием и утварью, все на нем содержится в безукоризненном порядке, так что ни одна вещь не мешает другой, ничего не надобно разыскивать, все готово к немедленному употреблению, и лишь спроси у помощника кормчего, где что находится, — он даст тебе отчет в каждой мелочи так исправно, словно весь корабль в уме его помещен. Не такою ли должна быть и совершенная речь? Взгляни, например, вон на то судно, что, словно птица, реет по волнам. Как думаешь, чье оно?

Я отвечал, что в городе недавно и еще не знаю всех выдающихся граждан, так что с удовольствием узнаю об этом от него самого.

— Получилось, что я сам себя хвалю, — сказал он, — ведь этот корабль принадлежит мне; идет он из Египта, я ждал его еще вчера и начинал уже беспокоиться. Как думаешь, что он везет?

Я предположил, что вино или зерно, а может, и масло.

— Ты угадал, — сказал он, — на нем белое вино Мареотиды, а что до прибыли, которую оно мне принесет, то ее достаточно, чтобы нищего сделать богачом; по совести, это лучшее из вин, ибо оно душистое и не бьет в голову, хотя находятся люди, способные даже им злоупотреблять. Случилось мне продать партию этого вина в карийский Кавн, где оно попало на пир к молодым людям, считавшим, что заповедь Диониса, дарующего первые три чаши благомыслию, дана угрюмым старикам, настоящее же веселье начинается, когда человек степенный уже уходит домой. Разум, видя, как они ценят его советы, не стал у них засиживаться, и вскоре их дом повидал все, на что способна душа, от вина обезумевшая: один побился об заклад, что доберется вплавь до Родоса, но, не дойдя до дверей, разлил бурдюк, поскользнулся и лежит посреди виноцветного моря; другой дивится, почему все кругом умножилось в числе, и разговаривает с одним Евбулом, как с двумя. А когда ноги им отказали, открылась в них удивительная тяга к гражданской жизни, ибо они начали один за другим предлагать средства к исправлению и усовершению городских нравов. Один говорил, что надо оказывать покровительство сиротствующим Музам, другой — выгнать из города всякую роскошь и ввести против нее суровые законы, третий — немедля завоевать Тельмесс. И так они оспаривали друг друга, особенно когда дошли до восьмой чаши, что посвящается прибежавшим стражникам, а потом едва не разнесли судейских палат, ибо и там не уставали исправлять город. Когда же их привели в разум и, приличным образом наказав, отпустили по домам — ибо это все были отпрыски уважаемых семейств, для которых сама огласка была уже карой, — для городских властей дело тем не кончилось. Пяти дней не прошло, как явились встревоженные послы из Тельмесса с вопросом, отчего кавнийцы собираются идти на них войной — и пусть, мол, не притворяются, что ничего подобного не затевали, ибо их, тельмесцев, врасплох не застать, они издревле славились искусством прорицания, и вот сейчас овечьи внутренности открыли им все козни и злоумышления неблагодарных кавнийцев так ясно, словно те были написаны стилем на воске, — и сколько ни уверяли их кавнийцы, что во сне не видели ничего такого, тельмесцы сетовали на беспричинную враждебность и кричали, что дойдут до самого наместника, ибо и у них найдутся влиятельные друзья.

Я сказал, что меня удивляет такое легкомыслие в людях: неужели мало мы в жизни терпим от злого случая, чтобы добровольно ему помогать. Впрочем, сказал я, человек, отдающий свое добро во власть моря, лучше меня знает о предусмотрительности.

— О да, — подхватил он, — хотя все мы во власти Фортуны и в наших счетных книгах оба столбца ею заполнены, море — как бы преимущественная ее область, древнее царство и излюбленные угодья, и если ты подходишь к воде, не чтобы ногой ее потрогать, а чтобы пуститься в чужие края, главный товар, который тебе надобно иметь на борту, — терпение, иначе первый же удар и тебя ввергнет в отчаяние, и все твое дело безвозвратно погубит. Мало ли я терял? мало ли знавал дней, которые сколько раз ни прокляни — все будет мало? но вот я пред тобою, с ясным лицом и твердым сердцем. Но это лишь благодаря тому, что я не верил Фортуне ласковой и не боялся ее гневной, в то время как многим не хватало на это рассудительности.

Шел ко мне корабль из Индии, со всем тем, что обычно оттуда возят: кост, лист пятикружковый, лист варварский, слоновая кость, имбирь и малабатр; большую выгоду он бы мне принес, будь случай на моей стороне; но скрылось среди дня солнце, заполнил небо грохот, вихри грянули в паруса; великая буря поднялась. Одни прятались под навесами, другие, отчаявшись спасти корабль, дрались вокруг лодки, иные богов молили, а иные искали, чем себе пособить. Наконец решили они выбрасывать товар, чтобы облегчить судно, и принялись резать на нем веревки; тюки малабатра заскакали по палубе, а люди гонялись за ним с проклятьями, сшибая друг друга, потому что не все знают, как обращаться с малабатром даже и в спокойную погоду. Насилу они сладили с этим и первым делом выбросили в море гепардов, индийских кастратов и весь груз ксилокассии.

— А это что такое? — спросил я.

— Или саргогаллы, — сказал он задумчиво, — в общем, это было что-то из товаров, облагаемых податями; и как только они его выбросили, море перестало реветь и улеглось, словно получив ему причитавшееся. Кормчий вернулся к покинутому рулю, моряки опомнились, и корабль двинулся дальше. Гепарды и кастраты сразу потонули, а прочий товар прибило волнами к берегу, где наткнулось на него одно безвестное племя. Они разорвали тюки и все растащили, хотя, как ты знаешь, выброшенная вещь по-прежнему принадлежит собственнику, ибо не считается тем, от чего отказались; но в тех краях выше всех доблестей ставится удачливая дерзость, а подчиняться законам считается позором и малодушием. Итак, они с ликованием растащили саргогаллу, гордясь и хвалясь перед соседями и домашними, но эта добыча не пошла им впрок, ибо, несмотря на то, что они не знали, что это такое и что с ней делать, — ведь этим людям, пребывающим в бедности и невежестве, чужда жизнь, в которой саргогалла может найти себе применение, — у них в чести оказался тот, кто уволок больше, и презираемы опоздавшие, кому ее вовсе не досталось. Так по пустому поводу разлилась между ними зависть и недоверие, и ослабли связи родства, и угасла честность, и, сперва добывая этот ксилокиннамон кто как мог…

— Саргогаллу, — сказал я.

— Да, — сказал он, — именно саргогаллу; хорошо, что ты меня поправил; так вот, добывая ее кто как мог, женщины лаской, мужчины воровством, они мало-помалу дошли до того, что подняли оружие друг на друга, и так велико было их стремление владеть вещью, в которой не было им ни пользы, ни отрады, что они перебили друг друга дочиста, не оставив никого, кто возвестил бы миру об их безрассудстве; а саргогалла лежала там, подле их издыхающих тел, и ни грана ее не было потрачено подобающим образом.

— Я вижу здесь мораль, — сказал я.

— О, их тут несколько, — заверил меня незнакомец. — Ты, я думаю, прилежно читал басни: помнишь ту, где дождь беседовал с горшком?

— Это ту, где дождь спрашивал у горшка, выставленного на просушку, кто он таков?

— Ту самую; горшок отвечал ему: я-де амфора, на быстром круге искусный ремесленник вывел мои бока и шею. Дождь на это: погоди, недолго тебе хвалиться и именем твоим, и создателем, и гладкими боками; это промолвив, он припустил сильнее, и скоро горшок, потерявший и вид свой, и прозванье, смешался с прочею грязью и побежал к реке. Несчастен тот, кто гордым именем тешится, между тем как над его головою смыкаются тучи. А вон тот корабль видишь?

— Круглый, с пестрыми парусами, что в гавань входит? Вижу; неужели и он твой?

— Угадал; из Эг он идет, с драгоценным грузом; давно его жду и рад его видеть.

— Постой, из каких это Эг? — говорю я, — не тех ли Эг, что в Памфилии?

— Да, из них самых; ты слыхал об этом городе?

— Еще бы не слыхать, — говорю: — сто лет назад, когда в Эфесе осыпалась храмовая стена и рухнули бани, и много всего было в Азии, и даже в наших краях, говорят, земля расходилась и в городских рвах стояла соленая вода…

— И в Риме, — прибавляет он, — у Сивиллиных книг спрашивали, отчего это зло и чем его остановить: такая осторожность, такое тщание надобно, когда к богам подступаешься.

— Так вот, — говорю, — в ту пору, если не ошибаюсь, и Эги разрушило, так что никто живым не вышел: кого собственный дом не задавил, кого не затопило море, тот от страха умер. Дед мой бывал в тех краях по торговым делам: кругом море, а под волнами медный Тритон, и в глазах у него рыбы живут; иные нанимают рыбацкую лодку, чтобы сверху поглядеть: вон там были сады, там судья сидел, там ткацкий склад; с тех пор у него присловье, когда видишь, а купить не можешь — это, говорит он, словно рынок в Эгах.

— Большого остроумия твой дед, — говорит он, — и то правда, что Эги давно разрушены; однако не думай, что я ради пустой похвальбы тревожу их покой на дне морском. После гибели города развелась там некая порода крабов, словно боги, излив свой гнев, не захотели оставить тот край без подарка; с тех пор как узнаны их свойства, ни один врач без них не обходится. Этими крабами лечат женскую грудь, их соком с ячменной мукой — язвы в ушах, а будучи поданы в медовом вине с корнем щавеля и руты, они отменно помогают против женских недугов, о которых тебе знать не надобно; а что говорят о них маги и в чем объявляют их силу, о том я говорить не стану, ибо не желаю распространяться о вещах, коим нет убедительных доказательств. Живут они лишь в Эгах, да и то не везде, а только в театре. Приходят туда рыбаки и, дождавшись, когда отлив обнажит ступени, пускаются наперегонки за убегающими крабами, кто руками хватая, кто опутывая сетью и оглушая веслами, однако с осторожностью, ибо стремятся их сохранить живыми; иные же, поймав, тотчас вырывают крабам глаза, из коих делают привеску на шею для того, кто хочет уберечься от тридневной лихорадки, а слепых крабов отпускают обратно в театр, иначе от этой привески не будет пользы.

Тут уж я, на что был доверчив, начал догадываться, на какую ногу он хромает, и чтобы в том удостовериться, спросил:

— Ну а вон тот? Что-то мне подсказывает, что и он тебе принадлежит.

— Вон тот? — говорит он. — Нет, это не мой, а вон тот, левее, — тот уж мой.

— Как так? — говорю. — Ведь это по всем признакам военный корабль.

— Точно, — отвечает, — из тех, что стоят в Кизике; Мантих на нем начальник; а все-таки есть причины сказать, что он мой, и если ты хочешь, я их тебе представлю.

Но я сказал, что ждут меня неотложные дела, и простился, он же напоследок молвил:

— Когда будет время, приходи сюда, и мы с тобой еще побеседуем о благоразумии, ибо это прекрасный предмет и для юношей полезный; я часто здесь бываю, так как эта картина тешит мне взор.

Я ушел, оставив его разглядывать и пересчитывать свое имущество, когда же спускался с холма, натолкнулся еще на одного человека, прятавшегося за кустами и по всем признакам наблюдавшего за тем первым; этот тоже обратился ко мне ласково, прося поведать, о чем тот со мною говорил. Я ничего от него не утаил, но пересказал все в точности, прося только открыть мне, кто этот человек и что с ним случилось, ибо, казалось мне, он сделался таким не по своей воле. Человек в кустах сказал:

— Этот человек, как ты, видимо, заметил, не в себе, ибо сокрушительные выпали ему невзгоды, а я — его врач и слежу, как бы он не причинил себе вреда: что он не повредит никому другому, тому порукой его воспитанность и мягкий нрав, которые и в безумии его не оставляют. Он жил в Никее, был благополучен, выступал в судах, однако ему казалось, что оставаться в безвестности, довольствуясь тесным кругом людей и занятий и не ища себе большей славы, — косность, недостойная человека. Он перебрался с семьей в Никомедию, где дела его пошли хуже, ибо тут он никому не был известен; тогда он задумал выступить с речью о провидении, которая должна была вознести его имя. Ради нее он пренебрегал всеми делами, не слушая советов и укоризн, долго над нею трудился и поспел ее отделкой прямо к землетрясению. Горестно это вообразить, как он, отложив стиль, выходит с покойной душою в сад, а там уже ни сада, ни людей, среди которых он чаял славы, но расходится земля, кричат гибнущие, изваяния падают. На несчастье свое, он уцелел. Поначалу он думал, что речь его не пропала вместе с домом, а украдена в суматохе, и был уверен, что видел человека, выбегавшего с ней под мышкой из развалин; он даже нанял кого-то для поисков, но, уговариваясь с ним о плате, вдруг остановился, ударил себя по лбу и сказал: «Почему я здесь? пойду к моим кораблям», и с тех пор дня не проходило, чтоб он не оказывался в гавани, где все ему кажется его собственностью. Уцелевшее семейство его перебралось в наш город; тут они призвали меня — ибо среди апамейских врачей мне мало равных — дабы я вернул ему разум. Он ходит гулять, я же слежу издалека, так как он сердится, замечая, что его свободу стесняют. Иные считают, что, коль скоро он не помнит, кто он такой, надобно выбрить ему голову и ставить банки на затылок, а также очищать флегму горчицей и кардамоном; я, однако, не спешу с этим, но стараюсь добиться своего мягкими средствами: хожу с ним в театр, когда представляют что-нибудь веселое, побуждаю его сочинять речи, а потом хвалю их, прописываю холодные обливания и запрещаю есть соленое; так я рассчитываю добиться улучшения скорее, чем суровостью и истязаниями.

— Мне кажется, ему уже лучше, — сказал я. — Один корабль из тех, что в гавани, он не признал своим.

— Да, это «Левкотея», — сказал врач, — он теперь ведет переговоры с хозяином о ее покупке, и дело клонится к успешному завершению. Я уповаю на успех своего лечения, однако же меня одно пугает: он думает, что ему принадлежит все, что человек обнимает очами, глядя с этого холма на море, и он оттого счастлив, если же я преуспею в своем намерении и покажу ему, что он такое на самом деле и в каком положении находится, как бы он от этой мысли не низвергся в безумие еще более глубокое, нежели то, из которого я силюсь его вытащить; только это удерживает меня от излишней смелости.

Я пожелал им обоим благого окончания, а потом пошел домой и пересказал все случившееся Евфиму, который прибавил к мыслям, услышанным мною от безумного, много своих, столь же поучительных.

XII

Однажды Ктесипп говорит:

— Один человек, думая нас задеть, сказал, что никто не одобряет лжи и не назовет город, ею наполненный, процветающим и благополучным, но стоит прийти в класс, и там только и слышишь, что похвалы умелым лжецам и порицание тому, кто в этом деле не знает успеха. Так это или не так, мы обсуждать не будем, однако, чтобы даром времени не тратить, устроим состязание: вы все выйдете вон и будете заходить с хорошо сплетенной ложью, а мы, здесь оставшиеся, будем судить, отличились ли вы в этом ремесле или вам стоит заняться чем-нибудь другим. С вашего позволения, я буду судьею, а в товарищи себе возьму Филета — будешь мне Эаком, друг мой Филет? — да еще Сосфена, если он не против.

С этими словами он выгоняет за дверь человек пять, сам же усаживается на скамье.

Заходит Флоренций и начинает:

— Вы ведь знаете софиста Дифила, того самого, что недавно из Кизика к нам приехал и уже прославился остроумными беседами в книжной лавке? На днях случилось ему в бане вести с кем-то беседу о великом разнообразии частиц в латинском языке. Тут подле них из пара соткалось и воздвиглось нечто, напоминающее человека, огласив баню глухими стонами. Собеседники Дифила, страхом охваченные, бежали, сам же он бестрепетно обратился к призраку с вопросом, кто он и чего ему надобно. Тот сперва лишь вздыхал и ревел, то над головою его вздымаясь, то стелясь по полу, но Дифил, человек искусный и настойчивый, умеющий применяться к собеседнику, наконец добился, что тот был земляк его, купец, приехавший сюда по делам, возбудивший чью-то алчность и убитый в парильне, когда натирался маслом. Давно уж он пребывает здесь, былого благополучия остаток, среди мокриц, томясь желанием мести и печалью, что семья доныне о его участи не знает. Прямо из бани Дифил отправился в городской совет. Приди кто другой с такими вестями, его бы высмеяли, но таково у нас общее расположение к Дифилу, что любой диковине от него поверят. Навели справки, открылись подозрения; по недолгом расследовании отыскался и убийца-покупщик, и кости бедного купца; правосудие и благочестие получили, что им причитается, а Дифил, мертвеца упокоивший и снявший позор с города, так поднялся в славе, что решено поставить ему мраморную статую на площади, близ Диониса с кукушкой.

— Прекрасная история, — сказал Ктесипп. — И как счастливо все кончилось! Купцу уже не надо ждать, когда пара станет достаточно, чтобы появиться перед людьми. А вы что думаете?

— Кажется, я где-то читал об этом, — сказал Филет, — только не припомню где.

— Я тоже слышал об этом удивительном деле, — отозвался Сосфен, — а потому знаю, что дело было не так: тот, кто тебе, Флоренций, об этом рассказывал, кое в чем ошибся, а может, ты его неправильно понял. Когда Дифил в бане рассуждал о частицах, в самом деле явилось ему привидение, но не одно, а два; склубились они в противоположных углах парильни, во всем одинаковые, и давай препираться: каждое из них уверяло, что именно оно — кизикский купец, а его противник — бесстыдный лгун и призрак гладиатора, умершего от лихорадки. Дифил сперва пытался их помирить, потом бросил это и пошел мыться, а пока он этим занимался, у него украли плащ, но в этом я не уверен и врать не буду.

— Помню, и я читал такую историю, — прибавил Ктесипп, — и была она изящнее; проходи, Флоренций, и послушай, что другие расскажут.

Входит Гермий и спрашивает:

— Давно ли вы видели Евтиха?

— Дня три, как он не показывался, — отвечает Ктесипп, — я думал, он болен или гуляет, но ты, видимо, нам расскажешь, что с ним на самом деле.

— Вот что я узнал, к нему заглянув. Он давно сидел без гроша и печалился. Меж тем хозяин дома, где наш Евтих снимает жилье, дней десять назад затеял прокопать вдоль стены канаву, чтобы постели не так отсыревали. Только взялись, как обвалился кусок стены: поденщик, что там рылся, на тот час отошел пообедать, а то бы ему уже на том свете трапезовать с царями. В дыру выглядывает Евтих, чихая от пыли, и спрашивает, не намерен ли хозяин переменить уговора: если, мол, ему теперь делить комнату с северным ветром, пускай берут с него половину. Хозяин уже сто раз проклял и сухие простыни, и поденщика, и беса, который толкнул его тревожить то, что хорошо лежало; но делать нечего, Евтих внутри декламирует про развалины Карфагена, так что они взялись чинить стену. Часа не прошло, как нашли в ней старый кувшин, по горло набитый золотыми монетами: должно быть, прежний хозяин спрятал. Евтих, видя, что сыскался достойный предмет для его речи, подступает к хозяину, потерявшему голову от радости, и говорит, что кувшин по праву его, Евтиха: он ведь снимает комнату со всем, что в ней, всякой мебелью и всеми сосудами, имея право использовать их, как ему угодно, покуда они от этого не портятся — так и сам хозяин ему толковал, беря залог за кровать, — и, стало быть, кровать и посуда — хозяйские, а все, что в них положено, — его. Хозяин поверить не мог, что кувшин у него меж пальцев уплывает, но Евтих пригрозил ему судом и чуть не тюрьмой и колодками, так что тот наконец уж рад был отделаться; впрочем, Евтих оставил ему две монеты на память о том, какие великодушные бывают постояльцы, а сам тотчас переехал в дом почище; у него там пол лоснится, розой пахнет, слуги расторопные и все уставлено серебряными солонками. Меня к нему не пустили: выслал ко мне управителя, величавого, как Агамемнон, сказать, что господин прежних знакомств водить не намерен, а только мне по старой памяти передает, чтобы, дескать, был я здоров и благополучен. С тем я и ушел, много изумляясь, плечами пожимая и сам с собою толкуя о том, что с человеком делает внезапное богатство.

— Вот как, — говорит Ктесипп. — Прискорбно, конечно, что милый наш Евтих так заважничал: что легко пришло, легко и укатится. Ты, Филет, что думаешь?

— Бывал я у Евтиха в гостях, — откликается Филет. — Помнится мне, этот дом лет десять как построен нынешним его владельцем.

— А если бы ты этого не знал? — спрашивает Ктесипп.

— Тогда, — говорит Филет, — я счел бы эту историю весьма искусной; но ты, похоже, другого мнения.

— Да, другого, — говорит Ктесипп и, поворачиваясь к Гермию: — я скажу вот что. Ты изобразил добрых граждан Апамеи людьми, которым случай дает деньги, а природа не дает разума, чтобы их сберечь; вполне возможно, что они именно таковы, поскольку не знают закона и паче всего желают, чтобы и закон о них не знал; во всяком случае, пусть они сами на тебя жалуются, если чувствуют себя обиженными, а я приезжий. То, что делает твой Евтих до того, как ему достались деньги, я одобряю и хвалю; что он делает с деньгами, я не могу ни осудить, ни одобрить, и вот почему. Мы достаточно знаем нрав Евтиха, но не можем представить, что с ним произойдет, если достанется ему нежданное богатство; да что там — мы и о себе, по совести, сказать не можем, как бы мы себя повели с прежними друзьями, ибо такие случаи меняют человека чудесным образом. К первой части своей истории, вполне правдоподобной, ты приделал вторую, которую даже неправдоподобной назвать нельзя — все-таки там нет ни женитьбы на нимфе, ни найденной шапки Инкубона, ни еще чего-нибудь, чем портят детей, — и вот это соединение, друг мой, я нахожу грубым и недостойным твоей обычной изысканности. Надеюсь, ты простишь мне эту откровенность: мы должны ценить истину, коль скоро она у нас есть, а деньги еще неизвестно, когда будут.

Гермий улыбнулся и уступил место следующему.

Тут входит Лавриций, с видом взволнованным, и начинает:

— Послушайте, какие у нас новости. Встретился мне у дверей Диофан и сказал, что наставник наш, Филаммон, собирается в путешествие, до самого Пессинунта, а может быть и дальше. Он намерен останавливаться в городах, заслуживающих этого, и произносить речи перед публикой, а с собою взять нескольких учеников, затем что нет опыта лучшего для оратора, чем повидать многие города с их обычаями, прочих же оставить на попечение Диофана, пока не вернется. Этот замысел, говорит, давно уж был у него, но до поры держался в тайне, чтобы не тревожить школу попусту, однако теперь почтенный наш наставник утвердился в своем желании и не намерен медлить.

Когда Лавриций умолк, Ктесипп переглянулся с прочими судьями, и вид у них был такой, что Лавриций добавил:

— Я не шучу и не состязаюсь, а рассказываю вам чистую правду, как я ее услышал, и лучше бы вам поверить.

— Прости, друг мой, — отвечал Ктесипп, — но ты мне напоминаешь свинопаса, который прибежал в свою деревню запыхавшись и с криками, что встретил в лесу огромного дракона, сокрушающего хвостом столетние дубы: тот-де подхватил у него свинью и одним глотком ее сожрал, а потом впился во вторую, и всем надобно не мешкая хвататься за дубье и идти вызволять оставшихся свиней. Видя, однако, что сельчане не слишком ему верят, он прибавил: «Честью клянусь, что все то, что я вам поведал, — беспримесная правда, голая, как ее мать родила», а те отвечали ему, что его чести на такого дракона не хватит, и разошлись каждый по своим делам. А сделай он этого дракона хоть вдвое меньше, так чтобы тот не мог и подсвинка проглотить целиком, и укрась его одной-двумя подробностями — вроде того, например, что на левой лапе у него старый след от укуса, а чешуя цвета точно такого, как старые медяки с гением римского народа, — тогда, глядишь, ему бы и удалось всучить своего дракона землякам, хоть они люди и недоверчивые. Ты, Филет, что скажешь?

— Дело совершенно невозможное, — отозвался тот. — Чтобы Филаммон, годами города не покидавший, отправился в другую провинцию? Чтобы он, привычный к покою и размеренному обиходу, обрек себя строптивости наемных мулов, алчности блох и трактирщиков, прихотям публики?

— Чтобы человек, — прибавил Сосфен, — более всего ценящий уединенные занятия и никогда не скрывавший неприязни к риторам, что снуют по театрам с вытверженными речами, как сорока в прихожей, разделил их промысел и сам себя поразил презрением?

— Чтобы муж, замкнувший уста от скорби по другу, разрешил молчание без благовидного повода, для одной площадной славы? — присовокупил Ктесипп.

— Да что такое с тобой, Лавриций? разве школа не учила тебя правдоподобию? — воскликнули они хором.

Тут вошел Диофан и объявил, что наставник наш уезжает.

XIII

Быстро разнеслась эта весть и всех переполошила. Каждый гадал, отчего вздумалось Филаммону путешествовать, и не мог отыскать важной причины, чтобы стронуться ему с места. Иные собирались в дорогу, обрадованные, что на них пал выбор: всего девять учеников брал с собой Филаммон. Среди них оказался и я, и доныне не знаю почему: были и лучше меня. Тщетно ломал я голову; может, говорил я себе, Диофан хвалил твои успехи, а может, прослышал наш наставник, как славно защищал ты чуму; коротко сказать, мне было и отрадно, и удивительно, и счастье мое не умалялось от незнания, откуда ему было взяться. Собирался и Флоренций, опечаленный тем, что мышь, над которой он пел свои речи, прогрызла прутья и сбежала из клетки. Гермий, тоже избранный в путь, сказал мне: «Есть в Египте один остров; говорят, недозревшее вино туда свозят, а через месяц его не отличишь от десятилетнего: такое чудесное свойство у этой местности. Путешествия для нас то же, что этот остров для вина, так что благослови, друг мой, небо, одарившее тебя, и не забывай ничего, что в дороге понадобится». Евфим сказал, что едет со мною, я же этому противился, стыдясь путешествовать с дядькою.

— Помнишь, — говорит он, — когда отплывали мы из Маронеи, пускался с нами путь один софист. — Как не помнить, — говорю, — Александр его звали; я на него заглядывался. — Заглядывался, то-то; а помнишь, каков он был, когда миновали мы Энос? — Нет, — отвечаю, — я и о себе-то лишь помню, как стоял у борта, мешая рвоту с мольбою к нимфам, и завидовал погибшим в Трое. — Да ведь и он был таков же, разве что у другого борта, бледный, жалкий, со слипшимися на лбу волосами, только и бормоча, что-де сколь же велик этот мир и когда же он кончится, и никакие великие имена, проходившие мимо нас, его не привлекали. Сигей он встретил молчанием, Трою ни словом не почтил, словно ветром ее унесло, и Абидос не хотел приветствовать, и если б не слуга — помнишь его? — Нет. — Сатир его звать; так вот, этот Сатир, о себе забыв, всю дорогу хлопотал о хозяине, отпаивая его зельем, облегчающим тошноту, и так в своих заботах успел, что близ Лампсака тот уже ободрился, пригладил волосы и начал выспрашивать у корабелов, кто считается у них добрым кормчим, а кто нет, когда же приближались мы к Кизику, встретил его возгласом: «Кизик, гемонийского племени славное созданье» и долго еще с городом этим беседовал: эту речь, верно, ты помнишь, благо тут уже и ты опамятовался. — Забудешь ли, — отвечаю, — как он, «рубище сбросив», явился во всем блеске своего искусства, как речь свою то возвышал до дифирамбической торжественности, то оживлял, умело вплетая самые обиходные слова! Каким благородством полны были его похвалы, сколь изящным выговор, какою стройностью отмечена заключительная часть! Клянусь, не одну бурю бы я претерпел, чтобы еще раз послушать этого чудесного мужа! Но к чему ты об этом вспомнил? — К тому, — говорит, — что я выпросил у Сатира состав целебного этого питья и вытвердил его наизусть: конечно, не дал бы он мне его просто так, да я сменял его на мазь от трещин в пятках; боюсь только, как бы в его краях наши злаки не назывались как-нибудь иначе: к примеру, у нас один человек ходил мочиться под статую Согласия, потому что хотел показать себя философом, пока его за это не побили, а потом там разрослась чемерица, которую никто иначе как политической не называет; такая проникновенная, что некоторые ее и в пироги кладут; ну да человек ученый, я думаю, разберется, — так вот, коли не трогает тебя, что отец твой меня убьет, доведись ему узнать, что я отпустил тебя одного, и ты по юности своей так беспечен, что думаешь один управиться с тяготами путешествия, — возьми по крайней мере в рассуждение, что без меня не справишься с тошнотою, когда она в другой раз на тебя нападет, а ведь ее и самый счастливый оратор не избегнул. — С этим было не поспорить.

Книга вторая

I

Наступил день отъезда. Я сел на мула, нанятого Евфимом, и потянулся за своими товарищами, мысленно прощаясь с Апамеей и спрашивая себя, скоро ли сюда ворочусь. В дороге было скучно; одни беседовали о чем придется, другие носом клевали, а как я ни к тем, ни к другим не пристал и занять себя было нечем, много вздору приходило мне на ум, а больше всего рассказ Флоренция о волшебной силе риторов. Думал я, как бы о том узнать побольше, а спросить кого другого мне боязно было, что засмеют. Когда под самой Прусой остановились мы на постоялом дворе и в каком-то углу уселись, я пристал к Флоренцию, словно бы насмехаясь над чудесными его рассказами, и довел до того, что он, распаленный, посулил мне открыть всю истину в неоспоримых свидетельствах, хоть ты-де того и не заслуживаешь. Итак, достал он из своей сумы какую-то книгу, сильно потрепанную, и, бережно развернув, прочел следующее:

«Всякому известна история, как косские рыбаки, загодя продав свой обычный улов, вытянули старинный треножник, который, рассорив рыбаков с покупателями, а потом ввергнув в войну великие города, наконец потребовал о себе решения богов: такова была его ценность, таково и упорство людей, притязавших им обладать. Эта притча, мне кажется, применима к Кассию Северу, который, первым покинув старинную колею красноречия, обновил весь состав ораторского искусства и придал ему новый блеск и долговечную славу: в самом деле, те знания, что укрепили его дар и сделались источником почти божественной мощи, достались ему не вследствие обычных занятий и даже не в ту пору, когда Кассий цвел в Риме, не имея совместников, но пришли как бы по случайности и смягчали его скорби, когда он, изгнанный и лишенный имения, не знал иной утехи, кроме своего искусства.

О родине Кассия нет точных известий, хотя некоторые утверждают, что он происходил из Лонгулы, города в земле вольсков, ничем не примечательного. Рода он был самого низкого, и хотя смог получить образование, все усердие и приязнь отдавал риторике, пренебрегая философией, которая могла бы облагородить его резкий и необузданный нрав. Крупное тело и черты лица, в которых больше было от солдата, чем от оратора, делали его похожим на знаменитого в ту пору мирмиллона Арментария, так что Азеллий Сабин, бродя по субуранским рынкам и столкнувшись с Кассием, когда тот выходил из блудилища, при виде его смущения сказал, что Кассию не о чем беспокоиться — он-де ищет не его, а рыбу, а Альфий Флав, издалека увидевший, как Кассий в темном дорожном плаще поспешает на форум, произнес, обращаясь к спутникам, вергилиевский стих:

Что за громада во мгле, о граждане, катится черной?

Людей, не любящих случайности, такие сходства заставляют бесплодно тратить время в поиске их причин. Так, некий перс Оронт был схож с Алкмеоном, сыном Амфиарая; из-за удивительной схожести Помпей Страбон, отец Великого, прозывался именем своего повара, а цензорий Мессала — именем некоего актера на вторых ролях, царицу же Лаодику сходство, какое царедворец Артемон имел с царем Антиохом, побудило к гнусному делу: после того как она убила мужа, Артемон, наученный ею, лег в постель Антиоха и, подражая его повадке и речи, вынудил людей поверить, что умирающий царь препоручает им свою жену и детей.

Сколько ценил Кассий горечь и жестокость своей речи, показывает его словцо, брошенное кому-то, кто гордился способностью уязвить противника: «Что ты сделаешь, когда я вторгнусь в твое имение?» В увлечении он не щадил никого; едкость его шуток порицали поклонники мягкого остроумия, свойственного Домицию Афру. Некто, выступая в суде, без конца упоминал иберийскую траву, вызывая общее недоумение, пока Кассий, держась с притворной важностью, словно человек, толкующий оракул, не возвестил судьям, что имеется в виду метельник. Один грамматик, ведший судебные дела, порицал ошибку против языка, допущенную его противником; Кассий просил судей об отсрочке, дабы его подзащитный мог нанять себе грамматика, коль скоро тяжба у них не о законах, а о произношении. На пиру некто, бахвалясь своими пороками, повторял, что не замечает, чтобы небеса на него гневались; Кассий заметил, что глупость — единственное наказание, которого человек не чувствует. Придя на декламацию Цестия, он колким замечанием прервал и смутил оратора, а когда тот велел ему уйти, иначе он не будет декламировать, Кассий заявил, что никогда еще не уходил из бани немытым. Впоследствии обвинив Цестия перед преторами и переполошив несчастного до того, что тот потерял всякое здравомыслие, Кассий, по-видимому, руководствовался столько же пристрастием обвинять, сколько желанием отомстить за тень Цицерона.

Какой-то египтянин сулил ему вывести любого из умерших; Кассий противился, не имея охоты к нечестию, однако египтянин начал уверять, что ему самому отвратительно завлекать души гнусными средствами, что, кроме некромантии, при которой надобна пролитая кровь, есть иной род волшебства, называющийся скиомантией, которому ничего не надо, лишь бы призываемый был мертв; что один из его земляков, грамматик, при помощи травы, именуемой у них осиритис, вызвал тень Гомера, дабы узнать его отчизну и имена родителей, и что это не преступнее, чем гадать по светильне; прибавив к этому множество клятв и рассуждений, он выставил себя глубоким знатоком своего ремесла и наконец убедил Кассия, сказавшего, что если он его уломал, то, верно, и мертвого сумеет. В назначенную ночь египтянин привел его в какую-то беседку посреди чужого сада, поставил Кассия в стороне, а сам, одетый в льняное платье и с повязкой на голове, очистил все серным дымом и, держа в левой руке кинжал, принялся читать заклинания, сперва почтительные, потом угрожающие, пока не поднялась высокая тень. Кассий, удивленный, думая, что это кто-то из ораторов, пытался его расспросить, но, видя, что призрак хранит молчание и лишь поводит рукою, словно чистя щит, рассмеялся и сказал ему: «Бедняга, ты и по смерти занимаешься все тем же? Вот несчастье — играть так скверно, да еще на забаву одному». Когда же египтянин, смущенный, но упорствующий, принялся ходить вокруг призрака с заклинаниями, а тот все занимался своим делом, не внемля магу, Кассий оставил их и ушел, примолвив напоследок, что не раз видел такое в суде — как оратор читает речь по писаному, не справляясь с тем, что происходит вокруг, и объявляя: «Вот он с мольбою простирает руки к вашим коленам» или: «Этот несчастный обнимает своих детей», в то время как обвиняемый ничего подобного не делает: эту ребяческую скованность Кассий презирал и преследовал насмешками, где только мог».

На этом месте прервав Флоренция, я спрашиваю, нужно ли ждать чего-то еще или всякую невоздержную язвительность следует принимать как нечто чудесное. Он же отвечает мне, чтоб я имел терпение и дослушал до конца, и тогда все россказни о фессалийских проделках почту за ничто. Я продолжаю, отчего же тогда этого Кассия не хвалят на всех перекрестках и алтарей ему не возводят, как могучему божеству, но только в одной книге, неизвестно кем написанной, он окружен чудесами; Флоренций хочет мне отвечать, но досада ему речь перехватывает. Тут мы услыхали, как за дверью кричит прогневленный Ктесипп, обращаясь к слуге:

— Ты, позор Азии, вороний полдник, друг убийц, ловчий Плутона, — ты чем вздумал нас кормить? Посмотри на это, понюхай, не бойся: что это? Для того ли мы забрались с такими трудами в такую даль, чтобы ты потчевал нас сыром, более волосатым, чем его мать, и хлебом, на котором можно высечь надпись добродетельному родителю? Где ты взял их — отбил у нищего или получил от доброго гения в подарок при рождении? Полно скалиться: ты разве не знаешь, что мы в Апамее — первые чародеи и что нас лучше не сердить? Да, друг мой, те, кто обучался истинной речи у лучших наставников, могут больше, чем лучшие травы из тех, что срезаны медным серпом, и наговоры, от которых лопаются змеи, луна сходит в могилу, а мужчины перебираются в чужую постель. Но ты, похоже, не веришь: хочешь, я наделю тебя нестерпимым запахом, так что не только любая женщина с ноздрями, но даже сборщик налогов не захочет к тебе приблизиться? или превращу в старика, в мышь, в женский срам, в птичьи потроха с орехами? сделаю так, что ты, всем невидимый, будешь всю жизнь толкаться по этой корчме, не в силах найти выход? Короче, неси нам самое приличное, что у вас есть, да поживей: что, говоришь, медовые лепешки? так для кого же ты их бережешь?.. Думаешь, их надо подавать с дроздами и фасийским вином, так осталось дождаться, когда здесь объявятся дрозды и фасийское вино? ничего, это такая дорога, по которой можно ходить и в одиночку; или боишься, нечем будет угостить отца, когда он воротится с того света? успокойся, он насытится одним видом того, какой у него разумный и расторопный сын. Ступай же, я тебя умоляю, и расстарайся так, словно боги по великой твоей добродетели пришли в твой дом переночевать!

Слыша это, мы оба губы кусаем, чтоб не рассмеяться, ибо нам обоим хотелось сохранить серьезность для препирательств. Флоренций сказал, что вот мне прекрасное доказательство, какими кудесниками почитают нашу братью, и что я могу из этого делать выводы; я же отвечал, что из этого делаю один вывод, именно, что некоторыми вещами, как, например, ораторской славой, нельзя пользоваться подобающим образом, но можно лишь злоупотреблять. Флоренций же отвечал мне, что коли так, он не будет мне дочитывать, хотя я видел, что ему до смерти хочется, чтоб я все его любимые чудеса до конца услышал. Мы пререкались бы и дальше, но тут заглянул к нам Ктесипп сказать, что если мы не поспешим, ужин без нас кончится.

II

Благополучно добрались мы до города дорилейцев и застали его в такой скорби и бедствии, в каких о гостях не думают. Проходил этими краями человек, везший в Византий зверей для игр. Он остановился за воротами и сел рядом с занавешенными клетками поужинать. Шедший мимо пастух с овцами просил сторожа поделиться хлебом, а тот ничего ему не дал и прикрикнул, чтоб убирался. Тот ушел, но недалеко: усевшись в ближайшей лощине, дождался, когда сторож уснет под телегой, и подкрался, чтобы поживиться чем-нибудь из его добра. Впотьмах он откинул щеколды на клетках, бормоча себе под нос, где же у него сыр в тряпице. Звери проснулись на его причитанья. Они выскочили из клеток, убили пастуха; сонная стража не заметила, как они вошли в городские ворота и разбрелись по улицам.

Один человек, дождавшись ночи, пробирался к женщине, которая назначила ему свиданье, уверив, что муж ее беспробудно спит. В одном переулке вдруг загорелись перед ним глаза и раскрылись страшные зубы. Он не помнил, как оказался у себя дома и стоял, спиной припирая дверь, а рукой — сердце. Едва опомнившись, он задумался, что ему делать. Благоразумие советовало запереться накрепко и не выходить, пока не наступит утро и не разгласится опасность, на которую он, видимо, натолкнулся первым; но иные соображения толкали его к нежеланной храбрости. Он думал, что оскорбленная женщина не поверит ему, какими бы доводами он ни защищался, а с ее мужем были у него дела, включая торговые. Он опасался, как бы женщина, изобретательная на зло и раздраженная в самолюбии, не ожесточила против него мужа правдоподобными причинами и не довела до того, чтобы муж лишил его прибыли или подверг судебному преследованию. Приняв все это в соображение, он решился выйти снова. Дрожа и плача над собою, он счастливо подобрался к ее дому и уже поздравлял себя, словно моряк на твердом берегу, как лев, которому случилось залечь поблизости, скакнул из тьмы и разодрал ему плечо. Бедняк, еле вырвавшись из огромных когтей, принялся с мольбами колотить в дверь. Женщина, раздосадованная ожиданием, уже успела представить все неблаговидные причины и наказания, каким его подвергнет; тут ей слышатся вопли любовника внизу и стук в дверь, грозящий в любое мгновенье разбудить ее мужа. Она слетает вниз, разъяренная от страха, и громким шепотом вопрошает, не повредился ли он в уме от безудержного блуда, — а тот, понимая, что правдой себе не поможет, шепчет ей сквозь дверную щель, что разбойники едва его не убили, и просит пустить его ради Бога, ибо ему надобно перевязать раны. Он настаивает, прислушиваясь, не раздастся ли рядом львиный рев, она противится, в тревоге слушая, не прекратился ли мужний храп. Наконец она отпирает дверь и вталкивает возлюбленного в какую-то каморку, прикрыв его одеялом и наказав сидеть тихо, и едва успевает кончить с этим к той минуте, как разбуженный муж, спускаясь с плошкой в руке, спрашивает, что тут такое и что она делает в этот час у дверей. Жена, врасплох застигнутая, наскоро сшивает несколько обманов в одно правдоподобие, но муж, проницательный от ревности, черпая уверенность не в ее словах, но в ее смущении, убеждается, что она только что рассталась с любовником, осыпав бессчетными поцелуями и наградив милыми прозвищами того, кто их дом только что обесчестил. Отталкивает он жену, думая позже с нею расчесться, и выскакивает на улицу, чтоб поймать убегающего, она же, хотя и знает, что там разбойники, не может его предупредить, не выдав того, кто ей об этом сказал. Лев, спокойно лежавший на прежнем месте, подымается навстречу обманутому мужу и одним ударом кончает со всеми его намерениями, так что женщина в одночасье лишается и мужа, на улице убитого, и любовника, испускающего дух в залитом кровью чулане, вместе со своим благополучием и добрым именем.

Поутру переполошился весь город, открыв, сколько зла сотворили звери. Все попрятались по домам, а кого настоятельная надобность гнала на улицу, тот слезно прощался с домашними. Наконец вызвавшиеся охотники окружили и убили льва, а из медведей одного нашли спящим на чьем-то огороде, а другого отмахивающимся от собак близ городской стены. Пойманных тащили обратно в клетки; в убитых зверей мальчишки издали бросали камни и втроем разверзали тяжелую пасть, заглядывая с пугливым любопытством. Там и сям плакали над зарезанной лошадью или оглядывали проломленный забор. Сторож охал, оплакивая свои потери, в унылом ожидании, казнят ли его городские власти или прибьет прогневленный народ. Казалось, все вошло в прежний порядок, но тут жесточе прежнего возмутили сердца людям, не предвидевшим нового зла, проходившие через город пятеро слепых, пробавлявшихся подаяньем. Растревоженные, как осиное гнездо, они вились вокруг какого-то зрячего горожанина, хватая его за руку с просьбою, чтоб тотчас вел их к отцам города, ибо у них есть дело особой важности. Приведенные в городской совет, они принялись вопить все разом. Им велели замолчать и рассказывать по очереди. Тогда старший поведал, что напал на них среди города зверь, какого они прежде не видали, и почему они, встретив его, доныне живы, одному Богу ведомо. На вопрос, каков был тот зверь, слепой отвечал, что тот, скача мимо, издал страшный рык, ни на что не похожий. Потом начал второй и рассказал, что зверь был так близко, что он почуял на своем лице горячее и зловонное его дыхание. Третий сказал, что зверь махнул по его лицу своими железными когтями, так что оно поныне кровоточит. На щеке его, в самом деле, были свежие борозды, словно от когтей. Четвертый сказал, что, когда зверь скакал мимо, он, вытянув руку, коснулся его срамного уда и что тот был напряженный, узловатый и такой толщины, что удивительно. Последний сказал, что, протянув руку, дотронулся до его шерсти и что она была колючей и жесткой, словно железная проволока.

Новость разлетелась и поразила город, едва опомнившийся. Все сочли львов и медведей малым злом, нынешнее же бедствие — таким, от какого и Геракл бы их не избавил. Одни пустились в кутежи, уверенные, что зверь не минует их, когда истребит всех овец, собак и иную живность, и что лучше встретить смерть с друзьями за веселой чашей. Другие предались непривычным делам милосердия, готовые остановиться, едва дойдет до них весть о новом успехе охотников. Иные, выждав, как отлучатся хозяева, забирались в дома и, разграбив и сокрушив все, бросали на видном месте клок-другой чьей-нибудь шерсти, чтобы и в этом грехе обвиняли зверя. Был между прочими один негодяй с крепкими челюстями, способный кусать и грызть мебель; его брали с собою на грабежи, давая из добычи особую долю. Многие со всем семейством уехали в деревню, чтобы переждать новое бедствие; иные продали бы и дом, когда бы нашелся покупатель. Между тем самого зверя никто не видел, но слепые в своих показаниях упорствовали, хоть им и грозили пыткою. Магистраты не знали, что делать. Сторож, на свое несчастье, вспомнился горожанам: кинулись к нему, вопрошая, что за пагубу он вез. Тот хотел было сказать, что все уже выловлено дочиста и ничего другого не было, но, видя над собою насупленные брови и занесенные кулаки, повернул речь по ветру и сказал, что это зверь необыкновенный, которого им не положено видеть, затем что он предназначен очам наместника, а если они, упаси Бог, чем-нибудь ему повредят, тогда лучше бы им бросить жилье и бежать подальше, ибо придет на них гнев, какого они не видели. Таковою находчивостью он, может, и спас свою голову, сделавшись в глазах горожан лицом священным, чем-то вроде Эола при ветрах, но весь город погрузил в еще горшее отчаянье, так как все увидели ясно, что чудесный этот зверь не прежде доедет до наместника, чем сожрет их самих со всем, что у них есть.

В это-то время мы и прибыли в город, как флейтисты на похороны. Городской совет принял Филаммона со скорбным почтеньем и довел до него, что у Пиерид нет друзей лучше дорилейцев, но обстоятельства таковы, что никто не расположен выйти из дверей, чтобы слушать речи и забываться под влиянием искусства. Выслушав магистратов, Филаммон спросил, правильно ли он понял, что зверя видели лишь пятеро слепых, но весь город так угнетен его присутствием, что ни в чем больше нет единодушия, но всякий делает то, что кажется ему правильным, и спасается на свой лад, забыв о ближних. Магистраты подтвердили, что так оно и есть. Филаммон погрузился в раздумье; наконец чело его разгладилось, и он просил у магистратов, как великой милости, позволения выйти на площадь, дабы произнести перед гражданами речь о самопознании, прибавляя, что не даст им жалеть о согласии. Магистраты поколебались, но дали позволение. Созванные горожане неохотно шли на площадь, на каждом шагу озираясь. Слепые тоже переминались там, приведенные по распоряжению Филаммона. Ждали и мы, что беду одного города исцелит несчастье другого и что прервет Филаммон свое молчанье, дабы утешить удрученных горожан. Он вышел вперед и обратился к слепым с вопросом, подлинно ли они встретили такого зверя, какого описывают, и не шутят ли над честными горожанами. Слепые горячо клялись, что зверь был и что лучше бы им не встречать его сызнова. Он, улыбнувшись, сказал, что обещать им этого не может, а потом, взявши за руку того из них, что толковал о дыханье зверя, приблизил его лицо к устам другого и спросил, что он чует: тот завопил, что-де вот он, тот самый зловонный дух, и что зверь близко, ибо эти несчастные ели столько чеснока, что хватило бы на сорок жнецов, и своим дыханьем могли бы спалить Ясонову невесту заодно с ее отцом. В награду за столь ясные показания Филаммон со всей силы наступил ему на ногу, и тут все мы услышали рык, напугавший его товарища. Тогда Филаммон, оставив этих, взялся за того, что трогал шерсть зверя, и поднес его руку к ободранной щеке другого; оба они закричали разом: первый — что вот она, вот та колючая шерсть, которой оброс этот окаянный зверь, а второй — вот они, те железные когти, что разодрали его бедное лицо. Бросив и этих, Филаммон принялся за того, которому довелось потрогать зверя за срамные места, и, протянув руку, приложил его пальцы к посоху, с которым странствовал другой его товарищ: тот живо отдернул руку, крича, что никогда больше к этому не притронется. Филаммон повернул ясное свое лицо к изумленным горожанам, которые, наблюдая за ним, не знали, сетовать им или смеяться и над кем именно, и сказал, что на сем речь его окончена и что он желает им ныне и впредь всякого благополучия.

Тут все вокруг него пустилось плясать на радостях. Целовали ему руки; у кого были жены беременные, обещали детей своих назвать Филаммонами; заверяли, что возвестят о нем ликаонам, аппианам, корпенам и вообще всем, так что слава его распространится; что вырежут его историю на медных досках, статую его поставят на площади рядом с божеством Герма и прочее в таком роде; Филаммон же глядел на них с улыбкою и успокаивал, как мог, новое их помешательство. Несколько дней наслаждались мы безудержным гостеприимством дорилейцев, а потом двинулись дальше.

III

Среди дня показалось впереди что-то вроде небольшого торга: по обеим сторонам дороги было разбито несколько палаток, и вокруг них ходили люди: одни кормили мулов, другие разводили огонь, а третьи посредине дороги ожесточенно спорили друг с другом, видимо не сойдясь в цене. Подумали мы, что снова попадем в какое-нибудь приключение, и не обманулись. Завидев нас, эти люди с обеих сторон кинулись нам навстречу, наперебой спрашивая, есть ли среди нас Филаммон, несравненная краса вифинского витийства. Мы оторопели, спрашивая себя, если таково начало, какое же будет продолжение, Филаммон же назвал себя и спросил, какая у них до него нужда и не сделался ли он, неведомо для себя, причиною каких-нибудь бедствий для почтенных людей. Услышав его ответ, они принялись благословлять небо, наставившее их на путь, и выражать ликование, при этом грозно поглядывая на тех, кто пришел с другой обочины. Наконец один сказал:

— О нет, не бедствий — даже не думай об этом! — но несказанной радости, которую ты поймешь, когда услышишь, что нас сюда привело и заставляет уже третью ночь проводить у перекрестка и каждого проезжего спрашивать, не Филаммон ли он. Знай, что мы — граждане Наколеи, славного фригийского города, лежащего в полудне пути вон в ту сторону, и что привели нас сюда многочисленные и недвусмысленные знаменья, возвестившие нам твой приход и наполнившие нас желанием выйти тебе навстречу, чтобы достойно встретить тебя и с честью препроводить в наши стены.

Человек с другой обочины его перебил:

— Не торопитесь, мужи наколейские, зазывать к себе в гости того, кого небо не вам послало. Мы, о боголюбезный Филаммон, граждане Мидея, гордого в самом имени нести память о великом царе, где мы с тобою уповательно будем уже нынче ввечеру, и о твоем появлении нам сообщили предвестья самые прямые и истинные, что признали бы и эти люди, если бы любовь к отечеству не ослепляла их разума.

Среди наколейцев поднялся страшный вопль, а иные и сжимали кулаки, мидейцы же поглядывали на них с независимым и насмешливым видом, и мы поняли, что потасовки не избежать. Но тут в дело вмешался Филаммон, звучным голосом остановивший начинавшуюся распрю и разогнавший фригийских Эринний: негоже, сказал он, чтобы два славных города позорили себя сварой: пусть представитель каждого возьмет слово и поведает, какие внушения небес его сюда привели, а все прочие будут судьями, верно ли в каждом случае было суждение о природе и смысле знамений; начать же он предлагает с жителей Наколеи, коли уж случилось так, что он услышал их первыми.

Тогда предводитель наколейцев, окинув гордым взором противников, начал так:

— Благоденство всякого города, почтенные слушатели, корнем своим имеет благочестие граждан, сие же последнее состоит, помимо прочего, во внимании к тому, что возвещают нам боги, и в искусстве толковать их знаки. Есть у нас старинный алтарь Гермеса; десять дней назад выросла на нем пальма, и мы поняли, что кто-то из людей, любезных этому божеству и в своем искусстве превзошедший многих, прибудет в наш город, нам же дано время к этому приготовиться. Однако мы еще не знали, какое именно искусство к нам пожалует, затем что Гермес покровительствует многим, однако лелеяли надежду, что это знаменье обещает нам оратора, ибо мало что в нашем городе любят так сильно, как хорошую речь. Потом Эдесию — вот он перед вами стоит, краса городского совета — приснилось, будто сидит он в бане, а с ним вместе сидит там медная статуя Горгия, вся в поту, и жалуется, что пока она здесь, у нее украли плащ; вообще в наших банях такого не бывает, тому порукою сам Эдесий, на чьем попечении они находятся, но это ведь сон, с него не взыщешь; так вот, статуя жалуется ему, а потом исчезает; когда же Эдесий проснулся и, пришедши в городской совет, рассказал нам об этом сновидении, мы возблагодарили небеса за то, что они показали нам яснее, чего ждать и на что надеяться: ибо статуя Горгия, как всякому понятно, означала, что придет к нам человек, наученный Горгиеву искусству; пот на ней — что этот пришедший столь великим окажется искусником и таким крепким бойцом на своей арене, что самому Горгию будет совместником и заставит его попотеть; а пропавший плащ — что пришедший одолеет и добудет трофеи в состязании. Придя к такому заключению, мы преисполнились радости, однако не свободной от беспокойства, поскольку не знали, откуда и кто именно к нам придет. Тогда и меня самого посетило небо. Хранится у меня в доме шкатулочка для благовоний, дорогая мне и по семейным воспоминаниям, и по благочестию. Однажды захожу я и вижу, что в шкатулку забрались тучею муравьи и растаскивают то, что в ней хранится. Распаленный гневом, я хочу немедленно наказать нерадивого раба, который ее открытою оставил, но замираю от счастливого наития, ибо все это — и ларец с благовониями (myris), и претерпеваемый им грабеж (leia) — яснее ясного указывает мне на ваш город, в древности, как известно, звавшийся Мирлеей. Тут уже мы, собравшись вместе, подумали и заключили, что в ваших краях нет оратора лучше Филаммона (мы ведь гоним от себя невежественное самодовольство и усердствуем знать, какою славою цветут словесные искусства в самых далеких краях) и что его-то, по всему судя, нам и надобно ждать. К тому же у одного из наших сотоварищей, Арсения, раб, прежде прилежный, начал прорицать; сперва предсказал войну с персами — ну это нетрудно — и кто из наших военных там отличится, кто найдет позор и каким городам тяжелее иных окажется варварская Энио; потом предсказал в следующем году умножение мышей, а потом, обратившись к самому Арсению: «Пиши, — говорит, — пиши, покуда есть время: придет вифинский язык, придется тебе замолкнуть». Арсений его, конечно, выпорол, но нас это известие укрепило в наших заключениях. Оттого мы немедля собрались в дорогу, чтобы предварить твое появление, и вот уже третий день ждем здесь, уверенные в своих ожиданиях и готовые стоять здесь и дольше, если б не эти люди, с их нахальной привязчивостью и самомнением.

Так он закончил; в рядах наколейцев поднялось плесканье до неба и одобрительные клики, меж тем как мидейцы с тревогою глядели на своего вождя. А тот, ясностью чела и легкой улыбкой выказывая свою уверенность, так начинает:

— Боги, давшие нам прозревать будущее благодаря знаменьям, позаботились и о верном их понимании, дав нам разум и искусство, однако мы ежедневно видим, как люди отступают от разума и пренебрегают искусством, ведомые славолюбием, ревностью или иными побуждениями. Сколь крепче стояла бы Наколея, если б ее граждане за похвальною набожностью не забывали и о сестре ее, золотой скромности! Хорошо, друг мой, что ты с такой откровенностью поведал нам о ваших алтарях: теперь мы знаем, как часто вы разводите на них огонь. Что до сна, который привиделся вашему Эдесию, что тут скажешь? Не дивно, если человеку, пекущемуся о банях, бани и снятся: так ведь обыкновенно и бывает, что охотнику снятся рощи, судье — тяжбы, любовнику — объятья в темноте, возничему — колесница, огибающая призрачную мету: всякая забота, наполняющая дневной наш помысел, с ночным забвеньем возвращается в уснувшую грудь. Кроме того — не в обиду вам и вашему совету будь сказано — не все сны имеют равную важность и не все одинаково принимаются в рассмотрение, но сообразно достоинству сновидца. Разве Нестор, в совете ахеян выслушав сон Агамемнона, говорит: мы, дескать, несомненно бы поверили, приснись такое человеку, пекущемуся о городских банях, или о состоянии дорог, или о сборе налогов, и не промедлили бы поступить по внушению столь дивного сна? Нет, но этот муж, более полезный войску своею мудростью, чем любой юноша — крепостью, говорит, что нам пристало верить царскому сну, если же приснилось бы подобное другому, мы бы отвергли его слова и презрели. В публичных делах принимаются сны градоправителей и верховных магистратов, если же кто из народа, надобно, чтобы одно и то же приснилось многим; думаю, это всем хорошо известно. Но идем далее. Муравьи, говоришь, опустошили твою шкатулку, а ты принял их за предзнаменование? отлично; так отчего бы тебе не поверить им и не ждать кого-нибудь из сирийских краев, от подножья Ливанской горы, ради того ладана (libanos), который они у тебя похищали, а этого Филаммона оставить нам, ждущим его по верной примете? Наконец, ты говоришь, что раб у вас начал пророчествовать. Лучше бы вам, конечно, о том не распространяться, иначе его не купят за хорошие деньги; ты ведь знаешь, что пророчествующего раба только потому считают здоровым, что иначе пришлось бы отнести к ущербным и строптивых, и раздражительных, и суеверных, а так вовсе никого не продашь; но будь покупщики взыскательнее, а продавцы честнее, всякого, кто трясет головой и неистовствует подле храмов, сбывали бы наравне с кривым и колченогим; впрочем, так и делают те, кто опасается иска из купли. Ты видишь, каковы ваши знаменья, обрекшие вас сидеть здесь третий день, терпя ночью холод, днем жару и недоумение прохожих.

Ты спросишь: «А что же твои, неужели лучше?» Послушай, каковы они были, и суди сам, как должно и них думать и не заблуждаюсь ли я, говоря об их вескости. Дней десять назад в театре, прямо посреди зрелища, возник и разошелся по публике слух, что к нам идет царь Никомед, и так всех взволновал, что люди едва замечали актеров, толкуя меж собою о царе и его пышности. Невозможно было установить, откуда и почему этот слух начался, да и сами передававшие его едва могли ответить, что это за царь Никомед взялся в наших краях и почему их так растревожил. Поскольку такие вещи не совершаются случайно, мы решили, что придет к нам кто-то из вифинских краев, да не простой человек, но превзошедший всех в каком-либо занятии. Покамест мы обсуждали это в совете, к нам в окно влетел ворон, державший в клюве цикаду, и, выронив ее, улетел. Это навело нас на мысль, что явится человек отменного красноречия: ворон ведь принадлежит к тем пернатым, коих можно обучить человеческой речи, голосистая же цикада о ком и напоминает, если не о сильном и настойчивом ораторе. Долгие годы стояла у нас медная статуя одного нашего почтенного согражданина, по имени Полемон; из чистого неба ударила в нее молния и, оставив невредимой статую, расплавила буквы имени, так что уцелели три последние, из чего мы заключили, что человек, которого мы ждем, носит имя, кончающееся на мон. Кроме того, вот этот Зосим, один из почтеннейших наших граждан, страдая печенью, ночевал в храме Аполлона, где ему привиделось, что белая лошадь, стоявшая рядом с ним, выбивает копытом из земли струю меда, отведав которого, он тотчас почувствовал себя лучше, а когда пробудился, нашел в руке у себя уздечку; объяснять этот сон я не считаю нужным; что до сновидений наших домочадцев, я мог бы предъявить их немедленно и в большом количестве, если б не питал к вам уважения. А поскольку мы стоим посреди большой дороги и солнце печет нам головы, я не буду распространяться далее о наших правах и требованиях, каковы бы они ни были, а только прошу и заклинаю вас, граждане наколейские, оставить нам Филаммона, обещанного нам небесами, и посвятить свой досуг поискам того, о ком говорят ваши приметы.

Закончил он речь; наколейцы снова загалдели, а предводитель их готовился, по всему судя, с негодованием опрокинуть и осмеять мидейские доводы, и поднялась бы буря хуже первой, если б Филаммон вновь не призвал обе стороны к спокойствию. Нехотя они поутихли, Филаммон же, обращаясь к ним важно и кротко, воздал хвалу их благочестию и любви к словесности, но сказал, что их знаменья слишком пышны для него и наверное имеют в виду кого-то другого, а не скромного учителя риторики, так что им надобно быть терпеливыми и не превращать небесных знаков в предмет для поношений, ибо боги паче всего любят согласие между городами, а от нарушителей отступаются и не говорят с ними. После этого он поручил Лаврицию произнести речь о знаменьях, с чем тот справился отменно и при великих похвалах обеих сторон. Засим наколейцы и мидейцы начали собираться и разъезжаться, опечаленные тем, что не досталось им Филаммона, и радуясь досаде противников, мы же последовали мимо них далее. На прощанье наколейцы подарили нам три бурдюка своего вина, мидейцы же обещали и более того, если мы к ним заглянем; Ктесипп бережно принял дар первых и посулы вторых, бормоча, что напрасно мы не двинулись в ту сторону, где у него был бы повод произнести размышление Александра, рубить ли ему узел или еще поразвязывать, и уж точно не хуже Лавриция, а теперь мы поедем в ту сторону, где никакого приличного города нет, лишь бы не сделать приятное приличным людям; все это, впрочем, говорил он тихо, а когда уселись мы в тени и выпили наколейского вина, и вовсе о жалобах забыл.

IV

Поскольку мы, чтобы не обидеть двух соперничающих городов, выбрали дорогу между ними, выпало нам ехать по самым скучным местам и до самого Пессинунта ни одного приличного города не ожидалось. Ехали мы, забавляя друг друга рассказами. Ввечеру, когда устроились в каком-то селе на ночлеге, так мне было скучно, что я пристал к Флоренцию с просьбой почитать дальше о Кассии Севере и наконец успел в своем желании, хоть он и был на меня обижен за мои насмешки и не хотел отдавать святыню в поругание, я же поклялся, что наперед дурного слова не скажу. Достал он книгу и с того места, где мы кончили, прочел следующее:

«Так же, как и всего, отдающего школой, он чуждался декламаций и если соглашался на них, то редко и лишь для друзей, и принужденный гений в декламациях приметно хладел. Зная за собою этот недостаток, Кассий защищался тем, что у каждого дарования есть пределы и никто, сколь бы щедро ни был одарен богами, не выказывает равного блеска и силы во всех родах сочинений: так дело обстоит и с псами, одни из которых годны для кабаньей, другие для оленьей ловли, и с конями — один лучше сносит всадника, другой ярмо; что до него, то он предпочитает следить за судьей, а не за слушателями, отвечать противнику, а не самому себе, когда же приступает к декламации, чувствует себя, как человек, силящийся что-то сделать во сне.

Чего достигал он в судебной речи и какими был движим побуждениями, показывает процесс, начатый им против Нония Аспрената, человека, чей род был отмечен не столько старинной славой, сколько недавним счастьем. Отцу этого Нония Юлий Цезарь, двинувшись на приближающегося Сципиона, поручил с двумя легионами лагерь под Тапсом. Получив, словно в наследство, доверенность Цезарей, Ноний был связан тесными узами с Цезарем Августом и, по-видимому, не совершил ничего, что заставило бы Августа жалеть об этой дружбе. Ни жречество, ни должности, им отправляемые в провинциях, не давали повода ни к осуждению, ни к народной неприязни до того дня, когда неслыханное бедствие, поразившее дом Нония, заставило римлян молиться о том, чтобы оно не оказалось знаменьем бед еще больших. После одного пира, устроенного Нонием с обычной щедростью, умерло, со всеми признаками отравления, до ста тридцати человек из тех, кто разделял с Нонием трапезу. Молва поразила город, но сама великость случившейся беды связывала языки, остерегая людей от того, чтобы оскорбить чужую скорбь или навлечь на себя опасность. Были, впрочем, и готовые посмеяться, как часто бывает в больших несчастьях. Ходил по рукам неизвестно кем написанный диалог между Сентием Сатурнином, вернувшимся из германского похода, и одним из его римских знакомцев: Сентий жалуется, что нанес лангобардам не так много урона — так-де и слава римского имени сияла бы ярче, и у врагов было бы больше боязни — а собеседник спрашивает, отчего было не пригласить их к обеду. Рассказывают также, что Крисп Пассиен, еще юноша, когда устраивали эпулоны обычную трапезу богам, при виде того, как расставляют ложа и выносят чаши, произнес:

В первые дни пред кончиной сии бывают приметы —

прибавив, что никому еще не приходило в голову проверить, подлинно ли бессмертны боги, тем способом, к какому прибегает ныне Аспренат.

Но Кассию, казалось, общая боязнь придает решимости: он выдвинул против Нония обвинение в отравительстве, не смущаясь выступить против человека, состоящего в свойстве с Квинтилием Варом, гордого почестями и походами двоих сыновей. Об этом обвинении судили по-разному: одни замечали, что надо быть безумцем, чтобы совершить такое злодеяние, вовсе не таясь, но как бы выставляя его напоказ, и что самая легкость такого подозрения свидетельствует, что Ноний его не заслуживает. Другие напоминали, что сам Ноний вышел целым и невредимым со своего пира, заставившего полгорода облечься в траур; что среди его гостей были иные, с кем связывала Нония долгая и упорная вражда, лишь недавно прикрытая неискренним примирением, и что можно убить многих, чтобы спрятать желание убить нескольких. Кассий же кричал на всех перекрестках, что наш век превзошел все бывшие чудеса и что напрасно поклонники древности, гнушаясь нашими деяниями, сочиняют трагедии о падшей славе, когда у нас на глазах один Ноний посрамил всех Медей и всех мачех, и называл Нония, словно в честь совершенных им побед, Столовым и Банкетным.

Защитником Нония был Азиний Поллион, оратор, несмотря на охлаждение старости, сильный, увертливый, предприимчивый; человек, глубоко почитаемый Кассием, мало кого готовым одобрить, хоть и корившим его за старинную сухость и жесткость в речах, по мощи боец, равный Кассию, а в искусности, пожалуй, сильнейший. Впрочем, и сам Кассий в этом процессе превзошел себя, одушевляемый ревностью и ненавистью, быстрый в развитии предмета, более обильный мыслями, чем словами, с красноречием важным и строгим, каково оно бывало, когда он не опускался до шуток. Квинтилиан считает речи Поллиона и Кассия на процессе Аспрената столь же полезными для ученика, осваивающегося с этим родом словесности, как и речи Демосфена и Эсхина, выступавших друг против друга, а также сказанное Сервием Сульпицием и Мессалой Корвином по делу Авфидии. Впрочем, люди, думающие, что в обвинении главное — не показывать, что приступаешь к нему с охотою, осуждают Кассия, благодарившего, как говорят, богов за то, что он жив и — отчего жизнь его радостна — видит Аспрената под судом. Это побуждало думать, что он привлек Нония к суду не по справедливой или необходимой причине, но из одного удовольствия обвинять. К этому прибавлялось и то, что Кассий, по замечанию многих, не выступал защитником до того дня, как ему пришлось защищать самого себя, так что единственными опасностями, способными растревожить его человеколюбие и пробудить красноречие, были его собственные.

Август, кажется, не давал большой цены ни дарованию, ни ожесточению Кассия: замечая, что люди, им обвиняемые, легко отделываются, и испытывая досаду оттого, что архитектор его форума затягивал дело бесконечным промедлением; он, говорят, сказал однажды: «Хотел бы я, чтобы Кассий обвинил и мой форум». Видя, однако, что дело нешуточное — ведь люди провожают каждого погибшего, словно родича, мешая печаль с неприязнью, а Кассий, тревожа толпу, только к тому и стремится,

чтобы пламя костра оросилось пленною кровью, —

он спросил в сенате, как ему следует поступить: вступись он за Нония, и его обвинят в том, что он отнимает у законов их добычу, предоставь делу идти своим чередом — будут порицать за то, что бросил друга на осуждение. С одобрения всех он явился в суд и просидел несколько часов на скамьях, но в молчании и не сказав даже обычной похвалы обвиняемому. Великое это было зрелище, подобное тому, как поэты описывают столкновение ветров над морем, и зрители, мало заботясь виною и судьбою Нония, следили за битвою двух равносильных ораторов: одного — словно из могилы поднявшегося, чтобы напоследок блеснуть старинным дарованием, другого — полного честолюбием своего века; одного — любимого народом за его заслуги и славного твердым, чуждым ласкательства нравом, другого — одержимого теми страстями презрения и мстительности, кои он хотел возбудить в слушателях; одного — властного почтенною старостью, чинами и великими воспоминаниями, другого — не уступающего ни доброй, ни враждебной судьбе и неустанно пытающего счастья, ибо после удачи понукала его самоуверенность, а после неудачи — стыд. Ноний был оправдан, хотя Кассий мог утешаться тем, что побежден не речами Азиния, но молчанием Августа».

Все то время, как Флоренций читал, лампада наша, заправленная чьим-то жиром, трещала и поминутно гасла, а вонь от нее была такая, что он то и дело прерывал чтение чиханием, а у меня в глазах ело; наконец, утомленные этими трудами, бросили мы Кассия, надеясь вернуться к нему в Пессинунте, где огонь чище, а оказавшийся при сем Евфим снабдил нас историей, как в Бергулах два человека впотьмах занимались чем-то важным, спотыкаясь друг о друга, и я, несомненно, многому бы научился из того, что у них вышло, если б не заснул прежде, чем они закончили.

V

На этой дороге выпало нам удивительное приключение. Целый день мы ехали, переговариваясь о вещах, не заслуживающих упоминания. Уже стемнело, и мы, меньше всего желая ночевать под открытым небом, глядели кругом, не покажется ли постоялый двор, как вдруг Лавриций пихает под локоть Ктесиппа, который, отдав должное наколейским винным запасам, весь день дремал в седле; тот, не размыкая глаз, не особенно вежливо спрашивает, чего от него надобно, Лавриций же, обзывая его благочестивым эдоном и Вакховым триумфом, нудит проснуться, чтобы взглянуть на открывшийся перед нами удивительный вид. Ктесипп, с глазами, запертыми крепче, чем буфет у скупца, бормочет, что отлично все видит и что это прекрасное место, с кипучим ключом и рощей, приютом в полдневный зной, и чем отрадней смотреть на этот уголок, тем труднее его описать, — но немилосердный Лавриций его растолкал, и сонливость сменилась удивлением, едва Ктесипп, как все мы, увидел впереди великое множество огней, подобных кошачьим глазам, которые, качаясь, стремились в нашу сторону. Нам сделалось не по себе, каждый натянул поводья; мне чудились то ли разбойники, которых следовало опасаться в этих местах, то ли конные призраки, о которых кто-то мне рассказывал, что их тут в иное время бывает больше, чем мошкары в солнечном луче, и что из-за них благоразумные люди после заката из дому не выходят. Пока я размышлял обо всем этом, косясь на своих товарищей и видя в них признаки того же смущения, Филаммон, не замедляя хода, направился навстречу огням, мы же наперебой пустились за ним; тут я понял тех философов, которые объявляют стыд корнем мужества. Когда мы смогли, приблизившись, разглядеть все в подробностях, нашим взорам предстали человек десять пеших, закутанных в черное и с пылающими факелами в руках; за ними неспешно выступали мулы в черных чепраках, таща дроги, убранные дорогими тканями. За дрогами шла женщина, по видимости молодая, но укрытая платом, так что ни одной черточки ее не было видно, а за нею — еще человек десять с факелами. Видя все это, я успокоился насчет разбойников, но не насчет призраков, тем более что некоторые из этих встречных что-то пели тихим и унылым голосом, как то в обычае у неприкаянных душ. Филаммон, спешившись, назвал себя и спросил, кто они и что делают в этих пустынных местах. Никто ему не откликнулся, процессия шла мимо, с тем же пеньем и треском факелов, лишь один молодой человек благородного вида, из тех, что замыкали шествие, отделился от толпы и молвил:

— Дама, которую вы видите идущей за дрогами, — несравненная Ахантия, а в дрогах покоится тело мужа ее Кинегия. Идем мы нескоро, так что я поведаю вам их историю, как из учтивости, которой я обязан, так и потому, что не подобает нам скрывать ничью славу.

В Никее жил Кинегий, человек, не обделенный ни знатностью рода, ни богатыми имениями, ни доблестью, способной возвысить знатность и облагородить богатство. Молодость провел он в военной службе, а когда пришел срок, выбрал себе в жены Ахантию, дочь его сограждан, славную и красотой, и добронравием. Нерушимым счастьем наслаждался их дом, и супруги соревновались друг с другом в добродетели. Спокойно жительствовал Кинегий в Никее, наслаждаясь благородной праздностью и забыв о тревожных утехах честолюбия, когда из многих достойных выбрал его взор Цезаря, дабы вернуть печалям и превратностям военной службы.

Кинегий отправился в Памфилию, где его попечению была вверена большая область, доселе спокойная, ныне же, будто ради испытания его доблести, одолеваемая всеми невзгодами войны и ежечасно тревожимая наглостью разбойников-исавров. Эти люди, свою дикость считающие божественным даром и хранящие ее, как единственное наследие, презирают милость, не боятся правосудия и, будучи подданными императора, живут посреди его владений, словно окруженные враждебными племенами. Долго без помех промышляя разбоем в Киликийском проливе, они вынудили всякого кормчего отвести корабль подальше от берегов, так что в этих краях, прежде полных парусами и любезных Меркурию, не осталось ничего дороже голых скал, на которых эти люди сидели в ожидании добычи.

Тогда они решили пытать счастья на суше и, избегая Ликаонии с ее равнинами, где не могли устоять против наших сил, пустились по горным тропам в Памфилию. Когда же войска, зимовавшие в Сиде, выступили и отразили их, не дав переправиться через реку, исавры, смущенные, но не образумившиеся, отступили к Ларанде, откуда, гонимые голодом, направились к городу Палее. Спокойные и благовременные распоряжения Кинегия, доверенность к нему жителей и исправность городской стражи были причиною, что исавры, простояв три дня под ее высокими стенами, отступили, не украсив своего имени новой постыдной славой. Раздраженные неудачами, они задумали дело, свидетельствующее не об их силе, но об охватившем их безумии: а именно, отправив на родину гонцов, чтобы вызвать себе на помощь всю молодежь, оставшуюся дома, они двинулись на разрушение матери городов, Селевкии. Впрочем, для чего рассказывать о делах, которые уже распространила и обессмертила молва? Не было в тех краях человека, который не благословлял бы Кинегия, чьими заботами он был исторгнут из зева смерти, и даже зависть, питающаяся живыми, отступила от него, когда высокородный Небридий, чьим заботам поручены восточные области, признал, что без упорных доблестей Кинегия и без его неутомимой распорядительности много плачевнее был бы жребий памфилийских земель. За всеми заботами не забывал Кинегий о возлюбленной жене, стараясь своею славой подать ей весть о себе и тоску разлученного супруга превращая в пылкость воина. Когда обстоятельства позволили, он отправил к ней посланника с письмом, в котором просил ее приехать, говоря, что будь в этом малейшее неприличие и опасность, он первый бы запретил ей, но теперь, благодарение небу, в подчиненных ему краях ничто не внушает тревоги и не мешает ему думать о сладости свиданья.

Для Ахантии не было ничего желанней, чем согласиться с его желанием. Собралась она, никаких не терпя промедлений, и пустилась в путь, испросив у Бога благополучной дороги. В Анкире встретило ее новое письмо от мужа: он сообщал, что удручен внезапным недугом, и просил ее поторопиться. На словах посланец добавил немного, но во всяком его слове Ахантия находила причины и для надежд, и для тревог; а поскольку и те и другие не давали ей покоя, она, не жалея никаких трат в пути, успела к одру своего супруга прежде, чем к нему приблизилась смерть. Приведя в порядок свои мирские дела, Кинегий тяготился лишь тем, что не доведется ему проститься с женой, теперь же, повидав ее, отошел к Богу без боязни и сетований. Когда он свершил свое поприще, Ахантия, полагая, что принадлежит он теперь только Богу и ей, решила отвезти его в Никею, чтобы предать христианскому погребению. Намеренная совершить путь пешком, она созвала юношей хорошего рода, служивших ее дому (что до меня, то я — ее племянник), и приказала положить Кинегия в отделанный кипарисом и бронзой паланкин, который мы несли посменно, а чтобы предохранить от тления, велела, очистив его утробу, наполнить ее благовониями, а все тело обмазать воском. Так пустились мы в путь, и не раз я примечал, как она, откинув полог, с мужем неслышимо беседует.

Достигнув Сагаласса, она просила отдать в ее распоряжение, дабы ей передохнуть от тягостей пути, какой-нибудь дом из тех, что стоят пустующими, однако человек, начальствующий над городом, — я не хочу назвать его имени — не думал о том, что приличествует славе Кинегия, вследствие чего Ахантии пришлось остановиться на постоялом дворе, как обычному проезжему, а к горестям, от которых крушилось и таяло наше сердце, прибавились раздумья о том, сколь редки ныне великодушие и благодарность. Впрочем, лицо Ахантии хранило обычную ясность, и я не слышал от нее ни единого упрека людям, которые усердствовали бы, будь у них случай приветствовать Кинегия живого, но равнодушно отступаются от мертвого, словно деяния человека сходят с ним вместе в могилу. В другой раз она выказала удивительное, не свойственное женскому полу мужество, о котором я расскажу. Придя в один фригийский город, где рассчитывали ненадолго остановиться, мы нашли его растревоженным до самых глубин, словно море, сбором пятилетнего налога, который каждый ремесленник, каждый банщик и каждая женщина, продающая свои ласки, считает для себя безмерно тягостным. К тому же и безрассудная наглость сборщиков, лишенных всякой осторожности, озлобила горожан больше обычного, так что, вступив на городские площади, мы застали их полными народа: кто сжимал в руке клещи, кто дубину, кто молот, кто скорняжное шило, размахивая ими над головой, кто вел дряхлого старика, крича, что сборщики вопреки закону вписали его в свою ведомость. Сборщики накрепко заперлись в гостинице, зная, что с ними станется, случись им угодить в раздраженные руки, из городского же совета выслали перепуганного насмерть секретаря, который пытался смягчить и преклонить людей, напоминая им об общих опасностях, о надменности персов, о надобности содержать войско, однако в него запустили камнем и посоветовали убираться к своей чернилице, покуда цел, — вольно-де тебе петь об общих тяготах, с тебя налога не берут. В это время на свою беду пробирался через площадь какой-то малый по имени Басс, и знакомый его окликнул; другие стали кричать, что-де вот он, тот Басс, что был в свите у сборщиков и теперь к ним прокрадывается. К нему потянулись руки, он принялся вопить, что он не тот Басс, а другой, но ему отвечали: чего с ним толковать, дави его — и немного бы времени прошло, прежде чем его голова пошла бы гулять по городу, вздетая на палке, да в этот миг появилась на площади наша процессия. Народ приостановился, не зная, чего ждать от нового явления, Ахантия же, возвысив голос, молвила, что властью Кинегия, присутствующего между ними, велит им немедленно отпустить невинного и разойтись по домам: в сем случае никто на них не взыщет. Некоторые бросились к паланкину, но, отдернув полог и видя, что она привела им мертвого, разразились хохотом и крикнули ей знать свою прялку и в мужские дела не мешаться. Тут подоспела городская стража, и началось на площади прямое побоище, так что мы, беспокоясь о нашей ноше, насилу выскочили в тихий проулок, хотя у нас и горели кулаки расчесться с городской сволочью за все оскорбления. Начальник стражи советовал нам не медлить в городе, но сей же час его покинуть, ибо эти люди, лишенные возможности выместить свою злобу на тех, кто ее вызвал, охотно обрушат ее на любого, кто привлечет их внимание, оттого нам теперь угрожает опасность сделаться новым предметом досады и источником возмущения; мы последовали его уветам.

Тут он умолк, как бы борясь с негодованием, а потом, подняв лицо, воскликнул:

— О несмысленная чернь, лишенная всякого уважения и к себе, и к тем, кто тебе благодетельствует! Клянусь, ты достойна всякого поношения, каким тебя подвергают, и оправдываешь любую хулу, которую на тебя возведут. Неужели ты не знаешь ничего выше своего брюха? Когда Сципион Африканский, уже лишенный всякой власти, пребывал неисходно в отдаленной усадьбе, показались близ нее разбойники; известясь о том, он велел челяди стать стражею на кровлях, разбойники же побросали оружие и, приблизившись к воротам, смиренно говорили, что пришли сюда не за чем другим, но единственно за тем, чтобы видеть столь великого мужа, ибо для них это как небесное благодеяние. Сципион велел отомкнуть дверь и пустить их к себе, разбойники же, войдя в его дом, словно в чтимый храм, целовали Сципиону руку, а отходя в обратный путь, оставили в его деревне дары, какие обыкновенно приносятся богам. Слышишь ли ты это, подлая толпа, а слыша — не стыдишься ли, что пример доблести дают тебе люди, сделавшие беззаконие своим ремеслом?

Тогда Филаммон, пользуясь тем, что собеседник наш вновь собирался с мыслями, спросил, не привелось ли им в своем странствии встретиться с этим родом людей: ведь в здешних краях, прибавил он, такая встреча — дело обычное.

— Увы, — отвечал тот, — и мы этого не избегли: в такой же тьме, как ныне, напали они на нас, не ждавших дурного, похватали всех и принялись обшаривать, досадуя, сколь мало в этом прибылей — при нас денег было немного: когда, однако же, заглянули они в паланкин, то устремились все к нему, как мухи на рану, крича товарищам, чтобы бросили этих: тут-де есть один, который за всех платит. Они обобрали Кинегия, сорвав с него перстни, ризы, шитые золотом покровы и оставив едва не нагим, а потом поклонились, благодаря за великую его щедрость. Но тут Ахантия совершила нечто такое, что наполнило меня изумлением тогда, как и сейчас, когда я повествую об этом: когда они уже удалялись, отягощенные добычей и глядя на нас с презрением, Ахантия, окликнув их, указала на укромный уголок в паланкине, где были спрятаны все ее деньги на дорогу и который разбойники, спеша обобрать ее мужа, проглядели. Они не пренебрегли ее любезностью, забрали деньги и вмиг исчезли; слышно было в потемках, как они поздравляют друг друга с удачной ловитвой и дивятся происшедшему. Не успели мы опомниться, сосчитать наши убытки и двинуться дальше, как хищники наши вернулись: я было подумал, что от великодушия Ахантии затлелся в них стыд, не чуждый и самому подлому сердцу, и заставил вернуть хотя бы часть награбленного, однако тотчас увидел свою ошибку. Эти люди пожалели, что оставили нам паланкин, который, по видимости, стоил больших денег, и велели нам забрать покойника. Мы сделали носилки из плащей и двинулись дальше. В ближайшем городе у одного из моих товарищей сыскались знакомые, ссудившие его деньгами, и мы купили мулов и дроги, которые по простоте продавались задешево. Потом и гонец, отправленный Ахантией к ее родне, вернулся с деньгами, благодаря которым мы могли идти дальше беспрепятственно и, свернув в Пессинунт, остановиться здесь для надобного всем отдыха, однако Ахантия не стала менять повозки, велев лишь убрать дроги богатыми тканями. В таких-то обстоятельствах вы нас застали, и я надеюсь, что небеса, мешающие в нашей чаше сладость с горечью, смилуются над добродетелями Ахантии и дадут нам добраться до дому, чтобы она получила покой, а мы — возможность прославить все испытанное.

На этом он кончил рассказ, и хотя мы ждали, что Филаммон обратит к нему слова утешения, и уже навострили слух, наш учитель ограничился тем, что пожелал им всем и Ахантии добраться до дома без дальнейших злоключений. Юноша распрощался с нами и пустился вдогонку за своими, чьи факелы виднелись уже в отдалении, Филаммон же долгое время стоял у распутья погруженный в думы, заронив в нас боязнь, не передумает ли он идти в Пессинунт, сочтя эту встречу дурной приметой. К нашему облегчению, он наконец тронулся намеченным путем, а мы последовали за ним, на разные лады обсуждая услышанное.

— Мы привыкли, — сказал Ктесипп, — что каждому случаю подходит свое слово, и хвалим того, кто умеет уснастить свою речь подобающими фигурами, со стариками говоря сообразно их недоверчивости, с юношами — сообразно их беспечности, аркадянам умея польстить древностью рода, этолийцам — славою их дерзости, сирийцам — знатностью их рабства, меланхолику — близостью к богам, нечестивцу — медленностью их правосудия. Есть, однако, люди, уверенные, что их счастье, как и их горести, не имеют никакого касательства к тому, что происходит с остальными людьми, и лишь по скудости языка называются общими именами. Если ты, ничего дурного не желая, обратишь к ним утешение, то рискуешь возмутить общими местами — а без них ведь никакой речи не бывает — тех, кому оскорбительным кажется разделять целомудрие с горлицами, стойкость — с Катонами, сиянье славы — с колесницей солнца, глубину невзгод — с Мегарой и Коринфом, словно золото темнеет и тускнеют драгоценные камни оттого, что где-то еще есть такие же. Это я говорю не в укор Ахантии или кому-нибудь еще: всем известно, что есть два рода высокомерия: одно, низшее, что происходит от обладания земными благами — богатством, почестями, наслаждениями, славой — и побуждает человека кичиться ими, словно они осеняют его каким-то достоинством; и другое, что берет начало в самом величии добродетели и делается тягостным ее спутником: мало есть вещей, от которых столь же трудно человеку избавиться. Вот и выходит, что высшею мудростью, на какую способен оратор, и высшим искусством, какое он в силах выказать, будет его умение промолчать там, где он найдет это надобным, оставив другим говорить все, что придет им в голову.

За такими разговорами мы совершали наш путь, пока впереди не показались огни постоялого двора, где, благодарение небу, нашлось для нас тихое место и сытный ужин. По приходе в Пессинунт Филаммон дал нам три дня, дабы осмотреть городские святыни и все прочее, что заслуживало внимания; в остальном мы жили здесь тихо, ни с кем не знакомясь, а потом он велел нам собираться и повел по дороге на Колонию Герму.

VI

Путешествуя таким образом, под вечер пришли мы в славную Анкиру. Между моими товарищами были уверенные разговоры, что здесь-то Филаммон наконец разрешит свое молчание и произнесет публичную речь, затем что в городе есть у него старые знакомцы, коих он будет рад видеть и коим в желании не откажет. Как я на это надеялся, в словах не опишешь. Добираемся мы до гостиницы, и покамест мои товарищи спешат найти хорошую постель — мы ведь несколько раз принуждены были ночевать в худых корчмах и в случайных хижинах, а то в заброшенном хлеву, из которого звезды видно и где мы зябли до костей — я медлю у двери, примечая, что на нас глядят не то с подозрением, не то с тревогой, и боясь, не встретим ли мы чего дурного. На мою удачу подвернулся словоохотливый торговец, заведший с хозяином долгий разговор; из него я мало что понял, кроме того, что есть здесь какие-то невзгоды кроме нас, и так осмелел, что обратил к нему просьбу рассказать, чем все озабочены, ибо мы-де из Апамеи и ничего о здешних делах не знаем.

— Из Апамеи! — восклицает он. — Вот славный город, и сколько нам от него удачи! Какие шелка от вас привозят! и не поверишь, что бывает такая ткань. Все украсит, на что ни положишь; а перепродается с какой выгодой! Боимся только, как бы не прижали вас персы. Скажи, правда ли, что на этом берегу Евфрата все приметы сбываются, как положено, а на том — ни одна, и мудрецы справедливо удивляются?

— Из другой Апамеи, — говорю я, смущенный, — той, что на понтийском берегу; ученостью славится; слышно у вас о ней?

— Ну, может быть, — говорит он, пожевав губами. — Всякое бывает. О чем бишь я? Так вот, среди лучших людей нашего города блещет Динократ: человек богатый, благотворитель, не заносчивый, со всяким доброжелательный, никто о нем дурного не скажет. В жены взял себе Аристенету, пригожую, разумную, скромную — клад, а не женщина; ваш Тигр столько золота не несет. Но правду говорят, нет счастья без изъяна: так и у Динократа с Аристенетой, всякою пышностью наделенных, не было детей, и очень они горевали. Наконец — уж не знаю, у каких они вымолили богов — понесла Аристенета и разрешилась благополучно. Наутро находят мальчика с перерезанным горлом. Не передать, как они оба скорбели, как плакал с ними весь дом, в каком весь город был унынии. Кто, как, зачем — ничего нам не известно; говорят, видели кого-то, да люди всегда видят. Ну, время лечит, а пока ты жив, твои надежды с тобою; смирились и они; вновь беременна Аристенета и опять рожает мальчика. Что ты думаешь? Наутро и он в колыбели мертвый, с такою же точно раной, весь своей невинной кровью залитый. И опять ни виновника, ни подозрения. Бедный Динократ на себя не похож, встретишь на улице — не знаешь, что ему сказать. Люди у нас набожные, строгие, но тут не знают, кому и на кого жаловаться; все уныли, все до единого: слава наша гибнет. Цирюльник обсуждает, чем согрешил Динократ, и ходить к нему не хочется. В третий раз в тягости Аристенета; вся семья постится и молится, Динократ благотворит всякому, кто просит и не просит. Вот уже подходят ей сроки; Динократ окружил дом стражею, всюду гремит оружие, пароли спрашивают, вся окрестность горит факелами, ночью не споткнешься; всякий из его челяди вертится, как мышь в горшке, и по совести, и от страха. Не сегодня-завтра ей рожать, а мы озираемся, где зло, и ничего, кроме себя, не видим. Да вот их дом, гляди.

С этими словами он показывает туда, где в наступившей тьме качались огни. Я же, гонимый любопытством и забыв о всякой усталости, благодарю рассказчика и пускаюсь в ту сторону, думая увидеть что-нибудь, о чем можно будет поведать моим товарищам. Но покамест я бреду и спотыкаюсь в чужих улицах, поражает мне уши удивительный шум, в котором я различаю крики изумления, и из дверей Динократова дома навстречу мне начинают выходить люди, кто с факелами, кто без, наперебой толкуя о том, к чему я опоздал, а я гляжу на них с досадой. Выскальзывает из дверей мальчик, готовый куда-то кинуться, но я успеваю ухватить его и говорю: — Погоди-ка; что у вас тут произошло? — Нет, — говорит он, пытаясь вывернуться из моих рук, — мне надо бежать. — Куда ж тебе бежать? — Известить всех. — Кого известить, когда весь город и так уже тут? Постой спокойно и расскажи мне обо всем: по крайней мере, голова остынет, разум вернется и ноги сбережешь.

Нехотя он смиряется, набирает воздуху и начинает:

— Надобно вам знать, что город наш издревле…

— Нет, — прерываю я, — этак ты далеко отступил; пропусти триста лет, иначе мне придется тут дом снять.

— Как угодно, — говорит он. — Динократ, о досточтимые мужи, происходящий от честных родителей и заслуженно…

— Слушай, — говорю, — плохо ли или хорошо, но я здесь один, однако, будь уверен, смогу надрать тебе уши за всех досточтимых мужей, сколько ты их ни представляешь, и заслуженно; потому начни с того, что было два часа назад, и получишь самого благодарного слушателя из всех, какие тебе встречались.

— Ну ладно, — говорит он. — В общем, Апеллион сказал, что если они хотят принести вещи, пусть несут, и Меноген сразу послал к нему пять человек с поставцами и шкатулкой; у него было еще несколько тюков с платьем, но так как он не написал письма, а послал Ламона передать все на словах и ответ принести тоже на словах, для быстроты, то Ламон не спросил насчет повозки, а все надеялись, что Апеллион о ней отдал распоряжение, поэтому эти тюки так и валялись, покуда…

— Клянусь, — говорю, — из тебя выйдет отменный полководец; запомни мое слово; так обрушиться на ничего не ожидающего человека — большой дар. Кто, например, такой Ламон?

— Ламон-то? Так это ведь он сказал Меногену, что в прошлые разы ничего такого не делалось, а Меноген дал ему затрещину, примолвив, что в прошлые разы не он тут распоряжался, а теперь все будет по уму. Это тот косой, который пятнадцать лет назад вместе с хозяевами был в Тиане, когда там приключился большой пожар, и доселе за каждым обедом объясняет и растолковывает, где начался тот знаменитый огонь и куда пошел, если ему достается достаточно хлеба и лука, чтобы с их помощью изобразить, где был портик, где красильни и какой улицей бежали люди с дымящимися корзинами на спине. Оттого Гета ему говорит, что без тианского пожара он был бы никем, а с тианским пожаром он честь и слава любой пирушки, потому что кто еще разложит еду так, словно она норовит от тебя уйти подальше…

— Ты, друг мой, словно Девкалион, производишь людей быстрее, чем я успеваю с ними знакомиться. Этот Гета кто такой?

— Гета кто? Да это его послали догнать тех людей, которых отправили с поставцами к Апеллиону, потому что Менофила, когда узнала, что Меноген так распорядился…

— Говорил ли я тебе, что я из Апамеи, а у нас не все знают, кто такая Менофила?

— Меногенова сожительница, — отвечает он, — вертит им, как хочет; до всего ей дело; когда ей сказали, напустилась на Меногена с попреками: как-де он додумался до такой глупости, доверить что-то Апеллиону, когда всему свету ведомо, кто такой Апеллион!

— У нас в риторике это называется преувеличением, — замечаю я. — Как, например, сказать: «Если сохраним мы согласие среди граждан, владычество наше расширится от восхода до заката».

— Сам-то он, может, человек и хороший, — объясняет тот, — но домоправитель у него такой пройда, каких поискать; какой скандал был, когда Анатолий оставил у него пару шкатулок из кедрового дерева, а вернули ему буковые, да еще не моргнув языком клялись, что это те самые. В общем, Менофила отправила за ними вдогонку. Хотели послать всю посуду к Домнине — вот было бы славно; не знаю, почему передумали. Коротко сказать, Менофила решила, что посуду надо пометить, иначе нам всю ее подменят, и усадила людей ставить метки на чашах и блюдах; кентавру ухо отрезали; а когда Гета увел странника в чулан…

— Погоди опять, — говорю я, от души забавляясь этой повестью с Меногенами, тюками и кентаврами, — я запамятовал, была ли эта Домнина у тебя раньше, до того, как ты захотел отправить к ней посуду, потому что ничего нельзя в доме оставлять, или она тут впервые; как бы там ни было, скажи мне, кто она и кем приходится всем этим людям, которых, хоть ты и ведешь речь об одном доме, да еще и не самом просторном, в твоем рассказе набилось больше, чем на площади в базарный день.

— Домнина? — переспрашивает он, удивленный. — Да я же о ней и толкую. Она и есть та женщина, которую схватил странник.

— Поди ж ты! — говорю я. — Так она вроде сидела у себя дома, покамест странник с Гетой шел в чулан?

— А вот и нет! — восклицает он, торжествуя. — Потому что когда она уже подкрадывалась к самой колыбели, кто, ты думаешь, вышел ей навстречу?

— Даже не знаю: слишком богатый выбор; скажи мне кто?

— Да кто же, как не странник в своем плаще?

— И чего же ему вздумалось появиться в своем плаще?

— Чтобы разрушить все это, — поясняет он. — Истребить, как будто и не было.

— Вот как, — говорю я. — Все-таки хорошо, что Меноген отослал поставцы.

— Да нет, — возражает он, — их ведь не отослали, потому что Менофила вернула всю посуду с дороги, а кроме того, дело вовсе не в этом, потому что Пандор и Филоксен…

Тут уж я не вытерпел и разрешил ему начать рассказ, откуда он хочет, иначе я никогда не пойму, что тут у них вышло. Из-за этого мне пришлось сполна вытерпеть повесть о том, кем и как город их был основан, что выпало ему плохого и хорошего, какие в нем есть храмы и иные места, заслуживающие осмотра; и когда я уже сто раз позавидовал своим товарищам, которые сейчас спят в гостинице и видят сны, если не более занятные, то много более связные, мой мучитель наконец говорит:

— Таким образом, как я сказал, кипел и полнился наш город безмятежною славою и благополучием, покуда не окружили Динократа несравненные и непереносимые беды, к рассказу о которых я приступаю с плачем и трепетом.

— Позволь мне избавить тебя как от плача, так и от трепета, — говорю я. — Скажи: «окружили Динократа беды, тебе известные» и будь уверен, что говоришь чистую правду, ибо здешние жители, люди осведомленные и словоохотливые, уже меня с ними познакомили. Я знаю, что вышло с двумя его детьми, ты же, будь добр, поведай мне, что случилось с третьим.

— Ну, пусть так, — говорит он. — Приходит Аристенете время рожать. Всю окрестность они окружили огнями и дозором. Вечером является к ним в дом странник, изнуренный дорогой, и просит приютить ради бессмертных богов; оказывают почтение его сединам, проводят его в какую-то конурку и оставляют, своими развлеченные тревогами. Рожает Аристенета мальчика; все его обступают, стиснув оружие, и не сводят с младенца глаз. Ночь идет, дрема долит, один страж другого будит и сам засыпает. Наконец все уснули, один странник, не устающий бодрствовать, вдруг видит, как почтенная дама над колыбелью склоняется и на младенца напускается, чтобы глотку ему перервать. Тотчас выскакивает он, хватает ее и крепко держит, пока все пробуждаются от его криков: одни еще опоминаются, а другие их уже расталкивают, пораженные происходящим, словно камень сапфир тут действовал.

— Ты, — говорю, — имеешь в виду, что сапфир умилостивляет богов и склоняет их к молитве того, кто этот камень носит, потому что этим людям удалось спасти ребенка и обличить убийцу?

— Нет, — отвечает он, — что его прикосновение размыкает оковы и отворяет двери, потому что женщина эта взялась в запертом доме неизвестно откуда. Еще, говорят, он лечит болезни языка, но это тут не к месту.

— О да, — говорю, — язык тут у вас никакими болезнями не страдает, это сразу видать. Прошу тебя, друг мой, оставь все чудесные камни, металлы и деревья, как фруктовые, так и лесные, а также рыб, включая тех, что выбираются на землю, пчел с мухами и муравьями и все прочее, из чего ты можешь извлечь подходящие сравнения, а если тебе станет их совсем жалко, собери их в конце рассказа, там я с удовольствием и без спешки их послушаю, а пока скажи мне, ради благоденствия вашего города, чем дело кончилось. Если я ничего не забыл, твой странник стоит, схвативши эту преступную женщину, а все протирают глаза и тянутся за копьями и рогатинами.

— Именно так, — говорит он. — Тут узнают ее многие, а скоро и все, утверждая и свидетельствуя, что это из городских жен знатнейшая, по роду, нравам, богатству и всякой почести. Она же ни на имя свое, ни на какие вопросы не отзывается. Динократ, по природе своей человек кроткий и незлобивый, а тут еще обрадованный спасеньем сына, и многие иные, согласные с ним во мнении, приписывают ее молчанье стыду из-за поимки и предлагают ее отпустить, затем что впредь она на такое злодейство не отважится. Но странник просит дать ему серебряный кубок, из тех тюков, что слуги хотели на время вывезти к соседям, но не успели, и теперь они валялись повсюду и о них спотыкались люди с факелами и топорами, — так вот, дать ему кубок: над лампадою раскалив его подставку, выжигает у пленницы на щеке знак ее бесчестия, а потом велит быстро идти в дом к этой даме и привести оттуда ту, кого они там найдут. Он крепко держит эту, а между тем люди, кинувшиеся в указанный дом, возвращаются, ведя пред собой другую, во всем подобную пойманной и с таким же точно ожогом. Тогда странник говорит всем им, изумленным и обомлевшим: «Я полагаю, эта, которую вы теперь привели, — женщина превосходная и небу любезная, добрыми делами навлекшая на себя неприязнь враждебных людям сил, а та, первая, — глядите, что она сделает, коли ее отпустить». С этими словами он разжимает руки, и та опрометью вылетает в окно с воплем и сетованьем. Ну как, разве худо я рассказываю?

— Отменно, — говорю, — рассказываешь, ничего не скажу; подлинно, не посрамили вы старинную славу города, где Мидас поймал Силена! Но куда же из твоего рассказа делся Меноген и вся та ватага с поставцами, которую ты вслед за ним вывел на сцену?

— Если б ты сразу дал мне рассказать, как положено, — возражает он, — и без Меногена бы обошлось; а так он понадобился для связи, иначе бы ты не уловил, в чем суть.

— Ну спасибо, — говорю, — теперь, если не передумал, беги, куда хочешь.

Отпускаю его и гляжу вокруг. Вижу, из дома выходит человек, в убогом плаще, но вида величественного; за ним спешит другой, в котором угадываю я хозяина дома, Динократа, и, чуть не руки тому целуя, благодарит и просит как великой милости, чтобы тот в доме его остановился и все, что в нем есть, почитал своим. А странник, обходительно отвечая, отговаривается тем, что есть у него в городе давние друзья, у которых он обещал погостить и которые сочтут его отказ великой обидой, иначе бы он непременно принял предложение Динократа. Удивительная в этом человеке учтивость и очарование; гляжу на него завороженный, словно не с кем-нибудь, а со мной он беседует, расточая любезности. Уже удалились они, а я стою. Тут из дому выходит юноша удивительного благообразия, с блистающими кудрями, лицом, горящим от скромности, и, всеми взглядами провожаемый, пускается вослед страннику; я, однако, заступив ему дорогу: — Будь, — говорю, — удачлив во всех делах, какие ни замыслишь, и окажи милость чужестранцу. Ты, по всему судя, близок к тому мужу, что нынче творил в этом доме поразительные чудеса, и знаешь о происхождении его и делах, как никто другой. Расскажи мне, кто этот человек, пришедший невесть откуда, младенцев спасающий, чудовищ сокрушающий, возвращающий гражданам счастье и городу спокойствие, — или и не человек вовсе, ведь, как говорит нам Гомер,

Боги нередко, облекшися в образ людей чужестранных,

Входят в земные жилища,

дабы без помех творить то, что смертному недоступно.

А тот, приосанившись, мне отвечает:

— Ты угадал, я близок этому человеку, ибо он почтил меня, купно с немногими, правом быть ему спутником и помощником. Если хочешь знать, имя ему Максим, родина его Эфес, весь мир — славы его вместилище. Есть у него два брата, люди не без способностей, но в глубокой тени Максимовой славы; хорошо, если их дети или внуки добьются, что о них будут говорить, не упоминая первым делом их родства с Максимом. Давно не восставал подобный среди философов: словно воскресла древность и вновь породила людей, с которыми, видя их праведную и совершенную жизнь, приходили трапезовать боги. Не буду тебе говорить, какого достоинства люди жаждут бесед с ним, какие они дела покидают, едва донесется слух, что Максим прибыл в город; а сколько я читал ему писем, где говорилось, что они спят с его посланиями под подушкой, подобно Александру, державшему в изголовье Гомера, чтобы и ночью полниться вдохновением. А те, кому не выпало счастье с ним встречаться, шлют ему свои речи и иные сочинения, словно Гермесу Логию, дабы он или одобрением своим уделил им бессмертие, или осуждением вверг во тьму забвения. Таков он в красноречии; что же до философских его занятий и деяний, будь на моем месте кто другой, превыше всего ставящий чудесное, вроде того, что произошло нынче ночью, поведал бы тебе историю, как Максим, собрав учеников в храме Гекаты, возжегши крупицу ладана и начав читать некий гимн, добился того, что начала улыбаться статуя богини, а потом вспыхнули лампады, которые несла она в руках, или рассказал бы что-то еще, что нравится людям, любящим театр. Те, однако, кто в философии видит не источник басен, но очищение души разумом, находят в Максиме человека, который учит упражняться в практической добродетели и считать богов водителями ко всему прекрасному — словом, встречает каждого в преддверии философской науки и вводит его в самое святилище. Получат ли они от этого пользу, пусть решат они сами, а лучше сказать, царствующие боги; Максим же всякого очищает от безумия, гнева и похоти, помогая подняться выше своей природы. Многие считают это заносчивостью и самонадеянностью, мы же скорее назовем это прекрасной отвагой человека, вверившего свою жизнь попечению бессмертных. Однажды Максиму и бывшему его соученику пришло послание от человека, которого называть я не буду, не из боязни, но по благоговению: он звал их к себе, лаская и расточая обещания. Максим сомневался, видя в этом приглашении и в той благосклонности, которою оно было рождено и наполнено, возможность принести великое благо как Азии, так и всей державе, но видя и большие опасности, тем более что им обоим явлены были некие суровые и остерегающие знаменья. Колебался и тот, второй, в отдалении от битвы взвешивая два жребия. Тогда Максиму явился во сне бог (легко узнаваемы боги), обративший к нему такие слова:

Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют.

Пробудившись, он безотлагательно пошел посоветоваться со своим товарищем и застал его в глубоком раздумье, затем что и ему привиделся сон точно такой же. Побеседовали они, и тот, второй, утвердился в мысли не только остаться, но и укрыться ото всех — боги, мол, будут благосклонны, если ничего предпринимать против их знамений — Максим же решил, что, если даны ему средства к благу, дана и обязанность его добиваться, и что человек образованный не обожествляет случая и не сникает перед первой помехой, но оказывает в трудах упорство, самим богам любезное. Так разделились их пути: один удалился, другой же покинул свой город, спокойное жительство, народное восхищенье и сейчас объезжает святыни Азии, дабы очищением и одиноким размышлением приготовить свою душу к деяниям величественней прежних.

— Не был ли он, — говорю, — и у нас в Апамее? Там ведь столько святынь, как мало где найдется: не город, а отрада благочестивой душе.

Тут мой собеседник, с радостью:

— Как, — говорит, — вы из Апамеи? Расскажи мне о ней, я жажду новостей: еще ли хранят город боги, внимавшие блаженному Ямвлиху? Живы ли те, кого он учил, и учат ли новых? Благополучен ли Сопатр, достойный сын того, что писал о провидении и пал от руки злобствующих на провидение? счастлив ли в детях, плодоносны ли его досуги, по-прежнему ли он строгий чтитель вышних? Что скажешь мне о Феодоре, единоборствующем с Аристотелем, — какие книги истекают из сего чистого ключа, озаренного лампадою ночных трудов? Видел ли ты Евфрасия? говорят, он навещает ваши края по старой памяти; все так же осторожный в своих воззрениях, по-прежнему предпочитает скорее утомить богов нерешительностью, чем прогневить отвагой? А что Евстафий, несравненная слава Каппадокии? Заезжал ли он к вам, воротясь из своего посольства, и что о нем сказывает? Очаровал ли персов, как эллинов чарует? Ты ведь слышал его речи, которыми он, как Гермес, людей связывает и ведет, куда вздумает? Думаю, пожелай он — и воды вашего Оронта повернул бы вспять, так что людям впредь нечем было бы клясться в вечной верности.

— Не из той, — прерываю я его, — Апамеи: наша та, что при понтийских водах; красноречие у нас цветет и философии мы не чужды; но скажи, что это такое было, что обличил и одолел твой Максим? Из людского ли мира оно или нет?

— Не из людского, — отвечает: — не только зримый мир рождает зло, и не только человеку дано совершать его и терпеть. Ведь и те демоны, что между нами и вышними снуют, словно некие торговцы божественным, делят с богами бессмертие, а с нами — все, что язвит и ласкает душу, так что и гнев им не чужд, и обида, и мстительность; а есть ведь и иные, те люди, что жизнь прожили в угождении похотям и душу запятнали всяческой скверной: они, как Платон говорит, отягощенные зримым и боясь незримого, по смерти носятся средь могил, привязанные к своему праху, и нам иной раз видны мглистые их очертанья: собственные пристрастия делаются для них карою. Этим злым духам и кровь нужна — они ведь питаются ее куреньем — и любое доступно обличье: так они и в образе высших богов приходят, требуя себе жертв, научая нас злодейству и благотворные небеса выставляя виновниками всякого непотребства, так и между людей промышляют, искушая добрых, обвиняя непорочных и незамеченными уходя отвсюду, где совершают несправедливость: им ведь от таких вещей бывает удовольствие, мало с чем сравнимое. Этому бы и стал ты ныне свидетелем, если бы, на радость гражданам и постыжение демонам, не оказался в этих краях наш Максим. Доводилось ему в такие подземные пещеры спускаться, беседуя во тьме с демонами и силою своей праведности добиваясь ревниво охраняемой ими истины, что это нынешнее дело, которое иному покажется великим и достохвальным, для него, почитай, ничто и долгой памяти не заслуживает. Нынче придя в этот город, узрев здешнее горе и тотчас уразумев потаенные его причины, отослал он нас, своих учеников и спутников, на постоялый двор, опасаясь за нашу жизнь, если найдет на нас демон, сам же в смиренном обличье явился сюда, чтобы заградить пагубные уста и преступную руку остановить. Надеюсь, я удовлетворил твоему любопытству; прости, мне надобно идти за ним, ибо я могу ему понадобиться.

С сими словами чудесный юноша меня оставил, я же, среди толпы заметив бродящими своих сотоварищей, прослышавших о беде и избавлении Динократа и, подобно мне, променявших ночной покой на утоление любопытства, подошел к ним, дабы обменять то, что я знаю, на то, что сведали они. Так мы полночи проводим между людьми, не отходящими от Динократова дома, словно какое зрелище им было обещано, и лишь к утру опускаем усталые головы на гостиничные тюфяки. Филаммон же, вопреки нашим ожиданиям, никакой речи в городе не произнес и на другой день уже велел нам собираться; правду сказать, никто об нашем отъезде не сокрушался, затем что не до нас им было.

VII

Двинулись мы дальше и миновали Болегасг, Сармалий и Эккобригу, в которой у нас чуть не украли мула, но Евтих украл его обратно. Добрались до Тавия; все пошли смотреть на медного Зевса, мы же с Флоренцием остались, усталые, на постоялом дворе. Я попросил его прочесть мне еще из книги о Кассии, потому что после того, что учинил философ в Анкире, мне охота припала узнавать, какие с людьми бывают чудеса. Флоренций охотно согласился и прочел мне следующее:

«В то время свобода, принадлежавшая ораторам как наследственное имение, еще не будила ни боязни, ни мстительности; одни пользовались ею по старой памяти, другие — по безудержности нрава, те и другие — по благосклонности владыки. Порций Латрон декламировал в присутствии Цезаря Августа и Марка Агриппы, чьих сыновей Цезарь намеревался усыновить. Агриппа был человек скромного рода, достигший несравненной высоты. Латрон выступал за сына, возмущенного решением отца усыновить ребенка блудницы; среди прочего он сказал: “Усыновление подняло его из глубины и привило к знати” и дальше в том же роде. Меценат подал Латрону знак, что Цезарь торопится и надобно заканчивать декламацию. Такие выходки не отвращали Цезаря от риторических классов, так что, по-видимому, был прав сказавший: “Кто при тебе, Цезарь, дерзает говорить, не знает твоего величия, а кто не дерзает — твоей милости”.

Кассий меньше всего был склонен себя сдерживать. Когда он однажды был в сенате и туда пришел Тиберий Цезарь, один из присутствовавших поднялся и сказал, что, будучи свободными людьми, они должны говорить откровенно, не лукавя и не воздерживаясь от обсуждения того, что может послужить общему благу. Добившись таким образом внимания, он сказал: “Выслушай, Цезарь, обвинения, которые мы все выдвигаем против тебя, но никто не осмеливается высказывать. Ты не заботишься о себе, как должно, ты расточаешь силы, постоянно изнуряя свое тело в трудах и заботах о нашем благополучии, не даешь себе передышки ни днем, ни ночью”. Тогда Кассий призвал богов хранить этого человека, чтобы такая откровенность его не погубила.

Цезарь Август, выручив Нония, не гневался на его обвинителя и через некоторое время, когда тот подвергся обвинению в безнравственном поведении, оправдал его, заявив, что римлянам недостает прямодушия этого человека. Все изменилось с падением Тита Лабиена.

Лабиен, хотевший действовать с цензорскою строгостью, хотя в его нраве и привычках многое не выдержало бы подобного суда, долго боролся с нищетой, отчасти извиняющей его пороки, и с неприязнью публики, не умевшей о них забыть. Он не знал ранней славы, ласкающей и пестующей дарования, но лишь неохотное признание людей, готовых погрести вынужденную похвалу под грудой оскорбительных оговорок. Известность его в судах была такова, что Азиний, участвуя в деле наследников Урбинии, одним из доказательств их неправоты выставил то, что их защищает Лабиен. Его ожесточенный ум, гнушающийся спокойствием, которое все благословляли, не мог удовлетвориться судебной практикой и избрал себе поприщем историю, где смелость, выказываемая Лабиеном, устрашала его самого — присутствовавшие на его чтениях слышали, как он, остановившись посреди фразы, говорил: “Это я пропущу — пусть читают после моей смерти”.

С Кассием его связывала ревность ремесла; в их взаимной неприязни Кассий был предприимчивей и, по обыкновению превращая свои страсти в публичное дело, выдвинул против соперника обвинение в суде. Дело разгласилось; Лабиен навлек на себя единодушную ненависть, и многие с удовольствием созерцали бы его гибель. Цезарь Август, долго колеблясь, должно ли ему отступить от обычной снисходительности, наконец, раздраженный язвительным своеволием, с каким историк порочил славных мужей и жен, и дабы предостеречь тех, кому вздумается подражать порокам гения, допустил осуждение Лабиена по закону о величии. Сенат приговорил книги его к сожжению. Лабиен не захотел пережить свой труд: он велел отнести себя в наследственную гробницу и, запершись там, покончил с собой. Смерть его была первым деянием возобновленного закона. Тот, кто привлек Лабиена к суду и довел до его гибели, стал, словно изобретатель жестокой машины, следующей ее жертвой. Со временем наказание, постигавшее не дела, подобные предательству, мятежам и дурному управлению, но выходки школьного наставника и остроты площадного балагура, сделалось из невероятного неискоренимым. За Кассием последовал Эмилий Скавр, семь изданных речей которого были сожжены по сенатскому указу; говорят, что он был небрежный оратор, оживлявшийся лишь от возможности, вынудив у противника опрометчивое словцо, втянуться с ним в перепалку; огонь сослужил бы добрую службу его славе, если б от его речей не остались черновики, кои позволяют не столько следить за действиями его дарования, сколько присутствовать при его безделье. О Кремуции Корде, Арулене Рустике и других мы умолчим, ибо для того, чтобы описать их дела и оплакать кончину, требовалось бы их собственное дарование. Люди благонамеренные, замечая, что проскрипциям подвергался Цицерон, но не его гений, благодарят богов за то, что преследования дарований начались, когда дарования кончились, но мы думаем, что небо еще дарит нас вдохновеньем, не избавляя от обязанности благоразумно им распоряжаться.

Кассий, по-видимому, сам смущенный скорбными следствиями своего успеха, воскликнул: “Тогда должно сжечь и меня — я помню его книги наизусть”. Словно из раскаянья он взялся за изучение книг Лабиена, коих не все списки были уничтожены, и мало-помалу увлекся заносчивым красноречием историка и горькой наблюдательностью моралиста. Здесь его внимание обратил на себя Валерий Соран с его поразительной ученостью, хотя Лабиен не столько пролил свет на жизнь и дела Сорана, сколько запятнал этот предмет неосторожным обращением, как всякий, кто из ложно понятого благочестия тревожит тьму аттических мистерий. От сочувствия погибшему Кассий обратился к соревнованию с ним, уже не омрачаемому мелочными внушениями тщеславия. В короткое время он заставил тех, кто радовался гибели Лабиена, жалеть о временах, когда тот был жив и в избранном роде словесности не имел себе соперников: неистовое красноречие Кассия оживило старые досады и затронуло новые честолюбия. Кассий был обвинен и защищал себя безуспешно; по сенатскому приговору он подвергся высылке на Крит».

Тут заглядывает к нам Гермий и, слыша, чем мы занимаемся, говорит:

— Что, и тебя этот упрямец тащит в свою школу? Многие уже там, средь поклонников Кассия, и никто назад не выходит; а знаешь почему? Вибий Галл, к примеру, был отменный оратор и даже с ума сходил, не как другие, от денежных потерь и любовного зелья, но по твердому намерению подражая безумным, в уверенности, что помешательство — лучший сводник гению. Декламировал он на другой день после Фабиана философа; темой был случай с поверенным, мачехой и убитым отцом — ты, думаю, помнишь; вздумалось ему ввечеру перед выступлением почитать римскую историю, в которой Кассий вызывает души мертвых возлияниями желчи, — ибо Вибий, как многие другие, слышал, что в сочинении Кассия, если правильно его разуметь, обнаруживаются способы достичь того могущества, коим сам Кассий в полной мере располагал. Словом, читал он, углубляясь там и сям, словно человек, ищущий клады по верным приметам, и наконец, ораторским зудом охваченный, вскочил и принялся декламировать за юношу, обвиненного в отцеубийстве, такие приводя доводы, такую прибрав расцветку, такое вызывая умиление, что жена его, слушавшая все это, заливалась слезами и просила его перестать, если он ее смерти не хочет. Он же, нимало тем не смущаясь, вдруг переменил лицо, сделался поверенным и принялся защищать сам себя, с удивительной выдержкой и искусством. Потом он стал мачехой, показав, что и в этом качестве на многое способен, потом и погибшим отцом, надругавшись таким образом над рекою, которой никто еще не переплывал обратно, а под конец и пятилетним ребенком, от лица которого дал суду удовлетворительные показания. Наполнив дом многочисленными участниками этой истории, включая рабов, прохожих и дальнюю родню из Вероны, так что жена устала за ним следить и лишь гадала, в каком месте повествования он вновь вынырнет, Вибий наскучил этими людьми и вывел на сцену еще одного юношу, сына убитого бедняка, который, если помнишь, не имел другого способа отравить жизнь предполагаемому убийце, как неотступно ходить за ним в трауре; теперь у Вибия каждый из персонажей его декламации, куда бы он ни пошел, даже по малой нужде, имел своим спутником молодого человека в трауре, что, без сомнения, чрезвычайно оживляло картину. Жена велела поливать его холодной водой и пустить ему кровь; тогда в его речи явился Фламиний, отрубивший кому-то голову-другую, но число действующих лиц от этого не уменьшилось. Коротко говоря, назавтра Вибий так оброс вымышленными людьми, преступными и невинными, что сделался Лернейской гидрой декламации, дав слушателям повод судить, сколь жалок ораторский пыл, если ему помогает разум. Вот, друг мой, причина, отчего никто не покидает этой школы: из человека рассудительного можно сделаться безумцем, а из безумца прежним нельзя; прошу тебя, будь осторожней, не то как бы нам не пришлось оплакивать и твои таланты.

VIII

По отъезде из Тавия мы путешествовали без приключений, беседуя о вещах, не стоящих упоминания, пока подле одной развилки не встретился нам человек в скромном платье, едущий с несколькими слугами и поклажею в повозке. Нас поразило и то, с какой медленностью шли их мулы, словно седоки не видели причин спешить, и та печаль и унылость, что читалась на лицах путешественников: Гермий, толкнув меня в бок, прошептал, что нам не стоит сворачивать в ту сторону, коли оттуда выбираются с таким видом. Филаммон, приветствовав встречных, пожелал доброго пути и спросил, все ли у них благополучно и не повредило ли путешествие их здоровью и добру.

— Хотел бы я, — отвечал первый, придерживая своего мула и озираясь на повозку с видом такого отвращения, словно в ней покоился позор всей его родни, — чтоб этого добра никогда не видали на свете: из-за него я скорблю о своей жизни, словно она уже завершилась, и стою над своим гробом, как единственный плакальщик.

Филаммон предложил ему, если он не торопится, рассказать, что с ним приключилось: самый рассказ о бедствиях иногда утешает скорбь, к тому же, может быть, и мы, чье ремесло — волновать и унимать людей, сумеем утолить его горе. Тот благодарил Филаммона за доброе намерение. Мы подъехали и обступили повозку, соскучившись по новостям и жаждая слышать историю путника.

— Имя мое Менекрат, — начал он, — а господина моего, которому принадлежит то, что в этой повозке, зовут Ахей. Человек благородный и богатый, и знатность и пышность свою он умножил счастливой женитьбой, сделавшись зятем Сопатру, именитому апамейскому гражданину; славолюбие и высокую страсть к отличиям оставил он своим сыновьям, цветущим среди сенатского сонма в Константиновом граде, а сам наслаждается благородной праздностью в своих каппадокийских поместьях. Отрада его — книгохранилища и статуи, украшающие его сады; из-за них-то и попал я в беду, из которой не чаю выбраться. Однажды, призвав меня к себе, он велел отправляться в понтийские края, чтобы, получив от его доверенного лица статую стыдливой Венеры, творение то ли Кратера, то ли Афродисия, то ли иного славного ваятеля, выписанную моим господином за большие деньги, и доставить ему в поместье в целости и сохранности, приложив все возможное усердие как из уважения к искусству древних, так и по благоговению перед небесной любовью, образом коей служит эта статуя. Тут, словно нимфами вдохновленный, произнес он чудесную речь о благородстве этой любви, ее древности и могуществе, с каким она распоряжается вселенной; я не буду ее припоминать, но лишь повторю, что она была удивительна как по глубине мыслей, так и по стройности и изяществу, с каким сочетались ее части.

— Надо думать, — сказал Сосфен, — там говорилось о пире, устроенном у великого Юпитера в честь рождения Венеры, а также о том, что она озаряет все единством и что Гомер изображает ее сражающейся на стороне слабых, ибо в земных вещах единое слабее множества.

— Именно так, — сказал путешественник.

— И о том, — прибавил Ктесипп, — что именно она, а не кто-нибудь другой, есть причина всякой гармонии и залог того, что все перемены в мире свершаются по установленному чину, что враждебные стихии блюдут непреложный союз, море знает свои рубежи, Феб владычит днем, а Кинфия ночью; словом, тому, что существуют священные связи меж супругами, друзьями, городами и светилами, мы обязаны одной любви, нераздельно владычащей небом.

— Не обошлось и без этого, — сказал путешественник.

— Я почти уверен, — ввернул Гермий, — что в этой речи, коль скоро она была достойна своего предмета, не осталось без внимания и то, что разумно любящего она не оставляет на потеху пернатым страстям, оскверняющим наши пиры, но ведет его, возвышая от отблесков красоты, мерцающих в мире, к красоте, какова она сама по себе, и дает его душе видеть празднества богов, их шествия и глубокие тайны; в этом неизменный ее спутник и общник ее дел — Меркурий с его золотым жезлом, любезный и горним богам, и подземным.

— Вне всякого сомнения, — сказал путешественник. — Но вернусь к моему рассказу. Я встретил статую в амисской гавани, где ее выгрузил наш поверенный, и, убедившись в ее целости, расплатился, а потом нанял подводу и велел со всякою осторожностью упокоить на ней Венеру, обмотанную в три слоя рогожей, пересыпанной стружками. Засим я тронулся в путь и после нескольких дней, прошедших благополучно, добрался до селения, которого называть не хочу, ибо предпочел бы, чтобы всякая память о нем изгладилась. Жители его издавна промышляют птицеловством и достигли в нем редкого мастерства; я упоминаю об этом, поскольку это понадобится для моего рассказа. Придя на постоялый двор, я вверил заботы о моей статуе хозяину, а сам лег спать в комнате, мне отведенной. Хозяин же сперва расположил статую на ночлег в амбаре, но примечая, что к ночи холодает, и боясь, как бы не повредила стужа изваянию, решил перенести его внутрь дома. Итак, он позвал работника, и они вдвоем, ухватив ее за голову и за ноги, оттащили в гостиницу, где хозяин уложил ее в постель и укрыл всеми одеялами, какие оказались под рукою. Засим он оставил ее в покое, уверенный, что заслужил мою похвалу и щедрость. Я же мирно спал, не ведая, что эта ночь разрушит все мои расчеты, благополучие мое уничтожит и доведет меня до отчаяния.

В тот день в селении справляли свадьбу, и надобно вам знать, что новобрачных оставили на ночь не в родительском доме и не где-нибудь еще, но на постоялом дворе: то ли оттого, что хозяин был какою-то им роднею, то ли родительский дом сочли для этого неподобающим местом, то ли у тамошних жителей в обыкновении оставлять супругов там, где надобно платить за постой, — этого я не ведаю и объяснить не берусь.

— Многие сочли бы такое обыкновение отменно философским, — вставил Ктесипп.

— Возможно, — сказал наш рассказчик, — но я не вдаюсь в пояснения, касающиеся городов и нравов, ибо они вас не повеселят, а меня не утешат, а просто передаю все, как оно случилось. Так вот, невесту оставили в какой-то комнате, где она тотчас уснула от усталости, и забыли, где именно. Когда моя Венера лежала в постели под лоскутными одеялами, к ней вошел священник, приходившийся невесте дядей. Он стал у ее изголовья и сказал, что хочет дать ей еще несколько наставлений, покамест есть время и возможность. Он сказал, что все мы — храм Божий и должны вести себя так, чтобы Господь не удалился с негодованием, видя жилище Свое оскверненным; что страх есть основа спасения, а самонадеянность ему помеха, следственно надо, не полагаясь на свою добродетель, во всем быть скромной и осторожной, не разжигая ни в ком похоти из тщеславного желания нравиться; что когда в чьем-то поместье совершается разбой, хозяина, хотя и невиновного, пятнает дурная слава: так же и с человеком, в котором женщина, пусть без намерения, разожжет гибельное для него сластолюбие; что если Бог не создал овец пурпурными, то не потому, что забыл, а потому, что не считал для нас изящное платье необходимостью, и если позволил нам хвалиться чем-либо, то лишь достоинствами души, взяв от стыдливости румянец, украсив губы молчанием, облекшись виссоном целомудрия и в ушах нося не жемчуг, а слово Божье. Потом он вздохнул и сказал, что доселе говорил как слуга Божий, а теперь как дядя всячески увещевает ее оставить легкомыслие и помнить о том, что своею славою, и доброю, и худою, она теперь делится с мужем; что надлежит ей любить одного супруга, ему одному веселить сердце, а других мужчин почитать словно бы ничем; не ходить на пиры и в хороводы, где на висках мирт, а на уме непотребство, а в том, что касается плотской любви, и себя посильно обуздывать, и мужа убедить, чтобы уважал святые дни; если же ей надобен образец в благоразумии, пусть посмотрит на свою тетку, которая, можно сказать, не человек, а Хирон между женами, и не держит свой светильник под спудом, но сияет добродетелью на всю округу. Засим он благословил ее поверх одеял и ушел. Едва священник удалился, в покой прокрался жених, с нетерпением ждавший, когда кончатся дядины проповеди, и, шепча: «Мелисса, сокровище мое» (так звали его подругу, спавшую в соседней комнате), притронулся к одеялам, окутавшим мою Венеру, и погладил ее по плечам и спине. Он называл ее сотней ласковых имен, припоминал все подарки, которые ей делал, и все любезности, коими она ему отвечала, сулил ей несказанные радости и распалялся от своего красноречия. Не утерпевши ждать и решив перейти к делу, он сунул руку под одеяло и потянулся к ее срамным местам, но поскольку моя Венера прикрывала их рукою, супруг же ее был так пьян, что сам себе был худшей помехою, он завяз в одеялах и не пробился далеко. Пообещав, что сейчас вернется с прекрасным колечком, он вышел. Тогда из кучи сена, наваленного в углу для надобности, которая мне неведома, поднялся еще один молодой человек, любовник Мелиссы, оставленный ею ради более настойчивого совместника. Юноша осыпал ее попреками, напоминая о своих заслугах, не утоливших ее алчности. Впрочем, сказал он, это свойство женской природы, и он не станет корить ее за то, что принадлежит всему ее полу, как не стал бы корить реку, для чего она течет, а искры — для чего они взлетают; он хочет лишь напомнить ей блаженство, в коем они, было время, пребывали, и призвать ее обратно, ибо муж ее дурак и она с ним наплачется. Видя, однако, что его любезная не ответствует его пылкости и держит себя холодней и жесточе камня, он понемногу закипал сердцем. Ничего не добившись, он бросил уговоры и пригрозил, что живую ее не отпустит, но она презрела и это; оскорбленный, он взял тяжелый посох, с которым не расставался, взнес его и так счастливо уметил по одеялу, что первым же ударом снес Венере голову. Она покатилась по полу, и тут наконец ревнивый селянин увидел, что это была не его возлюбленная, но мать всех сумасбродств, кои он ради нее проделывал, и хотя хмель с него не вовсе сошел, он все-таки задумался, как поправить беду. Думал он приделать голову на место, но она от удара раскололась надвое. Тут вспомнилось ему, что издавна стояла у них в окрестностях герма, с лицом то ли Сократа, то ли Силена; голова ее давно откололась и, словно прокаженная из-за куриного помета, которым была облеплена, перекатывалась со двора на двор по воле всякого, кто захочет ее пнуть. Юноша отыскал ее, принес, примерил Венере и, видя, что голова подходит, довольный, посадил ее на место птичьим клеем, потому что, как я сказал, в этих краях промышляют ловлею птиц, совершая ее именно таким способом.

В ту минуту мне приснилось, что выдра стягивает у меня с ноги сапог; я проснулся и, слыша необычный шум в гостинице, вышел, встревоженный, посмотреть, что там творится и все ли ладно с моей статуей. Я застал Венеру не там, где оставил, а над нею — этого глупца, который только что снабдил ее чужой головой и теперь разглядывал свою работу. Я хотел было оторвать новую голову, но эти люди варят свой клей на совесть, так что если бы они не разбавляли его перед тем, как пускать в ход, все птицы слиплись бы с деревьями, друг с другом и с охотником, и никакая сила на свете не разделила бы их вновь. Коротко сказать, голова сидела так, словно от рождения тут была, я же боялся приложить силу, чтобы не попортить то, чего не исковеркали сельские искусники.

Тут Евфим протиснулся вперед и, поклонясь путешественнику, спросил, не списал ли он случаем у этого юноши, или гостинника, или еще у кого-нибудь состав клея.

— Нет, — отвечал тот, — не о том я тогда думал, да и, правду сказать, скорее бы умер, чем начал одалживаться чем-нибудь у этих людей.

— Очень жаль, — сказал Евфим, — потому что, если он и вправду так силен, иметь его при себе было бы лучше некуда; мало ли что в дороге порвется или развалится.

— Что мне было делать? — продолжал путешественник. — Я бы убил этого малого, если бы это помогло поправить дело. Я призвал хозяина и, показав ему следствия его услужливости, собрался и пустился в путь, призывая на это селение все небесные кары, какие мог вспомнить, кроме безумия, которого там и без меня довольно. Теперь я еду к своему хозяину, отсчитывая дни, кои мне осталось прожить, уверенный, что он не отпустит меня живого, увидев, с каким подарком я к нему пожаловал, как погубил его деньги и насмеялся над его поручением.

С этими словами отпахнув покрывало, он показал нам статую, по-прежнему прикрывавшую свою стыдливость, хотя едва ли бы кто вздумал на нее покушаться: и как ни был печален рассказ нашего нового знакомца, сколько ни вызвал нашей жалости, а все-таки мы кусали губы, чтоб не засмеяться, а иной, отвернувшись, и закашлялся — так смешно было представшее нам зрелище.

— Что и говорить, — молвил Евтих, — дело непростое, а все-таки мне, с позволения сказать, оно не кажется безнадежным. Окажись я в подобном положении, я бы думал не о том, как отвести господский гнев, собравшийся у меня над головою, а скорее о том, как вызвать изумление и добиться похвал: тем ведь и отличается разумный человек, что и в беде найдет свою выгоду. А чтобы мои речи не казались пустой похвальбой, скажу, что я бы не сетовал и не оправдывался, но заставил хозяина поверить, что привез ему статую целой и невредимой, в том виде, за какой он платил и в каком хотел ее водворить на своей философской аллее, а нынешний облик — прямо скажем, незавидный — она приняла неожиданно, чудесным образом и почти что у него на глазах. Еще с дороги отправьте своему господину послание, что-де все у вас благополучно и скоро он увидит свою Венеру столь же прекрасной, как она вышла из моря в керинейской гавани; только одно вас беспокоит — некий молодой человек, увидев случайно открытую статую, влюбился в нее без памяти, следует за вами неотступно и предлагает большие деньги, лишь бы позволили ему провести с ней ночь, и что вы не знаете, чему больше удивляться — безрассудству, в какое впадает юность, или дерзости, с каким она его выказывает; и пусть ваш посланец, если его спросят, рассказывает то же, но другими словами; приговаривайте, что бояться нечего, и внушите своему господину такое беспокойство, чтоб он не мог усидеть на месте и вышел вам навстречу со своими людьми, и хорошо бы это случилось рано поутру. Потом, когда ваша повозка уже будет у него на виду и как бы в руках, пусть из нее выскочит и побежит прочь некий человек, с воплями изумления и ужаса, не забывая рвать на себе волосы; хорошо бы это был свободный и приличного рода, чтобы его не так помяли, когда поймают. Пойманный и спрошенный, пусть он признается и покажет, что был влюблен в статую, но боги показали ему, какого они мнения о его бесстыдстве; пусть будет в выражениях и поступках так убедителен, чтобы никому не хотелось усомниться в его правдивости; я думаю, в этих краях достаточно людей, способных, если с ними сторгуешься, изобразить влюбленность во что угодно. Засим пусть отдернут с Венеры ее полог и увидят, во что она превратилась: тут вам надобно будет показать изумление, и хорошо, если вы начнете упражняться в этом заранее, ведь это дело, требующее навыка. Этот Ахей, по всему судя, человек образованный, ему нетрудно будет припомнить не один случай, когда юноши, не по уму пылкие, влюблялись в статуи, пытались овладеть ими и умирали с горя, если не добивались своего: в Книде вам расскажут, как один безумец обошелся с Праксителевой Венерой, когда сумел, обманув стражей, провести ночь в храме, отчего на бедре у нее по сию пору пятно; помнят и Афины своего Иксиона, который, влюбившись в изваяние Удачи, стоящее близ пританея, обнимал свою любимую, покрывал несчетными поцелуями и, изнемогая от желания, молил городской совет продать ему статую за любые деньги, когда же ему было отказано, украсил ее венками и лентами и, сетуя на судьбу, покончил с собой; да и у меня на родине, коли позволено сказать, один молодой наглец завел привычку, поутру идя на форум, целовать медную статую Гортензия, пока его приятели, такие же шутники, зная, когда он появится, не раскалили к его приходу изваяние, так что он долго потом щеголял в медовых пластырях от ожогов. Не говорю уже о том, сколь часто женщины, влюбляясь в изваяния, рожали детей, похожих не на мать и отца, а на тех, иной раз давно умерших, кому дарованы были площадные почести: такова-то, как учит нас Эмпедокл, бывает сила праздного воображения. Вспомнит твой Ахей и то, какие чудеса бывали в старину со статуями: открой любого историка — увидишь, как изваяния то плачут, то потеют, то отворачиваются с гневом или жалостью, то отвечают: «Пойду» или «Не пойду» полководцу, почтительно спрашивающему, угодно ли богине переселиться в его город. Зная все это, мудрено ли заключить, что ваша Венера обороняла свою стыдливость единственным способом, бывшим в ее распоряжении, — сделавшись столь уродливою, что у самого неистового поклонника тотчас спадет жар любострастия, и отпустив бороду столь густую, что сквозь нее ни один поцелуй не пробьется? После этого, полагаю я, Ахей почтет себя трижды блаженным, коли досталось ему изваяние, поступившееся красотою ради добродетели, и не только не спрячет ее в чулане с паутиной, стараясь поскорее забыть о ней и связанном с нею стыде, но, напротив, со всякою честью и благоговением водворит ее посреди сада и приставит к ней раба в праздничном платье, обязанного каждому, кто допущен в сады, рассказывать эту историю, а самым уважаемым гостям будет пересказывать ее сам. Ты же, почтенный, не только избежишь тяжелого гнева, но сделаешься — верно тебе говорю — зеницей в хозяйском глазу, умей только все это кругло обделать.

Проезжий слушал Евтиха с чрезвычайным вниманием, а когда тот умолк, благодарил его, сказав, что попробует поступить по его совету. Засим мы простились с ним, пожелав доброго пути и спасения от всех бедствий, и он, прилежно укутав бородатую мать Купидонов, вновь пустился своей дорогой, а мы двинулись дальше, беседуя обо всем услышанном.

Ктесипп сказал:

— Хотя этот рассказ заставляет нас сострадать человеку, впавшему в такие тяготы без особой вины, — и кто бы, слушая его, остался чужд жалости? — однако это не отменяет нашей должности подумать о том, как бы мы применили эту историю, будь у нас надобность в подобном материале, и какой предмет можно было бы развить с ее помощью. Ты, Флоренций, как бы ею распорядился?

— Если бы мне привелось, — начал тот, — держать речь о тщеславии, я напустился бы на людей, которые до того доходят, что устраивают себе при жизни похороны, не надеясь на усердие наследников: так, один старик девяноста лет, отставленный от службы Гаем Цезарем, велел положить себя на ложе и всем домом оплакивать, и рабы перечисляли его заслуги государству, он же, в гробу не потеряв внимательности, поправлял и дополнял, что было упущено, пока Цезарь не вернул ему должность, а дом его не избавил от досрочного траура. При Тиберии же Цезаре человек, много лет распоряжавшийся Сирией, каждодневно справлял по себе поминки, пока не уносили его, совсем упившегося, от стола в спальню при рукоплесканьях сотрапезников. Много сказал бы я этим людям такого, чего не желали бы они о себе слышать, а потом помянул бы эту статую: в то время как они спешат услышать о себе то, чего не могут заслужить, гневят Плутона суетливостью и превращают смертное ложе в меняльную лавку славолюбия, она лежит, где привелось, равнодушная и к ласкам и к угрозам, не ведая ни жалости, ни страха.

— Нет, друг мой, это нехорошо, — сказал ему Филет: — смотри, в твоем примере пропал наш новый знакомец и осталась одна статуя, то есть вещь, у которой нет нрава и повадки которой нельзя восхвалять всерьез, будто кто-то может ей подражать. Подумай, как вернуть в эту историю человека, а статую оставь, где лежала.

— А сам бы ты что сказал? — спросил Флоренций.

— Я бы, пожалуй, — начал Филет, — включил ее в такой богатый предмет, как злосчастия, постигающие людей там, где они мнят себя в безопасности и пренебрегают осторожностью; тут можно было бы вспомнить афинянина Ификрата, утверждавшего, что нет ничего хуже, когда полководец говорит: «Я этого не ожидал», и то, с какою предусмотрительностью он переправлял свое войско через реку вечером, чтобы грязь, принесенная ее волнами, не заставила насторожиться город, а с другой стороны — людей, чрезмерно уповавших на неприступную скалу, непроходимые воды и так предавших себя в руки Сципиона, Александра или еще кого-нибудь из полководцев, умевших дознаться, что вода отступает, что на скале есть тропа и что везде, где природа возводит трудности, есть способ к победе. Я бы привел много доводов и намекнул, что у меня их еще больше: так поступают и полководцы, чтобы устрашить осажденных, показывая им своих лучших воинов в блестящих латах, а худших оставив вдали вместе с обозом, чтобы было не различить, люди это или животные. Утомив слушателей этим рассуждением, я бы вдруг вернул себе их внимание и приязнь, развеселив их нашим новым знакомцем и его несчастной ношей. А ты, — обратился он ко мне, — что думаешь?

А так как я слушал их невнимательно, развлеченный своими мыслями, то отвечал таким образом:

— Я думаю, какой прок был этому несчастному в том, что он видел выдру с сапогом, если этот сон ничем не мог ему пособить, ведь то, что он предсказывал, происходило в тот самый миг, если уже не произошло; так приключилось и с царем Ресом, которому снился Диомед в тот самый час, как он стоял с мечом у него над головою, и с тем консулом, что взял Кротон, заставив горожан поверить мнимому беглецу, а потом его выгнали из сената за то, что у него серебряной посуды было на пять фунтов больше положенного, — он ведь ослеп во сне, когда ему снилось, что он слепнет. Воля ваша, а я не понимаю, к чему такие сны, коли они только издеваются над человеком, вместо того чтоб предупредить об опасности и подать какой-нибудь дельный совет.

Надо мной смеялись, но недолго, ибо впереди показался постоялый двор, давно уже всем ожидаемый, и отвлек к себе разговоры.

IX

В Себастии мы встречены были торжеством: здесь Филаммона ждали и слали нам навстречу гонцов с извещениями, сколь сильно нас желают видеть. Мы с гордостью наблюдали, какое почтение оказывают нашему искусству и сколь далеко оно способно прославиться. Именитые граждане вкруг Филаммона роились, словно пчелы вокруг своего царя, он же отвечал им с учтивою скромностью. Повели нас, говоря, что все приготовлено, и вскоре мы, дорожную пыль смывши в бане, входили в зал, где ждало нас устроенное городом пиршество. Ктесипп, поглядев на пышные приготовленья, воскликнул:

— Благословенны люди, знающие, как кормить ораторов! Кто-то из древних, встретив на базаре софиста за покупкою окуньков и другой дешевой снеди, сказал ему, что нельзя достойно изобразить высокомерие Ксеркса и Дария, коли сам кормишься вот этим. А у здешних граждан, верно, цветет красноречие, достойное лучшего века, если они кладут своим речам столь прочное начало.

Один из наших гостеприимцев, Иларий по имени, подтвердил, что так у них и ведется, мы же поздравили друг друга с тем, что здесь оказались. Когда началась трапеза, Филаммон, на почетном месте водворенный, не знал отдохновения, как человек, на которого обращено общее внимание. Два мужа себастийских, один Лисимах, другой Дионисий, сперва заняли Филаммона вопросом, должно ли в пиру беседовать о важных предметах и не лучше ли, как то в обычае у персов, провождать время в молчании, однако видя, что он отвечает скупо и медленно, не покрасоваться желая, но добросовестно сказать, если нельзя не отвечать вовсе, оставили его и ринулись в пиршественную битву, пылая превзойти другого познаниями и сдобрить всякое блюдо своей ученостью.

Когда подали здоровенную свинью, из чрева которой, едва его взрезали, посыпались бекасы, обкатанные в муке, Лисимах, потребовав подать ему одного, приветствовал его именем Сфенела, говоря, что и вправду они не слабее своих отцов, того же, что достался Иларию, восхвалял, называя его Ферсандром. Тогда между Лисимахом и Дионисием завязался спор, сколько раз Троя была захвачена неприятелем по вине коня и отчего это вообще бывает, что время от времени похожие вещи попадают в похожие приключения, словно в мире мало материала на разные. Иларий же назвал одного бекаса Фалпием и тем обрушил на себя ученость Лисимаха, корившего его за незнание, что Фалпия не было в Эпеевом коне, причем Лисимах ссылался на поэму аркадца Сакада, где перечислены все до единого, кто таился в сосновой утробе, Иларий же защищался, указывая, что не могли греки, паче всего блюдущие справедливость и ради нее десять лет кряду не приходившие домой, не воздать чести элидянам, пропустив их вождя. Затронули они также Фанниев и Дидиев законы о роскоши, поочередно перечисляя, что именно на их пиршестве нарушает эти законы и каким образом; Лисимах хотел выступить защитником устриц и дроздов со спаржей, но Дионисий ему не дал, тогда тот обвинил его в зависти к ораторской славе. Когда же им это прискучило, они заметили флейтистку и сделали ее поводом битвы, заспорив о том, подобает ли ей здесь быть или нет, и ссылаясь на разные пиры, за которыми обсуждалось что-нибудь важное. Долго бы они ее обгладывали, если бы в ту пору не внесли блюдо какой-то мелкой рыбешки, плававшей в обильном соусе: Дионисий оказался ревностный ее поклонник, Лисимах же, искоса поглядев, как тот за нее взялся, громко продекламировал: «Всех он глотает, какую ни схватит». Тут начался меж ними новый спор, о том, какое цитирование считать уместным; много мы услышали таких историй и примеров из таких книг, которых прежде никто из нас не знал, ибо память у здешнего люда столь же крепка, как утроба. Наконец Лисимах, прекращая битву примирением: «Смотри, — говорит, — друг мой, сколь широкое поприще Музам открыло это блюдо! Будем же бодры и сохраним себя для десерта». Тотчас они нашли, к чему еще привязаться, и углубились в новое разыскание, я же, не столько едой увлеченный, сколько зрелищем того, как каждый кусок, словно тело Патрокла, оспоривают в жестоком ратоборстве храбрейшие мужи, спрашиваю соседа, часто ли у них пиры совершаются подобным образом.

— Да почитай что всегда, — отвечает он, — коли соберутся эти трое вместе, а если и нет, каждый из них стоит целого войска; с месяц назад упал на Лисимаха вон тот балдахин, столько пыли подняв, что все пироги будто трауром облеклись, и что ты думаешь — он не позволил себя распутать и вытащить, покамест не перечислил всех примечательных лиц со времен Девкалиона, на которых упал балдахин, затем всех, с кем что-либо приключилось на пиру, доброе или дурное, и не напал на Фортуну в отменно составленной речи с горькими попреками, а потом, повернув знамена, в столь же прекрасной манере не воздал ей хвалу за все блага, коими она нас осыпает. Был у нас один человек, всем усладам предпочетший хорошую бронзу и собиравший ее отовсюду, не жалея издержек; когда же под старость, ослепнув, чужой водился рукою, все ж по сокровищнице своей ходил, ни на кого не полагаясь, кроме своего нюха, от вазы к вазе. Зашел к нему однажды один человек — ибо мы, с позволения сказать, и приезжих водили на него любоваться — державший коринфскую статуэтку в руке, и сбил его с толку: остановился наш слепец и принялся кричать, что этого тут прежде не было. Вот какие люди у нас живут! Подумаешь, что сбился с пути и ненароком в Афины попал, такая кругом кипит палестра учености и лабиринт искусств.

— Знал я одного человека, — промолвил Гермий, — который, будучи поражен такою же тьмою очей, тем же манером брел вдоль стола в поисках хиосского, дабы оно, «смешавшися с Зевсовым ливнем», разрушило его заботы. Вот сколь могущественно в наших трудах упражнение!

Тут захотелось мне съесть чего-нибудь, на чем еще не плясали себастийские Музы. Я приметил блюдо с пирогами приятного вида и запаха и спросил у соседа, что это за пироги и почему о них до сих пор ничего не сказано, словно древние авторы ими пренебрегают.

— Пироги с козьим сыром, — отвечает он, — издавна их любят в нашем краю; и хоть это не тромилейский сыр и не сицилийский из Сиракуз, равно как не любой другой, прославленный комическими поэтами, и не варят их в меду, не посыпают кунжутом, не закручивают, как те, о которых говорит Демосфен, не придают им форму женской груди, как сообщает Сосибий в книге «Об Алкмане», затрагивая женские пирушки, и не едят в преисподней, как у Менандра, а все же тому, кто их отведает, не придет в голову печалиться, что не от Амалфеи они ведут свой род и что Геракл их не едал.

Так он мне посредством отрицаний описал чудесную природу этих пирогов, а я, считая эти сведения достаточными и не думая дожидаться, когда этот добрый человек развернет передо мною историю лепешек и ватрушек лидийских и милетских, описав по порядку, от какого честного теста они произошли, с какими словами отправили их в печь, каковы были их деяния и чем примечательным сопровождалась их кончина, принялся за еду, рассудив, что эти безвестные пироги в самый раз для человека, ничем не прославленного, каков я сам. Голод мой оказался короче, нежели воображение представляло, и в скором времени я утолил его в меру и сверх нее и мог теперь думать о других вещах, именно об обещании Филаммона отплатить нашим хозяевам, выступив с публичною речью, на свою тему или предложенную, как им угодно. Я и верить не мог, но как все уверяли меня, что это дело решенное и люди уже собираются, сгорал от нетерпения, представляя, какая нам предстоит отрада.

Вот уж, и козьею мудростью, и филологическими разносолами сполна утолившись, поднялись мы и двинулись туда, где назначено быть собранию; вот мы стоим, слушая, как переговариваются горожане о нашем наставнике; вот и Филаммон, став перед толпою, одним видом заставил всякого утихнуть и произнес первую фразу; и тут настиг меня такой стыд и такая скорбь, каких я мало в своей жизни припомню: ибо желудок мой, набитый и доселе молчавший, вдруг замычал, заглушая начатую речь. Я понадеялся было, что обойдется, и тщетно, ибо это был не уходящий гром, но труба к сражению: минуты не прошло, и так меня скрутило, что глаза затмились и холодный пот проступил на лбу. Я, уж и о стыде забыв, начинаю пробиваться к выходу, в тесноте недовольных, меж тем как любимый мой учитель невозмутимо ткет и сплетает периоды. Вытолкнувшись из дверей, пускаюсь бежать, спрашивая прохожих, где у них тут общее место, но указаньям не успеваю последовать, скакнув в ближайшие кусты и там укрывшись, весь в слезах и смраде. Думал я быстро отделаться и вернуться туда, где люди, у которых все хорошо, вкушают удовольствие, каких мало, но проклятые козы выходили из меня, словно из пещеры Полифема, в несметном количестве. Когда же, отдав долг своему телу за неделю вперед, кидаюсь я обратно в надежде, что ни вид, ни запах мой не выдают, где я был и чем промышлял, уже издалека слышу поднявшийся в зале гул и, подходя к дверям, сталкиваюсь с сияющим Иларием.

— Ну, — говорит он мне, — отмечу я этот день белым камешком в календаре: досель не приходилось мне слышать такого оратора, хоть и сами мы не бедны дарованиями, и много славных витий у нас побывало. И хоть трудно выступать по вопросам, давно обсужденным и о которых сто раз говорили самые приличные люди на общественных похоронах, он и эту трудность победил. Как тихо и сладостно он начал и как широко разлился! в самых смелых фигурах какую сохранял степенность и как умел сдобрить ее и кротким увещеваньем, и неожиданной остротой! до какой торжественности поднимался, не забывая, однако, самого себя и не пускаясь катиться, словно лесной пожар, как то бывает с людьми, не властными над своим вдохновением! Когда же заговорил он о том, что горожане, дающие приют чужеземцам, блюдут сдержанность и в избранных сонмах, и в народном собрании, из боязни, как бы чужой глаз не нашел в них буйного своенравья, а кроме того, заботятся и о храмах, и о родниках, и о гимнасиях, дабы доставить гостям все потребное и ничем не повредить благоустройству, — я думал, сердце мое лопнет в горле: таким умилением этот божественный муж меня наполнил. Сам Горгий, поднимись он из гроба, не умел бы ни сказать лучше, ни достойно похвалить сказавшего. Счастлив ваш гений, что к такому привел вас наставнику: много сладости, я думаю, вы черпаете из этого источника.

За ним и другие потянулись из дверей, шумно переговариваясь и на все лады восхваляя нашего Филаммона. Тогда я ударил в живот рукой и обратился к желудку с такой речью:

— О строптивый раб, тягостный спутник, смрадный котел скорбей, Тартар моего тела! Долго ли ты будешь испытывать мое терпение и позорить меня перед людьми? Мало тебе, что в доме моего отца тебе доставалось все самое сладкое и нежное, что и теперь, унесенный из отчизны невесть куда, я прикладываю все усилия, чтобы тебя унять и ублаготворить, и лью в тебя масло, словно мореход в бунтующее море, — ты, неблагодарная пропасть, не связываешь себя соображениями приличия, воешь посреди порядочного города, как волк зимней ночью, и ведешь себя так, словно твои желания выше всего на свете! Многого ждал я от твоего недомыслия, но такого вероломства не мог и представить. Кто учил тебя говорить, когда твой хозяин молчит, и своими жалобами прерывать лучшего из ораторов? Разве ты не вытерпел фригийского каменного сыра и смокв, морщинистых, как престарелые скопцы, галатских бобов, что болтливей самих галлов, понтийских жирных орехов, от которых болит голова, и кислого соуса, который и ослиное копыто разъест, не то что разборчивую утробу, — разве ты, повторяю, не вынес все это и много худшее, что теперь сокрушили тебя себастийские козы? Смирись, говорю я тебе, смирись, не то я посажу тебя на одну воду, так что ты забудешь, когда в последний раз припадала тебе нужда опорожниться!

Насытившись этими попреками, я, немного утешенный мыслью, что Филаммон, наконец простившись со своим трауром, еще даст мне случай слышать его речи, иду искать Флоренция, намеренный в беседах с ним забыть о своем разочаровании.

X

Друг мой тотчас накинулся на меня с восхищениями и расспросами, все ли я расслышал в Филаммоновой речи и хорошо ли запомнил; а как я был слишком опечален, чтобы врать, то открыл ему, что, подобно Филоктету, в то время как все прочие, собравшись вместе, прекрасными вещами занимались, мыкался в одиночестве, привязанный к своему убожеству. Флоренций, видя мое уныние, чистосердечно опечалился вместе со мною, а потом, когда наскучило нам так сидеть, предложил дочитать книгу о Кассии, чтобы было видно, что бывают беды и тяжелее. Я согласился и стал его слушать, он же прочел следующее:

«Со многими тяготами добравшись до Крита, Кассий поселился в Гортине, где нашел людей, знакомых с его славой. Он мало ценил их поклонение и удерживал насмешку лишь по обязанности хорошо принимаемого гостя: в критских любителях красноречия ему не нравилось, что, подобно красильщикам, злоупотребляющим той краской, которая нравится покупателю, они ищут площадного одобрения. О таких он говорил, что не упадок дарований приводит в ничтожество нашу палестру, но желание угодить публике, предпочитающей Цестия Цицерону, и что для соревнования с этими ораторами надобно не больше таланта, а меньше разума. Когда его известность упрочила его положение в краях, где он ни на что доброе не надеялся, ему можно было перевести дух и благодарить случай, не хотевший преследовать его далее. Словно взамен всего утраченного, он получил нежданный дар. Гостя у одного поклонника, Кассий приметил в чулане груду старых книг, сваленных в ожидании последнего распоряженья; от скуки занявшись ими, он вскоре понял, что у него в руках сочинения Валерия Сорана. Как утверждает Фабий Сабин, после гибели Валерия его сочинения достались Атею Капитону, который многому из них научился, однако воспользовался приобретенным искусством всего раз. Удрученный зрелищем бедствий, которым по его вине подверглась Римская держава, и полный отвращения к былым занятиям, он забросил эти книги, а после его смерти они пылились на Крите, сваленные в угол, и переходили из одних равнодушных рук в другие, пока не попались Кассию. Чудесным кажется, что они, самим пренебрежением спасаемые, столько лет пребывали невредимы, чтобы достаться тому, кто знал им цену: будто земля отворилась и отдала ему покойника. Кассий выпросил всю эту груду у хозяина, который отдал бы ее любому, и, запершись с нею дома, много дней провел в изучении написанного Валерием. Словно вновь попавший в школу, он с усердием и смирением усваивал небывалые уроки, пока не овладел зельями, открытыми Валерием, и не научился примешивать их к обычной речи, так что она приобретала чудесную силу, хотя и жалкой, по совести сказать, и недостойной была та арена, на которой ему приходилось подвизаться. Допущенный к судам, он обвинял однажды в отцеубийстве распутного юношу: тот запирался, его защитник был красноречив; когда он воскликнул, обращаясь к умершему: «О если бы ты, не по своей воле ставший причиною этой тяжбы, мог увидеть ее, чтобы соединить с нашею скорбью свое возмущение!», Кассий насмешливо заметил, что не стоит употреблять фигур, которые не хочешь увидеть сбывшимися; защитник отвечал ему презрительно, Кассий же, не смущаясь, завел какую-то речь, которую поначалу сочли детской, путаной и не относящейся к делу, как вдруг между ними начал очерчиваться какой-то образ, сперва туманный, и наконец поднялся, озираясь, человек в летах, с разбитою головою, тянущий руку к подсудимому. Все наполнилось шумом; ошеломленные судьи призывали к порядку, юноша пронзительно кричал, люди переспрашивали друг у друга, сказал ли призрак что-нибудь. Слух об этом, с подобающими преувеличениями, распространился по городу, заставив и тех, кто был враждебен Кассию, смотреть на него как на чародея. После этого Кассий, не довольствуя честолюбие судебными делами, вслед Лабиену принялся за историю, не щадя ни живых, ни мертвых, но обходясь с каждым так, словно ему дана власть выносить приговоры, и недостаток свидетельств восполняя догадливой неприязнью: одним он припомнил богатство, добытое распродажами и доносами, другим — распутство, погубившее наследственный достаток, с одних совлек славу, добытую искательством, других корил небрежностью, с какою они скрывали свои пороки. Наконец в Риме принуждены были вспомнить о Кассии, чей нрав не смягчило изгнание: словно боец, закаленный в тяжких краях, он слал в неприятелей стрелы, ополченные желчью. Обративший на себя и прежнюю, и новую ненависть, он по прошествии десяти лет снова сделался предметом разбирательства в сенате, не склонном щадить человека, который, как изверг общества, принужден обитать вне стен города, поношеньем самому себе и тяготой для мертвецов. Имущество Кассия было конфисковано, а сам он отправлен из Гортины, где был окружен благоговением, словно место, пораженное молнией, на отдаленный Сериф, где для него не было ни пищи, ни крова, ни узаконенной снисходительности.

На сем острове была деревня, жители которой вкушали бы мир, дарованный им безвестностью и скудостью, если бы не два человека, влиятельнее других, меж которыми тлела, никогда не угасая, вражда, поддерживаемая усердными сторонниками. Появился, однако, в тех краях изгнанник Кассий и, словно обстоятельства не учили его смирению, взялся поведать этим двоим, сколь благоразумно хранить добрые отношения с теми, с кем не можешь расстаться, и как опрометчивы те, кто этим пренебрегает. Они, однако, с презрением отнеслись к человеку, лишенному воды и огня, но вздумавшему учить их гражданской добродетели. Ночью одному из них, по имени Полиид, приснилось, что он стоит на окраине деревни, а в кустах перед ним прячется что-то, готовое на него накинуться. Проснувшись, он не придал этому важности, но видение повторялось ночь за ночью, так что, завороженный ужасом и снедаемый тревогой, от бессонницы он стал непохож на себя. Однажды он столкнулся со своим противником на краю деревни; они заговорили, вопреки обыкновению, мирно, но Полиид, примечая, что его собеседник то и дело оглядывается, словно по наитию спросил, не снится ли ему чего: когда же тот признался, что каждую ночь видит во сне эти кусты, оба решили, что эти видения насланы на них Кассием — кого, в самом деле, винить в подобном деле, как не человека, весь Рим истязавшего своим злоречием? — и согласились в необходимости ублаготворить его. Они нашли Кассия, угнездившегося в тесной пещере близ деревни, и, наперебой лаская его и на все лады превознося, выказывали в лести непритворное единодушие: общий страх заставил их забыть о гневе и честолюбии. Кассий, выслушав их, взял стебель морской полыни, которою полон «Сериф, исцеленье дарящий», и, размяв в пальцах, коснулся век их обоих. Ночью им привиделось, что в кустах шуршит что-то, уходя прочь, и больше никакие видения их не тревожили. После этого Кассий сделался святыней деревни: предложить ему кров никто не отважился, но тайком носили еду, так что от ежедневных забот он был избавлен. Тем сильнее томили его праздность и одиночество. Часто, говорят, он проводил время на берегу, поочередно поднимая из волн всех свидетелей, выступавших на процессе Нония, и принуждая их заново давать показания.

На одиннадцатом году, что он проводил средь этих утесов, Квинкций Криспин, проплывая мимо Серифа, по какой-то надобности остановился там и, слыша от местных жителей, что Кассий Север, знаменитый оратор, до сих пор жив, захотел его видеть, побуждаемый как любопытством, так и желанием вызнать что-нибудь о кончине своего отца. Тот был сослан на этот же остров и здесь кончил свои дни: таков был гнев Цезаря Августа, что пережил человека, на которого был направлен, и даже по смерти своей Квинкций, человек суровый и надменный, не избавился от окружения нищих рыбаков и ссыльных астрологов. Итак, Квинкций-младший, высадившись на острове и спросив, где обитает Кассий, отправил к нему одного его деревенского знакомца, чтобы вызнать, в каком тот расположении духа и прилично ли будет его видеть. Кассий, изнуренный старостью и нищетою, лежал на постели, когда довели до него, кто и зачем ищет с ним встречи. Он отвечал, что был дружен с изгнанником, утешал его при кончине и произнес по нему надгробное слово, которое доныне помнит в точности, так что если Квинкцию хочется знать, какова участь наказанного богами и какими речами его провожают, пусть не постыдится его бедного жилища. Квинкций отправился со своей свитой и, придя в деревню, спросил у какого-то человека, чинившего сеть, где Кассий: тот принялся отвечать, но оказался заикой, и чем больше он силился услужить Квинкцию, тем меньше его понимали. Спутники Квинкция привели из ближайшей хижины еще одного, но тот оказался заикой хуже первого, и хотя каждый пытался объяснить, что говорит другой, они лишь путали сеть и множили невнятицу. Наконец Квинкций, раздосадованный и потерявший время, отыскал пещеру и вступил в нее, чтобы обнаружить Кассия, только что испустившего дух и стынущего под жалким рубищем. Впрочем, Юлий Граниан в третьей книге «Светилен» утверждает, что всю эту заминку с заиками подстроил сам Кассий, подбивший и наставивший двух бродяг, чтобы потешиться над Квинкцием, и устроеньем этого зрелища подорвавший в себе последние силы; нам, однако, кажется неприличным без надежных показаний сводить человека в могилу подобным образом.

Через несколько лет Гай Цезарь, приняв власть, позволил разыскать и читать книги Кассия, равно как истребленные по сенатскому указу сочинения Тита Лабиена и Кремуция Корда: по его словам — чтобы никакое деяние не было потеряно для потомков, по мнению многих — чтобы его собственные злодейства, сравниваемые с делами его предшественников, вызывали меньшее возмущение.

Вот все, что нам известно о Кассии Севере».

Этим Флоренций кончил. Я, пораженный книгою и колеблясь между разноречивыми мыслями, хочу с ним беседовать и не знаю, с чего начать. Тут входит Ктесипп и спрашивает, как нам понравилась речь Филаммона, а мы хором отвечаем, что это была, без сомнения, прекрасная речь, образцовая речь, несравненная речь; видя у Флоренция книгу в руках, он спрашивает о нашем чтении, а Флоренций с неохотой ему отвечает.

— Как же, — начинает Ктесипп, качая головою, — старинная книга и славная; из наших никого не найдешь, кто бы ее не читал, а иные помнят наизусть. Некоторые, правда, говорят, что она из рода тех, что связками продаются на базаре, приписываются Ктесию, Филостефану, Исигону Никейскому и другим почтенным старцам, которые скорее дадут себя убить, чем в чем-либо соврут, и полны невероятными историями о седых младенцах, людях, убивающих взглядом, и превращении женщин в мужчин. Но мы гневно отметаем их низкие намеки и говорим, что эта книга о Кассии Севере — самая правдивая книга на свете и побуждающая каждого, кто хоть что-либо смыслит в жизни, подражать делам, которые в ней описываются. В самом деле, кому не хочется быть новым Кассием? Плохо только, что и тот, кто располагает такой силой, не знает способов с ней совладать и речами своими творит вещи, которым не хотел бы считаться родителем. Самолюбие ли, стыд ли причиною, но люди скорее скажут тебе, что лишены всякого дарования, чем признаются в неведении, какие следствия влечет за собою употребление переносных слов, что произойдет от энтимемы, а что — от излишней краткости в повествовании. Ты, я полагаю, не слышал об этом? Этот юноша уж точно тебе не поведал — он скорее руку даст отсечь, чем признается в немощах своего любимого волшебства. К примеру, Афинодор, твой земляк, когда начинал говорить, у многих открывались старые свищи на ногах, а речью Леонида к воинам того добился, что слушавший его город несколько месяцев страдал от невиданно размножившихся мышей, которые сгрызли все, вплоть до щитов и седел. Антиох из Эг Киликийских — спроси о нем у Евтиха — держал речь уж не помню о чем и сказал ее прекрасно, однако половина слушателей осудила его деревенскую манеру чесать пятерней темя, хотя он был уверен, что ничего подобного не делал. Руфин Смирнский, стоило ему начать речь за отца, обвиняемого сыном в помешательстве, наслал на слушателей такую неописуемую похоть, что едва ли четверть дослушала его доводы, остальные же кинулись по домам, и горе тому, кто им попался на дороге. Гераклид же ликиец, когда уже долгое время жил в Смирне — Гермий не даст мне соврать, — и туда стекалось, чтобы его слушать, юношество лидийское, фригийское и карийское, решил и сам пуститься в странствия, дабы никого в Азии не обделить отрадами своего дарования. И вот он отправился в Магнесию и произнес там речь, при великом стечении народа и ко всеобщему удовольствию, а после на окраине города свалился с крыши кровельщик и сломал себе шею. Не ведая о том, Гераклид поехал в Сарды и там блистал в речах на предложенную тему, а потом и в Сардах упал кровельщик; в Фиатире то же, а в Пергаме уже прослышали о том и ждали не столько Гераклида, сколько того, кто после него свалится и откуда; в Анкире его приняли с честью, но держать речь не позволили, сказавши, что у них хороших кровельщиков наперечет, а теперь еще и пергамцы у них заняли, так что пусть побережется; когда же он, в негодовании и никуда более не заезжая, возвращался прямиком домой, намеренный при первом случае сказать речь против фригийского невежества и скудоумия, его и смирнцы не хотели пускать в ворота, ибо молва о кровельщиках, сыпавшихся, как горох из перезрелого стручка, едва Гераклид открывал рот, летела впереди него, к тому же после его речи по всему Пергаму скисло молоко, так что младенцев кормить стало нечем, зато блинов было некуда девать, — и сколько ни бился Гераклид, доказывая, что по части молока он ни при чем, а все же немилосердные сограждане заставили его день-другой простоять за стеной, словно вражеское войско, и пустили лишь после того, как он поклялся впредь так не делать, словно знал, что именно он делает. Казалось бы, среди многих, кто над этим бился, он единственный приблизился к решению загадки, ибо по крайней мере его речи всегда влекли за собою одинакие следствия; трудность, однако же, в том состояла, что речи были разные, а испытывать, какое именно их свойство — повтор ли падежей, описание ли картин и мест, подбор старинных слов, предвосхищение доводов или иное что — влечет за собою падение кровельщиков, смирнцы ему не позволили, и тут едва ли кто их осудит. Вот так, дорогой мой, обстоят дела «в Пергаме священном»; рассказываю тебе это по любви, ибо твой Флоренций — погляди на его смущение — боюсь, долго бы еще держал тебя в неведении и морочил голову.

XI

Смущенный тем, что Ктесипп мне сказывал, и досадуя на колкости, которые отпускал Гермий, я думаю, кого бы другого спросить об этой книге, коль скоро она ни для кого не тайна, и в этих раздумьях встречаю Лавриция, самого старшего среди нас и самого серьезного. На мой вопрос он отвечал так:

— Да, я читал эту книгу, как и всякий, и нахожу, что она весьма полезна и была бы еще полезней, если бы ее верно понимали. Сочинитель прекрасно применяется к нашему нраву: зная, что читатель заскучает от безыскусного поучения и отбросит книгу, не желающую его развлекать, он обращается с ним, как с ребенком, обмазывая медом край чаши с горьким снадобьем. Истины, необходимые всякому, кто хочет сделаться оратором, он излагает иносказательно: а если ты думаешь, что многих это сбивает с толку, вместо того чтобы научить, помысли о том, что это некие дивные врата в риторику, отворяющиеся не всякому, но лишь тому, кто проникнет сквозь поэтический вымысел. Так, выбрав для своего рассказа лицо, не украшенное добродетелями, но дурного нрава и беспутной жизни, сочинитель показывает нам, чтó в ораторе зависит от добронравия, а что — от умения говорить и какие препятствия перед ним возникают, когда одно не сочетается с другим. Не буду упоминать ни о процессе Нония, ни о Лабиене, убивающем себя в родовой гробнице, ибо тут поучение, можно сказать, выходит на поверхность; отмечу лишь, сколь изящно выбран местом его изгнания Крит, самое название которого напоминает о суде и о собеседовании с божеством. Заставив же своего Кассия достичь вершин искусства в ту пору, как он находится в изгнании, лишенный собеседника и ценителя, автор намекает, что оратору, если он привержен своему занятию, не должно из тщеславия следовать площадным пристрастиям, но, затворившись в своем разуме, внимать его строгому суждению, «играя для себя и для Муз», как говорится. Жалок тот, кто тешится этой книгой, полной высоких достоинств, словно ребяческой гремушкой.

— Пусть так, — говорю, — а что же призрак, показанный Кассием в критском судилище?

— Это, — отвечает он, — прославление того качества речи, что зовется наглядностью или ясностью: она имеет великую важность в повествовании, когда надобно не только сказать, но некоторым образом представить глазам какую-нибудь истину, как, например, при убийстве — нападение и тщетное бегство, мольбу и роковой удар. Великой и заслуженной славой пользуется оратор, умеющий пробудить нашу способность грезить, когда нам во сне и наяву мнится, что мы странствуем, сражаемся, говорим с толпой, утопаем в богатствах, — словом, все скитанья нашего воображения обращающий в свою пользу; таков был Цицерон, когда говорил: «Воспламененный злобою и неистовством, он явился на форум: пылали глаза, на лице лютость изображалась»; таким чародейством пользовался и Марон, говоря: «на гладкой груди отверстую рану» или «пред смертью своей вспоминая сладостный Аргос» и многое другое в том же роде, чему примеры ты, думаю, и сам можешь припомнить.

— А на Серифе, — говорю, — когда он заново устраивал суд над Нонием, словно с упущениями справленное торжество, и свидетелей себе выводил от скалы и от дуба? И это, скажешь, не чудо, а поучение? Растолкуй же, прошу тебя, в чем оно состоит: я ведь хочу быть хорошим оратором, а не посмешищем для хороших.

— Неужели, — говорит он, — ты не видишь, что эта картина призвана напоминать оратору, сколь важно для него обладание хорошей памятью? Оставим в стороне Кинея, впервые пришедшего в сенат, а на другой день приветствовавшего всех сенаторов по имени, не помянем и Гортензия, весь день просидевшего на аукционе, а вечером перечислившего в правильном порядке и проданные вещи, и цену их, и покупателей. Кто из нас, посвятивших жизнь словесному искусству, не знает, что без памяти остановилась бы всякая речь, не в силах сладить сама с собой, с памятью же ты можешь странствовать по прошлому, как мы по Азии, останавливаясь, где тебе угодно, созерцая вещи, кои вызывают твое любопытство, и воскрешая любого человека, чтобы поговорить с ним? Справедливо считают ее чем-то божественным: когда человек лишается имения, когда болезнь поражает его тело, а смерть уносит друзей и родных, он сам остается тем же; но если покидает его память, то и самого человека уносит с собою.

Я сказал Лаврицию, что он меня убедил, чтобы кончить этот разговор; мы разошлись, и я двинулся в гостиницу, раздумывая о том, почему, стоит мне утвердиться в какой-нибудь мысли, каждый спешит вызвать во мне сомнения.

— В самом деле, — сказал Евфим, услышав, как Лавриций насмехался над нашими с Флоренцием чудесами, — если что-то глубоко зарыто и его поиски обещают больше труда, чем удовольствия, люди не очень-то торопятся этим заняться. Один человек прогуливался по берегу Гарпесса в задумчивости; по случаю мимо него проплывал утопленник; гуляющему, когда он взглянул на покойника, показалось, что где-то он его видел, но он не мог вспомнить, где именно — то ли в Рамах на ярмарке, то ли среди родственников первой жены, — и, занятый этой мыслью, тихонько брел по берегу, глядя утопленнику в лицо, и прошел так две мили, пока не наткнулся на стражников, тут же схвативших его за бока: он-де утопил этого человека, а теперь не может насытиться его видом; и ему пришлось выложить все деньги, какие у него при себе были, лишь бы отделаться от этой невзгоды. Поэтому я бы не стал порицать всякого, кто бросает подобные изыскания как сулящие больше убытка, чем удовольствия.

Я махнул рукою и оставил его наедине с этими рассуждениями, спеша помочь моим товарищам в деле с чудесным садом, которое нас тогда сильно занимало. Один из сотоварищей моих, Сосфен, назавтра после речи Филаммона гуляя по городу, приметил несколько молодых ореховых деревьев, растущих подле самой стены на проплешине. Показалось ему, что третьего дня, когда проходил он здесь, ничего такого не было; он пошел рассказать другим, а пока добрался, совершенно уверился в мысли, что эти дерева выросли силою Филаммоновой речи. Он привел всех с собою; мы глядели на орехи с благоговением, уверяя друг друга, что таким стройным, красивым и уж наверное плодовитым деревам не могло быть иной причины, как красноречие нашего наставника. Мы увили их венками и ушли. А как от гордости нас распирало, мы не скрывали своей находки, но усердствовали расславить нашу школу и тем навлекли на себя зависть, ибо в этом городе была школа некоего Картерия, ученики которого глядели на нас косо. Сам Картерий был человек горячий и воинственный и, даже начиная похвалу Елене, торопился затащить ее на стену, чтобы она оттуда глядела на ахеян с их военными упражнениями; учеников своих он воспитывал в том же духе, так что они поношением для себя считали, что апамейцы явились к ним незваные с запасом апостроф и предвосхищений, будто здесь своих нет; а когда мы начали притязать на их орехи, они не стерпели и заявили, что наставник их, Картерий, на днях говорил о целомудрии с великим одобрением публики, так вот эти дерева — его искусства дело, а не каких-то захожих наглецов. Мы возмутились и завопили, отчего же их город доныне не оброс чудесными садами, если не первый год живет в нем Картерий и проповедует свое целомудрие. Те отвечали, что покамест не было здесь чужих, не надобны были и доказательства того, каковы способности их наставника, теперь же всякому будет ясно, кто чего стоит. Так препирались мы, защищая свою честь. Меж тем кто-то пошел навестить дом подле пустыря; там жил один человек преклонного возраста; его спросили, росло ли тут что дней пять назад, но он так поражен был в своей памяти и такими привычными глазами на все кругом глядел, что не мог определительно сказать ни того, что орехи и прежде там были, ни того, что их не было. Досада наша росла, а противники не унимались. Они ловили у гостиниц всякого приезжего и вели его смотреть примечательные в городе места, среди прочего показывая и превознося пустырь с орехами, сие поприще местных Муз; эту затею мы считали нечестной. Кто-то догадался под рукою пойти к старику, живущему подле пустыря, и посулить ему то и то, и еще больше того, если он вспомнит, что орехов тут прежде не было, и засвидетельствует это перед людьми, и дело сладилось бы, если б наши соперники не поспешили обещать ему вдвое больше. Этими посулами мы испортили старика: он постиг важность утлой своей памяти, надулся и стал заламывать цену, словно единственный перевозчик на реке. Теперь у нас была новая забота, где добыть денег, чтоб удовлетворить эту старую прорву, которая хотела больше, чем помнила; впрочем, и враги наши были люди не избыточные, так что распря наша ушла покамест в денежные подсчеты и замыслы. В дурной час пришла нам мысль выставить охрану у орехов, чтобы охладить вражескую школу, когда она приведет сюда новых гостей: Картериевы ответили тем, что разбили на пустоши лагерь, да еще выцарапали свои имена на каждом дереве. Наши, недолго думая, перебрались из гостиницы на поле пререкания, разложили костер напротив вражеского и по ночам пели песни своего сочинения. Немного времени понадобилось, чтобы перебранка перешла в побоище, когда кому-то вздумалось помочиться в чужой костер; мне в лоб запустили комом земли, и я благодарил небо, что не камнем, не то бы мне оттуда и не подняться. Нашим пообломали бока порядком, но и Картериевы без подарков не ушли. На беду кто-то запустил факелом, он упал под самыми деревьями, трава занялась, а пока свалка наша кончилась, орехи уже дымились все черные. В угасающем пламени видно было, как старик выходит из дому, крича, что согласен на первую цену. Мы плюнули ему на порог и побрели назад в гостиницу. Там, поминутно хватаясь за бока и думая то о нашей славе, то об ущербе, ею доставленном, покамест Евфим, попрекая мое легкомыслие, искал лукового соку для примочек, я вспомнил, что заводилою нашим в этой походе, человеком, оживлявшим наше рвение и порицавшим мешкотность, первым, кто выходил на бой, и последним, кто возвращался с поля, был добрый наш Лавриций. Тогда утвердился я в мысли, что человеку столь дороги его мнения, что он держит их подале от своего поведения, чтобы, не ровен час, не попортить. За этими наблюдениями застал меня Флоренций, вошедший с вопросом, ведомо ли мне, какова подлинная цель нашего путешествия и куда Филаммон нас ведет.

Книга третья

I

О том разговоры давно шли, особенно после Пессинунта, так что я спросил Флоренция, новое ли что он прослышал, отчего так растревожился. Он отвечал, что теперь знает заподлинно, а дело обстоит так, что Апамею мы покидали, может, и с объявленным намерением, но потом начали в городах встречать Филаммона гонцы с письмами, в коих просят его пособить армии. Таких писем он получил не одно и не два, но нам не сказывал; просили же его о том, чтобы он, коли так вовремя начал свое путешествие, не оканчивал его, но двигался через Галатию и Каппадокию, пока не встретит людей, коим поручено его проводить в назначенное место. Я спросил, что же такое от Филаммона надобно, что ради этого ехать до самого Евфрата. Тут мой приятель сказал такое, что я ушам не поверил: именно, что Филаммон, как великой силы ритор, о чем всему свету известно, многое может против наших врагов и их кичливой силы, а просит его о том, как слышно, человек, ныне назначенный командовать нашими действиями против персов. Я мало не взбесился, думая, что Флоренций опять за свое, но он клялся всеми клятвами, что не врет и что именно об этом во всех письмах трактуется. Наконец я догадался спросить, а ты-де откуда о том знаешь, на что он отвечал, что пришел новый гонец с письмом, настоятельней прежних, и что дальше некуда скрывать от нас, в какие края и для чего мы тянемся, коли поведет он нас отсюда в Софену; потому Филаммон рассказал все Лаврицию, а Лавриций — Ктесиппу. Тут и вошел к нам Ктесипп, с досадою, которая на лице его ясно читалась. Мы на него кинулись с расспросами, он же, пожимая плечами, сказал, что ничего боле не знает, если же спрашивают его мнения, тот, без сомнения, оратор отменный и чудесный, кто, сам находясь в отдалении, одними письмами умел склонить человека, осторожного от благоразумия и недоверчивого от старости, к тому, чтобы пренебречь всеми склонностями и намерениями и пуститься в неведомые края, где бродит армия Ксеркса и где люди и помоложе его, и покрепче ни в жизни своей, ни в благоденствии не надежны; а какими средствами можно было этого добиться, лаская ли тщеславию или угрожая слабодушию, о том один Бог весть. Мы видели, как он рассержен и ничего доброго о нашем наставнике ни сказать, ни помыслить не может, и оставили его. Правду сказать, я и сам досадовал на Филаммона, отчего он нам не сказал и без нашего ведома все устроил. Тут пришли еще два-три наших сотоварища, уже о том прослышавшие, и начались разговоры нелепей прежних, а вечером Филаммон нам сказал, что наутро отправляемся в путь и чтоб мы не мешкая собирались.

Когда поутру выехали из Севастии, он остановился, повернулся к нам и рассказал, как пересылался с армейскими и почему согласился на их представления, а под конец просил у нас прощения, что учинил все без нашего согласия; причиною он выставлял боязнь, что дело разгласится и дойдет раньше времени до врага, который возьмет свои меры; за всем тем уверял, что нас, когда доберемся, водворят в тихом месте и ни в какие опасности отнюдь не вовлекут. Мы с ним в сердце примирились, видя его скромность и ласковость. Когда двинулись дальше, показался вскоре навстречу нам скачущий небольшой отряд, которого начальник спросил, кто мы, а услышав ответ, сказал, что он трибун, по имени Абдигильд, и что ему от Сабиниана, начальствующего нашими войсками, поручено нас встретить и препроводить, и показал Филаммону свидетельствующие о том грамоты. Отселе мы путешествовали под его начальством, он же повел нас дорогой на Бланд, а оттуда через Евспену, У Претория и Писон. В этих местах никто нас не знал, и мы нигде не задерживались. Когда подъезжали мы к Мелитене, он выказал намерение не миновать ее, как прочие города, но остановиться, затем что у него есть тут дело. Мы у него спросили, какое это дело, а он, видя наше от боязни любопытство, важно отвечал, что в Эдессе Сабиниан, сколько ему ведомо, умилостивляет мертвых, устраивая ради них игры на кладбище, так и он хочет сделать в Мелитене, того ради, что кладбище здесь большое, а персы уже недалеко. От такой стратегемы мы пришли в крайнее удивление. Ктесипп его спросил, подлинно ли в таких затеях бывает польза и откуда о том ведомо, а трибун, примечая наши сомнения, переглядывания и насмешки, грозно отвечал, что ежели Сабиниану то рассудилось за благо, ему, трибуну, и того паче, а если мы его мнения спрашиваем, то он несомнительно уверен, что мертвые великую имеют силу и что не должно начинать войны прежде, нежели с ними примиришься. Кроме того, если довольно разжечь в них гнев и напомнить, кто они таковы и какого славного города граждане, могут они, одушевленные этим лучше, чем кровью, выйти из своего покоя и всем, чем есть, накинуться на врага: читали же мы, сколь часто большие армии на ночной стоянке поражаемы бывают внушением неведомого страха, так что хватаются за оружие, бегут не разбирая куда, топчут костры, разят друг друга, и редко какому полководцу удается это неистовство унять, пока оно само собою не отступит. Приписывают это лесным богам, но напрасно; прямая этому причина — прогневленные мертвые, которые хуже растревоженного осиного гнезда. С такими намереньями он пошел к мелитенским магистратам и, объяснив, кто он такой и по чьим распоряжениям действует, потребовал, чтобы дали ему людей плясать военную пляску, и в требованиях оказал чрезвычайную настойчивость. Магистраты же ему отвечали, что таких людей у них нет, затем что городская стража такова, что военную пляску плясать не умеет, а люди соответственного сословия, то есть акробаты, плясуны и другие многие, сколько их ни было, за военным временем перебрались в Коману и Кесарию, и многие почтенные граждане тоже, и чем ему помочь, они подлинно не видят. Но трибун от них не отставал, крича, что коли намерился это учинить, то учинит, так пусть увертки свои оставят и позаботятся сыскать, что ему надобно. Наконец вспомнили, что один у них остался актер, который за ненадобностью сидит дома. Пошли и разбудили его, дремавшего после обеда; был человек в летах, с перьями в плеши, спросонок испуганный своей славой. Как довели до него, на что его ищут, он отвечал, что военной пляске не учен и не в его возрасте учиться, а танцевал он, бывало, Дафну, так если нам угодно, он ее наилучшим образом станцует. Повели его на кладбище. Нескольких своих человек трибун отправил по городу с извещением обывателям, чтобы затворили двери и ставни и сидели до утра тихо, ибо сказать нельзя, чем мертвые откликнутся, и он за их поступки ручаться не может, того ради лучше поостеречься. За городские ворота выйдя, мы притаились за надгробиями и смотрели, что трибун будет делать, а он, остановясь, поставил актера подле одной могилы и велел начинать. Солдаты на него смотрели кто откуда. Флейтистка, прихваченная с чьего-то обеда прямо в венке, заиграла ему мелодию. Он огляделся и пустился в пляс. Недалеко, однако же, он дотанцевал и остановился, примолвив, что-де запамятовал, надобно было не так, а вот так, и, воротившись к могиле, начал сызнова. Видно было, как ему с непривычки трудно, но скоро он такое почувствовал оживление, что, не рассчитавши, крепко ушибся об одно надгробие с надписью, чтобы разоритель его страдал четверодневною лихорадкою и чтобы ни женщина, ни корова, ни яблоня ему не рожали; оттоле, однако, выправился и, хватаясь иногда за бок, Дафну свою, как умел, докончил. Солдаты глядели на то с одобрением, а мы меж собою решили укрыться немедля в городе, а не дожидаться здесь, пока мертвые из благодарности примутся за свое дело.

II

Мы прибежали в гостиницу, куда трибун нам назначил, и застали хозяина, который, подобно людям по всему городу, в спешке запирал двери и ставни; а как он сперва засовы заложил, а потом начал думать, то остались мы во тьме без светильни и примостились, где попалось, я, Евфим, сам хозяин и с нами забежавший Евтих. Гадали сначала, что мертвецы сделают, и много вздоров насказали, а хозяин заметил, что тщетно на покойников рассчитывать, коли живые свою должность не исполняют. Мы его спросили, о ком он говорит, а он отвечал, что при его промысле много всякого видишь; иное люди хвалят, да только он знает достоверно, что хвалить там нечего; например, Евстафий пребывает в великой славе, только сомнительна его честность. Мы спросили, кто это таков, и он начал сказывать, как недавно этот Евстафий, отряженный от императора посланником к персидскому двору ради мирного договора, возвращался, худо успев в своем поручении и ничего не добившись от персов, но лишь раздражив их надменность. Хотел он ехать в Коману, но здесь зажился, ожидая важных писем. В ту пору случилось приехать в город одному его знакомцу, они разговорились при открытых дверях, так что он, хозяин, их слышал, а кое-что видел; и вот знакомец спрашивает Евстафия, как он успел в своем посольстве: «персы, я думаю, земли под собой не чуяли, когда свиделись с твоим красноречием». Евстафий же отвечает с неохотой, что, несмотря на блестящее начало, не склонил царя к миролюбию, и что ему, словно Танталу, довелось видеть перед собою пышные плоды победы, но не вкусить их, затем что у царя много наушников, которые, потакая его надменности и корыстолюбию, изображают ему войну с римлянами как величайшее благо. Знакомец его никак не хотел верить и только дивился, как Естафиев язык, с его обольстительной властью, способный сломить недоверчивость и укротить невежественное свирепство, не умел сделать из царя персов простодушного феака, впивающего каждое его слово. Евстафий отвечал, что у царя есть наши перебежчики, которые, словно Аллекто, вседневно жалят и бичуют его ум, представляя ему, что после долгих войн, а особливо после достопамятной Гилейи и Сингары, где римляне уступили персам поле и с жестоким поражением вышли, а тому уже пятнадцать лет, доныне ни Эдесса не захвачена, ни мосты на Евфрате, и ничем это не назвать, лишь позором и поношением для персов, кои побеждать умеют, а пользоваться победой им малодушие претит; к тому же маги персидские, кои известно какую власть имеют у царя, с ревностью смотря, как иноземец, из вражеских пределов присланный, в скромном платье и без заносчивости в обхождении, одними речами чарует царя, со всеусердием пекутся, чтобы его в царских глазах очернить, умалить и высмеять. До того доходят, что говорят: смотри, владыка, на этого бродячего мошенника, у нас такие на базарах из оглобли вишню выращивают, и отчего-де римский царь не нашел послать тебе кого-нибудь, одетого хоть бы не хуже твоих конюхов; такие вещи они говорят, боясь, как бы Евстафий, приглашенный на царский пир, одним собою не выиграл для римлян войну, убедив царя совлечь с себя пышные ризы и более всех богатств возлюбить грубый плащ философа.

Однако же знакомец Евстафиев, человек язвительный, хотя вкрадчивый, не отставал, молвив, что он-то, конечно, во всем верит Евстафию, зная превосходные его качества, но в других случаях, когда о важном деле лишь один приходит с вестью, он бы подождал ему вверяться, не вышло бы, как с Метродором философом. Был (пояснил хозяин) некий Метродор, который при императоре Константине отправился ради философии в Индию, где, сведши с индийскими мудрецами короткое знакомство, прославился среди них своею воздержностью, так что за некое чудо его почитали, а кроме того, научил их употреблению бань и водяных мельниц, чего у них дотоле не было заведено. От индийского царя он получил множество самоцветов и перлов, назначенных в дар императору, а сам, войдя в святилище, где тех же драгоценностей были благочестивыми людьми снесены великие груды, много этого добра взял своею волею; воротясь же в нашу область, поднес эти дары императору, яко от себя, когда же император дивился их множеству и красе, прибавил, что нес еще и больше, да персы отняли. Слыша такое, император загорелся гневом и написал царю персов письмо, чтобы украденное вернул. Не получив желаемого, разверг с персами мир; царь же персидский, дыша яростью, открыл в своей области гонения на христиан и восемнадцать тысяч их истребил. Все оттого, что этот прощелыга, у которого от философа была только борода, а стыда не больше, чем у площадной волочайки, в самоцветах и жемчугах имел за себя поручителей, не будь которых, кто бы его слушал; и помысли (продолжал Евстафиев знакомец), что было бы, кабы Гермес, общий любимец и доверенный вестник, озлоблял одно царство на другое, отцу Диту сказывая, с каким презрением отзываются о нем на небесах, а владыке олимпийскому — какие в преисподних палатах набиваются толпы чудовищ, дабы на него войною ударить, и какие бы из сего вышли плачевные для всего мира следствия.

Слыша это, Евстафий вышел из терпения и, воздев руки, клялся, что, будучи послом при царе, все усилия приложил, дабы, строго наблюдая все касающееся до величия и пользы Римской державы, учинить договор на таких условиях, чтобы нынешнее состояние Армении и Месопотамии без перемены оставалось, и во всем том оказал подобающую его должности честность, а если он кривит душою и не так говорит, как было, то пусть ни ему, ни его дому ни в чем ни пощады, ни отдыха не будет, пусть ему земля будет как море, а море как преисподняя, и пусть всякое наслаждение сделается для него, как пепел во рту, и много иных клятв приложил в том же роде. После этого они разъехались: Евстафий в Коману, его знакомец — куда ему было надобно. Несколько дней прошло, и зашел к нему, хозяину, один его старинный приятель, именем Лептин, по плотницкому делу, затем что у него в гостинице много прохудилось и требовало починки. «И вот-де этот Лептин заходит в комнату, ту самую, где Евстафий жил и где он клялся — вон там, повернуть и налево — и говорит, что-де тут тебе надобно подправить то и то, а я в ту пору стою у той комнаты на пороге, глядя наружу, для того что там ребята мои затеялись возиться, а Лептин у меня за спиною, слышно, нагибается и говорит: да вот тут бы затереть. Я оборачиваюсь, чего ему там затереть, и вижу, что нет Лептина на том месте, где он только что стоял. И деваться ему, видишь ты, было некуда: мимо меня не пройти и в комнате не схоронишься. Раз, другой я ее обошел, поводя руками — хорош бы я был, кабы меня кто увидел — окликая Лептина и приговаривая, чтобы кончал надо мною шутить, однако же ни в тот день, ни после он не нашелся; пропал напрочь, вот какая это теперь комната».

Тут ввязался Евфим, сказавши, что в Эносе один его знакомец, скорняк, как-то залез в сундук и держал крышку изнутри, когда же ее наконец открыли, скорняка там не было, зато он по дальнейшем изыскании обнаружился на другом конце Эноса, у посторонних людей, в другом сундуке, почти таком же, только без резьбы, и очень пьяный, и месяц потом своего скорняцкого ремесла не мог до конца вспомнить, все ходил у людей справляться. Другой же его знакомец, тоже скорняк, пошел по свежему снегу к ручью, а когда его вдолге хватились, затем что никому не был надобен, отыскали его следы, обрывающиеся в чистом поле, и ни справа, ни слева ничьего следа не было, только в пяти шагах торчала сковорода ручкой вверх. Его, сказал Евфим, тоже потом нашли, только это больше отняло времени. Но хозяин наш стоял на своем: это-де оттого, что Евстафий клялся криво, и теперь в эту комнату ничего съестного не занесешь, сейчас испортится. За такими разговорами просидели мы, пока не сделалось скучно, а потом ощупью отправились спать.

III

Абдигильд рано нас поднял. Когда отправились в путь, я приметил у Евтиха в суме бараний окорок. Вечор, пока мы в потемках слушали хозяина, он прокрался на кухню и свел знакомство с его припасами, из коих иные так ему полюбились, что он решил с ними не расставаться: «надобно-де поддержать его веру, что у него в доме вещи чудесно исчезают». Абдигильд думал идти через Самосату, хотя его солдаты говорили между собою, что лучше бы нам до самой Зевгмы за реку не перебираться, потому что неведомо, как далеко персы продвинулись, а мосты им уж наверное не сданы. На одном перекрестке мы взяли влево и ехали в ожидании, что покажется Томиса; однако же горы подходили ближе, и от какого-то попавшегося навстречу крестьянина мы известились, что впереди Миасена. Трибун, смущенный ошибкой, решил воротиться. Мы взяли левей прежнего, ночевали в камнях и сильно продрогли. Кто-то на ночь рассказал, как персы напали на Антиохию во время театрального представления, и половине наших это приснилось. К полудню выбрались на торную дорогу. Солдаты вспоминали, у кого какие в Томисе знакомые и когда там обедают. Вдруг открылась перед нами река; мы подъезжали к мосту; стража на нем приветствовала Абдигильда восклицаньями. Он, обратившись к нам, сказал, что мы промахнулись, оставили Томису выше по течению, а страже отвечал, что ему ничего от них не надобно и что мы пойдем вниз по берегу. Ночевали мы снова вдали от людей и постелей, а поутру, проблуждав довольно в терновнике, наконец вышли на путь, и скоро стража того же моста встречала Абдигильда хохотом и словами, что для человека, которому тут ничего не надобно, он слишком часто сюда приезжает. Незаметно для себя мы, потеряв берег за деревьями, забирали вправо, пока не сделали круг. Кто-то говорил, что в здравом разуме так не ошибешься: бес полуденный нас водит. Абдигильд стоял опустя голову, а потом промолвил: «Ну, так и быть», — и двинулся к мосту.

Мы ехали, с любопытством оглядываясь и дивясь тому, как далеко нас занесло. Евфим рассказывал, как какие-то люди, ехавшие в Карасуру, бросили на дороге издыхающего мула, а потом его труп попался кожевнику, и тот прихватил его крюком и поволок, и эти люди еще видели, как их дохлый мул въезжает в ворота Карасуры раньше их самих. Вдруг с соседнего холма раздались вопли и блеснуло оружие. Это были персы. Солдаты развернулись; Абдигильд командовал. Кто-то бросился вперед и упал под стрелами. Всадники налетели; началась смертная теснота и сутолока. Меня крепко ударило по голове. Мимо, что-то крича, проскакал трибун со стрелой в бедре. Ужас смерти охватил меня: я покатился с мула в канаву. Невдалеке был лесок: я кинулся туда и упал под деревом, мечтая сделаться невидимым. Крики были еле слышны. Кто-то тронул меня за руку: это был Флоренций, бледный, дрожащий. Один за другим собрались все наши товарищи и Филаммон; счастье, что все уцелели. Солдат не было видно. Мы двинулись наудачу, боясь всего. Филаммон нас ободрял, говоря, что никак нельзя тут быть главным силам персов, что это скитаются лишь дерзкие разъезды и что скоро мы выйдем к какой-нибудь крепости. Мы съехали в ущелье. Там лежал человек, который при виде нас сказал, что мы все погибли и что ему пора. Мы спросили, откуда он. Он отвечал, что за ним следует персидское опустошение Азии, и если он обернется, ему будет худо, оттого он не оборачивается. Он пошел, клонясь набок; скоро мы потеряли его из виду. Гермий обнаружил погасший костер с остатками обгорелой дичины; мы поели, стараясь избегать воспоминаний о местах, где нас встречали и потчевали. Вечером препирались, кто первый будет на страже, и все уснули. Филаммон нас разбудил поутру. Мы выбрались, цепляясь за корни, и увидели одинокий дом меж холмами. Мы зашли: он был пуст; на столе лежал лимон обгрызенный. На большом дереве подле дома Ктесипп приметил вырезанные ножом свежие буквы и пытался их разобрать; наконец отошел, сказав, что кто-то кому-то в любви признается. Взошед на холм, мы увидели вдалеке высокие стены с зубцами. Чем дальше, тем больше людей встречалось нам на пути, шедших с нами в одну сторону; на лице у них было смятенье, от них ничего нельзя было допытаться. Наставник наш шел небыстро, мы применялись к его летам, хотя желали скорей добраться до безопасного места. У боковых ворот сбилась толпа; на узком подъезде стояли толпы, охая и перебраниваясь; иной оглядывался с ужасом и словно паутину стирал с лица. На равнине видны были приближающиеся персидские знамена. В длинной толчее мы подошли к воротам. Это была крепость Амида.

IV

Нас пустили и по недолгом расспросе расселили, где нашлось место. Уйти уже нельзя было; мы бродили по городу и смотрели на стеснившиеся войска. Народа было много, и местных, и пришлых ради ежегодной ярмарки, застигнутых в предместье персидским приходом; едва опомнившись от страха, они искали друг друга по улицам. Еды, по общим уверениям, было в Амиде довольно припасено, так что в сухарях, солонине и вине покамест не стесняли; воду черпали в ключе под крепостной стеной; от летней жары (было уже к концу июля) она потягивала смрадом. Солдаты бранили персов, надменность их замыслов и быстроту, с какою оные выполнялись. Спросили мы, неужели не было им ниоткуда вестей, что персы идут войною и что надобно готовиться. Нам отвечали, что были, да не впрок. После того как в прошлом году посольство, отряженное к персам, вернулось ни с чем (хотел было я похвалиться, что много о том знаю, но остерегся), отправлен был от императора нотарий, именем Прокопий, вместе с комитом Луциллианом, тем самым, что девять лет тому оборонял Нисибис от царя. Этот Прокопий, видя, что царь не дает отпуска послам и держит их при себе с отменною лаской лишь для того, чтобы обманывать римлян видом переговоров, и боясь, что хитрости персидские возымеют успеха более, нежели его витийства, составил тайное письмо на римские рубежи, и посланцы его доставили, написанное тайнописью и спрятанное в ножнах меча. Этих предосторожностей показалось Прокопию мало: в опасении, что посыльные его будут схвачены, письмо понято и произойдут из сего скорбные следствия, он писал темно, что-де «внуки Акрисиевы, горя вспыльчивостью и свирепством, держат у себя Еврибата и Годия с намерением опорочить их или убить, сами же, не довольствуясь Леандровым садком, хотят заставить целоваться берега Граника и дать оплакивавшим Гимна-волопаса новый повод для скорби; азийский улей они затевают наполнить перелетным роем; если данаи пренебрегут своей Палладой, некому будет над ними горевать». Весь гарнизон разгадывал это письмо и не мог догадаться, кто такие Акрисиевы внуки и чего им надобно, только друг с другом переругались. Пошли к учителю грамматики, а он у них в Амиде один, старый и всякого разумения давно лишился, и не могли проку добиться, только махнули рукой и сказали: какой ты учитель, коли Акрисиевых внуков не знаешь, на что мы к тебе детей посылаем, он же на попреки отвечал, что нотариев не в таких школах учат, какова у него амидская, так немудрено, что они изящно пишут. Послали в соседнюю крепость за грамматиком. На обратной дороге столкнулись впотьмах с персидским разъездом; двое в плен попали, а третий, укрывшись в кустах, привязал на вьючную лошадь плошку с фитилем да погнал ее в сторону, а сам с грамматиком пустился в другую, и покамест персы гонялись за огнем, думая, что там перед начальником отряда факел несут, они вдвоем благополучно до Амиды достигли. Этот грамматик для них самым прекрасным образом истолковал Прокопиево письмо, стоя на амидской стене, когда все пространство перед нею уже кипело персами, слонов гнали и шатры ставили: именно, что внуки Акрисиевы — это персы, затем что происходят они от Перса, Персеева сына; Еврибатом и Годием он называет себя с комитом Луцилианом, затем что те были царские вестники, а они — императорские послы; Леандров садок — это Геллеспонт; заставить целоваться берега Граника значит соединить их мостом, а сказанное насчет пастыря Гимна — то же относительно Риндака, все же вместе означает, что персы не намерены блюсти мир, но, наполненные спесью, хотят перейти Анзабу и Тигр и стать хозяевами всего Востока. Слыша такие отменные объяснения, комит Элиан, глядевший вниз, с досадою его благодарил. Сослужив эту службу, грамматик остался в Амиде, так как выйти из нее уже некуда было, и теперь они препираются с тем первым.

Мы глядели со стен: все пространство блестело оружием, персидская конница в броне стояла на холмах и по полям. Царь персов разъезжал перед войском; вместо диадемы на нем была золотая баранья голова в изумрудах; персидские вельможи, разодетые как на праздник, за ним тянулись вереницей. Следом гнали толпу скованных, в которых иные из амидской стражи признали знакомцев, служивших в крепости Реман. Царь подъехал к самым воротам, уверенный, что для него нет опасности, может быть, думая своим видом внушить нам уныние и мысли о сдаче; но стрелы и дроты полетели в блестящую его ризу, и если бы не пыль, курившаяся на равнине, здесь бы его замыслам и кончиться. Копье просадило полу его одежды, он поворотил коня и поскакал к своим. Солдаты говорили, что в Ремане, за высотою и надежностью его стен, многие хранили свое добро, которое теперь, конечно, досталось персам; иной, вглядываясь в отдаленные шатры, уверял, что видит среди скарба ковры такого-то и сундуки такого-то, указывая на них рукою, товарищи же отвечали ему, чтоб не врал и что отсюда ничего нельзя разглядеть.

Поутру царь отправил к нам послов. Ехал в нашу сторону на караковом коне человек среднего роста, в морщинах, невеликой на вид силы, с большой стражею. Надобно было его выслушать или по крайности не вредить, но в солдатах такое было ожесточение и опрометчивость, что один отменный стрелок, примечая, что густая толпа уже досягаема для выстрела, кликнул двух товарищей, стал к баллисте и так был счастлив в выстреле, что юноше несравненной красоты, ехавшему подле посла, пронзил и латы и грудь и поверг его с коня мертвым. С обеих сторон поднялся вопль. Враги поскакали было назад, но вскоре устыдились и вернулись за телом; меж тем и наши высыпали толпою из ворот, чтобы не упустить их смятения, посол же, сойдя с коня, плакал над мертвым. Насилу его подняли и отвели в сторону. Над телом же завязалась жестокая битва, ибо галлы, вышедшие из амидских стен, были словно жеребец, застоявшийся в конюшне, а с противной стороны люди бились, одушевляемые боязнью потерять тело. Сперва персы сбили наших, и те отступили, но ненадолго: кто-то умел их остановить и устыдить; тогда снова нахлынули. Труп волочили, ременной петлей захлестнув лодыжку. Целый день спорили, и набралась покойнику приличная свита, пока ночь, опустившись над ними, не помогла решить дело и персы не добились своего, когда уже не видно было, какого мертвеца куда тянут. Персы уходили, задние отбивались; наши брели по полю, переворачивая убитых и крича, чтоб отперли для них ворота.

V

Объявлено было перемирие, и поутру убитого юношу в прекрасных доспехах подняли и положили на высокий помост. Вокруг него поставлены были десять лож; на них лежали деревянные изваяния, что выглядели, как люди, уже проведшие некоторое время в гробу. Горожане стояли на стенах, глядя на персидскую скорбь. Говорили, что посол, ехавший к нам, — царь хионитов, а убитый юноша — его единственный сын; что хиониты, свободное племя, соседствуют с персами на северных рубежах, близ города Горго, и обыкновенно враждуют с ними из-за пограничных земель, но ныне пришли союзниками персидскому царю; что теперь хиониты не уйдут отсюда, но будут стоять под амидскими стенами, пока не возьмут города и не разорят его дотла, ибо царь не оставит любимого сына неотомщенным. Говорили также, что царь персов, привыкший глядеть на себя, словно на некую святыню, полон яростью из-за того, что мы в него стреляли, и согласится с хионитами в намерении истребить Амиду, каких бы издержек ему это ни стоило. Толковали и о том, что означают изваяния вокруг покойника: одни говорили, что это изображения городов, которыми властвовал умерший, ныне погруженных в глубоком плаче; иные держались мнения, что это предки покойника, с коими он ныне делит трапезу; кто-то уверен был, что статуи сотворены магами персидскими к нашему вреду и что лучше на них не глядеть. Ктесипп, замешавшийся в толпу, объявлял, что у хионитов в обыкновении, чтобы богатый муж имел при себе дружину человек до двадцати, члены коей делаются его сотрапезниками и общниками богатству, когда же придет ему срок умереть, все сотоварищи ложатся с ним вместе живыми в могилу; так и у покойного была дружина, которую он, однако, отослал из лагеря за некоторой надобностью, когда же воротятся, сделают с собою, что заведено, а до того времени хиониты выставили их изображения, дабы не мнилось, что они должной верности не соблюли. Гермий, сомнительно качая головою, молвил, что хиониты давно отстали от такого обыкновения, а сии десять истуканов суть десять доблестей, наипаче чтимых персами, помещенные на помосте ради показания, что вся доблесть сошла с ним вместе в могилу. Ктесипп ему запальчиво отвечал; они пустились в пререкания, делая вид, что друг с другом незнакомы, когда же подошел Лавриций их усовестить, они накинулись на него вдвоем, а за ними и толпа, для чего-де он мешает людям говорить. Общее мнение было таково, что никому из Амиды живым не выйти, хотя была еще надежда, что Сабиниан, приведя из Эдессы войска, принудит персов снять осаду или же из Нисибиса придут с подмогой. В ту пору как все занимались общим бедствием, я умел найти себе свое: отвернувшись от персидского зрелища, я приметил в толпе девушку, вместе со всеми пришедшую поглядеть, что совершается в неприятельском стане. Тут и случилось, что глаза мои предательски открыли ворота моей души: так говорят влюбленные, а я в тот день нечаянно попал в их число. Неопытность моя усугубляла будущие опасности, ибо я не знал своей беды и с восторгом летел на нее; все было мне внове, и сама новизна была сладостной. Я глядел на свою любезную, не в силах взор отвести. Кругом меня толкали, товарищи мои тянули меня за руку, призывая посмотреть, как персидские плакальщицы бьют себя в грудь и причитают над скошенным цветком, я же себя не помнил и их речей не разумел. Когда же толпа нас с нею разнесла, мне мнилось, что я не с собою нахожусь, а подле нее остался.

Семь дней персы совершали тризну, разошедшись по своим наметам, где запевали скорбные песни в память покойного. Потом положили его тело на большой костер. Четыре отряда, склонив знамена, объезжали сруб по кругу слева, пока в занявшемся огне загорались пролитые меды и лопались сосуды с вином, молоком и кровью. Когда угасло пламя, кости юноши собрали в серебряный окрин, дабы отвезти на родину, а затем, по двухдневном отдыхе, в течение которого разосланные отряды опустошали окрестные поля, персы вышли из стана и окружили город пятью рядами щитов. Утром третьего дня отовсюду был блеск оружия и движение ратных. Хиониты стали с восточной стороны, где пал несчастный юноша. Южная, где Амиду омывает Тигр, отведена была геланам. Северную, где течет Нимфей и высятся скалы Тавра, заняли альбаны, а против западных ворот стали сегестаны, слывущие храбрейшими бойцами; с ними медленно брели слоны, качая беседками для стрельцов на хребте. С восхода солнца и до вечера неприятельские рати стояли недвижно, удивляя наших дозорных; ни людского голоса, ни конского ржания не доносилось. Отозванные для ужина, они отошли в строгом порядке, а к ночи по звуку труб вновь обступили город. Царь хионитов выехал из рядов и метнул окровавленное копье в амидскую стену. По сему знаку полки двинулись; завыла и понеслась конница; с нашей стороны отворились ворота и высыпали легионы, а со стен полетели огромные камни, пущенные скорпионами; битва началась.

VI

Я выказал такую оборотистость, что сам себе дивился. Подлинно, если нужда — мать искусств, то среди них и любовничьего, а поскольку я теперь состоял в лагере Амура, то довелось выучить его стратагемы. Подобрался я сквозь толпу к той девице и добился, что она на меня взглянула, а дальше, ни слова не говоря и близко к ней не подступая, всякую минуту опасаясь насторожить ее мать и бабку, одними жестами, взглядами и выражением силился донести ей, что люблю ее паче всего на свете и чтоб она не гневилась на мою любовь и не гнушалась ею, но благосклонно ответила, я же в скором времени найду способ свидеться с нею без родительского надзора. Ни один мим так не усердствовал, изображая Федру или Брисеиду; кажется, всю Трою и все Афины вместил я в свое лицо и пламенные взоры; откуда что и взялось. Не остались мои труды без награждения: она заметила меня и улыбнулась, видя безмолвное мое красноречие и догадываясь, какой огонь у меня в костях; правда, что был я молод, а лицо мое гладко, так что мнил, что не противен девицам. Когда же родственники повели ее домой, я украдкой пустился за ними и проследил, где они живут. Их жилье было во втором этаже, чужому не пробраться; но мне повезло. В Амиде завязал я знакомство с отроком по имени Леандр. Был у него брат Македон. Мать их недавно умерла, отец стоял на стене, так братья были сами себе предоставлены; Македон, постарше, крутился среди солдат, они с ним смеялись и посылали его за разными услугами, а Леандр оставался один. Жили они в доме бок о бок с тем, где жила моя возлюбленная; их окно смотрело через проулок в ее окно. Довольно времени я потратил, чтобы в этом убедиться, а потом отыскал Леандра, которого намерился сделать средством к моему счастью.

Сперва, как водится, поговорили мы о персах, их обыкновениях и замыслах; потом я, напустив на себя важность, начинаю намеки на то, для какого дела мы в этих краях. — Да разве, — говорит он, — вы не на ярмарку пришли? — Нет, — отвечаю, — не на ярмарку; наставник наш, которого, думаю, ты видел, — великий и несравненный оратор, а мы — усердные его ученики. — Он, удивленный, говорит, что был об ораторах иного мнения, думая, что они в роскошах разливаются; так, слышал он об одном ораторе, финикийце родом, что на занятия ездил в колеснице с серебряной упряжью, сам в одежде, распещренной яшмами и изумрудами, а после урока отбывал в сопровождении восхищенной толпы, словно египетский истукан на плечах у жрецов, и учеников своих приглашал на пиры и на ловли, когда же держал речь перед афинянами, говорил не об их мудрости, а о своей, — мы же, пришед в город скромно и ничьего не привлекши внимания, расселились кто куда по худым домам, питаемся, чем все, и ни в чем своего могущества не объявляем.

Тут забила во мне целая Иппокрена раздосадованного красноречия. Я сказал ему, что глубокие реки текут тихо; что человек недалекий увлекается пышными выдумками тщеславия, но проницательный над ними смеется; что если он хочет увидеть подлинную силу и могущество, какими одарены риторы, пускай забудет о конях и колесницах и пойдет со мною, куда я укажу. — Знаешь ли ты о Валерии Соране? — Он признается, что и имени такого не слыхал. Тогда я, с искренним негодованием: — Вот, — говорю, — как скудна наша слава и неблагодарна память! человека, на которого одного тебе надо бы надеяться, ты не знаешь. А ведь именно в ваших краях, под стенами Нисибиса, впервые показана была сила, которая вас избавит, а нас прославит. — Скажи, пожалуйста, о какой это силе ты говоришь? неужели вы, только из школы вышедшие, считаете себя сильней персидской конницы, башен и слонов? — Вот персидский царь: зачем, скажи, он магов с собой возит? Из почтения, что они предсказали его рождение, испробовав сперва свою догадливость на жеребой кобылице? Ходят ли они в бой, бодрые и жадные, радуясь встретить врага; рыщут ли в поле, как голодные волки; возвращаются ли и сидят у костра, говоря друг другу: «Славный был день, я убил того и этого; рука прилипла к мечу; завтра пустимся вновь»? Нет, ничего этого они не делают; так на что они здесь и отчего таким окружены благоговеньем? — Думаю, они волшебники. — А что такое, милый мой, волшебники? превращают посохи в змей, а оглобли в яблони, пока ярмарка не кончится? Нет, тут дело серьезное. Дай-ка я тебе расскажу о Валерии Соране, отце нашего ремесла и нашей славы виновнике.

Когда в Аскуле были убиты раздраженною толпою Сервилий и Фонтей и стало ясно, что скрывать от римлян долго таившееся ожесточение италиков уже невозможно, Валерий Соран жил безвыходно у себя на родине, негодуя из-за обид, причиненных в Риме, но не выказывая желания стать на сторону восставших. К нему отправлено было посольство, представившее ему народные неудовольствия, быстрые победы союзников, растерянность врагов, славу общего поборника, презрение, ожидающее малодушного; к сему прибавлены были похвалы человеку, украшающему италийскую ученость, и надежды, что раченье затворника он посвятит делу справедливости. Соран не отвечал, сомнительно качая головою. Тогда вышел вперед Т. Бетуций Бар, муж красноречивый, проницательный, вкрадчивый, и сказал, что если лета склоняют Валерия к осторожности, он может оказать великую услугу восставшим, не выходя из своих покоев; что его ученые труды важнее целого полка, собранного в самнитских или марсийских землях; что ему довольно открыть тайное имя Рима, чтобы решить исход войны. Известно, что римляне, осадив город, взывали к его божествам с просьбою уйти, поселив в народе боязнь и беспамятство, и обещаньем, если боги их послушают, устроить для них в своем краю храмы и игры; оттого сами римляне ревниво стерегли и латинское имя своего города, и имя божественного покровителя. Удивленный Соран обещал обдумать предложение. Послы отбыли. Соран долго раздумывал: гневливость богов, злопамятство неутомимых римлян отпугивали от предложенного предприятия; но честолюбие, обиды, любопытство увещевали сильнее. Он взялся за дело. Время от времени приходили к нему новые послы, их настояния были все отчаяннее; он отвечал, что еще не готов. К тому времени, как Аскул пал, сокрушенный не столько искусством полководца, сколько распрями защитников, Валерий Соран почти был уверен, что тайное имя Рима теперь ему ведомо.

— Откуда же он взял его? — спросил Леандр.

— Ты же слышал, как нашли гробницу царя Нумы? За сто лет до того, как Валерий Соран взялся за свои разыскания, один пахарь, проходя плугом у подножия Яникула, выкорчевал каменный гроб, где обнаружились книги жреческие и философские, проложенные листьями лимона, чтобы червь их не тронул, а кроме них, ничего в гробу не было. Претор Петилий доложил о них сенату, и предписано было их сжечь, коль скоро сам Нума рассудил за благо не обнародовать их содержание, но погрести вместе с собою; их и сожгли, но, как можно полагать, не все или же с промедлением, благодаря которому люди, неравнодушные к учености и вооруженные деньгами, умели на время получить эти книги от тех, кому поручено было их сторожить, и сделали списки; так вышло, что мудрость человека, беседовавшего с богами и ходившего стезями, после него заброшенными, не была уничтожена, но сохранилась, хотя в безвестности. Валерий добыл эти книги и умел понять учения, в них заключенные, преодолев последнюю и самую крепкую из преград: изобретательность человека, пожелавшего, чтоб его знания достались лишь достойному, и окружившего их гортинским сплетеньем тупиков.

Когда отпадение обольщенных этрусков и жестокие успехи Суллы решили судьбу восстания, Соран оказался в положении корабела, выбравшегося на чуждый берег с драгоценным ларцом в руках. Он обладал сокровищем, способным его погубить, и приходил в ужас при мысли, что еще живы люди, знающие, какую просьбу он выслушал и не отверг. Он перебрался на Сицилию, где были у него друзья, и прожил во тьме несколько лет.

Неправы те, кто утверждает, что Помпей, изгнав из Сицилии Перперну и взявшись за восстановление крепостей, по случайности встретил Сорана и, любезным обращением снискав его доверие, вызнал все, что тот успел совершить во время войны, а потом велел его казнить. Случилось не так, однако ж не по великодушию Помпея, но по редкой для него неудаче. В то время как он забавлялся с Сораном, будто кот с мышонком, ему пришло приказание Суллы отплыть в Африку. Помпей взял Сорана с собой, рассчитывая покончить с ним в глуши; но, высадившись в Утике, он претерпел самое нелепое из бедствий, когда его солдаты, прослышав, что вся эта земля полна кладов, зарытых карфагенянами в военную пору, пустились их искать, охваченные общим неистовством, и много дней подряд Помпей лишь наблюдал, как на равнине, наводненной безумцами, каждый ком земли переворачивают и в каждую кротовину погружаются неутомимые руки. В эту-то пору, когда тысячи людей искали счастья там, где его никто для них не оставил, а полководец тщетно представлял им, что если им нужен ход под землю, в ближайшей битве они будут избавлены от необходимости рыть свой собственный, Валерий Соран улучил возможность сбежать.

Долгое время прибежище ему давал его сын; однажды, говорят, он даже путешествовал в свите сына, отправлявшего какую-то магистратуру, под чужим именем. Потом, однако, Соран отстал и от него, словно отягченный язвой недоверия ко всему живому, и жил где-то в Азии, когда был захвачен в плен Варием, а потом достался Лукуллу, разбившему Вария у лемносских берегов. Лукулл много слышал о нем и был удивлен, что этот человек, обнаруженный им у жертвенника Филоктету, доныне избегает наиболее тяжких следствий своей славы. Он приблизил его и полюбил его общество; Соран нашел в нем покровителя, слишком ленивого, чтобы причинять зло без важной причины, и слишком честолюбивого, чтобы быть мелочным. С Лукуллом Соран повидал и осаду Темискиры, где в подземных ходах летали тучи пчел, выпущенных осажденными, и взятие Синопы, и эфесские празднества; с ним торжествовал победы над армянами и оказался под стенами Нисибиса. Встревоженный солдатской строптивостью, Лукулл хотел взять крепость скорее, чтобы солдаты хотя бы любили его счастье, если не страшились его строгости, но осада затянулась; горожане стойко сопротивлялись, руководимые искусным Каллимахом. Однажды вечером Лукулл, устроив трапезу для друзей, затянул ее дольше обычного, как вдруг снаружи раздался громкий голос, призывавший его по имени. Выйдя из шатра, он увидел фигуру выше человеческой, с прекрасным лицом; призрак, еще раз окликнув его, молвил, что он гений Римской державы и что ему надобно сообщить Лукуллу втайне от остальных кое-что, клонящееся к его славе и общему благу, так пусть подойдет к нему и выслушает. Лукулл колебался; но тут Соран, вместе с прочими выбежавший вслед полководцу, сказал, обращаясь к призраку, что-де отчего бы ему самому не подойти к римскому магистрату и не поведать, что ему угодно; тогда тот, словно оскорбленный неучтивостью, покачнулся и рассыпался тучею мух. Подошедшая охрана с факелами осмотрела окрестность и доложила, что прямо перед тем местом, где стоял призрак, обнаружилась глубокая яма с тлеющим огнем. По общему мнению, персидские маги, призванные армянским царем, устроили это наваждение, чтобы погубить неприятельского полководца, и что Лукуллу, кроме привычного врага, предстоит при этой осаде переведаться с таким, могущество и хитрость коего ему неизвестны. После этого Лукулл начал полушутя заговаривать с Сораном о том, что ему, как никому другому, следовало бы принять на себя тяготы борьбы с нисибисскими колдунами, пока Соран не уразумел, что Лукулл самого себя убедил в его, Сорана, чудотворных способностях и вздумай он отказать, навлечет на себя неприязнь человека, в этом краю почти всесильного. Между тем многочисленные и сильные машины, построенные защитниками Нисибиса, день изо дня вредили римлянам и расстраивали их замыслы. Однажды, когда пущенный ими камень разбил осадную башню, построенную с тяжелыми издержками, и римляне в унынии отступали от стен, осажденные начали бить в сковороды и кастрюли, издеваясь над врагами, а женщины, забравшиеся на стену, без всякого смущения задирали подол, показывая отступающим срамные места. При этом зрелище Соран призвал Лукулла не терять мужества и не помышлять о снятии осады, ибо это — верный знак, что нисибисцы скоро покажут ему все сокровенные части своего города. Люди, от однообразных неудач готовые приветствовать любую перемену обстоятельств, поверили обещанию, забыв, что человек, его дающий, мало смыслит в вещах вне своего кабинета, и видя в Соране нечто вроде волшебной лани при полководце, приносящей ему распоряжения богов. В последующие дни, когда солдаты впадали в нежданный страх или, находясь в дозоре, видели дивные и грозные вещи, особенно на рассвете, когда персы приветствуют солнце земным поклоном, Соран оказывался рядом, рассевая страх, отгоняя наваждения и заставляя смеяться над чудовищами. Между тем он в тайне готовился поразить Нисибис, обратившись к великому имени, силы коего дотоле избегал. Исподволь вплетая его в свою речь, Соран надеялся достичь большего, чем римские полки и осадные машины.

Однажды в полдень к одним из ворот Нисибиса подошел большой воз сена. Римляне давно не показывались вне лагеря, и осажденные осмелели. Ворота открыли, и возница готовился въехать, но тут стражу и солдат, оказавшихся поблизости, охватило удивительное безумие. Каждый решил, что на этом возу сейчас въезжает именно то, что ему надобно больше всего в жизни. Все кинулись к сену, отшвырнув возницу, и прыгнули в глубину; один искал денег, другой красивого оружия, третий женской любви, четвертый тишины и обеспеченной старости; они кусали сено и сшибались лбами. Общий вопль поднялся над возом, стражники били друг друга с размаху; то один, то другой хватался за оружие. Сбегались уже с соседних улиц. Воз стоял посреди ворот, не давая их задвинуть. Тут стройно выступили из лагеря римляне, предупрежденные Сораном: они влились в отпертые ворота, убивая одержимых, и растеклись по нисибисским улицам. Начались обычные ужасы, сопровождающие взятие города. Соран поздравлял Лукулла.

Рассказав изумленному Леандру, как Валерий Соран, обуздавший великое имя, сделался начальником риторского могущества, я сообщаю, что искусство это, не пропавшее, но в строгой тайне хранимое, доныне имеет блистательных мастеров, средь коих первый — наставник наш Филаммон, а мы, его ученики, избраны в это путешествие, чтобы помочь против персов; каждый из нас причастен этой силе, в меру дарований и усердия, а меж ними я не последний: теперь, если он хочет помочь нам (а он, вижу, хочет), пусть, когда я о том попрошу, предоставит в мое распоряжение свою комнату на целую ночь, которую я проведу там за произнесением неких тайных речей, и пусть не спрашивает, почему для этого надобен именно его дом: на то есть важные причины. Засим я оставил его, уповая, что был достаточно грозен: боязно мне было, что он опомнится и передумает, а впрочем, так я затронул в нем и любопытство, и страх, и любовь к отчизне, что, думаю, мало бы кто устоял.

VII

Между тем персы машинами, взятыми в разоренной Сингаре, много нам вредили; камни залетали и в город, крыши просаживали, убивали людей и скотину на улицах. Я вновь свиделся с Леандром, которого не уставал морочить своим колдовским искусством, а он рассказал, как в расположении Превенторов обнаружился подозрительный человек, которого приметили, что он ходит праздно и делает встречным вопросы, а сам отвечает сбивчиво; его схватили и привели к препозиту; как он не мог объяснить, какой он части и где стоит, пригрозили ему пыткой, тогда он с перепугу объявил истину: он-де, служа в римских войсках, после Сингары перебежал к персам, видя, что с ними счастье, а к тому же боясь наказания за какой-то проступок; там женился и родил детей; убедившись в его честности, начали посылать его лазутчиком в наши города и крепости, и он всюду ходил безопасно, затем что и язык, и воинские наши обыкновения ему ведомы, и приносил точные известия. В прошлой сшибке смешавшись с нашими, отступил с ними вместе к воротам и вот второй день ходит по Амиде, а ночевал на чьих-то огородах. Если же обещают его пощадить, он расскажет о вещах, для нас важных. Три дня назад персидский разъезд перехватил курьера, везшего из Эдессы Сабиниановы письма Урзицину, из коих несомнительно видно, что избавить нас от осады не помышляют, ибо на все представления, чтобы, взявши легковооруженных воинов, пройти тайными тропами у горных подножий и, коли откроется случай, напасть на неприятельские притины и ночные вокруг города дозоры перебить, или же частыми нападениями досаждать и вредить тем, кто стоит в осаде, Сабиниан отвечает, что это дело чрез меру опасное, и шлется на императорское предписание во всяком предприятии беречь издержки и людей; Сабиниан, как слышно, человек пожилой, богатый и привычный жить в прохладах, Урзицин же свой воли не имеет, а сверх того, горькими опытами научен благоразумию; из сего, прибавил он, персам видно, что между нашими начальниками точатся распри и один другому усердствует не дать славы, так что им, персам, оставлено во всякое время действовать против нас безбоязненно. Засим его казнили, а комиту Элиану донесли, что открылось из допроса. Он держал совет со своими трибунами, и иные ему говорили, что не должно давать сему веры и что персы нарочно этого человека отрядили, чтоб он, попавшись, внушил всем уныние; правда, что проверить этого никак нельзя было: если от эдесского лагеря и посылали к нам лазутчиков, чего следовало ожидать, их усилия тщетны оставались, ибо за крепкою осадою никаких не обреталось средств проникнуть в город, а скорее хватали их и казнили. Согласились в том, что надобно уповать на милость Божию и что она заставит персидского царя снять осаду и отступить, ибо немало причин ему тревожиться об оставленном доме: есть царский сын, давно вошедший во взрослые лета, который, по отеческому распоряжению правя Адиабеною, не считает сию область для себя достаточной; есть гунны и прочие племена, кои пребывают в мире, пока ты над ними стоишь с мечом, но отвернись, и они всякий договор развергнут, гнушаясь покоем и почитая вероломство доблестью; кроме того, и христиане под персидской властью много имеют причин жаловаться, затем что царь их преследует и новые тяготы для них изобретает; коротко сказать, пока есть люди, всегда будет что-то дурное чиниться. Элиан на то отвечал, что вольно нам надеяться, что с чужими будет дурно, лишь бы свои печень ему не выели. В Амиде стояли спешно переведенные два Магненциевых легиона, набранные из галлов, коих из-за их ненадежного и буйного нрава не столько ставили против опасности, сколько там, где сами не будут опасностью; ни при машинах, ни на строительстве укреплений ничего не умели, а только хотели биться в вылазках, от коих было пользы, как от пригоршни на пожаре; на других они смотрели надменно, думая, что никто, кроме них одних, себя в бедствие отважить не хочет, и спрашивали с насмешкою, отчего-де ты такой осторожный, не увидел ли в натертом щите будущее; оттого с Парфянским легионом у них вечно были перекоры и потасовки. Элиан их опасался паче, нежели неприятеля, любя приговаривать, что и сражение при Сингаре не было бы потеряно, если бы от солдатской бесстыдной наглости не начали бой на ночь глядя. Сим военный совет закончился. Я, расставшись с Леандром, побрел по улицам. На углу сидели в пыли два человека и спорили. Один продавал огурцы, коих был у него целый возок, другой сбивал цену. Возок первого остался за городскими воротами, когда персы нагрянули; деньги второго там же. Одному мысль, в каком бы он был прибытке, если б его огурцы при нем остались, придавала упрямства, у другого зрелище этой строптивости вызывало негодование, и он ни гроша не хотел надбавить. На злую силу они столковались. Приятель мой Сосфен стоял над ними и от скуки пытался их распалить, говоря одному, что нельзя так продешевить с такими хорошими огурцами, над ним дома смеяться будут, а другому — пусть-де приценится к грушам, груши нынче дешевы. Я поглядел на них и пошел домой спать.

Все это время персы окружали город осадными навесами и строили башни. Перебежчик из города открыл им, что с южной стороны, где была башня над глубокою пропастью, с самого низа идет внутри скалы лестница в город, которою пользовались, чтобы тайком брать воду из Тигра. Охраны там не было, кроме самой малой, ибо надеялись на потаенность этого места. Ночью перебежчик привел туда семьдесят лучников из царской охраны; они поднялись один за другим до третьего яруса, а на рассвете подняли пурпурный плащ. По сему знаку войска отовсюду двинулись на город, а эти семьдесят, завыв и заверещав, принялись пускать стрелы во все стороны. Наши солдаты мешкали, не зная, с кем начинать. Наконец приволокли пять легких баллист, направили на башню и принялись сажать в нее деревянными дротами; в тесноте и сутолоке одно жало пронзало двоих; иные падали раненые, другие из боязни прыгали вниз и расшибались на скалах. Быстро покончено с башнею; выход из нее заперли; все вернулись на стены; стрельцы и пращники отдыха не ведали, со стенных зубцов сталкивали жернова и опрокидывали корзины с камнями. К полудню враг отступил. Элиан благодарил галлов, имевших случай оказать свою храбрость, однако тревожился, что персы не оставляют строить башни, обещавшие большую опасность городу. Многие к строительству оных были приставлены, среди прочих и пленные из Зиаты. К Элиану пришел один мастер, именем Ференик, и сказал, что на зажигательные стрелы и тому подобное надеяться нечего, ибо персы свои башни железом обивают, однако он, Ференик, обещается выстроить такую машину, которая персидских башен к нашим стенам не подпустит, так что и тараны, и мосты бездельны останутся, а что до баллист, которыми персы, чаятельно, снарядят башни, то они его машине несравненно уступят в меткости, ибо она такова, что за двести локтей уметит в лукошко с яйцами. Он показал Элиану рисунок и его убедил. Кроме того, он предложил стеганные из войлока поддевки, чтобы носить их под латами, и баллисту с железным луком и винтом, которою может управлять один человек. Элиан одобрил и это, но велел сперва заняться машиною против башен. Все средства ему были даны, а также возможность нанять помощников. Македон, брат Леандров, набивался в помощники, и его взяли, к великому его ликованию. Слыша это от Леандра, я тоже был рад, полагая, что, коли Македон еще реже прежнего будет наведываться домой, я верней приведу мою затею к счастливому концу.

VIII

Настал день, когда я думал пожать плоды своих хитростей. Вечером явился я к Леандру с таким видом, словно к великим таинствам приступаю. В руках у меня была крепкая доска, которой я втихомолку заимствовался из мастерской Ференика. Я сказал Леандру, что намерен немедленно начать свое предприятие, что же до этой доски, пусть не любопытствует знать, для чего она мне надобна. Кажется, эта доска сильней всего убедила его в моей серьезности: он глядел на нее, словно она вырублена в томарской дуброве секирой Паллады и вот-вот скажет ему, чтобы скорей уходил и до утра не возвращался. Он пожелал мне успеха и пошел ночевать не знаю куда, а я, оставшись один, прилежно заперся и без промедления взялся за дело, именно отворил окно и начал кидать камешками в окно напротив. Мне повезло: моя любезная меня услышала, а родители ее — нет. Отворились ее ставни, показалась ее улыбка, ободрившая меня на дальнейшие дерзости: я выдвинул из окна доску, знаками показывая моей любезной, чтоб ухватила ее и, как могла, придержала. Общими усилиями утвердили мы доску между окон, и я пополз по ней, слушая ее скрип и думая, коли она подо мною подломится, сломаю ли я шею, рухнув отсюда в переулок, или нет. Добрался я, однако ж, беспрепятственно и слетел прямо в желанные объятия. В комнате было темно, только дыхание и свист ее родных слышался. Ни словом мы не перемолвились, одними подвигами осязания свидетельствуя свою пылкость и неопытность. Молоды мы были и боязливы, лишь рукам позволяли все то, что любовники себе позволяют, о большем никто из нас не думал. Против нас спал ее отец, во сне говоривший; он был сапожник; за эту ночь я столько узнал о лапках, колодках, шиле и дратве, сколько во всю свою жизнь не ведал. Помню и по сию пору каждую минуту этого свиданья. Когда светать стало и опасно уж было дальше засиживаться, пополз я в свой путь обратно, с великою мукою оторвавшись от ее поцелуев.

Смежив глаза едва на час, утром иду я по городу, полный своим блаженством, натыкаюсь на большую драку, которую пришлось обходить другой улицей; там встречаю Флоренция и спрашиваю, не знает ли, отчего дерутся.

— Знаю, — говорит, — одни, поминая недавнюю неудачу персов, говорили, что-де крепко им досталось, впредь не полезут. Другие возражали, что это еще не решительный приступ, а персы ждут, когда им маги по звездам назначат день: тогда будет решительный. Первые с досады начали драться. Иные, глядя на это побоище, толковали, что таково-де тайное распоряжение Элиана, засылать в толпу спорщиков, чтобы у граждан не было ни в чем согласия и не учинился между ними заговор сдать город персам; втянули в драку и этих.

Я вижу, что Флоренций, рассказывая это, лучится, как майская заря, и спрашиваю о причинах таковой радости.

— Да неужели, — отвечает, — ты не слыхал, что случилось?

— Что же? — спрашиваю.

Он говорит, что началось все с того, что галлы в недавней вылазке отбили десяток человек, взятых персами в плен в Зиате. Приведенные в крепость, те сказывали, как персы похвалялись, что есть у них в Амиде свои люди, и за верное почитали, что расторопностью оных осада скоро кончится. Донесли об этом комиту Элиану; он принялся перебирать обитателей крепости и вспомнил о нас. Послано за Филаммоном. Его застали за обедом. Солдаты со свирепым видом вели его по улицам, точно преступника, а он безмятежно здоровался со встречными, ибо успел завязать много знакомств. Элиан встретил его холодно и просил снова рассказать, отчего он, жительствуя, по его словам, в Апамее, оказался с учениками в таких краях, куда ни его слава, ни нужда в его искусстве доныне не добирались. Филаммон начал ему, как и в первый раз, сказывать, что шел с нами по городам, произнося публичные речи, как это обычно делается, и что, упоенные общим радушием и отовсюду раздающимися похвалами, мы зашли далеко, потеряли дорогу, блуждали и вышли к Амиде, едва опередив персов и чуть ими не схваченные. Элиан это до конца выслушал и отвечал, что мало же Филаммон имеет к нему почтения, если думает потчевать его такими сказками, и что лучше бы он вспомнил, что говорит с человеком, в чьих руках его жизнь и смерть находятся, и поступал благоразумнее. Тогда Филаммон рассказал всю правду: как Сабиниан ласкал ему в письмах, как трибун Абдигильд нас встретил и повез и все прочее, чем дело кончилось. Элиан, знакомый с Абдигильдом, спросил Филаммона о том-то и том-то и убедился, что он не лжет. Затем спросил, какую помощь думал найти в нем Сабиниан, что так настойчиво ему писал, в такие ласкательства входил и посылал за ним. Филаммон и тут не стал запираться, но отвечал, что Сабиниан думал найти в нем такую силу, какая немногим риторам присуща и которую иные почитают чудесной. Слушая такие признания, Элиан думал было, что над ним смеются, но вид Филаммона, кроткого, важного, чужие похвалы передающего со смущением стыдливости, унял его гнев и переменил мысли. Он спросил Филаммона, может ли он, коль скоро наделен такой способностью, спасти нас всех и отвести персидское бедствие. Видя же, что Филаммон не рад этому предложению и ищет отказаться, он пригрозил ему позором и казнию, ежели тот, имея средства сберечь город, по глупому своему самолюбию сего не сделает. Филаммон просил лишь дать ему несколько дней, чтобы лучше выбрать время для речи. С тем Элиан его отпустил.

Я спросил, так чему же он радуется. Флоренций отвечал, что лучше подарка желать было нельзя: теперь Филаммон, пускай и обстоятельствами вынужденный, явится во всем блеске, спасет Амиду и навек прославит риторское искусство. Я ему сказал, что он, должно, от долгого безделья в уме повредился и пускай пойдет отыщет врача, я в Амиде двоих знаю. Он обиделся и ушел, не досказав, выбрал ли Филаммон день и когда это будет.

IX

Поскольку наши иногда учиняли вылазки, нанося неприятелю чувствительный урон и отбивая пленных, согнанных из окрестных крепостей, персы решили немедля пустить в ход осадные машины. С утренней звездой под звуки труб двинулись на город осадные башни с баллистами, прикрытые спереди плетеными щитами. Когда подошли на расстояние выстрела, их пехоте тяжело пришлось, затем что у нас ни одна стрела, ни один камень втуне не падал, и даже латная конница остановилась и поворотила вспять; это придало нам духу; но баллисты, начавшие стрелять с башен, жестокое смятение учинили, залив кровью стены. Ночь нас развела. В потемках держали совет, на котором решено было поставить против баллист четыре скорпиона. Эта задача требовала большой поспешности и с великими трудами и издержками выполнялась, а как только перенесли их и со всяким тщанием установили, занялся день, суливший новые горести. Полки персидские двинулись со слонами; их рев леденил непривычные сердца, с их хребтов стреляли по нам лучники. Наши стали к скорпионам, из коих полетели круглые каменные ядра. Башни трещали под их ударами, баллисты с прислугой сшибало наземь. В слонов, подступивших к стенам, начали метать смоляные факелы и горящие дроты; слоны попятились, стеня и не внемля погонщикам. Башни, дымясь, отходили. Персидский царь замешался в сутолоку и, счастливо избегая наших дротов, с бесплодным упорством пытался перестроить ряды и оживить мужество в своих подданных. Свита кругом него почти вся полегла замертво. К ночи только он позволил полкам отступить. Наши солдаты считали убитых и наспех чинили башенные зубцы. Жалобный вой раненых слонов доносился в потемках из персидского стана.

Комит Элиан велел позвать Ференика и спросил, долго ли ждать его чудесной машины, ибо если он хотел оказать усердие к общему спасению, то теперь самое время, а если он еще промедлит, несомненно дождется, что и спасибо ему сказать будет некому. Ференик отвечал, что, дабы порадовать начальство и утешить сотоварищей, остаток жизни готов положить и по пылающему усердию все дни за работой проводит, однако же то его затрудняет, что трибуны и препозиты собственное имеют разумение и людей, приданных ему в помощь, бесконечно разными посылками развлекают, так что те иной день до настоящего своего дела не касаются, а он, Ференик, оттого в непрестанной печали; кроме того, бывший у него запас жил, надобных для машины, почти истощился, иные же за небрежным хранением мышами погрызены, так что он принужден нынче пойти по домам, прося у женщин, чтобы отрезали свои волосы и отдали ему ради военного строения, впрочем заранее зная, сколько насмешек и попреков пожнет, затем что вся их женская ревность о том, как привлекать к себе взоры, а что город того гляди возьмут персы и над их честью и добром, что захотят, сотворят, до того им дела нет. Сверх того, представил он план, как укрепить наши границы: именно, башни с прочными стенами возводить таким образом, чтобы отстояли одна от другой на одну милю, а чтобы избавить государство от расходов, распределить это тягло между владельцами земель соразмерно положению и доходам, дабы, возделывая землю, ее и охраняли. К сему показал он рисунок, где именно в нашей области эти башни должно разместить. Элиан сказал, что о крепостях они после переговорят, что трибунам он велит людей у него не отнимать, а если ему надобно идти просить волос, так пусть идет, а машину чтоб делал скорее. Ференик его благодарил и ушел к своим занятиям: именно, отправился по городу собирать женские волосы из доброхотных даяний. Евтих ходил проситься к нему в помощники, суля, коли дадут ему солдатский паек, сочинить такую речь, что амидские женщины, его услышав, отдадут не только все сущие волосы, но и всю поросль будущего урожая на корню заложат, и что он их всех до единой оставит оплешивевшими Венерами, Вулкану своему постылыми, однако же Ференик, сельского племени и по природе своей недоверчивый и прижимистый, поскупился на паек и понадеялся на свое остроумие, воображая себя человеком дивного красноречия, завораживающим птиц на ветках. Скоро пришлось ему в этом разувериться. Трудно описать раздражение, которое он вызывал, и бесстыдство, которым ему отвечали. Тщетно объяснял он, что волосы куда удобней бычьих и конских жил, тщетно приводил примеры героических женщин прошлого, путая их друг с другом, и говорил, что их должна радовать мысль, что их волосы наконец при деле, — женщины дали ему наглотаться срама, спрашивая, не надобно ли ему еще и этих волос, и вон тех. Раздави он осиное гнездо, и то у него было бы меньше дурных воспоминаний. Разочарованный женщинами, которых не прельщала возможность убивать персов, не оставляя кухни, он добрался до дверей Дециллы, вдовы, которая многих привлекала своею красотою, вплоть до казначея Иакова и даже, говорят, самого Элиана; со всеми приветлива, так что каждый мог ласкаться мыслью, что он ей дорог, но никто не мог утверждать, что нежности ее удостоился. Иные предлагали пробраться к ней тайком ночью и на левую грудь положить сердце филина, от которого-де женщина все свои тайны выдает, так по крайности узнать, к кому ее желание; другие над ними смеялись и прекословили, и едва до драк не доходило из-за ее равнодушной ласковости. От досады возводили на нее всякие обвинения, уязвляя ее имя сплетнями и охотно участвуя в мнимых грехах, если отказано в подлинных. Ференик ей, как прочим, изложил свои резоны и смиренно просил волос для общей нужды, суля ей бессмертную славу, что она спокойно выслушав, велела служанке принести из ларца накладные волосы, которые вручила Ференику, прося не побрезговать, принять от нее, что есть. Взявши их и много ее благодаря, он воротился в свою мастерскую с гордым видом, как единственный, кому удалось взять от Дециллы трофей, а встречные воздевали к небу ладони, недоумевая, почему его, а не кого другого боги так ущедрили. Какие-то дети догнали его и шли за ним с флейтой. Он поужинал и лег спать.

X

Все это время я ни в чем из важных дел не участвовал, занятый своей любовью и ее досадами. Недолго был я счастлив навещать мою возлюбленную: персы позаботились, чтобы ее отец, не вовремя пробудившись, не застал наших нежностей. При последнем штурме камнем, пущенным машиной, проломило им стену. По случайности никого не задавило, однако жить в доме стало нельзя и починить было нечем; всей семьей они перебрались к отцовой сестре, куда у меня доступа не было, да и людей там столько поместилось, что не было места для вольностей. От этого я совсем потерял разум и бегал по Амиде, чтобы хоть на улице встретиться с моей возлюбленной и одним знаком сказать ей, что пылаю ею по-прежнему и ищу средств с ней свидеться. А как в этих поисках я мало успел, то глядел на каждого с таким гневом, словно он единственная помеха между мною и моим счастием. Без смысла таскаясь по городу, под утро я пришел домой и был встречен попреками и причитаньями Евфима, бодрствовавшего в ожидании, когда я ворочусь. Он говорил, что мне надобно образумиться; что я не о том думаю; что все одно скоро помирать, так выучил бы напоследок что-нибудь; что люди от отчаяния потеряли стыд и что к нам нынче кто-то забрался, сломав замок, пока Евфима не было, и украл все наши деньги из всех трех мест, где Евфим их запрятал, и теперь жить нам, как птицам небесным, не на что, так что уж скорее бы персы с нами покончили, коли мы в такой нужде, а мне и горя нет ни о чем. Я отвечал ему, чтоб отстал от меня со своими выволочками, что он мне не указчик, чем заниматься, что если ему не терпится умереть, так пусть не ждет персидских одолжений. С тем, распаленный, я вновь вышел из дому, жалея лишь о том, что не умел прибрать больше резкостей. Недалеко я отошел, как меня окликнули. Евфим стоял на пороге, слезы у него проступили; он говорил, что деньги целы и что он это выдумал, чтобы меня утихомирить, а то брожу невесть где, не евши, под персидскими ядрами, а он себе места не находит. Мне стало стыдно. Мы с ним помирились, и я ушел.

На улице попался мне Леандр, а как идти мне было некуда, я остановился с ним поболтать, думая отогнать свои печали. Он спрашивал, как мои волшебные занятия, достигают ли цели; я ему насилу отвечал. Потом он спросил о Валерии Соране, чем с ним дело кончилось; я же почувствовал такое ожесточение против своих затей и выдумок, что сказал ему:

— Когда Помпей пришел в Галатию, а Лукулл вынужден был, оставив свою славу другому, возвратиться в Италию, Соран по долгом размышлении пустился вслед за поредевшею свитою Лукулла. На ночлеге в какой-то деревне одна галльская старуха, пристально глядевшая на Сорана, породила подозрения в беспокойной его душе. Он резко спросил, что ей надобно, она же отвечала, что видит на нем знаки, которые ее удивили, и что ему грозит большая опасность от его тезки. Вечная боязнь сделала Сорана суеверным: он запомнил старухины слова. Лукулл неспешно шел к Риму, по обиде, нанесенной ему Помпеем, предчувствуя обиды еще большие. Соран колебался, въезжать ли в Рим с человеком, подле которого находиться было столь же безрассудно, как подле одинокого дуба в грозу. Лукулл зазвал его к себе в Тибур на несколько дней; там они встретили известие о судебном процессе, открытом против его брата Гаем Меммием. Это убедило Сорана: оставив Лукулла, он перебрался в Капену, где у него не могло быть знакомых, и сидел на постоялом дворе, не зная, куда двинуться дальше. По случайности встретился ему Валерий Мессала, молодой человек, еще ничем себя не прославивший, а вдобавок разозленный денежным взысканием, наложенным на него цензорами. Узнав, с кем имеет дело, он рассыпался в похвалах Сорану, уговаривая его ехать в Рим, где он найдет достаточно людей, чтущих его имя и умеющих ценить ученость. Едва ли что-нибудь могло насторожить Сорана больше, чем его слава; считая проклятия, расточаемые Мессалой сенату, уловкой, призванной усыпить его подозрительность, и прилежно храня в памяти слова галльской прорицательницы, он увидел в Мессале предсказанную угрозу и, обещав ему утром поехать с ним вместе в Рим, поднялся затемно и, покинув гостиницу, пустился прочь от города. У подножия Соракта он ушел с дороги и бродил по чащобе, избегая выходить к людям, но на несчастье столкнулся с ватагою негодяев, живущих, словно волки, добычею: они напали на старика, не зная, кто он такой, и думая от него поживиться. Обманувшись в расчетах, они жестоко избили его и, уходя, бранили умирающего. Он лежал под деревом, пока не набрел на него какой-то крестьянин. Очувствовавшись, Соран спросил, далеко ли людское жилье, а услышав в ответ, что неподалеку находится святилище Дита, которого сабиняне чтут под именем Отца Сорана, закрыл глаза и предоставил себя распоряжению судьбы. Он умер, пока на носилках тащили его к порогу.

Слушая, как я разделываюсь с Валерием Сораном, Леандр, озадаченный, спросил, не случилось ли у меня чего дурного. Я не видел нужды дальше скрываться и признался ему, что терплю любовные муки из-за того, что предмет моей нежности далеко и окружен такой ревнивой стражей, что мне до нее не добраться. Он спросил, в кого это я влюбился, не в девицу ли из соседнего дома, и отчего мне было не прибегнуть к его помощи: они-де с нею давние приятели и он бы мне способствовал, особенно теперь, когда город в волнении из-за продерзостной выходки галлов и только и ждут, что персы двинутся на Амиду всею громадой. Я не знал новостей, потому спросил, что учинили галлы, чтобы персам так прогневаться. Он рассказал, что галлы, наскуча праздностью, прошлой ночью вопреки прямому приказанию вышли с секирами и мечами через боковые ворота. Ночь была безлунная. Строго храня тишину, они подобрались к персидскому стану и перебили отводные караулы, не успевшие проснуться.

Тут рассказ его оборвался появлением моих товарищей, праздно бродивших по улицам. Ктесипп, снова пьяный, пребывал в унынии, происходящем, по его словам, оттого, что нельзя безнаказанно питаться одним капустным супом. Он заявил, что презирает славу и хотел бы провести остаток своих дней в Лебедосе, забыв обо всех, всеми забытый, проводя дни в созерцании того, как море накатывается на берег, и пытался занять денег на дорогу; ему не дали.

— Конечно, — сказал осмелевший Леандр, — трудно не впасть в уныние, видя, как наглые персы нахлынули в наши края, испепелили все наше благополучие и начинили всю окрестность своими постами и разъездами, преградив нам выход.

— Послушай, мальчик, — сказал ему Ктесипп, — если ты в будущем намерен жить среди приличных людей и пользоваться их благосклонностью, следи за тем, как ты говоришь. Некоторые ни во что не ставят оратора, если он не изъясняется периодами такой длины, что раньше одряхлеют Хариты, чем он кончится, и считают речь чем-то вроде мешка, набитого под завязку метафорами. Не уподобляйся им, не давай людям сразу понять, что тобой руководит самонадеянность и дурное образование, а усердней всего следи, чтобы тропы в твоей речи помогали друг другу, а не толкались, как три дурака на одной лошади. Сперва ты сравнил персов с потоком, потому что они хлынули: это хорошо; тут же, однако, оказалось, что они у тебя что-то испепелили, и не успел твой поток разгуляться, как в дверь ему стучит пожар, заявляя свои права на помещение. Может, конечно, ты имел в виду представить что-то вроде Флегетона, способное быть рекой и огнем одновременно: ну что же, это неплохо; вот он вздымается, огромный, меж своих берегов, кудри его струятся пламенем, в усах — рыба в кляре; пусть так, но не успел твой слушатель этим насладиться, как у твоего Флегетона в руках оказывается фарш и он начинает набивать им свиную кишку, а потом перевязывает бечевкой. Говорю тебе, будь осторожней и не давай словам владеть тобой; если люди захотят над тобой посмеяться, они найдут повод и без твоей помощи.

Леандр, обескураженный, пробормотал, что пока мало чему учен, но надеется, что со временем в умелых руках его язык станет сильным, гибким и послушным.

— Мальчик, мальчик! — воскликнул Ктесипп. — Слышишь ли ты, что тебе говорят? Не я ли только что учил тебя быть осторожней с метафорами? Возьми же своими умелыми руками свой язык и вправь его куда следует, а именно, обратно в рот: пока он у тебя в руках, ты выглядишь так, будто безвременно угодил на тот свет, где терпишь невиданную и, увы, заслуженную кару!

Так проповедовал Ктесипп. Лавриций же сказал ему, что он ведет себя, как старая сводня, довольная блудить чужим блудом. Ктесипп отвечал ему резкостью, и они едва не подрались. Мы разняли их; я отвел Ктесиппа домой; по дороге он жаловался, что не хочет умирать в глуши и что ему жалко своего имени. Я уложил его в постель и, уходя, еще слышал, как он во сне порицает чьи-то солецизмы.

— Хуже нет, — сказал Евфим, услышав от меня обо всем этом, — когда заберешься со своим ремеслом туда, где его не к чему приложить. Один человек, торговавший за морем, взял взаймы у одного абдерита, а когда вышел срок, сказал, что надобной суммы на руках не имеет, затем что вложил все в свои товары, но если тот не хочет ждать, у него есть партия сушеных крокодилов, только что из Египта, и он готов отдать их в счет своего долга, причем предлагает это себе в убыток, поскольку рассчитывал сбыть их в розницу за хорошие деньги. Заимодавец рассудил, что сам способен продать их не хуже, и согласился. Груз доставили ему домой, причем мелких несли на связке, как окуней на кукане, а крупных — на носилках, и все это выглядело, словно священное шествие в большой праздник, не хватало только свирелей и пляшущих скопцов в простынях. Абдерит был чрезвычайно доволен. Он сложил свои приобретения в наемную повозку и двинулся вглубь страны, полагая, что чем дальше от моря, тем ценнее сделается его товар. Поначалу дела его шли не лучшим образом, и он очень раздражался, видя, что люди щупают и перебирают его крокодилов, словно это пучок редиски, и вообще ведут себя так, будто знают, как отличить добротного крокодила от такого, который не стоит своей цены. То там, то сям у него покупали по одному, но в целом он не находил в людях достаточно почтения. Очень расстроили его в Плотинополе, где один человек купил у него не торгуясь трех крокодилов, двух помельче и одного среднего, а потом абдерит узнал, что покупатель перетолок их с ромашкой в медной ступке и начал продавать с аптекарских весов, как египетское средство от всего; он сокрушался, почему сам не додумался до этого, и с тех пор отзывался о жителях Плотинополя с неизменной неприязнью. Но когда он приехал в Паремболу, где не было ничего крупнее ящериц — таких, изумрудного цвета с прожилками, которые бегают по потолку и падают в суп, — и разложил свой товар на шитых полотенцах, его встретили с удивительным одушевлением. Люди решили, что его дарования не ограничиваются ящерицами и что он способен увеличивать и другие вещи, а потому по вечерам потянулись в гостиницу, где торговец остановился, с просьбами, из которых лишь немногие оставались в пределах пристойности. Абдерит устал изумляться, сколь многое не угодило жителям Паремболы своими размерами, и выпроваживать их из гостиницы уверениями, что крокодилов сделал такими не он, а плодовитая египетская природа. Этим он озлобил людей и добился лишь того, что они стали хотеть не каждый своего, а все одного и того же: они собрались вместе, пришли к гостинице, избили торговца до полусмерти и изломали всех его крокодилов, приговаривая, что наперед ему наука, как торговать несуществующими вещами; насилу он выбрался оттуда и долго потом лечился. Ему следовало бы остановиться где-нибудь в Бергулах, у реки: там земля производит много всякого и людей проще убедить в том, что, хоть ни они, ни их родственники чего-то не видели, оно все-таки есть, — и уж никак не тащиться с этими крокодилами в горы, ибо чем выше, тем вещей меньше; я слышал, и философы учат тому же.

После этого мы легли спать.

XI

Снился мне какой-то полководец древности, который жаловался, говоря, что при нем в войске были лишь медные котлы, железные шила, кубки серебряные у начальников и деревянные у всех прочих, а прочая утварь вон выброшена, и никому не было позволено ни умащаться благовониями, ни следить за звездами, ни толковать сновидения, ибо от этих вещей заводятся у солдат самовольство, наглость, малодушие и все прочее, что мешает полководцу; у нас же строгость не в почете, оттого ныне персы у нас в полях ревут и славятся, коих он одной вестью о своем приходе разгонял.

Проснулся я с больной головой; вышел на улицу и встретил Леандра. Мы поговорили о чем обычно, а именно, когда ждать перемен в нашем положении и в какую сторону, а потом я спросил, чем кончилась ночная вылазка, которой он мне не досказал. Леандр отвечал, что когда галлы порубили спящих и думали уже напасть на царский шатер, попалась им навстречу станица телег, в коих обозные везли, что нашлось в окрестностях для продовольствования войска. Галлы на них кинулись, а обозные насилу успели развернуться и пуститься наутек по трущобам, благо галлы, не зажигая огней, на каждом камне спотыкались и за трудною ночью скоро бежать не могли. Обозные погоняли, галлы грозили вдогонку; тут с телеги выкинули три бурдюка припасенного вина. Галлы, остановясь, выпили его для бодрости и пустились далее. Между тем выкинуты из телег еще три; выпиты и эти; в галлах начало шуметь; они шли, вопрошая мраки рукою, и не персов уже искали, а какого им персы гостинца оставили. Наконец путь их вовсе замялся, а телеги, ими забытые, счастливо избегли и укрылись в лощине. Один из сотоварищей, не участвовавших в погоне, нагнал их, они же, выбранив, дали ему выпить; он пить не стал и сказал им: что-де вы делаете, персы того гляди пробудятся; они же ему отвечали: будь нам командир (затем что их командир куда-то делся), веди нас, а мы с тобою; он молвил: пойдем обойдем с этого краю их стан, не для чего нам тут мешкать. С сими словами двинулся, вдруг же оглянулся назад, уже и никого нет. Пожал он плечами и благодарил Бога, что избавился от таких пьяных, с коими ему бы тут увязнуть. На ту пору в персидском лагере начали иные пробуждаться от шума и, видя недавнее избиение, кричать тревогу и звать к оружию. Разъяренные персы роями выносились из палаток. Галлам надобно было пробиться сквозь пробудившийся лагерь. Они рубили налево и направо, падая пронзенные стрелами, под звуки труб, оглашавшие лагерь, и горнов, отвечавших из города. Те, кто не гнался за телегами и теперь имел случай уйти, поворотились и двинулись на соединение с товарищами. Амидские ворота открылись, чтобы пустить тех, кто доберется. Расчеты стояли у машин в ожидании, когда небо прояснеет. Перед рассветом галлы вошли в ворота, потеряв до четырехсот человек убитыми и ранеными. Элиан распорядился взять их под стражу. В тех, которые узнали силу здешнего вина, оно еще действовало; хмель мешался в них с боевой буйностью; как выпившиеся из ума, они пели песни, плясали, целовались, потом начали плакать. Элиан от дверей глядел на них незамеченным, а потом, приняв от стражников факел, спросил, знают ли они, как с ними будет поступлено, коли они в нарушение прямого приказа ушли на вылазку. Тогда галлы, точно единое вдохновение ими правило, грянули похвалу Элиану, в затейливой песне прославляя его подвиги и суля ему бессмертную славу, какую даруют певцы. Элиан выслушал их с усмешкою, примолвив, что и их и его слава в этих стенах останется, и ушел, приказав их выпустить.

Ушед к себе, он призвал Ференика для вопроса, готова ли его машина. Ференик представил убедительные причины, для чего она по сию пору не завершена, а также предложил, если Элиану угодно выслушать, новый его замысел колесницы с серпами в осях, управляемой двумя латными всадниками, причем серпы можно, смотря по надобности, подымать и спускать на веревках. Мне очень хотелось знать, что Элиан сказал, но Леандр отвечал, что Македон, от которого он все это слышал, о том не знает, ибо когда Ференик по возвращении у себя в мастерской о том сказывал, Македона снова принялись подмастерья дразнить кобылой, так он последнее прослушал. Видя, что я новости пропустил и не знаю, чем дразнят Македона, начал он мне рассказывать, что от одного галла, погибшего в вылазке, остались всякие мелочи поверх завещания, кои разошлись меж товарищами его по палатке, между прочим листки, которые отдали они, за неумением читать, приятелю своему Македону, он же нашел в них средство, как приворожить женщину, если имеешь ее волосы. Недолго думая, он надрал волос из принесенного Фереником парика и, уединясь вечером, жег их на плошке и всякие имена над ними произносил, то и дело выбегая смотреть, не пришла ли она к нему или прислала кого; а потом открылось, что волос был конский, и теперь за ним чья-то кобыла ходит: оттого дразнят его, как это он конских волос от женских не умеет отличить, а другие говорят, кто-де ему давал за женские подержаться; а на стенах киликийские козьи шкуры натянуты против персидских снарядов, так их прозвали теперь Македоновыми любовницами, и кто на стену идет, говорит: пойду Македоновых зазноб проведать. Потому он теперь всех сторонится, затем что вконец его задразнили; Леандр один над ним не потешается, потому Македон с ним разговаривает. Вчера сказывал, что пробрался в город лазутчик из Нисибиса, которому верить не хотели, но он умел доказать, что не от персов послан, и поведал, что делается в Нисибисе и почему оттуда доныне нам помощи нет: все то из-за Краугазия и его жены. О них Леандр рассказал вот что.

Когда царь персов подступил к крепости Реман, привлеченный рассказами перебежчиков о хранящемся там добре, и принял ее из рук перепуганной стражи, он велел опустошить эти стены, чтобы в них ничего не осталось, и следил, как солдаты волокут к нему пораженных ужасом женщин и цепляющихся за них детей. Он приметил одну женщину, чье лицо было закрыто черным платом, и спросил, кто она такова. Услышав, что это жена Краугазия, и помня, что это человек, выделяющийся знатностью, славою и влиятельностью среди нисибисских магистратов, он обратился к ней благосклонно и обещал, что ей окажут приличествующее почтение и что честь ее среди персидского лагеря столь же будет безопасна, как в родительском доме. Он слышал, что муж влюблен в нее со всею пылкостью, и задумывал этой приманкой добыть Нисибис. Оттого он обнадежил ее, суля скорую встречу с мужем, а чтобы оказать великодушие, велел не чинить обид девам, преданным христианскому служению, коих в Ремане обреталось много, и позволить им блюсти свое благочестие невозбранно.

Во все время, как персы стояли под Амидой, жена Краугазия, хотя и находила во всяком почтение и готовность предупредить любые ее желания, томилась, однако же, тоскою, разлученная с мужем и одинаково тяготясь мыслями о вдовстве и новом браке. Потому она решилась отправить доверенного слугу, чтобы он, перебравшись через горы Изалы и пройдя меж двумя сторожевыми крепостями, Маридой и Лорне, явился в Нисибис с вестями. Она сочинила длинное, обдуманное письмо мужу, начав с того, что хотела бы получить не грамотку с ответом, но его самого. Она говорила, что если он не знал доныне, пусть узнает от нее: она в плену; но пусть не возненавидит ее, как гонца с дурными вестями, ибо тогда следующая весть о ней будет последней; что она проводит долгие ночи на холодном ложе, выбирая между смертью и Персией, и смеется над той порой, когда смерть мнилась ей худшим несчастьем; что персидские юноши спорят о ней, словно она вдова, и понукают забыть о муже, но она не хочет пережить свою верность; что при восходе солнца она глядит на горы, откуда он должен появиться, глядит и на закате, перебирает все беды, какие могли быть ему помехою, и боится их всех, словно сердцу мало одной; что если бы весь Реман, от подвалов до башенных венцов, был полон царскою казною, она не колеблясь отдала бы его ради встречи с мужем; что увидеть ее вновь зависит единственно от его желания. Напоследок она призывала его, если он не хочет прийти, чтобы порадовать ее глаза, пусть придет хотя бы их закрыть.

Посланец лесными тропами благополучно добрался до Нисибиса, где, приведенный под стражей в совет, рассказал, что госпожи своей с самого взятия Ремана не видал, а думает, что в неволе или умерла, а сам бежал из плена и блуждал по пустыням, прячась от персов, и впоследок добрался до Нисибиса. Его отпустили; он пришел к Краугазию и передал письмо вместе с предметами, знакомыми только ему с женою. Прочтя ее письмо, Краугазий долго безмолвствовал, погруженный в раздумья, а потом сочинил ответ. Он говорил жене, что Бог милостив; что нет такой глубины, из которой бы Его рука не подняла несчастного; что он мучится ее мукой, но не может изменить городу, уйти к персам и на проклятиях сограждан основать семейное счастие. Засим он с нею прощался.

На этом месте Македона окликнул Ференик, обещая ему уши надрать за какие-то упущения, и он пустился опрометью, оставив повесть недосказанной.

XII

На другой день мы с Леандром стояли на улице, снова рассуждая, что будет, когда Филаммон скажет свою речь. Мимо проходили наши знакомые, каждый твердо знал, что будет. Начался спор о Филаммоне и его могуществе, в котором мы наконец обнаружили себя посреди притчи о человеке, который, явившись в чужой город, велел за свой счет осушить пруд, объявляя, что уронил туда перстень с фамильным сапфиром, и благодаря этому вошел в лучшие дома и женился на дочке самого богатого человека в городе; когда мы спросили рассказчика, куда он клонит, оказалось, что он и сам не помнит. Явился и Флоренций, который с того дня, как разгласилось обещание Филаммона, держался с удивительной важностью, словно был случайным свидетелем ночных волшебств и принужден хранить о них молчание. От его вида мне делалось досадно и хотелось его разозлить насмешками, но я говорил себе, что потом стыдно будет. На мое счастье, показался из соседней улицы Македон, которого мы, призвав криками, просили рассказать, чем дело кончилось с Краугазием и его женой. Начав, где остановился (Флоренцию мы обещали потом пересказать начало), рассказал он вот что.

Слуга, едва успевший передохнуть и отъесться на щедрой кухне, должен был вновь собираться в дорогу. Краугазий позаботился вывести его из города воротами, где стояли преданные ему караульные. Гонец счастливо свиделся с женой Краугазия и принес ей жестокую досаду. Едва опомнившись, она составила новое письмо. Она говорила, что человек, коему поручено ее охранять, влюбился в нее так, что забыл о себе самом и обо всем прочем, ибо персидский Купидон учен стрелять не хуже самих персов; что любовь, многих лишающая и языка и разума, этого юношу, напротив, сделала красноречивым и остроумным, ей на горе, ибо, слушая его, она не знает, чем возразить; он говорит, что, верно, брак ее совершался при дурных знаменьях, что сова выла на кровле, ожерелья превращались в змей, а божество, ведающее у персов частными бедами, освещало их брачный покой погребальным пламенником, коли ее муж, зная, что она жива и больше всего хочет его видеть, не пришел к ней тотчас, как о том сведал; он приводил из персидской истории примеры, как поступали древние мужи, полные любовью, и какой облекались славой, — в персидской истории их много; говорил и о том, в каком презрении жили те, кто оставлял своих возлюбленных из малодушия, честолюбия и благоразумия; покидая наконец этого юношу, со всеми выходками его заносчивого красноречия, она говорила мужу: пусть богатства твои не оскудевают, пусть юноши подражают тебе, а старцы спрашивают твоего совета — обрати на меня свои очи, храбрый Краугазий, и не томи моей надежды промедленьем; если твоя любовь пресытилась и стала отвращеньем — прикажи умереть той, которой приказываешь жить без тебя; труда тут не потребуется, уйдет надежда — уйдет и душа. Засим она выпроводила посланца, не слушая его робких жалоб, в новое путешествие. Он едва не попался персидскому отъезжему караулу, но умел ускользнуть из настойчивых рук и, ободранный, насилу добрался с письмом до Краугазия. Прочтя ее язвительные сетованья и плачевные укоры, Краугазий на другой день отвечал жене, что небо никому не налагает бремени невыносимого; что он сделал бы для нее все, будь в его власти хоть что-то; что он не располагает ни собою, ни городом, и не поступится городом ради себя; что ему легче умереть, нежели сделать то, за что потом она же будет питать к нему презрение; что если бы она видела его, то поняла бы, чего ему стоит этот отказ, но лучше бы она его не видела.

Посланец вновь потянулся в дорогу, слишком ему известную. Ночью вокруг него выли какие-то звери, он забрался на дерево, заснул там, упал и расшибся, а потому предстал перед госпожой днем позже ожиданного: она пеняла и на его медленность, и на мужнину жестокость. Сгоряча она начала ответ и написала уже довольно много, как вдруг остановилась и велела подать ей воды. Когда принесли ей серебряную лохань, она окунула в нее недоконченное письмо и глядела, как буквы ползут и расплываются, а потом подала грамотку, в которой уже ничего нельзя было разобрать, ошеломленному гонцу с приказом доставить ее супругу и некоторыми иными наставленьями.

Он побрел в дорогу, привычно обходя ленивые персидские посты, проклиная каждый холм и овраг, которые обещали ему встретиться, обременительное доверие, оказываемое ему хозяевами, и обоюдную их строптивость. Случай помог намереньям его госпожи: в лесу на него напали какие-то люди; с разбитой головой он скатился по холму, свалился в ручей, провел ночь в каком-то месте, куда не рассчитывал попасть и после смерти, и с утренней звездой, прихватываясь за бок, ляская зубами, увидел впереди на равнине нисибисские стены. Краугазий слушал насупившись, как посланец сказывал обо всех тяготах, которые его хозяйка изобрела, а горная дорога исполнила. Наконец он вынул из сумы жалкое посланье и протянул хозяину, все еще хмурому; но развернув присланный лист, в котором было не прочесть ни слова, Краугазий не удержал рыданий и сказал изумленному гонцу, что пойдет вместе с ним.

Поскольку доныне не было известно, что жена его жива, Краугазий сделал вид, что хочет вновь жениться, и начал свататься к одной прекрасной девушке знатного рода, а потом, чтобы распорядить всем необходимым для свадебного пира, выехал на виллу, отстоявшую на восемь миль от города. Оттуда, уведомленный своими разведчиками, что в тех местах рыщет отряд персидских зажитников, он выехал им навстречу и был принят с великим дружелюбием, а когда они сведали, кто он таков, проводили его через горы к Амиде, где он на шестой день предстал персидскому царю и занял почетное место на его пирах и советах. Теперь в Нисибисе и начальствующий Кассиан, и прочие мужи в унынии и тревоге, ибо Краугазию ведомы все их средства и замыслы, и они без крайнего опасения ничего предпринять не могут. Элиан просил лазутчика пойти назад и, если даст Бог ему добраться, усердно просить Кассиана, чтобы все боязни оставил, вспомнив славу свою и милость к товарищам, и пришел спасти Амиду, ибо без его помощи мы здесь недолго продержимся. И лазутчик клялся и обещал Элиану все наилучшим образом исполнить, если доберется до Нисибиса.

Все это Македон рассказывал с печальным видом, непрестанно оглядываясь, а потом сказал, что надобно ему идти, и быстро зашагал прочь. Мы продолжили рассуждать, каково будет действие речи Филаммона и когда ее ждать. Вскоре вышла из соседней улицы старая кобыла, мотнула головой и побрела в ту сторону, куда ушел Македон. Ввечеру лазутчик покинул Амиду, провождаемый общими благословениями, и уже поутру мы могли видеть, как персы распинают его против нашей стены. После того все принялись снова за свое, а я бегал по городу, ища способа свидеться с моей возлюбленной. О Филаммоне и говорить устали; казалось, никогда этого не произойдет.

Кончилось тем, что однажды растолкали меня перед рассветом, приговаривая: поднимайся, Филаммон уж начинает речь. Я вышел, протирая глаза; Евфим набросил мне на плечи плащик. На площади стояло уже много народу, из улиц выходили еще иные. Я приметил Гермия, мне улыбнувшегося. Филаммон выступил вперед, склонив голову; в сумерках меня поразил вид его, необыкновенно важный. Минуту он помолчал, а потом поднял глаза и начал говорить. Удивительное волнение меня охватило: я оглядывал окружающих, думая найти в них отпечаток того же чувствования, но приметил лишь, что в глазах у меня темнеет и голос Филаммона уже глухо до меня доносится. Я почувствовал дурноту, хотел отвернуться и, лишившись чувства, свалился замертво.

XIII

Не знаю, долго ли я в беспамятстве провалялся, а только когда пришел в себя, не увидел ни людей, ни площади, а солнце уже свысока голову припекало. Кругом, сколько хватало взора, было какое-то поле с кривыми деревьями, а я на нем один. Крикнул я раз, другой, а потом сделалось боязно кричать. Поневоле подумал, не умер ли я — как знать, сильно ли речь моего наставника действует, — и не нахожусь ли в тех краях, где никаких у меня печалей не будет. Но не оставаться же на месте, побрел я куда глаза глядят и по неосторожности наступил на острый сук; тут от боли я уразумел, что срок мой покамест не вышел и что я еще между живыми. Тогда принялся я думать над тем, куда и как меня унесло, что кругом даже намека на Амиду нет, и, долго думая, утвердился в мысли, что Филаммон, не имея сил спасти весь город, сочинил такую речь и так ее произнес, чтобы удалить из города хотя некоторых, избавив от персидского насильства. Это заключение было мне отрадно, и я огляделся с гордостью, ибо был человеком, ради которого старался Филаммон. Далее пошел я бодрее, с надеждою найти тех, кого еще мой учитель занес в эти края, никак не думая, чтобы я был единственным. Я ходил меж деревьями, выкрикивая имена моих товарищей, и первая радость, что я спасен из Амиды и смерть мне на шею не налегает, уступала место тревоге, что я занесен невесть куда, и можно опасаться, что в невзгоды еще большие. Наконец споткнулся я о чьи-то ноги и, раздвинув траву, нашел лежащего в беспамятстве знакомца моего Леандра. Это меня смутило, ведь учитель наш Леандра не знал и не стал бы печься о том, чтобы его вызволить, следственно, и я мог быть спасен по случайности; глядя на него с досадою, я принялся его толкать и наконец растормошил, так что он приподнялся, схватившись за лоб рукою, и спросил меня, что с ним случилось и отчего его тошнит. Я отвечал, что не больше его знаю, а пусть оглянется и скажет, знакомы ли ему эти места. Леандр посмотрел кругом и сказал, что близ Амиды ничего такого не упомнит; к тому же и шума, к которому мы привыкли от персидского стана, больше нет, только птицы свищут. Тогда я рассказал ему свои догадки, именно, что Филаммон великим своим состраданием и чудесною силою вывел нас из тесноты, однако теперь надобно нам о себе помыслить, ведь с нами никого нет, ни сильного, ни искусного, и остается нам лишь собственное разумение. Тут он совсем уныл, и я, чтобы его ободрить, сказал, что времени терять нечего, а надо идти куда-нибудь, чтобы узнать, где мы; засим поднял его из травы, и мы двинулись дальше вдвоем, выкликая приятелей. Леандр иногда звал людей, мне незнакомых, а когда я спрашивал, кто это такие и отчего ему именно их хочется встретить, отвечал, что это муж тетки, хорошо ловит птиц силками, с ним было бы нам что поесть, а это такой-то, известный балагур и человек неунывающий; со многими жителями Амиды свел я тогда знакомство. Попался мне на дороге кожаный пояс с серебряными привесками: я обрадовался, думая найти рядом кого-нибудь из друзей, однако же, как мы ни ходили вокруг, никого не отыскали; пояс я сунул за пазуху, думая отдать владельцу при встрече. Долго проискавшись впустую, мы с Леандром проголодались и спросили друг друга, чего нам промыслить, если с нами нет ни птицелова, ни лесы или бечевки, из чего сладить силки. На счастье послышался невдалеке ручей, к которому мы поспешили, думая поймать рыбы. Прыгнули мы туда и тучу брызг подняли, возясь посреди стремнины, он с плащиком, я наклонясь и разводя руками, гоня рыбу один на другого и сшибаясь лбами, и вскоре оказались мокрее мокрого; ил застлал воду, и если жила там какая-нибудь рыба, могла бы делать что ей угодно без опаски, что ее заметят; мы, однако, усердия своего не ослабляли и гоняли воду туда-сюда, пока забава наша не кончилась вопреки ожиданиям: из-за деревьев, росших вдоль берега, высыпались здоровенные люди с ножами и, ухватив нас, мигом вытянули в прибрежную крапиву, говоря нам, чтоб не кричали, не то мигом прибьют; этому приказанию мы тем быстрее повиновались, что свирепые их рожи с горящими глазами сильнее всяких угроз действовали. Так мы, едва успев натощак отпраздновать нашу свободу, вновь оказались пленниками, ибо эти люди, в которых нетрудно было узнать разбойников, скрутив нам руки за спиной, потащили нас неведомо куда. Я плелся, подталкиваемый в спину, в горьких раздумьях о том, что с нами станется. Из их разговоров я понял, что они всей толпой недавно совершили набег на какую-то усадьбу и, опустошив ее, счастливо вернулись, а теперь благодарят удачу, что она еще длит свои благодеяния, послав нас нежданным подарком. Скоро привели нас в большую пещеру посреди чащобы, где было их обиталище, и, втащив, бросили в угол, заваленный скарбом, а сами занялись приготовлением ужина. Между тем они обсуждали, как с нами лучше поступить: продать или оставить себе, дабы мы вели им хозяйство и утешали их одиночество, но сперва искалечить ноги, чтобы нам было не убежать. Глаза мои затмились, сердце упало; никогда не бывал я в таком отчаянии, как теперь, представляя, что до конца дней буду ковылять вокруг разбойничьего котла и отвечать на ласки негодяев. Все мои надежды, все внушения честолюбия казались мне в этот миг чужими и враждебными, как бы плутнями случая, ведшего меня к позорной кончине. Взглянув на Леандра, я увидел, что и его лицо бледно от страха. Разум мой не подсказывал мне способов выбраться отсюда невредимыми; тогда я в сердце своем взмолился, как мог усердно, прося небеса вызволить нас из этой берлоги и обещая что угодно, лишь бы вновь увидеть свободу. «Славно мы прошлись по этой усадьбе, — сказал один. — Будут нас помнить! Не найдется ли у кого вина? горло пересохло». Другой подал ему баклагу, говоря: «Вот, напейся: этой воды я набрал из ключа в той усадьбе, которую мы разорили», а тот пил и нахваливал, будто ничего слаще этой воды ему вкушать не доводилось. «Жаль, — сказал третий, — что сгинул наш Тетриний: думаю, больше не свидимся; хороший был товарищ и надежный». — «Меня он выволок из хижины, когда крестьяне ее подожгли, и со мною вместе через них пробился, — сказал один: — не будь его, рассыпался бы я в золу». — «Тащил я тяжелый тюк из усадьбы, — сказал другой, — а Тетриний мне помог, хоть и своей ношею обремененный; большой доброты был человек». — «Подавился я куском рыбы, — молвил третий, — а Тетриний, оказавшись рядом, не сплоховал и пособил; без него, глядишь, задохнулся бы я насмерть». Так они поминали своего приятеля и участника славного их промысла.

XIV

Тут высокая тень упала на стену, и разбойники вскочили, схватившись за ножи и дубины. В устье пещеры показался человек, роста среднего, простоватого вида, с широкой раной на лбу. При виде его раздались возгласы удивления и досады.

— Так ты жив! — приветствовали его. — Ну и счастливцев рожают в Аспенде! Дураки мы были, тревожась о тебе: видать, ты прилег полежать в траве, пока мы трудились!

— И вовсе ты не спасал меня из горящей хижины, — сказал один: — я сам выбрался, а ты потом подбежал; или кто-то другой меня выволок, не помню, только не ты.

— А с тюком ты дурно мне помог, — прибавил другой: — когда перебредали реку, поскользнулся и с тюком вместе возьми да упади в воду: в нем соль была, так половина ее растаяла и ушла с рекою, а могли хорошо продать, спасибо тебе.

— И когда я поперхнулся, я бы и без тебя справился, — сказал третий, — и вовсе это была не рыба, а курица.

Тетриний в замешательстве переводил взор, не зная, чему отвечать. Когда разбойники насытились попреками, он сказал:

— Напрасно вы, мои товарищи, думаете, что я отлынивал, пока вы несли за меня труды: в мыслях у меня не было ничего подобного, и если б не непредвиденный случай, вы бы хвалили сейчас мое рвение и расторопность. Произошло со мной нечто такое, что я сам себе плохо верю, об этом вспоминая, однако же прошу вас выслушать: может быть, это загладит мою вину или хотя бы внушит вам снисходительность.

Когда мы с вами грабили усадьбу и я, вдали от вас всех, оглядывался, чем бы поживиться, налетел на меня, грозно вопя, здоровенный слуга с дубиной в руках, и не успел я руки поднять, как он рассадил мне голову и, казалось, весь мозг из нее вышиб. Полумертвый, повалился я в кусты и лежал, пока вы, любезные мои товарищи, нагрузив себя и добытых ослов добытым добром, спешно уходили из разоренной усадьбы прочь, роняя на пути то одно, то другое. Не в силах ни слова сказать, ни пальцем двинуть, я ждал, уверенный, что жизни моей конец и что заботиться ни о чем уже не надобно. Недолго я так пролежал: скоро, привлеченные запахом, появились демоны, которым надлежит препровождать каждого в отведенное ему место. Я хорошо их разглядел: отчасти они похожи на моль, отчасти же — на рыболовный крючок. Вертясь роем вокруг меня, они совещались, что со мной делать, не смущаясь тем, что я их слышу. «Этот человек, — говорили они, — потерял всю или почти всю кровь: поглядите, у него на лбу дыра шире, чем в отхожем месте; а у нас в аду на дверях, прямо над верхним засовом, написано, что человек, полностью лишившийся одного из гуморов, жить дальше не может; так сказал Гиппократ, а никто еще не жил вопреки Гиппократу». Убедив друг друга в этом, они подхватили меня, словно я был пухом набит, и, крепко тряхнув, разом отделили мою душу от тела: я и проститься с собой не успел, как они потащили меня за собою, давая мне тычков всякий раз, как им казалось, что я мешкаю. Вышли мы из ворот усадьбы, никем не замеченные, хотя кругом стонало и вопило множество людей, и пошли по дороге; я пытался, осилив робость, их спрашивать о том о сем, но они мне не отвечали. Наконец достигли мы широкой расселины в земле, а над ней была точно такая же в небе. «Это и есть вход в преисподнюю?» — спросил я, смущенный его неказистым видом. «Он самый, — отвечали они: — все сюда идут; есть своя дыра у беотийцев, оставленная им за заслуги, да и те чаще ей брезгают, с тех пор как кто-то заблевал ее всю от страха, — и, видя, что я задрал голову и разглядываю дыру в небе, прибавили: — нечего туда глядеть: это не для тех, кто уходит, а для тех, кто прибывает; давай полезай», — и толкнули меня вниз. Я полетел кубарем и поднялся на ноги в каком-то погребе. Они взяли меня за руку и повели дальше. Приглядевшись к темноте, я увидел, что великая толпа людей идет в ту же сторону. Впереди уже виднелись ворота и стены преисподней, как вдруг я сшибся с какой-то бабой, которая, гонясь за курицей, бросилась мне прямо под ноги с криком «держи ее, держи!». Она ухватила курицу и, раскрыв ей клюв, заглянула туда с такой жадностью, словно думала найти британскую жемчужину, однако, обманувшись в ожиданиях, с досадой отбросила курицу, и та поковыляла на обочину. Я спросил бабу, на что это ей. Та отвечала, что грехи ее тяжкие, но что ей обещано, ежели она найдет на этом поле курицу с зубами, ее в ад не поведут, а отпустят с миром. «Да где же, — говорю, — виданы куры с зубами?» — «Попробовать-то можно, — отвечает она, — хуже ведь не будет». Поле, примыкавшее к адским стенам, сколько я его видел, было полно кур, и та, которую баба только что отпустила, уже смешалась с другими, так что узнать, глядел ли ты уже в эту курицу, не было способа. Я оставил бабу с ее надеждами и, подталкиваемый моими провожатыми, пошел к железным воротам. Там привратники, очень похожие на вас, любезные мои товарищи, с такой же щетиной, в обносках, снятых с покойников, и не очень ласковые, принялись спрашивать, кто я таков и откуда явился; демоны мои им отвечали, что это человек, лишившийся всей крови и доставленный сюда, как не имеющий более причин жить. Нас пропустили. За воротами бродили люди с таким видом, словно не найдут, к какому делу себя пристроить; признав во мне новичка (я ведь сохранял еще следы румянца, по которому там отличают новоприбывших), они окружили меня и принялись спрашивать: один — сколько скумбрий дают теперь на грош и почем нынче хлеб и оливковое масло; мне же нечего было ответить, ибо я оттого и попал туда, что брал все это бесплатно; другого занимала наша бранная слава и еще ли мы ею увенчаны; третий спрашивал, что нынче в Константинополе принято думать о божестве, затем что он удалился в самый разгар споров, а ему это любопытно; этому я ответил, что он теперь в таких местах, где может судить о распоряжениях божества непосредственно, а потом растолкал их всех, ибо мне не терпелось поглядеть, что там творится.

И вот иду я по преисподней и нахожу много замечательного. Передо мною открылось озерцо, поросшее камышом, а посреди него гребет в лодке какой-то старик, за спиною же у него примостился человек со свирелью, которую время от времени подносит к губам и что-то насвистывает. Меж тем замечаю я, что с разных концов озера из камышей устремляются к его лодке пиявки и вьются вокруг нее, старик же разгребает их веслом, а тех, которые от усердия выскакивают из воды, так сноровисто отбивает, что они летят в прибрежные кусты. Пиявок, однако, все прибывает, и вскоре вокруг него вода кипит; лодка увязает в них, словно в клею, старик бранится и бьет их веслом, свирельщик же опасливо на все это косится, но дудки своей не покидает. Вот уже пиявок столько, что лодочник, переступи он через борт, мог бы по ним добрести до берега посуху. Сгорая от любопытства, я иду вдоль камышей и натыкаюсь на толстого старика, который, лежа у воды на тюфяке, глядит, как и я, на лодочника, завязшего посреди озера. Подле него лампада, под рукою — большая медная чашка, до краев полная какой-то еды, которую он выгребает, кропя жиром бороду. Я спрашиваю у него, что это на озере творится, кто этот гребец и его гость со свирелью, отчего пиявки их осаждают, словно разозленные заимодавцы, и почему сам он лежит тут и глядит на них, как на театральное представление; он охотно пускается мне отвечать, но как рот его набит едой, ни одного разборчивого слова до меня не доходит, и чем больше он говорит, тем больше жира из него выливается, так что я, ничего путного не добившись, ухожу оттуда, строя пустые догадки об этих людях и их занятиях.

Затем я увидел одного человека важного вида, имевшего при себе лукошко вроде тех, какими носят яйца на рынок; рассудив, что завоевать его благосклонность будет полезно, я смиренно приблизился и, пожелав ему успеха во всех начинаниях, сказал, что по всем приметам узнаю в нем человека великих дел, получившего от судьбы меньше, чем он заслуживал, и мне очень хочется знать, кто он и почему сюда попал. Видно было, что ему слова мои понравились; он приосанился и, простерши руку с лукошком, сказал: «Ты прав: мало было на земле людей, располагавших такою властью и употреблявших ее не для наслаждений плоти, а для бессмертной славы. Я такой-то (он назвал свое имя, но я его позабыл), и скромность не позволяет мне открыть, для каких дел употреблял меня Август Констанций, и тонких, и требовавших решительности и проницательности; кроме того, тайны императорских замыслов подобает хранить и в преисподней, так что об этом я ничего тебе не скажу. Зато Август питал такую ко мне доверенность, что когда погиб по собственной вине один безумно заносчивый человек, командовавший войсками в Галлии, — не стану называть его имя — я был по манию императора поставлен на его место и непременно победил бы аламаннов, если бы они на меня не набросились, когда мои люди разбрелись за хлебом, и не отняли у меня обоз. Но потом я победил ютунгов, разорявших рецийские края, разметал их, как орехи, и совершил много иных дел, о которых ты, без сомнения, слышал и которым будут дивиться наши внуки». Тут он умолк, охваченный своим величием. «Почему же, — говорю я, — ты оказался здесь, да еще, если можно догадываться об этом по нынешней твоей бледности, в самом расцвете лет и силы?» Он опустил голову и тяжело вздохнул. «Завистники и женская глупость, — отвечал он, — вот вещи, одолевшие того, кто одолевал варваров, и до срока отправившие меня в те пределы, где я, по крайней мере, не боюсь зависти, поскольку она питается лишь живыми. Выслушай, как вышло дело. В мой дом залетел пчелиный рой. Я обратился к толкователям, те сказали, что мне грозит большая опасность. Тут пришло время отправляться в новый поход; я уехал в тревожных мыслях; жена моя, зная, что меня тяготит, с помощью одной служанки, обученной тайнописи, написала мне письмо, в котором слезно просила, когда я достигну верховной власти — ибо Август Констанций, как всем ведомо, при смерти и надолго среди людей не задержится, — не бросить ее, неизменно мне верную, ради брака с императрицей Евсевией, женщиной несравненной красоты. К этому она прибавляла множество доводов, столь же нелепых, как ее желание распоряжаться неполученным счастьем. Служанка, едва написав это послание, среди ночи побежала с его списком к одному из могущественных неприятелей, которых у меня много было при дворе; тот, радуясь оружию, нежданно попавшему в его руки, доложил о письме императору; меня притянули к суду; а как было неопровержимо доказано, что моя жена отправила это письмо, а я его получил, обоих нас осудили и отсекли нам головы. Вот так, виноватый лишь в том, что не развелся вовремя с этим кладезем безрассудства, я лишился власти, имения и надежд и провожу свои дни, смешавшись с людьми, которые при жизни и близко подступить ко мне не смели; какую горечь мне это доставляет, ты и помыслить не можешь». Тут он снова вздохнул и придержал рукой голову, которая у него съезжала. «А что у тебя в плетенке»? — спросил я. «Там мое наказание, — отвечал он. — В этой корзине, в насмешку ли над моей бедой или еще по каким причинам, помещен свирепый выводок здешних пчел, которые кормятся стигийским чертополохом, вместо меда приносят чистую желчь, укусы же их — словно раскаленный гвоздь с уксусом; всякий раз, как я открываю корзинку, они выносятся оттуда и жалят меня немилосердно, пока не устанут; такой позор и такую пытку терплю я в этом мире». — «Правильно ли я понял, — говорю я, — что ты, уже известившись доподлинно, что содержится в этом лукошке, открыл его больше одного раза?» — «Конечно, не надо бы этого делать, — отвечал он, — но я не могу противиться желанию посмотреть, по-прежнему ли они там; это зуд нестерпимый; вот и сейчас меня к этому тянет — вдруг моя кара сменилась на что-то более мне приличествующее». И как я ни остерегал его, он все-таки приоткрыл свое лукошко. Мигом вылетел оттуда вихрь пчел, таких огромных, что с ними можно зайцев травить, и со всех сторон напустился на этого удивительного человека; он закричал, побежал и спрятался за деревом.

Оставив его, я пошел дальше; тут меня окликнули по имени, я оглянулся и узнал одного старого знакомца, своего земляка по имени Феодот. Мы обнялись и расцеловались; он спрашивал меня, как я поживаю и какими судьбами в этих краях, я же разглядывал его, поражаясь, какая тощая тень осталась от прежней его статности и осанистости. Приметив мои взгляды, он развел руками и промолвил:

«Видишь, каков я и сам и красив, и величествен видом,

а вернее сказать, как мало в этой руине, плющом оплетенной, от знакомого тебе Феодота, с его башнями и зубцами! Но чего не сделает с нашей гордостью всечасный голод и горькая нужда: когда всякий день ложишься спать под вопли своего живота, быстро забудешь прошлые роскоши и начнешь самого себя вспоминать, как актера на сцене».

«Разве здесь по-прежнему нужна еда? — спросил я. — Мне-то казалось, что с отнятием тела пропадают и присущие ему потребности».

«Мало же ты знаешь о потребностях, — возразил Феодот. — Доводилось ли тебе разговаривать с людьми, которым ногу отгрыз медведь или отрезал медик? Слышал ли ты их сетования на боль в потерянном члене? Вспомни Филоксена, потерявшего руку в каликаднских камышах: помнишь, как он жаловался, что она нестерпимо чешется, хотя рука его давно пребывала в Элисии, наслаждаясь общением с другими прославленными руками, как то Гипсенора, сына Долопионова, и прочих великих мужей, и не имела никаких причин чесаться? Так и с желудком: хоть он у нас и отнят, но чешется по-прежнему».

«Как же вы обходитесь?» — спросил я.

«Радоваться нечему, — отвечал Феодот. — Питаюсь мальвой и асфоделями, благо их тут сколько угодно, и думаю скоро достигнуть пифагорейской святости, а пока одно мне утешение, что подагра моя прошла вместе с роскошью, ее породившей. Худо, что образование делает нас разборчивыми: я не могу, как здешние мужики, натрескаться гороха, растущего здесь в изобилии, и завалиться спать, выпуская ветры из подземного вертепа; я человек взыскательный. Некоторые и здесь устроились: к примеру, этот, — показал он пальцем в сторону озера, где я только что был, — знай загребает из своей чашки соленую свинину и фригийскую капусту, ни с кем не делясь, хоть они у него никогда не кончаются; но у него здесь привилегии, и его не тронут, что же до прочих, то наши надзиратели, — тут он указал на демонов, неустанно снующих в толпе, — которых зовут, словно Плутоновых коней, одного Орфнеем, другого Никтолевстом, смотрят зорко, каждому заглядывают в рот, и если доведется тебе разжиться сладким куском, вырвут из самого горла; пробовали с ними договориться, но они держатся строго, боясь, что на них свои же донесут. Суди сам, дорогой мой, весело ли мы тут живем и есть ли у нас поводы хвалиться».

Слушая такие жалобы, я повесил голову, но Феодот тронул меня за плечо, сказав, что теперь надо мне спешить к судилищу, где участь моя решится. Мы пошли общей дорогой. Судьи той порой ушли обедать, и при трибунале остался один письмоводитель, разбиравший недоконченные дела. Своей очереди ждал еще один покойник; я хотел спросить, кто он и откуда, но письмоводитель быстро взглянул на него и обратился к сопровождавшему его демону: «Кого ты приволок? Это Курма куриал, а тебе поручен был Курма кузнец, тот, что в прошлом году сделал замок с ключом одному богачу, придержав еще один ключ для любителя навещать чужие сундуки, да третьего дня подковал проезжему коня тонкими гвоздями: поди за ним, да догони проезжего и тоже прибери; а этого верни, откуда взял, покуда у него ноги не растеклись». Оглянувшись на меня, он сказал демону, угрюмо слушавшему его распоряжения: «Обожди, я с тобой договорю», — и кликнул моих провожатых. Подбежали провожатые. Он сказал, указывая на меня: «Это что? Почему у него вся душа в крови? Почему от него живым пахнет, а на плече и на голенях — частицы мяса, не успевшего омертветь? Вы, разбойники, опять его, как белье, выкручивали?» Демоны что-то бормотали в свою защиту, но он только пуще разошелся и кричал на них, как на нашкодивших детей, а утолив свой гнев, велел тотчас отнести меня назад и водворить в тело, ибо-де срок мой еще не вышел и шататься мне тут невместно. Я, готовый уже ко всем строгостям преисподней, никак не ждал такого распоряжения и был полон радости; но глядя на тех, кто стоял поблизости, я заметил, что они смотрят на меня не с завистью, как можно было ожидать, но с благоговением и робостью, и, подозвав одного, шепнул ему в ухо, отчего я им кажусь столь страшен. «Это не из-за тебя, — отвечал тот, — но давно уже стоит за твоею спиною некий человек высокого роста, плешивый и весь черного цвета; он хранит степенное и строгое выражение, но иногда наклоняется к тебе, словно хочет укусить за ухо, а потом вновь выпрямляется с важным лицом, как ни в чем не бывало; мы такого раньше не видали». Теперь и я, охваченный боязнью, попытался обернуться, чтобы поглядеть на него, но как я ни вертелся, мне не удалось его увидеть. Тут-то, по всей видимости, колеблясь меж опасеньем и ликованьем, и обронил я свой пояс с серебряной чеканкой, которого потом хватился и тщетно искал на земле; эта пропажа очень меня опечалила. Меж тем мои демоны торопили меня в дорогу. Феодот с сияющим лицом подошел ко мне, чтобы поздравить, а потом сказал:

«Послушай, дорогой: ради нашей дружбы и тех благодеяний, которые я тебе оказывал, исполни мою просьбу: когда вернешься к себе, не пожалей послать мне кое-что из еды, которая здесь составляет единственную мою отраду и живейшую память. Передать ее труда не составит: тут есть люди, промышляющие тем, что тайком проносят в эти стены что угодно за умеренную мзду; стражники им не препятствуют, ибо состоят с ними в доле».

«С большим удовольствием, — отвечал я: — проси, чего хочешь, и не стесняйся».

«Пришли, пожалуй, молочного поросенка, не старше месяца, да вымя молодой свиньи — я всякий раз, что ни завижу, как шныряют в потемках Евбулеевы свиньи, так мочи нет, хочется свинины; затем пяток дроздов, да если будут черные фиги, возьми немного; ликийской ветчины — тут ее многие вспоминают — и дюжину кунжутных пирожков: надеюсь, они, не в пример нам всем, остынут не раньше, чем доберутся сюда»: и так, загибая пальцы, он перечислил все, чего бы ему хотелось, и повторил, боясь моей забывчивости. Потом он обнял меня и пожелал счастливого пути, велев отправляться поскорее, пока товарищи — то есть вы — не начали меня оплакивать.

Демоны же стояли рядом и поглядывали на меня неприязненно, как на виновника их позора. Когда же мы с Феодотом простились, они подхватили меня и пустились опрометью. Мелькали там и сям вдоль дороги знакомые лица, но остановиться нельзя было. Мы вылетели из ворот, протолкнулись сквозь дыру в земле и скоро были на развалинах усадьбы. Тело мое, однако, слуги успели найти и вышвырнуть за ворота; пара воронов вкруг него гуляла; демоны их отогнали и всадили меня в мое холодное ухо. Я очнулся с нестерпимой болью в голове и, скрываясь от враждебных глаз, чтобы не убили меня заново, побрел к вам, мои товарищи. Вот что со мною приключилось и вот отчего я не участвовал в доблестном вашем деле.

XV

Едва Тетриний закончил свою повесть, со всех сторон на него посыпались насмешки и попреки. Одни разбойники дивились, как он силен врать; другие говорили, что дубина, верно, вышибла у него весь мозг. Наскучив издевательствами, они вернулись к обсуждению своих дел. Недавний успех в разоренной усадьбе растревожил их честолюбие. Предлагалось одно и другое, но вдруг прибежал дозорный с вестью, что невдалеке лесной дорогой проходят два воза с убоиной. Разбойники тотчас подхватились и, велев Тетринию, как ни на что более не способному, охранять пещеру и следить за пленниками, спешно оставили свое логовище. Скоро голоса их затихли. Тетриний сидел близ костра, мотая головою. Я встрепенулся, видя, что настал час попытать счастья.

— Слушай, Тетриний, — окликаю я его, — знаешь, откуда мы пришли?

Он отнял руки от лица и взглянул на меня; я же голосом глухим и важным, словно из погреба, говорю:

— Феодот тебе кланяется и передает, чтобы ты, пока собираешь для него посылку, отправил то из съестного, что у тебя под рукой, а то у него совсем живот подвело. Кроме того, знакомец твой Александр желает тебе здравия и жалеет, что не удалось с тобой перемолвиться, когда ты с такой быстротой покидал преисподнюю, и надеется в другой раз наговориться. Что до твоего черного человека, то он просил передать пояс, который ты на радостях обронил, когда освободила тебя канцелярия; поищи у меня за пазухой.

Он запустил руку мне за пазуху и вытянул оттуда свой пояс.

— Видишь? — говорю. — Ну же, не мешкай, развяжи нас и отпусти, ибо знакомцы твои заждались.

Тетриний, глядевший на меня, словно сова из дупла, опомнился и кинулся нас развязывать. Со стоном мы поднялись и расправили затекшие руки. Тетриний меж тем достал круг козьего сыра и подал мне едва не с поклонами. Я уверил его, что передам все исправно и что Феодот доволен будет если не сыром, то, по крайности, оказанной быстротою и усердием. При всем том я старался не смотреть на Леандра, опасаясь рассмеяться, ибо на лице его было написано такое необъятное удивление, что и Тетриний, будь хоть немного зорче, плутни бы мои непременно заподозрил. С важностью, как послы могущественного царя, вышли мы из вертепа на вольный воздух, и поскольку я видел, что Тетринию любопытство, и самый страх осилившее, велит следовать за нами, чтобы видеть, куда мы денемся из божьего мира, то молвил ему необычайно строго, что смертному не пристало видеть, куда мы понесем полученный сыр. Он закивал и, пятясь, скрылся в пещере. «Ну, теперь ходу, — говорю я моему товарищу, — не ровен час, разбойники вернутся»: и, видя, что он по-прежнему в таком изумлении, что ни говорить, ни позаботиться о себе не может, хватаю его за руку. В таком-то виде, имея под мышкой козий сыр, в руке Леандра, на шее — тяжелую заботу, как выбраться из этих дебрей, не столкнувшись с разбойниками, я пускаюсь в новое странствие, не ведая, ни куда меня занесло, ни в каком краю мне суждено найти пристань.

И вот бежим мы по чаще, прислушиваясь, не слышно ли следом хруста ветвей и тяжелого дыхания погони. Я представляю, как разбойники, воротившись домой, обнаруживают, как прекрасно распорядился нами Тетриний, и мысль о том, что, сколько бы ни досталось от них нашему доверчивому избавителю, нам достанется вдесятеро больше, окрыляет мне ноги. Леандр, наконец опамятовавшись, восклицает:

— Благословен случай, пославший тебе эту находку под ноги! Никто и никогда, могу поклясться, не давал кушаку, пусть даже украшенному серебром, столь блистательного применения! Но скажи, откуда ты взял, что у него в знакомцах водится какой-то Александр? ты знал его, что ли?

— Не могло же, — говорю, — у него не быть знакомого Александра: у всякого он есть; прибавь-ка шагу, скоро солнце сядет: как бы нам с тобой не пришлось ночевать в лесу.

Тут Леандр мой совсем развеселился и, благословляя счастливую мою находчивость, начал меня уверять, что теперь у нас все пойдет гладко, ибо если мы от разбойников выпутались, то и из огня горящего вернемся, на что я отвечал ему, что охотно бы избегнул таких опытов и что мне любезна будет старость, даже если в ней нечего будет рассказывать. За такими разговорами мы выбрались на опушку и увидели далекие дымы деревни.

Книга четвертая

I

Пришед в деревню, мы начали спрашивать, далеко ли до Амиды и получались ли какие из тех краев новости, но тут такие дремучие люди жили, что не только об Амиде, но и о самих себе мало ведали; однако дали поужинать и переночевать, ничего от нас не требуя, и мы им были без меры благодарны. Поутру, спросивши, в какую сторону город, мы двинулись туда, рассудив, что там скорее узнаем, куда угодили и что сталось с Амидой и нашими товарищами. В следующей деревне тоже проку не добились, только один мужик сказал, что кто-то на днях искал человека, по приметам схожего со мной, и того же имени; однако ж когда он мне, как мог, описал этого искавшего, я в нем никого из своих товарищей не признал: правду сказать, он так затейливо описывал, что, не предупреди он меня, что это человек, я бы и не догадался.

Но когда мы уже прошли всю деревню, из самого последнего дома вышел к нам человек, который, заслышав, что мы кого-то ищем, спросил, не надобно ли нам вон того, словно у него разные товары разложены и он не хочет нас отпустить без покупки. Мы заглянули к нему на двор и увидели старика, сидевшего понурив голову; казалось бы, что он спит, если бы он повременно от мух не отмахивался; мы признали в нем амидского учителя грамматики, того, к которому комит Элиан посылал справляться об Акрисиевых внуках; звали его Гемелл. Мы с Леандром к нему подскочили и начали тормошить, спрашивая, как он сюда попал и что с Амидою, но он глядел на нас, словно сонный или пьяный, ничем не отвечая. Хозяин сказал, что вчера поутру нашел его сидящего на навозной куче, а как его туда принесло, от него не добились, так что напоили его молоком и положили спать, а во сне он кого-то порицал. Эта встреча меня весьма смутила и отяготила, потому что теперь я вовсе не знал, Филаммон ли нас изъял из крепости и волшебным образом перенес сюда невредимыми, или иная сила это сделала, так как я не видел причин, для чего Филаммону заботиться о старике учителе, едва ли ему знакомом; поэтому от моего самолюбия я был в глубоком унынии и не хотел даже Леандру в этом открываться; а кроме того, нам следовало взять Гемелла с собою в путь и о нем заботиться, хотя нам и с самими собой была жестокая нужда, он же, как мы впоследствии дознались неоднократными опытами, был хуже малого ребенка. Дожив до преклонных лет в однообразных занятиях, он был, словно состарившийся мельничный осел, который, от дел отставленный, все ходит по кругу, потому что иначе разучился; так и Гемелл иной раз впадал в уверенность, что он все еще в классе и учительствует на честь и благо амидских Муз. Потому мы его от крестьян подальше держали, особенно когда нам нужна была их милость, ибо он свою науку излагал, как иные тмин сеют, с проклятиями и ругательствами, чтоб лучше рос. Тогда, однако, мы об этом не знали, а потому подняли его, отряхнули и, как смогли, объяснили, кто мы такие, почему его знаем и куда с ним вместе идем; хозяин так был рад, что мы этого сыча унесли с его огорода, что собрал нам еды на дорогу.

Мы пустились в путь и к вечеру увидели в стороне от дороги какие-то обгорелые столбы, которые благополучно миновали бы, если б не заметили, что с той стороны несутся два дюжих человека в потрепанных плащах, явно намереваясь преградить нам дорогу. Я устрашился, думая, что снова разбойники на нашу голову, и призвал небо на помощь, чтобы вызволило во второй раз, как в первый, ибо с такой обузой, как Гемелл, нам было ни убежать, ни скрыться. Мы остановились и ждали их приближения. Эти двое, подбежав к нам, повели себя, против ожидания, любезно и сказали, что их хозяин, желая оказать кому-нибудь гостеприимство и украсить вечер беседой, отправил их ждать у большой дороги, а как появятся люди, по видимости образованные, упросить их, чтобы ненадолго отложили путешествие ради его общества и трапезы. Нам отрадно было, что, несмотря на все наши тяготы, видимость образованных людей с нами странствовала; прельщенные уговорами, мы свернули с дороги и пошли за ними следом. Скоро потянулись признаки жилья. Мы вертели головами, дивясь, какое несчастие здесь пронеслось. Что не завалено, то обгорело; что не обгорело, казалось покинуто; и я поклясться мог, что видел из какого-то амбарного окна торчащие человеческие ноги. Наконец увидели мы хозяина. Он взобрался на телегу со сломанной осью, стоявшую посреди двора, чтобы дозирать за любым приближением. Завидев нас, он спрыгнул и двинулся к нам с приятной улыбкой. Он назвался Палладием Рутилием, и ему было досадно, что мы о нем не слышали, из чего можно было заключить, что здесь не вертеп нечестивцев; мы же о себе сказали, что ученики знаменитого Филаммона, о котором он тоже не слыхал. Засим велел нам торопиться к ужину, затем что все готово, а те двое, что по его приказу ловили прохожих, принесли нам таз с водою и полотенце. В доме застали мы то же, что и во всем поместье Палладия: стены прокопченные, в потолке такая дыра, что птицы могут на лету гадить ему в блюдо, а сам он приглашает нас разделить его трапезу.

— Вы, думаю, отдадите должное, — начал он, — этим дроздам, которых я сам в своей усадьбе откармливаю, а повар мой придает им все, чего не дала природа.

Между тем перед нами на блюде были никакие не дрозды, а тощий и жилистый кусок говядины, которая, полагаю, жила в тяготах и умерла с облегчением; и хоть сперва я ощутил негодование, что нас сюда зазвали с такой настойчивостью, чтоб бесстыдно выдавать за дроздов то, что при жизни летать не умело, да и по смерти не украсило собою небосвода, но потом любопытство во мне взяло верх и я решил посмотреть, что будет дальше, рассудив, что в краях, где трактирный слуга мог выдать себя за наследника Селевкидов, и скромной говядине можно объявить себя дроздом, если найдется кому поддержать ее притязания.

— Кто умеет их откармливать, — говорил меж тем Палладий, — тот обеспечит себя и отменными блюдами, и хорошим доходом, только надобно, чтобы клеть у них была чистая и светлая, подкладывать туда свежей зелени да менять ее часто; кормить их карийскими фигами, мелко порезав и смешав с мукою, да, если можно, прибавлять к их трапезе семян мирта, плюща и дикой маслины, чтобы им одинакая еда не надоедала.

И пока Гемелл, впавший в ученое исступление, вспоминал всех комиков, у которых герои едят дроздов с медовыми лепешками, усугубляя наши муки подробным описанием золотого века, один из двух наших Гермесов — путеводителей в мир скудости, стоявший по правую руку от хозяина, наклонился и прошептал ему что-то на ухо.

— Надо же! — вскричал Палладий. — Вот что значит иметь тысячу забот: о важнейших вещах забываешь. Я запамятовал сказать, что тех дроздов, которых только поймали, непременно держать вместе с теми, кои у тебя уже обвыклись: так их страх и тоска скорее уймется. Спасибо, Миккал напомнил, из слуг моих усерднейший и великий мастер ловить диких гусей, — сказал Палладий с благосклонной улыбкою. — Знаете ли вы, как это делается? Надобно взять чемерицы или цикутного семени, вместе с корнем, и, прибавив овса или других каких зерен, положить в воду и мочить целые сутки, после чего варить все это до тех пор, как зерна всю воду втянут в себя; потом посыпать ими в том месте, куда обыкновенно гуси прилетают, и как скоро наклюются они этих зерен, уснут, как бы допьяна напились, и тогда можно уже их брать руками.

Гемелл тут же сравнил этот промысел с мудростью Эгерии, благодаря которой был для царя Нумы пойман Фавн, опьяненный медвяным питьем из колодца, а я про себя думал, глядя на Палладия: «Тебе бы поберечь чемерицу и не тратить ее на что попало, когда в твоем хозяйстве найдется ей много лучшее применение».

А тот, не уставая нас потчевать, с нежностью посмотрел на следующее блюдо, где плавали мелкие рыбки в масле, встречаясь друг с другом столь же часто, как февраль с августом, и молвил:

— Вы, верно, заметили, как прекрасны и нежны эти фрикадельки на свежем фазаньем жире: лучше их только фрикадельки из павлина, которых, однако, у меня не бывает, затем что я и в удовольствиях стараюсь не переходить меры, приличной разумному человеку. Фазанов я развожу сам и могу похвалиться, что это делается в согласии со всеми правилами: именно, надобно заботиться о молодых фазанах, то есть родившихся в прошлом году, ибо старшие уже не годны давать потомство. Яйца они несут раз в году и не более двух десятков; на тридцатый день вылупятся птенцы: первые пятнадцать дней надобно их кормить разваренной ячменной мукой, окропленной вином, а потом давать им дробленую пшеницу, кузнечиков и муравьиные яйца. Откармливать же так: фунта пшеничной муки, замешанной и разделенной на маленькие кусочки, достаточно для фазана на тридцать дней, да следи, чтобы эти кусочки были смочены маслом: как бы он у тебя не околел, если этот кусочек попадет ему под основание языка. Соблюдя же все эти правила, ты обеспечишь себя трапезой не только сытной, но и удовлетворяющей самому разборчивому вкусу, если, конечно, имеешь в своем распоряжении перец, вино и хорошего повара, чего я всем от души желаю.

Мы в сердцах наших присоединились к его пожеланию. Тем временем второй слуга, по имени Клитофонт, не упустил ему напомнить, что, буде случится у фазанов типун, протирать им клювы чесноком. Гемелл же вознес хвалу фазанам, но не всем вообще, а только хорошо ощипанным: ведь говорят поэты, что нет на свете большей редкости, чем правильно ощипанный фазан. Прибавил он и похвалу Палладиеву поместью, сравнив его с устьем Фасиса, где, по словам Агафархида, бродят тучами фазаны, и заявив, что оно привело бы в восхищение самого Птолемея Филадельфа: тот ведь однажды задал у себя в городе великолепнейшие торжества, для которых был возведен павильон с золотыми орлами и финикийскими занавесями, и сатиры, выкрашенные суриком, ехали на ослах в серебряной сбруе, и катилась на повозке пещера, затененная плющом и зловещим тисом, где совершалась свадьба Семелы, а вокруг нее вились бассариды, все в змеях и винограде, статуя Нисы вставала с места, чтобы совершить возлияние молоком из золотого фиала, и несли огромный груз ладана, мирры, кассии, фиалкового корня и, словно величайшую драгоценность, — павлинов, цесарок и мидийских фазанов в клетках.

Палладий еще много нам открыл, украшая наготу своего стола неисчерпаемыми богатствами своей памяти и заставляя нас желать, чтобы мы оказались не здесь, а там, где он сам себе кажется: подлинно, речи его были так чудесны и столь щедры на все, что ласкает и утоляет тело, что я хотел бы попасть ему на язык хотя бы в качестве примера, а там бы расчелся с его фазанами и дроздами по-свойски, так что от них бы и памяти не осталось. Гемелл, упоенный ученым обществом, взяв в одну руку то, что Палладий считал свиным выменем и что любой другой счел бы капустной кочерыжкой, другой же свободно поводя между тощими Палладиевыми блюдами, начал такую речь:

— Прекрасны и во всех отношениях похвальны те занятия, что не позволяют человеку скрыть своей лености за хвастовством и отговорками, но щедро награждают его заботу и наказывают нерадение. Как из двух полководцев в выигрыше окажется не тот, кто от природы умнее, но тот, кто не забудет по вражеской стране двигаться таким строем, чтобы при необходимости тотчас принять сражение, и часовых выставлять перед лагерем, самому проверяя исправность караулов, и по теснотам пускаться не прежде, нежели будут взяты должные предосторожности, словом, тот, кто везде и всюду окажет подобающее попечение, так и из двух земледельцев тот будет щедрее взыскан сельскими богами, кто предпочтет усердие самому убедительному поводу к праздности. Земля, с великим ее простодушием, и сама ничего не показывает притворно, и в человеке показывает, какова его душа и намерение. Здесь не отговоришься незнанием, ибо всякому ведомо, что земля за добро платит добром, а леность при земледелии — первейший знак, что человек ни к какому честному делу не пригоден и может только жить плутовством или попрошайничеством.

Палладий от его речи пришел в восторг и объявил его человеком несравненной мудрости, как никто другой проникшим в природу сельских занятий. Насытившись, отправились мы спать в уготованное нам место. Стены украшены были росписями, но столь прокопченными и облупившимися, что трудно было сказать, какие события на них изображались; мы с Леандром спорили, предлагая то Калидонскую охоту, то свадьбу Пелея, но каждый раз какие-нибудь руки или копыта оказывались лишними. Я нашел случай спросить Миккала, отчего все здесь в столь прискорбном виде. Тот с неохотой отвечал, что недавно напали на них огромным скопом разбойники, людей побили, скотину иную распугали, иную увели, службы пожгли, а больше по злобе портили, чем корыстовались; они с хозяином уцелели, но теперь о том жалеют, затем что от этой беды у него, похоже, ум не выдержал, так что теперь он думает, что у него в реках вино, а в дубах мед точится; и что с этим делать, они не знают. Я подумал, верно, наши недавние знакомцы здесь побывали, и вот та великая победа, которою они похвалялись; не было такого зла, какого я им тогда не пожелал. Мы с Леандром еще поговорили о том, какими чудными дорогами ходит человек, покинутый благоразумием, а потом уже заснули.

II

Поутру Палладий повел нас смотреть его хозяйство. За ним шли его Миккал и Клитофонт. Проходили мы мимо конюшен; хозяин нам сообщил, что конюшни и хлев, хоть и смотрят на юг, не должны оставаться без окон на север: если оные зимой затворены, вреда не приключится, а в летнюю пору от них прохлада. Кроме того, довел он до нас, что быки тучнеют, когда подле них есть очаг и они видят свет, а коням стойла выстлать надобно дубовыми досками. Стойла все были пусты: иные кони разбойниками уведены под поклажею, иные в смятении разбежались.

Под ногами у нас путалась какая-то курица, которая, видимо, как ошалела при разбойниках, так по сию пору в себя не вернулась. Палладий поглядел на нее и вывел, что эта курица заколдована недобросовестными людьми, которые достигли великого знания в естественных причинах и могут любую курицу лишить яиц или отвратить от нестки, а узнать это можно из того, что куры, непомерно крича, вертятся, бегают вокруг, тоскуют и не могут сами собою нести яиц. Засим он велел Клитофонту изловить ее и свернуть ей шею, раз уже ее не исправишь, осталось пустить ее в кастрюлю; а если, покамест он за этой бегает, попадется ему еще другая, здоровая, пусть изловит и ее, они-де потом заставят ее высидеть разноцветных цыплят. Клитофонт пустился за курицей, а мы пошли дальше.

Засим мы увидели большое поле, по которому там и сям бродили люди, то становясь на колени, то подымаясь. Подле одних, рывших ямы, стоял на земле муравленый горшок, другие, держа такой же горшок в руках, бережно укладывали в нем мертвого рака, иные же вкапывали горшок с почиющим раком в землю, а потом, разогнувшись, глядели на свежее место, будто в раздумье, что сказать о добродетелях покойного; все поле этою работою кишело. Оборотясь к Палладию, мы спросили, для чего это делается.

— Весьма сильно, — отвечал он, — вредят полевым и садовым растениям кроты, которые корни им подрывают, а вот вернейший способ с ними разделаться: врыть в землю горшок, у которого горло было бы узко, а средина выпуклая, и вложить в горшок сей мертвого рака. Как рак начнет гнить и крот ощутит гнилой запах, прибежит к горшку и ввалится в него, а из оного нельзя уже будет ему выкарабкаться, и так можно его поймать.

Дивясь остроумной выдумке, мы пошли далее за нашим гостеприимцем, он же не уставал указывать и объяснять свои затеи. Остановившись перед безмолвною псарней, он поведал нам, каковы должны быть сети и из чего их плести, похваляя в особенности лен с Кинифских болот, засим о том, чем пугать оленей, чтобы они поднялись с места, и как перо суриком красить, а там вошел и в разъяснения, чем кельтские псы лучше мидийских и за что ценят персидских и гирканских; и наконец, поименно исчислив всех своих Левконов, Доркеев и Гарпий, с коими в ту пору уже Плутон на стигийских займищах тешился ловитвой, и словно последнюю похвалу произнеся перед немым надгробием, предложил нам поглядеть, как у него эта забава устроена; мы, однако же, достаточно наглядевшись, чтобы видеть и псовую охоту без собак, под благовидным предлогом уклонились от этого развлечения.

Потом стали мы над большим прудом, у которого один край осыпался. Палладий, став над водою, в которой ничего не было видно, кроме его отражения и Клитофонта, мимо пробегавшего за заколдованной курицей, сказал, что есть способы выгнать рыбу из глубины, для чего надобно лаврового масла, меду и старого сыру, а можно еще и толченых орехов; он сделает катышки, бросит в глубину, и рыба сейчас всплывет; тоже можно смешать укропное семя с овечьим салом и льняною лепешкою. Послан был Миккал за лавровым маслом, и более мы его не видели.

Палладий же повел нас по своим злополучным угодьям далее. Показался впереди какой-то одинокий сарай, а как ветер дунул с его стороны, ударило нам в ноздри таким смрадом, что я подумал, там у него мертвые раки хранятся. Палладий удивился, что это там такое, и мы заглянули в дверь, морщась и пряча носы друг другу за плечи. Огромная туча мух ударила нам в глаза и вынеслась наружу. Оказалось, во время сумятицы, причиненной разбойниками, одна корова, раненная или ушибленная, добрела сюда и околела, никем не замечена.

— Удивительно, — сказал Гемелл, — что из ее утробы не произошел пчелиный рой, как это ожидается; всякому известно, что гниющий конь порождает ос, осел — жуков, краб — скорпиона, из мертвой же коровы выходят пчелы, и многие со времен Аристея возобновили этим средством свое погибшее благополучие.

— Пусть дивятся этому, — возразил Палладий, — те, кто не помнит, что Аристей сперва принес богатые жертвы и примирился со всеми, кому нанес обиду; если же оставить мертвое тело где придется, не склонив к себе богов и ничего у них не прося, едва ли увидишь, как кипят пчелы в поломанных ребрах и как, вынесшись из своей клети, роятся на дереве. Впрочем, есть отменная пчелиная мазь, которую можно с пользой употреблять к тому, чтобы рои пчел сами собой залетали жить в пустые улья и дупла; для составления оной всего и надобно, как лучшего и самого спелого винограду и лучшего неочищенного меду, как его собирают, вместе с воском и всем; в подробности же я входить не стану, так как сейчас в этом нет надобности, а знания, обнаруженные не к месту, бесплодны и докучны.

Тут Гемелл разлился в похвалах его учености, убеждая его взяться за сочинение книги по домоводству, которая будет полезна любому рачительному хозяину и за которую восхвалят его сельские божества.

— Я и сам подумывал, — отвечал ему Палладий, — сочинить книгу, которая бы заключила в себе дознанные опытами способы, как прозорливый хозяин может пользоваться с большею выгодою садами, лугами, полями и виноградами, также всяким скотоводством, рыбною ловлею, бортными и другими угодьями, прибавив к ней замечания о погоде, каким образом точно и с достоверностью предузнавать оную по течению природы, равно о том, как обрабатывать и удобрять землю под посев хлеба и огородных растений, с присоединением сюда статей, принадлежащих к болезням и их лечению. Но я вижу по моей капусте (он указал на какую-то грядку), что скоро быть дождю: у нее листья вялы и против обыкновения вниз висят; а потому надеюсь, вы меня простите, ибо мне надобно отдать некоторые хозяйственные распоряжения.

Тут он с нами простился; мы благодарили его и пустились прежней дорогой.

III

Как нам ни было жаль Палладия, погибшего его хозяйства и падшего разума, а все же по ребяческому легкомыслию мы не упустили над ним потешиться, особенно над его капустой, которую он применял от всех недугов. Гемелл, слушая наши остроты, промолвил, что не след так судить о капусте, ибо свойства ее разнообразны, и лучшие авторы ее рекомендуют, а многие великие люди и сами ею лечились, как, например, славный Альбуций Сил, ритор из Новарии, когда побили его сограждане.

Я ничего доселе не знал об Альбуции, кроме того, что он столько был неуверен в своих способностях, что хотел подражать последнему, кто перед ним хорошо говорил; а поскольку я всегда был жаден знать об ораторах, их жизни и обыкновениях, то пристал к Гемеллу, прося, чтобы о том поведал. Он рассказал вот что.

Были два человека, чьи сады были рядом, один богач, другой бедняк. У богача сад был полон цветами, бедняк держал ульи, за коими прилежно ухаживал. Богач не раз просил перенести ульи в другое место, затем что пчелы всякое утро к нему летят и много досады чинят его домашним, бедняк же просьбы его не исполнил. Тогда богач велел опрыскать сад медвяной отравой, и пчелы, к нему летавшие, все передохли. Осиротелый бедняк подал на врага в суд. Дело разгласилось, горожане увлеклись предметом, по видимости ничтожным. Не стану ни называть тебе вождей народного мнения, ни описывать произошедших сражений, ни пересказывать речей, в коих сограждане пускались гурьбой по саду, ибо ты учился в школе и все это сам себе без труда представишь. Альбуций, по должности эдила ведший суд, решил дело в пользу бедняка. Тогда раздраженные друзья богача, словно по ратному сигналу двинувшись роем, облепили Альбуция и, осыпаемого поношениями, в тычки согнали с судейского места, намяв ему бока. Один бедняк бежал за ним, рассыпая мертвых пчел из складок одежды, и в слезах благодарил доброго судью. Возмущенный Альбуций вышел из города, приговаривая, что если им не надобно справедливости, пусть живут, с чем есть; и как гнев застилал ему глаза, он шел, ни о чем не думая, и к вечеру добрался до Верцелл. Там он остановился на постоялом дворе и начал считать раны, поминая при каждой того, кто ее нанес. Когда он таким образом обошел весь город и исчислил на своем теле лучших мужей Новарии, сердобольный хозяин, глядя на его досады, предложил натереть капусты с медом, дабы прикладывать к ранам, а если этого покажется мало, вкушать ее с кориандром и уксусом, и тогда он к утру сделается лучше нового; если же нет, он поищет для него арники.

На ту пору рядом оказался софист, заночевавший в гостинице, именем Приман, который, слыша речи хозяина, возразил, пусть-де он своей капустой лечит полипы в носу, что же до синяков и ушибов, как знает всякий, кому доводилось выступать перед италийской публикой, от них нет ничего лучше пиявок, коих прикладывают штук по пять сразу; иные, впрочем, рекомендуют рыбный соус, как узнал он недавно, побывав в пелусийском Канопе, где этим снадобьем лечат и укусы крокодилов.

Альбуций в досаде на самонадеянного советчика отвечал, что ежели захочет вернуться на родину, тогда, без сомнения, заранее запасется средствами от крокодилов, а покамест ему довольно будет простой здоровой капусты, ценимой нашими предками, которые были люди прямые и не склонные хвалить то, что похвалы не заслуживает. Приман, однако, упорствовал, превознося пиявок, словно от их участи зависела его репутация. Тогда Альбуций поднялся и, потирая то одно ушибленное место, то другое, произнес перед софистом, хозяином и теми из слуг, кто успел сбежаться, речь на тему «Раненый Менелай раздумывает, предаться ли ему в руки Махаона или отправить кого-нибудь из спартанцев на Скамандр за пиявками». Приман оскорбился. Он вышел и сказал хозяину, пусть сочтет, что он ему должен, затем что он намерен немедля уйти. Хозяин пытался его увещевать, говоря, что-де пускаться в путь теперь не время, ночь близка, другая гостиница далече, но обиженный Приман упорствовал: он рассчитался с хозяином и покинул постоялый двор. Добрался он до реки Сесситы и впотьмах пустился наудачу ее перебрести, однако, распаленный обидою и вином, сбился с брода и потонул.

Ночью на постоялом дворе стучат в ворота. Слуга с соломой в волосах, зевая, вопрошает: «Кто там? чего надобно?» — «Это я, бедный Валерий, — отвечают ему: — вернулся с полдороги за делом: отвори». Слуга заглянул в щелку; сон из него вмиг вылетел, он побежал за хозяином. Хозяин приходит и спрашивает, чего он колотит в ворота и не дает постояльцам спать: ужли его неверно рассчитали? так и за ужин взято менее, чем следовало. — «Отвори, — говорит Приман, мокрый с головы до ног и бледный как смерть, — у меня припасено кой-что для соседа: уж верно будет доволен». Зовут Альбуция; он приветствует стоящего за воротами Примана, как старого знакомого, и спрашивает, чего ему надобно. «Наловил тебе пиявок, — отвечает тот, поднимая руку с лукошком: — поставь, не побрезгай: увидишь сам, как чудно действуют». Альбуций уж хотел его пустить, но хозяин его отпихнул, примолвив, что никому не даст отворить, а Приману крикнул, чтобы повесил лукошко на заборе, утром заберут. «Ну, будь так, — отвечает Приман, поворачивая прочь: — глядите, не забудьте».

Поутру отважились отпереть ворота. Лукошко висело на заборе; пиявки, пригретые солнцем, так уже запеклись, что ими разве в зубах ковырять; а скоро пришла в гостиницу новость об утопленнике, выловленном милею ниже брода. Хозяин явился к Альбуцию, лечившемуся капустой, начал почтительными пожеланиями скорейшего исцеления, а кончил тем, что покамест сидит у него в доме человек столь сладостного и столь сокрушительного дарования, что люди и после смерти на него обижаются, никому под этой крышей не будет покоя, а потому он нижайше просит Альбуция ради принятого ныне человеколюбия покинуть его дом. Альбуций ушел, сперва вытребовав себе лукошко покойника, и вскоре прибыл в Рим, столицу мира, где был принят у оратора Планка. Тот по обширному самомнению имел обычай перед своей декламацией выпускать поговорить кого-нибудь другого; Альбуций же, согласившись пойти перед Планком, словно ликтор перед консулом, добился того…

Тут дернуло меня спросить, отчего утонувший Приман, явившись ночью на постоялый двор, назвался бедным Валерием: что это значит? Гемелл же начал утверждать, что ничего подобного не говорил и что утопленник назвался «несчастным Приманом», как ему и следовало: потому, во-первых, что несчастными вообще называют умерших, как показывает Цицерон в первой книге «Тускуланских собеседований» или как Дидона называет мужа своего Сихея несчастным по той же причине; кроме того, на трех вещах основана долгота нашей жизни: на природе, по которой нам отпущено не более ста двадцати лет; на судьбе, которая кончает с нами по истечении девяноста лет, то есть трех оборотов Сатурна; на случае, к которому принадлежат все привходящие обстоятельства, каковы падение дома, пожар, кораблекрушение и прочие, как Цицерон в первой книге «Филиппик» говорит, что многое угрожало ему вопреки судьбе и природе, то есть случай погибнуть от меча Антониева, — следственно, умерших от злого случая более, нежели кого-либо, подобает звать несчастными; наконец, при жизни его и звали Луцием Валерием, а именем Примана он впервые нарекся по смерти, как человек, которому первому удалось утонуть в Сессите: подобным образом филакийцы прозвали Иолая Протесилаем, когда он погиб, а Дидону нарекли этим именем после мужественной ее кончины, прежде того звав Элиссою; и вообще он не утонул бы, кабы не показалось ему, что впереди перебирается через реку человек с фонарем, он и увязался за ним.

Я оторопел от этого и примирительно сказал, что, верно, недослышал, так пусть он на меня не серчает, а лучше доскажет, как Альбуций себя показал, выступив в доме Планка. Но сварливый старик, распалившись, кричал, что всякий знает, кто таков Мунаций Планк; что он, некогда римский консул, на людном пиру у Антония, привесив себе к заднице хвост, танцевал кентавров на Пирифоевой свадьбе; что Альбуций не такого был нрава, чтобы искать милости у того, кто вмещал в себя целый табун лошадей и ни одного приличного человека, и что ноги его не бывало у Планка в доме. Я не знал, как его утихомирить. На его кипучий гнев и бочки масла бы не хватило. Наконец он умолк от усталости бесноваться и глядел на нас угрюмо. Леандр, улучив минуту, шепнул мне: разве-де оттого несчастным звался Сихей, что умер? кажется, Дидона потому его называет несчастным, что уже его забыла, поддавшись новой любови. Я отвечал ему, что тоже так думаю.

IV

В это время впереди повиделись четверо здоровенных селян с погребальными носилками; лица у них были угрюмые, и они торопились. Но Гемеллом овладел его причудливый бог: он заступил удивленным селянам дорогу и, возвысив голос, произнес:

— О гордые наследники древней доблести этолийцев, куда идете вы и какими подвигами намерены себя прославить? Расскажите все без утайки, чтобы я и мои спутники могли рассказать о ваших делах всякому, кого встретим.

Те приостановились, и один из крестьян, как мог вежливо, отвечал:

— Не знаю, почему ты, добрый человек, зовешь нас гордыми наследниками и еще какими-то этолийцами: мы не этолийцы, а люди честные и никому не наследники, потому что нас в завещания не включают, а идем мы не за подвигами, а по самонужнейшему делу: пожалуй, отойди в сторонку и не загораживай дорогу.

Но Гемелл, которого так просто было не сбить с толку, и не подумал уняться, но с улыбкой промолвил:

— Похвальна воздержность людей, которые не пускаются при первой возможности говорить о своих деяниях, но входят в такую беседу лишь с промедлением и видимой неохотой, однако меня не обмануть: ни с кем не спутаешь тех, кто в своих доблестях и обыкновениях подобен уроженцам богатой Анагнии, ибо вон у того, я вижу (указал он на другого крестьянина), обута лишь одна нога, как это было в обыкновении у анагнийцев, отправлявшихся на брань в одном лишь сапоге и в доспехе из волчьей шкуры, по слову поэта:

…следы оставляют нагие

Левой стопой, в сапоге сыромятном правой ступая.

— Коли вам надобно повидаться с моим сапогом, — отвечал тот, на которого указывал Гемелл, — вы найдете его вон там, в грязи, где он завяз, когда мы перебредали через ручей; я бы его и вытянул, да эти трое не давали мне опустить носилки — ждать-де некогда, давно бы схоронили; вот я и ковыляю без него, как голый сокол, словно покойнику от этого лучше, а он торчит там, как перст из навоза, так что хотите на него поглядеть — поглядите, а забрать не вздумайте, я мигом вернусь обуться, как только разделаюсь с похоронами.

— Бог ты мой, — воскликнул Гемелл, — сколь прекрасно простодушие мужа, который, стремясь избежать похвалы, наталкивается на еще большую: точно так ведь вышло и с Эсонидом, когда он при переправе через Анавр лишился сандалии, унесенной потоком! Я мог бы упомянуть и платейцев, для ночной вылазки обувших лишь одну ногу, но замечу лишь, сколь изящно, сельские мужи, следуете вы Вергилию и Еврипиду, говорящим о разутой левой ноге, а не Аристотелю, который утверждал, что этолийцы разували правую ногу, так что и у Фестиевых детей должна быть разута не левая нога, а правая. Правда же состоит в том, что левую достаточно прикрывает щит, так что о ней заботиться нечего, правую же, как ничем не защищенную, надо обувать. Это обыкновение, уместное для битвы, перенесено было и на охоту, отчего поэт и изображает Фестиевых детей на левую ногу босыми, когда они отправлялись на кабанью ловлю, в каковом деле, полагаю, вы их оставили далеко позади: ведь, судя по увесистости, не что иное, как убитый вами кабан, бременит ваши руки, и вы несете его в свои домы, чтобы праведные старцы дивились вашим рассказам, а дети смотрели и не верили, что видят такое чудовище.

— Посторонись, — сердито отвечал первый крестьянин, — недосуг нам слушать эти бредни; у нас не кабан, а кузнец, которого несем мы хоронить, а вы мешаете.

— Прекрасный был кузнец! — сказал другой. — Работал отменно, не лукавил и лишнего не брал. С ним навек сошли в могилу отличные серпы, косы, засовы в таком количестве, что целый город можно запереть, а также кочерги.

— Вертела не забудь, — ввернул его товарищ.

— И вертела, — прибавил тот, — гвозди и большие котлы; с ним погребены стремена и удила, заклепки и пряжки, и я уж не говорю о кухонных ножах; прекрасный был кузнец, замечательный кузнец; такого уже не будет.

Только я хотел спросить, как звали их кузнеца, Гемелл, придя в крайнее раздражение и размахивая кулаками, закричал:

— О строптивые и неблагодарные животные, которые отмахиваются от всего достойного и славного! если вам говорят, что вы похожи на древних этолийцев, вы должны радоваться, что ученый человек вроде меня тратит свои знания на то, чтобы сравнить вас хоть с чем-нибудь, а не вести себя, как тупой осел, который отворачивается от капусты, чтобы набить брюхо чертополохом!

Тут уж крестьяне, уразумев, что их поносят почем зря, сбросили своего кузнеца наземь и пустились охаживать Гемелла, а заодно и нас, кинувшихся ему на помощь, кулаками по бокам, приговаривая: «Вот вам! сами вы образцы и этолийцы!» Под их ударами мы повалились в дорожную пыль, моля лишь о том, чтобы не расшибли голову и не поломали костей. Насытившись местью, эти благочестивые люди, привычные молотить любой стручок, какой им попадется, подобрали свой труп, вывалившийся из носилок, погрузили его обратно и потащились дальше, чтобы наконец ввергнуть покойника в могилу со всеми его засовами, поминутно напоминая друг другу о том, как славно они разделались с этим полоумным, который вздумал их лаять.

Когда шествие их стихло, я осторожно ощупал себя, сравнивая с тем, каким я себя помнил, и нашел, что зубы все на месте и что благодаря Гемеллу и его прекрасному нраву я неделю не смогу повернуться в постели, чтобы крестьяне не отдавались у меня под ребрами. Засим я поднял Леандра, которому досталось меньше всех, и спросил, жив ли он и в силах идти дальше, он же отвечал, что идти может, а жив ли, за то не поручится. Между тем Гемелл поднял из пыли разбитую голову и, стеная и охая, промолвил следующее:

— Это происшествие должно научить вас тому, что всякий, кто хочет полезно беседовать с людьми, должен наблюдать, о чем и как спрашивает, и в своих расспросах сообразоваться с нравом, возрастом и состоянием того, к кому обращается. Если бы передо мною были люди, прошедшие моря и земли, я должен был бы спросить их, каково положение увиденных ими земель, какие там есть заливы, удобные для судов, какие отмели и сокрытые скалы, а также полюбопытствовать о нравах народов, с коими входили они в общение: благочестивы ли они, честны ли в торговле, любят ли войну или, напротив, боязливы и миролюбивы: тогда эти люди охотно бы мне ответили, как словами, так и с помощью какой-нибудь палки, которую могли бы подобрать (это была чистая правда, ибо кругом валялось множество палок, изломанных крестьянами о наши бока), или даже ногой начертили бы на земле разные города и места, чтобы нашим взорам предстало то, что они сами видели. Их рассказ лился бы так, что не было надобности его подгонять, и мне оставалось бы лишь следить за тем, чтобы держать свои знания при себе, ибо тот, кто спрашивает не для того, чтобы узнать, но только чтобы бахвалиться своей ученостью, всеми почитается за человека пустого и не умеющего жить в свете. Если же это были люди, испытавшие множество опасностей и счастливо из них выбравшиеся, для них не было бы удовольствия больше, чем рассказывать об этом каждому встречному, ибо отрадно вспоминать об опасности, когда она кончилась; это, конечно, не относится к таким вещам, как судебные взыскания, муки под рукою палача и прочее в этом роде, ибо тут к тяготам присоединяется позор, но если перед тобой прославленный полководец или опытный воин, можешь расспрашивать его без опаски: для него это все равно что дополнительное жалованье. Спрашивай почтенного старца, или вернувшегося из успешного посольства, и даже того, кто единственный спасся от пиратов, однако не по случайности, но благодаря своей сметке и силе. Вот каково искусство приятного расспрашиванья, и если ты им овладеешь, то сможешь снискать, кроме обильной опытности, еще и благосклонность тех, кто благодаря тебе мог выставить себя в выгодном свете.

Слушая эти речи, мы надивиться не могли, какой достался нам искусник приятно расспрашивать, и спрашивали себя, сколь обильной опытностью еще наградит нас его искусство и будет ли она менее болезненной, чем нынешняя. Мы поставили его на ноги и потащились дальше, причем Гемелл, хоть и побитый сильнее нас, не уставал нести самый замысловатый вздор, искушая нас бросить его здесь на волю случая и добрых людей.

V

Наконец добрались мы до города, по видимости богатого и славного, и начали спрашивать, куда мы попали; на нас глядели с удивлением и отвечали, что это Тиана. Тогда пришел черед и нам удивляться той силе, какою нас за пятьсот миль унесло. Спрашивали мы, какие вести с персидской войны и слышно ли что из Амиды, как им Бог помогает промышлять над персами; нам отвечали, что несколько дней тому, как получены оттуда известия, что персы Амиду приступом взяли, многих горожан перебили, иных увели в плен, а комит и все трибуны на кресте распяты. Не изображу, каково нам было это слышать. Мысленно обходил я моего наставника, товарищей, доброго моего Евфима, мою возлюбленную и со всеми прощался. Мало было надежды, что они и гибели, и персидского плена избежали, разве та сила, которая нас занесла в каппадокийские края, еще над иным из них сжалилась. В эту минуту завидовал я Гемеллу и почитал его трижды блаженным, затем что разум свой он растерял загодя и теперь ему не так было горестно. Нас спрашивали, откуда мы идем и не встречался ли нам на пути чудотворец, недавно посетивший их город. На первое отвечали мы околичностями, на второе говорили, что чудотворцев не видели. Засим пошли мы искать гостиницу, какая подешевле, ибо хоть и был у нас кошель с деньгами, который я приметив в разбойничьем вертепе, успел стянуть, рассудив, что это не грешно, однако же боялся, что надолго нам его не хватит, и взял намерение тратиться с оглядкой. Прошли одну, другую; все казалось мне дорого; Гемелл при каждом случае пускался в приятное расспрашивание, так что, думаю, там, где его наслушались, нас бы и за деньги не приняли. Под вечер подходили мы к новой гостинице, где я решил остановиться, сколько бы там ни спросили. Леандр на дороге присел над каким-то цветком и заплакал. Я спросил, чего он; он отвечал, что у его тетки в палисаднике цветы так же пахли. Едва я тут с ним вместе плакать не начал. Поднял его от обочины, утешил, как мог, и пошли дальше.

В гостинице тоже начали спрашивать, знаем ли мы, какой блаженный муж и несравненный оратор у них побывал, на два дня мы с ним разминулись; никогда здесь такого не видели и навряд ли еще увидят, ибо такие сокровища не в каждом поколении, а городов много, и все хотят его слышать; держал он у них речь о том, как вести себя на суде, говорить ли в свою защиту или воздержаться, и такие приводил доводы, такие примеры представлял, такие петли забрасывал, что люди потом уснуть не могли. Я спросил, что же это за человек: мне отвечали, что Максим ему имя, Эфес гордится быть его отчизною. Тут я вспомнил, как встретились мы с этим божественным мужем в Анкире, где он с демонами сражался и увлекал души, и как повел себя наш наставник, скромно покинув взволнованный город. Все наперебой жалели, что такая слава не живет у них, хотя не последний меж градов Тиана, но один человек, только что вошедший с дороги, сказал, что знает забаву не хуже: он-де проходил нынче такою-то деревней, где поймали вора, который забрался за поживою в амбар и не смог выбраться, так они его там и держат, с тем намерением, что если уж сразу не прибили его вилами к дверям амбара, как это обыкновенно делается, учинить ему казнь с торжествами, поскольку у них хороших забав не было с той поры, когда кто-то блеял там, где никого не было; сего ради они сзывают родню и знакомых, чтобы завтра к полудню приходили, и обещают к этому времени напечь своих пирогов с медом.

Между постояльцами поднялся спор, какую казнь придумают крестьяне. Большинство сходилось на том, что чего-де от них ждать, много ли они хорошего видели, чтобы все прилично устроить; кто-то предположил, что ежели они этому пленнику дадут говорить перед смертью, тогда он, страхом вдохновляемый, так их разжалобит, что они и вовсе его отпустят; путник возражал, говоря, что этот малый из большой разбойничьей шайки, которая давно в тех краях бродит и так всех озлобила, что пощады ему не будет; имя ему Тетриний, и завтра в обед его поминать будет некому. Я встрепенулся. Сомнений у меня не было: наш знакомец, от которого спаслись мы лукавством, попался в суровые руки крестьян, и завтра они с ним расправятся. Странные чувства мной овладели; мне стало жалко этого разбойника; я замыслил его спасти. Открыв свое намерение Леандру, немало удивленному этой новостью, я уговорил его пойти поутру со мною. Хоть мы добрались до Тианы усталые и побитые, но Гемелл, улегшись в постель, не думал угомониться, но проклинал жестокосердых крестьян и бормотал, что великая искусность нужна тому, кто думает обращаться с покойниками, и что многие нашли позор и гибель там, где ждали славы и благоденствия. Я не хотел его слушать, ибо довольно в этот день натерпелся по его милости; но тут он помянул Альбуция, о котором у него было не допроситься, и я живо спросил, что такого случилось с Альбуцием, что к нам относится. Я надеялся услышать, как умер Альбуций, полагая, что смерть такого человека должна иметь в себе нечто назидательное, а если это к нашим обстоятельствам не имеет отношения, затем что мы еще не умерли, так это дело наживное; коротко сказать, я пристал к Гемеллу, и он дал себя уговорить. Конечно, это было против моего намерения идти спасать Тетриния от крестьян, ибо нам надобно было выспаться, а не басни слушать: Гемелл повел себя, как бог у поэтов, который мешает отправиться в поход, скрыв дороги и затворив источники, но мне не на кого было пенять, затем что этого бога я сам на себя накликал. Гемелл же начал так:

— Один богатый юноша, имевший своего отца примером во всех пороках, довершил это состязание, убив соперника, но так, что тело отца не было найдено. Альбуций обвинял юношу перед центумвирами. Ночью явился ему призрак убитого, благообразный и величественный, и сказал, что очи всех добродетельных людей в Элисии устремлены на него, Альбуция, и что, одержав победу, он стяжает великую славу и в этом, и в том мире. Альбуций отвечал, что, сколько ему помнится, славолюбие — последняя риза, которую совлекает с себя душа, входя в преисподнюю, так что покойнику невместно о том говорить, а слушать покойника о соблазнах славы — все равно что скопца о таинствах любви; кроме того, Хрисиппова ученика искушать тщеславием — пустая затея. На другую ночь призрак явился ему в грозном виде и сказал, что нерадение и хладность, с какою он ведет процесс, гневит богов, любящих правду, так лучше бы ему оказать усердие, чтобы, не ровен час, не сгинуть под небесной карой. «Не твоя печаль, — отвечал ему Альбуций, — посредничать между мной и богами; если ты тот, кем себя называешь, тебе лучше бы не поминать богов, чтобы не накликать их на свою голову, а вести себя смирно, уповая, что они о тебе не вспомнят, ибо для людей вроде тебя боги означают не надежду, а страх неотвратимого наказания; так что придумай что-нибудь получше, а покамест, прошу, оставь меня: мне снился человек, идущий по дороге с большим мясным пирогом на серебряном блюде, а ты мне это перебил». После этого призрак исчез. В третий раз он явился жалкий, с отросшей бородой, всклоченными волосами, в рубище, полном вшей, и сказал: «Больше уж мне не позволят к тебе приходить, а потому я открою тебе правду. Мой сын послал ко мне наемных убийц, и я погиб. Не зря мне перед этим снилось, что я скитаюсь в полдень среди портика, никем не провождаемый, ибо для человека высокого звания ходить во сне одному — дурная примета. На половине жизни сошел я в преисподнюю, дабы испытать, каково здесь людям, которые вели позорную жизнь и умерли, не приведя в порядок своих дел. Души умерших насильственной смертью не допускаются обратно в край, откуда взяли начало, пока в беспрестанных блужданиях не исполнят установленного судьбой срока. К тому же я не погребен как следует: мои кости тлеют в лесу, мои ноги торчат из земли, их гложут звери, каких я при жизни не стал бы есть ни с каким соусом, а это значит, что раньше, чем минет сто лет, меня не впустят в челн Харона. Из этого ты можешь заключить, что положение мое незавидно. Несколько дней назад под вечер сидел я, обняв свои ноги, под холмом, где не слышно ветра, в горьких раздумьях, где мне искать участия: ведь тут, когда откроешь рот, говорить дают самое краткое время, строго следя, чтобы речь твоя не затянулась, а когда закончишь, гонят прочь, понося последними словами». — «Друг мой, — прервал его Альбуций, — если ты хочешь убедить меня, что по смерти сделался судебным оратором, я тебе не поверю: это искусство требует длительной подготовки». — «Не смейся надо мной, — печально сказал мертвец. — Бог весть, что тебе самому приготовлено, сжалься же над участью, от которой не можешь уберечься. Так вот, пока я сидел там, раздумывая над тем, что я и мои злосчастные сотоварищи лишены последнего утешения — умереть еще дальше, подошел ко мне какой-то человек, черный, высокий, и приветствовал, назвав по имени. Я удивился, ибо его не помнил; он же сказал, что хорошо меня знает, и в доказательство перечислил некоторые из моих прегрешений, которые, мнилось мне, никому из людей неведомы. Он сказал, что знает мои тяготы и может мне помочь, однако с одним условием. “Сын твой, — сказал он, — сравнялся с тобою во всяком грехе, а в иных и превзошел: ты блудил без меры, пока силы позволяли, — он зовет Венеру обратно, не успеет она отойти от его кровати; ты гонялся за завещаниями — и ему знакомо искусство гробового обольщенья; ты стал причиною смерти своего отца — он также; ты не знал жалости к должникам — он был для них проклятием. Чтобы не стать докучным, пространно излагая общеизвестное, я сокращу свой перечень, но скажу вот что: твой сын, в отличие от тебя, никогда не приносил ложной клятвы в суде. Не знаю, почему так вышло, но думаю, это следствие не добрых намерений, но лишь недостатка времени. Так вот, если ты добьешься, что твой сын согрешит и этим, я сделаю так, что твой срок будет кончен и ты вступишь в Харонову ладью, оставив по себе достойного наследника, которого мы будем ждать с нетерпением”. Молвив это, он ушел».

VI

— «Позволь уточнить, — сказал Альбуций. — Ты, проживший жизнь так, как ее прожил, поверил первому встречному в преисподней, потому что он обещал тебе то, чего тебе больше всего хочется?» Призрак лишь вздохнул и опустил голову. «Теперь, — сказал Альбуций, — когда мне скажут, что простодушие ушло из мира, я буду знать, куда именно. Но скажи, зачем тебе торопиться? Ведь когда ты доберешься до судьи, тебе лучше не станет: надеюсь, он найдет кары, каких ты заслуживаешь». — «Как попадешь сюда, узнаешь, — отвечал призрак: — нет муки хуже ожидания, оно вмещает в себя все прочие». — «Пусть так; чего же ты хочешь?» — «Чтоб мой сын поклялся ложно». — «Так за чем дело стало?» — «Если он будет утверждать, что не поднимал на меня руки и даже не видел моего мертвого тела, в этом не будет ни слова лжи». — «Прекрасная задача, — молвил Альбуций, — доверь это мне; скажи только, где искать твой прах, а об остальном не беспокойся». Призрак рассказал и пропал. Назавтра юноша получил от своего обвинителя письмо; он сломал печать и прочел: оно было полно заносчивых попреков и нелепых наставлений. Он пожал плечами и выбросил его. На следующем заседании Альбуций, обращаясь к обвиняемому, воскликнул: «Так ты хочешь кончить дело клятвой? Я скажу тебе, чем клясться: клянись останками твоего отца, которых ты, по твоим словам, не видел» и далее в том же роде. Л. Аррунций (он был защитником) сказал: «Мы принимаем условия, он поклянется». Альбуций кричал, что не предлагал условий, но использовал фигуру речи; Аррунций настаивал, судьи же спешили покончить с делом. Альбуций противился, говоря, что этак все фигуры будут изгнаны из мира: «Великая важность, — отвечал Аррунций, — проживем и без них». Центумвиры позволили клятву, обвиняемый ее принес; Альбуций покинул судилище, всеми осмеиваемый. Ночью приснился ему довольный покойник в лодке, а потом человек с мясным пирогом.

Тут Леандр зашептал мне, что не понял, что там случилось у них в суде и чего такого добился Альбуций, что ему пироги снятся; я же ему, пусть вспомнит, как вышло с Сивиллой, когда она получила весточку с родины: Альбуций запечатал письмо глиной, смешанной с прахом покойника, и сын уже не мог клясться, что его не видел. Леандр спросил, неужели это считается за грех, а я ему: «Выходит, что считается».

Он спросил еще: коли этот Альбуций был поклонником Хрисиппа, верил ли он в вещие сны?

— Конечно, — говорю, — верил: они ведь считали, что боги подают людям знаки по-разному, в том числе и сновидениями, словно неким природным оракулом, так что наш разум, причастный божественному, узнает о его намерениях, словно от общительного спутника, и извещает спящую душу с помощью образов, какие ей посильно понять: оттого спящие входят в незнакомые места и многих там встречают. Немало усердия и остроумия они потратили, собирая и толкуя разные сны, от важных и прославленных поэтами и историками, вроде сна Гекубы или матери Дионисия, до суливших благоденствие или горести людям ничтожным и безвестным, вроде того, которому приснилось яйцо у него в постели, или того, которому явился его приятель с жалобой, что хочет его убить трактирщик; много всякого насобирали они, хоть иные насмехались над людьми, которые, почитая себя философами, наносят в свои книги столько ярмарочного вздора.

— А верил ли он, — продолжает Леандр, — что души умерших столь вольны в своих поступках, что могут являться кому-то во сне, если у них есть к нему просьбы или угрозы? — Нет, — говорю, — такого они за душами не признавали, а если ты видишь во сне покойника, так он имеет столько же отношения к настоящему человеку, как Патрокл на картине — к Патроклу живому. — Так почему же, — спрашивает он, — Альбуций поверил этому покойнику, будто на том свете и вправду все так, как этот распутник и сквернавец ему поведал? — Как же не верить, — говорю, — коли нашлись его кости там, где он указал: поневоле поверишь. — А откуда нам знать, — упорствует Альбуций, — что они в самом деле там нашлись? Был ли при этом еще кто-нибудь? — Едва ли. — Стало быть, Альбуций один свидетель своим подвигам, и обо всем, что он совершил так чудесно, мы знаем не от кого-нибудь, но только от него самого. — Послушай, — говорю, — ты Альбуцию не позволяешь верить покойнику на том основании, что он человек дурной и приходить к живым ему философы не велят: будь так; но поверь хоть Альбуцию: он человек приличный, все его земляки в том свидетели; если ему откажешь, тогда от этой истории и вовсе костей не соберешь. — Твоя воля, — отзывается Леандр, — а мне что-то сомнительно; а впрочем, давай-ка спать.

Но мирно кончить день не дал нам Гемелл, вошедший в такое вдохновение, что вывалился из комнаты наружу, оглашая дом жалобами, что такого великого человека, как Альбуций, к которому мертвые ходят с просьбами, живые не уважают и держат в небрежении. Он запутался в темноте, что-то повалил, не переставая пенять на низость нашего века и призывать паршу на его плешивую голову и чирьи на его ослиные уши. На грохот высыпали постояльцы, которые, слыша призывы к мертвым прийти и почтить несравненного оратора, в ужасе принялись совать кулаками кто куда горазд, то ли думая отогнать мертвецов, то ли оттаскать чародея, который их призывает, Гемелл же вертелся волчком между ними, успевая получить под ребра от каждого. Мы выскочили спасать нашего неистового спутника, боясь, как бы в этом ночном сражении его не забили насмерть. Случай послал ему навстречу такой здоровенный удар, от которого он рухнул без памяти, и мы искали его ощупью, хватаясь за чужие ноги. Тут досталось и нам тумаков от перепуганных постояльцев, но мы уже от этого дня ничего доброго не ждали.

VII

Поутру проснулись мы, в один день дважды битые, как какой-нибудь раб в комедии, каждой костью ощущая каппадокийское гостеприимство. Леандр завел было речь о том, чтобы предоставить Тетриния его судьбе, затем что он-де разбойник, а нам бы полежать, но я решил твердо и велел ему собираться. Мы вышли из гостиницы. На пути Леандр спросил, как я думаю отбить Тетриния у крестьян: напасть на тех, кто окажется у амбара — в сем случае он не хотел бы быть участником, ибо у него от вчерашнего бока болят — или тайком туда забраться, а тогда не лучше ли было пойти ночью. Я отвечал, что ни то ни другое, а рассчитываю их убедить. Он на меня покосился и спросил, как я думаю, кончится это битьем или нет. Я отвечал, что достаточно учился убеждать людей и что обойдется без битья. Тогда Леандр сказал, что давно хотел просить меня об одной вещи, да не хотелось при Гемелле, а именно, чтоб я взялся учить его нашему искусству. Я никак не ждал этого и спросил, отчего ему вздумалось. Он отвечал, что Ктесипп со товарищи учил его, как правильно говорить, а потом чудесная сила моего наставника подняла нас и спасла — правда, сперва бросив в логово к разбойникам, но там уже я показал, на что способен, из пленных сделав нас свободными, да еще заставив разбойника поделиться с нами едой: из сего он, Леандр, примечает, какое величие и польза в нашем искусстве, и ничего другого так не хочет, как выучиться ему и стать таким же могущественным, как я и все Филаммоновы. Такие мольбы и доводы с уст его слетали; а как мне в ту пору тягостней всего было вспоминать и о нашем учении, и о моем тщеславии, от которого я ничего, кроме горестей, доселе не видел, нелепые его просьбы распалили во мне крайнюю досаду, приемную мать ораторского вдохновения.

— Итак, — говорю я, — ты видел, как трое юнцов потешались над тобою, одновременно препираясь друг с другом, потом — как неизвестно что ухватило нас посреди Амиды, осажденной персами, и бросило в каппадокийскую глушь, с такою аккуратностью, что сумело остаться безвестным, так что мы не знаем, кого благодарить, потом — как твой приятель обвел вокруг пальца разбойника, которому незадолго до того отвесили такой удар по голове, что перед ним проскакал весь Ад, с Плутоном, его племянницей, конями и факелами, и теперь ты хочешь, чтобы вот в этом-то искусстве тебя наставили, потому что оно кажется тебе всего честнее и могущественней? Ответь мне, дорогой Леандр, что же это за искусство, о котором ты говоришь? Уж верно, не врачебное?

— Нет, — уныло отвечает Леандр, видя, в каком я раздражении, и боясь сказать еще что-нибудь, чтобы не вышло хуже.

— Конечно, нет: тогда ведь дело бы шло о том, что кто-нибудь у нас выздоровел или, по крайней мере, потратился на лекарства, а тут ничего подобного не происходит. Или, может, это искусство кораблевождения?

— Нет, — отвечает он.

— Иначе бы у нас тут был человек, который, владея этим искусством, отправился бы за море и счастливо вернулся, привезя много всего, что в наших краях хорошо идет, — и зерна, и вина, и оливкового масла, и парфянских кож, и оникса, и саргогаллы, — и продал бы это все с большой для себя выгодой, а у нас ведь ничего этого нет, так ведь?

— Так, — отвечает он.

— Что же это, дорогой Леандр, за искусство, которое обнаружилось во всех этих случаях и которое ты так ценишь? Может, искусство человека, опытного в праве? Но тогда мы были бы совсем другие люди, наделенные знанием, что деньги, которые даются блуднице, нельзя истребовать обратно, а стоимость того, что было выброшено за борт, раскладывается на всех, кто находился на корабле, и кто потратился на похороны, вступил в обязательство с покойным, а не с наследником, и что присутствующим считается и тот, кто находится в садах, и что голуби считаются твоими, пока имеют привычку к тебе возвращаться, и что если ты к своей статуе приделаешь чужую ногу, то считаешься собственником всего вместе, ибо нога разделяет судьбу целого, хотя некоторые думают иначе, и к нам что ни день приходили бы и осаждали бы нас, словно вражескую крепость, люди, нуждающиеся в ответе, можно ли носить траур по врагу отечества, и какими правами обладает безумный, если ты взял у него взаймы, и можно ли вызывать в суд человека, у которого свадьба, и вправе ли слепец искать новой должности или только исполнять ту, которую раньше получил, и можно ли пользоваться зеркалами, если у тебя узуфрукт на дом, и считаются ли пчелы дикими животными или нет, и кому принадлежит остров, намытый рекой или поднявшийся из моря, а мы глядели бы важно, выступали бы степенно и на каждом шагу восхваляли город Берит, кормилицу законов, благодаря которой мы вкушаем такое благоденство; а между тем мы с тобой, дорогой Леандр, люди, которых каппадокийские крестьяне бьют палками, выломанными из погребальных носилок, а значит, речь у нас идет не об этом искусстве, а о каком-то ином.

— Да, — отвечает он.

— Так скажи наконец, какое искусство ты подразумеваешь, — я ведь не могу учить тебя тому, природы и пределов чего ни ты, ни я не понимаем.

— Я думаю, — говорит он печально, — это риторическое искусство.

— То есть ремесло оратора, хочешь ты сказать? Выходит, во всем, что я перечислил, ты усматриваешь искусство добрых людей, умеющих говорить, и оно, по-твоему, прекрасно, полезно и во всех отношениях таково, что человеку разумному надобно к нему стремиться?

— Выходит, что так, — говорит он.

Тут уж я вконец разъярился.

— Дай-ка, — говорю, — расскажу тебе одну историю. Был у меня дядька Евфим — ты ведь помнишь Евфима: он потчевал тебя хлебом и побасками, когда ты к нам забегал; а теперь мы с тобой здесь, а его персы убили или, того хуже, увели в плен; так вот, этот Евфим однажды, когда сидели мы в Амиде без надежды выбраться, смотрит на меня и говорит: «Помнишь, приезжал в наш город странствующий софист, именем Диомед?» — «Как же не помнить, — говорю, — это ведь был первый ритор, какого я увидел: какою славою он был окружен, каким благоговением! как с важностью высокого сановника сочетал обходительность и скромность частного человека! с какою проницательностью ко всякому применялся и как предусмотрительно скрывал свою проницательность! Как принимали его первые люди в городе, и сам отец наш!» — «Да, — подхватывает Евфим, — и отец твой, хотя человек суровый и более знакомый с искусством править людьми и смирять строптивых, однако же в досугах своих не чуждый всем шестнадцати Музам, считал за честь принимать у себя этого Диомеда и наслаждался его беседою, сладкой, как мед, когда из него вытащишь всех мертвых пчел и все, что к нему прилипло. Ты был дитею и того не помнишь, да тебя по малолетству и не допускали к тем беседам, а я был там, к фруктам приставленный, и слышал, о каких вещах разговаривают. Отец твой спросил у него насчет добродетелей, подобающих сановнику, а Диомед, почитая прямой ответ недостойным своего образования, отвечал ему притчей: вот она, я хорошо ее помню. Были в древности два города; правитель одного славился кротостью, а другой в жестокости превзошел Фаларида, Иеронима и нескольких Дионисиев. И вот однажды жестокий правитель послал к кроткому письмо с вопросом, как ему удается по сию пору держаться на своем месте, если люди не пугают им детей, и чем он привязывает к себе тех, кого страх не связывает. Кроткий правитель в ответ послал ему со своим гонцом голову сыра, намекая, что у людей надо брать то, что они могут дать, оставаясь живы, как молоко и сыр, а не то, ради чего им придется проститься с жизнью, как сало, мясо и копыта; такова была его мысль, или примерно такова, потому что этого я в точности не помню; а только он рассчитывал, что другой тиран, хоть человек жестокий, все же достаточно мудр, чтобы уразуметь эту притчу. Гонец взял этот сыр и пустился в путь. Когда пробирался он дикими и пустынными местами, случилось ему угодить в руки шайке разбойников, наполовину состоявшей из людей, разоренных и изгнанных этим тираном, на вторую же половину — из людей, выдававших себя за разоренных им, ибо такова была к нему общая ненависть, что люди охотно верили всему, в чем бы его ни винили, и чем неслыханней было обвинение, тем решительнее вера. Когда гонец проговорился, что идет с этим сыром во дворец к тирану, среди разбойников поднялся смех и ожесточение: они взяли этот сыр, и увенчали его терном и крапивой, и водрузили его на высокий пень, поклоняясь ему и прося милости, а потом плевали в него и, взявши нож, вырезали на нем самые тяжкие оскорбления и поношения, какие могли придумать. Насытившись этим, они всучили оскверненный сыр гонцу, посоветовав уходить, пока цел, и гонец поспешил воспользоваться советом. Наконец добрался он до города, где владычил тиран, а как время было позднее, по случайности постучался в блудилище близ городских ворот, приняв его за гостиницу. Блудницы хорошо его приняли, он же, едва успокоившись после приключения с разбойниками, без меры важничал и выставлял себя человеком, который один связует общеньем двух великих владык, нося дары и советы от одного к другому. Поутру блудницы его отпустили, на сыре же вырезали свои имена с перечнем всех своих нежностей, при каждой проставив цену, ибо находили свою известность недостаточной и хотели ее распространить. У дворцовых привратников гонец осведомился, кто во дворце имеет милость в очах повелителя, если ему понадобится ходатай или покровитель, и записал их на сыре мелкими буквами, потому что больше было не на чем, с означением, кому чем можно польстить; а потом на лестнице у него вышла ссора со стражником, так что гонец выбил ему зуб, а стражник угодил гонцу по носу, и тот кровью забрызгал сыр, не весь, а кое-где; и вот напоследок гонец, с поклонами и великим благоговением, входит в чертог к правителю, возвещая, что прибыл ответ от такого-то. И когда тиран взял в руки этот сыр, кровавый, как голова Орфея, и рассмотрел его внимательно, и прочел на нем сперва оскорбления от разбойников, а потом цены блудниц, весьма умеренные, как сказал бы каждый, кто хоть немного в этом смыслит, а потом перечень сановников, снискавших благоволение в его очах, с указанием, к кому с каким подарком идти; прочтя все это, он улыбнулся и сказал, — но меня в эту минуту послали за персиками, потому что прежние были уже доедены, так что история, можно сказать, прямо тут и кончается». — «Прекрасно, — говорю, — по крайней мере, ты показал мне голову, в которой слов поместилось больше, чем в твоей; а что ж Диомед? Его-то за персиками не посылали, стало быть, он нашел применение этому сыру и вывел из него для моего отца что-нибудь более счастливое, чем ты для меня?» — «Без сомнения, — говорит Евфим, — уж он-то, можешь мне поверить, расстарался так подать эту историю, чтобы она всем понравилась; только начало его объяснения я не застал, а конец не очень понял, так что, по совести, я не много-то знаю, что он в ней обнаружил, а можно сказать, и вовсе ничего». — «Это прискорбно, — говорю, — а сам-то ты зачем мне это рассказал?» — «Я подумал, что это история поучительная, — отвечает он, — ведь этот тиран был человек не без остроумия, так что он непременно сказал или сделал с этим сыром что-то достопамятное, что до Диомеда, то он человек такой, что у него ни один гвоздик не валяется без дела: ради чего-то же он поднял с места всю эту толпу, одних заставив скитаться с сыром, других — грабить прохожих в лесу, третьих — торговать своими ласками, а всех остальных — поступать сообразно своему нраву и положению; из этого я заключаю, что в этой истории был большой и блистательный смысл, так что даже если от него что-то и пропало — не по моей вине, а единственно потому, что твой отец меня отправил на кухню, — то и оставшегося нам хватит, ведь мы сейчас в таком положении, что нам не помешают советы и наставления ученых людей». Смотри же, — говорю я, обращаясь к Леандру, — ты хочешь, чтобы твою речь одни дурни пересказывали другим и чтобы то, над чем ты ревностно трудился, истощая остроумие, память и лампадное масло, ожидая награды только в благодарности потомков, охромело и подурнело в устах скудоумного?

— Нет, — печально говорит он, — но, может быть, выйдет как-нибудь получше.

Я махнул рукою.

Наконец впереди показалась деревня, где сидел Тетриний. Я сказал, что надобно погодить, затем что я еще не сочинил речь. Леандр лег на обочине и уснул, а я начал от своего лица составлять доводы, а от Леандрова — их опровергать. Я говорил о случае, о невольных грехах, о позднем раскаянье, о божественном милосердии, приводил в пример то одно, то другое; потом я возражал себе: ты человек поэтический, ты заврался; вспомни, с кем говоришь: это же крестьяне, их Девкалион сделал из камней, из которых нельзя было высечь искры; у них милосердие стоит среди статей убытка; каких героев ты вздумал им напомнить, какие развалины, если они не слышали и о том, что это когда-то было целым?.. — Тут я разозлился на Леандра и спросил, что же он советует, отложить эту затею и дать им казнить Тетриния, хоть и дурного человека, но все же заслуживающего жалости? — Нет, отвечал мне Леандр в моей груди, бросить дело — всего проще; покажи, на что способен. — Я не знал, чем ему ответить.

Тут Леандр завозился, поднял голову и сонным голосом объявил, что не надобно идти просить за Тетриния, затем что дело это пустое. Я хотел было возразить, что он только что другое говорил, да вовремя остановился, вместо этого спросив, почему он так думает. Леандр отвечал, что ему приснился удивительный сон: именно, привиделся ему в каком-то месте, шершавом и фиолетовом, сам Тетриний, босой, с повязанной тряпицей на руке, который, обратясь к Леандру, сказал, что хоть мы над ним изрядно посмеялись, вынудив нас отпустить, за каковую проделку товарищи его, крепко побив, напоследок выгнали из своего общества, так что он вынужден был воровством искать себе пропитания, однако же он на нас зла не держит, а что мы идем защищать его перед крестьянами, за то он признателен, однако нам туда без толку ходить, ибо он уже умер и нашей помощи ему не надобно; а в благодарность за такую нашу заботу он нам советует обратно тою же дорогой не идти, а взять левее, мимо леска, чтобы не столкнуться с прежней его братией разбойниками, которые как раз тем путем проходят, а как они нас не забыли, то и жалеть не станут. Он хотел что-то прибавить, однако черный человек, стоявший у него за спиною, легонько его подтолкнул, и они двинулись прочь.

Я выслушал это с изумлением и сказал, что в этом мало вероятья; что ему голову напекло; что вещие сны в полдень не снятся, это всякому известно; что Гемелл рассказывал про Альбуция с его покойниками, вот ему и мерещится теперь то же, как судьям тяжбы, возничим колесницы, а любовникам — условленные встречи; что с чего бы Тетринию умереть раньше времени, а если умер — с чего предостерегать об опасности людей, которые его одурачили и благоденствуют, и пр. Леандр с невозмутимым спокойствием отвечал на все, что он своему сну не хозяин, а коли я не верю, так пойдем и посмотрим.

Мы вошли в деревню, видя кругом лица озадаченные и смущенные; иные хмуро жевали пирог с медом. Оказалось, что Тетриний выбрался из амбара, прорывшись под задней стеной, но амбар, на его несчастье, стоял на краю крутого оврага: Тетриний вывалился, скатился и сломал себе шею. Мы подошли к краю оврага. Тетриний еще торчал там ногами вверх; вокруг его головы свилась змея. Раздосадованные крестьяне глядели на него сверху, отпуская на его счет уничижительные замечания. Нам тут нечего было делать; мы повернули назад, прошли немного и остановились. Я сказал, что не намерен верить человеку, имеющему все основания желать нам зла: если он советует свернуть и идти близ леска, значит, именно там и ждет нас опасность. Леандр отвечал, что Тетриний, говоря это, потирал шею и вообще имел вид человека смущенного, а не такого, который замышляет кого-то погубить лукавыми советами. Тут мы заспорили, чего стоит ждать от мертвого разбойника, и долго бы этим занимались, если бы не показалась толпа людей; мы едва успели спрыгнуть с дороги и укрыться. Толпа приблизилась; это оказались наши знакомцы, товарищи покойного Тетриния; они прошли мимо, занятые своим разговором. Леандр глядел победительно, а я досадовал.

Дождавшись, когда они удалятся, мы выбрались на дорогу и шли без приключений, погруженные в раздумья. Леандр спросил, что еще рассказывал мне Евфим. Я отвечал, что однажды, разговаривая во сне, он сказывал, как один человек отправился удить рыбу, но столь неловко обращался с удочкой, что сорвал себе крючком мочку уха и забросил ее в реку; тут так пустилось на нее клевать, в удивительном числе и разнообразии, что он полдня просидел, одной рукой придерживая кровоточащее ухо, а другой таская рыбу из воды, а в дальнейшем предпочитал свою мочку всем другим наживкам, храня ее в баночке с медом, пока ее не съел забредший к нему сосед; к сему он прибавлял, что многие едят, что им вздумается. За этой беседой мы добрались до гостиницы. Гемелл был в добром расположении духа, отчасти благодаря большому кувшину вина, к которому то и дело обращался. Мы поведали, что из нашего доброго намеренья ничего не вышло, он же важно заметил, что убеждать толпу — большая тягота и что даже великий Альбуций Сил терпел в этом неудачи. Хоть я и устал, а просил его рассказать, зная, что в другой раз от него не допросишься. Он начал так:

— Альбуций в ту пору жил в Медиолане. Замечая, что чувства его притупляются, он лечил их полеем, рутой и луком. Он считал, что речь, как и душу, следует обрабатывать в уединении и тишине, подобно ваятелю, который одно отсекает, другое соскабливает, удаляя излишнее и выправляя кривое, пока не придаст своей работе прекрасные очертанья, а тогда просиявший ему божественный блеск будет свидетельством, что труды его кончены. Любовь его к уединению была причиной, что за год он выходил всего пять-шесть раз на публику, а домашние его выступления привелось слышать немногим. Те, кто добивался этой чести, раскаивались в своем упорстве: Альбуций был одним, когда вверялся толпе, и другим, когда довольствовался немногими слушателями; нелюбимое им многолюдство придавало блеск его беспокойству. Он начинал сидя, потом вскакивал в увлечении. Философские остроты лились из его уст; речь его, удивительно обильная, то трагически возвышалась, то склонялась до площадной низости: слышавший его впредь не дерзнул бы говорить о скудости латинского языка. Расчетливо щедрый в разработке общих мест, Альбуций мог вывести дело в его наготе и облечь его в любые ризы, сотканные воображением. Не лишенный способностей к импровизации, он думал, что не имеет оных. Его дарованию недоставало уверенности, оттого оно было наказано вечной переменчивостью: он подражал одному счастливому оратору, чтобы изменить ему ради другого, вечно схожий с другими и несходный сам с собой, словно Протей, с отвращением глядящий на свое превращенье и помышляющий о новом. Возраст не улучшил его искусства — свойство не одних глупцов, как обычно думают: он впадал в нелепости от отвращения к себе и будто насмехался над своим дарованием, стариком выступая хуже, чем в юности.

VIII

Мы слушали затаив дыхание, но тут Гемелл прервал сам себя, воскликнув, что ему послышался мышиный писк слева. Мы начали убеждать его, что мышь не пищала, но он, мотая упрямой головою, повторял, что слышал мышь и что это знак начать заново, подобно Энею, когда он за жертвоприношением увидал змею, и всем вообще приличным людям, которые строго наблюдают принятые в священных играх правила и больше всего опасаются упущений. Нам пришлось заново выслушать начало; впрочем, мы не пеняли, а только боялись, как бы мышь, рожденная винными парами, не заставила нас пройти этой тропой и в третий раз. Гемелл много прибавил против первого раза, упомянув еще какого-то Гермагора и Фабиана философа, которым подражал Альбуций, хотя они того не стоили, и заключив такими словами:

— Он был хмурый, тревожный декламатор, боявшийся за свою речь все время, покуда она длилась, и ни на мгновенье не уверявшийся в удачном ее ходе. Насмешки приучили его сторониться судебных занятий; он говорил, что дома, если ему того захочется, его будет слушать больше народа, чем у центумвиров; дома он говорит, когда хочет, так долго, как хочет, и в пользу той стороны, какая ему по нраву; дома он мог употреблять любые фигуры без боязни, что их истолкуют недобросовестно, и его пылкого красноречия не остужали ни скука судей, ни остроты Цестия.

Так вот, юноши, в Медиолане жил тогда один человек, подозревавший свою жену в неверности, и тем сильнее, чем меньше находил доводов. Когда малолетний сын его вошел в достаточный возраст, чтобы быть похожим хоть на кого-то, отец, пристально глядя на него, утвердился в мысли, что такого носа, как у этого ребенка, нет ни у кого из его родни по обеим линиям. Своего открытия он не держал в тайне: друзьям своим он с горечью выводил и показывал дитя, простодушно смущенное общим вниманием; гости не знали, вежливей будет соглашаться с подозрениями или противоречить оным. Скоро весь город втянулся в догадки. Родственники жены были люди почтенные; дошедшие слухи их сильно уязвляли. Отворились старинные шкафы с закопченными восковыми головами дядьев и дедушек, честно совершивших служебное поприще. В прекословия о целомудрии, благопристойности и семейственном сходстве втянулись все, кому был досуг празднословить. Составились партии; припомнились старые обиды; одушевляемый чудотворным упорством глупости, муж кричал на площадях против неверных жен и тех, кто их воспитывает. В темных улицах горожане начинали уже поколачивать друг друга.

Альбуций глядел на это с презрением философа и горечью гражданина. Он знал, что ему не исправить людей и не остановить ниже малейших из безрассудств, которые над ними властвуют, однако еще не хотел оставлять попыток. В один злосчастный день ревнивый муж, которого обстоятельства сделали лицом политическим, собрал толпу приверженцев, чтобы на площади переведаться с врагами. Те тоже стекались толпой. С обеих сторон давались клятвы и обещания самые решительные. Едва муж вышел из дому, жена его, совсем измученная, отправилась искать помощи у славной городской ворожеи. Старушка жила у городской стены, в одиночестве, окруженная почтительной неприязнью, и крепко держалась хмельного, потому что ее ремесло этого требовало, а кроме того, в ее возрасте женщины к этому наклонны; ведь у женщины тело влажное, и вино, попав в него, теряет силу и едва поражает ум, кроме того, они пьют одним духом, так что вино быстро проходит тело насквозь; у стариков же тело сухое, вследствие чего они корявы, как дубовая кора, морщливы, как изюм, и нагибаются с трудом; поэтому вино впитывается в них, как в губку, и застаивается, и испарения его поднимаются к самому престолу ума: это все равно что возвести цитадель над болотом, так что всем, кто в ней ночует, снятся долгие блужданья, бесплодные поиски или попытки спрятаться от предприимчивых чудовищ. Кроме того, старческой природе самой по себе присущи признаки опьянения: болтливость, отягченная косноязычием, раздражительность, сопровождаемая рассеянностью, и несносная забывчивость: все это проявляется при малейшем случайном поводе, делая их похожими не только на пьяных, но и на помешанных. Я слышал об одной старухе, которая, увидев в зеркале лицо, обезображенное старостью, от досады помешалась; она заговаривала со своим лицом, смеялась с ним, вела беседы; иной раз грозила ему, иногда что-то обещала, подчас льстила, иногда же сердилась на него, но всегда находила сочувствие в собеседнике.

Я боялся, Гемелл не выберется из своего зеркала, а перебить его значило все испортить: он ведь, словно строптивый скиталец, даже богов, спускающихся наставить его на путь, слушал с досадою; а мне хотелось узнать, чем кончилось дело с носатым младенцем и как вмешался в него Альбуций. На мое счастье, Гемеллу прискучило рассуждать о сварливых старухах: он вспомнил, что бросил несчастную у колдуньи на пороге, и вернулся ей на помощь.

— Впрочем, — сказал он, — ее винное вдохновение было обыкновенно принимаемо за профессиональное, а ремесло ее было такого сорта, что обличать старуху в неряшливости значило бы оказывать ее занятиям уважение, какого она сама не питала; кроме того, эта женщина, хоть и часто торчала у демонов в прихожей, не была чужда людскому обыкновению извинять свои пороки, а не избегать их; потому дом ее мог служить пособием поэту, намеренному описать все виды грязи. Колдунья приняла гостью равнодушно и слушала рассеянно, в сердце своем занятая перебранкою с другой просительницей, только что от нее ушедшей: та требовала деньги назад и поносила ее последними словами, говоря, что от нее только и надобно было укрепить расщелившуюся бочку, а вышло такое непотребство, что весь околоток теперь не знает, как с этим сладить. Жена просила ее укоротить нос у ребенка или глупую ревность у мужа, а лучше и то и другое, если это ей по средствам. Колдунья обещала пособить ее горю, как только начнет смеркаться, и отослала ее обнадеженную. Она выглянула за дверь в поисках двух своих коз, пасшихся рядом на пустыре. Коз нигде не было видно. Она пробормотала заклинание, чтобы их призвать, и начертила фигуру дрожащими пальцами. Уходя обратно в дом, она наступила на роговой гребень, невесть откуда взявшийся на ее пороге, и не заметила.

Альбуций появился между двумя враждующими ватагами на площади и принудил их остановиться. Видя человека славного, почтенного, иные устыдились, и кровожадная их ревность ослабела. Альбуций заговорил со всей язвительностью долго таимых наблюдений. Он велел им спросить у врачей, отчего рождаются дети, непохожие на родителей: те ответят, что это бывает, когда семя мужчины и женщины слишком холодно; пусть спросят поклонников Эмпедокла, и те скажут, что причиною этому — прихоти женского воображения в пору зачатия: бывает, женщина так увлечена видом статуи или картины, что ее дети схожи с ними, как воск с печатью; пусть придут к ученикам Хрисиппа, и те скажут — а впрочем, на что им слушать о симпатии умов: пусть посмотрят на статую Марка Брута, подле которой они встретились, и скажут, не несет ли пререкаемый нос младенца явных черт сходства с носом статуи. — Горожане пригляделись к статуе — и точно, увидели сходство. Гул смущения покатился по обеим сторонам. Иные оглядывались, ища незаметно ускользнуть. — Старуха вышла из двери и споткнулась о два бурдюка, подкатившиеся ей под ноги. Она глядела на них с дурным чувством. Из соседского дома выкатился еще один бурдюк и вперевалку направился к ней. Старуха охнула и, схватясь за голову, кинулась прочь. На перекрестке она с размаху наступила на кифару, которой струны были сделаны из козьих кишок, и раздавила ее: выбежавшая с пиршества кифаристка в миртовом венке набекрень смотрела, разинув рот, как за ковыляющей старухой, словно набегающие на берег волны, тянутся пузатые бурдюки. Все, что связано было в природе незримыми, но крепкими связями, явилось, послушное ее колдовскому призыву. — Альбуций почувствовал новое вдохновение. Боги, которым спокон века любезны людские соборища, пришли наполнить его речь уксусом. Он ударил себя по бедру и начал говорить о Марке Бруте: как тот, назначенный править альпийскою областью в годину, когда всякий спешил насытить свое корыстолюбие, не соревновался с другими в низости, но явил одинокий пример строгой добродетели; как всемирный владыка, возвратясь с победой, взирал благосклонно на успокоенный край и как медиоланские граждане благословили память своего недолгого правителя, поставив изваяние, прекрасное и верное, как сама доблесть Брута. По пустым улицам, неумело ругаясь, озадаченные дети бежали за ускакавшими от них бабками. — Вот человек, сказал Альбуций, на которого им всем следовало бы приходить смотреть ежедневно — тогда бы они по меньшей мере помнили, какой у него нос — но вместо того чтоб питать память и размышление высокими примерами недавней доблести, они… — Пробежал, сильно припадая на одну ногу, трехногий столик, склеенный варом из козьих копыт; на нем покачивался кусок толозского сыра, пучок бездыханной мяты, бородатые останки чеснока и фонарь, свидетельствующий, что человек, собиравшийся это есть, во всяком случае хотел это видеть — желание, может быть, и излишнее. Собравшиеся проводили столик взглядом. — О чем это я, сказал Альбуций. Так вот, гражданская доблесть… На его удачу, из соседней улицы показались похороны. Хоронили одного почтенного старика, умершего в глубоких летах и по немощи не успевшего примкнуть ни к одной из партий, так что его смерть была общим достоянием. — Смотри, Брут, — вскричал Альбуций, сверкнув глазами, — один из людей, тебе порученных, свершил свое поприще и идет свидеться с отцами: не хочешь ли передать с ним весточку? не сообщишь ли мертвым, о законов и свободы творец и заступник, как поживают их дети, как умножают их славу? Что скажешь об их делах, их славе, их доблести, чтобы не наполнить Элисий унынием и не обрадовать Тартар? Может, скажешь, что они пуще глаза берегут свою важность, взвешивают каждый свой поступок и больше всего боятся быть обвиненными в шутовском безрассудстве? — но тогда выучись врать, да побыстрее, пока этот покойник нас не покинул. — Старуха выла, окруженная половодьем вытертых ковриков, сапог, барабанов, гребней и застежек. Казалось, все в этом городе было сделано из козы. Граждане бушевали, распаленные Альбуцием, ища вокруг себя, какие бы можно было совершить дела старинной добродетели.

Л. Пизон, понтифик и проконсул, смотрел на все это в окно. Он повернулся к своим порученцам, обсуждавшим, с чего лучше начать трагедию о Мирре, и задумчиво сказал: «Моя сестра, женщина безукоризненных добродетелей, была замужем за богом, и должен вас, господа, уверить, это и вполовину не было так затруднительно, как браки между смертными. Почему у них каждый раз выезжает не туда, куда затевали, словно у гончара на кривом колесе?»

Альбуций с ужасом видел, что избавил сограждан от одного безрассудства лишь для того, чтобы ввергнуть их в другое: что ветры, дотоле враждовавшие, он заставил дуть в одну сторону и что у него нет средства унять бунтующее море.

Но тут Гемелл, чей язык давно уже заплетался, вымолвил еще несколько слов, носящихся врознь, как лодки в пучине, и с храпом повалился на постель; он еще бормотал что-то, но скорее Эпикуровы атомы по доброй воле собрались бы в какую-нибудь приличную мебель, чем его слова — в правильную речь.

IX

Один прохожий сказывал, что в Аспоне на постоялом дворе видел людей, называвшихся учениками Филаммоновыми, и вздумалось мне наведаться в Аспону; я решил Гемелла, как отягощенного летами и по его безрассудству много битого неприязненными каппадокийцами, оставить, вверив попечению Леандра, не по возрасту рассудительного, и отдав им почти все наши деньги. Леандр боялся больше меня не увидеть, я же клялся, что непременно вернусь, дабы пойти с ними в Апамею или куда заблагорассудится. Поутру я их оставил и вышел из города. К несчастью, посреди дороги напала на меня жестокая лихорадка; насилу дотащился до какой-то хижины и повалился на пороге.

Там жил отшельником один старик, чье тихое житие я возмутил, когда он, выходя, об меня споткнулся. Он приволок меня в дом, устроил скудную постель и ходил за мною, пока лихорадка меня ломала и я был так слаб, что едва мог его благодарить. Когда я вернулся в силу, до того успел с ним сжиться, что с его согласия остался на некоторое время в его хижинке, помогая в скудном его хозяйстве. Многие часы он проводил в молитве, поднимаясь ради нее и ночью, со слезами взывая к Богу. Кормился он со своего огорода, когда же приходили к нему с поклонами окрестные селяне ради совета и поучения, глядел на них насупившись, от малой просьбы сердился и все делал, чтоб они поскорее убрались. Когда болезнь меня оставила, он начал расспрашивать, кто я таков и для чего в этих краях. Я рассказал ему об Амиде, чего мы натерпелись в бывшей осаде и как по случайности спаслись, те же, кто там остался, побиты и пленены персами. Старик со вздохом отвечал, что не вовремя умер великий Иаков, епископствовавший в Нисибисе, иначе бы персам в тех краях не было воли: когда-де они двадцать лет назад с великою силою пришли осадить Нисибис, и построили укрепления, и возвели башни против городских башен, и поставили в них лучников, и подрывали стены, все это по молитвам Иакова не дало им успеха, и даже когда они речные воды, перегородив плотиной, пустили на городскую стену, так что она не выдержала и обрушилась, это не помогло персам войти в город, затем что разлившаяся вода их не пускала, а тем временем жители с великою поспешностью загромоздили брешь, чем нашлось, и за ночь сделали так, что ни коннице, ни пехоте не было удобства в нападении; Иаков же по усильному прошению горожан, поднявшись на башню, молил Господа наслать слепней и комаров на вражеское воинство, и Господь внял его мольбе, и сделал царю персов, как сделал Сеннахириму, царю Ассирийскому, и поразил всякого коня исступлением и всадника его безумием, и лошади, и слоны, и верблюды впали в неистовство, вырвались и бежали, и никто не мог ничего с этим поделать, царь же, видя, что и осадные орудия не успевают, и вода ему не служит, и войско его изнурено и терпит казнь от небес, и примечая Иакова, ходящего по стенам, решил, что сам император начальствует над городом, и вознегодовал на тех, кто убедил его прийти сюда, уверив, что в Нисибисе нет императора, и, казнив этих советников, велел сниматься с лагеря и сам спешно удалился. Так-то Господь прославляет своих угодников. И в наши дни Азия не оскудевает христианскою ревностью: угодной в очах Божиих сделал Зевгму Публий, строгий постник, неустанный молитвенник и пример для всех взыскующих подобного жития, и ученик его Феотекн; в анкирских пределах сияет Петр, бесов изгоняющий и болезни одолевающий; синнадская область хвалится Агапитом, который, на епископстве не переменив отшельнической власяницы, трудится на потребу братий, чечевицу очищая и другие работы исполняя: он может сказать реке: отойди, и она пустится по руслу, какое он укажет; может и людским сердцам приказать, чтоб оставили вражду и блуд, и они его слушаются. Смирение же сих мужей таково, что один из них, ведая, что его поклонники устроили для него в разных городах надгробные часовни, дабы привлечь его к себе, призвал двух своих учеников и велел погрести его в тайном месте. Похвалял он и тех, что ведут отшельническую жизнь на реке Ириде, говоря, что он по сравнению с ними, словно несмысленное дитя рядом со зрелым мужем.

Он сильно ко мне привязался, ради меня оставлял свою суровость и учил меня христианской вере, о которой дотоле я имел скудное понятие. Он говорил, что молиться надобно прежде всего об очищении от страстей, затем что к Богу, превысшему всякого чувства и мысли, нельзя подступить, не совлекши с себя всякую страсть, как Моисей разулся, чтобы подойти к горящей купине; затем, молиться об избавлении от неведения и забвения, и наконец о том, чтобы не оставил тебя Бог; и что во всякий миг надобно бодрствовать, ибо бесы внушают тебе помыслы, чтобы ввести в грех, или же дают победить эти помыслы и притворно отступают, чтобы ты соблазнился о своей силе; и что с людьми в городах бесы сражаются с помощью вещей, затем что оных там много, а с отшельником в пустыне — посредством помыслов, ибо вещей у него почитай что нет. Себя он корил за гневливость и осыпал горькими попреками, что столько лет этим занимается, а своего кипения угасить не может, и что бес из него такую игрушку делает. Его податливости я сам был свидетель, ибо у него в обыкновении было ходить на реку, где деревенские девки устроили забаву, бросают огурцы в реку и следят: чей огурец быстрее доплывет до назначенного места, та раньше прочих замуж выйдет, а какому огурцу случится закружиться или засесть в камнях, они его увещевают и подбодряют бесстыдными словами. Покамест они следили за огурцами, он следил за ними, всякий раз надеясь, что они образумятся и отстанут от суетного своего и беспутного обычая, и негодуя, что они по-прежнему сим забавляются. И так ходил он туда раз за разом, хотя и я ему говорил, что это попусту, и сам он лучше моего знал, что ничего оттуда не принесет, кроме негодования.

Я однажды спросил, отчего он так суров с крестьянами и не хочет дать им совета, когда они сами за тем приходят. Отшельник отвечал, что это люди без меры строптивые, просят совета, как у лекаря снадобий, какие будут им по вкусу, а что им горько, того не пьют, а чтобы научить их чему-нибудь, надобно великую от Бога милость иметь, какой он не имеет, а потому устал уже с ними биться и отложил это попечение. Видя, что я этому дивлюсь, он молвил: пойдем, я тебе лучше покажу. Пришли на кладбище. Он стал над одной старой могилой и, простерши руки, воскликнул: «Именем Господа нашего Иисуса Христа, грядущего судить живым и мертвым, велю тебе встать». Могила закипела, и поднялся мертвец. Нос у него ввалился, в глазах клубились черви, рука одна осталась в гробу. «Признайся, — говорит ему отшельник, — ты ведь тайком увел у своей соседки вдовы, именем такой-то, двухлетнего барана со двора, а когда вдова пустилась его искать, всячески в этом деле запирался и жаловался, что винят тебя ложно, — да еще в том возрасте, когда о прежних грехах надобно плакать, а не прилагать к ним новые?» — «Не обессудь, батюшка, запамятовал, — глухо отвечал мертвец: — много всякого было, не упомнишь». Отшельник, оглянувшись на меня, пожал плечами и махнул рукою: «Ну, Бог с тобой, ложись». Мертвец улегся обратно в могилу, а мы воротились домой.

Так я у него жил, отложив все свои намеренья и нимало не беспокоясь о своих спутниках. Одно лишь омрачало мои дни, что память непрестанно подносила мне все наши тяготы и злоключения, претерпенные в Амиде и после нее, так что в ненарушаемой тиши уединения, волнуясь всеми волнениями памяти, я был внутри себя словно некий театр, в котором доблесть с жестокостью, удачи с бедствиями попеременно выступали; а если б не это, не было бы человека меня блаженней.

X

Однажды пришел к нашей двери посланец с письмом; отшельник прочел и задумался. Я спросил, не случилось ли беды; он отвечал, что нет, а пишут вот что. У императора Констанция был кандидат, алеманнского племени, рыжеволосый, статный, но с младенчества удручаемый бесом, который заставлял его по ночам выть, стонать и скрежетать зубами. Этот кандидат просил у императора подорожную, открыв, почему хочет добраться до каппадокийских монастырей. Получив письмо к Ампелию, правителю Каппадокии, он был отпущен с великою честью и свитой. Шествие его было самое пышное. Подошед к реке Лику, он нашел на ней убогий челн со стариком перевозчиком. Бес в кандидате завозился и сказал официальным голосом, что надобно построить мост. Созваны были окрестных мест испуганные декурионы; нагнали крестьян; строительство началось и за месяц завершилось. Кандидат к тому времени давно пребывал в славном монастыре, получая от иноков наставления и облегчения в своей тяготе. По завершении работ разошлась молва, кто таков был императорский чиновник, проезжавший этой дорогой, и кто в нем разговаривает. Все смутились; иные не хотели ходить этим мостом, сказывая, что бес под ним засел и каждого четвертого ловит; еще-де во время строительства были голоса, а одна девица родила в Фаустиане тройню; иные пытались его сжечь или иным способом разорить. Начались споры, как рассматривать работу по такому приказанию. Одни говорили, что все, исходящее от нечистого духа, должно быть отметаемо, как клонящееся к нашему вреду; что кандидат значит не более, чем кукла на пальцах ярмарочного гаера, а даже если бы эти распоряжения в точном смысле принадлежали ему, не имели бы силы, так как провинциальные строительные работы не находятся в ведении императорских кандидатов, при самой расширительной трактовке их власти. Другие указывали, что кандидата с письмом к местным властям, в котором велено удовлетворять его прошения, следует рассматривать как чиновника с неопределенным кругом полномочий, беса же — как частного советника, мнение которых не возбраняется спрашивать, если они осведомлены в местных вопросах, притом что ответственность лежит на том, кто вынес окончательное решение. Спорили, до какой степени голос беса можно считать совещательным; одни указывали на его решающий характер; некоторые говорили, что этот случай мало чем отличается от того, когда берешь взаймы у безумного, считая его в своем уме; другие задавались вопросом, какие именно области кандидата оказались захвачены бесом и как это нас побуждает толковать правомочность его распоряжений. Допустим, что все тело кандидата оказалось во власти беса (что, однако, далеко не бесспорно, учитывая весьма узкий круг выходок, на которые бес был способен его склонить); что же из этого вытекает? Во-первых, каким бы изменениям ни подверглось тело, оно считается тем же, как считается тем же легион при замене выбывших и судейская коллегия, а также само судебное разбирательство — при замене отдельных судей; если вид вещи остается таким же, считается, что и вещь та же; в нашем случае это требование, безусловно, выполнено. Во-вторых, даже в этом случае кандидат остается владельцем тела, а бес выступает как лицо, осуществившее наем услуг. Наконец, степень, в какой бес распоряжался телом, имела бы решающее значение, если бы мы признавали за телом способность к самоуправлению; однако же тело управляется душой, самовластной и ответственной за свои решения. В какой мере бес владел ею? Допустим, он вполне захватил ее вожделевательную часть; допустим также, занял и яростную; но можно ли всерьез полагать, что, став в долине и выжегши пригороды, он умел овладеть и цитаделью, где охраняется наш разум, сей палладиум правовой состоятельности? Все действия кандидата, недвусмысленно вызванные бесом, свидетельствуют о том, что последний хоть и штурмовал крепость, но успеха не добился, ибо суждения и поступки по должности были отмечены сдержанностью и пристойностью, а для того чтобы вопить по ночам, ума большого не надобно. Таким образом, тело, хоть и запятнанное бесовскими бесстыдствами, остается, однако же, во владении неповрежденной души: как говорится, доски следуют за картиной; из сего следует, что распоряжение о строительстве, как отданное императорским посланцем в невредимом разуме, не должно оспоривать. Иные замечали, что кандидат ведь не сделку совершал, а распоряжался публичной властью, так что следует сначала оценить требования к его должности, необходимо ли на ней быть в своем уме: если необходимо, тогда его следует сначала отрешить от должности, а сами по себе его приказы до этого недействительными не являются, иначе про любое действие властей можно сказать, что они помешались, и не исполнять их распоряжений. Вот если бы он что купил или продал, был бы другой вопрос, поскольку для гражданской дееспособности осознание своих действий, особенно когда въезжаешь в Каппадокию, обязательно. Прибавляли еще, что если бесу попущено нас искушать, то либо помыслом, либо действием, либо его плодом; при строительстве моста помыслов никаких ни у кого не было, что до действий, то тут спрашивать с рабочих и возчиков, ибо то на их совести; если же кто думает, что можно искушать человека построенным мостом, пусть подумает о себе, не им ли бес вертит.

И теперь, прибавил отшельник, его просят явиться и унять смуту, ибо для этого надобен человек, опытный с духами и такой, которого послушают. Я спросил, неужели он пойдет. Он отвечал, что нет ему ничего тягостней, нежели бросить уединение и пуститься за три дня пути с кем-то разговаривать, однако пишет ему и просит старый друг, которому отказать нельзя, человек великих дарований, стяжавший благоволение в очах Божиих. Слышал ли я об Евстафии? — спросил он; а так как я не слышал, он принялся сказывать, какими подвигами, каким смиреньем и чудесами прославил себя этот дивный муж. Дни и ночи проводил он в труде, молитве и слезах. Однажды перед рассветом, когда сидел он в своем жилище один, дух нечистый, мыча и стеня, бродил вокруг его дома. Осенив себя знаменьем креста, Евстафий спросил у беса, кто он таков. «Я тот, кто искушал и истязал Иова», — отвечал бес. Слыша это, Евстафий устрашился, ибо был еще новоначальным и неискушенным в монашеском делании, и перебрался оттуда в другое место. Много лет провел он в трудах и псалмопении, бдении и посте, и наконец Бог дал ему мужество вернуться на прежнее место, дабы посрамить беса. И вот вселился Евстафий в покинутую некогда хижину, бес же, в своей безумной заносчивости думая его устрашить, по ночам изображает ему в пустыне то стук колесницы, крик возничего и ржание коней, словно какой-нибудь начальник пробирается в город тропой, и дикому зверю неудобной, а то и шум толпы, и свист впереди бегущих ликторов, иногда и хрюканье свиного стада, и гул большого воинства. Евстафий же лишь насмехается над ним, говоря: «Бедный, сколько сил ты тратишь, откликаясь всему в мире, тогда как тебе, срамцу, никто не откликается». Наконец бес, раздосадованный, улучил момент забраться в кувшин, думая войти в Евстафия, когда тот будет пить. Евстафий же, приметив бесовскую плутню, запечатлел крестным знаменьем горло кувшина, так что бес не мог выйти. «Как же ты хвалился, что искушал Иова? — спрашивает его Евстафий. — Неужели против столь великого мужа, зерцала добродетели, собеседника Божия, выставили такого бойца, который в своих ногах путается? верно, врешь ты, как у вашей братии принято, рассказывая о битвах, коих даже издали не видел». И своим велением он понуждал беса, заключенного в кувшине, изображать то шум войска, то свист ветра в горах, то звериный рев в лесной глуши, на посрамление всему нечистому воинству; эти звуки из кувшинного горла выходили с такой чистотой и силой, что их далеко было слышно. Уже глубоким старцем, не переставая бороться с самим собой и диаволом, он говорил: «Чего ты хочешь, старик? если бахвалишься своими победами, когда уже не можешь грешить, помни, это грехи тебя бросили, а не ты их. Жил ты и с вином, и с маслом, седой обжора, довольно себя позорил». Потом, обращаясь к бесу в кувшине: «Ты состарился со мной в нерадении; ты был приправой ко всякой моей трапезе, когда я употреблял вино и масло, а теперь у меня ничего нет, чтобы потешить нас обоих: ну посиди, поскучай, я и сам давно никуда не выхожу; а что нечем мне тебя угостить, так не взыщи, я и сам ем разве по воскресеньям». И бес, слушая его, от досады выл у себя в кувшине. — Таков, прибавил отшельник, муж, ныне ищущий свидания со мною, грешным, и моего совета; я бы и на край земли, в киммерийский мрак пошел бы, когда бы он меня о том попросил.

XI

Когда мой отшельник ушел, я остался один, занимаясь то тем, то этим, как вдруг увидел, что к нашей хижинке приближается какой-то человек, словно бы изнуренный или больной, на каждом шагу останавливаясь; наконец он сел, привалившись к нашей изгороди. Я вышел к нему с хлебом и водой. Он поел и всячески меня благословлял. Отдышавшись, спросил, куда его занесло; я отвечал ему, чье это жилище, а он сказал, что наслышан о моем отшельнике и много мог бы о нем рассказать, особливо о юности его, которую тот доныне замаливает. Мне это пришлось не по нраву, и кому нравятся люди, готовые сказывать дурное о доме, где их накормили, да этот малый слишком был молод, чтобы знать о молодости отшельника достоверно. Замечая, что я не хочу ему верить, он сказал: «О, брат, я много знаю» — и пустился в историю, как благочестивую девственницу во время гонений ввергают в блудилище, но ангел Божий спускается убить человека, который там нее покушается, и так каждый раз. Хозяева рады бы сбыть ее с рук, но девственница не хочет обратно, потому что в блудилище она пользуется общим уважением, а дома будет обычной девственницей с сомнительным прошлым. Мне эта басня прискучила, я сказал ему не церемонясь, что-де полно врать, откуда бы ему знать все это, он же обиделся и сказал, что знает обо всем доподлинно, ибо эта девственница — его родная бабка. Потом начал жаловаться на отшельников, что-де они горды, постятся неделями, спят сидя, а всему тому и дьявол может подражать, а смирения и любви у них нет, коим дьявол подражать не может: потеряют в потемках шило и ждут, что Бог зажжет им светильню; гостей провожать посылают львов, да еще бранят их, коли те служат непоспешно; взяли моду держать в кувшинах бесов, да еще ходят с этими кувшинами друг к другу, чтоб бес от беса песням научился; пред ангелами величаются, говоря им, что-де ради тебя Господь не умер, а ради меня умер; когда несут им в подарок Псалтирь, говорят, не заглядывая в нее, что в таком-то псалме такая-то буква пропущена, а нет бы спасибо сказать; коли кто разборчивый брезгает их угощеньем, говорят ему, что-де не хочешь моего есть, так будет время, что с ворами в лесу будешь ужинать краденою лошадью, и месяца не пройдет, как сбывается по дурному их пророчеству, и многое подобное. Видно было, что отцы отшельники сильно ему досадили, да лучше бы он прямо об этом рассказал. — Я, — говорит, — тебе докажу: хочешь ли видеть пещеру, в которой отшельник твой, по молодости лет, укрылся от мира, чтобы плакать о своих грехах, которых у него было больше, чем песку морского? — Изволь, — говорю, — покажи (думая, что он смутится и не покажет). — Пойдем, — отвечает, — это недалеко, я дорогу знаю. — Ну пойдем. — По дороге он начал сказывать мне о бесах, как они играют пустынниками и какая это для их бесовской своры отрада; у него же самого всегда при себе базилик от бесов, потому что уж он-то про бесов все знает, все их пронырства и печали, и что им ничего не стоит заставить человека думать, что у него в горле волос, и оставить его так на всю жизнь, чтоб его до смерти блевать тянуло, но он такого над собой не допустит. — Так вот, — говорит, — знаешь ли, как бесы крутили твоим отшельником? думаешь, от хорошей жизни он святой? погоди, я тебе расскажу.

Рассказал он о моем старце вот что.

Он был человеком низкого звания. Природа отяготила его падучей болезнью. Начал он чуть ли не пастухом, но благодаря своей честности, сметливости и расторопности прошел всем поприщем честей и сделался наконец управителем дома у одного из знатнейших людей Себастии. Однажды отправили его по делам в соседний город. Неподалеку в горах жил прославленный отшельник, муж безукоризненной жизни, от Бога наделенный даром пророчества; ум его был возведен к небу; к нему ходили за наставлением и молитвой. Домоправитель пошел к нему, желая знать стезю праведной жизни. Но отшельник, едва завидев его, закричал: «Для чего ты пришел, друг лжи, сосуд нечистоты? какое согласие Христу с Велиалом? Уходи немедля и тьму свою уноси с собою!» Домоправитель, ошеломленный, вспоминает себя всего в поисках, почему бы ему достался такой прием, и ничего не может найти. Смиренно подступает он к отшельнику, спрашивая, чем заслужил такие обвинения. Святой говорит ему: «Ты владение бесовское; ты разрушишь христианский закон; упразднишь крещение и брак, разоришь виноградник церкви, пользуясь нерадением сторожей, и сатану водворишь в человеческом разуме, как законного его владельца и распорядителя; это так же истинно, как то, что я стою тут и говорю с тобою». Домоправитель утверждает, что скорее даст себя в огне сжечь, нежели учинит что дурное христианскому закону, но отшельник вновь его бранит и обличает, веля тотчас уйти от его жилища. Наконец тот уходит в унынии, размышляя о словах отшельника, вновь и вновь приводя себе на память все его укоризны и веря ему больше, чем себе. Воротился он домой, никому не сказав, где был и что с ним сделалось.

В скором времени хозяин его заболел и умер. Домоправитель служит его вдове, как служил ему; исполняет ее распоряжения, дает ей советы, и ее богатства умножаются. Проходит год. Призвав домоправителя, вдова говорит ему, что она молодая женщина, которой достались многообразные заботы о большом имении; муж ее умер, детей у нее нет; умение улаживать ежедневные дела ей незнакомо; она призвала его ради совета: пусть назовет ей человека опытного и благородного, способного управиться с ее имением и не уронить ее знатности; мужа, который был бы ее достоин. Домоправитель отвечает, что расстарается в поисках, и просит дать время, затем что дело это непростое.

Явившись к ней через неделю, он начинает важную, обдуманную речь, представляя все невыгоды брака с молодым ветреником, все досады жизни с хилым старцем; вдова слушает его внимательно. Он говорит, что у него есть совет, но если он покажется ей дерзким, пусть на нем не взыщет: им движут лишь думы о ее благополучии. Нет человека, лучше, чем он, знающего ее добро: все ее слуги, рабы, имения, пастбища, дома, доходы ведомы ему с молодости. Никто не умеет, как он, исполнять ее желания с почтеньем и предусмотрительностью; ни в ком не найдет она такой честности и благодарности. Лучше всего для нее будет выйти за него замуж. Вдова, ничем не оказывая недовольства, благодарила его за совет и отвечала, что, пока он говорит о дерзостном распутстве юных и о хладной немощи тех, о ком грех забыл, она с ним соглашается; но когда он советует сделаться его женою, никакой довод ее не убедит. Если женщина соединяется со своим слугой, никто не смолчит: она сделается посмешищем и притчей для каждого; завидовавшие ее высоте осудят ее падение; хуже того, запятнают ее прошлое, уверившись, что она и прежде была у раба в подчинении. От нее отступится все сонмище знати, оскорбленное ее предпочтением, и не станет скрывать презрения. Даже рабы не будут ее чтить, видя, что грань меж ней и ними перестала быть заветною; она лишится всех выгод, которые он ей сулит, и претерпит все ущербы, которые он думает предотвратить.

Домоправитель слушал ее с потупленным взором, а когда она кончила, по долгом молчании поднял глаза и спросил, что она скажет, если знать согласится на такой брак. — В сем случае, отвечала женщина, я за тебя выйду. — Домоправитель, поклонясь, покинул ее покои. Он входил к каждому из тех, чье имя чтилось в городе, и склонял их на свою сторону, суля золото, серебро, самоцветы, беспокойную пышность санов, безмятежную свободу от должностей, тучные поля, богатую охоту, дорогой выезд, все, чем мог привлечь их сердце; он льстил их тщеславию, восхвалял их леность, ценил пристрастия, умел быть и смиренным и развязным, обращался с каждым, как с единственным, и уходил из всякого дома, заручившись прочной благосклонностью его хозяина. Настал день, когда избранные мужи явились к вдове с просьбою их выслушать. Они сказали, что муж ее умер и оставил ее без детей и попечения; что заботы, ей представляющиеся ежедневно, не таковы, какие можно нести женщине; что они единодушно советуют ей выйти снова замуж, ибо положенный срок траура прошел, а жизнь требует распоряжения. Вдова кротко выслушала их и отвечала, что даже если бы это и не входило в ее намерения, почтение и рассудок велят ей послушаться; однако она оставляет это их благоусмотрению: пусть назовут человека, достойного войти в ее спальню, не возмутив тени ее покойного мужа. Тогда от среды вельмож выступил один старец, почтенный и благоразумный, и молвил, что природа никого не делает рабом, раздавая свои дары безразлично к званию каждого; что добродетель нельзя получить по завещанию; что слава предков лишь бесчестит того, кто не в силах ее обновлять, в то время как о доблестном человеке низкого рода можно сказать, что он родился, как феникс, сам от себя; он помянул рабов, потрясавших землю, и солдат, делавшихся государями; наконец он назвал имя ее домоправителя. Вдова помедлила и согласилась с общим советом.

Назначили свадьбу. Пышность ее была такова, что злоречивые молчали в изумлении. Божество самое взыскательное, будь для него устроен праздник с такими издержками, было бы довольно. Домоправитель, наследовавший дом и ложе умершего хозяина, казался величественней любого вельможи. Когда утихло торжество и утомленные гости потянулись с шумною головою по домам, опершись на раба, новый хозяин с ясным лицом шел, провождаемый факельщиком, в брачный чертог, где ждала его стыдливая супруга, как вдруг старая болезнь охватила его и свалила наземь. Тело его содрогалось, изо рта точилась слюна. Вопль встал в доме, набежала челядь; хозяйка, в ужасе узрев мужа, павшего замертво, заперлась в своих покоях; в стенаниях она раздирала ризу на груди и терзала свое лицо ногтями.

Между тем как потрясенный дом оплакивал владыку, к нему мало-помалу вернулся дух. Он приподнялся, смутно глядя, как в окружающих лицах горе мешается с удивлением, и спросил, где его жена. Его привели к запертой двери. Он постучал, ласково говоря, что печалиться не о чем, он жив и здоров. Ему не открыли. Долго пришлось ему стоять у двери и стучать, прежде чем жена ему отворила. Он пытался успокоить ее и утешить, но она не хотела утешения; он думал льстить ей, но она отвечала ему горькими попреками; он восхвалял ее знатность — она поносила его подлое родословие. Тревога и скорбь превратились в ней в презрение; она проклинала день, когда послушалась его увещеваний, позволив ему опозорить ее дом своим рабством, а ее спальню — своими немощами. Супруг внимал ее бешенству терпеливо, надеясь, что оно рассеется, но оно не слабело. Он смиренно просил выслушать его. Получив холодное позволение, он сказал, что не болезнь бросила его наземь с пенящимися устами и что мукам, им претерпенным, причиною не жалкие недуги и не стыдные пристрастья: с небес сошла на него сила, какую нельзя снести человеку. Ангел Божий явился открыть ему будущее: пусть же она выслушает с благоговением то, что он с благоговением принял. — Бог через Моисея дал людям закон, которого они не исполнили. Нас связал закон смерти; мы жили в изгнании и рассеянно вспоминали об отчизне, чтобы сменять тяжелые грехи блудливым покаяньем. Господь сжалился над нашей тяготой: Он послал Сына Своего искупить и обновить нас. Сын Божий, во всем подобный нам, кроме греха, сошел в преисподнюю, дабы вывести нас, и дал нам закон любви, упразднив закон смерти. Но люди блудодействуют и ныне; сердце их полно несказанной скверны; оно как загон, в котором умер весь скот. Ангел пришел возвестить ему, что близок новый завет, когда люди узрят грех внутри и извне, и всякое действие благодати, и Духа Святого во всей полноте; ему от Бога доверено проповедать оный.

Она сказала ему: лжец, полный коварства, я слушала тебя терпеливо, надеясь, что хотя бы теперь ты скажешь мне правду; если б я знала, что ты вновь затеешь меня дурачить, я бы приложила к изъянам, дарованным тебе природой, те, которые может женщина причинить мужчине. — Я знаю, возразил он, что моим словам трудно верить: я дам тебе свидетеля. Ты знаешь славного отшельника, живущего в горах недалеко от нашего города: люди приходят просить его советов и прорицаний, и не было случая, чтобы ложь сошла с его уст. Ни подкуп, ни страх его не смутят; это столп незыблемый. Пойдем к нему: если он будет мне противоречить, можешь растерзать меня на части. — Пойдем завтра, отвечала она.

Ночью он отправился к отшельнику и сказал: три или четыре года тому, как я впервые пришел к твоей святой пещере. Ты сказал, что по моей вине падет Христов закон, разрушится вера, брак и крещение; к этому, направляемый пророческим духом, ты еще прибавил много бед, имущих свершиться. Если Бог провидел, что я сделаю все, как предсказано, значит, так этому и быть. Разрушится Божий закон, и люди снидут в преисподнюю, ибо тот, кто не крещен, не водворится в царствии Божием. Дело, однако, может пойти иначе, если ты примешь мой совет. Когда все начнет гибнуть, ты спасешь свою жизнь и паству и соблюдешь малый останок верных для царства Христова, что вменится тебе в великую заслугу. — Поклянись, отвечал отшельник, что не погубишь людей, коих я наставляю, и я сделаю, что ты хочешь, если это не противно Христовым заповедям и святой вере. — Тот отвечал, что многие вещи кажутся противными Христу, хотя совершаются по домостроению Божию, а потом поклялся, как хотел отшельник, и рассказал ему, зачем пришел и какой услуги от него хочет. Отшельник обещал все исполнить. Тот воротился домой и лег спать, никем не замеченный.

Поутру они с женой отправились к отшельнику. Вышед во сретенье им из пещеры, старец приветствовал гостя как собеседника ангелов и избранника Божия. Жена глядела на него с благоговейной неловкостью. Он воротился домой, опережаемый поразительным слухом, и начал проповедовать. Он учил, что ни крещение, ни причастие божественных тайн не очищает никого, как не очистило апостолов, но единая молитва; что человек должен стяжать две души, одну общую со всеми, другую небесную; что Дух Святой будет с ним въяве, если он сохранит бесстрастие; что не должно ходить в собрания верных, яко не имеющие пользы, ни заботиться о воспитании детей, ни давать милостыню нищим; что ни узы брака, ни узы клятвы не значат ничего; что преспеянием в молитве можно достигнуть до такой высоты, где ты освободишься от всякой опасности греха. Люди собирались и слушали его с жадностью. Церкви пустели; толпы поклонников сбивались к нему, почитая в нем нового пророка. Епископ поздно хватился: простодушные его увещания, старческие слезы были втуне; люди уходили под знамена нового учения. — Бог, хотевший наказать домоправителя, показал ему все следствия его проповеди: буйства в церквах, глумление над священниками, разврат под именем бесстрастия. Ужас его отрезвил; он думал образумить своих приверженцев, но насилу унес ноги от прогневленной толпы. Жена его умерла от печали; сам он ушел в пещеру, где вверг себя в жестокие подвиги, а когда доводилось ему слышать о новых деяниях, какими прославилась его неистовая школа, он по три дня ничего не вкушал, кроме слез.

За этим рассказом мы ушли далеко и проходили какой-то деревней. Тут спутник мой прервал свою повесть, сказав, что оставит меня на минуту, затем что есть у него одно неотложное дело; с тем он двинулся меж домами, и вскоре я увидел его вдали, бегущего во всю прыть с гогочущим гусем под мышкой и преследуемого рассерженными крестьянами. Когда я опомнился от изумления, то увидел, что стою посреди деревни, жители которой на меня косятся, затем что я был спутником вора, а шел я поглядеть на какую-то пещеру, будто ее стены могли удостоверить все то, что этот побродяга мне сказывал. Плюнул в сердцах и пустился поскорей прочь, покамест от крестьян не вышло худа, со стыдом себя спрашивая, как случилось мне вдаться в эту затею.

XII

На моем пути оказался постоялый двор, а как я ничего не ел целый день, занимаясь этим сумасбродом, то и свернул к его воротам. Небо, полагаю, меня туда привело: ибо среди людей, толкавшихся там, увидел я в углу на лавке какого-то знакомого, а приглядевшись, признал в нем того величавого и благообразного юношу, который в Анкире сказывал мне о чудесах своего наставника. Ныне, однако, я его насилу узнал, так вид его переменился: свалялись волосы, глаза потускли, в чертах уныние, смотрит так, словно всякая радость для него умерла. Я же, намеренный выдать свое любопытство за человеколюбие, сажусь с ним рядом и, тихо тронув его за руку:

— Помнишь меня? — говорю. — Я — школьник апамейский, а ты — спутник и ученик божественного Максима; мы с вами встречались в Анкире, когда учитель твой избавил семью и город от жестокого демона: и давно же это было!.. Скажи, совершил ли Максим еще что-нибудь чудесное, о чем можно поведать, — я бы с охотою и благодарностью тебя послушал; или же — да не будет! — что-нибудь дурное приключилось, отчего ты сидишь здесь один, в унынии и безмолвии?

Так говорю я ему; он же со вздохом отвечает:

— Желал бы я, чтоб все мы умерли там, в Анкире, навек оставшись счастливыми людьми, а не вспоминали прежней славы, отчего нынешние горести лишь язвят сильнее. Благословят тебя боги за готовность слушать, что мы испытали; впрочем, эта история, может, окажется и поучительной.

Давно уже примечал я за нашим учителем, что ни слава, ни повсеместно оказываемое почтение его не радуют, словно гостя, пресыщенного пышным пиром. Мы приступали к нему с расспросами, кто с осторожными, кто с нескромными — каждого на свое побуждает дерзостная любовь, — он же неизменно отделывался от нас шутками и недомолвками, ускользая из наших рук, как египетский чародей. Пришли мы в Аспону с намереньем провести в тишине несколько дней. Учитель искренне забавлялся, разговаривая с тамошними жителями, которые дальше своего города ничего не знали и имени Максима никогда не слышали. Тут кому-то из нас пришла в голову мысль, показавшаяся счастливой, а на поверку ставшая причиною всех наших бед и унижений. Как бы невзначай мы спросили его, доводилось ли ему видеть своего демона-хранителя и беседовать с ним, и правду ли говорят, что у иных людей хранители не демонической природы, но божественной. Когда же Максим ответил, что демона своего видел, и не один раз, мы друг с другом заспорили, может ли быть в человеке такая сила и мудрость, чтобы демон являлся по его призыву, и сошлись на том, что, если и бывало такое, то лишь в древности, когда боги и пировать с людьми не гнушались, а в наш век это лишь забавы поэтические. Максим слушал нашу распрю с улыбкой, ибо от него не могло укрыться, для чего мы ее затеяли: но вдруг спросил, знаем ли мы поблизости достойное место для такового обряда. Себе не веря, мы отвечаем, что знаем, и ведем его туда, где можно этим заняться, не оскорбляя богов и не боясь праздного внимания: Максим свершает заклятие, являет нам, несчастным, тайны, о которых слова молвить не дерзну, и вот уже стоит перед ним некто высокий, вопрошая, чего ради он пожелал его видеть. А Максим медлит мгновенье и говорит, не стесняясь нас, жадно слушающих, что давно уже тяготит его одна вещь: сызмальства он был приучен подражать лучшим и соревноваться с несравненными; и прилежание свое, и дерзость он посвящал тому, чтобы течь по стопам мужей, имя свое прославивших целомудрием, философской жизнью и чудотворной добродетелью; и вот, долгие годы сим занимаясь, он ныне видит, что на избранном пути превзошел всех и ныне покинут на самого себя, томимый тоскою; остается ему или безрассудная самонадеянность, или скотское бесчувствие, равно позорные для философа. — «И только?» — спрашивает демон. «Только», — отвечает Максим. «Ну, простись с печалью, — говорит тот, усмехнувшись, — найду я тебе соперника, с которым не постыдишься выйти на арену; все твои силы понадобятся, чтобы его одолеть; зато и слава твоя будет такою, какова не бывала у живущих». С сими словами он пропал; огонь погас, и мы во тьме, головами сшибаясь, пробираемся к двери, гадая, чему мы были свидетели и куда влечет нас божественный пыл нашего наставника.

Наутро мы покинули Аспону. Максим хранил торжественное молчание, а мы не осмеливались его тревожить. На нашем пути оказалась Ниса, и Максим решил остановиться, дабы посетить тамошние святыни. В старом храме Венеры Споборницы служитель с великой почтительностью помогал Максиму совершить жертву, после повел его посмотреть росписи, когда же Максим похвалил оные, сказал, что они поновлены на те деньги, которые он им оставил в прошлое посещение, для чего отыскали лучшего в здешних местах живописца, да еще осталось, чтобы купить новую курильницу, затем что старая совсем прохудилась. Максим сказал старику, что тот, верно, ошибся и принял его за другого, а он, Максим, в их городе впервые. «Значит, то был какой-нибудь бог в твоем обличии, — отвечал тот, улыбнувшись. — А я знаю только, что ты, Евридамант, всегда будешь у нас желанным гостем». — «Ну, прими же еще, — молвил Максим, подавая ему денег, — чтобы в другой раз мне не чужие хвалы от тебя получать, а мои собственные». Старик с благодарностию принял. По дороге мы смеялись над его ошибкою, говоря, что Максим умеет явить благочестие даже там, где сам не показывается. Тот, однако, выглядел озабоченным, а на расспросы наши отвечал лишь, что Евридамант было шутливое его прозвище в детстве, о котором он сам давно позабыл и никак не мог предположить, что кто-нибудь другой о нем знает. Нас это удивило, но не очень; мы объяснили это случайностью.

Мы снова пустились в дорогу и пришли в Салаберину, остановившись на постоялом дворе. Часа не прошло, как явились двое граждан и принялись у нашего порога спорить о том, кому из них окажет честь Максим, расположившись в его доме; один другому не хотел уступить; в чем одном они сходились, так это в том, что великим стыдом было бы оставить человека, от которого их город видел благодеяний не меньше, чем от своих основателей и от хранящих его богов, жить в гостинице, словно случайного прохожего. С изумлением мы глядели на их распрю, думая, в своем ли уме эти люди: один утверждал, что поместье теперь приносит ему твердый доход, потому что Максим указал ему опытного и верного управляющего, другой же хвалился, что держит себя с сыном, как Максим ему советовал, и теперь ежедневно благословляет небеса, давшие ему если не мудрость, то умение следовать чужой мудрости. Заслышав их речи, присоединился к ним и хозяин постоялого двора, по чьим словам выходило, что половина города бы ныне бедствовала, а вторая догорала, кабы не Максим, способный любой мятеж унять и одни появленьем отрезвить заносчивую чернь. Все трое просили новых его советов в новых затруднениях. Максим отвечал, что лучше бы им начать жить своим благоразумием, чтобы досадовать на самих себя, а не на проезжего философа, и велел нам собираться; едва мы успели поужинать.

Бесплодно мы трудили ум над этой загадкой, когда же пришли в Тиану, каппадокийцы один за другим сбегались приветствовать нашего наставника, поздравляя себя с тем, что он так скоро к ним вернулся, и спрашивая, надеяться ли на новую речь, прекрасней прежней. Максим, от глубокой тревоги презрев осторожность, спросил, о чем была предыдущая, они же, хоть и удивленные, но взяв в рассуждение, что мужу, такую громаду трудов несущему, позволительно не помнить, что и когда он говорит, отвечали, что дней двадцать тому, как он держал перед ними речь о том, правильно ли сделал Сократ, что не стал оправдываться на суде, и что другой такой речи, пространной, как видимое с холма море, и величественной, как Посейдонова колесница, ни один из них не помнит, а многие, один раз услышав, запомнили ее едва ли не всю наизусть: так чудесно напечатлевается слово великого мужа. Максим стоял перед ними в смущении. Осмелившимся еще спрашивать, доведется ли снова его слышать, он отвечал, что нездоров и выступать в этот раз не станет. Добродушные тианцы огорчились, слыша о его недуге, и обещали назавтра прислать ему лучших врачей за свой счет, но Максим опечалил их еще более, сказав, что поутру намерен уехать, ибо важнейшие дела его торопят. Когда же выбрались мы утром из города, он остановился посреди дороги, шепча имя то одного города, то другого и сомнительно качая головою, хмуря брови и сам себя опровергая, как полководец, пробирающийся вражеской страной, или любовник, воображающий все помехи назначенному свиданью. Мы смотрели на него в ужасе. Он поехал куда-то, точно не помню, но уже в виду городских ворот остановился и повернул в другую сторону. Теперь, словно безумный, он скитается по каппадокийским холмам в поисках места, где его не знают, и, не дерзая тягаться с самим собой, чтобы не унизить своей славы, в каждом тихом уголке предвидит черты снедающей его тревоги. Я же, несчастный, не выдержал этого, но на одной из остановок, сказавшись больным, добился, чтоб мои товарищи отправились дальше, вверив меня попечению гостинника, и теперь не знаю, как мне быть: нагнать ли моего наставника, чтобы делить с ним бесславную горечь и малодушные скитания, или же, предоставив его собственной участи, пуститься своим путем, возможно, счастливейшим.

Как мог, я его утешил, говоря, что, может, дело и переменится к лучшему, и приводя примеры того, чему мы были свидетели, пока скитались по этим краям, и чего наши бока натерпелись. Наконец его оставив, я двинулся в обратный путь, утомленный и удивленный всем, что мне нынче привелось услышать. Отшельник успел прежде меня воротиться и встречал меня на пороге вопросом, где я пропал, я же, отвечая какой-то уклончивостью, спешил спросить, чем кончилось с мостом. Он отвечал, что мост решили оставить, потому что он на этом месте надобен, а если его благодаря бесу выстроили, так случается и бесам по безрассудному их озорству делать добро, ссоря, например, злых людей, из чьего согласия могло выйти много бед. Беседою же с Евстафием не довелось ему насытиться, затем что Евстафий занят был своей заботой: приходят к нему люди, сказывая, что появилась в округе мышь в огромном количестве, саврасого цвета, с острой мордой, хлеб выедает, так что клади проваливаются, и горохом не брезгает; иные видели их толпу, шедшую на юг, в девять десятин размером, и так они смелы, что на речных переправах заскакивают в лодки; говорят, что мыши принадлежат бесам, потому что это скотина неблагословленная, а бесы играют в зернь, проигрывают их и потом перегоняют из страны в страну: а ныне, должно, ликаонийские и киликийские бесы выиграли у каппадокийских и гонят их в свою сторону, иных в Ларанду, иных в Тарс; и он, Евстафий, не знает, откуда начать бороться с этим безумным и смехотворным мнением: сказать, что бесы в зернь не играют, так эти люди в нее играть примутся, уверенные, что это занятие непостыдное; признать, что играют, так надо сказать и на что играют, коли не на мышей. Мой отшельник его спросил, для чего ему ввязываться в людские суеты, Евстафий же отвечал, что если бы он, будучи девой, проводил жизнь в потаенном тереме и вдруг увидел пожар в доме отца своего, надобно ли ему было покойно смотреть, как огонь поядает дом, или бегать вверх и вниз, нося воду? пусть же не корит его, что он поступает, как нужда понукает. Пока отшельник говорил, я раздумывал, спрашивать ли его о том, что насказал мой спутник, или умолчать, как о деле пустом и вздорном, и наконец решил не спрашивать.

XIII

Как ни хорошо было мне у отшельника, а жительство мое кончилось скорее, чем я думал. Однажды, заслышав непривычный шум, я вбежал и застал отшельника без памяти на земле. Я кинулся к нему и начал говорить с ним, за плечи трясти, отливать водой и другое затевать, в чем больше было суеты и горячности, нежели толку, ибо не знал ни науки живых лечить, ни дара воскрешать мертвых. И покамест я в замешательстве то плакал над ним, как над мертвым, то донимал его, как живого, вглядываясь, не затрепещут ли ресницы, он, испустив долгий вздох и словно паутину стерев с лица рукою, открыл наконец глаза, к великой моей радости, и слабым голосом молвил: «Сколь сладостен Господь вкушающим Его! Сколь велико сладости оной изобилие, сколь щедро, каким неиссякаемым кладезем отрад проливается, как укрепляет, утешает и ободряет! Эту сладость, любезную и желанную, я храню в сердце, но словами изъяснить не могу». Тут он с моею помощью поднялся, потирая затылок, крепко ушибленный, и сел на свое скудное ложе; я же разрывался между любопытством и желанием дать ему покой. Отшельник, однако же, и сам в таком был волнении, что не замедлил рассказом.

«Послушай, дитя мое, со вниманием; я бы тебе этим не докучал, если бы не был уверен, что из тех великих и несравненных вещей, которые мне явились, нельзя извлечь духовной пользы. Сел я передохнуть от обычной молитвы. Тут подступил к моему ложу некий муж и тронул меня за ноги; потом коснулся моего живота, потом груди, я же от его прикосновений ничего дурного не чувствовал. Когда он коснулся головы, я испустил дух. Он же, увещевая ничего не страшиться, повел меня и привел в изящнейшее и отраднейшее место, где я увидел деревья и цветы всякого рода. Там росли розовые деревья высотой с кипарис, и лепестки с них непрерывно падали, а на ветвях пели такие птицы, каких и в императорском дворце нет. Во сретенье мне шли прекрасные юноши в блистательных ризах, учтиво меня приветствовали и повели на широкий благоуханный луг, окруженный оградою как бы из света. Нас пустили в ворота, и, увидев внутри многих и славных святых, я был в великом трепете, что допущен в их собрание. Мне же вновь сказали, чтоб я не боялся, и подвели к золотому стулу у ног Господа нашего, говоря, что это место приготовлено для меня. Но когда я уже садился, веселясь, что исполнилось мое желание разрешиться и быть с Христом, явился один человек, именем Афанасий, с которым я был знаком в молодости, когда он славился беспутством, но с тех пор не виделся и забыл о нем; и этот Афанасий спихнул меня со стула, примолвив: “Пришел ты сюда не как следует, вернись к своим грядкам”. Слетев оттуда стремглав, я вернулся и услышал, что ты меня тормошишь и окликаешь. Теперь я полон смущения, ибо на глазах у всех был сброшен с избранного места на землю, а главное — вместо того чтобы уразуметь, чем согрешил, думаю о том, чем таким занимался Афанасий, покуда мы с ним не виделись, что он теперь в раю Божием распоряжается, как у себя в доме».

Я утешал его и успокаивал, говоря, что он какого-то дела не доделал, а потому послан все уладить, чтобы потом его пустили назад с почетом, ибо нет ничего хуже, как раскаиваться, не имея способа исправить. Один мой знакомый, произнося речь, среди превратностей Фортуны упустил Мария, хотя тот был у него в мысленном портике поставлен у такой-то колонны, и так потом досадовал и корил себя, что описать трудно, хотя никто из слушателей — а там были все люди взыскательные — изъяна не заметил; и с тех пор он ничего у этой колонны не оставлял, напротив, произнося речь, торопился ее миновать, чтобы не вспомнить, что у него там поныне дожидается Марий с целым ворохом неприятностей. А другой мой знакомый, когда залез ночью в дом сукновала, чтобы его обворовать, так натерпелся там от вони, что уже себя не помнил, и не заглянул в одну каморку, из которой больше всего смердело, потому что в особенности искал, на чем написать сукновалу, чтобы хоть дверь иногда держал настежь, да не нашел и с тем удалился; а потом, вспоминая об этой каморке, постепенно уверился, что там-то все деньги и лежали, иначе чем бы оттуда так несло, и чем больше он о ней вспоминал, тем больше денег в ней оказывалось, так что он и по темени себя бил от досады; не знаю, какими средствами он заставил себя уйти от этой каморки, а под конец в ней уже все императорские сокровища скопились и вся персидская казна.

Мой старик успокоился и повеселел, уверившись, что дадут ему вернуться. Такое загорелось в нем усердие, что он пал мне в ноги, прося принять у него исповедь и наложить сообразное покаяние, я же, как мог, от этого дела отнекивался, говоря, что не по мне такая честь, я этому не учен и не след мне его грехи слушать; а как он не отставал, я предписал ему в покаяние то, что он на моем месте предписал бы другому. С того дня пошла наша жизнь уже не как прежде, ибо отшельник каждый камень переворачивал, чтобы небеса ему отпустили, я же тем был грешен, что втайне желал ему подольше не кончить своих дел, ибо к нему сильно привязался и несносно было думать, что он умрет. Жил он тихо и печально, прежний задор позабыл, на реку уж не ходил, а послал меня к крестьянам сказать, чтобы не боялись, приходили за наставлением. Крестьяне пришли, и он поучал их страху Божию, чтобы между собой и в соседстве жили любовно, не крали, друг на друга не доносили и скверными речами не перекорялись, и именем Божиим не клялись, о нем же подобает спастися нам, и ничего бы не творили вопреки заповеди Божией, помня над собою серп огненный, сходящий с небес на землю, по пророку, то есть гнев Божий на творящих блуд и клянущихся ложно. Многие плакали от умиления, а потом не раз и не два приходили, он же никому в беседе не отказывал. То за одну добродетель брался он, то за другую, ища, в чем был доселе нерадив, а вечером сказывал мне о рае, какова неописуемая его красота и сладость, и плакал, вспоминая, я же томился мыслью, не я ли в том виноват, что он поныне здесь.

Однажды, когда я занимался по хозяйству, он меня окликнул. Я нашел его в огороде; он стоял посреди гороха, опершись на посох. «Помоги, сынок, дойти до кровати, ноги отнялись, — сказал он. — Чувствую, что мой день настал; я сделал, что надобно, хотя не знаю, что же это было». Я подхватил его и довел до хижины. Он лег и вытянулся, а потом открыл глаза и принялся меня увещевать, чтобы я паче всего хранил безукоризненную веру, а после его смерти остался в нашей хижинке, дабы жить здесь в тихости и благочестии. Я обещал ему это с охотою, ибо так его полюбил и так досыта натерпелся в странствиях, что любезней всего мне казалось остаться безвестным и за славою больше не носиться. Тогда он начал благодарить Бога и посреди благодарений испустил дух. Я подождал до вечера, не отправят ли его еще раз обратно, но он уже холодел. Много я плакал над ним, ибо это еще в первый раз было, что мой наставник умирал у меня на глазах. Потом я сходил за крестьянами, и мы его погребли честным погребением. Остался мне от него ворох соломы, на котором он спал, и протоптанная им тропа на реку.

Книга пятая

I

Месяц я там прожил, а потом заскучал и пошел в Аспону. Добравшись до нее, я заглянул в первую гостиницу, чтобы узнать о своих товарищах. На дворе, когда я толпе приезжих ищу, кого расспросить, вижу знакомое лицо и узнаю Гермия, доброго моего товарища, с которым я уже навек простился. Мы обнялись, пылко приветствуя друг друга; я ему говорю, что уже не чаял его среди живых, он же, своему смеющемуся лицу стараясь придать важное выражение, говорит:

— Такого ты мнения о моем счастье! Я же, напротив, был в тебе уверен, потому что встретил людей, знавших, что ты живым покинул Амиду. Расскажи, что с тобою приключилось?

Но я хотел его выслушать. Мы зашли в дом, спросили вина и бросили жребий; выпало Гермию рассказывать первым. Он начал так:

— О Пиериды, непорочные дочери верховного Юпитера, а также то ли памяти, то ли гармонии, потому что нельзя состоять в родстве с памятью и гармонией одновременно, любительницы Парнаса, насельницы Геликона, умеющие опьянить водою Аганиппы крепче, чем Лиэй — вином из Ганга, безмятежные, скоропослушные, прекрасные в хороводах, могучие в песнях, всякой печали утолительницы! Мы ничего не знаем, включая самих себя, а случись что-нибудь исследовать, имеем в своем распоряжении самые негодные средства, а именно, наш разум с его усердием и любознательностью: потому придите, о благодатные, и наставьте меня в повествовании, если же вам недосуг этим заниматься (хотя это довольно обидно, ведь я служил вам верой и правдой, ради ваших таинств забывая иногда о сне, иногда об обеде), призовите вашего братца, крылоногого Килления: пусть он, названный Гермесом, то есть истолкователем речей, Меркурием, то есть морочащим покупателей, Кадуцеатором, ибо погоняет косные толпы, Стильбоном, ибо блещет, как хорошо заправленная светильня, Аргоубийцей, ибо увел корову, убив сторожа, Строфеем, ибо оборачивает дела к лучшему, Камиллом, как посол вышнего Юпитера, Номием, ибо издает законы, запрещая всякое нечестие, Параммоном, ибо ливийцы чтут его среди песков, — пусть он, говорю, изобретший лиру, палестру, торговлю, египтян обучивший письменности, освободивший Марса из узилища, Прометея предавший коршунам, потщится устроить мой рассказ к лучшему, ибо в нем будет и торговля, и красноречие, и кражи, и вообще все, подлежащее его попечению.

Тебе ведомо, друг мой, что бывает два рода начала, природное и искусственное, и что природное состоит в том, чтобы начинать рассказ оттуда, откуда началось дело; такого рода начало считается сельским и простонародным, но поскольку мы с тобой в местности, которую с полным правом можно назвать селом, не вижу, почему бы мне в селе не вести себя по-сельски.

Итак, едва наш наставник начал свою долгожданную речь, я почувствовал, что к глазам подступает мрак, а к горлу тошнота, и не успел удивиться, что с такою силою действует на меня красноречие, как вся Амида закружилась у меня перед глазами, и я потерял память. Очнулся я неведомо где, ощупал себя и нашел, что все мои члены на месте, поднялся и наткнулся на Евтиха, торчащего в кустах вверх ногами. Я его оттуда выломал, а когда он опамятовался, мы друг друга спросили, куда нам случилось угодить и каким образом, и по долгом споре согласились, что не знаем. Тогда мы пошли куда глаза глядят и дошли до какого-то берега. Рыбаки сказали нам, что это Сангарий. Мы поглядели на великую реку, дивясь, как далеко нас занесло, а потом рассудили пойти в Анкиру, а там уже решить, что делать дальше.

Остановившись в первой анкирской гостинице, мы свели знакомство с человеком по имени Поллион, который жил там, окруженный общим уважением, считаясь человеком большой учености. Мы подошли к нему, привлеченные его славой в этом месте, сказали, кто мы такие и откуда, он же сказал, что много доброго слышал о нашем наставнике. Видя в нем человека здравомысленного и обходительного, мы спросили, отчего он проводит время, затворившись в этой гостинице, он же отвечал, что дорожные случайности привели его сюда и держат здесь, пока он не заплатит одним многословием за другое, а если нам угодно узнать, что это значит, он с охотою нам расскажет. Мы изъявили такое желание, и он начал:

— Я выехал из Гангр Пафлагонских, города древнего и славного, о достоинствах которого я не хочу распространяться по причинам, которые вы вскоре поймете; туда я прибыл из Ионополя, а теперь путь мой лежал в Тавий. Занятый созерцанием окрестностей и не ожидая беды, я увидел приближающегося ко мне человека на муле, который, впрочем, может быть назван человеком лишь с той условностью, какая позволяет нам считать Сциллу или Тифона чем-то единым, хотя они соединяют в себе целый лес зверей, ни в чем между собою не согласных: ибо этот встречный разговаривал сам с собой, сопровождая это движениями рук, ужимками и переменами голоса, будто располагал дюжиной путников. Я повернул своего мула, пришпоривая его изо всех сил, чтобы возможно поспешнее уехать, прежде чем этот человек ко мне подберется, потому что я распознал его болезнь и хотел бы лучше ехать вместе с чумой, чем с ним. Если бы люди этого рода знали, до какой степени они ненавистны всем, кто их слышит, они бежали бы от самих себя, я же в ту минуту ничего так не желал, как голубиных крыльев и верблюжьих ног; если б я увозил в своей сумке украденного тигренка, а его разъяренная мать гналась бы за мной, я не оказал бы большего проворства: однако этот человек, прыткий, словно сама Молва, настиг меня и приветствовал прямо в спину — а я-то уж хотел сделать вид, что его не замечаю, — и едва я ему ответил, как он спросил меня, куда я еду и откуда я.

На первый вопрос я ему ответил, но на второй он не дал мне ответить, сказав:

— Я спрашиваю, откуда ты, потому что я из Евмении, хотя мои предки были из Синнады, где мой дед прославился, неусыпно и беспорочно отправляя порученный ему надзор над изваяниями и общественными тропами.

И тотчас, махая рукой и прикрыв глаза, вывалил на меня тысячу нелепиц о своем деде, при котором изваяния не портили общественных троп, и всей своей родне, как в Евмении и Синнаде, так и в окрестностях этих городов, где его родственники совершили несметное множество подвигов, так что некоторые пришлось совершать в Киботе и Келенах, ибо ближе они не помещались. В конце концов у него высохла глотка, и он спросил кувшин воды в какой-то корчме, и в то время, как он начал пить, я ответил на его вопрос, сказав: «из Тавия».

Он отнял кувшин от рта и сказал мне:

— И, верно, туда направляетесь? Я рад иметь такое приятное общество, потому что тоже еду туда: в Тавии у меня тоже есть кое-кто из родственников, которых я давно хотел навестить.

Я отвечал ему, что это общество самое скверное в свете, потому что я не скажу ни слова за всю дорогу. Тут он пустился восхвалять добродетель молчания, говоря, что я, вероятно, благоразумен и весьма уважаем, так как по неразговорчивости познается благоразумие мудрых; что слова Улисса, как говорит Гомер, излетали не из уст, но из груди, и это, без сомнения, относится к глубине обдуманных суждений; что на пиру молчаливые едят больше и лучше, ибо блеющая овца теряет то, что во рту, потому и сам он не любитель говорить; что сон, столь важный для здоровья, должен сопровождаться молчанием; что когда кто-нибудь скрывается в чужом доме, то спасается благодаря молчанию, если только ему не придет охота чихнуть; что молчание — это добродетель, которая достигается без труда, потому что нет нужды корпеть над книгами, чтобы молчать, потому и сам он не любитель говорить, и так далее. Я изыскивал тысячу способов, чтобы продолжить путь в одиночестве, и наконец сказал:

— Нам необходимо расстаться: я сверну направо, не доезжая до реки, ибо мне вспомнилось, что у меня есть дело в Анкире.

— Неужели я выгляжу столь необщительным, — сказал он, — что лишен удовольствия тебя сопровождать? Хотя, конечно, мне будет жаль не повидать и не поприветствовать великий Галис и не утешить его в горестях: ему ведь так и не досталась дева Синопа, обманувшая всех своих поклонников, а кроме того, его не упоминает в своей поэме Гомер; впрочем, он не упоминает ни одной из славных рек, впадающих в Понт, каковы Истр, Танаис, Борисфен и Фермодонт.

Он так восхвалял Галис, словно тот тоже принадлежал к числу его родственников; во всяком случае, заливать берега он его научил. Я ехал, слушая птиц, утешающих нас в бедствиях, и раздумывая над тем, как мне избавиться от этого назойливого болтуна, который почитал меня тем лучшим спутником, чем меньше я говорил; поэтому я решился применить против него средство, заключающееся в том, чтобы говорить больше, чем он.

Анкира уже виднелась впереди, когда этот добрый человек, широким движением обведя окрестности, начал говорить:

— Здесь прошел Антиох, прозванный Коршуном, со своим войском, когда, в двух жестоких битвах с родным братом потеряв из лидийских приобретений все, кроме Сард, кои еще оставались на его стороне, и Эфеса, удерживаемого дружественными ему египтянами, двинулся вглубь Азии, надеясь усилиться помощью союзников, и так как у него недоставало продовольствия вследствие того, что он кружил по этим краям, избегая встречи с Селевком, солдаты два или три дня не получали пищи, так что ожидали уже голодной смерти.

Я прервал его, говоря:

— И я даже вспоминаю, что слышал, как рассказывал мой прадед, что солдаты, обнаружив, что сухарей, и вина, и солонины осталось столько, что им не достанет единожды поужинать, были раздражены этим более, чем известием, что вражеские войска, бодрые и ни в чем не испытывающие нужды, находятся на расстоянии полдневного перехода и горят желанием сразиться. Вечером на стоянке они оказались настолько без денег и терпения, что вышли из палаток, донимаемые, помимо голода, еще и наступившей стужей. Один из них, славившийся как отменный разведчик, ушел что-нибудь промыслить и вернулся с тремя гадючьими яйцами и хлебцем, отнятым у нищего; другой принес тощего хворосту, а третий, очень довольный, нашел длинное полено, которое они положили на холодную золу и, сгрудившись, дули на нее изо всех сил, полено же отвечало их усердию вонючим дымом, пока наконец один вестовой, пробиравшийся мимо с факелом, не подошел посмотреть, что они делают, и в свете его факела обнаружилось, что полено было дочиста обглоданной костью ноги мула. Они отбросили ее с проклятьями и в потемках пошли искать, что могло бы сохранить их жизнь до утра, когда им предстоит переведаться с неприятелем, встречи с которым они ждали, как праздника. Они шли по полю, не находя ни дров, ни съестного, пока не добрели до одного блудилища на окраине города, куда вошли с некоторым смущением. Случилось так, что там кто-то наигрывал на флейте, а поскольку они привыкли под звуки этого инструмента выступать в бой, не нарушая строя, и проделывать ежедневные упражнения, они ободрились и двинулись вперед, чувствуя себя на своем месте. Девки испугались, думая, что солдаты пришли выместить на них все свои военные неудачи, однако же те так продрогли и были в таком расположении духа, что предпочли бы видеть на месте самой привлекательной из них хорошую вязанку дров. Но ничего подходящего в блудилище не было, кроме одной деревянной кровати, которую они с ликованием подхватили, даже толком не вытряхнув из нее девицу, которая там лежала; то немногое, что на ней было из одежды, зацепилось за щепу, так что она бежала за кроватью, спрашивая, куда ее тащат, солдаты же отвечали, что у них ни еды нет, ни костер разложить не из чего. Девка, думая, что они хотят зажарить ее вместе с кроватью, подняла такой вой, что весь дом переполошился, а в городе дозорные проснулись и глядели во тьму, не приближается ли с войсками Селевк. В ту пору проходил мимо один кампидуктор; заслышав, какой гам стоит в доме, он вошел туда и застал солдат, отбивающихся от девок, не выпуская при этом из рук драгоценной кровати; он велел им бросить все и немедля возвращаться в лагерь, обещая предать их суду за то, что они тут вытворяют, они же отвечали, что никакой вины на них нет и что никто против них свидетельствовать не станет. Кампидуктор им отвечал, что тут дюжина девок, считая ту, что никак не отцепится от кровати, да пара обозных и один полковой казначей, зашедший скоротать вечер. «Как! — сказали солдаты с великим возмущением: — и это свидетели, которых против нас выставляют, — три потаскухи да казначей? — «А вы рассчитывали, — возразил тот, — что в таком доме свидетелем окажется епископ Лаодикейский? Полно прекословить, бросайте свою кровать да пойдем». Тут в дверь заглянул какой-то обозный с недоуздком в руке, спрашивая, не видел ли кто мула, мул у них сбежал; солдаты в один голос ему отвечали, что целиком нет, а отчасти видали, так что если он пойдет с ними вместе…

Здесь мой спутник, уже не раз пытавшийся вставить слово в мою безудержно катящуюся речь, наконец сумел ввернуть:

— Но как же твой прадед мог знать столько подробностей об обстоятельствах битвы, которая, по всем подсчетам, учинилась никак не менее шестисот лет назад?

— Ты прав, — отвечал я, — эта битва, как сообщают лучшие историки, была довольно давно; но принимая во внимание, какую воздержную жизнь вел мой прадед, украшая ее, помимо прочих добродетелей, также и немногословием, о выгодах которого вы так прекрасно говорили, я не вижу ничего невероятного в том, что он мог слышать об этом сражении от своего прадеда, который, будь он хоть вдесятеро менее добродетелен и молчалив, все же вел бы жизнь достаточно здоровую, чтобы она позволила ему быть свидетелем этой знаменитой битвы, равно как еще нескольких; а сверх того…

И, не переводя дыхания, я обрушил на него громаду всякого вздора и наконец одолел его настолько, что он поворотил своего мула и отправился повидаться с Галисом, даже не попрощавшись, а я благодаря ему оказался на подъезде к Анкире, где мне ничего не было надобно и где у меня нет хороших знакомых, чтобы ссудить меня деньгами, а я в дороге издержался против расчета. Мне, однако, посчастливилось свести здесь знакомство с одним богатым купцом, не чуждым Музам: узнав, кто я такой, он пожаловался, что покупает жизнеописания Августов, ибо не знает чтения отраднее и назидательнее, однако не может найти хорошего жизнеописания императора Галлиена, но все одни бредни, недостойные образованного человека. Я сказал ему, что счастлив его день, ибо нет человека, способного написать о Галлиене лучше меня; он обрадовался и дал мне хороший задаток, так что теперь я не уеду отсюда, не сочинив жизни Галлиена, ибо погибнет жизнь городов и все во вселенной придет в упадок, если люди перестанут выполнять свои обещания.

Евтих спросил его:

— Должно быть, господин, у тебя есть в распоряжении книги для справок?

— Конечно, нет, — отвечал Поллион: — отправляясь в дорогу, я не мог предугадать, что они мне понадобятся.

— Неужели твоя память столь хороша, что тебе не надобно пособий?

— У меня есть, — отвечал Поллион, — хорошее образование, усердие и вдохновение, а это все, что надобно, чтобы написать жизнь не только Галлиена, но кого угодно куда лучше, чем она была.

— Прости, но я не верю, — возразил Евтих, — что человек серьезный и взыскательный, каким ты выглядишь, может так пренебрегать истиной, чтобы предпочесть ей свои выдумки.

Вместо ответа Поллион схватил кувшин с вином и пустил им в окно; кувшин вылетел в толпу, поднялся шум и вопли, Поллион же сказал вошедшему слуге:

— Поди узнай, что за шум на улице.

Слуга пошел и воротился с известьем, что один человек, думая купить у гончара кувшин, вертел его в руках так и сяк, пока не уронил и не разбил; теперь гончар требует от него денег, а тот отпирается, говоря, что кувшин у него дурной, а хороший бы, упав, не разбился; они поносят друг друга, и того гляди, что дойдет до драки.

— Будь любезен, — сказал Поллион, обратясь ко мне, — сходи теперь и ты.

Я пошел; мне рассказали, что один горбун, человек вспыльчивый и кипучий, заслышав, как кто-то, указывая на него пальцем, говорит: «Да вон тот юный красавец», не стерпел и швырнул насмешнику куском сыра в живот, а когда тот подобрал сыр и понес его прочь, метнул вслед ему и нож, который имел при себе, а тот подхватил и нож, чтобы нарезать им сыр; а так как это было подле лавки пекаря, горбун пустил в обидчика хлебом, а тот подхватил и его, чтобы съесть с сыром; горбун думал кинуть в него кувшином, подвернувшимся ему под руку, но обидчик молвил: «Братец, будь добр, налей в него вина, а потом уж бросай», безумец же от этих слов так разъярился, что побежал к соседнему фонтану, намеренный запустить в него кувшином, полным воды: но тот, смеясь и убегая, сказал: «Приятель, я возьму нож, хлеб и сыр, а тебе пусть останется кувшин и вода, чтобы никому не было обидно»; от этого до сих пор стоит шум и смех вокруг безумца, напоследок уразумевшего, что от своей полоумной затеи нажил себе величайший позор.

Выслушав меня, Поллион сказал Евтиху:

— Теперь, сделай милость, узнай и ты, что там приключилось.

Евтих пошел и вернулся с таким рассказом:

— Говорят, что в здешнюю церковь, когда священник кончал проповедь, явилось несколько солдат; один с горящей лампадой, которую он прикрывал рукой, а другой — с четырьмя незажженными свечами. Тот, что с лампадой, потребовал, чтобы люди задержались, ибо он должен донести до них слова Божьи, но народ не позволил ему говорить и выгнал их из храма. Тогда солдат вышел на площадь и поведал всем, что ему было видение, в коем Господь приказал ему сообщить им Свою волю, которую он должен объявить, а они — исполнить под страхом вечного осуждения, заключается же она в четырех огнях. Во-первых, сказал он, упраздняются крещение и рукоположение священников, как дело пустое и тщетное, ибо посредством оных никто не получает Духа Святого. «Здесь, — прибавил он, — я должен был бы погасить первую свечу, но из-за сильного ветра не могу ее зажечь». Во-вторых, должность священника упраздняется как противная христианству и более не надобная, ибо ныне Сам Христос входит в сердце Своих избранников, а Дух Его дарует им откровения: «Сейчас я должен был бы погасить вторую свечу, но» и так далее. В-третьих, упраздняются браки. Тут продавец рыбы, тугой на ухо, спросил у стоявшего рядом медника, слышно ли ему, есть ли какие откровения, до него касающиеся; медник же, питая к этому человеку неприязнь, потому что в прошлом году тот брал у него взаймы кувшин, и теперь что в него ни налей, все отдает какой-то дрянью, сказал, что солдат говорит, что рыба упраздняется, а торговцы ею остаются в подозрении до новых распоряжений, и как раз намеревался задуть свечу на его счет. Тот взволновался и начал заступаться за себя и за рыбу, а между тем солдат, задув лампаду, сказал: «Смотрите, вот и пятый огонь погас», медник же спохватился, откуда взялся пятый, если обещано было четыре, и начал бранить соседа, что по его вине половина пропущена, тот отвечал попреками, и теперь люди стоят и смотрят, что между ними будет.

Выслушав это, Поллион воскликнул:

— Видите, даже о вещах, что творятся у меня под окном, нельзя получить точного сведения, — а вы хотите, чтоб я ни на волос не уклонялся от правды, рассказывая о том, что приключилось сто лет назад! Но не печальтесь, друзья мои, не пострадает от меня ни Галлиен, ни истина: всякому известно, что поэзия философичней истории, ибо описывает то, что могло быть, я же намерен воспользоваться всеми преимуществами, какие дает поэзия человеку в моем положении. Я опишу и игры, устроенные им на деценналиях, и шествие на Капитолий со слонами, белыми овцами, кулачными бойцами и мимами, разыгрывавшими историю Киклопа; опишу и брачные торжества, на которых состязались сто поэтов, и переписку Галлиена с людьми, отнимавшими у него власть в разных провинциях, и его сонное добродушие, и внезапную жестокость; сверх того, я придам своей книге ту стройность, которой владеют поэты и которой тщетно ищут историки. Благодаря ей книга выглядит, словно сад, в одном углу которого стоит изваяние, а в другом — другое, несомненно сходствующее с первым и видом, и жестами, но вместе с тем явственно от него отличное, и сравнение их удивительно радует взор. Я имею в виду не грубую насмешку повторенья, подобно тому как в театре после ухода героя на подмостки выскакивают гаеры и начинают, потешая публику, подражать его движениям, харкать кровью и отпускать тому подобные штуки, — нет, но нечто более тонкое: и сама Троянская война, исток и родительница всякой поэзии, была бы для нас не столь любезной, если бы, например, истории Филоктета не отзывалась история Эноны, как очевидно внимательному взгляду. Ради этого я введу в свой рассказ о Галлиене трех узурпаторов, в действительности не существовавших, и заставлю одного из них быть Филоктетом другого, чтобы их действия создавали ту соразмерность, о которой я говорю; так я надеюсь снискать похвалу людей, сведущих в словесности, а слыша их мнение, мою книгу начнут ценить и прочие, и в конце концов каждый будет знать, что в правление Галлиена, помимо дюжины настоящих узурпаторов, было еще три вымышленных, и это такая же правда, как то, что солнце всходит на востоке, а садится в испанских волнах.

— Хорошо, — сказал Евтих, — два узурпатора нужны, чтобы придать твоей книге стройность; но для чего тебе третий?

— Он придает живость картине, — пояснил Поллион, — чтобы ее симметрия не казалась слишком печальной.

— Иначе говоря, — сказал Евтих, — ты ставишь два кресла так, чтобы их расположение ласкало взор, а третье заставляешь перемещаться по дому, попадаясь людям в самых неожиданных местах.

— Отрадно встретить людей, которые так быстро тебя понимают, — сказал Поллион.

— Послушай, — сказал я, — неужели тебя не печалит мысль, что когда-нибудь другой историк, возможно, на этом же постоялом дворе, сочиняя книгу о нашем времени, сочтет и все, что творится с нами, недостойным упоминания и заменит его чем-нибудь более уместным?

— Друг мой, — отвечал Поллион, — если такой человек найдется, я не только не осужу, но еще похвалю его разборчивость и добросовестность, ибо есть вещи, которые, хоть и случаются на каждом шагу, не делаются от этого правдоподобными, всего же того, что происходит в нашей жизни, никакая словесность не вытерпит.

За такими разговорами мы провели с этим удивительным человеком много времени на постоялом дворе, прежде чем собраться в новый путь.

II

— Евтих в ту пору, — продолжал Гермий, — был молчалив и задумчив. Он рассказал мне, что когда по просьбе Поллиона ходил на улицу узнать, что там происходит, он пытался убедить торговку яблоками, что каждый, кто при сем присутствовал, должен внести подать своим товаром, и старался изо всей силы, но она не поверила, и наконец он эти яблоки украл, когда она отвернулась. Мы вышли из города, и Евтих сказал мне:

— Прости, друг мой, но я с тобой дальше не пойду. Расстанемся здесь: ты иди, куда знаешь, а я вернусь на родину. Я учился, как мог, был не менее счастлив в своем прилежании, чем в даровании, и слыл, как ты знаешь, не последним среди учеников Филаммона. Но ныне я вижу, что мне пора проститься с ремеслом, на которое я возлагал немалые надежды, и вот почему. Меня учили жить среди людей, которые ценят чужой разум и готовы уступить ему свой собственный, если знать, как их правильно морочить: но эти, не верящие ни во что приличное, держат свой разум за семью замками, где его невозбранно точит моль и ржавчина, и их столь же легко склонить к чему-либо с помощью слова, которого они не уважают, как убедить реку течь вином вместо воды, а дуб — спуститься с горы в долину. Единственное, что я могу сделать с этими людьми, — что-нибудь у них украсть. Ты же займись тем, чем тебе заблагорассудится, и уповай, что найдешь своему искусству достойное его применение.

Так он говорил, я же слушал его с изумлением и печалью, а после пытался его отговорить, но он никаких доводов не слушал. Так мы с ним простились; он побрел в сторону Аспоны, а я пошел по фригийским дорогам. В скором времени дошел я до какой-то деревни. Если б я не тебе рассказывал об этом, а писал для вечности, то вошел бы в подробности, какие у них обычаи, слоны и другие происшествия: но поскольку ты, друг мой, не вечность, скажу только, что видел на улице женщину, довольно молодую и миловидную, которая спрашивала соседа, не купит ли он у ней бочку, он же говорил, что надо посмотреть, нет ли в ней щелей, гнили и другого изъяна; бочка стояла во дворе, он сунул в нее голову, присел и забрался целиком, а за ним втиснулась и хозяйка для необходимых примечаний; дальше я уж не видел, но бочка начала так шевелиться и стонать, что, думаю, если в ней доселе не было порока, то теперь наверное будет.

Примечая такие и подобные вещи, я дошел до базарной площади, а поскольку мне хотелось увериться, что наше искусство не столь безнадежно, как думает Евтих, я стал посреди нее, объявил, что намерен держать речь о целомудрии (мне казалось, им это не помешает), и тотчас начал. Можешь мне поверить, что я, словно конь, по долгой праздности выпущенный из стойла, обежал все места, какие представлялись моему воображению, и пускался в такие дерзости, что сам себе дивился. Крестьяне, однако, отнеслись ко мне с чрезвычайным равнодушием; мало кто замедлился, чтобы меня послушать, а одна баба, расположившаяся там с товаром, начала зычно выхваливать свой чеснок, так что ни одного примера добродетели у меня не выходило, не пропахшего этим насквозь, так что неудивительно, что этим людям удавалось хранить целомудрие; к тому же мимо прошла и женщина, которую я признал по бочечному следу между лопатками, и по пути возмущалась, для чего им рассказывают о добродетели, словно они о ней не знают; а поскольку я доселе подвизался не посреди деревень, но в палестре отца нашего Мома, где все полны уважения к говорящему и никто не осмелится его перебить, мне все это очень мешало, и я на каждом шагу спотыкался. Позор мой, впрочем, был бы сильнее, если бы кто-нибудь его заметил.

Насилу кончив свою речь, которую я стремился без урона ввести в гавань не ради моих слушателей, но из уважения к нашему искусству, я, сжигаемый стыдом, повесив голову, пустился прочь, думая, что прав Евтих и что с этой публикой ничего не сделаешь. В тяжелых думах, сам того не заметив, я вышел из деревни и оказался в чистом поле под полуденным солнцем. Боясь его гнева, я, на свое счастье, приметил невдалеке низкую и тесную пещерку и поспешил в ней укрыться. Из устья ее вытекал ручеек, в котором я умылся и напился, а потом прилег в тени и уснул. А пока я сплю, друг мой, давай-ка ты представишь, что во сне явился мне какой-нибудь человек, внушающий уважение, ну или хоть ты, стал у меня при главе и молвил так: «О бессмысленный увалень, мешок с соломой и цитатами! ты спишь, а между тем ручей, что течет у тебя под ногами, поит своею водою тех селян, чьи невежество и надменность заставили тебя пасть духом, и если ты, зная это, не отомстишь им своего унижения, то ты его заслуживаешь».

Молвив это, он исчез из глаз со свистом, какой издает мозговая кость, когда в нее дуешь в поисках мозга, а я пробудился. Размыслив немного, я набрал камней и перегородил путь роднику, так что он потек в другую сторону, а сам опрометью кинулся обратно в деревню. Став на прежнем месте и обратив на себя насмешливые взгляды людей, заставших прежнее мое посещение, я грозным голосом завопил, что то была добрая речь о целомудрии, предназначенная охотному слушателю, а теперь будет дурная, для строптивых; свойство же этой речи таково, что она запирает источники и оставляет их затворенными, пока здешние жители не образумятся и не склонят меня на милость; и пока я говорил, кладезь у них на глазах скудел и скудел, пока не пресекся вовсе.

Вообрази, в какой ужас пришли крестьяне. Они бы, думаю, убили меня, не дав договорить, если бы не сообразили, что в таком случае не получат своей воды обратно. Поневоле им пришлось быть со мною ласковыми, хоть у них зубы скрипели, сладко меня кормить и исполнять мои желания (к моей чести, я был довольно умерен, ибо, как-никак, пришел проповедником целомудрия, а кроме того, не знал, как спешно придется покидать деревню, так что мне не хотелось обременять себя излишествами). Лакомился я так до завтрашнего дня и наконец, наскучив небогатыми их роскошами и не зная, чего еще у них просить, объявил, что, видя их послушание и расторопность, думаю завтра вернуть им воду, чтобы они с нею почерпнули урок, как надобно относиться к странствующим ораторам. Мужики, обрадованные, согласно закивали. Я сказал, что вечером произнесу речь, которую им надобно, всем до единого собравшись, слушать, ни слова не упуская, ибо такова природа этих речей, что они требуют неусыпного внимания; утром же, если они все неотменно соблюдут, к ним вернется вода, какою прежде была, а может, и слаще прежнего. Я решил не тянуть, затем что они и так уже стонали, а кроме того, чья-то корова перестала доиться, так они это отнесли к затворению источников и причли к следствиям моего гнева; когда же я услышал, что кто-то из них, против обыкновения, с женой не справился и думает, что это моих речей дело, то понял, что надобно поторопиться, иначе я тут буду всему виновником. Коротко сказать, вечером собрались мы на площади; никогда у меня не было таких слушателей, все, от старого до малого, на устах моих повисли; ободренный, я разливался соловьем, а по окончании похвалил их усердие к красноречию и повторил, что обещание мое крепко и что поутру вода к ним вернется. На ночь приставили ко мне двух увальней, чтобы я не улизнул, но под утро, приметив, что их дрема долит, я тихонько выбрался, дошел до пещеры и, убрав камни, пустил ручей прежней дорогой. Заря, взошед над деревней, видела, как общее уныние сменяется радостным кличем, я же, окруженный суетами благоговения, с набитой сумой покидаю деревню, чтобы двинуться дальше. Полагаю, в том краю с тех пор о целомудрии не заговаривают, из опасения накликать беды хуже прежних.

Так я покинул этих людей, радостный и довольный. В скором времени, однако, я набрел на ватагу каких-то мерзавцев, которые выпотрошили меня, как окуня, отобрав все деньги, добытые в деревне, а потом избили до полусмерти и бросили посреди терновника. Долго я валялся, пока наконец, опамятовавшись, не выбрался оттуда и не поковылял, со вздохами и стонами, куда глаза глядят, размышляя о том, всегда ли лукаво нажитое теряется таким поучительным образом или будут исключения в мою пользу.

III

— Пришел я в другую деревню, раздумывая, как допроситься пищи и крова, ибо мне представлялось, что здешние мужики, как и предыдущие, прижимисты и чужому рту не порадуются. Вышло, однако, иначе, ибо первый мужик, шедший мне навстречу со свиной ногой на плече, признав во мне, по платью, лицу и тому, как я насилу переставлял ноги, человека ученого, вопросил, ведомо ли мне, какая это есть на свете Илиада. Слыша такое прекрасное приветствие, я воспрянул духом и отвечал не без заносчивости, что сия Илиада знакома мне не хуже, чем тому, кто ее сочинил, а может, еще и получше. Тут мужик забыл, куда шел, и бросился по улице, стуча в каждую дверь своей ногой и приговаривая, чтобы все выходили, затем-де, что нашелся человек, сведущий в том, чего им всем было надобно. Мигом все высыпали из домов и потащили меня на площадь так ретиво, что я побоялся за свою целость, а там обстали меня и спросили, заподлинно ли я знаю Илиаду и не вру ли, а тогда меня Бог накажет, а они тоже в долгу не останутся; я же клялся всем, чем было, и в свой черед их спрашивал, по какой причине их деревню так поразило Илиадой и не поздненько ли они ее хватились. Оказалось, несколько лет тому проезжал через их края какой-то софист да пролежал здесь в лихорадке несколько дней кряду, пока отпаивали его кореньями, а бредил Гомером со своими примечаниями, да на беду быстро выздоровел и уехал, оставив за собою людей, пораженных поэтической горячкой и не имеющих средства ее вылечить; а что до того, что поздно они об этом задумались, то у них два года кряду было дождливое лето, а потом чесотка на овец, а теперь ничего такого нет и они готовы выслушать, чем дело кончилось. Так познал я, друг мой, всю нищету нашей славы, ибо в какой-то неделе пути от мест, где мы с тобою заставляли тревожиться Андромаху, Нестора говорить, бесноваться Ахилла и завидовали счастью иметь поэта, который обессмертит твои подвиги, живут люди, коим наших дурачеств знавать не доводилось. Удивительно мне было, как это досель не слыхали они ни о Форкисе, своем земляке, ни о Мигдоне, ни о богоподобном Аскании, ни, наконец, об Асии, Гекторовом дяде, что жил при водах сангарийских, ссужая своей внешностью богов, когда она им для чего-нибудь понадобится; но помыслив, что идти мне еще далеко и диковинного доведется встретить немало, оставил я думы об этом. Так размышлял я в своем сердце, они же, вкруг собравшися, глядели на меня, как голодные птенцы на прилетевшую мать. Тогда, найдя в толпе своего приятеля, я говорю ему:

Друг, ты в земле незнакомой мне, страннику, встретился первый —

радуйся же и, прошу тебя, позаботься о том, чтобы мне, когда начну повествовать о пирах данаев, не пришлось захлебнуться слюной, затем что я человек отзывчивый.

Тут эти добрые люди устыдились своей невежливости и повели меня обедать за общественный счет; когда же я почувствовал, что силы ко мне вернулись и ноги стоят так же крепко, как прежде, то вышел на площадь и спросил — а они там терпеливо ждали — много ли удалось им узнать, прежде чем их софист опамятовался. Оказалось, что мой предшественник бредил довольно близко к существу дела и выздоровел прямо во сне Агамемнона, так что я заступил его место без долгих предисловий. Должен сказать, что слушатели в тех краях прекрасные. Все глядели мне в рот, лишь один мужик пробурчал сквозь зубы, что приснись, мол, ему что-то подобное, и пальцем бы никто не пошевелил.

Вскоре я узнал, что мои новые слушатели смотрят на великие подвиги с прискорбным равнодушием, всем прочим красотам предпочитая вещи умилительные или полезные. Гомер пользовался бы среди них несравненною славою, если бы наставил их, где покупать хорошие лемехи, а чтобы вызвать у них неистребимое презрение к величайшему герою, достаточно было упомянуть, что он пересаживает груши в ветреную погоду. У этих людей нет самолюбия и они не понимают его в других; оттого нет ничего однообразней их жизни, ограниченней их нужд и постоянней их привычек; если им и понадобилась Илиада, то лишь для того, чтобы иметь что-то вроде общих сновидений, ибо нет скучнее, чем чужие слушать. Я же всегда был того мнения, что надобно держать речь, покуда можно, как знаменитый оратор Гай Антоний, который очарованием своих речей удерживал присланных к нему убийц, пока не пришли другие, кто его не слушал. Потому, заботясь более о себе, чем о троянских делах, я начал понемногу приписывать гомеровским вождям необыкновенную осведомленность в сельском хозяйстве, а потом приводить к ним других знатоков этого дела, которые помогли бы мне завоевать и удержать благосклонность публики. В намерении своем я успел: недели не прошло, как все мужики только и жили, что моей Илиадой, осуждая то, что я попрекнул, и одобряя, что я превознес; только и слышно было: «Что ж ты творишь, разве такой-то, великий квестор пилосский и додонский, так себя вел, когда сватался к дочке такого-то» и тому подобное. Видя таковые улучшения, я поторопился ввести в свой рассказ несколько образцов нравственности и собрать их вместе за пиром в складчину, чтобы они там учили друг друга смазывать гусятам уши деревянным маслом. Земледельческие советы, подаваемые моими героями, тоже пока ничего у моих мужиков не испортили и никого в хлеву не заставили подохнуть; в общем, я правил ими, как Протей тюленями, применяясь к здешним нравам, чтобы стяжать приязнь, и понемногу их улучшая, ибо всемерно избегал предосудительных историй, заменяя их на благотворные. Как ты понимаешь, Илиада моя нескоро бы кончилась, да и я с этим не торопился, ибо понимал, что я здесь — словно лекарь, которого выставят вон, едва больной поправится, а мне хотелось провести время в покое и сполна вкусить гостеприимства людей, утоливших свое давнее желание. Случай, однако, вмешался и все мне испортил.

Был один человек, служивший при Акакии; ему доверяли отвезти важные письма, а также многое иное, о чем нам не стоит знать; в службе он выказывал необыкновенное рвение и считал ее выше всего на свете. Где-то в разъездах он наступил на дремавшую змею, та, раздраженная, поднялась и укусила; покамест дошло до помощи, оставалось лишь отнять ногу, чтобы не умерло с нею все остальное, ибо яд быстро растекался. Поднявшись с одра, он заказал себе ногу из лучшего дерева, а из уважения к своей должности велел вырезать на ней лучшую обувь, какую мог себе позволить. Этого-то человека, равно причастного и чуждого двум мирам, — ибо и люди, догадываясь о его ремесле, считали за лучшее его сторониться, и дубы в роще его бы своим не признали — наслало небо на нашу голову. Проезжал он казенной повозкой по нашим краям, и расковалась у него лошадь. Он в кузню; там пусто, лишь один мальчик в копоти, игравший с клещами, отвечал ему, что в этот час отец его вместе со всеми слушает Илиаду; наш хромец давай на площадь. Я же, ничего дурного не ожидая, в тот день рассказывал людям, как Менелай вновь встретился со своею Еленой. А поскольку ты ни от кого больше об этом не услышишь, то, думаю, не будешь гневаться, если я отступлю от моей повести и поведаю тебе, как вышло дело.

Всем ведомо, что боги спасли доброе имя Елены, создав на небесах «дышащий призрак», во всем ей подобный: его-то и увез Парис, с ним наслаждался любовью, меж тем как подлинная Елена, столь долгих бед невольная виновница, тихо жила за морем, в египетском дому, куда ее боги унесли. Когда же война кончилась, с ее бедствиями пропал и призрак из троянского терема: тщетно искал жену Менелай, в каждый угол заглядывая. Должно быть, когда все двери распахнули, ее вынесло наружу сквозняком, а там морской ветер подхватил и погнал. Так, стремясь по волнам, как по отчей тверди, пред удивленными глазами редкого корабела, принеслась она в те края, где о славе ее не слыхивали.

Тем временем Менелай, Деифобу отрезав уши, погубив Аякса и выполнив все, что требуют поэты, покидает троянский берег. Войну свершив, но не утолив желания, странствует он угрюмый, ничего вокруг себя не замечая, пока ревнивое море ему о себе не напоминает, эфир заткав тучами и воздвигая валы до небес. Буря играет кораблем, как ребенок орехом, мачты ломает, топит товарищей и напоследок выносит его к египетским утесам. Полумертвые выползают они приветствовать солнце и не верят, что живы. Менелай оставляет людей чинить раздробленные суда, а сам со скудною свитой отправляется вглубь страны искать помощи.

На пути его стоял постоялый двор со странной известностью. С некоторых пор поселился в нем призрак. К людям, желающим мирно провести ночь, выходила женщина несравненной красоты: одним грозная и гневная, на других глядела она с презрением, а к иным приступалась словно с мольбою и жалобой, но никто не слыхал от нее ни слова, а кто думал схватить ее, ударялись о стену лбом. Так делила она с проезжими комнату, но не покой, затем что покою им не было: утром, изнуренные больше прежнего, покидали они дом, желая хозяину всякого худа. А тот в ужасе смотрел, как гибнет его промысел, и не знал, чем дело поправить. Был у них фессалиец, оживлявший хлебные крошки: приступились к нему, не пособит ли, но и тот, полночи там проведя, выскочил со словами, что у них в Гипате такого не видано. Хозяину уже представлялось, как он со всем семейством пойдет просить подаянья, распевая на ярмарках горестные песни о гибели заведения — египтяне ведь народ, помешанный на поэзии, как ты знаешь, — однако пришла ему, совсем отчаявшемуся, помощь, откуда ее не ждали. Растекся слух о том, что у него творится, и против ожидания привлек многих. Люди, скучавшие спокойной жизнью, потянулись к нему, словно на невиданное испытание. Желанным сделалось переночевать в омраченном покое и, поутру выйдя, расславить свои опасности и мужество. Уже пеняли хозяину, для чего не нанял он человека со способностями, чтобы вести поденные записи, ибо многих огорчало, что делам их не суждено быть долговечными. Один пафлагонец, раздосадованный тем, что призрак во всю ночь не уделил ему внимания, словно он хуже людей, вознаградил себя такими перед гостиничной челядью рассказами, что если бы наговорили ему вполовину меньше о том, что творится на дороге от Гангры до Амастриды, он никогда не побывал бы ни в той, ни в другой. Хозяин смотрел на все это, как человек, взысканный божественным посещением, и понемногу поднимал цены на овес, ужин и ночлег.

В этот-то вертеп сочинительства и пришел однажды под вечер Менелай. Спутников его накормили, как подобает заведению с призраком, а самого его хозяин, кланяясь, отвел в почетную комнату, куда распорядился подать божественную телятину с божественным луком. Менелай остается один. Темно горит светильня, неотступные думы снедают его сердце. Вдруг чувствует он на своей шее знакомое объятие — опоминается и видит пред собою ту, которую тщетно искал в падшей Трое. Он смотрит во все глаза, сам себя забыв, Елена же улыбается ему, как в прежние времена, и от мужа, пытающегося ее ухватить, выскальзывает вон запертою дверью. С грохотом Менелай вываливается на лестницу, сшибает слугу, несшего тарелки, второго хватает за горло, пытая, куда она девалась; все пробуждается, вопль стоит по гостинице, одни кричат пожар, другие думают, что прославленный призрак отведал человеческой крови; один за оружие хватается, другой пробуждается от дурного сна и жалеет, что в нем не остался, хозяин кличет подмогу, конюх бежит с факелом, Менелай же носится по взбудораженному дому, словно ураган, что свистящими крылами ливийские пески роет. Сбежалась вся челядь. Плошки дымят, огонь горит на топорах. Менелай глядит на них и вдруг в толпе, поднявшейся спросонок, узнает, в бедном платье, жену свою Елену, настоящую, которая, богами заброшенная, никем не узнанная, десять лет здесь провела убогой служанкой, белье стирая, еду готовя, хозяйских детей пестуя.

Тут-то и прихромал на площадь тот человек, о котором я тебе говорю. Там открывается ему такое зрелище: я стою на распряженной телеге, расписывая, как счастливый Менелай вместе с женою постоялый двор покидает, хозяин же бежит за ними, умильно поздравляя с такою удачею, и смиренно просит никому не сказывать, что призрака у него больше нет в заведении, а вся деревня безмолвно слушает меня, словно некий божественный глагол. И хотя этой картине радовалось бы сердце любого человека, не едущего куда-либо по казенной надобности, этот до того распалился, что, забыв о приличии и осторожности, прервал меня такими речами:

— Легковерные невежды, имеющие не больше разума, чем пни, на которых сидите! вы слушаете, растворив рот, этого мошенника, потчующего вас выдумками, от которых до настоящей Илиады столько же, как отсюда до императорской опочивальни, вместо того чтобы заниматься своими делами, помогая проезжим, когда им это понадобится?

Я останавливаюсь и жду, что мои слушатели скажут. Один мужик, почтительно обратившись к нашему гостю, говорит:

— Господин, как же ты говоришь, что в Илиаде этого нет, когда еще на свадьбе Макария и Каллигоны слепой певец предсказал, что именно так все и произойдет, и нам радостно нынче услышать, что певец не ошибся.

От этого наш дафноногий и вовсе впал в исступление, принявшись топать, вопить и насылать всякие беды на прощелыгу, морочащего головы дуракам и детям, и на всех, кто ему верит. По заносчивости своей он не взял в расчет, как сильно здешние мужики привержены моему эпическому дарованию. Чуть остыв от проклятий, он озирается, видит кругом насупленные брови, глаза, гневом горящие, тяжелые кулаки и, не будь дурак, пускается бежать, «а река по следам его с ревом ужасным крутится». Были уже сумерки; выказав удивительную прыть, он взял в сторону леса, налетел на свинопасов, мирно ужинавших на опушке, пробежал посреди их костра и скрылся меж древами. Но хоть он и петлял там, уповая отстать от погони, поскольку нога его в костре затлелась, он и среди чащобы был столь же хорошо виден, как если бы стоял посреди площади с фонарем в руке. Мужики настигли его и, что греха таить, немного попортили; я, однако, подоспел и, напомнив два-три подходящих случая из Гомера, смутил их сердца стыдом и заставил опустить кулаки. Нашего гостя подхватили на плечи и отнесли в деревню; ногу ему потушили, обмотав мокрыми тряпками, а поскольку она успела обгореть, кузнец поставил ему отличную подкову, причем проезжий, думая, что он умер и попал в ад для полоумных, только кланялся и жмурился от ужаса. Мы его отряхнули, накормили и выпроводили.

После этого я, понимая, что, стоит этому человеку опомниться, он вернется в деревню с карами, поспешил закончить свое сказание и проститься. Меня обласкали, одарили и усадили в повозку, чтобы довезти до дороги. Мы уже далеко отъехали, как вижу, бежит за нами мужик, кричит «стой! стой!» и машет над головой здоровенным ослопом. Сердце мое упало; ну, думаю, не успел сбежать. Возница мой остановился; мужик подбегает запыхавшись и говорит:

— Прости! запамятовал: чем бишь великан Габбар велел кормить свиней, чтобы проказой не болели?

— Конопляным семенем, — говорю, — три раза в год; не забудь теперь.

— Ну благодарствуй, — отвечает мужик и поворачивает назад, а я отправляюсь далее с легкой душою.

Так я оттуда ушел, и что сделалось с ними дальше, не знаю.

IV

Гермий спросил еще вина и продолжил рассказывать.

— Потом прибился я к одному земледельцу и жил у него. Он был военный, отслужил свое и поселился в деревне, чтобы кончить дни в покое; я развлекал его беседами. Однажды я застал его в глубоком раздумье. На мой вопрос он отвечал, что с ним случилось чудо. Вчера, ходя на поле один, он услышал голос, просивший его продать бобы. У него была бобов большая груда, которую торговал у него один приезжий и они почти уже столковались. Не видя, кто его просит, он говорит: нет, бобы я обещал такому-то; а ты-де сам кто таков. — Голос отвечает: я архангел Михаил.

Не слыхав ничего об этом архангеле Михаиле, я спросил, кто он такой, а тот насказал мне много о его славе, могуществе и чудесах, какие совершаются по всей Азии, и был обижен, что я о нем не знаю.

— Так что же, — спрашиваю, — ты ему?

Хозяин мой отвечает, что сперва плюнул, думая, что бес в поле озорует, однако голос продолжил говорить и поведал о его жизни столько тайного, что ни одному бесу нельзя знать, так что он наконец стал просить его, чтоб прекратил, не сказывал больше, я-де теперь верю, что ты архангел Михаил. — Коли веришь, так продай бобы. — Да на что тебе? — Ты их раздашь нищим, а я тебе за них дам вдвое больше, чем твой покупщик дает, да еще твой панцирь, который от службы у тебя оставался и который отдал ты в залог такому-то, когда брал у него взаймы, чтобы купить быков, и с той поры не выкупил и доселе о нем тужишь, — я тебе его верну, да еще начищенный.

— А ты что же? — спрашиваю я. — Сомнительно мне это, — говорит он, качая головою, — потому я просил у него знаменья: чтобы-де первое, что я заутра услышу, говорило о том же, о чем ты говоришь. — И что ж архангел? — Говорит: будь по-твоему. Поутру я услышал, как гремит и катится подойник, а баба бранится, говоря: вот-де строптивая скотина, и себе не пособишь, и людям не потрафишь. — И что же, — говорю, — ты выводишь из этого?

Мужик, конечно, почел это прямым указаньем. Тем бы дело и кончилось, он бы продал бобы архангелу и считал себя всесветным благодетелем, но я возгордился от прежних успехов и пристал к мужику, чтобы продал бобы мне. Не знаю, зачем они были мне нужны и что бы я стал с ними делать, если бы он согласился, а только казалось мне славным деяньем, если я уломаю его отказать архангелу Михаилу, которого он так почитает. Я разлился в доводах, убеждая его, что это не знаменье, а посмешище, привел ему все выгоды вести дела с людьми, а не с невидимыми силами, и оставил его в новой задумчивости, уверенный, что дело мое выиграно.

На другой день спрашиваю, что он надумал. Он отвечает, что я прав, такому знаменью верить нельзя, а потому он пошел чуть свет в поле и попросил архангела дать другое, убедительное: чтобы-де первая лошадь, которая мне нынче встретится, сказала о том же, о чем ты говоришь. Будь по-твоему, говорит архангел. На обратной дороге мужик встретил лошадь, которая ему сказала, что он должен сделать, как говорит ему князь небесный, и продать бобы, чтобы напитать нищих, и не искать более знамений, ибо небеса к его строптивости вечно снисходить не будут. К этому она прибавила, что некоторые повадились запаривать ячмень кипятком, чтобы зерно разбухло на треть, но мужик сурово на нее прикрикнул, чтобы о своем не говорила. — Я набросился на эту бедную лошадь со всем своим образованием, припомнив все случаи, когда кони пророчили, и показав, что ничем хорошим это не кончалось, но добился лишь того, что мужик решил просить последнего знаменья, сомневаясь лишь в том, кому он может поверить — должна ли с ним заговорить кочерга или розы вырасти из оглобли — и наконец утвердился в мысли, что пусть-де ему скажет о том местный священник.

Я взвился, как Пегас, представляя ему, какой речью приветствует его священник — как, дескать, это любезно, вспомнить обо мне после кобылы и случайности — но вновь добился не того, чего искал, ибо мужик, узрев беспримерную дерзость и безрассудство своих просьб, тотчас отворил ворота амбара и роздал бобы нищим, хотя жена и домочадцы силились ему препятствовать. Благодарные нищие, расходясь с полными чашками, на обратном пути видели чудеса и разгласили их в других деревнях. Я глядел на все это, снедаемый досадой. Случилось, однако, и мужику моему поскользнуться: видя, что бобы все не кончаются, словно чудесным образом умножаемые, он решил продать своему покупщику полтора секстария, думая, что греха большого не будет. Стоило, однако ж, ему выйти на поле, как архангел заговорил с ним и жестоко его укорил, говоря, что не след продавать другим то, что отдано Богу. Мужик, расхрабрясь, отвечал, что-де я свое выполнил, а панциря своего, как было обещано, доныне не получил. — Поди домой, ответствовал архангел: он лежит подле твоей кровати. — Мужик кинулся домой и нашел панцирь. Представились ему все муки адские за то, что он прогневил Бога и отдал бобы не кому следует. Видя искреннее его сокрушение, архангел велел ему купить три секстария бобов, полтора у покупщика и полтора в наказание, и раздать их, как предыдущие. Но тут я, насытившись этой историей, распрощался с хозяином, пожелав ему всяческого благополучия, и двинулся скорее прочь из этого места, где опозорилось мое искусство.

V

— Я говорил тебе, что мне рассказали, что ты жив и здоров; послушай теперь, от кого я о том известился. Я забрел в какую-то глушь и наткнулся на нищую хижинку, окруженную густой толпой крестьян. Дивясь, что их сюда привлекло, я обошел ее кругом. У огорода под навесом сидел дремлющий старик; подле него вертелся мальчик, а рядом стоял человек с видом какой-то удивительной готовности. И старик, и мальчик были мне знакомы: обоих видал я в Амиде: старик, помнится, был учителем, а мальчик — твоим приятелем. Я остановился и стал смотреть. К ним, на каждом шагу кланяясь, подошел мужик с большой корзиной, доверху полной всякой снедью, и обратил к старику такую речь:

— Мою дочь сватают родители одного парня, богатые свадебные дары сулят, три раза уже подступались, а мне сомнительно: они, конечно, люди небедные, зато злые и спесивые; не жалеть бы потом.

Старик встрепенулся, огляделся и молвил:

— Жертвы богам назначают или по сходству, или по противоположности. По сходству — как, например, черную овцу Плутону; по противоположности — как, например, свинью, которая портит плоды, Церере; как Эскулапию, богу исцеления, козу, хотя у нее всегда лихорадка; как Приапу осла, ибо тот своим криком обличил его срам, когда он сошелся с некоей нимфой. Следует также знать, что в священнодействиях изображаемое принимается за истинное. Поэтому, когда следует приносить в жертву животных, которых трудно найти, их делают из хлеба или воска и считают настоящими. Отсюда это: «Влагою также кропит, представляющей струи Аверна». И в храме Исиды кропимая вода считалась происходящей из Нила.

Сказав это, он снова задремал.

Человек, выражающий готовность, подскочил и сказал просителю следующее:

— Не бойся, значит, ничего, только доверься Богу, и Он твою дочку не оставит без попечения; у Бога-то, видишь, милостей много; да не тяни, четвертый раз, может, и не предложат, люди ведь гордые.

— А тюфяк брать? — спросил мужик. — Предлагают.

— Все это, — промолвил старик, вновь очнувшись, — изложено слогом почти комическим, ведь речь идет о любви.

— Бери тюфяк, — распорядился толкователь.

Мужик, кланяясь, отошел, и на его место пришел другой, с жалобой, что у него горчица не растет, так он уж думает, заниматься ли с ней в этом году или бросить.

Старик дремал, свесив голову; толкователь его тихонько толкнул.

— Преисподняя, — сказал тот, — заключается в девяти кругах; первый занимают души младенцев, второй — души тех, кто по простоте не смог себя защитить, третий — тех, кто покончил с собой, чтобы избежать бедствий, четвертый — тех, кто любил, пятый — отважных мужей, шестой — преступников, коих карают судьи, седьмой, в котором очищаются души, восьмой — уже очищенные души, которым предстоит вернуться на землю, девятый — Элисийские поля, откуда души не возвращаются.

— Да ты, — молвил мужику толкователь, — поди, сеешь на непаханом месте? Надо вспахать; да помни, что старые семена у нее ни на посев, ни на еду не годны; раскуси на зубе, если внутри зеленое, то молодое, если белое, то старое.

Мужик оставил свои дары и собирался уже уступить место следующему.

— Вино-то знаешь как сберегать, чтоб не закисало? — спросил толкователь. — Надобно взять истолченной мелко горчицы, развести в трех мерах вина и влить в новое вино, так оно и не скиснет.

Мужик отвечал, что у них спокон веку для этой надобности поджаренной муки бросают в вино, едва оно выжато и налито в бочки, а иные кладут сыр, иные же и свежую рыбу. Толкователь ему отвечал, чтоб и думать забыл об этом, и мужик ушел в уверенности, что лучше горчицы ничего нет.

Я спросил у окружающих, что это у них за дивный оракул и давно ли они им пользуются. Мне сказали, что раньше тут жил один отшельник, а после его смерти поселился этот старик с мальчонкой, и что отшельника они не очень любили, по его гордости и несклонности с людьми беседовать, а старик никому не отказывает и мало когда ошибется: дивно, как сбываются его речи. Я подошел поговорить с мальчиком, которого, помнил, зовут Леандр; он узнал меня и был рад видеть; напоследок он сказал: «Если встретишь братца моего Алкиноя, передай, пусть о нас не тревожится, мы благополучны», а к этому прибавил, что старик его учит, вчера рассказал, какие три гибельные приметы назначил оракул Трое и каковы бывают доводы от сравнения с меньшим, большим и равным, а сегодня — почему Вергилий говорит, что пустые сны обитают под листьями, так что он уповает получить свое образование, не тем путем, так этим. Он радушно поделился со мной крестьянской снедью. Я простился с ними и пошел далее; пришел сюда и встретил тебя.

VI

Кончив свой рассказ, Гермий потребовал, чтобы я утолил его любопытство, рассказав, что случилось со мною. Не успел я начать, как подошел к нам трактирщик, который, признав в нас людей с образованием, спросил, не хотим ли мы купить у него книгу, что осталась от одного проезжего. Я взглянул на нее: то было знакомое мне жизнеописание Кассия Севера с пометами Флоренция. Мы обещали ее купить, если трактирщик расскажет, как она к нему попала и что стало с ее владельцем.

— Месяц тому, — начал он, — остановился у нас один человек средних лет, в скромном платье, но вида величественного; с ним было несколько юношей, оказывавших ему всяческое почтение. Он спросил, что за каменное здание стоит вон там на пустыре, не храм ли. Я отвечал, что прежде был храм, не помню чей, но давно заброшен; держали там коней, держали гусей, а теперь ничего. Он повернулся к своим спутникам и сказал: «Видите, друзья,

мы не знаем нигде сберегаемых общих сокровищ —

ведь все, что было, нашим небрежением и счастьем наших противников расточено; но давайте все же принесем жертвы богам в надежде, что, видя наше рвение, они будут снисходительны к нашей скудости». Они прилежно взялись за дело, очистили вход, репейником заросший, и вымели из храма весь сор. Смотрю, несут блюдо с позолоченным подсвечником посередине и ларец с благовониями; я спросил юношу, что за ароматы у них и дорого ли покупали: он мне отвечал, что «это-де такие ароматы, что дороже сабейского фимиама, благовонней панхейской мирры, редкостней всего, что Фебова птица в свой костер сносит: ведь возжигает их искусство и благочестие нашего учителя, оттого богам они будут всего любезней», а что у него там, так и не сказал. Тем временем прибежал другой, которого их наставник посылал купить двух белых горлиц. Спросили, не найдется ли у нас мирта; нашлась на кухне сухая веточка, я дал им. Он затворились в храме, да я знаю, где в нем можно подглядеть. На благовонном огне этот набожный муж поджег мирт и зажег им другие ветки, загодя разложенные на алтаре. Юноши, сослужившие ему, взяв горлиц, ощипали и зарезали на столе, вычистили из них потроха и обвили золотыми нитями и багряным шелком, а кровь осторожно слили в сосуд. Затем они бросили горлиц в огонь, и наставник велел одному из юношей что-то громко читать; дымом все затянуло, мне хотелось чихнуть; тут что-то блеснуло в дыму, и все разом простерлись на полу; мне стало боязно, я поспешил убраться оттуда. Наутро они отправились дальше; я проводил их с радостью.

На другой день остановился у нас один юноша; он все спрашивал, не видали ли мы его приятелей, и подробно их описывал; потом сидел задумчив и ни с кем не заговаривал. Один проезжий, зайдя в дом, спросил, что-де это у нас развалина на пустыре, а в ней огонь светит, нет ли какого дурна; я отвечал, что там третьего дня совершал жертвы один человек, по видимости волшебник, так, верно, после него что-нибудь тлеется, а коли охота ему идти смотреть, пусть смотрит, а я не пойду. Юноша, слыша нас, встрепенулся и начал вопросы делать, что за волшебник, да откуда он был, да куда уехал, да какие вещи показывал; я отвечал неохотно, потому что с такими разговорами беды наживешь, а приезжий, с усмешкой на него глядя, начал говорить, что-де, верно, большое счастие в этом, возить с собой чудеса и помыкать незримыми силами; позавидуешь такому счастливцу, каким могуществом он обладает и каким почтением окружен. Тут слуга, подошед, сказал мне, что один проезжий бранится: я к нему. Показался ему счет велик. Он говорил мне, что о гостинниках давно идет слава, что они в стачке с грабителями ради дохода, но теперь он видит, что это сущая неправда и что гостинники сами почище любого грабителя; что-де у меня спишь в чужом поту, как в подливе, и ешь впроголодь, а как уезжать, оказывается, что в императорском дворце ночевал; что мы, чаятельно, кошели срезаем и тревожим могилы, чтоб не скучать от праздности, и другое прочее говорил, и едва не пустил руки в ход; насилу я его улестил. Вернулся я к тем, которые за столом: проезжий все говорил, а юноша внимательно его слушал. «Ты, поди, хотел бы себе такой славы? — спросил его проезжий. — Пойдем поглядим, что там осталось от этих чародейств». Они пошли; я, взявши фонарь, за ними. В храме было пусто; в углу валялся пучок лавра; ветер носил белые перья по полу; на алтаре забытое блюдо с каким-то каменным шаром. Юноша глядел на это с благоговейным любопытством. «Каких могучих демонов они тут вызывали, а?» — сказал проезжий и моргнул мне: давай-ка выйдем. Мы с ним вышли; долго он занимал меня несвязной болтовней; я ничего не понимал и уж хотел сказать, что меня хозяйство ждет, как он, схватив меня под руку, потащил обратно в храм. Юноша, в одной руке держа шар, другою поочередно касался начертанных на стене букв и знаков; губы его шевелились. «Вот оно что! — грозно сказал проезжий. — Я вижу, здесь совершаются противозаконные гадания; вот со мною свидетель твоих затей: не гадал ли ты об имени будущего императора? думаю, ты еще и вечерней порой переступал по могилам, и тому очевидцы найдутся; я служу галатскому наместнику, и именно по таким делам, как твое; пойдем-ка, дружок, со мною». Юноша хотел от него отбиться, но тот впился хуже клеща. До утра его заперли, а утром проезжий уехал с ним в Анкиру. Книга его осталась; навряд ли он за ней вернется.

Я выслушал его рассказ в унынии. Гермий начал мне говорить, что не все потеряно, что дело выслушают и рассудят, что невинность Флоренция окажется столь очевидною, что самых нечувствительных людей устыдит, и пр.; кабатчик ему поддакивал. Гермий купил у него книгу Флоренция и подарил мне. Поутру мы с ним расстались: Гермий пустился дальше в свои странствия, а я пошел в сторону Апамеи.

VII

По долгом путешествии, в котором ничего примечательного не случилось, я добрался до Дорилея. День я провел спокойно в гостинице, а на другой во мне узнали Филаммонова ученика. Начались расспросы; я отвечал, как умел. Добродушные граждане со мною горевали о моем наставнике, чье благодеяние не успели забыть. Наконец мне предложили почтить его наилучшим образом, показав, чему он меня научил. Я согласился держать перед ними речь. В назначенный день, привлеченные новостью, стекались толпы народа. Я глядел на шумное сборище с боязнью, какой давно не ощущал. Спросили, о чем я намерен говорить; я отвечал, пусть сами предложат предмет. Слушатели выбрали «Благодарный мертвец, явившись во сне своему благодетелю, указывает, где зарыт клад». Совладав с собою, я произнес речь от лица мертвеца, а потом и от лица благодетеля, представив все сомнения, какие приходят ему на сердце, и доводы, какими он себя уговаривает. Меня много хвалили, и думаю, некоторые искренне. На другой день ко мне в гостиницу пришли дорилейские магистраты, чтобы спросить, не захочу ли я остаться у них в городе, вступив в риторское училище помощником наставника, человека уже престарелого, чтобы со временем занять его место. Я просил их дать мне время, ибо это дело слишком важное, чтобы решать его без раздумий.

Content

Шмараков Роман Львович Алкиной

Алкиной роман

Книга первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Книга вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Книга третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Книга четвертая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Книга пятая

I

II

III

IV

V

VI

VII