Ашер — 8

Глава 1

Солёный морской бриз, который был моим верным спутником всё плавание, сдох. Просто взял и исчез, будто кто-то дёрнул невидимый рубильник. Вместо него в ноздри ударила такая вонь, что я невольно попятился. Едкая, тошнотворная смесь жжёного угля, раскалённого металла и чего-то кислого, отчего мгновенно запершило в горле, а глаза начало щипать.

— Чёрт, ну и вонища, — вырвалось у меня само собой. Нос сморщился, как от запаха тухлятины. — Напомнило мне промзону какого-нибудь Челябинска из старых фоток: серость, уныние и тотальное безразличие ко всему живому.

Шелли подошла ближе, инстинктивно прижав ладонь ко рту. Даже сквозь пальцы было видно, как она морщится.

— Это… это нормально для города? У них тут что, экологическая катастрофа?

— Для Дальнегорска — да. — Голос Кларка, донёсшийся с носа корабля, прозвучал глухо и мрачно, как будто он проглотил горсть гравия. Всю дорогу он становился всё угрюмее, а сейчас и вовсе окаменел. Спина идеально прямая, плечи развёрнуты — та самая выправка, которую я приметил при нашей первой встрече. Он смотрел на родной город не как на дом, куда возвращаются с радостью, а как на вражескую территорию, где каждый камень может оказаться миной. Солдат, вернувшийся на старое поле боя. И, судя по его лицу, раны до сих пор не зажили.

На горизонте медленно, но неотвратимо вырастал силуэт Дальнегорска — серая, безжизненная громада под брюхом свинцовых туч. Десятки дымящих труб, похожих на костлявые пальцы мертвеца, тянулись к небу, но дотянуться до солнца, казалось, не могли в принципе. Бетонные коробки, переплетённые ржавыми фермами и трубами, выглядели как декорации к фильму про апокалипсис. И всё это под густым фильтром вечного смога.

— Весёленькое местечко, — пробурчал Сет, оперевшись на борт и скрестив руки на груди. — Прямо курорт. Только шезлонгов и коктейлей не хватает.

Его сарказм был сейчас как нельзя кстати. Хоть какая-то разрядка.

— Голова… раскалывается… — тихий, болезненный стон Иди заставил меня резко обернуться.

Она прижимала ладони к вискам, её лицо стало бледным, почти восковым. Один шаг — и я уже рядом, мягко кладу руку ей на плечо, стараясь излучать спокойствие.

— Что такое? Что чувствуешь? — Её эмпатия — это и дар, и проклятье. Если она что-то ощущает, значит, дело дрянь.

— Что-то… гудит, — она поморщилась, словно от острой зубной боли. — Внутри. И чем ближе к порту, тем сильнее. Будто кто-то бьёт ложкой по кастрюле, прямо в черепной коробке.

Рита подошла с другой стороны, её золотистые глаза внимательно, почти по-медицински изучали Иди. Взгляд цепкий, оценивающий.

— Магия?

Иди качнулась, и я придержал её крепче.

— Возможно. Или что-то ещё. Что-то… неправильное. Больное.

— Как будто в этом городе может быть что-то правильное, — фыркнул Сет, но я уловил в его голосе нотки беспокойства. Он бросил быстрый взгляд на Иди, потом на унылый пейзаж за бортом. — Вы посмотрите на это место — даже воздух мёртвый.

И он был прав. Чем ближе мы подплывали, тем отчётливее становилось это гнетущее ощущение: город не живёт, а медленно разлагается. Кто-то или что-то высасывает из него саму жизнь, оставляя только пустую, уродливую, но всё ещё функционирующую оболочку. Капитан Джонс, обычно бодрый и шумный, как ярмарка, тоже сник, молча вертя в руках свою треуголку и что-то бормоча про дурные знаки и проклятые воды.

Я перевёл взгляд на Кларка.

— Ты уверен, что твой брат получит здесь помощь?

Он долго молчал, не отрывая взгляда от уродливых контуров города.

— В Дальнегорске лучшие целители Террианцев. Но…

Пауза затянулась, становясь почти осязаемой.

— Но?

— Но я не знаю, захотят ли они помочь, — наконец выдавил он, и в его голосе прозвучала такая безнадёга, что мне стало не по себе. — За время моего отсутствия в городе многое изменилось. И, боюсь, не в лучшую сторону.

Вот это «но» мне совсем не понравилось. Оно обещало проблемы. Большие проблемы.

Причал встретил нас тяжёлым молчанием и косыми, недобрыми взглядами. Вода в гавани — мутная, маслянистая жижа с плавающим на поверхности мусором. Воняло нефтью, гниющими водорослями и ещё какой-то химией, которую лучше и не пытаться опознать. Серый камень, ржавое железо. Никаких украшений, ни намёка на эстетику. Функциональность, доведённая до абсурда. Не порт, а вход в тюрьму строгого режима.

— Весёлое местечко, — повторил Сет свой вердикт, оглядывая портовых рабочих.

Лица у них были чёрными от угольной пыли, а движения — медленные, отстранённые, как у заводных кукол, у которых кончается заряд. А взгляды… тяжёлые, полные застарелого, глухого презрения. Словно мы не гости, а оккупанты. Или просто очередная головная боль, которую надо перетерпеть.

Волосы на затылке зашевелились. Инстинкт выживальщика, отточенный годами, орал благим матом: опасность.

— Держитесь рядом, — бросил я тихо своим. Рита и Сет уже заняли позиции у трапа, руки лежат на оружии, но не касаются его. Просто готовы. Даже Шелли напряглась, притянув Грэга к себе. Боевая готовность номер один, включилась сама собой.

Грэг жался к Шелли, с ужасом оглядывая окружающее уныние.

— Пап, а мы точно в нужном месте?

— Боюсь, что да, сынок. — Мой взгляд скользнул по угрюмым лицам портовиков. Зомби в рабочей одежде.

— Кларк, — позвал я посла. — Всё в порядке?

Он обернулся, и в его глазах я увидел такую застарелую боль, будто старая рана открылась и снова закровоточила.

— Просто… давно не был дома. Забыл, каково это.

— Хреново, судя по всему, — пробормотал Сет достаточно тихо, чтобы не задеть Кларка. Ада молча коснулась руки посла. Поддержка без слов. Иногда это самое ценное, что можно дать.

Едва мы начали спускать носилки с Красконом — он был в сознании, но смотрел в одну точку, словно впал в ступор — как из-за тюков с углём выросла портовая стража. Чёрная, побитая в боях броня без единого украшения. Рабочий инструмент для усмирения толпы. Появились молча, как призраки, перегородив дорогу.

— Стоять! Документы! — рявкнул старший. Лицо каменное, взгляд как у тюремного надзирателя со стажем.

Кларк шагнул вперёд, выпрямился, и на мгновение в нём снова проснулся посол.

— Я посол Кларк Дальт, представляю интересы лорда-регента Краскона в…

— Мне плевать, кто ты, — перебил его стражник с наглой, презрительной ухмылкой. — Документы. Или валите обратно, откуда приплыли.

Воздух натянулся, как струна. Я уже прикидывал, с кого начать. Этот ухмыляющийся — первый. Двое за ним — следующие. Рядом Рита едва заметно сместила вес тела, готовая к броску. Сет дёрнулся вперёд, его рука легла на эфес сабли.

— Ты что, оглох, тварь? Он же сказал…

— Сет. — Голос Кларка — спокойный, но твёрдый как сталь. — Не надо.

Но я видел, как побелели костяшки на кулаках сокола. Он не привык к такому обращению. Честно говоря, мы все от такого отвыкли.

Стражник перевёл взгляд на носилки с Красконом. Ухмылка стала ещё гаже.

— А этого урода куда тащите? В карантинный барак. Место ему там. С остальными отбросами.

Взгляд у него был такой, будто он смотрел на таракана, которого собирается с наслаждением раздавить. Всё. Мой внутренний предохранитель сорван. Время вокруг будто стало вязким. Я уже просчитывал траекторию удара. Шелли инстинктивно отступила, загораживая Грэга. Иди прижалась к мачте, лицо белее мела.

— Похоже, местные не особо рады гостям, — прошипел Сет. В его голосе звенела та же холодная ярость, что закипала во мне.

Но тут Кларк шагнул вперёд, вставая между нами и стражниками. Его голос стал другим. Тихим, ледяным. Таким, каким отдают приказы, не терпящие возражений.

— Капитан Драск. Тридцать седьмой патрульный отряд, третий участок. — Каждое слово — как удар молота по наковальне.

Стражник вздрогнул, будто его ударили током. Ухмылка сползла с лица, сменившись сначала недоумением, а потом — животным страхом. Ну и ну, Кларк. А ты, оказывается, не так прост.

— Лорд-регент Краскон Дальт находится под моей личной защитой, — продолжал чеканить посол. — По прямому приказу Лорда-Патриарха. Любое промедление будет расценено как прямое неповиновение. Я понятно объясняю?

Я видел, как в глазах Драска страх борется с ненавистью. И ненависть, хоть и проиграла, не исчезла — она просто ушла глубже, затаилась. Теперь он боится нас. И ненавидит ещё сильнее.

— П-понятно, господин посол, — процедил он сквозь зубы. Резко развернулся к своим. — Расступиться! Пропустить! Живо!

Стража неохотно отступила, на их лицах — та же смесь страха и злобы. В этом городе власть, похоже, держится только на грубой силе и всеобщем страхе.

— Вот так-то лучше, — хмыкнул Сет.

Кларк бросил на него быстрый, предупреждающий взгляд. Не время расслабляться.

— Капитан, — голос посла снова стал официальным, но сталь в нём никуда не делась. — Лорд-регент болен. Нам нужны носилки и осторожная транспортировка до резиденции. Немедленно.

— Будет сделано, — сухо бросил Драск, не глядя на нас.

Ясно. Этот тип нас запомнил. Заношу в мысленный блокнот: «Капитан Драск. Рожа кирпичом. Потенциальная заноза в заднице. При встрече бить первым, без предупреждения».

Путь до резиденции превратился в молчаливую процессию по улицам-каньонам. Широкие, пустые проспекты Верхнего города были зажаты между монументальными каменными громадами. Ни деревца, ни травинки. Камень и металл. Архитектура давила, угнетала. Огромные блоки, высокие стены почти без окон, узкие щели-бойницы. Ощущение, будто идёшь по дну гигантского карьера. Или по коридору тюрьмы для великанов.

— Как в тюрьме, — прошептал Грэг, прижимаясь к Шелли.

— Может, так и задумано, — буркнул я, осматривая редких прохожих.

Они двигались быстро, не поднимая глаз, одетые во всё тёмное и немаркое. Бросали на нас короткие, враждебные, как выстрелы, взгляды и тут же отворачивались. Боятся. Но чего? Нас или тех, кто может заметить их интерес?

Иди еле шла. Рита поддерживала её под руку. Головная боль, похоже, превратилась в настоящую пытку.

— Здесь что-то не так, — шептала она, прижимая ладони к вискам. — Это место… больное.

— В каком смысле? — тихо спросила Рита.

— Не знаю… Будто сам воздух отравлен. Не физически. Духовно. — Ада, идущая рядом, слушала её с нарастающей тревогой. — Это… это антимагия. Пустота. Будто здесь планомерно и методично уничтожают всё живое.

Я замедлил шаг, чтобы поравняться с Кларком. Наши шаги гулко отдавались от каменных стен, создавая зловещее эхо.

— Кларк. Эта… атмосфера. Для твоего города это нормально?

Он не обернулся, глядя прямо перед собой. Плечи напряжены, словно он ждёт удара в спину.

— Дальнегорск не живёт, Макс. Он функционирует. Как механизм. Только сломанный.

— А кто его сломал? — подал голос Сет.

Кларк молчал так долго, что я решил — не ответит. Потом тихий, вымученный ответ:

— Мы сами. Сами и сломали.

Эти слова повисли в мёртвом, спёртом воздухе. Мы шли не просто по улицам. Мы шли по кладбищу надежд.

На одной из площадей мы увидели то, что когда-то было фонтаном. Бетонная чаша с застоявшейся, мутной водой. В центре — изуродованная статуя. Кто-то пытался её разбить, но бросил на полпути. Осколки камня, рваные куски металла. Памятник вандализму и бессильной злобе. Даже камень здесь не выдерживал.

— Весёлая перспектива, — Сет с отвращением смотрел на это убожество.

— А мы сюда надолго? — Голос Шелли был тихим, полным желания, которое я разделял на все сто процентов: свалить отсюда. Как можно скорее.

— Посмотрим, — бросил я, хотя внутри уже всё понял.

Нет. Отсюда мы так просто не выберемся. Этот город — ловушка. Снаружи — мрачная, монументальная. Внутри — гниющая и смертельно опасная.

И мы только что в неё вляпались. По самые уши.

Глава 2

Резиденция Кларков торчала передо мной, как гнилой зуб в пасти серого, унылого города. Огромная цитадель из черного базальта, которая, казалось, не отражала, а всасывала сам свет. Даже на расстоянии от этой громадины несло могильным холодом, и дело было не в архитектуре, а в самой ее ауре. Что-то давило, вызывая инстинктивное желание развернуться и уйти.

— Добро пожаловать в мой дом, — сухо бросил Кларк, когда мы замерли перед массивными воротами. В его голосе не прозвучало ни капли гордости или хозяйской радости. Просто свинцовая, застарелая усталость.

— Веселенькое у тебя гнездышко, — пробормотал Сет, с неподдельным интересом разглядывая голые черные стены. — Прямо как в сказке. Про очень злую и нелюдимую ведьму.

— Сет, — одернула его Ада, но я заметил, как она сама поежилась, вскинув взгляд на эту махину.

Ворота разошлись без единого скрипа. Бесшумно, как пасть хищника. Идеально смазанные петли. Встретившие нас слуги-террианцы двигались как тени — быстро, беззвучно, с абсолютно пустыми, ничего не выражающими лицами. Ни улыбок, ни лишних слов. Только механические поклоны и направляющие жесты. Жутковатое, блин, гостеприимство. Словно попал на экскурсию в мавзолей.

— Кларк, — тихо окликнул я, когда мы шагнули в исполинский главный зал. — Тут всегда такая… жизнерадостная атмосфера? Или это вы специально для нас постарались?

Посол обернулся. В его глазах на мгновение промелькнула горькая усмешка.

— Террианцы не особо склонны к проявлению эмоций, Макс. Особенно в присутствии чужаков. Мы ценим сдержанность.

Внутри оказалось еще хуже, чем я думал. Потолки терялись где-то вверху, во мраке, который не могли разогнать редкие и тусклые факелы. Воздух — холодный, спертый, с запахом вековой пыли, камня и чего-то еще, неуловимо неприятного. Будто залы не проветривали лет сто. Все поверхности — холодный черный камень, тусклое железо, позеленевшая от времени медь. Ни одного яркого пятна, ни одного ковра, ни намека на уют. Настоящий склеп для живых.

— Господин Кларк. — К нам, будто материализовавшись из тени, скользнул управляющий. Худой террианец с бритой головой и холодными желтыми глазами рептилии, которые, казалось, смотрели сквозь тебя. — Комнаты для гостей подготовлены в северном крыле. Лорд-регент размещен в укрепленных покоях под охраной.

— Хорошо, Зет. Позаботься, чтобы охрану усилили вдвое. И никого к нему не пускать без моего прямого разрешения. Никого.

— Слушаюсь. — Управляющий поклонился и растворился в тенях так же бесшумно, как и появился. Даже сквозняка не оставил.

Шелли незаметно прижалась ко мне. Я почувствовал всем телом ее мелкую дрожь.

— Макс, здесь так холодно. И дело не в температуре воздуха.

Она была абсолютно права. Это место давило на психику, высасывало силы.

— Знаю, милая. — Я обнял ее за плечи, притянув к себе. Тепло ее тела было единственным живым пятном в этом каменном мешке. — Потерпи немного. Надеюсь, мы тут надолго не задержимся.

Грэг шагал рядом, во все глаза глядя на мрачные своды. Даже Гель, его маленькая ящерка, притихла на плече, вжавшись в шею пацана. Обычно игривая и любопытная, сейчас она словно пыталась стать невидимкой.

— Пап, — шепнул он, дернув меня за рукав. — А мы тут точно в безопасности?

Рука сама легла на рукоять меча, пальцы привычно сжались. Мышцы напряглись, готовые к любой пакости.

— Пока да, — ответил я, хотя сам в этом был уверен все меньше. Что-то в этом месте заставляло все внутренние инстинкты орать об опасности.

Ужин прошел в такой же гнетущей, мертвой тишине. Длинный стол из черного дерева, тяжеленные кресла, которые казались вырезанными из цельных камней. Еда… еда была под стать обстановке. Безвкусная и бесцветная. Мясо, овощи, хлеб — все как будто из картона. Кухня террианцев, похоже, не отличалась ни фантазией, ни любовью к специям.

Когда слуги-тени беззвучно унесли тарелки, я больше не мог этого выносить.

— Кларк. — Мой голос прозвучал слишком громко в этой могильной тишине. — Может, все-таки расскажешь, что это за город? Что здесь, черт возьми, происходит на самом деле?

Посол долго молчал, вертя в когтистых пальцах тяжелый кубок с чем-то, отдаленно похожим на вино. Наконец он тяжело вздохнул и уставился на огонь в огромном камине.

— Дальнегорск — город двух миров, — медленно начал он. — Верхний город, где мы сейчас находимся, — это фасад. Красивая витрина для гостей и торговцев. Здесь живет знать, здесь вершат судьбы, рассуждают о чести и долге, при этом не видя дальше собственного носа.

— А внизу? — Рита подалась вперед, не отрывая от него пронзительного взгляда.

— Внизу — правда. — Голос Кларка стал жестким, как сталь. — Нижние Ярусы. Бесконечные шахты, жаркие плавильни, грязные трущобы. Там живет и вкалывает до смерти основная масса моего народа. Там умирают от голода, болезней и безнадеги. И там рождается та самая глухая ненависть, которую вы уже успели почувствовать в порту.

Сет с глухим стуком поставил свой кубок на стол.

— И местная знать это просто игнорирует? Делает вид, что ничего не происходит?

— Знать считает это естественным порядком вещей. — Кларк криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем яда. — Высшая Каста рождена править, Низшая — служить. Так было всегда. Все проблемы внизу — лишь следствие их собственной лени и порочности. Так они говорят.

— А твой отец? — тихо спросила Ада, и вопрос повис в воздухе.

Лицо Кларка окаменело.

— Мой отец — идеальный продукт этой системы. Он искренне верит в кастовое превосходство. Болезнь моего брата он считает наказанием за слабость духа.

— Какая болезнь? — Я не мог упустить эту деталь. Это было важно.

— Рудное помешательство, — выплюнул Кларк, словно это было ругательство. — Знать презрительно зовет ее «болезнью шахтеров». Мол, соблюдали бы эти работяги простейшую технику безопасности — и никаких проблем бы не было.

— Но твой брат — не шахтер, — резонно заметил Сет.

— Вот именно. — В голосе Кларка зазвенела сталь. — И мой дед не был шахтером, когда заболел. И другие лорды из знатных родов, что сходят с ума один за другим, — тоже. — Он поднялся и подошел к огромному окну, глядя на далекие, тусклые огни нижних ярусов. — Но аристократы предпочитают не замечать очевидного. Проще списать все на чужие грехи.

— А ты заметил? — спросила Иди. До этого она не проронила ни слова, сидела бледная и неподвижная.

Кларк обернулся. В его взгляде плескалась такая застарелая, выстраданная боль, что мне на миг стало не по себе.

— Я заметил, что мой дом медленно умирает. Что мой народ превращается в озлобленных, безумных зомби. Что даже воздух здесь стал другим — тяжелым, давящим, отравленным.

— Поэтому ты и стал послом? — догадался я. — Сбежал подальше от всего этого.

— Поэтому я сбежал, — горько подтвердил он. — Думал, найду ответы в других землях. Пойму, что происходит. Найду лекарство.

— И что нашел?

Он вернулся к столу, опершись костяшками пальцев о спинку своего кресла.

— Нашел вас. И понял, что бегать больше некуда. Пора возвращаться и драться за свой дом.

В камине с треском лопнуло полено. Тишина стала еще гуще, еще тяжелее.

— Кларк. — Голос Шелли прозвучал робко, но отчетливо. — Что ты от нас ждешь? Мы же… чужаки.

— Именно поэтому вы и нужны, — твердо ответил он. — Вы видите то, на что у нас уже замылился глаз. Вы не связаны нашими кастовыми предрассудками. Вы видите правду.

— И ты думаешь, мы сможем помочь твоему брату? — задал я главный вопрос, который вертелся на языке у всех.

— Честно? Не знаю. — Кларк тяжело рухнул в кресло. Вся его поза, каждое движение кричало об отчаянии. — Но я знаю, что если мы не попытаемся, Дальнегорск обречен. А с ним — и все мы.

Когда разошлись по комнатам, я догнал Иди в полутемном коридоре. Выглядела она еще хуже, чем на корабле. Бледная, с воспаленными, покрасневшими глазами, она то и дело прижимала ладони к вискам, словно пытаясь удержать голову от взрыва.

— Что с тобой? — Я мягко преградил ей путь.

— Шум, — с трудом выговорила она, не открывая глаз. — Постоянный, невыносимый шум в голове. Как будто кто-то выкрутил громкость на максимум, поймав при этом только помехи. Белый шум безумия.

Рита подошла, с тревогой глядя на нее.

— Это началось в городе?

— Еще в порту. Но здесь… в этих стенах… он стал невыносимым. — Иди пошатнулась, и я успел подхватить ее под руку. Кожа была ледяной. — Эти стены… они будто усиливают его. Концентрируют.

— Может, это как-то связано с тем «рудным помешательством»? — предположил Сет, возникший из-за угла, как всегда бесшумно.

— Возможно. — Иди кивнула, тяжело дыша. — Я чувствую что-то… неправильное. Словно сам воздух здесь отравлен. Не физически. Духовно.

— Тебе нужно отдохнуть, — Шелли взяла Иди под другую руку, проявляя заботу. — Может, во сне получится от всего этого отключиться.

— Надеюсь, — выдохнула Иди, но в ее голосе я не услышал ни капли надежды.

Мы проводили ее до комнаты. Дверь закрылась, но давящее чувство тревоги никуда не делось. Что-то с этим городом было в корне не так. И чем дольше мы тут торчали, тем сильнее это ощущение въедалось под кожу, становясь почти физическим.

Глубокой ночью меня подбросил на постели тихий, сдавленный крик, полный животного ужаса. Я рванул с кровати, на автомате хватая меч, и вылетел в коридор.

— Что такое⁈ — Рита возникла рядом, уже с клинком в руке. Боевая готовность у нее в крови, просыпается быстрее, чем я успеваю моргнуть.

— Не знаю. Кажется, из комнаты Иди.

Мы не стали стучать. Я просто рванул дверь на себя. Иди сидела на кровати, сотрясаясь в крупной дрожи. Глаза широко распахнуты, но смотрели они не на нас, а сквозь стены, сквозь реальность. Она видела что-то, чего в этой комнате, к счастью, не было.

— Иди. — Я подошел осторожно, не делая резких движений, как к подраненному зверьку. — Ты нас слышишь? Это Макс.

Она моргнула, и ее безумный взгляд сфокусировался на мне.

— Макс? Это… это было видение. Такое четкое…

— Какое видение? — Рита присела на край кровати, осторожно взяв ее за холодную, как лед, руку.

— Я видела город снизу. Его основание. — Иди говорила медленно, с трудом подбирая слова, ее голос дрожал. — Весь фундамент… он испещрен трещинами. Темными, пульсирующими трещинами. И из них сочится скверна. Концентрированное, живое безумие.

Дверь скрипнула, и в проеме нарисовались остальные: Шелли, Сет, Ада. Грэг выглядывал из-за плеча Шелли, бледный как полотно.

— Что здесь происходит? — спросил Сет, уже держа руку на рукояти кинжала.

— У Иди было видение, — коротко объяснил я. — Продолжай, Иди. Что еще?

— Эта скверна, она поднимается вверх, — все еще дрожа, продолжила она. — Пропитывает землю, воду, сам воздух. Она тянет свои невидимые нити к каждому живому существу, медленно отравляя их разум.

— Как инфекция? — уточнила Ада, ее лицо было серьезным.

— Хуже. Гораздо хуже. Инфекцию можно вылечить. А это… это меняет саму суть. Ломает душу. Делает людей злыми, параноидальными, безумными.

Грэг вдруг шагнул вперед, выходя из-за спины Шелли.

— Как поющие камни?

Все взгляды устремились на него.

— Что ты сказал, сын?

— Мне снился кошмар, еще на корабле, — тихо проговорил он, глядя на Иди. — Я был глубоко-глубоко под землей. И там были камни, они пели. Только это была не музыка. Это был… голос безумия. Он звал меня.

Иди резко вскинула голову, ее глаза расширились от шока и узнавания.

— Да! Именно! Ты видел то же самое! Источник заразы — глубоко под городом. В самых его корнях.

Тишина. Тяжелая, как надгробная плита. Все складывали два и два, и картинка получалась чудовищной.

— Значит, дело не только в Красконе, — медленно протянул я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — И не в рудном серебре как таковом.

— «Болезнь шахтеров», — пробормотал Сет, и его лицо помрачнело. — А что, если они просто первые, кто хлебнул этой дряни? Они работали ближе всего к источнику.

— И постепенно эта зараза ползет выше, — подхватила Рита. — И уже добралась до Верхнего города.

— Это объясняет и безумие брата Кларка, и агрессию в порту, и общую атмосферу, — кивнул Сет.

Пазл сложился. Враждебность докеров, гнетущая атмосфера в замке, рассказ Кларка о сходящих с ума аристократах. Все это — симптомы одной глобальной болезни.

— Нам нужно к Кларку. — Мое решение было мгновенным. — Он должен знать об этом.

— Прямо сейчас? — удивилась Шелли.

— Немедленно, — отрезал я. — Если Иди и Грэг правы, каждый час промедления делает только хуже. А мы сидим прямо в эпицентре этой заразы.

Иди кивнула, с трудом поднимаясь с кровати.

— Я пойду с вами. Может, я смогу объяснить ему подробнее.

— Ты уверена, что в состоянии? — Рита с тревогой заглянула ей в лицо.

— Должна. — Взгляд женщины-антилопы стал твердым, как кремень. — Потому что в моем видении было кое-что еще. Трещины… они расширяются. Быстро. Скоро они дойдут до самой поверхности. А когда это произойдет…

— Что? — спросил я, хотя по ее искаженному ужасом лицу уже все понял.

Она обвела взглядом каждого из нас.

— Весь город сойдет с ума. Одновременно.

Глава 3

Ратуша Дальнегорска нависла над нами бетонным монолитом. Серая, безликая коробка, ни единой лишней детали, ни одного украшения. Архитектура, призванная не радовать глаз, а давить на психику, внушать человеку мысль о его ничтожности перед лицом государственной машины. У нас на Земле такие тоже строили. Видимо, любовь бюрократов к унылым гигантам — явление межвселенское. Уже на подходе к этой громадине что-то внутри неприятно сжалось, словно я вернулся в какой-нибудь заштатный российский город и собрался штурмовать местную администрацию.

— Готов к марафону по кабинетам? — Кларк мрачно кивнул на серые ступени, когда мы начали подъём. Его обычная дипломатическая выдержка, кажется, давала трещину.

— А есть выбор? — Я окинул взглядом монументальный фасад. Узкие окна-бойницы под самой крышей, массивные двери, больше похожие на ворота в тюрьму. Неприветливое место. Чувствовалось, что здесь не решают проблемы, а создают их.

— К сожалению, нет, — посол тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалась многолетняя усталость от борьбы с этой системой. — Без официальных шкур вирмов мы не докажем источник заражения. А без доказательств никто не поверит, что угроза реальна. Будут и дальше хоронить шахтёров, списывая всё на несчастные случаи.

Внутри оказалось ещё хуже, чем я ожидал. Потолки терялись где-то во мраке высоко над головой, гулкие коридоры казались бесконечными, уходя в полутьму. В нос ударил спертый запах старой бумаги, подвальной плесени и чего-то ещё, неуловимого. Застарелого страха. Чиновники в серых, одинаковых одеждах скользили мимо, не поднимая глаз, двигаясь как заведённые. Безликие, безэмоциональные. Зомби в деловых костюмах, спешащие на очередное бессмысленное совещание.

— Весёлое местечко, — пробормотал Сет, с нескрываемым отвращением косясь на очередного клерка. — Прямо душа поёт.

— Тихо, — цыкнул на него Кларк, не поворачивая головы. — Здесь у стен есть уши. И все они принадлежат Валериусу.

Намёк понял. Держать рот на замке, наблюдать.

Секретарша — тощая женщина с вечно поджатыми губами и крысиными глазками, бегающими по сторонам, — промариновала нас в приёмной почти час. Кресла, обитые казённой кожей, казались пыточными инструментами. Со стен на нас пялились портреты каких-то хмурых типов в мундирах — видимо, местные отцы-основатели. Мерное тиканье настенных часов ввинчивалось прямо в мозг, отсчитывая минуты нашего унижения.

— Может, просто войдём? — не выдержал Сет после очередной отговорки, что «его светлость очень занят». Он уже начал разминать кулаки.

— Не стоит. — Кларк покачал головой, его голос был напряжён, как струна. — Валериус только этого и ждёт. Повода выставить нас наглыми нарушителями и вышвырнуть вон с чистой совестью.

Я скользнул взглядом по нашей команде. Шелли нервно теребила складку на платье, её лицо было бледным. Рита, наоборот, была абсолютно спокойна, её взгляд методично обшаривал помещение, отмечая выходы, углы обзора, потенциальные угрозы. Профессиональная привычка, которую я ценил больше всего на свете. Иди сидела с закрытыми глазами, её лицо то и дело искажала гримаса боли. Я наклонился к ней.

— Как ты?

— Хуже, — прошептала она, не открывая глаз. Дыхание было прерывистым. — Здесь эта… скверна… она очень концентрированная. Будто само здание ею пропитано до фундамента.

Чёртово чутьё эмпата. Здесь, в этом гадюшнике, оно работало против неё, превращаясь в пытку.

Наконец дверь кабинета отворилась. На пороге стоял элегантный мужчина лет сорока пяти в идеально скроенном костюме. Лорд Валериус. Холёный, уверенный в себе, с приклеенной улыбкой успешного дельца, который только что провернул выгодную сделку.

— Посол Кларк. — Голос медовый, но с ледяным привкусом. — Какая неожиданная честь. Прошу, проходите. И ваши… спутники… тоже, разумеется.

В его тоне не было и грамма искренности. Только вежливое презрение, едва прикрытое дипломатическим этикетом. Дело труба. Этот хмырь нам ничего не даст.

Кабинет Валериуса был настоящей выставкой показной роскоши. Красное дерево, позолота, картины в тяжёлых рамах. Но даже весь этот блеск не мог перебить гнетущее ощущение, пропитавшее здание до последнего камня. Здесь воняло властью и гнилью.

— Садитесь, прошу. — Валериус махнул рукой на кресла перед своим массивным столом. — Чай? Кофе? У нас есть отличные сорта с Восточных островов.

— Спасибо, не будем. — Кларк сухо опустился в кресло. Я сел рядом, положив руки на колени, чтобы не сжимать кулаки. — Дело срочное.

— О, конечно же. — Лорд устроился напротив, сложив пальцы домиком, и одарил нас внимательным, оценивающим взглядом. — Я слышал о… состоянии… вашего брата. Примите мои глубочайшие соболезнования.

— Рудное помешательство, — отрезал посол. — И он не единственный, кто страдает.

Валериус сочувственно кивнул. Маска ни разу не дрогнула. Актёр.

— Да, печальная участь. Но такова цена прогресса. Наши шахты кормят весь остров.

— Именно поэтому нам нужен доступ к шкурам вирмов, — Кларк перешёл прямо к делу. — Для исследования. Возможно, в них кроется разгадка.

Лицо лорда на долю секунды застыло, но улыбка тут же вернулась на место.

— Боюсь, это крайне сложная процедура. Вирмы — собственность государства. Доступ к их останкам строго регламентирован.

— Какие именно документы нужны? — Я решил вмешаться. Хватит ходить вокруг да около, играть в его игры.

Взгляд Валериуса скользнул по мне, как по назойливой мухе, которую хочется прихлопнуть.

— А вы, насколько я понимаю, иностранец? Боюсь, в таких деликатных вопросах мы не можем полагаться на мнение… чужаков.

Температура в комнате, кажется, упала на пару градусов. Рядом едва заметно напряглась Рита, готовая в любой момент вцепиться ему в глотку. Сет одарил лорда взглядом, которым можно было бы сверлить бетон.

— Лорд Валериус. — Голос Кларка стал стальным. — Макс Медведев — мой личный гость и советник. Надеюсь, это не станет препятствием?

— Разумеется, нет, — поспешно заверил Валериус, но в его глазах мелькнула откровенная злоба. — Просто необходимо соблюсти формальности. Подать заявление, пройти комиссию, получить разрешения от трёх ведомств…

— Сколько времени это займёт? — перебил его Кларк.

— О, при благоприятном стечении обстоятельств… месяца два-три. Возможно, полгода.

Тишина повисла в воздухе, плотная и тяжёлая. Этот хорёк откровенно издевался, наслаждаясь нашим бессилием.

— Полгода, — медленно, по слогам, повторил Кларк.

— Бюрократия — дело тонкое, — развёл руками лорд. — Безопасность превыше всего, вы же понимаете.

Внутри закипела глухая злость. Я заставил себя говорить ровно, без эмоций.

— Лорд Валериус, люди умирают. Болезнь распространяется. Каждый день промедления — это новые жертвы.

— Ах, как благородно. — В голосе чиновника зазвенел металл. — Вы так заботитесь о наших гражданах. Но пойдите и объясните это семьям шахтёров, которые кормятся добычей руды. Они вряд ли обрадуются, что иностранцы хотят остановить их работу.

— Никто не говорит об остановке, — подала голос Иди. Она говорила тихо, но её слова прозвучали в кабинете как удар колокола. — Речь о том, чтобы найти причину болезни и лекарство.

Валериус посмотрел на неё с плохо скрываемым раздражением.

— Простите, мисс?..

— Иди из Ордена Серебряной Луны.

Лицо лорда заметно дрогнуло. Название Ордена здесь, видимо, что-то значило. Он смерил её долгим, неприятным взглядом.

— Понятно, — сухо процедил он. — Что ж, раз здесь присутствует представитель Ордена, думаю, процедуру можно несколько ускорить. Скажем, до месяца. Но не быстрее.

— Месяц — это слишком долго, — твёрдо произнёс Кларк.

— Боюсь, это моё последнее слово. — Улыбка Валериуса стала хищной, как у акулы. — Если, конечно, вы не хотите попытаться получить разрешение… неофициально. Но я бы не советовал. Кража государственной собственности карается у нас очень сурово.

Угроза была прямой и недвусмысленной. Он давал понять: дёрнетесь — закопаю.

— Понимаю. — Кларк поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Тогда мы подадим официальное заявление. Сегодня же.

— Прекрасно. — Валериус тоже встал, расплываясь в довольной улыбке. — Секретарша выдаст вам бланки. Удачи в заполнении — там всего-то листов двадцать.

На улицу мы вышли молча, будто вынырнули из болота. Только отойдя на приличное расстояние, Сет не выдержал:

— Какой же мерзкий тип! Так и хотелось врезать по этой холёной роже!

— Он специально нас провоцировал, — мрачно заключил Кларк. — Умный сукин сын. Знает, как вывести из себя, не нарушая приличий. Он играет с нами, и правила этой игры знает только он.

— И что теперь? — спросила Шелли, кутаясь в шаль, хотя на улице было тепло.

— Теперь идём к моему отцу, — ответил посол, глядя куда-то вверх, в сторону Верхнего города. — Возможно, он сможет помочь.

Сет фыркнул.

— Судя по вашему тону, надежды немного.

— Её нет, — честно признался Кларк. — Но попробовать стоит. Это мой долг.

Переход от шумных улиц к Верхнему городу был резким. Будто мы попали в другой мир. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь нашими шагами. Резиденция Патриарха выглядела как настоящая крепость. Высокие стены, башни, рвы. Похоже, старик всерьёз ждал осады от всего мира.

— Папа всегда был параноиком, — пояснил Кларк на подходе к воротам. — Но в последние годы это переросло в манию.

Стража пропустила нас без вопросов, но провожала тяжёлыми, настороженными взглядами. Руки не отрывались от эфесов мечей. Внутренние покои встретили нас могильным холодом. Тяжёлые портьеры наглухо закрывали окна, чадящие факелы едва разгоняли мрак. Воздух был спертым, тяжёлым, словно сюда годами не проникал солнечный свет.

— Лорд-Патриарх принимает в малом зале, — сообщил нам камердинер, пожилой террианец с выцветшими, безжизненными глазами.

Мы двинулись по длинному коридору. Со стен на нас смотрели суровые лица предков Кларка. Династия воинов и тиранов, и каждый портрет, казалось, источал холод и высокомерие.

Лорд-Патриарх Тибериус сидел в высоком кресле у едва тлеющего камина. Когда-то, наверное, это был могучий мужчина, но сейчас передо мной был иссохший старик. Пергаментная кожа, обтягивающая череп, ввалившиеся глаза, дрожащие руки. Тень былого величия.

— Отец, — мягко позвал Кларк.

Старик медленно поднял голову. Взгляд мутный, расфокусированный.

— Кларк? — прохрипел он. — Ты вернулся? Или это снова видение?

— Я здесь, отец. И я привёл друзей.

Тибериус скользнул по нам отсутствующим взглядом, ни на ком не задерживаясь. Казалось, он смотрит сквозь нас, в какую-то свою, известную лишь ему бездну.

— Они ползут, — вдруг прошептал он, и от этого шёпота у меня по спине пошли мурашки. — Из глубин. По трещинам в камне. Тень, что пожирает свет.

Кларк болезненно сжал губы.

— Отец, нам нужна твоя помощь. Краскон болен, мы пытаемся найти лекарство.

— Краскон… — Старик нахмурился, пытаясь ухватить мысль. — Мой младший? Как он?

— Рудное помешательство, — осторожно сказал Кларк. — Мы думаем, причина в шахтах.

— Руда поёт, — кивнул Патриарх, и в его глазах на мгновение вспыхнул огонёк осознания. — Слышишь? Она поёт песни безумия. Древние мелодии, что старше этого мира.

Рядом со мной Иди резко вздрогнула.

— Он слышит то же, что и я, — прошептала она мне.

Внезапно взгляд старика сфокусировался и впился в меня. В его глазах на миг блеснул острый, ясный разум.

— Ты. — Он поднял дрожащую руку в мою сторону. — Ты носишь в себе свет. Чистый, незамутнённый.

Холодок пробежал по спине. Чёрт возьми, что он видит?

— О чём вы?

— Они чувствуют тебя, — продолжал Тибериус, не сводя с меня глаз. — Для них ты как маяк во тьме. Они придут. Они всегда приходят за светом, чтобы поглотить его.

— Кто «они»? — голос Риты был напряжённым, как натянутая тетива.

Старик издал сухой, горький смешок.

— Те, кто шепчет из-под земли. Те, кто превращает разум в пепел. Мы думали, что управляем ими, но это они управляют нами. Всегда управляли.

— Отец, ты говоришь загадками, — устало произнёс Кларк.

— Загадками? — Тибериус снова посмотрел на сына. — Разве ты не видишь? Валериус, совет, даже стражники в порту — все они слышат шёпот. Все служат тому, что растёт под городом.

— Это бред, — пробормотал Кларк, но в его голосе я услышал сомнение.

— Бред? — Старик печально улыбнулся. — Тогда почему Валериус так мешает вам? Почему он не хочет, чтобы вы добрались до правды?

Воцарилась тишина. Слова старика, какими бы безумными они ни казались, попали точно в цель.

— Что нам делать? — тихо спросил Кларк.

— Бороться, — твёрдо ответил отец. — Пока ещё можно. Пока тьма не поглотила всё.

Он откинулся в кресле, и искра разума в его глазах снова погасла, сменившись тусклой пустотой.

— На сегодня хватит, — вздохнул Кларк. — Сегодня… это одна из худших наших бесед.

Мы молча покинули резиденцию. На душе было паршиво. Не только от вида больного, угасающего старика, но и от его слов. А что, если это не бред сумасшедшего? Что, если он видит правду, от которой мы все отмахиваемся?

Вечером, когда мы собрались в гостиной у Кларка, пытаясь переварить события дня, появился его помощник — молодой террианец по имени Зет.

— Господин посол. — Он поклонился. — Новости. Не очень хорошие.

— Выкладывай, — устало махнул рукой Кларк, наливая себе что-то крепкое.

— Ваше заявление… случайно затерялось. Секретарша лорда Валериуса утверждает, что не получала такого документа.

— Как затерялось? — вскинулся Сет. — Мы же сами видели, как она его взяла! Эта крыса!

— Более того, — продолжал Зет, не обращая внимания на вспышку Сета, — лорд Валериус провёл закрытое совещание с начальником портовой стражи и главой складов. Тема — усиление контроля над иностранными гостями.

— Готовят ловушку, — мрачно подытожил я. Они не просто тянут время. Они готовятся нас прихлопнуть.

— Похоже на то. — Кларк кивнул. В его глазах вспыхнул холодный огонёк. — Что ж, они хотят играть по-грязному. Прекрасно. Мы тоже умеем.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Шелли.

Посол подошёл к окну, глядя на далёкие огни Нижних Ярусов, где кипела настоящая жизнь, далёкая от этих дворцовых интриг.

— Если официальные методы не работают, придётся действовать неофициально.

— То есть? — уточнил я, хотя уже знал ответ. И, если честно, этот ответ мне нравился куда больше.

— То есть мы получим эти шкуры. Любой ценой. — Кларк повернулся к нам. В свете камина его лицо было жёстким и решительным, лицо воина, а не дипломата. — Потому что если Иди и мой отец правы, и зараза расползается, второго шанса у нас может и не быть. Готовьтесь. Завтра идём в Нижние Ярусы. И на этот раз спрашивать разрешения не будем.

Наконец-то. Хватит болтовни и унижений. Пора действовать.

Глава 4

Мрачная гостиная Кларка. Стены из тёмного базальта давят, но тишина после визита в ратушу давит ещё сильнее. Во рту до сих пор привкус пепла и казёнщины. Ясно одно: эти бумажные крысы во главе с Валериусом и пальцем не пошевелят. Будут водить нас по кругам ада, пока весь город не сдохнет.

Отодвигаю от себя нетронутый бокал. Какой в нём толк?

— Значит, глухая стена. — Голос звучит хрипло в застывшем воздухе. — Кто бы сомневался. Валериус играет с нами, и ему это, похоже, чертовски нравится.

— Он не просто играет. — Кларк, до этого неподвижно стоявший у окна, поворачивает голову. Взгляд у него тяжёлый, уставший. — Он тянет время. И знает, что оно на его стороне. Каждая минута, что мы тратим на его дурацкие бумажки, — это ещё одна минута, которую болезнь выигрывает у города.

Всё так. Классическая тактика бюрократа — уморить противника беготнёй по кабинетам. Только здесь на кону не премия к зарплате, а тысячи жизней.

— Он запер все двери. — Рита тихо, почти неслышно. Её пальцы бессознательно легли на рукоять кинжала. Привычный жест. Она всегда готова. Моя кошка-воительница. — К складам нам не подойти.

— Значит, пойдём через чёрный ход.

Голос Кларка становится другим — жёстким, как лязг затвора. Он отходит от окна, и в его глазах больше нет усталости. Только холодная, звенящая решимость. Вот это уже похоже на дело.

— Если власть не хочет нам помогать, мы найдём помощь там, где власть заканчивается. Внизу.

Сет, до этого с демонстративной скукой ковырявший что-то под ногтями остриём кинжала, поднимает голову. В его глазах вспыхивает хищный огонёк. Наш павлин почуял сцену.

— Чёрный ход, говоришь? Нижние Ярусы? Это по моей части. Там слухи ползают быстрее крыс, а за пару монет можно купить чью-нибудь душу. Или, по крайней мере, информацию.

— Сет, это слишком опасно. — Голос Ады дрожит от тревоги. Она не боец, и этот мир для неё — сплошной кошмар. — Тебя там никто не знает. Ты будешь один.

— Милая… — Сет дарит ей свою самую обезоруживающую улыбку, но глаза остаются серьёзными, цепкими. — Я и сам не самый дружелюбный парень, когда надо. И я не буду один. Я буду работягой с шахты, который пришёл пропустить стаканчик после смены.

Он встаёт, и вся его фигура излучает привычную театральную энергию.

— Дайте мне одежду попроще и скажите, где находится самая грязная дыра в этом подземелье. К вечеру я буду знать всё, что говорят о вирмах, руде и о том, почему знать наверху так боится, что кто-то сунет нос в их дела.

— Таверна «Сломанная Кирка», — без раздумий бросает Кларк. — Возле западного подъёмника. Там собираются все, кто что-то слышал, видел или хочет продать. Но Ада права. Если тебя раскроют…

— Он не раскроется, — прерываю я, глядя на Сета. Этот человек-сокол меняет оперение лучше любого хамелеона с Земли. — Но план Б всё равно нужен. Рита права.

— Я пойду следом, на расстоянии, — тут же отзывается моя спутница. — Если что-то пойдёт не так, я вмешаюсь.

— Нет, — отрезает Сет, и на этот раз без всякой рисовки. — Тебя, с твоей внешностью, там заметят за версту. Я справлюсь. Не волнуйтесь. — Он подходит к Аде, мягко берёт её за руки. — Обещаю быть осторожным.

Кларк коротко кивает и выходит. Возвращается через пару минут, бросая на пол ворох грязного тряпья. В нос бьёт резкий запах пота, машинного масла и угольной пыли. Идеальный камуфляж.

Когда Сет переодевается, я с трудом его узнаю. Элегантный дуэлянт исчез. Передо мной стоит измотанный рабочий в потрёпанной кожанке и штанах с грубыми заплатами. Он ссутулил плечи, стёр с лица наглую ухмылку, и даже взгляд стал другим — тяжёлым, потухшим. Полное перевоплощение. Мастер, чёрт возьми.

Мы молча провожаем его к потайному выходу. Кларк называет его «спуском». Я бы назвал это погружением в ад. Он в двух словах описал дорогу: гигантская грузовая клеть из ржавого железа, которая с воем и скрежетом ползёт в самые недра Дальнегорска.

Едва за ним закрываются скрипучие створки, я на секунду представляю, что его ждёт. Первое — вонь. Не просто запах, а густая, концентрированная эссенция безнадёги. Смесь сырой земли, угля, пота, нечистот и чего-то кислого, металлического, от чего першит в горле.

Внизу нет света. Только тусклое, болезненное свечение редких химических ламп, выхватывающее из темноты измождённые лица и мокрые от вечного конденсата стены. Сету придётся раствориться в этой толпе — реке измотанных, озлобленных людей, текущих по узким, как щели, улицам. Каждый сам за себя. Каждый — враг.

Его цель — «Сломанная Кирка». Местный информационный узел, как сказал Кларк. Судя по названию — выгребная яма для сломленных судеб. Но именно в таких местах и всплывает вся грязь.

Я вижу, как он толкает тяжёлую, скрипучую дверь и шагает внутрь. В густой табачный дым, в гул пьяных голосов, в атмосферу застарелой злобы. Он один, в самом сердце вражеской территории.

Представление началось. И нам остаётся только ждать, опустят ли занавес над ним или над всеми нами.

* * *

Таверна «Сломанная Кирка» оказалась именно такой дырой, какой Сет её себе и представлял. Выдолбленная прямо в скале пещера, где с низкого потолка капала вода, а воздух был таким густым от пота, дешевого пойла и угольной пыли, что его можно было резать ножом. Тусклые химические лампы отбрасывали на грубые стены и угрюмые лица посетителей болезненные зеленоватые блики. Здесь пахло безнадегой.

Сет, ссутулив плечи и стерев с лица всякое подобие своей обычной наглой ухмылки, протолкался к стойке. За ней стоял массивный Террианец, чье лицо напоминало обломок скалы. Никаких вопросов. Никаких приветствий. Только вопросительный взгляд пустых, как колодцы, глаз.

— Самого дешевого, — прохрипел Сет, бросая на стойку пару медных монет. Голос он намеренно сделал грубым и уставшим.

Бармен молча наполнил щербатую кружку мутной жидкостью, от которой несло сивухой и чем-то кислым. Сет поморщился, но заставил себя сделать глоток. Гадость редкостная.

— Тяжелый денек, — проворчал он, обращаясь скорее к своей кружке, чем к бармену. — Чтоб этих богатеев с Верхнего черти д-драли.

Бармен даже ухом не повел, продолжая протирать и без того грязной тряпкой стойку. Но пара шахтеров за соседним столом навострили уши. Сет это почувствовал кожей. Наживка заброшена.

— Таскаешься за ними, как собачонка, а они тебе даже спасибо не скажут, — продолжал он свой спектакль, жалуясь в пустоту. — Зато платят… если повезет. Ищут, видите ли, проводника. В самые глубокие шахты им, видите ли, приспичило. Хотят на вирмов поглядеть, идиоты. Словно это, блин, зоопарк.

Он сделал еще один глоток, едва сдержав рвотный позыв, и с грохотом поставил кружку на стол.

— За хорошие деньги, правда. Говорят, не поскупятся. Только где ж такого дурака найти, чтоб их туда повел?

Закончив тираду, он взял свою кружку и отошел от стойки, выискивая самый темный и неприметный угол. Он сел за шаткий столик, поставил перед собой пойло и уставился в одну точку, изображая полную апатию. Он был приманкой, лежащей на дне мутной реки. Оставалось только ждать, какая хищная рыба клюнет первой. Он чувствовал на себе взгляды. Косые, оценивающие, полные застарелого недоверия ко всем, особенно к чужакам. Но жадность в таких местах часто побеждала осторожность.

Сет не успел допить и половины кружки, когда на его столик легла тень. Тяжелая, как могильная плита. Он не поднял головы, продолжая пялиться на пузырьки, лениво поднимавшиеся со дна мутной жижи. В «Сломанной Кирке» лишние движения могли стоить зубов. Или жизни.

Массивное тело без приглашения плюхнулось на стул напротив. Заскрипело дерево, протестуя под весом.

— Ищешь проводника, красавчик? — Голос был низкий, скрежещущий, будто камни мололи.

Сет медленно поднял глаза. Перед ним сидел человек-гора с лицом, которое, казалось, пытались собрать из кусков после неудачного взрыва. Через всю левую щеку тянулся рваный шрам, стягивая губу в вечной злобной усмешке. Глаза — два холодных осколка грязного льда. Руки, лежавшие на столе, были покрыты мозолями и старыми шрамами. Пальцы толстые, как сардельки. *«Колоритный персонаж. Прямо из учебника для начинающих бандитов»,* — мелькнуло в голове у Сета.

— А тебе какое дело? — буркнул он, возвращаясь к своему пойлу. Роль уставшего и всем недовольного шахтера давалась ему на удивление легко в этой атмосфере.

— Прямое, — хмыкнул человек со шрамом. — В Нижних Ярусах все, что движется или хочет двинуться, — наше дело. Мое имя Костолом. И если ты хочешь куда-то сунуться глубже этого гадюшника, ты говоришь со мной.

Сет изобразил на лице тяжелую задумчивость, отхлебнул из кружки и поморщился.

— Слыхал я про вас. Братва, так?

— Слышал — уже хорошо. Значит, понимаешь, что разговоры с нами лучше не затягивать. — Костолом наклонился вперед, и смрад немытого тела и дешевого перегара ударил в нос. — Так что тебе нужно? Богатеи с Верхнего совсем сбрендили? Решили сафари на вирмов устроить?

— Почти угадал. — Сет поставил кружку. — Хотят вниз. В самые старые забои. Платят хорошо. Но мне не просто тропинки нужны. Мне нужна информация.

Ледяные глаза Костолома сузились.

— Информация? Это уже другой тариф, красавчик. Лишние вопросы здесь обходятся дорого.

— Платят не мне. Платят тем, кто проведет и расскажет, почему знать так ссытся при одном упоминании этих шахт. — Сет выдержал тяжелый взгляд. — Говорят, там внизу что-то нечисто. Люди с ума сходят.

Костолом откинулся на спинку стула, и тот снова жалобно скрипнул.

— Помешательство — дело житейское. Работка нервная. — Он потер большим пальцем свой шрам. — Два проводника, которые знают все норы, как свои пять пальцев. И ответы на пару твоих вопросов. Пятьдесят золотых. Половина сейчас.

Сет едва не присвистнул. Цена была заоблачной. Ровно такой, какую и должен был заломить местный вымогатель.

— Тридцать. Идет?

— Сорок. И это мое последнее слово. — В голосе Костолома не было места для торга. — Иначе можешь сам пойти погулять по тоннелям. Может, тебе повезет, и тебя сожрет не вирм, а просто крысы.

*«Жадная сволочь. Но выбора нет»,* — подумал Сет. Он полез во внутренний карман и вытащил небольшой, туго набитый мешочек. Отсчитал двадцать монет и с тихим звоном высыпал их на стол. Золото тускло блеснуло в полумраке таверны.

Костолом сгреб монеты в свою огромную ладонь, даже не пересчитав.

— Завтра на рассвете, у южного подъемника. Спросишь Таллоса. Скажешь, что от меня. Он все поймет.

— А информация? — напомнил Сет.

Лейтенант Братвы усмехнулся своей кривой ухмылкой.

— Информация простая. Да, Братва здесь контролирует все. От подъемников до последнего забоя. Ни одна крыса не проскочит без нашего ведома. А помешательство… — он снова наклонился к Сету, понизив голос до зловещего шепота. — Просто держись подальше от блестящих камешков. Не твое это дело.

— И все? — Сет изобразил разочарование. — За двадцать золотых я ожидал большего.

— Ты платишь за то, чтобы остаться в живых, красавчик. — Костолом поднялся. — И не думай нас кинуть. У нас наверху глаза и уши. Очень… влиятельные глаза.

— Кто, например?

Костолом на мгновение замер, а потом расхохотался — коротким, лающим смехом.

— А ты любопытный. Скажем так, не все лорды одинаково брезгливы к деньгам, которые пахнут рудой и кровью. Даже такие чистюли, как его светлость Валериус.

Он подмигнул и, не оборачиваясь, растворился в толпе у стойки.

Сет остался один. Воздух вокруг него, казалось, стал еще холоднее. Он получил то, за чем пришел. И даже больше. Вот только эта информация была похожа на яд. И он только что проглотил смертельную дозу.

* * *

Таллос, наш новый проводник с лицом, похожим на карту старых, забытых дорог, повел нас вглубь жилых пещер. «Жилых» — это было сильное преувеличение. Скорее, это напоминало норы, выдолбленные в теле горы, где люди существовали, а не жили. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахом сырости, дешевой еды и чего-то еще — застарелого отчаяния.

«Очаровательно», — пробормотал Сет мне на ухо, пока мы шли по узкому, тускло освещенному проходу. «Местный санаторий, не иначе. Прямо чувствую, как оздоравливаюсь».

«Тише ты», — шикнула на него Ада, но я видел, как она сама поежилась.

Люди, которых мы встречали, были похожи на тени. Изможденные, с потухшими глазами, они молча провожали нас взглядами, в которых не было ни любопытства, ни враждебности. Только глухая, всепоглощающая апатия. Они двигались медленно, словно экономя каждый джоуль энергии. Братская могила, в которой людей хоронили заживо.

«Макс, я не могу здесь дышать», — прошептала Шелли, прижимаясь ко мне. «Воздух… он отравлен».

«Я знаю», — я обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит. «Держись. Мы здесь ненадолго».

Иди шла рядом с Ритой, прижав ладони к вискам. С тех пор как мы спустились, ее головная боль только усилилась. «Шум… он становится громче», — едва слышно сказала она.

Внезапно впереди, в небольшой пещере, служившей, видимо, общей столовой, один из шахтеров замер с кружкой в руке. Он сидел за грубым столом с тремя другими работягами, но вдруг застыл, как статуя. Его глаза остекленели, уставившись в пустоту.

«Что с ним?» — напрягся Кларк, останавливаясь.

Шахтер медленно, как во сне, повернул голову. Его губы растянулись в блаженной, жуткой улыбке.

«Слышите?» — прошептал он голосом, полным благоговейного трепета. «Какая… какая сладкая песня…»

Его сосед по столу, коренастый мужик с густой бородой, толкнул его в плечо. «Ты чего, Гром? Опять нанюхался спор?»

Но тот его не слышал. «Камень… — пробормотал он, закатывая глаза, так что стали видны одни белки. — Камень поет… зовет меня домой…»

А потом он издал дикий, нечеловеческий вопль и вскочил на ноги, опрокинув стол. В следующую секунду он вцепился зубами в горло бородатому соседу. Хрустнула кость, брызнула кровь.

Началась паника.

Женщины завизжали, мужчины с руганью вскакивали на ноги, пытаясь отбежать, но в тесной пещере это было почти невозможно. Люди спотыкались, падали, давили друг друга. Хаос.

Рита и Сет мгновенно выхватили оружие, вставая перед нами живым щитом. Я толкнул Шелли и Иди за свою спину, выискивая глазами нашего проводника. Таллос стоял абсолютно спокойно, скрестив руки на груди, и с мрачным интересом наблюдал за разворачивающейся бойней.

Приступ, как заразная болезнь, перекинулся на других. Еще двое шахтеров с такими же безумными воплями набросились на тех, кто был рядом. Один начал биться головой о каменную стену, превращая свое лицо в кровавое месиво.

«Назад!» — рявкнул я, оттаскивая своих дальше по коридору. «Кларк, что это, черт возьми⁈»

«Помешательство», — коротко бросил он, его лицо было пепельно-серым.

Прежде чем мы успели что-то предпринять, в пещеру ворвался отряд. Пятеро здоровенных амбалов в кожаных доспехах, вооруженных тяжелыми, окованными железом дубинками. Братва. Они двигались слаженно и без эмоций, как команда зачистки.

Они не пытались никого успокоить. Не кричали предупреждений.

Первый же удар тяжелой дубинки с влажным треском размозжил череп шахтеру, который бился о стену. Он рухнул на пол безвольным мешком с костями. Второй боец одним коротким, выверенным движением снес голову обезумевшему, все еще терзавшему тело своей жертвы. Остальных добили так же быстро и буднично. Глухие, мокрые удары, хруст ломаемых костей — и через несколько секунд все было кончено.

В пещере воцарилась мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипами какой-то женщины в углу да капающей с потолка водой. Бойцы Братвы безразлично, как мешки с мусором, оттащили тела — и обезумевших, и их жертв — в темный боковой проход, оставляя на каменном полу широкие кровавые полосы. Никто из них даже не обернулся. Работа сделана.

Наш проводник Таллос стоял, скрестив руки на груди, и с мрачным, почти скучающим видом наблюдал за этой бойней.

«Таллос», — мой голос прозвучал хрипло и опасно. «Что это, черт возьми, было?»

Он медленно повернул голову, его лицо было непроницаемым, как камень.

«Теперь вы видели», — мрачно сказал он, обводя взглядом застывшую от ужаса сцену. «Это и есть помешательство».

Он кивнул в сторону темного прохода, куда только что уволокли последнее тело.

«А это — единственное лекарство».

Глава 5

Мы шли за Таллосом в молчании, которое было тяжелее камня над головой. Сцена в столовой выжгла все слова, оставив только тошнотворный привкус страха и бессилия. Наш проводник свернул в узкий, едва заметный проход, который не был отмечен ни на одной карте.

«Куда мы идем?» — наконец нарушил тишину Кларк.

«Туда, куда вам нужно, — не оборачиваясь, бросил Таллос. — К старым забоям. Туда, где все началось».

Коридор превратился в уродливый шрам в теле горы. Воздух стал еще более спертым, к запаху сырости и гнили добавилась новая, едкая нотка, от которой першило в горле. Стены здесь были другими. Их пронизывали черные, маслянистые на вид прожилки, похожие на вскрытые вены, из которых медленно сочилась сама тьма. Они слабо, болезненно пульсировали в свете наших фонарей.

«Очаровательно, — пробормотал Сет, проводя пальцем по стене и тут же брезгливо вытирая его о штаны. — Похоже на артерии больного левиафана. Что это за дрянь?»

«Рудное серебро, — ответил Таллос. — В чистом, необработанном виде. То, за чем так охотятся наверху».

Впереди споткнулась Иди. Рита, шедшая рядом, мгновенно подхватила ее под руку.

«Дыши, — тихо, но настойчиво сказала кошка-воительница. — Просто дыши».

Я шагнул ближе. Лицо женщины-антилопы было белым как мел, на лбу выступила холодная испарина. Она крепко зажмурилась, словно пыталась выдавить что-то из своей головы.

«Что с тобой?»

«Они… кричат», — прошептала Иди, ее голос был тонким, как натянутая струна. «Все сразу. Здесь нет тишины. Только боль… это… невыносимо».

Словно кто-то включил на полную громкость тысячу радиостанций, настроенных на белый шум агонии. И только она одна могла слышать эту трансляцию.

«Мы можем вернуться», — предложила Шелли, ее лицо было полно тревоги.

«Нет, — Иди покачала головой, не открывая глаз. — Мы почти у цели. Я чувствую… эпицентр».

Таллос остановился у массивного завала из камней и ржавых балок, в котором виднелся узкий лаз.

«Этот туннель запечатали лет десять назад, — ровным, безжизненным голосом сказал он. — После того как последняя бригада не вышла на поверхность».

«Что с ними случилось?» — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

Проводник посмотрел на меня своими пустыми глазами. «То же самое, что вы видели в столовой. Только в десять раз хуже. Спасатели, которые спустились за ними, нашли только резню. Люди рвали друг друга на части. Зубами, ногтями, кайлом… чем придется. Те, кто выжил, бились головой о стены, пока черепа не трескались, как орехи. Они пели. Все до одного».

Он указал на черные прожилки. «Эта дрянь сводит с ума. Всегда сводила. Но наверху предпочитают об этом не говорить. Слишком большие деньги. Проще списать все на несчастные случаи и завалить вход».

«А Братва?» — спросил Кларк.

«Братва — санитары, — усмехнулся Таллос без тени веселья. — Они убирают мусор, чтобы остальные могли делать вид, что ничего не происходит. И получают за это свою долю. Все довольны».

М-да. Картина вырисовывалась прелестная. Одни добывают яд, другие его продают, третьи убирают трупы. Идеально отлаженный бизнес-процесс.

«Мы идем прямо в эпицентр эпидемии», — констатировал я очевидное.

«Вы за это заплатили», — пожал плечами Таллос и без лишних слов полез в узкий лаз, оставленный в завале.

Переглянувшись, мы последовали за ним, погружаясь в самое сердце раковой опухоли, пожиравшей этот город изнутри.

Лаз выплюнул нас в пространство, от масштабов которого перехватило дыхание. Я ожидал увидеть что угодно — обрушенные своды, гигантские кристаллы, гнездо вирмов, в конце концов. Но не это. Это было похоже на то, словно мы провалились сквозь землю и оказались на борту звездолета какой-то древней, давно вымершей расы.

Пещера была размером с хороший стадион. Высоченные, уходящие во мрак своды терялись где-то в километре над головой. Но главным было то, что стояло в центре.

Кузница.

Другого слова я подобрать не мог. Монументальная, исполинская конструкция из гладкого, иссиня-черного металла, который, казалось, поглощал свет. Она не была построена — она выросла здесь, как какое-то немыслимое механическое дерево. По всей ее поверхности, похожей на обсидиан, медленно, словно в такт дыханию спящего бога, пульсировали фиолетовые руны и символы.

«Вот это… размах», — выдохнул я.

«Мать моя, алхимия…» — рядом со мной прошептал Сет. В его голосе не было обычной иронии, только чистое, незамутненное благоговение ученого, столкнувшегося с чудом. «Это… это невозможно».

Шелли прижала ладонь ко рту, ее глаза были широко распахнуты. «Какая… странная красота».

«Не нравится мне эта красота», — тихо отозвалась Рита, ее рука не покидала рукояти меча. Она не смотрела на Кузницу. Она сканировала тени по периметру пещеры. Всегда начеку.

Я посмотрел на Иди. Она стояла, опустив руки, и впервые за последние часы ее лицо было спокойным. Она глубоко дышала, словно пьянея от этого воздуха.

«Тишина, — прошептала она с улыбкой. — Наконец-то тишина. Шум… он исчез».

Но если Иди обрела покой, то Кларк, наоборот, нашел свой худший кошмар. Лицо посла было белее мела, он смотрел на пульсирующие символы с откровенным ужасом.

«Отец… — прохрипел он. — Он рисовал это. В своих… припадках. Снова и снова. Эти знаки…»

Таллос сплюнул на каменистый пол. «Вот оно, — в его голосе было столько ненависти, что, казалось, она может расколоть камни. — Сердце нашей гнили. Проклятый алтарь, которому мы приносим в жертву наших братьев».

Ну что ж, мнения разделились. От священного трепета до лютой ненависти. Полный спектр эмоций. Только я, как обычно, пытался оценить эту хреновину с практической точки зрения. Инопланетный артефакт, спящий в сердце горы. И, судя по всему, именно он был причиной и одновременно, возможно, ключом ко всему этому бардаку.

«Ладно, — я хлопнул в ладоши, и эхо гулко разнеслось по пещере. — Экскурсия по местному Чернобылю продолжается. Пойдем, пощупаем этот ваш реактор».

Я сделал шаг вперед, к подножию этой немыслимой конструкции. Мои ботинки гулко стукнули по такому же иссиня-черному металлу, из которого была сделана сама Кузница. Платформа.

Едва моя нога коснулась ее поверхности, по телу пробежала дрожь, словно от разряда статического электричества. Волосы на руках встали дыбом. Воздух здесь был другим — густым, наэлектризованным, вибрирующим от какой-то невидимой, колоссальной мощи. Он не давил, а наоборот, наполнял, просачиваясь под кожу, в легкие, в каждую клетку.

«Ого…» — вырвалось у меня. Ощущение было похоже на то, как стоишь под высоковольтной линией в грозу. Только вместо угрозы и страха — чистая, концентрированная, дремлющая сила.

Я обернулся. Мои спутники замерли у края платформы, не решаясь ступить следом. У каждого на лице была своя история.

Шелли смотрела на Кузницу с тем же странным, зачарованным восторгом, ее губы были приоткрыты. Сет, наоборот, выглядел как ребенок в кондитерской лавке — глаза горят, руки так и тянутся все потрогать и разобрать на винтики. Рита, как всегда, была скалой. Настороженная, собранная, ее рука не покидала эфеса меча, а взгляд методично сканировал тени вокруг, словно она ожидала, что эта махина в любой момент может ожить и напасть.

Но сильнее всего меня поразили трое других. Иди стояла с закрытыми глазами и блаженной улыбкой. Впервые за все это время ее лицо было абсолютно расслабленным, без тени боли. Она глубоко и ровно дышала.

«Тишина», — прошептала она, и ее голос, чистый и звонкий, разнесся по огромной пещере. «Наконец-то… полная тишина».

Кларк же, наоборот, выглядел так, словно увидел призрака. Его лицо стало пепельно-серым, он смотрел не на саму Кузницу, а на пульсирующие фиолетовые символы на ее поверхности. Он дрожал, его палец медленно, неуверенно поднялся, указывая на руны.

«Там… — прохрипел он, заикаясь. — Эти знаки… Отец… он рисовал их. Снова и снова, на стенах, на полу… В своих кошмарах он видел это место».

И, наконец, Таллос. Его лицо исказила гримаса такой концентрированной ненависти, что она казалась почти осязаемой. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он не смотрел на нас, он смотрел на Кузницу, как на своего личного, смертельного врага.

Он шагнул вперед, его тяжелые ботинки заскрежетали по металлу, и сплюнул на безупречно гладкую поверхность платформы.

«Так вот ты какое, сердце нашей гнили», — прорычал он, и в этом рыке была боль и ярость поколений, брошенных в пасть этому безмолвному божеству. «Проклятый алтарь, которому мы приносим в жертву своих братьев».

Пока остальные приходили в себя, Сет уже был в своей стихии. Сбросив на пол рюкзак, он с деловитым видом начал раскладывать на металлической платформе свой арсенал: колбы, пинцеты, какие-то многогранные линзы и пробирки с разноцветными жидкостями. Полевая лаборатория на выезде.

«Ну что, профессор? Что нам скажет вскрытие?» — я подошел ближе, с любопытством наблюдая за его манипуляциями.

«Тише! — прошипел он, не отрываясь от процесса. — Не спугни музу алхимии!»

Он приложил к поверхности Кузницы одну из своих линз и замер, бормоча себе под нос: «Немыслимо… Структура… она не подчиняется законам классической металлургии… Это не сплав в привычном понимании… это… живая энергия, заключенная в форму!»

Человек-сокол был в таком восторге, словно ему подарили вечный запас его любимого вина. Он соскреб микроскопическую частицу черного металла, поместил ее в пробирку с какой-то шипящей жидкостью и принялся трясти, наблюдая за реакцией.

«Макс, ты понимаешь? — он обернулся ко мне, и глаза его горели фанатичным огнем. — Этот материал реагирует не на химию, а на… намерение! Он меняет свойства в зависимости от того, что я о нем думаю!»

«Ага, — я кивнул с самым серьезным видом. — Кактус из „Тайн третьей планеты“. Все понятно».

Сет непонимающе моргнул, но тут же отмахнулся от моей реплики, как от назойливой мухи, и продолжил свое исследование. Он двигался вдоль исполинской конструкции, ощупывая ее, простукивая, словно врач, ставящий диагноз древнему божеству.

«Здесь должен быть какой-то… узел доступа. Контрольная панель!» — бормотал он.

Его поиски увенчались успехом. Одна из гладких панелей у основания Кузницы, покрытая более мелкими и сложными рунами, слегка поддалась, когда он нажал на нее в определенной последовательности. Раздался тихий щелчок, и панель плавно, без малейшего скрипа, отъехала в сторону, открывая небольшую нишу.

И из этой ниши хлынул свет.

Не зловещий фиолетовый и не болезненно-черный, как прожилки в стенах. А чистый, спокойный, серебристо-голубой, словно свет далекой звезды в морозную ночь. Он не слепил, а, наоборот, успокаивал, наполняя пещеру мягким, умиротворяющим сиянием.

Внутри отсека, на бархатистой черной подложке, лежали несколько образцов руды. Они были похожи на те черные камни, что мы видели в шахтах, но вместо уродливых маслянистых прожилок их пронизывали тончайшие нити чистого света.

Сет замер, боясь дышать. Даже Рита, до этого не спускавшая глаз с теней, шагнула ближе, завороженная этим зрелищем.

«Не трогай», — тихо, почти инстинктивно сказала она. — «Выглядит слишком… правильно. Так не бывает».

Но Сет ее уже не слышал. Он протянул руку, и его пальцы замерли в миллиметре от одного из камней. Он не касался его, но я видел, как по его лицу пробежала волна эмоций — удивление, понимание и, наконец, озарение.

Он медленно повернулся к нам. Его лицо было серьезным, как никогда.

«Это она, — прошептал он, и его шепот гулко разнесся в наступившей тишине. — Та же руда. Но в первозданном виде».

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ответ на главный вопрос, который не давал нам покоя с самого начала.

«Незараженная».

Мы оставили Сета разбираться с его колбами и линзами и подошли к нише. Камни, лежащие внутри, излучали мягкое, успокаивающее сияние. Они не внушали страха, в отличие от черных прожилок в стенах, от одного их вида мурашки пробегали по коже.

«Так, я чего-то не понимаю, — я почесал в затылке. — Если это — „хорошая“ руда, то откуда берется та дрянь, от которой у шахтеров едет крыша?»

«Отличный вопрос, — Сет оторвался от своих исследований и подошел к нам, вытирая руки тряпкой. Его лицо было серьезным, а в глазах горел азарт первооткрывателя. — Я тоже задал его себе. И у меня есть гипотеза. Эта машина… она огромна. Мы видим только контрольную панель. Но где-то должен быть и сам „двигатель“. Пойдемте, поищем».

Мы двинулись вдоль исполинского основания Кузницы, огибая ее по периметру. Чем дальше мы шли, тем сильнее менялось окружение. Воздух становился тяжелее, гуще. Спокойное голубое свечение ниши сменилось зловещим фиолетовым мерцанием, исходившим от самой поверхности Кузницы.

«Шум… — Иди снова прижала ладони к вискам, ее лицо снова исказила гримаса боли. — Он возвращается. Оттуда…» Она махнула рукой вглубь пещеры.

Мы ускорили шаг. Теперь я и сам чувствовал это. Не ушами, а всем телом. Низкочастотная, давящая на грудь вибрация, от которой начинали ныть зубы. Мы завернули за очередной изгиб металлического гиганта и остановились как вкопанные.

Перед нами была секция, которая разительно отличалась от остальной Кузницы. Если там поверхность была гладкой, то здесь она была покрыта десятками огромных, идеально круглых сфер, встроенных в корпус. Большинство из них тускло светились тем же ровным фиолетовым цветом.

Но одна… одна была расколота.

По ее поверхности, словно молния, застывшая в черном стекле, шла огромная трещина. И из этой трещины сочилась та самая маслянистая, угольно-черная субстанция, которую мы видели в стенах шахты. Она не просто вытекала — она медленно, отвратительно пульсировала, словно густая черная кровь, сочащаяся из раны титана. Капли падали на металлический пол с тихим шипением и расползались уродливыми кляксами, источая едкий запах озона и чего-то гнилостного.

«Ну и гадость», — только и смог выговорить я.

«Отойдите, — голос Риты был напряжен, как натянутая тетива. — Оно… живое».

«Нет-нет, смотрите! — Сет, позабыв об осторожности, шагнул ближе, его глаза горели. — Это же… точка отказа! Место поломки!»

Кларк смотрел на сочащуюся из раны тьму, и на его лице отражалось потрясенное понимание. «Значит… Кузница не источник зла. Она просто… сломана?»

Таллос, до этого молчавший, издал короткий, горький смешок, лишенный всякого веселья. «Поломка? Поломка, которая убивает нас десятилетиями. Которая свела с ума моего отца и забрала двух моих братьев».

Но Сет его не слушал. Он указывал то на расколотую сферу, то в ту сторону, где осталась ниша с чистой рудой. В его голове, похоже, все детали головоломки наконец встали на свои места.

«Теперь я понял, — выдохнул он. — Все понял! Эта Кузница — не алтарь и не божество! Это механизм! Гигантский, немыслимый… фильтр!»

Он обвел нас лихорадочным взглядом, пытаясь донести свою догадку.

«Она должна была брать сырую, дикую энергию этой горы и очищать ее, превращая вот в те светящиеся камни, — он ткнул пальцем в сторону ниши. — В безопасное, чистое топливо! Но она повреждена! Фильтр пробит!»

Он снова указал на черную, пульсирующую жижу.

«А это, — его голос понизился до зловещего шепота, — это не руда. Это неочищенные отходы. Концентрированный яд. То, что вы называете „рудным серебром“ и „звездной пылью“, — это вирус, который должен был оставаться внутри. А Кузница — это сломанный фильтр, который веками сливает этот яд прямо в город!»

Повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением капающей на пол черной дряни.

До меня дошло. Все это время они жили на пороховой бочке, принимая ядовитые испарения за чистый кислород. Как если бы сломался каталитический нейтрализатор в машине, а ушлые дельцы начали бы продавать выхлопные газы как элитное топливо, уверяя всех, что отравление угарным газом — это просто легкое головокружение от успеха.

Мы нашли источник болезни. И он был не всесильным злом, которое нужно победить. Он был раненым, агонизирующим гигантом, чья боль отравляла все вокруг. И как, черт побери, чинить сломанного бога?

Глава 6

Я спал.

Спал так, как не доводилось, наверное, с самого детства — без сновидений, без тревог, провалившись в густую, тёмную и абсолютно пустую тишину. Тело, измотанное дорогой до Дальнегорска и нервным напряжением последних дней, наконец-то взяло своё, объявив забастовку. Рядом, под боком, ровно и глубоко дышала Шелли. Её тепло, её запах свежего хлеба и луговых цветов, само её присутствие были моим единственным якорем в этой чужой ночи, в этом чужом доме на чужом острове. Единственное, что казалось настоящим и нерушимым. Но даже сквозь эту спасительную толщу сна моё подсознание, натасканное месяцами постоянной угрозы, как цепной пёс на коротком поводке, не смыкало глаз.

И оно заорало.

Я не услышал звук — я его *почувствовал*. Короткий, сухой звон, больше похожий на внутренний щелчок в груди или треск лопнувшей струны, чем на реальный шум. Резкий, неестественный диссонанс в ночной симфонии тишины, состоявшей из скрипа половиц и завывания ветра снаружи. Я рывком сел на кровати, и сердце, ещё секунду назад бившееся ровно и сонно, уже колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. Горячая волна адреналина ударила в кровь, мгновенно смывая остатки дрёмы и оставляя после себя звенящую пустоту и ясность. Рука сама, без команды, по привычке, выработанной до автоматизма, метнулась к холодной рукояти меча, лежавшего у кровати. Пальцы сжались на привычной, шершавой коже. Готов.

Шелли проснулась мгновенно, без сонных стонов и вопросов. Просто открыла глаза, в которых в полумраке блеснули два тревожных уголька. Она всегда так просыпалась — сразу в боевой готовности.

— Что?.. — её шёпот был едва слышен, как шелест листвы.

— Тихо, — так же шёпотом ответил я, всем телом превратившись в слух.

Там, в коридоре, что-то происходило. Не было криков или шума борьбы в привычном понимании. Только этот едва различимый, прерывистый лязг металла о металл, короткие, резкие звуки глухих ударов и чьё-то сдавленное, булькающее хрипение. Звуки, которые я научился распознавать безошибочно. Звуки смерти. И я знал, *кто* там. Рита. Моя дикая кошка, моя воительница, взявшая на себя первую, самую опасную вахту у покоев Краскона.

Я вскочил на ноги, на ходу натягивая штаны. Каждая секунда казалась вязкой и тягучей, как смола. Холодный, липкий страх за Риту ледяной змеёй скользнул по позвоночнику. Я знал, насколько она хороша. Лучшая из всех, кого я видел в деле. Смертоносная, как стихия. Но я также знал, что даже лучшие могут допустить ошибку. Или просто нарваться на превосходящего числом противника.

Когда я распахнул дверь, бой уже, по сути, закончился.

Картина, открывшаяся мне, была написана в тусклых, мертвенных тонах лунного света, пробивавшегося из дальнего стрельчатого окна. Два тела в чёрной одежде и масках лежали на полу в неестественных, сломанных позах, утопая в быстро темнеющих лужах. Третий, прижатый спиной к холодной каменной стене, смотрел на Риту дикими, загнанными глазами. Кровь из его предплечья, рассечённого до кости, медленно капала на плиты, и этот звук — кап… кап… — был единственным, что нарушало звенящую тишину. Рита стояла напротив него. Невероятно спокойная, идеально сбалансированная, с двумя клинками в руках, она походила на богиню мщения, сошедшую с древней фрески. Ни капли лишнего движения, вся её фигура — воплощение смертельной угрозы.

В этот момент из своей комнаты бесшумно выскользнул Сет, уже сжимавший в руке свой кривой, как соколиный клюв, кинжал. В его глазах не было ни капли сна. Следом, тяжело ступая, появился и Кларк, его чешуйчатая кожа в полумраке казалась тёмным, матовым металлом. Нас стало больше. Весы окончательно качнулись в нашу сторону.

Наёмник, очевидно, понял, что пути к отступлению отрезаны, а подмога не придёт. В его глазах мелькнуло отчаяние смертника. С диким, каким-то звериным воплем он оттолкнулся от стены и бросился не на Риту, не на нас, а в сторону окна, через которое они, судя по всему, и проникли внутрь. Последний, безнадёжный рывок к призрачной свободе. Глупо.

Он не пробежал и двух метров.

Рита не стала его преследовать. Она сделала один плавный, почти ленивый шаг в сторону, и её нога, описав короткую, жестокую дугу, врезалась ему точно в коленную чашечку.

Хруст был отвратительно громким, влажным. Он эхом пронёсся по коридору и застрял у меня в ушах.

Наёмник рухнул на пол, взвыв от пронзительной, нечеловеческой боли. Его крик тут же захлебнулся, когда он инстинктивно попытался схватиться за раздробленное колено. Рита была уже рядом. Никакой лишней жестокости, только ледяная эффективность. Один точный, выверенный удар рукоятью кинжала в висок — и парень обмяк, ткнувшись лицом в холодные плиты. Тихо. Эффективно. Работа профессионала.

Я подошёл к ней, опуская меч, который так и не пригодился. В горле стоял ком, а сердце всё ещё не могло успокоиться. Я заставил себя мельком взглянуть на неё — ни царапины. Только капли чужой крови на щеке.

— Всё в порядке? — вопрос прозвучал глухо, почти по-идиотски.

Она коротко кивнула, вытирая свой клинок, оставшийся в руке, о тунику одного из мертвецов. Второй её меч так и торчал из затылка третьего убийцы, словно жуткое украшение.

— Живой, — бросила она, кивнув на обездвиженное тело. — Ценнее трёх трупов.

С этим не поспоришь. Мёртвые не разговаривают. А у меня к этому парню было очень, очень много вопросов.

* * *

Мы затащили его в винный погреб. Холодный, сырой, пахнущий пылью, землёй и застарелым вином. Идеальное место для допроса, где крики тонут в толще камня и никому не мешают. Сет приволок откуда-то тяжелое дубовое кресло, и мы бросили в него нашего пленника, как мешок с требухой. Рита быстро и деловито связала его, используя обрывки верёвки, найденные тут же. Её движения были лишены эмоций, словно она потрошила рыбу.

Раненый убийца, прижатый к спинке кресла, смотрел на нас дикими, загнанными глазами. Кровь из его предплечья перестала капать, но рукав уже насквозь пропитался тёмным.

— Ну что, говорун, — Сет встал перед ним, скрестив руки на груди. Его обычная театральность испарилась, осталась лишь холодная сосредоточенность хищника. — Начнём с простого. Кто? Зачем? И почему вы, ребята, так хреново лазаете по окнам?

Наёмник сплюнул на пол кровавой слюной, демонстрируя остатки непокорности.

— Пошли вы… — прохрипел он. — Братва вас из-под земли достанет. Вы — покойники.

«Братва». Звучит до боли знакомо. Обычная бандитская риторика прямиком из моих девяностых. Угрозы, замешанные на вере в собственную безнаказанность и круговую поруку. Жаль парня, он опоздал с этим лет на тридцать и на один мир.

— Братва, — Кларк медленно, с задумчивым видом обошёл кресло. Он не повышал голоса, но в его тихом, шипящем тоне была сталь, способная резать стекло. — Забавно, что ты о них вспомнил. Как ты думаешь, что они сделают, когда узнают, что трое их лучших бойцов не смогли справиться с одной женщиной и были пойманы?

Пленник дёрнулся, но верёвки держали крепко.

— Они придут за мной, — упрямо повторил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. Проскользнула нотка страха. — А вас вырежут.

— Нет, — Кларк остановился прямо перед ним, глядя ему в глаза. Его взгляд был холодным и тяжёлым, как могильная плита. — Они не придут. Они спишут тебя. Ты — проваленная операция. Отрезанный ломоть. Обуза. Прямо сейчас твой начальник, какой-нибудь Мелкий Алдан, уже докладывает наверх, что ты героически погиб, пытаясь выполнить задание. Понимаешь? Для них ты уже мёртв.

Человек-ящер был хорош. Дьявольски хорош. Никаких раскалённых щипцов и вырывания ногтей. Чистая, холодная, дистиллированная логика, которая страшнее любой физической боли. Я почти физически видел, как рушится внутренний мир этого бандита, его вера в кодекс чести воровского мира.

— Ты врёшь… — прошептал наёмник, его взгляд забегал по нашим лицам, ища хоть каплю сомнения, хоть намёк на блеф.

— Я вру? — Кларк усмехнулся, обнажив ряд острых зубов. — Я живу в этом городе. Я знаю, как здесь всё устроено. У тебя есть выбор. Ты можешь молчать, и тогда мы просто оставим тебя здесь. Рано или поздно твои дружки тебя найдут. И знаешь, что они сделают? Они будут пытать тебя, чтобы выяснить, что ты нам рассказал. Просто на всякий случай. Они не поверят, что ты молчал.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в воспалённый мозг пленника, как яду.

— Или ты можешь рассказать нам всё. Имя заказчика. И тогда, возможно, у тебя появится шанс. Шанс исчезнуть. Мы дадим тебе уйти. А твои бывшие друзья будут искать тебя долго. Очень долго. Но, может, и не найдут.

На лбу убийцы выступил холодный пот. Его защита, его вера в нерушимость «братвы», рассыпалась на глазах. Он был один. Преданный и списанный со счетов. Расходный материал.

— Валериус… — наконец выдавил он из себя, опуская голову. Голос его был сломлен и пуст. — Лорд Валериус.

Кларк кивнул, словно услышал то, что и так знал. Ни тени удивления на лице.

— Я так и думал. Приказ передал Алдан?

— Да… — пленник больше не сопротивлялся. Информация полилась из него, как гной из вскрытого нарыва. — Валериус боится. Боится, что регент очнётся. Что Краскон расскажет… о его сделках. О руде, которую они продавали в обход казны. Обо всём… Он хотел, чтобы регент замолчал навсегда.

В погребе повисла тишина, густая и тяжёлая. Вот и всё. Картина маслом. Благородный лорд, регент города, оказался банальным барыгой и убийцей, который готов устранить собственного брата, чтобы прикрыть свою задницу. А мы стояли по горло в этом дерьме, и оно продолжало прибывать.

Мы вернулись в главный зал. Воздух здесь казался таким же холодным и неподвижным, как в погребе. Пленник был лишь деталью интерьера, запертой внизу. Все наши мысли, как мотыльки на огонь, летели к одному имени.

— Валериус… — наконец выдавил Кларк. Его лицо было пепельным. Он выглядел так, словно постарел на десять лет. — Он пытался убить собственного брата… чтобы скрыть свои махинации с рудой.

— Не просто махинации, — Сет мерил шагами тесное пространство, его лицо было сосредоточенным, как у учёного на пороге великого открытия. — Он не просто продавал контрафакт. Он продавал яд. И он знал об этом. Знал, что от этой дряни люди сходят с ума.

Все смотрели на него. Все, кроме меня. Я смотрел на пыльную винную бочку в углу, но видел совсем другое. Видел гигантскую машину, висящую в пустоте космоса. Видел чёрные, гниющие вены, пронизывающие камень. Слышал крики, которые слышала только Иди. Все эти разрозненные, безумные куски головоломки вдруг начали складываться в одну, чудовищную по своим масштабам картину. Теория, которая казалась бредом сумасшедшего, обретала железную, пугающую логику.

— Ребята, — я прервал их, и мой голос прозвучал в тишине непривычно громко. — Вы все думаете слишком мелко.

Они уставились на меня. В их взглядах читалось недоумение.

— Мы ищем мотив в деньгах, во власти… Это всё правильно, но это лишь симптомы. Побочные эффекты. Мы пытаемся лечить насморк, не замечая, что у пациента рак четвёртой стадии.

Я обвёл их взглядом. Сет, Кларк, Рита, Шелли, Иди. Моя странная, невозможная семья в центре этого безумного мира. Моя ответственность.

— Давайте сложим всё вместе. Древняя, немыслимая технология, которую местные принимают за магию. Кузница, которая работает как… фильтр. Иди, которая слышит «шум» — боль всей этой системы. Летающие в пустоте острова…

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, чувствуя, как безумная теория обретает плоть и кровь, становясь единственно возможным объяснением.

— Представьте на секунду, что Ашер — это не мир. Это… корабль. Гигантский, древний космический корабль, застрявший между мирами. Ковчег, если хотите. Корабль поколений.

Кларк недоверчиво покачал головой, его прагматичный ум террианца отказывался принимать такую фантастику. А Сет, наоборот, замер, и в его глазах вспыхнул огонёк лихорадочного понимания. Он, как алхимик, как учёный, был ближе к истине, чем все они.

— Тогда руда, — продолжил я, чувствуя, как слова сами находят дорогу, — это не просто камень. Это его кровь. Топливо, энергия, система жизнеобеспечения. А то, что вы называете «Первородной Тьмой», «рудным помешательством»… это не проклятие. Это вирус. Системная ошибка, которая заражает кровь корабля.

— А Кузница… — выдохнул Сет, подхватывая мою мысль, его голос дрогнул от догадки.

— … это его иммунная система, — закончил я. — Огромный, сложный механизм, который должен был очищать кровь, фильтровать вирус. Но он сломан. И уже много веков он сливает концентрированный яд прямо в вены этого мира.

Повисла оглушительная тишина. Моя гипотеза, озвученная вслух, больше не казалась безумной. Она объясняла всё. И от этого становилось по-настоящему страшно.

Иди, стоявшая до этого с закрытыми глазами, словно прислушиваясь к чему-то, тихо сказала:

— Вот почему там была тишина. Рядом с чистой рудой. Там нет боли.

— Тогда Валериус… — прошептал Кларк, и его лицо стало ещё бледнее. — Если он знает об этом… он не просто заговорщик. Он не просто продаёт яд, чтобы заработать.

— Именно, — я кивнул, и холод пробежал по моей спине. — Он не пытается починить систему. Наоборот, он использует её поломку. Он намеренно распространяет заразу, потому что эта болезнь даёт ему власть. Контроль. Он не просто коррумпированный чиновник.

Я посмотрел в их потрясённые лица и произнёс то, что стало нашей новой, страшной правдой.

— Наш враг — жрец больного бога. И он делает всё, чтобы его бог никогда не выздоровел.

Глава 7

Зал совета Дальнегорска производил гнетущее впечатление. Он напоминал склеп, в котором по ошибке решили провести съезд директоров похоронного бюро. Тяжелые, вековые гобелены, изображавшие героические победы чешуйчатых предков над кем-то, кого они, судя по всему, успешно истребили, глушили любые звуки, создавая ватную, давящую тишину. Воздух был спертым, застоявшимся, пропитанным запахами пыли, холодного полированного камня и концентрированного лицемерия, которое, казалось, въелось в сами стены.

За длинным столом из черного, как ночь, базальта сидели лорды. Напыщенные, холеные, с лицами, на которых вселенская скука боролась с брезгливым презрением ко всему, что находилось за пределами их мира. Стая старых, жирных грифов, терпеливо ожидающих, когда добыча сама сдохнет от бессилия.

Мы с Сетом стояли у стены, чуть позади Кларка, как два телохранителя из дешевого земного боевика. Нам даже стульев не предложили — жест, говорящий сам за себя. *«Вы здесь не ровня, вы — прислуга».* Что ж, мне так даже удобнее. Из положения стоя проще реагировать. Ноги уже привычно нашли опору, плечи расслаблены, но всё тело — натянутая струна. Готовность.

А во главе стола, в кресле, больше похожем на трон из обсидиана, восседал главный гриф — Валериус. Он не просто сидел, он царил. Его гладко зачесанные назад седеющие волосы блестели в мертвенном свете химических люстр, на тонких, бескровных губах играла снисходительная улыбка. Он был уверен в себе, как фокусник, который знает, что все карты в колоде — крапленые. Его спокойствие раздражало. Оно было неестественным, как затишье перед бурей.

«Я созвал вас по экстренному вопросу, лорды».

Голос Кларка, обычно мягкий и вкрадчивый, звенел, как перетянутая гитарная струна. Он стоял, опираясь костяшками пальцев на холодную поверхность стола, и буравил взглядом одного лишь Валериуса. Вся его поза кричала о вызове.

Один из лордов, толстяк с тройным подбородком и лицом, похожим на недопеченный пирог, лениво хмыкнул, не отрываясь от созерцания своих ухоженных ногтей. «Экстренному, посол? Не припомню, чтобы дела Нижних Ярусов и их… обитателей когда-либо были экстренными. Разве что крысы объявили войну?»

По залу прокатились сдержанные, маслянистые смешки. Звук был таким же неприятным, как скрип пенопласта по стеклу.

«Действительно, Кларк, — Валериус развел руками, изображая искреннее, отеческое участие. — У тебя, должно быть, очень веские причины отрывать нас от важных государственных дел. Мы как раз обсуждали новый налог на импорт шелка».

*«Очень важные дела, ага. Дележка бабла»,* — мысленно хмыкнул, ощущая, как под рубашкой напрягаются мышцы спины. Этот спектакль начинал меня утомлять.

«Речь пойдет о покушении на жизнь лорда-регента Краскона, — отрезал Кларк, и его слова, как камни, упали в вязкую тишину. Смешки мгновенно стихли. — И о причине этого покушения».

В зале повисла напряженная пауза. Даже толстяк перестал жевать воздух и уставился на Кларка. Я чувствовал, как изменилась атмосфера: скука улетучилась, сменившись настороженностью.

«Покушение? — Валериус слегка наклонил голову, его улыбка ни на секунду не дрогнула, но в глазах мелькнул холодный, оценивающий блеск. — Какая… трагическая новость. Бедный мой брат. И вы, конечно же, знаете, кто стоит за этим гнусным преступлением?»

«Да, — Кларк выпрямился, и его голос загремел под низкими сводами зала, набирая силу. — Я знаю. Мы поймали одного из убийц. И он все рассказал».

Он сделал паузу, обводя взглядом застывшие, лоснящиеся лица лордов, давая своим словам впитаться.

«Заказчик покушения сидит сейчас с нами за одним столом».

Тишина, которая повисла в зале, была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Десяток пар глаз, как по команде, метнулись к Валериусу. А тот — ни в одном глазу. Этот гад заслуживал «Оскара» за лучшую мужскую роль. Он медленно, с неподдельным удивлением, поднял идеально вылепленную бровь. На его лице отразилось искреннее, театральное недоумение.

«Неужели? — его голос был бархатным, полным фальшивого сочувствия и скорби. — Кто-то из этих почтенных лордов? Кларк, мальчик мой, это очень серьезное обвинение. Ты уверен, что не бредишь от горя?»

Кларк не дрогнул. Он смотрел Валериусу прямо в глаза, и в его взгляде была холодная, спрессованная ярость.

«Я не брежу. И я не обвиняю никого из этих… почтенных лордов».

Он сделал шаг вперед, и его кулаки, лежавшие на столе, сжались так, что костяшки побелели. Я видел, как дрожит жилка у него на виске.

«Я обвиняю тебя, Валериус! Я обвиняю тебя в государственной измене и в организации покушения на жизнь твоего собственного брата, лорда-регента Краскона!»

На секунду в зале снова воцарилась тишина. А потом он взорвался.

Не просто смехом. Это был хохот. Громкий, утробный, оскорбительный хохот стаи гиен, которым рассказали отличный анекдот. Тот самый толстяк с тройным подбородком так хохотал, что его жирное тело тряслось, как желе. Он стучал кулаком по столу, вытирая выступившие от веселья слезы.

«Измена! — прохрипел он, задыхаясь. — Посол умом тронулся! Совсем сбрендил на своих Нижних Ярусах!»

Валериус поднял руку, призывая к тишине. Он не смеялся. На его лице была маска скорби и вселенского сочувствия. Он смотрел на Кларка так, как смотрят на буйного пациента в лечебнице для душевнобольных.

«Бедный, бедный Кларк, — он покачал головой, и в его голосе зазвенели фальшивые слезы. — Горе… оно затуманило твой разум. Я понимаю. Желание найти виновного толкает тебя на отчаянные шаги. Лорды, — он обвел взглядом утихший зал, — я прошу вас проявить снисхождение. Наш юный друг явно не в себе».

*Отличный ход, ублюдок. Классика жанра. Если не можешь опровергнуть обвинение — дискредитируй обвинителя. Выставить его сумасшедшим, которого жалко.* Я почувствовал, как во рту появился горький привкус злости.

Но Кларк не собирался подыгрывать этому спектаклю.

«Я в полном порядке, — его голос был ровным и холодным, как лезвие гильотины. — И у меня есть доказательства».

«Доказательства? — Кларк не дрогнул. — Что ж. Иногда лучше один раз увидеть». Он едва заметно кивнул в нашу сторону — условный сигнал, который мы отработали.

На сцену вышел Сет. Мой камрад двигался с грацией хищной птицы, бесшумно и целеустремленно.

Он нес свой полевой набор в полированном деревянном ящике, похожем на саквояж врача из старого кино. С деловитым видом он водрузил его на стол, и глухой стук дерева о базальт заставил нескольких лордов вздрогнуть.

«Прошу прощения, что отвлекаю вас от обсуждения столь насущных проблем, как налоги на шелк, — начал человек-сокол, и в его голосе не было ни капли обычной иронии. Он был предельно серьезен. — Но для чистоты эксперимента нам понадобится наглядный образец».

Его взгляд скользнул по столу и остановился на высокой, тонкой вазе с одним-единственным белоснежным цветком, похожим на земную лилию. «Вот это, например, подойдет идеально».

«Ты собираешься играть с цветочками, птичник?» — хмыкнул толстяк, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Скорее, нервозность.

Сет проигнорировал его. Он аккуратно извлек цветок из воды, стряхнул прозрачные капли и установил его в небольшую металлическую подставку, которую достал из ящика. «Простая форма жизни. Здоровая, полная сил… пока что».

Затем он открыл саквояж. Внутри, на черном бархате, как зловещие артефакты, лежали два образца. Один — тот самый камень из тайника Кузницы, пронизанный нитями спокойного, серебристо-голубого света. Второй — уродливый, пористый кусок «рудного серебра», который мы подобрали в шахте. Он слабо, болезненно пульсировал, словно больное сердце обреченного.

Сначала Сет взял чистый образец. «Это, милорды, руда в ее первозданном, очищенном виде. Энергия, дающая жизнь, а не отнимающая ее». Он поднес камень к цветку. Ничего не произошло. Лилия оставалась безупречно белой и свежей.

«А это, — голос Сета стал тверже, когда он, используя длинные стальные щипцы, осторожно извлек второй, черный камень, — то, что лорд Валериус и его сообщники продают под видом „звездной пыли“».

Он положил черный камень на подставку рядом с цветком, не касаясь его.

Секунду ничего не происходило. Толстяк уже начал было ухмыляться. И тут началось.

Сначала едва заметно задрожали кончики лепестков, словно от ледяного сквозняка. Затем они начали скручиваться, будто от прикосновения невидимого огня. Белоснежный цвет стремительно тускнел, на глазах сменяясь трупной серостью. Это было похоже на ускоренную съемку процесса гниения из фильма ужасов. Серый цвет перешел в грязно-бурый, а затем в угольно-черный. Стебель, еще мгновение назад упругий и сильный, поник, и вся лилия, превратившись в горстку черной, влажной трухи, осыпалась на стол. Весь процесс занял не больше десяти секунд.

В зале воцарилась гробовая тишина. Смех не просто смолк — он умер, так же, как этот несчастный цветок. У толстяка отвисла челюсть, глаза вылезли из орбит. На лицах остальных лордов отражалась смесь ужаса и отвращения. Кто-то испуганно ахнул.

Сет аккуратно убрал черный камень обратно в ящик, будто прятал улику с места преступления. «Никакой магии, джентльмены. Чистая наука. Яд в его концентрированной форме».

Кларк подождал, пока последний лепесток, ставший черной трухой, не осядет на полированную поверхность стола. В зале стояла такая тишина, что я, кажется, слышал, как пылинки оседают на гобелены.

«Это, — голос Кларка был тихим, но резал по ушам, как скальпель, — то, что вы делаете с нашим народом. День за днем. Вы продаете им яд, называя его лекарством. Вы смотрите, как они гниют заживо, и считаете свою прибыль».

«Какой пафос, — Валериус первым пришел в себя. Он попытался улыбнуться, но вышло криво, как у покойника. Его лицо стало пепельным. — Дешевый фокус, Кларк. Немного алхимии, немного театра. Ты думаешь, этим можно кого-то обмануть?»

«Фокус? — Кларк усмехнулся без тени веселья. — Хорошо. Тогда вот тебе еще один».

Он полез во внутренний карман камзола и вытащил небольшой, мутно-серый кристалл. Небрежным движением он бросил его на стол. Кристалл со стуком прокатился по базальту и замер прямо в центре, между рассыпанной трухой цветка и дорогими кубками.

«Что это еще за булыжник?» — пробормотал толстяк, инстинктивно отодвигаясь, словно боялся, что и он сейчас сгниет.

«Это, почтенный лорд, называется „кристалл памяти“. Довольно редкая штука, — пояснил Сет с видом лектора, наслаждаясь моментом. — Записывает звук. И воспроизводит его».

Кларк протянул руку и коснулся кристалла. Тот вспыхнул тусклым, грязноватым светом, и по залу разнесся голос. Хриплый, сломленный, полный страха и боли. Голос нашего пленника-наемника.

*«…он хотел, чтобы регент замолчал навсегда…»*

Лорды замерли. Валериус окаменел. Его пальцы впились в подлокотники трона.

*«…боится, что Краскон расскажет… о его сделках… о руде, которую они продавали в обход казны…»*

Я видел, как лица лордов меняются. Скепсис сменялся тревогой, тревога — страхом. Они переводили взгляды с мерцающего кристалла на своего лидера. Стая шакалов, почуявшая, что вожак ранен и скоро сам станет добычей.

«Кто отдал приказ?» — прозвучал в записи холодный, безжалостный голос Кларка.

Пауза. Всхлип. А потом имя, произнесенное, как приговор.

*«Приказ передал Алдан… Мелкий Алдан. Он сказал… он сказал, это личное распоряжение лорда Валериуса…»*

В тот момент, когда прозвучало имя «Алдан», я это увидел. Всего на долю секунды. Легкий, почти незаметный спазм прошел по лицу Валериуса. Его левый глаз дернулся. Рука, лежавшая на подлокотнике трона, сжалась так, что костяшки побелели. Маска не просто треснула — она раскололась, и на мгновение я увидел под ней холодную, безжалостную морду загнанного в угол хищника.

Он понял. Мы знаем не только про него. Мы знаем про его правую руку, про исполнителя. Про всю цепочку.

Игра в благородство закончилась. Валериус понял, что загнан в угол, и его лицо превратилось в уродливую маску неприкрытой ярости. Он больше не играл.

«Стража!» — его голос сорвался на визг, полный паники и злобы. Он вскочил со своего трона, опрокинув тяжелый кубок с водой. «Взять их! Взять этих изменников! Они все покойники!»

Двери зала с гулким грохотом захлопнулись. По периметру помещения, словно из-под земли, выросли гвардейцы в черной броне с гербом Валериуса. Не городская стража. Его личные псы. Они молча, без лишних команд, обнажили мечи. Десяток откормленных, хорошо вооруженных головорезов. Ловушка захлопнулась.

Лорды, еще минуту назад хохотавшие, теперь вжимались в свои кресла, пытаясь стать как можно меньше. В воздухе отчетливо запахло их страхом — кислым, неприятным.

«Ну что, дипломат, — я негромко обратился к Кларку, не сводя глаз с ближайшего гвардейца и уже просчитывая дистанцию до него. — Кажется, переговоры зашли в тупик».

«Зато как эффектно, — прошипел в ответ Сет, его рука уже легла на рукоять спрятанного под камзолом клинка. В глазах друга плясали опасные огоньки. — Я всегда любил хорошие финалы».

«Это еще не финал», — отрезал Кларк. Его лицо было бледным, но решительным. Он сделал свой ход, и теперь была наша очередь.

«Ты прав, мальчик, — прошипел Валериус, указывая на нас дрожащим пальцем. — Это ваше начало. Начало долгой и мучительной смерти! Взять их!»

Гвардейцы шагнули вперед, единым слаженным движением.

И в этот самый момент тишину разорвал оглушительный треск.

Двери, только что казавшиеся несокрушимой преградой, разлетелись в щепки, словно их ударили невидимым тараном. Огромные дубовые створки сорвало с кованых петель, и они с грохотом рухнули внутрь, едва не пришибив пару лордов, которые с визгом отскочили в стороны.

В проломе, в клубящемся облаке пыли и щепок, стояли три фигуры.

Слева — Таллос. Его лицо было мрачной каменной маской, а в огромных руках он сжимал шахтерский молот, на котором виднелись свежие зазубрины от дверных петель. Справа — Рита. Спокойная, собранная, с двумя клинками в руках, она была похожа на пантеру, готовую к прыжку. А за их спинами — десятки угрюмых, обозленных лиц. Шахтеры. Братва. Вооруженные кто чем — кайлом, топорами, тяжелыми цепями.

«Простите за шум, — голос Риты был обманчиво тихим, но в мертвой тишине зала он прозвучал как приговор. — Дверь, кажется, заклинило».

Моя женщина. Черт побери, я обожаю эту кошку. Уголки моих губ сами собой поползли вверх.

«Началось, — глухо прорычал Таллос, делая шаг внутрь. Его тяжелые ботинки хрустнули по обломкам. — По всему городу».

И зал взорвался. Это была уже не драка. Это была бойня. Гвардейцы Валериуса, опешив на секунду, с яростью бросились на ворвавшихся. Шахтеры встретили их с не меньшей злобой. Зал заседаний, еще недавно бывший оплотом власти и лицемерия, превратился в адскую мясорубку. Звон стали смешался с хрустом костей, яростными криками и предсмертными хрипами.

Мы с Сетом тоже не стояли в стороне. Пока лорды расползались по углам, как тараканы, мы рванулись вперед, пробиваясь через свалку тел к главной цели.

Валериус.

Глава 8

Зал совета остался позади, превратившись в дымящуюся братскую могилу для амбиций Валериуса и его прихвостней. Мы вывалились на площадь, и меня тут же окатило волной раскаленного воздуха, густого, как бульон, и пропитанного криками, запахом горелого камня и меди. Город горел.

Это не было похоже на организованное сражение, каким я его представлял по земным фильмам. Никаких четких линий фронта, никаких знамен. Это был припадок, эпилептический удар, сотрясавший Дальнегорск в конвульсиях слепой ярости. Повсюду вспыхивали короткие, яростные стычки, бессмысленные и беспощадные. Вот тройка гвардейцев в угольно-черной броне Валериуса, действуя слаженно, как хищники, теснит к оплавленной стене двух солдат городской стражи. Их движения были отточены, но в глазах плескался страх. А вот из переулка, похожего на темную пасть, вылетает ватага шахтеров с молотами и кайлом наперевес. Их лица перекошены от ненависти, в руках — орудия труда, ставшие орудиями убийства. С диким, утробным ревом они обрушиваются на черных гвардейцев с тыла. Каша. Кровавая, безумная каша, в которой свои и чужие смешались в единую массу боли и смерти.

«Вот дерьмо…» — выдохнул Сет, прикрывая лицо рукавом от едкого дыма, который забивал легкие и выжигал глаза. «Это уже не переворот, это гражданская война в миниатюре». Его обычно ироничный тон сейчас звучал глухо и напряженно.

«Они режут друг друга!» — в голосе Кларка звенел неподдельный ужас. Он с остекленевшим взглядом смотрел, как шахтеры, за пару мгновений превратив в фарш отряд Валериуса, тут же сцепились с выжившими солдатами городской стражи. Для них любая форма была красной тряпкой, символом ненавистной власти.

«Отлично, — прорычал Таллос. Его огромная фигура казалась частью этого первобытного хаоса. Глаза горели фанатичным огнем, а на губах играла жестокая усмешка. — Пусть грызутся, как пауки в банке. Мы уберем тех, кто останется».

Гениально. Просто сидеть и ждать, пока город сожрет сам себя. Я шагнул к нему, резким движением схватив за массивное плечо и разворачивая к себе. Сталь его наплечника была горячей. «Гениальный план, вождь краснокожих. Только пока ты будешь ждать, пока они тут все передохнут, Валериус доберется до главной цели».

Таллос с силой вырвал плечо, едва не сбив меня с ног. «Мне плевать на твои цели, чужак! Моя цель — сжечь этот гадюшник дотла!»

«Цитадель! — перекричал его Кларк. Его аристократическая сдержанность слетела, обнажив сыновний страх. Лицо было белым, как полотно. — Мой отец! Патриарх! Валериус пойдет за ним, чтобы узаконить свою власть! Чтобы это безумие стало новым порядком!»

В этот момент из-за угла, спотыкаясь о трупы, выскочили еще пятеро в черном. Они заметили нас — разношерстную группу, слишком выделявшуюся на общем фоне. Их командир, ткнув в нашу сторону мечом, что-то рявкнул, и они, не раздумывая, бросились в атаку.

«Поговорим позже», — бросила Рита. Ее голос был спокоен, но в нем слышался холод клинка, покидающего ножны.

Она не стала ждать. Одним плавным, текучим движением она шагнула им навстречу, и ее клинки превратились в серебристый смерч, запевший свою смертельную песню. Я рванулся за ней, инстинктивно прикрывая спину, и мой меч со скрежетом встретил клинок, нацеленный ей между лопаток. Воздух наполнился сухим звоном стали, влажным хрустом ломаемых костей и короткими, удивленными вскриками. Таллос, на секунду опешив от нашей с Ритой слаженности, взревел и со своим молотом врезался в их строй, как товарный поезд в легковую машину. Через десять секунд все было кончено.

Мы стояли, тяжело дыша, над пятью телами. Вокруг продолжал бушевать ад.

«Он прав, — я посмотрел на Кларка, вытирая клинок о плащ убитого врага. — Пока тут идет королевская битва без правил, главный злодей идет за короной. Нам нужно в Цитадель. Сейчас же».

Таллос с отвращением сплюнул на изуродованный труп одного из гвардейцев. «Проклятье. Ладно. Но пусть только кто-то из этих „благородных“ встанет у меня на пути…»

«Договорились, — кивнул я, принимая его условие. — Рита, Сет — со мной. Кларк, Таллос — ведите своих людей. Старайтесь не убивать друг друга по дороге».

Мы рванулись через площадь, превратившись из группы заговорщиков в острие копья, пробивающее себе дорогу сквозь агонизирующее тело города. Наш хрупкий, негласный союз, рожденный в огне и ненависти, двинулся к последнему оплоту старой власти, и я чувствовал, как он может развалиться в любую секунду.

Стены Цитадели вздымались перед нами, как клыки доисторического чудовища. Уродливая, неприступная каменная коробка, лишенная всякого изящества. Она была построена с одной-единственной целью — сказать всем остальным «пошли вон». И сейчас это «пошли вон» звучало особенно убедительно, подкрепленное криками умирающих.

Бой здесь кипел уже не хаотичными вспышками, а превратился в полноценную, грамотную осаду. Черные гвардейцы Валериуса, элита его армии, действовали слаженно и безжалостно. Они не лезли напролом, а волна за волной катились на стены, прикрываясь огромными щитами. Тяжелый таран, окованный железом и похожий на гигантского броненосца, с глухим, тошнотворным стуком бил в массивные ворота. Каждый удар отдавался дрожью в земле и холодком в моем животе. Со стен отвечали — летели арбалетные болты, редкие камни, лилось что-то горячее и вонючее, от чего кожа нападавших пузырилась и слезала лохмотьями. Воздух звенел от сотен звуков одновременно: приказов, лязга стали, предсмертных хрипов и этого мерного, сводящего с ума стука тарана.

«Черт… — Кларк с отчаянием смотрел на ворота, которые уже начали поддаваться, крошиться под ударами. — Мы опоздали. Он бросил на штурм все, что у него было».

«Отлично, — прорычал Таллос, сжимая рукоять своего молота так, что побелели костяшки. Его глаза горели диким огнем предвкушения. — Пусть грызутся. Чем больше этих ублюдков поляжет под стенами, тем меньше работы останется нам».

Я снова схватил его за плечо, уже не пытаясь быть вежливым. «Гениальный план, вождь краснокожих. Только пока ты будешь стоять тут и наслаждаться зрелищем, Валериус найдет твоего отца, Кларк, и заставит его подписать указ о передаче власти. Приложит его руку к бумаге, может, даже отрезанную. И тогда все это будет зря. Все эти смерти будут напрасны».

«Он прав, — Сет мягко, но настойчиво оттащил меня от разъяренного шахтера. — Нам нужно внутрь. И быстро. И желательно не через главный вход, там сейчас мясорубка, в которой нас перемелют вместе со всеми».

«Есть другой путь! — Кларк, вынырнув из ступора, ткнул пальцем вдоль стены, туда, где тень была гуще. — Технический туннель! С северной стороны! Через него вывозят мусор и поставляют провизию!»

«Как удобно, — сплюнул Таллос, не упустив случая для колкости. — У благородных всегда есть черный ход для мусора. И для крыс».

«Заткнись и беги, — бросила ему Рита, не оборачиваясь. Она уже двигалась вдоль стены, ее силуэт был почти невидим. Она прижималась к камням, используя любую тень как укрытие. — Или оставайся тут и считай трупы».

Это подействовало лучше любых уговоров. Таллос злобно зыркнул ей в спину, но его ноги уже несли его вперед, вслед за нами.

Мы неслись вдоль основания Цитадели, как те самые крысы, ищущие лазейку в амбаре. Хаос осады был нашим лучшим прикрытием. Грохот и крики заглушали наши шаги. Дважды мы натыкались на патрули в черном, высланные для охраны периметра, и оба раза схватка была короткой, злой и тихой. Рита и Сет действовали как единый, отлаженный механизм убийства, я прикрывал фланги, следя, чтобы никто не поднял тревогу. А Таллос… Таллос просто шел напролом, и его молот с влажным хрустом превращал черепа в крошево, прежде чем их обладатели успевали издать хоть звук.

Наконец Кларк резко остановился у неприметной, заросшей ядовитым плющом ниши в стене. Внутри, в глубокой тени, виднелась низкая, обитая железом дверь.

«Здесь!»

Дверь была заперта изнутри. Толстый засов, скорее всего.

«Отойдите», — глухо прорычал Таллос.

Он шагнул вперед, расставив ноги для устойчивости. Его молот со свистом рассек воздух и обрушился на петли. Раз. Второй. С оглушительным скрежетом и треском лопнувшего металла дверь подалась внутрь, открывая перед нами темный, пахнущий сыростью, гнилью и отчаянием проход.

«После вас», — язвительно поклонился Сет, пропуская Таллоса вперед.

Мы нырнули в узкий туннель, оставив за спиной грохот и крики осады. Теперь мы были в брюхе зверя. И где-то в его недрах главный паразит уже добирался до сердца.

Последняя баррикада была нагромождением тяжелой, антикварной мебели — массивные шкафы из темного дерева, комоды с потускневшей бронзой, выпотрошенные кресла, сваленные в кучу перед двустворчатыми дверями покоев. Грубо, но, судя по всему, эффективно. *Похоже на работу тех, кто привык заваливать штреки в шахтах, а не строить укрепления.*

«К черту эту рухлядь!» — прорычал Таллос, занося свой чудовищный молот для удара. Мускулы на его спине перекатились под грязной рубахой.

«Стой!» — Кларк бросился к нему, отчаянно хватая за руку с молотом. Его лицо исказилось от ужаса. «Отец! Ты же его оглушишь! Или обвалишь потолок нам на головы!»

«Лучше пусть будет глухим, чем мертвым», — огрызнулся шахтер, но удар все же не нанес, поколебавшись.

«Он прав, — вмешался я, вставая между ними. Воздух потрескивал от их взаимной ненависти. — Проломимся с шумом — и Валериус точно будет знать, где мы. Он может убить Патриарха, не дожидаясь нас. Рита?»

Моя кошка не ответила. Она уже была у завала. Не человек, а тень. Она скользила вдоль нагромождения, простукивая дерево костяшками пальцев, прислушиваясь к звуку, ища слабое место. Ее палец остановился на массивной, вычурно вырезанной ножке огромного дубового шкафа, который служил основанием всей конструкции. «Сюда. Это — точка опоры. Если качнуть все вместе… вся эта куча поедет в сторону».

«Давайте!» — выдохнул Кларк, в его голосе смешались надежда и страх.

Мы навалились. Я, Сет, Таллос, с отвращением отбросивший свой молот, и даже Кларк, упершись худым плечом в резную дверцу. Дерево заскрипело, протестуя, застонало, как живое. Секундное, нечеловеческое напряжение, от которого затрещали мышцы и потемнело в глазах. Я чувствовал, как дрожит каждый мускул в моем теле. И вот, с последним общим рывком, вся конструкция, потеряв равновесие, с оглушительным грохотом рухнула в сторону, подняв густое облако вековой пыли, от которого запершило в горле.

Путь был свободен.

Не сговариваясь, мы рванулись вперед. Двери распахнулись от одного моего толчка, и мы ворвались в покои Патриарха, готовые ко всему — к засаде, к виду умирающего старика на окровавленном ложе, к чему угодно.

Но не к этому.

Комната была погружена в тишину. Тишину настолько глубокую, что она казалась оглушительной после грохота битвы снаружи. В воздухе пахло старыми книгами, пылью и воском от оплывших свечей. И посреди комнаты, спиной к нам, у высокого стрельчатого окна, выходившего на пылающий город, стояла фигура.

Он не лежал в кровати. Не был прикован к креслу. Он стоял на своих ногах. Высокий, с неестественно прямой для его возраста спиной, одетый в простой, но строгий домашний халат из темного бархата.

Он медленно обернулся на скрип распахнутых дверей.

Это не был дряхлый, выживший из ума старик, которого я ожидал увидеть. На нас смотрел Лорд-Патриарх Тибериус. И в его глубоко запавших глазах не было ни тени безумия или страха. Только холодный, ясный, как зимнее небо, огонь разума. И бесконечная, вселенская усталость человека, который прожил слишком долго и увидел слишком много.

Он посмотрел на нас — на меня, на Риту, на Таллоса, — но его взгляд скользнул мимо, остановившись на Кларке.

«Сын», — его голос был слаб от старости, но тверд, как гранит.

«Отец! — Кларк шагнул к нему, протягивая руки. — Ты… ты все…»

«Да, — прервал его старик, и в этом единственном слове было все: горькое прозрение, осознание предательства, принятие неизбежного. — Я все понял. Слишком поздно».

Старик не ответил на немой вопрос сына. Его взгляд, тяжелый, как свинцовый саван, скользнул с лица Кларка на ощерившегося Валериуса, а затем на нас. В нем не было страха, мольбы или сожаления. Только холодная, как сталь кузнечного молота, решимость человека, который принял последнее в своей жизни решение.

«Слишком поздно, — повторил он, и его голос был спокоен, как у судьи, зачитывающего приговор самому себе. — Но не для всего».

И он двинулся.

Не как дряхлый старик, а как человек, у которого осталась одна-единственная, самая важная цель в жизни. Он резко развернулся и быстрыми, почти бегущими, шаркающими шагами бросился не к нам и не к выходу. Он устремился к дальней стене, где в глубокой нише виднелась архаичная конструкция из камня и потускневшей меди. Что-то вроде пульта управления из фильмов про капитана Немо. Несколько огромных, покрытых зеленой патиной рычагов торчали из каменного основания, как ребра какого-то доисторического чудовища.

«Отец, что ты делаешь⁈» — вскрикнул Кларк, инстинктивно бросаясь за ним.

«Он пытается сбежать!» — прорычал Таллос, вскидывая свой молот, готовый метнуть его через всю комнату.

Но в этот самый момент одна из резных панелей в стене с шипением отъехала в сторону, и в комнату, шатаясь, ворвался Валериус. Его дорогой камзол был порван и испачкан сажей, на щеке — свежая кровоточащая царапина, а глаза горели безумным, загнанным огнем. За его спиной маячили двое его личных гвардейцев, таких же потрепанных, но с мечами наголо.

Увидев Патриарха у консоли, Валериус мгновенно понял все. Его лицо потеряло остатки цвета.

«Остановитесь, старый дурак!» — его голос сорвался на визг, полный паники и животного ужаса.

Тибериус даже не обернулся. Он уже положил свои старческие, покрытые пигментными пятнами, но на удивление сильные руки на два центральных рычага.

«Именно так, Валериус, — спокойно, но так, чтобы слышали все в комнате, ответил он. — Дурак. Потому что слишком долго верил тебе. Потому что позволил паразиту расти на теле моего города».

Он навалился на рычаги всем своим весом. Мышцы на его худых руках вздулись, лицо исказилось от нечеловеческого напряжения. Раздался оглушительный, протестующий скрежет металла по камню — звук, который, казалось, не раздавался здесь столетиями.

«Убейте его! Взять его!» — взревел Валериус, указывая на старика дрожащим пальцем.

Его гвардейцы рванулись вперед. Но было поздно.

С последним, отчаянным усилием, с хрипом, вырвавшимся из груди, Патриарх опустил рычаги до упора.

Раздался низкий, гулкий, сотрясающий самые основы мироздания удар. Словно где-то в глубине горы лопнуло сердце титана, и его последняя пульсация пошла по камню.

С последним, отчаянным усилием Патриарх опустил рычаги до упора.

И мир раскололся.

Низкий, гулкий, сотрясающий самые основы мироздания удар пришел не снаружи. Он родился где-то глубоко под нашими ногами, в каменном сердце горы, и рванулся вверх, заставив пол Цитадели подпрыгнуть, как палубу корабля в девятибалльный шторм.

Я инстинктивно вцепился в ближайшую колонну, чтобы не упасть, чувствуя, как древняя кладка вибрирует и крошится под пальцами. Воздух наполнился оглушительным скрежетом — звуком, с которым камень, простоявший тысячу лет, сдавался и ломался под чудовищным давлением.

«Назад!» — голос Риты был резким, как удар хлыста. Она уже двигалась, одним молниеносным движением оттаскивая оцепеневшего Кларка от зоны обрушения.

Двое гвардейцев Валериуса, бросившиеся на Патриарха, замерли на полпути, потеряв равновесие. Их выучка и рефлексы оказались бесполезны против геологии. Огромный кусок потолка, размером с небольшой грузовик, с оглушительным треском отделился от свода и рухнул вниз, погребая их под тоннами камня и облаком вековой пыли.

Валериус издал тонкий, панический визг, похожий на поросячий, и метнулся обратно к своему тайному ходу. Но было поздно. Вся секция комнаты, где стоял он и где совершил свой последний подвиг старый Патриарх, начала складываться, как карточный домик. Каменная консоль, фигура старика, мечущийся Валериус — все это в одно мгновение исчезло в ревущем хаосе падающих обломков. Гора забирала свое, хороня и героя, и предателя в одной братской могиле.

Толчки прекратились так же внезапно, как и начались. В наступившей тишине, нарушаемой лишь треском оседающих камней и тихим звоном в ушах, повисло густое, удушливое облако пыли. Я кашлял, задыхаясь, пытаясь выплюнуть каменную крошку, и пробовал разглядеть хоть что-то в этом сером тумане.

«Все целы?» — хрипло выдавил я, проверяя, на месте ли руки и ноги.

«Живы», — раздался спокойный голос Риты откуда-то справа. Она всегда была якорем в любом шторме.

Таллос стоял, опустив свой молот, и смотрел на гору обломков, образовавшуюся на месте роскошных покоев. На его грубом лице не было ни злорадства, ни радости. Только потрясенное, почти суеверное уважение к масштабу произошедшего.

«Он… он обрушил Материнскую Жилу, — прошептал Сет, и в его голосе было благоговение ученого, ставшего свидетелем чуда. — Вручную. Это… это должно было быть невозможно. Энергия, необходимая для этого…»

Из облака пыли донесся сдавленный, полный отчаяния всхлип. Кларк. Он стоял на коленях и смотрел на каменную могилу, в которой только что похоронили его отца и его врага.

«Отец…»

*Старик не просто нажал на стоп-кран. Он взорвал к чертям всю электростанцию, забрав с собой и главного паразита. Адский способ уйти на пенсию. Жертва, достойная короля.*

И тут, в этой оглушительной, звенящей тишине, я увидел ее. Иди.

Она стояла посреди хаоса и разрушения, но ее не касалась ни пыль, ни паника. Напряжение, которое всегда, сколько я ее знал, искажало ее черты, исчезло. Плечи, всегда сжатые в ожидании боли, были расслаблены. Она сделала один глубокий, дрожащий вдох, словно впервые в жизни пробовала на вкус чистый воздух, без примеси чужих мыслей и страданий.

Она медленно открыла глаза. В них больше не было муки и загнанности. Только чистота, покой и безмерное, тихое облегчение. Ее взгляд нашел мой через пыльную завесу, и на губах появилась слабая, дрожащая, но настоящая улыбка.

«Шум… — прошептала она, и ее голос, едва слышный, прозвенел в разрушенной комнате, как колокол надежды. — Он утих. Макс… в голове… наконец-то тихо».

Глава 9

Пыль. Густая, всепроникающая, как цементный порошок, она медленно оседала, превращая мир в монохромную гравюру. Она скрипела на зубах, забивала ноздри, покрывала всё вокруг серым, безжизненным саваном. В воздухе стоял звон, но не от столкнувшейся стали, а тот самый, который рождается в оглушённой черепной коробке после взрыва. Тишина после катастрофы всегда звучит так.

Кларк стоял на коленях посреди того, что ещё минуту назад было покоями его отца. Он смотрел на груду камней невидящим, расфокусированным взглядом, словно пытался разглядеть сквозь них то, что уже безвозвратно ушло. Его широкие плечи мелко, судорожно сотрясались в беззвучных рыданиях.

Рита подошла к нему первой. В ней не было ни суеты, ни паники. Не говоря ни слова, она просто опустилась рядом и коснулась его плеча. Жест был спокойным и твёрдым — якорь посреди этого хаоса.

«Надо уходить, Кларк, — тихо сказала она. Голос ровный, без дрожи. — Здесь небезопасно. Потолок может обрушиться в любой момент».

«Я должен… — прошептал он, не отрывая взгляда от каменной могилы, ставшей последним пристанищем регента. — Похоронить его… Это мой долг…»

«Должен что? Собирать кости?» — Таллос, стоявший рядом, сплюнул на пол кровавый сгусток. Его лицо было мрачной маской из сажи и запекшейся крови, из-под которой горели яростью глаза. «Город внизу горит. Твой отец подарил нам шанс, не смей его просрать, сидя в этой пыли».

«Шанс на что, Таллос?» — вмешался Сет. Он с брезгливой методичностью пытался оттереть пыль с рукава своего некогда щегольского камзола, но лишь размазывал грязь. «Умереть не здесь, а на улице? Ворота блокированы, порт под контролем остатков гвардии Валериуса. Мы в ловушке. В огромной каменной гробнице, которая вот-вот остынет и превратится в ледяной ад».

Слова Сета, холодные и логичные, ударили по Кларку сильнее, чем грубость Таллоса. Он наконец поднял на нас лицо, мокрое от слёз и серой грязи, и в его глазах плескалась абсолютная, беспросветная безнадежность.

«Сет прав… Куда? Куда нам идти? У нас нет кораблей. Все, что было, Валериус бросил на штурм Цитадели…»

Он умолк. В наступившей тишине я смотрел на их лица, и мозг, работающий на остатках адреналина, раскладывал пасьянс. Отчаяние Кларка. Холодная, бессильная ярость Таллоса. Прагматичный, убийственный пессимизм Сета. Молчаливая, стальная решимость Риты. Все это — готовые ингредиенты для катастрофы. Они были готовы либо умереть здесь, либо перегрызть глотки друг другу внизу. Кто-то должен был выдернуть чеку из этой гранаты отчаяния. И, как всегда, этим кем-то должен был стать я.

И тут в моей голове, уставшей от боя и хаоса, что-то щёлкнуло. Короткое замыкание. Все эти куски головоломки — корабль-мир, рассказы о вирмах в глубине, технологии древних, запертые в недрах горы, — сложились в одну безумную, абсурдную, но единственно верную картину.

«Кораблей нет, — я шагнул вперёд, и скрип моих сапог по щебню заставил всех обернуться. — Значит, построим свой».

Сет уставился на меня как на душевнобольного. «Построим? Из чего, Макс? Из камня и благих намерений?»

Я проигнорировал его сарказм и опустился на корточки перед Кларком, заставляя его посмотреть мне в глаза, поймать мой взгляд.

«Ты говорил, внизу, в самых глубоких шахтах, живут чудовища. Вирмы».

Таллос замер, и в его глазах мелькнул странный огонек — смесь страха, ненависти и… интереса? «Подземные змеи…»

«Да, — кивнул я, не отводя взгляда от Кларка. — Огромные, уродливые, с шкурами, достаточно прочными, чтобы выдержать давление самой горы. Вы веками их боялись. А что, если это не монстры? Что, если это… ресурс? Их шкуры, их кости. Мы не будем строить галеон с резными русалками на носу. Мы построим ковчег. Брутальный, страшный, сшитый из кошмаров, но он вывезет нас из этого ада».

Повисла тишина. Идея была настолько дикой, что её нужно было переварить. Она застряла у них в ушах, отказываясь проникать в мозг.

Первым, на удивление, снова заговорил Таллос. Он хмыкнул, и это был первый звук, не похожий на рычание, который я от него слышал. «Корабль, построенный из крови наших древних врагов… Мне нравится. В этом что-то есть. Символично».

Это был крючок. Теперь нужно было тащить. Я посмотрел прямо в глаза Кларку.

«Твой отец пожертвовал собой, чтобы дать вам будущее. Не ему, не мне, а *вам*. Твоему народу. Сейчас они там, внизу, режут друг друга, потому что у них нет лидера. Нет надежды. Дай им её. Скажи им, что ты поведёшь их к новой жизни, прочь из этой могилы. И они пойдут за тобой. Они пойдут за тобой даже в пасть к вирме».

* * *

Наш исход из Цитадели напоминал паническое бегство крыс с тонущего корабля. Улицы внизу, видимые сквозь проломы в стенах, превратились в безумную арену, где каждый был против каждого. Крики, звон стали, сполохи огня. Хаос.

«Туда!» — Таллос, чьё лицо превратилось в непроницаемую маску из сажи и крови, ткнул пальцем в сторону неприметной винтовой лестницы, уходящей во мрак. — «За мной! И не отставать!»

Он вёл нас через лабиринт задворков и технических туннелей, которые знал только он и его «братва». Воздух становился всё холоднее и гуще. Мы были странным, нелепым караваном: я, мои женщины, каждая из которых была начеку, Сет, пытающийся сохранить остатки достоинства в этом аду, сломленный, но обретший новую, мрачную решимость Кларк, и пара десятков выживших — чудом державшиеся вместе гвардейцы и шахтёры, ещё полчаса назад бывшие врагами.

«Смотри, куда прёшь, копатель!» — рыкнул один из гвардейцев, когда его в тесноте толкнул пробегавший мимо шахтёр.

«Заткнись, холуй!» — огрызнулся тот в ответ, и рука его метнулась к рукояти молота.

Я шагнул между ними так резко, что они отшатнулись. Мой голос прозвучал негромко, но в тесном туннеле каждое слово било как удар хлыста. «Ещё один звук — и я лично выкину вас обоих обратно на улицу. Потренируетесь в остроумии там. Вопросы есть?»

Оба тут же заткнулись, сверля друг друга ненавидящими взглядами. *М-да, с такой командой мы далеко не улетим. Своих не бросаю, конечно, но иногда так и тянет сделать исключение.*

Наконец Таллос остановился перед глухой стеной в одном из самых нижних, заброшенных ярусов. Воздух здесь был спёртым, пахнущим ржавчиной, холодной сыростью и забвением. Пахло временем.

«Здесь», — он провёл закопченным пальцем по едва заметному шву в камне.

«Здесь что? Очередной тупик?» — прошипел Сет, с отвращением отряхивая с камзола каменную крошку. «Ты уверен, Таллос? Похоже, эту стену не трогали с тех пор, как придумали письменность».

«Мой дед рассказывал», — глухо ответил шахтёр, не оборачиваясь. Его голос гулко отражался от сводов. — «Говорил, что здесь, за этой стеной, они строили что-то большое. Что-то, чего сами потом испугались. Запечатали и постарались забыть».

Несколько его парней, молча отделившись от группы, приволокли мешок со взрывчаткой. Недолгая, отработанная до автоматизма возня, короткая команда, и оглушительный грохот сотряс подземелье, заставив пыль веков подняться с насиженных мест. Когда едкий дым немного улёгся, перед нами открылся рваный пролом, ведущий в колоссальную, неправдоподобную пещеру.

Это был не просто цех. Это был кафедральный собор мёртвой индустрии. Огромное, гулкое пространство, способное вместить целый городской квартал. И в центре, на гигантских, покрытых ржавчиной стапелях, застыл скелет какого-то недостроенного титанического судна.

«Дом, милый дом», — с благоговейным ужасом пробормотал Сет, глядя на древние, застывшие механизмы, похожие на кости вымерших чудовищ.

Мы завели внутрь всех, кого смогли собрать по пути. Несколько сотен измученных, перепуганных беженцев. Женщины, старики, дети с потухшими от страха глазами. Всё, что осталось от народа Дальнегорска.

«Заваливайте!» — приказал Таллос, когда последний ребёнок, спотыкаясь, вбежал внутрь.

Я бросил прощальный взгляд на горящий, агонизирующий город, который мы покидали. Ещё один взрыв, и тонны камня с грохотом обрушились, наглухо запечатывая проход, отрезая нас от прошлого.

Кларк вздрогнул, глядя на каменный завал, ставший нашей единственной дверью и одновременно надгробием. «Мы в ловушке…»

Я положил руку ему на плечо. Металл его доспеха был холодным. «Нет. Мы в безопасности. Теперь у нас есть только одна дорога — вверх».

* * *

Работа закипела с лихорадочной, отчаянной энергией людей, у которых не осталось ничего, кроме надежды. Ангар превратился в гигантский муравейник. Стук молотов, визг пил, скрип лебёдок и хриплые крики слились в единую симфонию выживания.

Сет, с лицом, перепачканным сажей и маслом, ползал по каменному полу, рисуя мелом чертежи. Рядом с ним, скрестив на груди могучие руки, стоял Таллос, похожий на скалу.

«Эта балка не выдержит, — прорычал шахтёр, тыча грязным пальцем в схему. — Шкура вирма тяжёлая. Нужна ещё одна опора. Вот здесь».

«Если мы поставим опору здесь, — Сет даже не поднял головы, его голос был голосом измученного гения, которого выдернули из уютной лаборатории и бросили в преисподнюю, — мы нарушим баланс. Корабль при взлёте завалится на левый борт. Законы физики, Таллос, они работают даже для шкур доисторических тварей».

«Мой молот — вот мой закон физики, — огрызнулся Таллос. — Укрепим здесь, и всё будет держаться».

«Или всё развалится к чертям в самый ответственный момент, — вздохнул Сет. — Ладно. Давай подумаем. Если мы сместим основной узел крепления на тридцать сантиметров…»

Я оставил их спорить. Этот спор был полезен — он рождал истину, высекая её из камня упрямства и гениальности. Мои проблемы были приземлённее. Два мужика, бывший гвардеец и шахтёр, не поделили моток верёвки и уже были готовы вцепиться друг другу в глотки.

Я встал между ними. Тишина, которая меня окружала, была громче их криков. «Проблемы?»

«Он забрал мою верёвку, командир!» — выпалил гвардеец.

«Она лежала без дела!» — рявкнул шахтёр.

Я молча забрал у шахтёра моток, отмерил примерно половину, одним движением разрезал своим ножом и отдал каждому по куску.

«Теперь у каждого из вас есть верёвка. И пять секунд, чтобы вернуться к работе, пока я не нашёл для этих верёвок другое применение. Например, не повесил вас обоих на той самой балке, о которой спорят Сет и Таллос. Вопросы?»

Они молча разошлись. *Детский сад, штаны на лямках. Но пока это работает.*

Рита и Шелли превратили дальний угол ангара в подобие госпиталя и полевой кухни. Они действовали как единый, слаженный механизм, поддерживая не только тела, но и дух в этом котле отчаяния. Рита — собранная, быстрая, с твёрдой рукой перевязывала раны. Шелли — с мягкой улыбкой и тихим словом раздавала скудную еду, и её присутствие, казалось, само по себе было лекарством.

Однажды вечером, когда грохот в ангаре немного стих, ко мне подошла Иди. После того как «шум» в её голове утих, она стала невероятно спокойной и ясной. Она молча смотрела, как рабочие крепят последний, самый большой кусок иссиня-чёрной шкуры на носу нашего ковчега.

«У него должно быть имя, — тихо сказала она. — Корабли не могут жить без имени. Это приносит неудачу».

Я устало потёр переносицу, чувствуя, как под кожей гудит напряжение последних дней. «Назови его „Корыто последней надежды“. По-моему, очень точно отражает суть».

Она мягко улыбнулась, и эта улыбка, чистая и светлая, была чем-то инородным в этом мире сажи, ржавчины и пота. «Нет. Мы слишком долго были во тьме. Слишком долго слушали шум умирающего мира. Теперь мы уходим. Летим навстречу первому чистому небу. Навстречу рассвету».

Её взгляд стал серьёзным, пронзительным. «Пусть он будет „Рассветный Странник“».

Я посмотрел на наше чудовищное, асимметричное, сшитое из кошмаров и ржавого металла детище. Уродливый, но наш. А потом на Иди, в глазах которой тоже зарождался рассвет.

Я кивнул. «Рассветный Странник». Чёрт побери, а ведь звучит.

* * *

Они нашли нас на пятый день. Сначала это был едва слышный, глухой стук, который можно было списать на оседающие камни. Но он становился всё громче, всё ритмичнее. В нём была злоба и методичность машины.

Таллос приложил ухо к каменному завалу, закрыв глаза. Мышцы на его шее напряглись.

«Сколько у нас времени?» — мой вопрос прозвучал как выстрел в наступившей тишине.

«Час. Может, два, — прорычал он, выпрямляясь. Его лицо было мрачнее тучи. — Они притащили таран. И их много. Я слышу голоса».

Паника, до этого тлевшая под спудом усталости, вспыхнула мгновенно. Женщина в дальнем конце ангара закричала высоким, срывающимся голосом, и этот крик стал спичкой, брошенной в пороховую бочку. Кто-то бросился к кораблю, пытаясь забраться на борт. Началась давка.

Я вскочил на ящик и заорал так, что, казалось, задрожали стены.

«ТИХО!»

Все замерли.

«Паника — наш главный враг! Она убьёт нас быстрее, чем те, кто ломится в эту дверь! Слушать меня! НАЧИНАЕМ ПОГРУЗКУ! Женщины и дети — к трапу! Без давки! Раненых — следом! Мужчины — передаём припасы по цепочке! БЫСТРО!»

Мой голос, усиленный эхом пещеры, подействовал как ушат ледяной воды. Началось организованное, лихорадочное движение. Все, кто ещё мог держать в руках оружие — остатки гвардейцев Кларка и самые крепкие шахтёры Таллоса — выстроились живой стеной перед завалом. Два бывших врага, Таллос и капитан городской стражи, такой же перепачканный и злой, стояли плечом к плечу.

«Похоже, умирать будем вместе, стражник», — глухо сказал Таллос, не глядя на него, проверяя, как сидит в руке его боевой молот.

«Лучше, чем в одиночку, копатель», — так же глухо ответил тот, вынимая из ножен меч.

Удары по завалу становились всё громче, всё яростнее. По камням пошли трещины, с потолка посыпалась крошка.

«Быстрее!» — кричал я, помогая затащить на борт тяжеленную бочку с водой. Мышцы горели.

Корабль был почти загружен. Но и стена уже не держалась. Мы вели гонку со смертью, и финишная черта приближалась с каждым ударом чужого тарана.

* * *

Стена не выдержала. С оглушительным треском и грохотом камни, служившие нам защитой, рухнули внутрь, поднимая тучи едкой пыли. В проломе, как фигуры из ночного кошмара, чернели силуэты нападавших. Дикий, торжествующий рёв ударил по ушам.

«ДЕРЖАТЬ СТРОЙ!» — взревел Таллос, и его молот первым встретил атакующих, превращая череп переднего в кровавое месиво.

Началась бойня. Узкий проход превратился в адскую мясорубку. Наши немногочисленные защитники отчаянно сдерживали натиск обезумевшей толпы. Но силы были слишком неравны. Их было больше. Гораздо больше. Они лезли по телам своих же товарищей, ослеплённые яростью.

«Макс, мы их не удержим!» — крикнул мне Сет, парируя удар топора и вонзая свой клинок под рёбра нападавшему. «Ещё пара минут, и они хлынут внутрь!»

Я видел, что последние мешки уже на борту. Ждать больше было нельзя. Это был тот самый момент, когда нужно отрезать горящий хвост, чтобы спасти тело.

Я подбежал к группе шахтёров, стоявших с топорами у массивных канатов, державших корабль на стапелях.

«РУБИТЬ!» — заорал я, перекрывая шум битвы.

Топоры взлетели и с глухим, сочным стуком обрушились на натянутые, как струны, канаты. Один. Второй. Третий. С чудовищным скрипом «Рассветный Странник» дрогнул и медленно, нехотя, словно просыпающийся гигант, начал отрываться от земли.

«НА БОРТ! ВСЕ НА БОРТ!»

Последние защитники, отбиваясь, отступали к медленно поднимающемуся кораблю. Я стоял у края, втаскивая их за руки, чувствуя, как напрягаются все мускулы. Рита запрыгнула с кошачьей грацией, тут же разворачиваясь и прикрывая отход огнём из арбалета. Таллос, последним спрыгнув с груды тел, с моей помощью ввалился на палубу, тяжело дыша и харкая кровью.

Корабль поднимался всё быстрее. Внизу, в ангаре, нападавшие с яростью и бессилием смотрели, как их добыча уходит. Кто-то стрелял из арбалетов, но болты бессильно отскакивали от толстых шкур вирмов.

Мы вырвались из каменных оков, пробили рыхлый потолок пещеры и устремились вверх, к небу, которого не видели уже много дней. Внизу под нами оставался умирающий, агонизирующий город-могила. Наш полёт не сопровождался радостными криками. На борту стояла тишина. Тяжёлая, гнетущая тишина выживших, заплативших за свою жизнь страшную цену и оставивших часть души внизу, в этой пыли.

Глава 10

«Рассветный Странник», наш уродливый летучий ковчег, пробил рыхлую, серую пелену облаков с натужным стоном и вырвался наверх, в безмолвную, холодную пустоту. Внизу, под нами, остался умирающий город-могила, и на борту воцарилась тишина. Не та благодатная тишина, что наступает после тяжелой работы. Нет. Это было тяжелое, спертое молчание людей, которые только что вырвались из горящего дома, но поняли, что дым пожара навсегда въелся в их легкие. Ни радостных криков, ни вздохов облегчения. Только вакуум, заполненный невысказанным горем и усталостью.

Я стоял у импровизированного борта, сшитого из шкуры какой-то доисторической твари, и цеплялся за него, чтобы унять дрожь. Холодный металл поручня впивался в ладонь. Я смотрел, как Дальнегорск превращается в крошечный, дымящийся уголек на бархате облаков. Победа? Какая к черту победа. Мы сбежали, бросив всё. Это было не отступление, а паническое бегство.

— Он утих, — прошептала Иди, подойдя ко мне так тихо, что я не услышал её шагов. Она куталась в грубый плед, но её била мелкая дрожь, которую не могло согреть никакое одеяло. Дрожь шла изнутри. — Шум утих. Но… теперь я слышу другое.

Её взгляд был устремлен не вниз, а вверх, в бездонную синеву. Я проследил за ним. И увидел.

Мой земной мозг тут же подкинул сравнение — треснувшее лобовое стекло. Гигантский монитор, по которому пошли битые пиксели. Всё небо, весь этот странный, невозможный мир, было покрыто сетью тонких, едва заметных багровых трещин. Они расползались, как ядовитая плесень по сырой стене, и в самом их центре, там, где разломы были шире, виднелось нечто темное. Не просто чернота космоса, которую я ожидал бы увидеть. Это была вязкая, живая, пульсирующая Тьма. Казалось, она сочится внутрь, как яд в свежую рану, отравляя само мироздание.

— Черт побери… — выдохнул я, и пар от дыхания мгновенно растворился.

Осознание ударило под дых, вышибая остатки воздуха. Мы не просто сбежали из горящего дома. Мы выбежали на улицу и обнаружили, что весь город охвачен чумой. Наша локальная катастрофа, наша маленькая, вымученная победа, наш героический исход — всё это было лишь гнойным прыщом на теле больного, умирающего бога. Бессмысленная суета перед лицом глобального коллапса.

— Дестабилизация пространственного континуума, — пробормотал Сет, подходя с другой стороны. Его голос был лишен обычной иронии. Лицо, обычно насмешливое, было серьезным и сосредоточенным, как у ученого, наблюдающего за неизбежным концом света в своей лаборатории. — Разрыв Материнской Жилы в Дальнегорске был не просто взрывом. Это был удар по главной опоре мироздания. Мы выбили несущую стену, и теперь вся конструкция посыпалась.

Я смотрел на эти кровоточащие раны в небе. Каждая из них, как я теперь понимал, вела к какому-то из летающих островов. Это была не просто карта. Это была схема распространения инфекции. И сейчас вирус вырвался из пробирки и пошел гулять по всему организму.

— Куда теперь, Макс? — Рита встала рядом, её рука нашла мою. Её ладонь была теплой и твердой, единственный островок реальности в этом нарастающем кошмаре. Её прикосновение было не вопросом, а утверждением: «Я с тобой, куда бы ты ни решил».

Я посмотрел на восток. Туда, где, по словам Сета, находилась Усадьба Вороновых. Поместье Байрона Рамзи. В самое сердце аристократии, которую я презирал всей душой. В центр паутины интриг и высокомерия. Но сейчас это было единственное место, где мог быть хоть какой-то ответ. Лететь прочь, прятаться? Бессмысленно. Прятаться было негде. Тьма накрывала всех.

— Туда, — я кивнул в сторону самой большой и яркой багровой язвы на горизонте. — В самое пекло. Похоже, война пришла не только в Дальнегорск. Она пришла за всеми.

Наше появление было сродни приземлению эскадрильи боевых вертолетов на поле для гольфа во время воскресного чаепития. «Рассветный Странник», наше уродливое, асимметричное, сшитое из кошмаров и ржавчины детище, с тяжелым гулом пробил облака и завис над идеально подстриженными лужайками Усадьбы Вороновых. Внизу, как муравьи в потревоженном муравейнике, забегали крошечные фигурки. Стражники в начищенных до блеска доспехах, садовники, бросившие свои инструменты, — все они с ужасом и изумлением задранными головами смотрели на наш ковчег-франкенштейн, который отбрасывал на их идеальный мир уродливую тень.

— Постарайся не помять газон, Макс, — съязвил Сет у меня за спиной. — Байрон этого не любит.

— Постараюсь парковаться по разметке, — пробормотал я в ответ, чувствуя, как палуба вибрирует под ногами.

Посадка была жесткой. Корабль, лишенный всякой аэродинамики, рухнул на землю с глухим ударом, от которого застонали все его швы, а у меня клацнули зубы. Земля содрогнулась, и я почти физически ощутил, как у главного садовника случился инфаркт, когда наш ржавый монстр вспахал изумрудную траву. Едва мы коснулись земли, как Шелли уже была у трапа, мгновенно превратившись из воительницы обратно в хозяйку и организатора.

— Раненых — сюда! — её голос звенел, как натянутая струна, не допуская возражений. — Детей и женщин — к тому фонтану, там есть вода! Не толпиться!

И люди пошли. Грязные, изможденные, перепуганные беженцы, закутанные в рваные одеяла, спускались по скрипучему трапу и ступали на землю, которая казалась им раем после каменного ада Дальнегорска. Они с недоверием смотрели на мраморные статуи, на аккуратные клумбы, на саму возможность того, что в мире еще осталась такая мирная, нетронутая красота. Контраст между нашими людьми, пахнущими дымом, страхом и смертью, и этим местом был чудовищным. Мы привезли войну и отчаяние прямо на порог этого островка благополучия.

Нас встретил отряд стражи во главе с суровым капитаном. Они окружили корабль, держа мечи наготове, но не нападали, явно ошарашенные нашим видом. Их капитан, мужчина с квадратной челюстью и недоверчивым взглядом, подошел к нам.

— Именем лорда Рамзи, кто вы такие и что это за… судно?

Прежде чем кто-либо успел ответить, толпа стражников расступилась, словно вода перед ледоколом. К нам шел сам Байрон Рамзи. Он был одет в простой домашний камзол, без регалий и оружия. И на его лице не было ни удивления, ни страха. Только тяжелая, мрачная усталость и… узнавание. Словно он ждал нас, и наше прибытие было лишь подтверждением его худших опасений.

Он остановился в нескольких шагах, обвел взглядом наш уродливый корабль, сотни беженцев, наши перепачканные сажей и кровью лица.

— Я ждал вас, — его голос был тихим, но в нем была стальная сила, заставившая всех вокруг замолчать. — Хотя и надеялся, что ошибаюсь. Пройдемте в дом. Нам многое нужно обсудить. — Он повернулся к капитану стражи, и его тон стал приказным. — Окажите этим людям всю необходимую помощь. Разместите их в гостевом крыле. Обеспечьте едой, водой и лекарями. Это — гости Альянса.

Он посмотрел на меня, на Кларка и Таллоса.

— А вас я жду в своем кабинете. Немедленно.

Кабинет Байрона был полной противоположностью тому хаосу, из которого мы вырвались. Тишина, запах старой кожи, полированного дерева и дорогих книг. Огромный камин, в котором уютно потрескивали поленья, отбрасывая теплые блики на корешки фолиантов. Карта Ашена на стене, еще целая, без багровых трещин. Этот кабинет был капсулой времени из мира, которого больше не существовало.

Мы стояли посреди комнаты — я, Сет, Кларк и Таллос. Грязные, воняющие потом и дымом, мы выглядели как варвары, ворвавшиеся в храм. Байрон молча указал нам на глубокие кожаные кресла, а сам встал у камина, спиной к огню.

— Рассказывайте, — просто сказал он.

Первым заговорил Кларк. Его голос, поначалу дрожащий и срывающийся, как у подростка, постепенно креп. Он рассказывал не как дипломат, а как сын, на глазах которого убили отца. Он говорил о безумии брата, о рудном помешательстве, о заговоре Валериуса. Он не щадил ни себя, ни слушателей, описывая последние минуты жизни Патриарха, его отчаянный, самоубийственный подвиг. Когда он закончил, по его щекам текли слезы, которые он даже не пытался скрыть.

Потом заговорил Таллос. Его рассказ был другим. Это была хроника боя. Сухая, грубая, полная скрежещущей ярости. Он говорил о предательстве лордов, о бойне в зале совета, о том, как гвардейцы Валериуса резали на улицах городскую стражу, а шахтеры — и тех, и других. В его словах не было скорби. Только холодная, выжигающая все внутри ненависть к «благородным», которые довели их мир до ручки.

Два этих рассказа, один — полный боли, другой — полный ярости, сложились в единую, страшную картину. Это была не просто история о перевороте. Это была история о том, как цивилизация совершает самоубийство.

Я молчал, давая им выговориться. Их слова, их живые, кровоточащие эмоции были лучшим доказательством. Я лишь наблюдал за Байроном. Лорд Ашер слушал не шелохнувшись, его лицо было непроницаемой маской. Лишь костяшки пальцев, сжимавших резную каминную полку, побелели.

Когда замолчал и Таллос, в кабинете повисла тяжелая, густая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. Кларк всхлипывал, уронив голову на руки. И тут произошло нечто неожиданное. Таллос, этот огромный, грубый мужлан, протянул руку и положил свою тяжелую, как молот, ладонь на плечо Кларка. Неуклюжий, молчаливый жест поддержки от существа, которое еще вчера считало ящера врагом. В этот момент я понял, что что-то изменилось. Прямо здесь, в этом кабинете, рождался их странный, невозможный союз. Союз, скрепленный общей потерей.

Байрон молчал, глядя в огонь. Тишина становилась невыносимой, она давила, грозя раздавить остатки нашей решимости. Нужно было ее разбить, пока отчаяние не поглотило нас всех. Я шагнул вперед, и скрип моих сапог по паркету прозвучал оглушительно.

— Они рассказали вам, как это случилось, — мой голос прозвучал в тишине кабинета хрипло и чужеродно. — А я расскажу, почему. И боюсь, вам это не понравится.

Я вытащил из-за пазухи два свертка и аккуратно положил их на полированный стол Байрона, стараясь не поцарапать идеальную поверхность. В одном был кусок чистой руды, сияющий спокойным, здоровым голубым светом. В другом, завернутый в несколько слоев ткани, — уродливый, пульсирующий гнилостной чернотой осколок «рудного серебра».

— Мы все это время смотрели не туда. Думали о власти, о деньгах, о заговорах… Это все мелко. Это симптомы, а не болезнь.

Я обвел их взглядом, стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно, а не как бред сумасшедшего.

— Представьте, что Ашен — это не мир. Это… тело. Огромное, живое тело. А руда — его кровь, его кровеносная система. А теперь представьте, что в эту кровь попала инфекция. Вирус. То, что вы называете «Первородной Тьмой».

Сет кивнул, подхватывая мою мысль.

— Системная ошибка в коде. Поломка на самом базовом уровне. И она заражает все, к чему прикасается.

— А Забытая Кузница, — продолжил я, указывая на чистый камень, — это не просто кузница. Это иммунная система. Огромный фильтр, который должен был очищать кровь этого мира. Но он сломался. И вместо того, чтобы лечить, он начал производить концентрированный яд. — Я ткнул пальцем во второй, темный камень. — Эту дрянь Валериус и продавал. Он не просто наживался на контрабанде. Он сознательно распространял заразу по венам этого мира.

В глазах Байрона мелькнул огонек понимания. Он наконец оторвался от камина и медленно подошел к столу, глядя на два камня, как на улики в деле о вселенском убийстве.

— Жертва Патриарха… — медленно произнес он, и в его голосе прозвучало потрясение. — Он не просто обрушил шахты. Он выключил сломанный фильтр. Остановил производство яда.

— Именно, — кивнул я. — Он выдернул вилку из розетки. Но вирус уже в системе. И теперь, когда главная опора рухнула, он рвется наружу. Эти трещины в небе… это метастазы. Болезнь распространяется.

Я сделал паузу, давая им осознать весь масштаб картины.

— То, что случилось в Дальнегорске, — я посмотрел прямо в глаза Байрону, — была не просто гражданская война. Это была первая битва в войне за выживание всего этого мира. И мы ее проиграли. Наш враг — не Валериус и не продажные лорды. Наш враг — сама болезнь. И она хочет пожрать всё.

В кабинете воцарилась оглушительная тишина. Мои слова, безумные и чудовищные, повисли в воздухе, как приговор. Кларк поднял голову, его лицо было пепельным от ужаса. Таллос сжал кулаки так, что хрустнули суставы. Даже Сет, казалось, был ошеломлен масштабом катастрофы, которую мы только что осознали.

Тишину разбил спокойный голос Байрона Рамзи.

Он медленно обошел стол и встал во главе его, как и подобает лидеру. На его лице не было ни страха, ни отчаяния. Только холодная, как сталь, решимость.

— Старый Совет мертв, — произнес он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Он сгнил заживо, как и те, кто в нем заседал. Он был реликтом мира, которого больше не существует.

Он обвел нас тяжелым взглядом, задерживаясь на каждом.

— Сегодня мы создадим новый. Я объявляю о создании Альянса Свободных Народов Ашена.

Он посмотрел на Кларка. — Народа Дальнегорска, который потерял свой дом, но не свою честь.

Потом на Таллоса. — Народа шахтеров, чья сила — в их руках и в их ярости.

На Сета. — Народа Воронов, чьи знания — наш щит.

И наконец, на меня. — И народа Земли, чей странный сын принес нам эту горькую правду.

Он оперся костяшками пальцев о стол, и я увидел в его глазах тот же огонь, что и в глазах Патриарха перед смертью. Огонь жертвенности и абсолютной ответственности.

— Наша цель — не защитить границы или вернуть старые порядки. Наша цель — спасти наш мир от полного уничтожения. Вылечить его или умереть вместе с ним. Другого выбора у нас нет.

Он выпрямился, и его голос загремел под сводами кабинета, наполняясь силой.

— Я, Байрон Рамзи, последний из Воронов, клянусь отдать свою жизнь за эту цель. Кто со мной?

Первым, шатаясь, поднялся Кларк. Он вытер слезы и посмотрел на Байрона взглядом, в котором не осталось ничего, кроме решимости.

— Я, Кларк, сын Тибериуса, клянусь жизнью моего отца.

Следом за ним, скрежеща зубами, поднялся Таллос. Его огромное тело излучало первобытную мощь.

— Я, Таллос, клянусь молотом моего деда и кровью моих братьев.

Сет и я встали одновременно.

Байрон кивнул, принимая наши молчаливые клятвы.

— Тогда готовьтесь. Война за Ашен началась.

Глава 11

Слова Байрона Рамзи — «Альянс Свободных Народов» — повисли в густом, пропитанном запахом старых книг и остывающего чая воздухе. Звучало красиво. Пафосно, как предвыборный лозунг на Земле. И совершенно бессмысленно, если в это не поверит тот, кто привык доверять только мозолям на собственных руках и крепости кайла. Я перевёл взгляд на Таллоса. Шахтёр стоял, скрестив на могучей груди руки, его широкое лицо было похоже на высеченную из необработанного камня маску глухого недоверия. Он терпеливо, как ждут окончания смены в забое, пережидал, пока аплодисменты аристократов отзвучат в их головах.

«И чем этот ваш… Альянс… отличается от Совета, который сгнил заживо?» — его голос был низким, рокочущим, как камнепад в дальнем штреке. В нём не было вызова, только въевшаяся в плоть усталость от пустых обещаний. Только требование фактов. «Опять лорды будут решать, как нам умирать? Просто вывеску сменили?»

Байрон не дрогнул, не обиделся. Он спокойно встретил взгляд Таллоса, и в его глазах было неподдельное уважение к этому человеку-скале. «Тем, что в нём не будет лордов, Таллос. Будут представители. Голос каждого народа будет равен голосу другого».

Снова красивые слова. Я и сам мог бы толкнуть такую речь, нахватавшись вершков по политологии. Но Таллос не верил словам. Он верил делам. И дело сделал не Байрон. А Кларк.

Он стоял, опустив голову, и слушал этот диалог. Весь его вид кричал о горе. А потом он медленно, словно каждый жест причинял ему физическую боль, поднял руку. Его пальцы нащупали на безымянном пальце тяжелый перстень с гербом его рода — тот самый, что давал ему право заседать в старом Совете, право быть кем-то большим, чем просто террианец. Символ власти, за которую его отец заплатил жизнью, а брат — душой. Он с видимым усилием стянул его. Мгновение он смотрел на потускневшее серебро, прощаясь с целым миром, который рухнул вместе с Дальнегорском. А потом шагнул к столу и просто положил перстень на полированное дерево. Звук был тихим, почти невесомым, но в оглушительной тишине кабинета он прозвучал, как удар молота по наковальне.

«Тем, что в нём больше нет лорда Кларка, — тихо, но твёрдо сказал он, поднимая на Таллоса глаза, красные от слёз, но абсолютно ясные. — Есть только солдат. Солдат Кларк из Дальнегорска. И он будет сражаться рядом с тобой. Не над тобой».

Вот это уже был аргумент. Не обещание. Не клятва. А поступок. Настоящий, весомый, оплаченный кровью и потерей всего, что у него было. Я видел, как дрогнул кадык Таллоса, как напряглась жила на его шее. Он долго смотрел на перстень, потом на Кларка. В его суровых глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. Он не произнёс ни слова. Просто коротко, почти незаметно кивнул.

И я понял, что прямо сейчас, на моих глазах, был заложен первый камень в фундамент этого безумного предприятия. Не пафосными речами. А маленьким кусочком серебра, брошенным на стол, и молчаливым кивком двух людей, которые ещё вчера были готовы перегрызть друг другу глотки. М-да. А ведь иногда, чтобы построить новый мир, нужно просто вовремя отказаться от старого. Кто бы мог подумать.

Кабинет стремительно превращался в военный штаб. Байрон без сожаления сдернул со стены какой-то древний гобелен с изображением охоты на грифона, открыв под ним огромную, детализированную карту Ашена. Карта из прошлого мира. Целая, невредимая, без единой кровоточащей раны разломов. У меня на миг перехватило дыхание — укол фантомной боли по Земле, по её картам, которые тоже когда-то были такими же целыми.

«Начнём с того, что имеем, — Байрон взял в руки уголёк, и его вид стал жёстким, собранным. — А имеем мы катастрофу».

Первые пометки были красными. Он обводил ими цитадели и города, принадлежавшие старым лордам. Замок Железного Кулака. Цитадель Ветров. Южные Баронства. Каждый красный круг на карте был как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. «Эти не примкнут к нам. Они либо уже продались Валериусу и его поставщикам, либо слишком трусливы, чтобы выступить против Тьмы. Они будут ждать, чья возьмёт. Считать их врагами».

Потом Сет взял другой уголёк, черный. И начал наносить на карту разломы в небе. Те самые багровые трещины, что мы видели с борта «Странника». И картина из просто плохой стала по-настоящему жуткой. Разломы не были хаотичны. Они, как метастазы раковой опухоли, концентрировались над крупными городами и, что самое страшное, над всеми известными месторождениями руды.

«Оно лезет оттуда, где кровь мира наиболее уязвима, — пробормотал Сет, отступая от карты. Его лицо было пепельным. — Все главные артерии поражены. Дальнегорск был только первым».

Таллос подошёл к карте и ткнул своим толстым, как сарделька, пальцем в одну из черных клякс. Его палец почти полностью скрыл метку. «Здесь. Шахты „Глубокая чаша“. Мой дядька там работал. Говорил, руда в последние годы пошла странная. Тёмная. С прожилками, которых раньше не было. Многие умом тронулись». Он перевёл палец на другой конец карты. «А это — Копи Старого Гнома. Закрыты пять лет назад. После бунта. Люди начали друг друга резать без причины».

Мы молча смотрели на карту, которая на наших глазах превращалась из географической в медицинскую. Это был рентгеновский снимок умирающего пациента, и каждый из нас чувствовал себя бессильным врачом у его постели. Бесполезная армия. Линия фронта, которую негде провести.

«У нас нет единого фронта, — мой голос прозвучал хрипло, и я сам удивился его твёрдости. Все обернулись. — Мы не можем выстроить армию и пойти в атаку. Потому что не на кого идти. Враг уже внутри. Везде. Это не война, это дезинсекция. Или экзорцизм, кому как больше нравится». Я обвёл взглядом их растерянные лица. Байрон, Таллос, Сет — все они были воинами, привыкшими видеть врага перед собой. А я был инженером. Я видел не врага, а сбой в системе. «Мы не можем сражаться, как армия. Мы должны действовать, как вирус. Как антитела. Проникать в заражённые клетки и выжигать болезнь изнутри. Быстрые, точечные удары. Диверсии. Наша задача — не победить в большом сражении. Наша задача — выиграть время. Замедлить распространение заразы, пока мы не найдём способ убить её источник».

Байрон медленно кивнул, его взгляд был прикован к испещрённой пометками карте. Он смотрел на неё уже не как лорд, а как стратег, вынужденный принять новые, страшные правила игры. «Ты прав. У нас не будет линии фронта. Весь мир — это поле боя».

Когда я вышел из усадьбы, прохладный вечерний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. На идеально подстриженном газоне, где ещё вчера аристократы пили вино, раскинулся лагерь беженцев. Сотни людей. Моих людей, как сказал Байрон. Эта фраза тяжёлым грузом легла на плечи. Они сидели на траве, жались друг к другу, кутаясь в одеяла, выданные слугами. Дети с глазами стариков, женщины с окаменевшими лицами, мужчины, потерявшие всё, кроме злости и отчаяния. И рядом с ними — жители Усадьбы, слуги, стражники, смотревшие на пришельцев со смесью страха, жалости и брезгливого любопытства. Два мира, два социальных полюса, столкнувшиеся на одной лужайке.

Я взобрался на ступени широкой лестницы, чтобы меня было видно всем. Внутри всё сжалось в холодный комок. Я не оратор. Не вождь. Я простой мужик, инженер, который просто хотел выжить и защитить своих женщин. Но сейчас на меня смотрели сотни пар глаз, и в них плескалась надежда. Самая опасная и хрупкая вещь на свете.

Рядом, как по команде, встали Рита и Шелли. Просто встали, не говоря ни слова, по обе стороны от меня. Их тёплые плечи, их молчаливая поддержка были моей бронёй. Моим тылом.

Я не стал произносить заготовленных речей. Не стал обещать им золотые горы и скорую победу. Я просто решил рассказать им правду.

«Я не из этого мира, — начал я, и по толпе пронёсся удивлённый шепот. — Я прибыл с места, которое называется Земля. И мой мир проиграл войну с такой же Тьмой, какая пришла сейчас сюда. Мы были сильнее вас, у нас было оружие, способное раскалывать горы. Но мы проиграли. Потому что мы были разобщены. Потому что наши лидеры лгали нам, обещая, что всё будет хорошо, пока зараза пожирала нас изнутри».

Я обвёл их взглядом, встречаясь глазами то с шахтёром, чьи руки были черны от въевшейся пыли, то с аристократом из свиты Байрона, нервно теребившим эфес шпаги. «Я не буду вам лгать. Всё очень плохо. Наш мир умирает. И я не могу обещать вам победу. Я не могу обещать, что мы все доживём до завтра. Возможно, мы все погибнем».

В толпе нарастал испуганный ропот, переходящий в тихий плач. Кто-то отвёл взгляд, кто-то прижал к себе ребёнка. Я дал им мгновение, чтобы этот страх прошёл сквозь них.

«Но я могу обещать вам другое, — мой голос стал тверже, злее. — Я обещаю, что врать вам больше не будут. Я обещаю, что каждый из вас будет знать правду, какой бы горькой она ни была. И я обещаю, что с этого дня никто из вас больше не будет умирать в одиночку. Шахтёр, стражник, лорд или простолюдин — мы либо выживем все вместе, либо вместе сгорим в этом огне. Но мы будем вместе».

Я замолчал. И в наступившей тишине не было аплодисментов. Было что-то важнее. Я увидел, как шахтёр, стоявший рядом с гвардейцем, посмотрел на него, и тот, помедлив секунду, кивнул в ответ. Я увидел, как женщина из Усадьбы, чьи руки никогда не знали тяжёлой работы, подошла к беженке и протянула ей флягу с водой. В этот момент, на этой лужайке, под взглядом умирающего неба, что-то начало меняться. Они перестали быть «своими» и «чужими». Они становились нами.

Кузница в Усадьбе была не чета примитивным горнам Дальнегорска. Здесь всё было выверено, чисто, почти стерильно. Но огонь в горне был тот же — живой, яростный, настоящий. Именно здесь, среди запахов раскалённого металла и угля, рождался наш новый символ.

Это была идея Иди. «Людям нужно знамя, — сказала она тем вечером, глядя в огонь очага. — Им нужно то, за что можно сражаться. То, что можно поднять над головой, когда кажется, что всё потеряно».

Таллос принёс металл. Не блестящую сталь, а тёмный, матовый кусок руды из самых глубоких, нетронутых шахт Дальнегорска. «Сердце горы, — глухо сказал он, с грохотом кладя его на наковальню. — Всё, что у нас осталось чистого».

Байрон принёс дерево. Щепу от ствола Древнего Ясеня, росшего в центре его сада. Дерева, которое, по легенде, помнило первых Ашеров. «Наша память», — тихо произнёс он, и в его голосе слышалось эхо веков.

Кузнец, старик с руками, похожими на корневища дуба, молча взялся за работу. Он ковал, и стук его молота был единственным звуком в кузнице. Он вплавил металл в дерево, соединяя силу и память, прошлое и будущее. Не просто соединял — он вбивал одно в другое, словно пытаясь заставить их стать единым целым.

А потом пришла Иди. Она не рисовала эскизов. Она просто подошла к раскалённой заготовке и начала говорить, водя пальцем по воздуху. «Здесь, — прошептала она, и её голос был похож на шелест листвы, — будет корабль. Наш „Странник“. Он пробивается сквозь тьму и летит к горизонту». Кузнец, не отрываясь, слушал и наносил удары, и под его молотом на металле проступали очертания нашего уродливого ковчега. «А над ним — три звезды. Одна — это прошлое, которое мы не должны забывать. Вторая — наше настоящее, наша борьба. А третья, самая яркая, — это будущее, которого мы ещё не видим, но в которое должны верить».

Когда кузнец опустил готовое знамя в чан с водой, шипение было похоже на вздох облегчения. Он поднял его. На тёмном, почти чёрном фоне горел серебром наш корабль, устремлённый вверх, к трём искрам надежды. Просто, сурово и невероятно сильно.

«У него должно быть имя», — сказал Байрон, глядя на знамя с благоговением.

«Оно у него уже есть, — ответила Иди, не сводя глаз с творения. — Это Знамя Рассвета».

Я смотрел на этот кусок металла и дерева. На символ, рождённый из сердца горы и памяти древнего дерева. Чёрт побери. А ведь работает. Эта магия посильнее любой другой. Впервые за долгое время я почувствовал, что у нас действительно есть шанс. Призрачный, безумный, но есть.

Совет войны завершился не рукопожатиями, а приказами. Кабинет снова стал кабинетом, но воздух в нём изменился навсегда. Байрон стоял у карты, и теперь он был не лордом, а генералом армии, у которой не было солдат.

«Время — наш главный ресурс, — сказал он, и его голос не допускал возражений. — И мы должны использовать каждую секунду. Поэтому мы разделяемся».

Он повернулся к Кларку. «Кларк. Ты возьмёшь половину своих людей и вернёшься в Дальнегорск. Не в город. В руины. Ты должен найти выживших. Объединить их. Твоё присутствие там будет символом. Доказательством того, что Дальнегорск не умер. Это будет опасно. Возможно, это самоубийство. Но твой народ должен видеть, что сын Патриарха не сбежал».

Кларк выпрямился, и его плечи, казалось, стали шире. В его глазах больше не было слёз, только стальная решимость. «Будет исполнено».

Затем Байрон посмотрел на Иди. «Иди. Твой путь лежит на юг. К островам На’би. Старый Совет считал их дикарями. Но они говорят с землёй. Они чувствуют болезнь лучше нас. Ты единственная, кто сможет говорить с ними на одном языке. Убеди их присоединиться к нам. Их знания могут стать ключом к исцелению».

Иди просто кивнула. На её лице было спокойствие человека, который давно знает свою дорогу и не боится по ней идти.

Наконец, Байрон повернулся ко мне, Рите, Шелли и Сету. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. «А вы… вы будете нашим остриём копья. Нашим скальпелем. Ваша задача — хаос. Вы будете наносить удары там, где враг их не ждёт. Уничтожать караваны с заражённой рудой. Сеять панику среди предателей. Разрывать их коммуникации. Вы должны стать для них призраками, ночным кошмаром. Вы должны выиграть нам время».

Я усмехнулся. Партизанская война против вселенского зла. Звучит как название для не самого удачного боевика категории «Б». Но, чёрт возьми, мне нравится.

«Сделаем, — кивнул я. — Когда выступаем?»

«Немедленно, — ответил Байрон. — Рассвет уже близко. И мы должны встретить его в бою».

Мы выходили из кабинета не как заговорщики, а как солдаты, получившие приказ. Наш хрупкий союз, рождённый в огне и отчаянии, превращался в механизм. Каждый становился шестерёнкой, и от работы каждой из них теперь зависело, выживет ли этот проклятый мир.

* * *

Когда я вернулся в наши покои после изматывающих переговоров по формированию Альянса, меня встретила полная тишина. Голова гудела от бесконечных дискуссий, споров и компромиссов. Решение разделить команду для выполнения разных миссий далось нелегко, и где-то в глубине души меня грызли сомнения.

Рита сидела у камина в одном из моих халатов, читая какую-то книгу. Шелковая ткань едва прикрывала ее стройные ноги, а в мерцающем свете огня ее кожа казалась золотистой. Как только я переступил порог, она подняла голову, и в ее небесно-голубых глазах я увидел понимание. Наша связь позволяла ей чувствовать мое состояние даже на расстоянии.

— Тяжелый день? — мягко спросила она, отложив книгу в сторону. Когда она встала, халат слегка разошелся, обнажая изгиб бедра, и мое дыхание сбилось.

— Можно и так сказать, — выдохнул я, опускаясь в кресло напротив. — Завтра мы разделимся. Ты отправишься с одной группой на север, я — с другой на восток. Первый раз за долгое время мы будем порознь.

Рита подошла ко мне с грациозностью кошки, ее босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру. Она встала за мое кресло и положила теплые руки на мои напряженные плечи.

— Ты сомневаешься в правильности решения? — В ее голосе не было ни капли упрека, только искренняя заинтересованность.

— Не знаю, — честно признался я. — Логически все правильно — так мы охватим больше территории, выполним больше задач. Но сердцем…

— Сердцем ты боишься за нас, — закончила за меня Рита, начиная массировать мои плечи. Ее пальцы нашли узлы напряжения и принялись их разминать. — Это нормально. Но ты же знаешь — мы справимся. Мы всегда справлялись.

Ее прикосновения постепенно снимали напряжение, и я почувствовал, как мышцы начинают расслабляться. Теплые руки скользили по моей шее, убирая узлы усталости. Я откинул голову назад, наслаждаясь ее заботой.

— Ты такая сильная, — прошептал я, накрывая ее руку своей. — Иногда мне кажется, что ты сильнее меня.

— Мы сильны вместе, — ответила она, наклонившись и поцеловав меня в макушку. Ее губы были мягкими и теплыми. — И даже на расстоянии наша связь не оборвется.

Я повернулся к ней лицом, притягивая ее к себе. Рита устроилась у меня на коленях, и я зарылся лицом в ее волосы, вдыхая знакомый аромат — смесь ванили и чего-то дикого, неприрученного. Ее тело было теплым и мягким через тонкую ткань халата.

— Я буду скучать по тебе каждую секунду, — признался я, чувствуя, как мое возбуждение начинает просыпаться от близости ее тела.

— И я по тебе, — прошептала она, целуя мой висок. — Но сейчас мы здесь. Вместе. И у нас есть эта ночь.

Слова Риты пробудили во мне что-то первобытное — желание запомнить каждое мгновение, каждое прикосновение. Я поднял ее на руки, чувствуя, как она обвивает мою шею руками. Ее дыхание стало учащенным, а в глазах заплясали искорки возбуждения.

Я отнес ее к нашей большой кровати, покрытой мягкими мехами. Осторожно поставив Риту на ноги, я встал перед ней, любуясь тем, как мерцающий свет камина играет на ее коже.

— Позволь мне, — прошептал я, начиная развязывать пояс ее халата.

Узел легко поддался, и ткань медленно соскользнула с ее плеч, обнажая молочно-белую кожу, которая казалась почти светящейся в мерцающем свете камина. Ее грудь вздымалась от учащенного дыхания, соски уже слегка затвердели от прохладного воздуха.

— Черт, — выдохнул я, не в силах отвести взгляд. — Ты прекрасна… Как же ты прекрасна…

Я провел руками по ее плечам, спустился к груди, чувствуя, как под моими ладонями учащается ее дыхание. Рита тихо застонала, когда мои большие пальцы очертили контуры ее сосков.

— Ммм, — промурлыкала она, запрокидывая голову. — Твои руки… они такие теплые…

Рита ответила тем, что начала расстегивать мою рубашку, ее пальцы дрожали от нетерпения. Когда ткань оказалась на полу, она провела ладонями по моей груди, очерчивая старые шрамы.

— Каждый из них — доказательство того, что ты выжил, — прошептала она, целуя небольшой шрам возле ключицы. — Что ты вернулся ко мне.

Ее прикосновения были как огонь на моей коже. Я чувствовал, как кровь приливает к паху, член начинает твердеть от ее близости. Мы раздевались медленно, смакуя каждый момент. Я целовал каждый сантиметр освобожденной кожи — ее шею, плечи, ложбинку между грудей.

— Ах, Макс, — тихо простонала Рита, когда я провел языком по ее ключице. — Я так хочу тебя…

Когда мои штаны оказались на полу, Рита восхищенно ахнула, увидев мой уже полностью возбужденный член. Ее взгляд был полон вожделения, и она непроизвольно облизнула губы.

— Ты готов для меня, — прошептала она, протягивая руку и легко проводя пальчиками по головке. От ее прикосновения я едва не простонал.

Когда мы оказались полностью обнаженными, я уложил ее на меха и замер, просто любуясь. Рита лежала подо мной, раскинув руки, ее грудь вздымалась от учащенного дыхания, а между ног уже блестела влага возбуждения.

— Я люблю тебя, — сказал я, склоняясь к ее губам. — Больше жизни.

— И я тебя, — прошептала она, втягивая меня в поцелуй, полный страсти и нежности одновременно.

Поцелуи становились все более жаркими, и я почувствовал, как контроль ускользает из моих рук. Моя рука скользнула вниз по ее телу, очерчивая изгиб бедра, а затем поднялась к груди. Ее сосок затвердел под моим прикосновением, и Рита громче застонала.

— Макс, — выдохнула она, выгибаясь дугой. — Я хочу тебя… Так сильно хочу…

Я начал целовать дорожку вниз по ее телу — шею, ключицы, грудь. Задержался, взяв сосок в рот и лаская его языком. Рита громко всхлипнула, ее руки запутались в моих волосах, направляя меня.

— Да, вот так, — простонала она. — Не останавливайся…

Мой рот оставлял влажные следы на ее коже, спускаясь все ниже. Когда я добрался до ее живота, Рита уже извивалась подо мной, тихо стоная от предвкушения.

— Пожалуйста, — выдохнула она, широко раздвигая ноги. — Я не могу больше ждать…

Продолжая целовать ее живот, я спустился ниже. Аромат ее возбуждения ударил мне в голову — сладкий, пьянящий, чисто женский. Рита широко раздвинула ноги, полностью доверяясь мне. Ее лоно было уже влажным, готовым.

Когда мой язык впервые коснулся ее самого чувствительного места, она громко вскрикнула, ее бедра непроизвольно дернулись.

— О, Боже! — практически завопила она, сжимая пальцами простыни. — Макс!

Я ласкал ее языком и губами, чувствуя, как ее тело напрягается в предвкушении разрядки. Ее вкус был божественным — слегка соленым и невероятно возбуждающим. Рита стонала все громче, ее дыхание стало рваным.

— Не останавливайся, — простонала она, ее голос дрожал от близости к пику. — Пожалуйста, не останавливайся… Я почти… почти…

Я почувствовал, как ее мышцы начали напрягаться, готовясь к оргазму. Но вместо того чтобы довести ее до конца, я поднялся и накрыл ее собой, мой твердый член уперся ей в живот.

— Вместе, — прошептал я ей на ухо, мой голос был хриплым от возбуждения. — Хочу, чтобы мы кончили вместе.

— Да, — выдохнула она, обхватывая мое лицо руками. — Возьми меня. Сейчас же.

Я устроился между ее ногами, направляя головку к ее входу. Рита была так влажна, что я мог почувствовать жар ее лона даже не касаясь его. Медленно, миллиметр за миллиметров, я вошел в нее.

— Ууухх, — протяжно застонали мы оба одновременно. Она была горячей, влажной, идеально обхватывающей каждый сантиметр моего члена.

— Черт, как хорошо, — прохрипел я, чувствуя, как ее внутренние мышцы пульсируют вокруг меня. — Ты такая узкая…

— А ты такой большой, — простонала Рита, обхватив меня ногами за поясницу. — Заполняешь меня полностью… Боже, как же хорошо…

На мгновение мы замерли, просто наслаждаясь близостью. Затем я начал двигаться, медленно сначала, вытягиваясь почти до конца, а потом мощно толкаясь обратно.

— Ах! Ах! — кричала Рита на каждый мой толчок, ее ногти впивались в мою спину, оставляя красные следы.

Постепенно я ускорял темп. Наши тела двигались в идеальном ритме, как будто были созданы друг для друга. Каждый толчок посылал волны удовольствия по всему телу. Звуки наших соединений — влажные, первобытные — наполняли комнату.

— Сильнее, — простонала Рита, подаваясь мне навстречу. — Трахай меня сильнее, любимый!

Я ускорился, мои бедра хлопали о ее ягодицы с сочными звуками. Рита выгибалась подо мной, ее груди подпрыгивали в такт моим движениям.

— Да, да, да! — кричала она, ее голос становился все более хриплым. — Вот так! Именно так!

Мы целовались между стонами, наши языки сплетались так же страстно, как и тела. Я чувствовал, как приближается пик, как напряжение нарастает в основании позвоночника.

— Я близко, — прошептала она, ее дыхание стало прерывистым. — Очень близко… Еще немного…

— Я тоже, — ответил я, делая движения еще более мощными. — Кончи для меня, любимая. Кончи вместе со мной.

Несколько особенно глубоких толчков — и Рита выгнулась дугой, крича мое имя так громко, что эхо отразилось от стен. Ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг меня, волна за волной, и это стало последней каплей.

— Рита! — прорычал я, излившись в нее с протяжным стоном. Я чувствовал, как моя сперма заполняет ее, горячая и густая, а волны оргазма захлестывали нас обоих.

Мы кончали долго, содрогаясь в объятиях друг друга, наши тела все еще соединены. Когда последние толчки схлынули, я рухнул на нее, тяжело дыша.

— Невероятно, — выдохнула Рита, поглаживая мою потную спину. — Каждый раз как в первый…

Мы лежали, тяжело дыша, но я чувствовал, как мой член, все еще находящийся внутри нее, не спешит смягчаться. Наоборот, ощущение ее горячих стенок, сжимающихся в послеоргазменных спазмах, только распаляло меня сильнее.

— Макс, — удивленно выдохнула Рита, почувствовав, как я снова начинаю твердеть внутри нее. — Ты еще…?

— Не могу остановиться, — прорычал я, начиная медленно двигаться. — Ты сводишь меня с ума…

— Тогда не останавливайся, — прошептала она, притягивая мое лицо к своему. — Возьми меня еще раз. Хочу почувствовать тебя снова…

На этот раз наша страсть была еще более дикой. Я переворачивал ее на бок, на живот, снова на спину, исследуя каждую позицию, каждый угол проникновения. Рита отвечала мне с равной страстью, царапая, кусая, стоная мое имя.

— Ты мой, — шептала она мне в ухо, когда я брал ее сзади, держа за бедра. — Только мой…

— И ты моя, — рычал я в ответ, чувствуя, как приближается новая кульминация. — Навсегда моя…

Когда мы кончили во второй раз, это было еще более мощно. Рита кричала так громко, что я был уверен — нас слышно в соседних покоях. Но меня это не волновало. Пусть весь мир знает, как я люблю эту женщину.

Мы лежали в объятиях друг друга, полностью обессиленные. Рита устроила голову у меня на груди, а я гладил ее растрепанные волосы, все еще не веря в реальность происходящего.

— Знаешь, — тихо сказала она, обводя пальцем круги на моей груди, — раньше я боялась привязываться к кому-то. Боялась потерять.

— А теперь? — спросил я, целуя ее в макушку.

— Теперь я понимаю, что любовь не делает нас слабее. Наоборот — она дает силы. Завтра я буду сражаться не только за Альянс, но и за нас. За наше будущее.

Я крепче обнял ее, чувствуя, как в груди расцветает тепло.

— Мы справимся, — сказал я с уверенностью, которой раньше не ощущал. — Мы выполним свои миссии и вернемся друг к другу. Обещаю.

— Обещаю, — повторила Рита, поднимая голову и глядя мне в глаза. — Что бы ни случилось.

Мы запечатали это обещание поцелуем — нежным, полным любви и надежды. А затем просто лежали в тишине, слушая потрескивание дров в камине, и готовились встретить завтрашний день.

Наши тела все еще помнили прикосновения друг друга, а воздух был пропитан ароматом нашей любви. И когда я почувствовал, что Рита засыпает в моих объятиях, то понял — не важно, как далеко заведут нас завтрашние дороги. Мы найдем путь друг к другу. Всегда.

В последний раз в эту ночь я поцеловал ее волосы и закрыл глаза, готовый встретить все испытания, которые приготовила нам судьба.

Глава 12

Утро встретило нас холодной, промозглой серостью, будто мир решил заранее надеть траур по нашим планам. «Рассветный Странник» торчал посреди идеального газона Усадьбы Вороновых, как ржавая заноза в аристократической заднице. Контраст был настолько вопиющим, что хотелось смеяться. Наш уродливый, сшитый из кошмаров ковчег, пропахший потом, кровью и отчаянием, на фоне мраморных фонтанов и статуй голых девиц. Дохлый кит, выброшенный на берег элитного гольф-клуба. Я стоял, прислонившись к шершавой, похожей на задубевшую кожу шкуре вирма, и смотрел, как наш хрупкий союз разделяется на два самоубийственных отряда. Две группы смертников, отправляющиеся на разные участки одного расползающегося к чертям фронта.

Кларк уже не выглядел как испуганный мальчишка-дипломат, которого я вытащил из зала совета. Он стоял у трапа в простой кожаной куртке, надетой поверх гвардейской кольчуги, и отдавал последние, четкие распоряжения своим людям. В нем что-то хрустнуло, надломилось и срослось заново. Криво, как плохо вправленный перелом, но на удивление крепко. Рядом с ним, заложив за спину свои чудовищные ручищи, неподвижной скалой возвышался Таллос. Он хмуро оглядывал элегантные шпили усадьбы, и в его взгляде уже не было той слепой, классовой ненависти. Была мрачная сосредоточенность человека, нашедшего цель поважнее, чем сжечь очередной дворец.

Я подошел к Кларку. «Готов?»

Он обернулся. На долю секунды в его глазах мелькнул тот самый первобытный страх, который я видел в Дальнегорске. Он тут же его задавил, спрятал под маской решимости. «Нет. Но это уже неважно, правда?»

«Неважно», — согласился я и протянул ему руку. Его ладонь была холодной, но рукопожатие — крепким. «Не дай им сожрать себя. Ни тем, кто снаружи, ни тем, кто внутри. Возвращайся с победой. Или не возвращайся вообще».

Он криво усмехнулся. «Спасибо. За все, пап».

Что-то внутри екнуло, неприятно и тепло одновременно. *М-да, дожили. Папаша.* Я лишь молча кивнул, не находя слов. Таллос перевел на меня тяжелый взгляд. «Мы вернем наш дом, чужак».

«Сначала постройте новый, — ответил я, глядя ему в глаза. — Из того, что осталось от старого. И не зови меня чужаком. Меня зовут Макс».

Он хмыкнул, что, видимо, было высшим проявлением дружелюбия, на которое он способен. «Когда вернемся, Макс, выпьешь с нами шахтерского пойла. Если кишки не сгорят, значит, свой».

В стороне, у главных ворот, ждала Иди. С ней было всего двое проводников, суровых и молчаливых, как скалы, на которых они выросли. Она не брала с собой ни стражи, ни свиты. Ее оружием и ее броней была она сама. Риты и Шелли рядом не было — они попрощались с ней раньше, по-женски, без лишних свидетелей и моих неуклюжих комментариев. Я подошел к ней. Воздух вокруг нее казался другим. Более разреженным и чистым.

«Может, все-таки передумаешь? — мой голос прозвучал глухо и неубедительно даже для меня самого. — Полетишь с нами. Там хотя бы есть шанс пробиться силой».

«Там — сила, — она посмотрела на уродливый силуэт „Странника“, а потом на меня. — А здесь — вера. Им сейчас нужнее она. И мне тоже». Она протянула руку и коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными, как лед, но прикосновение обожгло, оставив на коже фантомный след. «Шум утих, Макс. Но тишина тоже бывает тяжелой. Я должна наполнить ее смыслом. Иначе она меня поглотит».

Она не договорила. И не нужно было. Я видел пропасть за этой тишиной. Пропасть, в которую она заглядывала всю свою жизнь.

«Будь осторожна», — это было все, что я смог выдавить из себя. Жалкие, банальные слова.

«Ты тоже, — она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было больше печали, чем радости. — Я буду ждать».

Она развернулась и пошла к воротам, не оглядываясь. Легкая, почти невесомая фигурка в простом дорожном плаще, идущая навстречу ледяным пустошам. Идущая в пасть к дикарям, чтобы просить их умереть за мир, который они презирали. Я смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку и не исчезла. И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.

«Рассветный Странник» летел тяжело, как подстреленный ворон. Наш ковчег, рожденный в агонии и сшитый из отчаяния, был не предназначен для долгих перелетов. Он протестовал, скрипел, стонал всеми своими ржавыми сочленениями и шкурами вирмов, но упорно полз по небу. Под нами проплывали земли, тронутые явным, видимым даже с высоты тленом. Леса стояли серыми и безжизненными, словно из них высосали все краски. Реки казались мутными и маслянистыми, их воды несли не жизнь, а какую-то вязкую хворь. Болезнь мира была очевидна. Это был не просто образ, не метафора. Это была физическая реальность. Мир гнил заживо.

Когда на горизонте показался уродливый, зазубренный шип Дальнегорска, на мостике воцарилась напряженная тишина. Я посмотрел на Кларка. Он стоял, вцепившись в импровизированный штурвал, и его костяшки побелели. Город не просто был разрушен. Он выглядел оскверненным. Обугленный скелет, из которого вырвали душу. Черные, пустые провалы окон смотрели на нас, как глазницы черепа. Над руинами все еще вился дым. И над всем этим — багровые трещины в небе. Здесь они были гуще, ярче и злее, чем где-либо еще. Словно главная рана, главный гнойник прорвался именно тут, отравляя все вокруг.

«Поднять знамя», — голос Кларка прозвучал ровно и твердо, разрезая тишину. В нем не было ни пафоса, ни дрожи. Только холодная сталь приказа.

Двое его людей, бывших гвардейцев, с трудом развернули на носу корабля огромное полотнище. Это был не аристократический герб с драконами и коронами. Никакого золота и шелков. На грубом черном фоне — массивный серебряный шахтерский молот, вписанный в контур тяжелой промышленной шестерни. Символ их нового, рожденного в огне союза. Жесткий, простой и понятный каждому, кто остался в этом аду. Союз молота и меча, руды и стали.

«Пролетим над Верхним городом, — приказал Кларк, не отрывая взгляда от руин. — Сделаем круг. Пусть видят. Пусть все видят, что мы вернулись».

*Хороший ход, парень. Очень в стиле генерала, входящего в поверженный город.* Мы медленно поплыли над тем, что когда-то было кварталами знати. Над раздавленным, как консервная банка, залом совета. Над останками Цитадели, где его отец совершил свой последний, отчаянный поступок. Это был не парад победы. Это была демонстрация силы и скорби одновременно. Похоронный марш по старой власти и суровое обещание новой.

Затем корабль, тяжело гудя, начал медленно снижаться к огромным промышленным плато у самого входа в Нижние Ярусы. Туда, где в бесконечных туннелях и штольнях, как крысы в подвале, прятались выжившие. Снижаясь, мы видели на плато движение. Сотни, а может, и тысячи людей высыпали из темных провалов шахт, глядя на нас. С этой высоты они были похожи на муравьев, встревоженных появлением гигантского жука. И я не был уверен, что эти муравьи не захотят сожрать нас живьем.

Едва наш ковчег с тяжелым стуком коснулся каменного плато, нас окружили. Это была не встреча и не приветствие. Это было начало противостояния. Сотни людей, высыпавших из туннелей, образовали вокруг «Странника» живое, дышащее ненавистью кольцо. Их лица были покрыты въевшейся сажей и многодневной щетиной. Глаза горели голодным, отчаявшимся огнем. В руках они сжимали то, что еще вчера было инструментами, а сегодня стало оружием: тяжелые молоты, заточенные куски арматуры, самодельные копья из труб. Они смотрели на наш диковинный корабль и на нас со смесью первобытного страха и лютой, застарелой ненависти.

«Еще один лорд прилетел поглумиться над нашей могилой!» — выкрикнул кто-то из передних рядов, и толпа угрожающе загудела в ответ.

«Где ты был, Адамс, когда Валериус резал наших отцов⁈ Прятался за юбками своих аристократов⁈» — подхватил другой, и его слова утонули в яростном реве.

Кларк молча сошел по трапу. Он не стал ждать, пока его вызовут. Он шел к ним сам. Таллос, не говоря ни слова, встал рядом с ним, как живая скала, одним своим видом заставляя толпу невольно попятиться. Я и Сет спустились следом, держа руки на виду, но готовые ко всему. Атмосфера была наэлектризована до предела. Еще одна искра — и все вспыхнет.

Кларк не стал перекрикивать толпу. Он поднял руку и кивнул Сету. «Надеюсь, эта хреновина не взорвется», — пробормотал Сет, щелкая тумблерами на странном устройстве, которое мы вытащили из каюты. Оно было похоже на гибрид старой кинокамеры и магического фонаря — детище сумрачного гения Воронов.

Из проектора ударил столб тусклого света, и в пыльном воздухе над площадью вспыхнуло дрожащее, объемное изображение. Это было видение Иди. Люди ахнули. Их крики и угрозы застряли в глотках. Они увидели не битву за Дальнегорск, не заговор Валериуса. Они увидели весь свой мир — гигантский, больной, умирающий организм. Они увидели багровые трещины в самой ткани реальности. Увидели агонию Вечного Шторма, который всегда был их единственной защитой. Увидели, как их родной город, их дом, превратился в раковую опухоль, отравляющую все вокруг. Видение было беззвучным, но оно кричало громче любого оратора. Оно било прямо в подсознание, минуя уши.

Когда через минуту изображение погасло, на площади стояла мертвая, оглушительная тишина. Люди смотрели на серое, испещренное разломами небо, потом на Кларка, и в их глазах был уже не гнев. В них был вселенский, первобытный ужас осознания.

И только тогда Кларк взял в руки акустический усилитель — еще один подарок Сета.

«Вы видели. Это наш истинный враг. Не Валериус. Не лорды. А болезнь, что сожрет нас всех, пока мы режем глотки друг другу за кусок хлеба. Я пришел не как ваш новый хозяин. Титулы и гербы сгорели в этом огне».

Он сделал шаг вперед, один, безоружный, прямо в толпу.

«Я пришел как солдат. Сын Тибериуса, который умер, чтобы дать нам этот шанс. Я пришел просить вас сражаться. Не за меня. Не за лордов. За наших детей. За право увидеть следующий рассвет. Таллос и его люди со мной. Шахтеры и гвардейцы. Мы либо станем одним народом, либо все сдохнем в этой каменной могиле. Выбирайте».

* * *

Путь Иди лежал на север, в суровые, выветренные пустоши, которые люди городов с презрением звали землями На’би. Это был совершенно другой мир, живущий по своим законам. Мир голого камня, пронизывающего ветра и древних, как сама земля, духов. На третий день пути, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая скалы в тревожные, кровавые тона, они появились из-за холмов. Словно выросли из самой земли.

Патруль На’би. Десяток воинов, двигавшихся с бесшумной, текучей грацией хищников. Их лица были раскрашены белой глиной в причудливые, пугающие узоры. В руках они держали длинные копья с тяжелыми костяными наконечниками. Они не кричали и не угрожали. Они просто возникли вокруг маленького отряда Иди, отрезая все пути к отступлению. Их молчание было страшнее любого боевого клича.

Двое проводников Иди, нанятые в последнем поселении на границе, напряглись, как струны. Их руки сами легли на рукояти мечей, лица побледнели. Они знали, что встреча с патрулем На’би в их родных землях почти всегда означает быструю и тихую смерть.

«Стой», — голос Иди был тихим, но в нем была сталь, заставившая проводников замереть. Она сделала шаг вперед, одна, оставив своих спутников позади. Она расстегнула дорожный плащ, показывая, что на ней нет доспехов. Ее ладони были открыты и обращены к воинам. Она была воплощением беззащитности.

Вожак патруля, высокий, жилистый воин со старым шрамом, пересекавшим все лицо, спрыгнул со своего коня-ящера. Он двигался плавно, не делая резких движений. «Чужачка, — его голос был низким и гортанным, как рокот далекого камнепада. — Эта земля не терпит вони ваших городов. Твои спутники знают закон. Мы убьем их быстро. А ты… уходи, или твои кости будут белеть под нашим солнцем».

«Я пришла не топтать вашу землю, — ответила Иди. Она говорила на всеобщем, но ее слова, казалось, находили отклик глубже, чем просто в ушах. Они вибрировали в самом воздухе. — Я пришла просить ее о помощи. Она умирает. И вы, ее дети, это чувствуете. Вы чувствуете, как слабеет ветер, как болеет камень и как плачут духи».

Воин замер. Он ожидал чего угодно — мольбы, угроз, попытки торговаться. Но не этого. Он смотрел в ее ясные, спокойные глаза, в которых не было ни страха, ни лжи. Он видел в них отражение больного неба над своей головой. Он не понимал ее слов разумом, но чувствовал их нутром. Он чувствовал правду в ее голосе так же, как чувствовал направление ветра или приближение грозы. Это было знание его предков, знание самой земли. Он медленно, почти нехотя, кивнул.

«Шаманы будут говорить с тобой. А твои спутники… пусть живут. Пока».

Стойбище На’би было сердцем пустошей. Десятки низких, круглых шатров из грубо выделанных шкур были расставлены по кругу, в центре которого горел вечный огонь, отгоняющий не только ночной холод, но и злых духов. Воздух пах дымом, сухой травой и чем-то еще — древним, почти осязаемым ощущением силы. Ее провели мимо молчаливых, наблюдающих за ней воинов и женщин к трем старейшинам. Три шамана сидели на шкурах у огня. Их лица были похожи на потрескавшуюся от времени и ветров кору древних деревьев, а глаза, казалось, видели не ее саму, а то, что стояло за ней.

Они долго молчали, разглядывая ее, словно пытаясь прочесть ее душу, как открытую книгу. Молчание было испытанием. Оно давило, заставляло нервничать, но Иди стояла спокойно, выдерживая их взгляды.

«Говорят, ты принесла весть, дитя городов, — наконец произнес главный из них, самый старый. Его голос был сухим, как шелест песка. — Но слова — это ветер. Они часто лгут. Покажи нам свою душу. Покажи нам ту правду, что горит в тебе и заставила тебя прийти сюда».

Ее подвели к огромному черному камню, стоявшему в самом центре круга. Он был гладким, отполированным тысячами прикосновений, и теплым на ощупь, словно внутри него билось живое сердце. Он, казалось, тихо гудел от скрытой внутри силы. Это было сердце их народа, их алтарь и их оракул.

Иди, не колеблясь, положила на него ладонь. Она закрыла глаза и перестала быть собой. Она стала проводником, каналом, через который хлынула чужая боль и чужая решимость.

Через нее в разум шаманов хлынул не просто образ — хлынула сама суть произошедшего. Боль. Ужас рушащегося Дальнегорска, беззвучный крик ломающегося камня, предсмертный хрип Патриарха, отдавшего жизнь за призрачный шанс. Отчаяние Макса на борту «Странника», его холодная ярость и тяжелая, выстраданная решимость. Боль всего мира, который корчился в агонии под багровыми шрамами на небе. И ее собственная боль, ее новая, звенящая тишина, наполненная решимостью идти до конца.

Один из шаманов вскрикнул и отшатнулся от камня, хватаясь за голову, словно от физического удара. Второй беззвучно упал на колени, его губы шептали древние молитвы духам земли. Главный шаман стоял, вцепившись в свой костяной посох так, что побелели костяшки, и по его морщинистой щеке медленно текла одинокая слеза.

Когда Иди убрала руку, она тяжело дышала, словно пробежала много километров. Она отдала им все, что у нее было.

Старик долго смотрел на нее, потом на свой народ, в благоговейном молчании собравшийся вокруг.

«Ты говоришь не своим голосом, дитя, — медленно произнес он, и его слова, усиленные странной акустикой этого места, разнеслись по всему стойбищу. — Ты говоришь голосом умирающей земли. Голосом наших предков, что спят под этими камнями. На’би слышат этот зов. На’би будут сражаться».

Глава 13

Старая кузница еще недавно пахнувшая холодным металлом, сыростью и забвением, превратилась в филиал преисподней на земле. Воздух, густой и тяжелый, можно было резать ножом. Он был пропитан многослойным букетом запахов: раскаленной стали с её едким металлическим привкусом, который въедался в горло и оставался на языке горьким послевкусием, флюса, чей химический аромат смешивался с дымом от угля и древесины. Пот сотен людей создавал свою особую ноту — соленую, острую, пропитанную адреналином и отчаянием. И над всем этим витало еще что-то новое, едва уловимое — привкус озона, как после сильной грозы, когда воздух буквально искрит от электричества. Это магия Ады, её концентрированная воля, смешивалась с грубой работой кузнецов, создавая немыслимый, но на удивление действенный коктейль.

Я стоял, прислонившись спиной к нагретому жаром косяку, чувствуя, как тепло проникает сквозь одежду и согревает напряженные мышцы. Мои глаза методично сканировали это организованное безумие, отмечая каждую деталь, каждое движение. На Земле я бывал на заводах, видел современные производственные линии с их четкой логистикой и автоматизацией. Но это… это было что-то совершенно иное. Это был не просто цех. Это был пульсирующий, рычащий, изрыгающий искры организм, рожденный из отчаяния и стали. Живой и злой, он дышал в ритме молотов, питался углем и человеческой решимостью.

Звуковая какофония была невероятной. Основной ритм задавали молоты — от легких, звонких ударов при чистовой обработке до тяжелых, гулких ударов больших кувалд, которые заставляли дрожать пол под ногами. Шипение раскаленного металла при погружении в воду создавало высокочастотный фон, а свист мехов добавлял басовые ноты. Между всем этим грохотом прорывались человеческие голоса — команды, проклятия, иногда смех. Удивительно, но люди находили причины для смеха даже здесь, в этом аду из огня и металла.

Сет метался по центру, словно обезумевший дирижер, управляющий оркестром, где вместо скрипок — молоты, а вместо флейт — шипящие меха. Его обычно безупречный камзол превратился в лоскутья — перепачканный сажей до неузнаваемости, прожженный в нескольких местах искрами. Когда-то аккуратно уложенные волосы теперь торчали во все стороны, а на лице появились черные полосы, словно боевая раскраска дикаря. В глазах горел фанатичный огонь гения, дорвавшегося до неограниченных ресурсов и смертельного дедлайна. Я невольно усмехнулся, наблюдая за его трансформацией. На Земле я знал ученых — видел, как они работают в критических ситуациях. Вот уж точно, дай им невыполнимую задачу и полную свободу действий — и они либо взорвут планету, либо спасут ее. Никаких полумер. Судя по всему, Сет метил во второй вариант, и это внушало мне странную уверенность.

Он размахивал свитками с чертежами Бруно, края которых уже начинали обугливаться от жара. Тыкал длинным, испачканным в саже пальцем то в сторону главного горна, где колдовали маги, окруженные мерцающими защитными полями, то в чертеж, расстеленный прямо на пыльном, усыпанном металлической стружкой полу. Его голос, обычно мягкий и аристократично модулированный, теперь срывался на визг от напряжения.

«Нет, не так! Угол наклона! — он тыкал пальцем в схему, оставляя на ней грязные отпечатки. — Нам нужен идеальный тепловой конус, а не просто жаровня для сосисок! Термодинамика, черт возьми! Таллос, твои люди опять пытаются укрепить фурму каменной кладкой⁈»

Таллос, огромный, как медведь, возник из-за угла горна, словно материализовался из дыма и копоти. Его лицо было черным от сажи настолько, что белки глаз казались неестественно яркими на этом фоне. Массивные руки, покрытые мозолями и ожогами от многолетней работы, были перепачканы глиной и металлической пылью. Но глаза довольно поблескивали — в них читалось удовольствие от хорошей работы и легкое презрение к теоретикам, которые не понимают практических вещей.

«Мои люди знают камень, Ворон, — его бас прорезал шум кузницы. — Он держит жар лучше твоих хлипких железяк. Мы строим на века, а не на один сезон. Камень — это основа, а металл — всего лишь украшение».

«Нам не нужны века! — вскрикнул Сет, теряя последние остатки аристократического лоска. В его голосе звучали нотки истерики. — Нам нужна контролируемая термомагическая реакция! А не вулкан в подвале твоего дома! Ада, дорогая, мы удержим поле, если они добавят еще жару?»

Ада стояла в центре группы из семи магов, образовывавших идеальный круг. Её ладони были вытянуты в сторону нового, экспериментального горна, а пальцы почти незаметно дрожали от напряжения. Вокруг горна мерцал и подрагивал купол из чистого света, который искажал воздух, как летний зной над раскаленным асфальтом. По её лбу катились крупные капли пота, которые тут же испарялись от исходящего жара, но голос оставался спокоен, как застывшая лава — контролируемая сила, готовая в любой момент вырваться наружу.

«Поле на пределе, Сет, — каждое слово давалось ей с усилием. — Магический резонанс начинает нарушаться. Еще один градус, и оно схлопнется, похоронив нас всех под расплавленным шлаком. Скажи своим варварам, чтобы работали головой, а не только мускулами».

Я усмехнулся шире, наблюдая за этим хаосом с точки зрения человека, который видел, как работают и современные заводы, и кустарные мастерские. Варвары, аристократы, маги… Все смешалось в этом котле, как компоненты химической реакции. Я видел, как один из бывших гвардейцев Кларка, чьи холеные руки еще неделю назад знали только эфес меча и бархат перчаток, теперь сноровисто работал молотом рядом с жилистым шахтером. Мозоли на его ладонях появились буквально за дни, но он не жаловался, лишь иногда морщился, когда думал, что никто не видит. Шахтер же, который еще недавно готов был перегрызть гвардейцу глотку за кусок хлеба, теперь терпеливо показывал ему, как правильно держать инструмент.

Рядом с ними женщина из Зареченска, чей муж погиб при первом нападении теней, методично сортировала уголь по размеру и качеству, подавая его магам. Её лицо было сосредоточенным, почти медитативным — она нашла в этой монотонной работе способ справиться с горем. Каждый кусок угля она проверяла на вес, звук, цвет, отбрасывая слишком влажные или с трещинами.

Они все потеряли свои старые роли, свои прежние жизни. Война, как универсальный растворитель, смыла все социальные перегородки, все предрассудки. Она содрала с них все наносное — титулы, богатство, происхождение — оставив только самую суть: желание выжить. Желание дать отпор. И здесь, в грохоте и жаре, под руководством сумасшедшего ученого, молчаливой ведьмы и упрямого, как скала, шахтера, рождался не просто Альянс. Рождалась армия. Армия тех, кому больше нечего терять. И это делало их самыми опасными существами во всем этом трескающемся по швам мире.

Для главного эксперимента выделили отдельную, самую защищенную часть кузницы. Её отгородили от общего хаоса временной стеной из камня и магически укрепленного дерева, и за эту черту пускали лишь избранных. Воздух здесь был другим — более чистым, но одновременно наэлектризованным от концентрированной магии. Я и Рита стояли у самого края огороженной зоны, чувствуя себя сторонними наблюдателями на этом празднике высоких технологий и древней магии. В животе поселился неприятный холодок предчувствия. Слишком многое зависело от этого момента. Если эксперимент провалится, мы вернемся к обычным мечам против тварей, которых не берет обычная сталь.

В центре, над специально отстроенным тиглем, колдовали Сет и Ада. Тигель был произведением искусства сам по себе — выложенный особым огнеупорным камнем, с системой воздуховодов, которая позволяла регулировать температуру с точностью до градуса. Таллос, стоявший у гигантских мехов, был их грубой, но необходимой силой, послушной воле гения. Его массивная фигура напоминала титана, которому поручили раздувать огонь под котелком у богов. Пот стекал по его могучей спине ручьями, но он не показывал ни малейших признаков усталости.

Приготовления заняли почти час. Сет и Ада настраивали магические поля, проверяли температурные режимы, калибровали потоки воздуха. Каждая мелочь имела значение — малейшая ошибка могла превратить эксперимент в катастрофу. Я наблюдал за их работой с тем же восхищением, с которым когда-то смотрел на хирургов, готовящихся к сложной операции. Та же концентрация, та же предельная точность движений.

«Давление стабильно! — голос Сета был напряжен до предела, в нем дребезжала сталь. — Температура — две тысячи сто по шкале Бруно! Поля синхронизированы! Ада, сейчас!»

Ада кивнула, и пот с её лба брызнул каплями на раскаленный камень, тут же превращаясь в пар. Она и трое её самых сильных магов — все из тех, кто выжил в битве с тенями — сомкнули руки в кольцо. Магическая энергия буквально заискрила между их пальцами, и купол над тиглем, до этого едва мерцавший, вспыхнул ослепительным светом, став почти материальным. Воздух загудел низким, вибрирующим звуком, который я чувствовал не ушами, а всем телом. У меня заложило уши, а по коже побежали мурашки, словно от статического электричества.

«Поле готово, Сет! — голос Ады звучал натужно. — У тебя тридцать секунд, не больше!»

Сет, используя длинные кузнечные щипцы с магически защищенными рукоятями, осторожно, словно это было сердце новорожденного младенца, взял крошечный, не больше ореха, осколок чистой руды. Тот самый, что я принес из-под Забытой Кузницы, рискуя жизнью в схватке с теневыми тварями. Он пульсировал голубым светом в такт с ударами моего сердца, и я мог поклясться, что он живой. Вся кузница замерла. Даже звуки с основного цеха стихли, словно все понимали важность момента. Я задержал дыхание, наблюдая, как Сет медленно, миллиметр за миллиметром, опускает осколок в расплавленную, клокочущую массу металла в тигле.

Первую секунду не происходило ничего. Тишина звенела в ушах так громко, что стала почти материальной. Я успел подумать, что эксперимент провалился, что мы потратили драгоценное время впустую. А потом ад разверзся.

Из тигля ударил столб слепящего, золотого света, заставив меня зажмуриться и вскинуть руку, прикрывая глаза. Даже сквозь закрытые веки свет был нестерпимым. Магический купол затрещал, по его поверхности пошли трещины, как по стеклу под ударом молота. Воздух завибрировал так, что зубы заскрежетали в челюстях. Один из магов, молодой парень, который всегда казался мне слишком самоуверенным, вскрикнул и упал на колени. Из его носа хлынула кровь, а глаза закатились.

«Держать! — голос Ады превратился в рык раненого хищника. Она приняла на себя всю магическую нагрузку, и её лицо исказилось от чудовищного напряжения. Вены на шее вздулись, а в висках пульсировала кровь. — Держать строй! Не разрывать круг!»

«Выплеск энергии! — истошно заорал Сет, отшатнувшись от тигля на максимально возможное расстояние. — Он отторгает сплав! Магические резонансы не совпадают! Таллос, меха! Дай обратную тягу! Охлаждай быстрее!»

Таллос, не дожидаясь дополнительных объяснений, уже налегал всем своим богатырским весом на рычаги, заставляя меха работать в обратную сторону. Мышцы на его руках и спине перекатывались как канаты под нагрузкой. Рев пламени, который до этого заполнял всю кузницу, резко сменился пронзительным, почти ультразвуковым шипением. Холодный воздух врывался в горн, создавая перепады температуры, которые могли разорвать тигель на куски.

Столб света начал оседать, втягиваться обратно в тигель, словно джинн, которого силой загоняют обратно в лампу. Купол, дрожавший на грани полного коллапса, стабилизировался, снова став полупрозрачным. Трещины затянулись, но я видел, как дрожат руки у магов. Этот эксперимент отнял у них годы жизни.

Я выдохнул воздух, который, кажется, не вдыхал целую вечность. Легкие горели, а в груди стоял комок. Рита рядом со мной сжимала кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Её глаза были широко раскрыты, а дыхание сбилось.

«Стабилизация… — прошептал Сет, не веря своим глазам. Он медленно, словно в трансе, сделал неуверенный шаг к тиглю, заглядывая внутрь. — Получилось… Боги всех пантеонов, получилось!»

Он схватился за длинный рычаг механизма опрокидывания и с видимым усилием потянул его на себя. Тигель медленно наклонился, и густая, сияющая, как расплавленное солнце, струя металла потекла в заранее подготовленную форму. Металл переливался всеми оттенками золота — от нежно-желтого до насыщенного янтарного, и в его глубине играли искорки света, словно в нем плавали крошечные звезды.

Когда форма заполнилась до краев, свет стал постепенно меркнуть, сменяясь ровным, теплым, золотистым сиянием. Остывающий слиток был прекрасен до боли. Идеальный прямоугольный брусок, который светился изнутри, словно в его сердце была заключена частица солнца. Я смотрел на него и понимал — это не просто металл. Это был материализованный символ нашего упорства. Наш первый патрон в войне против самой Тьмы. Наша первая, выкованная в огне и боли, надежда.

Глава 14

Честь выковать первое оружие из нового металла выпала Рите. Это было не мое решение и не Сета. Так решили сами кузнецы во главе с Таллосом, и их мнение имело в этом деле решающий вес. «У нее рука твердая и сердце яростное, — пробасил он, глядя на Риту с суровым, почти отеческим уважением. — Металл такое любит. Он покоряется сильным, а не просто умелым. А эта женщина сильная — я это вижу».

И Рита согласилась. Без слов, без ложной скромности, просто кивнув, словно принимая должное. В её глазах не было ни страха, ни сомнений — только холодная решимость.

Для церемонии в центре кузницы установили особую наковальню — массивную, древнюю, которую Таллос лично принес из своих запасов. Её поверхность была отполирована до зеркального блеска поколениями мастеров, а основание уходило корнями глубоко в землю, обеспечивая абсолютную устойчивость. Грохот вокруг стих, десятки глаз следили за каждым движением Риты. Воздух буквально звенел от напряжения.

Рита стояла у наковальни в простой кожаной безрукавке, которая оставляла открытыми её сильные, тренированные руки. Штаны из плотной ткани были заправлены в высокие сапоги, а волосы собраны в тугой узел на затылке. Она не выглядела как леди из знатного рода или жена лидера Альянса. Она выглядела как воительница. Как валькирия, спустившаяся с небес, чтобы выковать орудие отмщения.

Таллос, стоявший рядом как наставник, что-то тихо говорил ей, показывая мозолистыми пальцами, как правильно держать молот, как чувствовать готовность металла, как распределять силу удара. Но я видел, что она почти не слушает его технические советы. Она слушала что-то другое — внутренний голос, который подсказывал ей правильные движения. Она взяла молот — тяжелый, кузнечный, с рукоятью из выдержанного дуба — и он не выглядел в её руках чужеродным или слишком тяжелым. Он стал продолжением её руки, её воли, её гнева.

Раскаленный добела слиток золотого металла лег на наковальню, и от него исходили волны жара, которые я чувствовал кожей с расстояния в несколько метров. Рита подняла молот, и на мгновение замерла, словно прислушиваясь к чему-то. Потом нанесла первый удар.

*Тук.*

Звук был не таким, как от обычной стали. Не звонкий и резкий, а глубокий, гулкий, словно от удара далекого колокола. Сноп золотых искр взметнулся в воздух, рассыпаясь вокруг как крошечные падающие звезды.

*Тук. Тук. Тук.*

Она вошла в ритм. Её тело двигалось плавно и мощно, каждая мышца работала в идеальной гармонии. Это был танец. Танец огня, стали и ярости. Танец женщины, которая превращала свою боль в силу. Я видел, как с каждым ударом она вкладывала в будущий клинок частичку себя. Всю свою ненависть к тварям, что отняли у нас покой и безопасность. Всю свою боль за раненых и погибших, чьи лица она помнила поименно. Всю свою отчаянную, яростную любовь к нашей странной, разношерстной семье. Всю свою решимость защитить этот хрупкий мир, который мы пытались построить на руинах старого.

Металл под её ударами вел себя удивительно. Он был податливым, словно понимал её намерения, но одновременно сохранял какую-то внутреннюю упругость. Каждый удар оставлял на нем не просто деформацию, а как будто отпечаток её воли. Искры, что летели от заготовки, не гасли сразу, а некоторое время парили в воздухе, создавая вокруг Риты ореол из живого света.

Она не замечала ничего вокруг. Ни капель пота, стекающих по её вискам и шее, ни десятков глаз, прикованных к ней. Ни собственного учащенного дыхания, ни боли в мышцах от непривычной нагрузки. Существовали только она, молот и кусок живого, сияющего металла, который под её ударами обретал форму и предназначение. Он вытягивался, становился тоньше, изгибался, превращаясь в длинный, изящный и смертоносный клинок.

Я стоял, затаив дыхание, и чувствовал гордость, которая обжигала сильнее, чем жар от горна. Эта женщина, моя женщина, не просто ковала меч. Она ковала нашу волю к победе. Она превращала страх в решимость, отчаяние — в надежду. И каждый, кто наблюдал за этим процессом, становился частью чего-то большего, чем просто военный альянс.

Когда последний, самый точный удар стих, она опустила почти готовый клинок в специально приготовленный чан с водой. Жидкость была не простой — Ада добавила в неё какие-то компоненты, которые должны были усилить магические свойства металла. Раздалось оглушительное шипение, и столб пара окутал Риту, скрыв её фигуру в белесом облаке. Когда он рассеялся, она держала в руках меч.

Он больше не сиял ослепительно. Теперь от него исходил ровный, мягкий, золотой свет, словно он вобрал в себя лучи рассвета и хранил их в своей стальной душе. Клинок был длинным, чуть больше метра, с идеальным балансом и отточенным до бритвенной остроты лезвием. Она провела по нему пальцем, проверяя качество заточки, и я увидел, как по её лицу скользнула тень удивленной улыбки. Она почувствовала не холод стали. Она почувствовала живое, ответное тепло.

* * *

Полигон устроили на заднем дворе усадьбы, подальше от лагеря беженцев и жилых построек. Не хватало еще, чтобы они впали в панику раньше времени, увидев, с чем именно нам предстоит сражаться. Площадка была тщательно подготовлена — расчищена от мусора, засыпана песком для поглощения крови и других жидкостей, ограждена защитными барьерами на случай, если эксперимент выйдет из-под контроля.

Ада и её маги встали в идеальный круг, их бормотание становилось все громче и увереннее. Это была не просто магия — это было искусство, отточенное годами практики. Воздух в центре круга начал темнеть, сгущаться, словно пролитые в чистую воду чернила. Температура вокруг упала на несколько градусов, и у меня пошли мурашки по коже — не от холода, а от близости чего-то чуждого и враждебного.

Через мгновение из этой кляксы начала формироваться тварь. У неё не было четких очертаний, как у обычных живых существ — просто комок клубящейся, переливающейся живой тьмы, из которого то тут, то там прорастали и тут же втягивались обратно щупальца различной толщины. Иногда в глубине этой массы мелькали красные искорки — то ли глаза, то ли какие-то органы чувств. Теневой демон низшего ранга, как назвала его Ада. Относительно слабый по меркам того ада, что творился в глубинах, но для наших целей — идеальный противник.

«Гадость редкостная, — пробормотал капитан стражи, стоявший рядом со мной. — А ведь говорят, что настоящие демоны в разы сильнее».

Я кивнул, вспоминая свои встречи с тенями. Даже этот маленький демон излучал ауру такого зла, что хотелось отвернуться и убежать. А мы собирались сражаться с целыми ордами таких тварей.

«Обычное оружие! — скомандовал капитан стражи, делая шаг вперед.»

Двое его гвардейцев, молодые и храбрые ребята, которые уже не раз доказывали свою смелость в стычках с мародерами, шагнули вперед без малейших колебаний. Их мечи — качественная, закаленная сталь, которая могла прорубить доспех или разрубить пополам человека — были подняты в боевой стойке. Они нанесли синхронный удар, вложив в него всю силу и мастерство.

Их клинки без всякого сопротивления прошли сквозь тварь, словно сквозь густой туман, не причинив ей ни малейшего вреда. Более того — металл в местах соприкосновения с демоном стал покрываться ржавчиной прямо на глазах. Демон дернулся, и одно из его щупалец, толстое, как мужская рука, хлестнуло по гвардейцам. Они отлетели на несколько метров, рухнув на песок. Не раненые смертельно, но явно контуженные и дезориентированные.

«Достаточно, — я шагнул вперед, одновременно доставая из ножен свои новые кинжалы. — Наша очередь».

Рита вышла из-за моей спины, держа в руке тот самый клинок, который только что выковала. Теперь он был оснащен простой, но удобной рукоятью из морёного дуба и стальной гардой. Он не горел ярким пламенем, а именно светился изнутри, словно внутри него билось маленькое, спокойное солнце. Когда она подошла ближе к демону, тварь заметно беспокойно зашипела и попыталась отшатнуться, словно от огня или яркого света.

Рита не стала ждать, изучать противника или разрабатывать сложную тактику. Одним плавным, текучим движением, в котором соединились все её навыки фехтовальщика и новая уверенность кузнеца, она шагнула вперед и нанесла прямой, рубящий удар.

Не было ни звона металла о металл, ни скрежета, к которому привыкаешь в бою с вооруженными противниками. Только громкое, злое шипение, как будто на раскаленную докрасна сковороду плеснули ведро холодной воды. Там, где светящийся клинок коснулся тела демона, тьма задымилась и начала испаряться, оставляя в теле твари рваную, неровную рану, которая светилась золотым светом и категорически не хотела затягиваться. Тварь взвыла — тонким, режущим слух ультразвуком, который заставил меня поморщиться и на мгновение потерять концентрацию.

Это был мой сигнал. Я рванулся вперед, сжимая в руках парные кинжалы, которые Таллос выковал для меня сразу после меча Риты. Они были легкими — каждый весил не больше полукилограмма — но при этом идеально сбалансированными. В ладонях они ощущались не как холодный металл, а как живые, теплые продолжения моих рук. Пока демон был отвлечен на Риту, корчась от боли и пытаясь залечить светящуюся рану, я зашел сбоку и нанес два быстрых, точных удара по его основанию — туда, где тьма была наиболее плотной.

Снова это шипение и дым, едкий запах серы и озона. Тварь задергалась, теряя форму и плотность. Края ран расползались, как прожженная ткань. Рита, не давая ей опомниться, нанесла еще один удар — длинный, рубящий, отсекая сразу несколько щупалец. Они упали на песок и тут же начали разлагаться, развеиваясь как дым на ветру.

Мы действовали как единый, хорошо отлаженный механизм. Она — мощь и натиск, я — скорость и точность. Мы кружили вокруг вопящей и корчащейся твари, не давая ей возможности восстановиться или контратаковать. Это было похоже на то, как два опытных хирурга вырезают раковую опухоль — быстро, слаженно, безжалостно и с полным пониманием анатомии противника.

Каждый наш удар оставлял светящуюся рану, каждое движение было выверено до миллиметра. Я чувствовал, как кинжалы в моих руках словно сами ищут уязвимые места, как будто металл обладал собственным разумом и жаждал уничтожить порождение тьмы.

Через десять секунд все было кончено. Последний кусок демонической тьмы зашипел и растаял, оставив после себя лишь легкий запах озона, выжженный песок и странное ощущение чистоты в воздухе, словно после грозы.

Я выпрямился, тяжело дыша от адреналина, а не от усталости. В руках все еще ощущалось ответное тепло кинжалов, и я мог поклясться, что они довольны выполненной работой. Я посмотрел на Риту, она — на меня. В её глазах я увидел то же, что чувствовал сам — облегчение, удовлетворение и что-то еще. Надежду. Хрупкую, выкованную из солнечного металла, но настоящую. У нас появился шанс. Реальный, материальный шанс дать отпор армиям тьмы.

* * *

Кузница теперь не затихала ни на минуту. Она превратилась в сердце нашего сопротивления, и стук молотов стал биением этого сердца — ровным, мощным, неустанным. Днем и ночью, в три смены, люди, еще недавно готовые убивать друг друга за корку хлеба или право на лучшее место у костра, теперь стояли плечом к плечу, объединенные одной целью. Я шел по цеху вместе с Кларком и Таллосом, и этот гул работы, это живое дыхание производства было лучшей музыкой для моих ушей.

Звуки изменились, стали более слаженными. Раньше здесь царил хаос — каждый работал сам по себе, в своем ритме. Теперь я слышал симфонию. Легкие молоты отбивали быстрый ритм чистовой обработки, тяжелые кувалды добавляли басовые ноты основной ковки, а между ними вплетались голоса людей — команды, советы, иногда шутки. Люди научились работать вместе.

Мы видели, как гвардеец Кларка, высокий аристократично выглядящий парень с безупречными манерами, терпеливо показывал коренастому шахтеру, как правильно выводить лезвие на точильном круге. Его движения были плавными, профессиональными — видимо, знание оружия не ограничивалось умением им пользоваться. А шахтер в ответ советовал, под каким углом лучше бить молотом, чтобы не расколоть заготовку, делясь опытом многолетней работы с металлом.

Рядом с ними женщина средних лет из Зареченска, чьи руки еще помнили мягкость шелка и нежность детской кожи, теперь сноровисто полировала готовые клинки до зеркального блеска. Её движения были точными, профессиональными — она быстро освоила новое ремесло. А молодая девушка, которая еще неделю назад была просто беженкой, теперь оплетала рукояти тонкими полосками качественной кожи, создавая надежный и удобный хват.

Мы видели, как Ада и её маги больше не отгораживались защитными куполами от «грязной» работы кузнецов, а стояли прямо у горнов, накладывая на раскаленный металл защитные и усиливающие руны непосредственно перед закалкой. Магия смешивалась с ремеслом, создавая нечто невиданное ранее.

«Они нашли себя, — тихо сказал Кларк, наблюдая за своими людьми. На его лице впервые за много дней была не скорбь о погибших, не тревога за будущее, а искренняя гордость. — Потеряв все — дома, положение, привычную жизнь — они обрели цель. Они сражаются не за лорда и не за жалованье, а за самих себя. За право существовать».

«Твои 'благородные" тоже ничего, — пробасил Таллос, и в его голосе не было привычной насмешки над аристократами. — Крепкие ребята. Думал, раскиснут после первой же мозоли, будут ныть про нежные ручки. А они держатся, работают наравне со всеми».

Он кивнул в сторону капитана стражи, который вместе с двумя жилистыми шахтерами пытался установить новый, более мощный пресс для штамповки наконечников стрел. Бывшие враги, представители враждующих сословий, теперь они спорили не о власти и привилегиях, а о рычагах и передаточных числах, о том, как лучше распределить нагрузку.

«И женщины молодцы, — добавил Таллос с неожиданной теплотой. — Думал, будут только мешаться под ногами. А они быстро схватывают, руки у них ловкие, глаз точный. Для тонкой работы — самое то».

Мы дошли до конца цеха, где находился склад готовой продукции. И я замер, как всегда замирал при виде этого чуда. Вдоль всей стены, на специально построенных стеллажах из крепкого дуба, лежало наше новое оружие. Сотни мечей различной длины и веса, кинжалов и боевых ножей, наконечников для копий и стрел. Они не блестели холодной сталью, как обычное оружие. Все они исходили ровным, теплым, золотистым светом, превращая сумрачный склад в подобие храма или сокровищницы.

Это было невероятное, завораживающее зрелище. Каждое из этих орудий было произведением искусства, выкованным не только из магического металла, но и из отчаяния, надежды, ярости и решимости. В каждом клинке жила частица души того, кто его создавал.

«Сколько у нас готово? — спросил я Таллоса.»

«Триста семьдесят единиц различного назначения, — ответил он с гордостью. — Еще столько же в работе. К концу недели будет полтысячи. Этого хватит, чтобы вооружить всех, кто способен держать оружие».

Я смотрел на эти ряды светящихся клинков и думал о том, как быстро меняется мир. Месяц назад мы были разрозненными группами, готовыми резать друг другу глотки за кусок хлеба. Сегодня мы — армия. Небольшая, плохо обученная, разношерстная, но армия. И у нас есть оружие, способное ранить самих демонов.

Это был наш арсенал. Небольшой, жалкий по меркам больших войн прошлого, но он был наш. Выкованный нашими руками, пропитанный нашим потом и кровью. И каждый клинок в нем был не просто куском металла. Это была клятва. Клятва сражаться до последнего дыхания. Клятва не сдаваться, даже когда все кажется безнадежным. Клятва встретить надвигающуюся Тьму не с мольбами о пощаде, а с оружием рассвета в руках.

Война за Ашен еще не была выиграна. Она только начиналась. Но теперь у нас был шанс.

Глава 15

Я не мог найти себе места. Ходил по своей комнате из угла в угол, как тигр в клетке, а каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Останавливался у окна, бессмысленно вглядывался в ночную тьму, где лунный свет серебрил кроны деревьев, а потом снова принимался мерить комнату шагами. Рубашка прилипла к спине от пота, хотя в Усадьбе было прохладно. Руки дрожали — незаметно, но я чувствовал. Во рту пересохло, словно я три дня шел по пустыне без воды.

Там, за стеной, в соседней комнате, Грэг готовился к погружению. К своему первому боевому вылету в место, куда я не мог за ним последовать. Где не поможет ни мой клинок из солнечного металла, ни верный автомат, ни весь мой боевой опыт. Это чувство — глухое, тоскливое бессилие — было хуже страха перед любой битвой. К драке я привык за эти месяцы войны. Пули, клинки, когти демонов — это понятно. Это материально. А здесь…

Я знал, что Иди сейчас говорит с ним, ее голос звучит у него в голове, ведя его, как инструктор ведет парашютиста-первогодку к открытому люку самолета. «Не пытайся уснуть, — наверняка говорила она своим спокойным, уверенным голосом. — Сон — это трясина. Ты должен скользить по поверхности. Отпустить веревку, но не терять причал из виду».

Господи, как же я хотел верить в эти слова.

Я попытался отвлечься. Проверил автомат — он висел на спинке стула, готовый к бою. Пересчитал магазины. Осмотрел клинок Рассвета. Все было в порядке, но руки продолжали искать работу. Взгляд упал на фотографию на прикроватном столике — старый снимок, где мы с Грэгом рыбачили на озере. Ему было лет одиннадцать, он улыбался, показывая пойманного окуня размером с ладонь. Обычный мальчишка. А сейчас…

Сейчас этот мальчишка готовился к разведывательной операции в тылу врага. В самый страшный тыл, какой только можно вообразить. И все, что я мог, — это ходить по комнате и молиться богам, в которых никогда толком не верил.

Я попробовал взять книгу — какой-то роман, который подсунула мне Шелли. Буквы расплывались перед глазами. Мысли были заняты только одним: там, за стеной, мой сын готовился войти в кошмар. И я не мог ничего сделать, чтобы защитить его.

Не выдержав, я на цыпочках подошел к его двери. Прислушался. Тишина. Такая абсолютная тишина, что на мгновение сердце екнуло — а вдруг что-то пошло не так? Я тихо, стараясь не скрипнуть половицами, приоткрыл дверь на палец.

Он сидел на полу, скрестив ноги, спина прямая, как струна. Лунный свет падал на его лицо, и я увидел, насколько он бледен — до синевы. Сосредоточенный. Глаза закрыты, на лбу выступила испарина. Дыхание медленное, размеренное. Он не спал. Это была работа. Тяжелая, опасная работа, которую мог выполнить только он.

Я увидел, как его пальцы сжимают кольцо-печатку на левой руке. Мой подарок. Его «якорь», как назвала это Иди. Крошечный кусочек нашего мира, который он возьмет с собой в тот ад. Наверное, сейчас Иди учила его цепляться за это ощущение — за холод металла, за вес, за гравировку герба. «Держись за него. Что бы ты ни увидел, что бы ни услышал, якорь вернет тебя домой. Теперь отпускай тело. Не борись. Медленно…»

В этот момент я видел не мальчика, которого учил держать меч и стрелять из автомата. Я видел солдата-разведчика, уходящего в одиночный рейд за линию фронта. В самую враждебную территорию, какую только можно представить. Территорию, где законы физики не работают, где сама реальность течет, как расплавленный воск.

И я мог лишь стоять здесь, в дверном проеме, сжимая зубы, чтобы не войти и не обнять его. Не сказать: «Хватит. Мы найдем другой способ». Потому что другого способа не было. И он знал это так же хорошо, как и я.

Я молча кивнул, хотя он и не мог этого видеть. Кивнул, вкладывая в этот жест всю свою тревогу, гордость и отцовскую боль. Всю веру в то, что он справится. Что вернется. Потом так же тихо прикрыл дверь, оставляя его наедине с голосом авгура и бездной, которая ждала за порогом сна.

Я вернулся к окну и приготовился ждать. Самое трудное в любой операции — это ожидание. Когда ты не знаешь, что происходит, жив ли твой человек, нужна ли ему помощь. Когда можешь только надеяться.

* * *

Безмолвная поддержка Макса, которую Грэг почувствовал скорее сердцем, чем разумом, придала ему сил. Что-то теплое коснулось его сознания — не слова, а ощущение. Ощущение того, что его любят. Что в него верят. Что дома его ждут.

Этого хватило, чтобы отпустить последние остатки страха.

«Хорошо, — голос Иди в его сознании потеплел. — Ты готов. Теперь позволь сознанию отделиться от тела, как дым от огня. Не борись с этим ощущением. Доверься мне».

Это было самое страшное — ощущение распада. Словно его «я», его личность, расплеталась на тысячи тонких нитей. Холод, не похожий на обычный холод воздуха, начал просачиваться в него. Это был холод пустоты, холод отсутствия жизни. Границы тела размывались, становились условными. Он чувствовал себя каплей воды, готовой раствориться в океане.

Паника метнулась вверх, как пламя, но он удержал ее. Кольцо. Якорь. Холодный металл на пальце — единственная реальная, осязаемая вещь в этом мире тающих границ. Он сжал пальцы и почувствовал острые грани геральдического орла, выгравированного на печатке. Почувствовал запах оружейной смазки из потайного механизма клинка.

«Да, — прошептал голос Иди. — Именно так. Держись за него».

Отрыв произошел внезапно. Серая, предрассветная дымка, в которой он парил последние мгновения, треснула, как яичная скорлупа, и он провалился сквозь разлом в нечто осязаемое и душащее.

Он упал.

Нет — не упал. Он рухнул вниз, но вместо удара увяз в чем-то липком и живом. Земля под ногами была черной, маслянистой, и она двигалась. Медленно, как густая смола, но настойчиво. Она чавкала при каждой попытке сделать шаг, словно пыталась засосать его, поглотить, переварить. От нее исходил запах — сладковатый, тошнотворный запах гниения и разложения, смешанный с чем-то металлическим. Запах старой крови.

Грэг поднял голову и замер от ужаса.

Небо. Оно было кроваво-красным, цвета засохшей крови, и по нему, как вскрытые вены великана, расползались багровые трещины. Они пульсировали, точь-в-точь как те, что он видел над разрушенным Дальнегорском, но здесь они были ближе. Намного ближе. Из них не просто сочилась тьма — они источали концентрированное отчаяние, такое плотное и осязаемое, что оно давило на плечи, как тяжелый плащ.

Воздух был густым, тяжелым, наполненным не просто звуками, а шепотом. Тысячи голосов сливались в единый, монотонный, сводящий с ума гул. Это были голоса страха, боли, одиночества — всех тех, кто заблудился в этом мире и был поглощен им. Иногда из общего хора выделялись отдельные слова: «помогите», «больно», «холодно», «одиноко». Но чаще это был просто стон, вечный, безутешный стон умирающего мира.

Он огляделся и с ужасом узнал искаженные очертания. Это была Усадьба. Но не та уютная, залитая солнцем Усадьба, где он провел последние месяцы. Это была ее изнанка, ее больное, гниющее отражение.

Фонтан, где днем играли дети Ворониных, теперь извергал черную, маслянистую жижу. Она булькала и плевалась, выбрасывая вверх комья чего-то, что когда-то могло быть водой, а теперь стало концентратом всех страхов и кошмаров. Прекрасные мраморные статуи нимф и сатиров стояли на своих местах, но теперь они были сделаны не из камня, а из застывшей боли. Их лица были искажены в беззвучном крике, руки вытянуты в мольбе о помощи, а из глазниц текли черные слезы, которые никогда не высыхали.

Дом выглядел так, словно его построили из костей и отчаяния. Окна светились тусклым, мертвенным светом, а из-за них доносились звуки — скрежет, царапанье, словно что-то пыталось выбраться наружу. Или попасть внутрь.

«Не смотри, — голос Иди звучал напряженно и далеко, словно доносился издалека сквозь бурю. — Не слушай. Ты для них — маяк. Огонек тепла в ледяной пустыне. Они слетятся на тебя, как мотыльки на свет. Погаси свой свет. Стань таким же холодным, как все вокруг».

И тут он их увидел.

Вдалеке, над черной землей, двигался рой. На первый взгляд он напоминал саранчу — облако мелких, снующих существ. Но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не насекомые. Это были обрывки тьмы, сшитые вместе чистой злобой и голодом. Низшие демоны. Каждый был размером с крупную собаку, но без четкой формы — постоянно меняющийся сгусток мрака с парой горящих красных глаз и пастью, полной игольчатых зубов.

Они не летели, а перекатывались волной, пожирая остатки света и жизни, которые еще теплились в этой мертвой земле. Там, где проходил рой, земля становилась еще чернее, еще мертвее. Они двигались без видимой цели, ведомые лишь одним инстинктом — голодом. Голодом по всему живому, теплому, светлому.

И эта волна катилась прямо на него.

Паника ледяными когтями вцепилась в горло. Первобытный, животный ужас заставил его захотеть бежать, но ноги увязли в черной жиже по щиколотку. Он хотел кричать, но голоса не было — только хрипящий, задушенный стон. Рой был все ближе, и шепот в воздухе превращался в визг тысяч голодных тварей, почувствовавших добычу.

Якорь.

Мысль вспыхнула в его сознании, как спасительный огонь. Он изо всех сил вцепился в фантомное ощущение кольца на пальце. Вспомнил его холод, его вес. Вспомнил лицо Макса в дверном проеме, его молчаливый кивок. Вспомнил запах оружейной смазки, тепло дома, звук дождя по окнам.

Он перестал излучать страх. Он заставил себя стать пустым. Холодным. Таким же мертвым, как этот мир. Это далось ему нечеловеческим усилием — подавить самую основу жизни, стремление к теплу, к свету, к любви. Стать камнем среди камней.

Волна тьмы докатилась до него и… прошла насквозь.

Он стоял посреди этого безумного, визжащего потока, но твари его не замечали. Их горящие глаза скользили мимо, не задерживаясь. Он был для них всего лишь еще одним камнем в этой мертвой пустыне, еще одной тенью среди теней.

Когда последний демон пронесся мимо, Грэг увидел, кто их ведет.

«Надсмотрщик» — так он мысленно окрестил эту фигуру. Выше обычных демонов, человекоподобный силуэт, сотканный из более плотной, более осознанной тьмы. На нем было подобие доспехов — черных, переливающихся, сделанных из концентрированного страха. В руке он держал хлыст из чистого мрака, который трещал в воздухе, оставляя за собой следы абсолютной черноты.

В его движениях читалась цель. Он гнал рой в определенном направлении, концентрируя его, словно пастух собирает стадо. И это направление было неслучайным — оно вело к одной из горящих точек на невидимой карте этого мира. К месту силы. К узлу, где магия реального мира еще была жива.

Грэг понял с ледяным ужасом: это была не хаотичная атака. Это была координированная операция.

Движимый отчаянной необходимостью узнать больше, он начал следовать за Надсмотрщиком. Призрачный шаг за призрачным шагом, оставаясь в тени его присутствия. Маскировка держалась, и он осмелел.

А потом почувствовал Его.

В центре этого кошмарного пространства, откуда исходили все команды, было присутствие. Не фигура — присутствие. Зона абсолютного холода и давящей, чудовищной воли. Это был не просто демон. Это было нечто неизмеримо большее.

Полководец.

Он не имел четкой формы — вертикальный вихрь из чистой тьмы, который одновременно притягивал и отталкивал взгляд. Внутри этого вихря, как молнии во время грозы, вспыхивали искры ледяного, нечеловеческого интеллекта. Перед ним висела в воздухе карта — живая, трехмерная модель всего Ашена, сотканная из нитей темной энергии. На ней ярко горели несколько точек: Усадьба Вороновых, руины Дальнегорска, земли На’би, где была Иди.

Он планировал. Координировал. Вел войну против самого сердца мира.

Гордыня — грех, который наказывается мгновенно. Грэг решил, что может больше. Он попытался коснуться разума этого существа. Не прочесть мысли — просто легко, как перышком, провести по поверхности его сознания.

В тот же миг все замерло.

Шепот прекратился. Движение остановилось. Вихрь застыл. И из глубин абсолютного безмолвия на Грэга уставились два несуществующих глаза, полные такого ледяного презрения, что его душа сжалась в комок.

Его заметили.

Прежде чем Грэг успел осознать масштаб своей ошибки, из вихря метнулась рука. Она была соткана из самого понятия «конец». Из отрицания, холода и смерти всего сущего. Эта ментальная хватка сжала его сознание, и мир взорвался болью.

Его стирали.

Не убивали — стирали. Как ластиком стирают карандашную надпись. Его личность, воспоминания, его «я» — все начало крошиться под чудовищным давлением чужой воли. Имена близких стали бессмысленным набором звуков. Якорь, кольцо, Макс — все превратилось в туманные образы без смысла.

«НЕ СМЕЙ!»

Слепящая вспышка белого света ударила в темную руку. Это была Иди. Вся ее сила, накопленная за годы служения свету. Вся ее ярость на тех, кто смел тронуть того, кого она поклялась защищать.

Темная рука на мгновение разжалась — не от боли, а от удивления. И этого хватило.

Иди дернула за их связь, за невидимую нить между ними. Грэга с чудовищной силой вырвало из Царства Снов, швырнуло обратно в тело.

Он очнулся в своей комнате, весь в холодном поту, с кровавым привкусом во рту. Живой. Но теперь враг знал о его существовании. Запомнил запах его души.

Война стала личной.

* * *

Крик был нечеловеческим.

Он вырвался из груди Грэга вместе с кровью, хлынувшей из носа, и разорвал ночную тишину Усадьбы, как выстрел из пушки. Звук был такой силы, такой первобытной агонии, что у меня волосы встали дыбом.

Я вылетел из комнаты, не успев даже накинуть рубашку, и через секунду был в его комнате. То, что я увидел, заставило мое сердце ухнуть в самые пятки.

Грэг бился на полу в конвульсиях. Его тело выгибалось под неестественными углами, словно внутри него сражались две противоположные силы. Глаза были закачены, показывая только белки, а пальцы скрючены, словно он все еще пытался от чего-то отбиться. Изо рта и носа текла кровь — не струйкой, а потоком.

«Грэг!»

Я бросился к нему, пытаясь удержать, но его тело было твердым, как камень, и вибрировало с такой частотой, что больно отдавалось в руках. Это было похоже на попытку удержать отбойный молоток.

В комнату ворвались Байрон и Шелли. Лицо Байрона было мрачной маской — он сразу понял, что произошло. Шелли, не теряя ни секунды, опустилась на колени рядом с Грэгом. Ее руки легли ему на лоб и грудь, и от них пошло мягкое, золотистое тепло.

Это была ее суть, ее сила Феникса. Жизнь против небытия. Тепло против ледяного холода чужого мира. Свет против тьмы, пытавшейся поглотить сына.

Воздух в комнате стал теплее. Я почувствовал, как что-то злое и чужеродное отступает, не в силах противостоять этому живому огню. Тело Грэга постепенно перестало выгибаться дугой, конвульсии стали слабее. Он перестал кричать и начал бормотать — тихо, но отчетливо.

«Карта… узлы силы… они знают… рука… холод… такой холод…»

«Тише, сынок, тише, — я прижал его голову к своей груди, чувствуя себя абсолютно беспомощным. — Ты здесь, ты в безопасности. Ты дома».

Но внутри меня бушевала буря. Злость на себя, на Байрона, на всю эту проклятую войну, которая заставляла посылать детей в места, где не должен бывать ни один человек. Я мог сражаться с демонами из плоти и крови, я мог защитить его от пуль и клинков. Но что я мог сделать против кошмара, который преследовал его из другого мира?

Я смотрел на его бледное, измученное лицо, на кровь, размазанную по губам, и меня захлестнула волна вины. Это я позволил. Мы все позволили этому случиться. Мы бросили ребенка в самое пекло, потому что у нас не было другого выбора.

Но были ли мы правы? Стоило ли это того?

Постепенно, под действием живительного тепла Шелли, Грэг пришел в себя. Дрожь не унималась — мелкая, но постоянная, как у человека, который долго находился на морозе. Но взгляд стал осмысленным. Он посмотрел на меня, потом на Байрона. В его глазах было что-то новое. Что-то взрослое и страшное.

«Я… я видел, — прошептал он, и его голос был слабым и хриплым, словно он кричал целый день. — Их план. Всю карту. Они бьют не по городам. Не по армиям. По узлам силы. По местам, где магия мира еще жива».

Он помолчал, собираясь с силами, а потом продолжил:

«Лес Фостера… Остров Глас… и… и по На’би. Они идут за Иди. Это не случайные атаки. Это координированное наступление на сердце мира».

Байрон слушал, и его лицо каменело с каждым словом. Он понимал — эта информация, добытая такой чудовищной ценой, могла перевернуть ход всей войны. Мы больше не были слепы. Мы знали, куда ударит враг. Мы могли подготовиться.

«Ты справился, Грэг, — тихо, но весомо сказал он. — Ты справился. Ты дал нам шанс».

Но я не слушал его слова одобрения. Я смотрел на Грэга и видел не героя, спасшего мир. Я видел своего сына, искалеченного битвой, которую никто, кроме него, не видел. Мальчика, которого я учил держать меч и стрелять из автомата, и который стал солдатом самой страшной из войн. Войны, которая велась не на полях сражений, а в глубинах человеческой души.

Его полем боя был ад. И этот ад навсегда оставил на нем свой след.

Цена этого знания была слишком высока, и платить ее пришлось не нам. Война требовала все новых и новых жертв, и самые страшные из них были невидимыми. Они оставляли шрамы не на теле, а на душе.

Я обнял сына крепче, чувствуя, как он дрожит в моих руках, и понял: война только начиналась.

* * *

После всех событий дня я едва дотащил Шелли до нашей комнаты. Использование целительной магии для спасения Грэга полностью вымотало мою жену-феникс. Она еле держалась на ногах, а ее обычно яркие зеленые глаза потускнели от истощения. Каждый шаг давался ей с трудом, и я чувствовал, как дрожат ее колени.

— Ложись, любимая, — мягко сказал я, помогая ей устроиться на кровати. Шелли буквально рухнула на мягкие подушки, и я увидел, как бледна ее обычно румяная кожа. — Я принесу тебе еды и воды.

— Макс, я… — начала было Шелли слабым голосом, но я приложил палец к ее губам.

— Никаких «но». Ты спасла жизнь человеку. Теперь позволь мне позаботиться о тебе.

Когда я вернулся с подносом, полным питательного бульона и свежего хлеба, Шелли сидела на краю кровати, массируя виски. Головная боль от магического перенапряжения была написана у нее на лице — морщинки вокруг глаз, сжатые губы, напряженные плечи.

— Иди сюда, — сказал я, ставя поднос в сторону и садясь позади нее на кровати. — Позволь мне.

Мои пальцы аккуратно заместили ее руки, мягко массируя виски круговыми движениями. Кожа под моими пальцами была горячей и напряженной. Шелли тихо застонала от облегчения, откинувшись на мою грудь.

— Ммм… лучше? — спросил я, продолжая массаж и чувствуя, как постепенно уходит напряжение.

— Намного, — выдохнула она, и в ее голосе появились первые нотки облегчения. — Ты всегда знаешь, как мне помочь.

Я почувствовал, как через наши связанные души проходит поток энергии. Моя сила медленно перетекала к ней, восстанавливая то, что она потратила на лечение. Шелли вздрогнула, ощутив этот теплый поток, пробегающий по ее телу.

— Макс, ты не должен… — начала она, но я видел, как ее спина выпрямляется, а цвет возвращается к щекам.

— Хочу, — прервал я ее, продолжая массировать теперь уже плечи и шею. Мои большие руки легко охватывали ее хрупкие плечи, пальцы находили каждую болезненную точку. — Мы — одно целое, помнишь? Твоя боль — моя боль. Твое истощение — мое истощение.

Мои руки скользнули ниже, к ее ключицам, и я почувствовал, как она расслабляется под моими прикосновениями. Ее дыхание становилось глубже и ровнее, грудь мерно поднималась и опускалась.

— Я чувствую себя такой слабой, — призналась Шелли, и в ее голосе прозвучала редкая для нее неуверенность. — Как будто вся моя магия ушла в никуда. Как будто я потеряла часть себя.

— Ты не слабая, — возразил я, поворачивая ее лицом к себе и заглядывая в ее измученные глаза. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты вернула человека с того света. Это требует невероятной силы.

Наши глаза встретились, и я увидел в ее взгляде не только благодарность, но и что-то более глубокое — потребность в близости, в единении, которое могло бы завершить ее исцеление. Она потянулась ко мне, и наши губы соединились в мягком, благодарном поцелуе.

Поцелуй был нежным поначалу, но постепенно становился более страстным. Я чувствовал, как через наше соединение к ней возвращаются силы, как магическая энергия циркулирует между нами, исцеляя и восстанавливая. Ее губы стали более настойчивыми, язык скользнул в мой рот, и я ответил с той же страстью.

— Макс, — прошептала она, отрываясь от моих губ, и в ее голосе зазвучали новые нотки — более низкие, хрипловатые от желания. — Мне нужно почувствовать тебя. Полностью.

Ее руки нашли застежки моей рубашки, и я позволил ей медленно раздеть меня. Каждое прикосновение ее пальцев к моей коже усиливало поток энергии между нами. Она стягивала рубашку с моих плеч, ее ладони скользили по моей груди, и я чувствовал, как под ее прикосновениями мое тело отзывается жаром.

— Осторожно, любимая, — прошептал я, когда она потянулась к пуговицам своего платья. Ее руки еще слегка дрожали от усталости. — Ты все еще слабая.

— Нет, — возразила она, и в ее голосе появилась прежняя решимость, огонь, который делал ее такой притягательной. — С тобой я чувствую себя сильной.

Я помог ей избавиться от одежды, мои руки бережно скользили по ее разгоряченной коже. Каждое прикосновение было наполнено заботой и любовью. Я чувствовал, как под моими ладонями к ней возвращается жизненная энергия, как кожа под моими пальцами становится более упругой и теплой.

Платье соскользнуло с ее плеч, обнажив совершенные груди с розовыми сосками, которые уже начинали твердеть от возбуждения. Я провел большими пальцами по ним, и Шелли тихо всхлипнула, прогибаясь в спине.

— Ты прекрасна, — выдохнул я, любуясь ее обнаженным телом в мягком свете свечей. Золотистое сияние подчеркивало каждый изгиб, каждую линию ее стройной фигуры. — Даже когда устала, ты самая красивая женщина в мире.

Шелли улыбнулась, впервые за весь день по-настоящему счастливо, и потянула меня к себе. Мы легли на кровать, и я продолжил ласкать ее тело, чувствуя, как она оживает под моими прикосновениями.

Мои губы прошлись по ее шее, оставляя горячие поцелуи на чувствительной коже. Я чувствовал, как ускоряется ее пульс под моими губами, как ее дыхание становится более частым. Спустившись ниже, к плечам, я добрался до груди.

— Ах! — тихо вскрикнула Шелли, когда я осторожно взял в рот один из ее сосков. Он был твердым и чувствительным, и я ласкал его языком, чувствуя, как она выгибается навстречу моим ласкам.

— О, Макс, — выдохнула она, запуская пальцы в мои волосы и крепко сжимая их. — Как же хорошо… ммм…

Я продолжал ласкать ее грудь языком и губами, переходя от одного соска к другому, чувствуя, как ее дыхание учащается, как все ее тело начинает отзываться на мои прикосновения. Моя рука скользнула вниз, по ее животу, ощущая, как напрягаются мышцы под кожей.

Когда мои пальцы коснулись ее влажных лепестков, Шелли вскрикнула от удовольствия:

— Ах! Да… — Она была готова, несмотря на усталость. Или, может быть, именно из-за нее — ей нужна была эта близость, это единение, чтобы полностью восстановиться.

Я аккуратно раздвинул ее лепестки пальцами, нащупывая твердый бугорок клитора. Шелли задрожала, когда я начал ласкать его легкими круговыми движениями.

— Пожалуйста, — прошептала она, разводя ноги шире и обнажая свою розовую, влажную киску. — Мне нужно почувствовать тебя внутри.

Я освободился от остатков одежды, мой твердый член выскочил наружу, и Шелли жадно посмотрела на него. Устроившись между ее ног, я почувствовал жар, исходящий от ее возбужденного тела.

Наши глаза встретились. В ее взгляде было полное доверие и любовь, смешанная с острым желанием. Я медленно вошел в нее, чувствуя, как ее горячие, тугие стенки расступаются, принимая мой член.

— Боже, — простонал я от ощущения ее обжигающего нутра, обхватывающего меня. — Шелли… ты такая горячая…

— Ммм… да, — ответила она тихим стоном, обхватив меня ногами и прижимая ближе. — Глубже, любимый… мне нужно чувствовать тебя полностью.

Я погрузился в нее до конца, и мы оба застонали от наслаждения. Я начал двигаться, медленно и осторожно, боясь причинить ей дискомфорт в ее ослабленном состоянии. Каждый толчок отзывался волнами удовольствия, пробегающими по моему телу.

Но Шелли не нуждалась в излишней осторожности. Она двигалась навстречу моим толчкам, ее тело требовало большего.

— Сильнее, — прошептала она, и я почувствовал, как к ней возвращается прежняя страсть. — Я не сломаюсь… ах! Да, вот так!

Магическая связь между нами пульсировала с каждым движением, усиливая наслаждение для нас обоих. Я увеличил темп, мои толчки стали глубже и увереннее. Звуки нашего соединения наполнили комнату — влажные шлепки кожи о кожу, наши стоны и тяжелое дыхание.

— Ах! Ах! Макс! — кричала Шелли, встречая каждый мой толчок. Ее ногти впились мне в спину, оставляя красные полосы. — Да… именно так… не останавливайся!

Я чувствовал, как ее киска сжимается вокруг моего члена, как волны ее приближающегося оргазма начинают захлестывать нас обоих. Мои движения стали более отчаянными, я вгонял свой член в ее пульсирующее нутро, чувствуя, как напряжение растет в паху.

— Макс, я… я уже близко, — задыхаясь, сказала она, и ее голос дрожал от приближающейся кульминации.

— Я тоже, любимая, — ответил я, чувствуя, как мое возбуждение приближается к пику. — Кончай для меня… кончай!

Несколько последних глубоких толчков, и Шелли выгнулась подо мной, крича от наслаждения:

— АААААХ! МАКС! ДА! — Ее тело содрогалось в оргазме, киска судорожно сжималась вокруг моего члена.

Ее оргазм запустил мой собственный, и я излился в нее с глухим рычанием, чувствуя, как горячие струи спермы наполняют ее лоно:

— ШЕЛЛИ! БЛЯДЬ! — Волны удовольствия омывали все мое тело, заставляя меня дрожать от интенсивности ощущений.

Мы лежали, обнявшись, тяжело дыша. Я чувствовал, как магическая энергия все еще циркулирует между нами, завершая процесс исцеления. Кожа Шелли снова обрела здоровый румянец, а в ее глазах вернулась прежняя яркость.

— Лучше? — спросил я, целуя ее в потный лоб.

— Намного лучше, — улыбнулась Шелли, и я увидел, что энергия полностью вернулась к ней. — Ты мой личный целитель. Может быть, тебе стоило изучать магию исцеления вместо боевой.

— Всегда, — пообещал я, крепче обнимая ее и чувствуя, как мой член все еще пульсирует внутри нее. — Всегда буду рядом, чтобы позаботиться о тебе.

Мы еще некоторое время лежали в тишине, наслаждаясь близостью и покоем. Шелли была полностью восстановлена, а наша связь стала еще крепче. Завтра нас ждали новые испытания, но сейчас мы были просто мужем и женой, исцеляющими друг друга силой своей любви и страсти.

Глава 16

Военный совет в кабинете Байрона стал нашей новой реальностью. Вместо запаха старых книг и полированного дерева теперь здесь пахло озоном, потом и страхом. На огромной карте, испещренной пометками, появилось новое, жирное красное пятно. Замок Кроули. Еще вчера — резиденция хитрого, как лис, лорда из старого Совета, сегодня — главный нервный узел врага в этом секторе. Источник заразы, откуда расползались метастазы, отравляя все вокруг. Грэг, бледный, как полотно, но с упрямым блеском в глазах, только что закончил свой доклад. Он сидел, закутавшись в плед, и Шелли неотрывно держала руку на его плече, вливая в него свое живительное тепло. Каждый раз, когда я смотрел на него, внутри поднималась волна холодной, бессильной ярости, смешанной с виной. Мы бросили его в пасть к левиафану, и он вернулся, вырвав из глотки чудовища бесценные сведения. Но я видел, какой ценой. Видел тени, что навсегда поселились в глубине его глаз.

«Он концентрирует силы для удара по землям На’би, — хрипло заключил Грэг, и его взгляд метнулся в сторону пустого стула, на котором должна была сидеть Иди. — Генерал… он направляет потоки туда. Он хочет отрезать нас от них».

«Мы не можем позволить этому случиться, — голос Байрона был твердым, как сталь. Он стоял у карты, и его лицо было похоже на высеченную из гранита маску. — Потеряем На’би — потеряем всякую надежду на исцеление мира. Но лобовая атака на Кроули — это самоубийство. Его замок превращен в крепость. Тысячи тварей. Мы просто увязнем в обороне и потеряем армию, которой у нас и так нет».

«Значит, не лобовая атака», — я шагнул к карте. Все взгляды обратились ко мне. «Это не крепость. Это командный пункт. А у любого командного пункта есть голова. Отрубим голову — и тело на какое-то время будет парализовано. Это даст нам окно. Даст Иди время. Нам нужна хирургическая операция. Малая группа. Быстрый удар в самое сердце».

В кабинете повисла тишина. Все понимали, что я только что описал. Билет в один конец.

«Я поведу отряд», — сказал я, не оставляя места для дискуссий.

«Мы поведем отряд», — поправила меня Рита, вставая рядом. В ее голосе не было ни пафоса, ни сомнений. Это был просто факт. Как восход солнца. Куда я, туда и она.

«Ну, раз уж у нас намечается семейная вылазка на пикник в преисподнюю, то вам определенно понадобится тот, кто разбирается в местных деликатесах, — Сет с ленивой грацией поднялся со своего кресла. Он попытался улыбнуться, но вышло криво. — К тому же, кто-то должен следить, чтобы ваше новенькое оружие не дало сбой. Я иду».

Байрон долго молчал, глядя на нас троих. Он не отговаривал. Он знал, что это бесполезно, и знал, что другого выхода нет.

«Возьмете десятерых лучших из моих людей и отряда Кларка. Тех, кто уже видел Тьму вблизи и не сломался. „Рассветный Странник“ доставит вас как можно ближе под покровом облаков. Дальше — пешком. Ваша цель — тронный зал. Только он. Не ввязывайтесь в затяжные бои. Вы — скальпель, а не топор. Вырвать опухоль и убраться к чертям, пока организм не опомнился». Он перевел взгляд на меня. «Макс. Кроули — не просто предатель. Грэг видел его ауру. Он не марионетка. Он — жрец. Он верит в то, что делает. Такие — самые опасные. Будь готов ко всему».

Я кивнул. Жрец. Отлично. Не хватало нам еще религиозных фанатиков. Я посмотрел на Грэга. Он смотрел на меня, и в его взгляде была отчаянная мольба — взять его с собой. И ярость от того, что он не может пойти. Я подошел к нему и положил руку ему на голову, взъерошив волосы.

«Ты свою работу уже сделал, солдат. Лучше всех нас. Теперь отдыхай. И жди нас к завтраку».

Он ничего не ответил, только крепче сжал кулаки. Я отвернулся и пошел к выходу. За спиной я чувствовал его взгляд. Взгляд ребенка, который слишком быстро повзрослел, и которого мы снова оставляли одного.

* * *

Ночь над землями Кроули была больной и неживой. Луна, тусклая и бледная, как глаз мертвеца, едва пробивалась сквозь плотную пелену ядовито-лиловых облаков. Наш «Странник», тяжело гудя, крался в этой рваной дымке, словно контрабандист, везущий запретный товар. Мы высадились в паре километров от замка, в мертвом, обугленном лесу, и дальше двинулись пешком. Воздух здесь был другим. Он пах не просто сыростью и гнилью. Он пах отчаянием. Даже тишина была неправильной, давящей, словно из мира высосали все звуки, кроме тихого, почти неслышного гула, который ощущался скорее кожей, чем ушами.

Замок Кроули возник перед нами внезапно. Он не вырос из-за холма. Он просто проявился из мрака, словно всегда был здесь. Это был уже не замок. Это была раковая опухоль на теле земли. Каменные стены, некогда серые и величественные, теперь были черными, маслянистыми, покрытыми пульсирующими наростами и венами из застывшей тьмы. Высокие башни изгибались под неестественными углами, будто сам камень корчился в агонии. Над главной башней клубился черный вихрь — средоточие силы, наш маяк.

«Красивый вид. В буклетах для туристов выглядело иначе», — прошептал Сет, проверяя крепления на своем арбалете. Болты были особенные — с наконечниками из нашего нового, солнечного металла.

«Тихо, — скомандовал я. — Двигаемся. Рита, ты и твоя пятерка — левый фланг, заходите со стороны старой часовни. Сет, ты с остальными — за мной, через главные ворота. Встречаемся у входа во внутренний двор. Не геройствовать. Наша задача — прорваться. Пошли».

Мы двинулись вперед, растворяясь в тенях. Первых часовых мы сняли бесшумно. Это были уже не люди. Искаженные, вытянутые фигуры с горящими фиолетовым огнем глазами, одетые в лохмотья гвардейской формы. Они патрулировали стены, но их движения были вялыми, сомнамбулическими. Они не ожидали нападения.

Тревогу подняли, когда мы уже были у ворот. Пронзительный, нечеловеческий вой разорвал тишину, и из всех щелей, из-под земли, с черных стен на нас хлынул поток тварей. Низшие демоны, та самая «саранча», которую описывал Грэг. Волна визжащей, клацающей тьмы.

«К бою!» — мой крик потонул в их вое.

И в этот момент ночь озарилась золотом. Наши клинки, до этого скрытые под плащами, вырвались на свободу. Десяток маленьких, яростных солнц в кромешной тьме. Первые ряды тварей врезались в нашу стену из стали и света и… испарились. С громким, злобным шипением, как вода на раскаленном масле, они просто исчезали, оставляя после себя лишь запах озона.

Началась резня. Это был не бой. Это была работа. Мы действовали как единый, слаженный механизм. Я и Сет в центре, пробивали брешь. Наши гвардейцы, вооруженные солнечными мечами и копьями, прикрывали фланги, не давая волне сомкнуться за нашей спиной. Слева, у часовни, вспыхивали новые всполохи света — это вступила в бой группа Риты.

«Макс, слева!» — крик Сета заставил меня обернуться. Из тени выскочила тварь покрупнее — один из «Надсмотрщиков». Человекоподобный силуэт, сотканный из плотной тьмы, замахнулся на меня своим призрачным хлыстом. Я ушел в сторону, и хлыст с треском ударил по каменным плитам, оставляя на них дымящийся след. Не дожидаясь второго удара, я сделал выпад. Мой кинжал вошел в тварь по самую рукоять. Раздался оглушительный визг, и Надсмотрщик взорвался изнутри, осыпав меня пеплом и волной холода.

«Прорываемся!» — проревел я, отбрасывая ногой мелкую тварь, пытавшуюся вцепиться мне в ногу. Мы не стояли на месте. Мы двигались вперед, оставляя за собой просеку из света и смерти. Каждый взмах меча, каждый выстрел арбалета Сета, каждый удар копья был выверен и точен. Мы были машиной, и нашей единственной целью был тронный зал.

Мы вышибли массивные, окованные железом двери тронного зала одним ударом тарана, который притащили с собой. После оглушительного грохота и визга сражения снаружи, тишина внутри показалась неестественной, оглушающей. Мы ворвались внутрь, готовые к бою, и замерли. Тронный зал был неузнаваем. Величественные гобелены, рассказывающие об истории рода Кроули, превратились в черные, гниющие тряпки, на которых извивались живые, меняющиеся узоры. Высокие стрельчатые окна были затянуты черной паутиной, сквозь которую не пробивался ни один луч больной луны. А в центре, на возвышении, стоял трон. Он был вырезан не из камня или дерева. Он был сделан из чего-то похожего на черный, застывший кристалл, внутри которого медленно перетекали сгустки тьмы.

На троне сидел он. Лорд Кроули. Но от прежнего лощеного, холеного аристократа с бегающими глазками не осталось и следа. Он был одет в длинные, тяжелые одеяния из темно-фиолетового бархата, расшитые серебряными рунами, которые причиняли глазам физическую боль. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза… Глаза горели ровным, бездонным фиолетовым пламенем. Это был взгляд не человека, а сущности, смотрящей на нас из другой, чуждой вселенной. Он не был одержим. Он был… соединен. Он стал аватаром, сосудом для чего-то древнего и ужасного. В руках он держал черный посох, увенчанный таким же фиолетовым кристаллом, который пульсировал в такт биению невидимого сердца.

«Я ждал вас, — его голос разнесся по залу. Он был спокойным, мелодичным и абсолютно бесчеловечным. В нем не было ни злости, ни страха. Только безграничная, холодная уверенность. — Хотя, признаться, не ожидал, что вы проявите такую… примитивную доблесть. Впечатляюще. Но бессмысленно».

Он медленно поднялся с трона.

«Вы пришли убить меня, не так ли? Убить предателя, продавшегося Тьме. Какая предсказуемая, какая трогательная глупость». Он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на треск ломающегося льда. «Я не продавался Тьме, дикарь с другого мира. Я узрел ее истинный лик. Я принял ее дар. Вы видите вокруг себя хаос, боль, страдания, бессмысленную борьбу за выживание. Вы называете это жизнью. Я называю это ошибкой в коде мироздания. Болезнью».

Он сделал шаг вперед, и пол под его ногами покрылся инеем.

«Первородная Тьма — это не зло. Это порядок. Абсолютный, совершенный, вечный. Она не разрушает. Она исправляет. Она предлагает избавление от главного проклятия этого мира — от свободы выбора, которая порождает лишь страдания. Я не разрушитель. Я — целитель. Я — жрец нового, совершенного мира. Мира без боли, без страха, без сомнений. Мира, где каждый займет свое место в великой, безупречной гармонии. И я был избран, чтобы очистить эту землю от скверны хаоса и построить на ее руинах империю вечного, незыблемого порядка».

Он обвел нас своим фиолетовым взглядом, и я почувствовал, как по спине пробежал холод. Это был не бред сумасшедшего. Это было кредо фанатика. Он искренне верил в каждое свое слово.

«Присоединяйтесь ко мне, — его голос стал вкрадчивым, почти соблазнительным. — Вы, сильные. Вы могли бы стать столпами нового мира. Зачем цепляться за этот агонизирующий труп? Зачем сражаться за право страдать?»

«Потому что даже в этом аду у нас есть то, чего никогда не будет в твоем стерильном раю», — прорычала Рита, делая шаг вперед и поднимая свой сияющий клинок.

Кроули посмотрел на нее с жалостью. «Любовь? Надежда? Привязанность? Это все симптомы болезни. Оковы, которые мешают вам увидеть истину. Что ж. Раз вы не хотите исцеления… придется прибегнуть к хирургии».

Кроули не двинулся с места. Он даже не поднял свой посох. Он просто посмотрел на меня, и мир вокруг исчез. Грохот битвы, лица моих друзей, холодный камень тронного зала — все растворилось в фиолетовом тумане. Я стоял один, безоружный, в пустоте. А передо мной, сотканный из этого тумана, возник образ. Земля. Моя Земля. Но другая. Чистые, сияющие города. Люди в одинаковой светлой одежде с безмятежными, пустыми лицами. Нет войн, нет голода, нет преступности. Нет искусства, нет смеха, нет споров. Идеальный, работающий как часы, муравейник.

«Смотри, — голос Кроули звучал прямо у меня в голове, холодный и логичный. — Вот мир, избавленный от страданий. Разве не этого ты хотел? Разве не об этом мечтает каждый из вас в глубине своей слабой, мечущейся души? Мир без потерь. Мир без боли».

Картинка сменилась. Я увидел себя. На троне, похожем на трон Кроули, но из белого, сияющего материала. Рядом — Рита и Шелли. Прекрасные, вечные, с такими же безмятежными, пустыми улыбками. Они любят меня. Идеальной, запрограммированной любовью. Грэг стоит у подножия трона, мой верный наследник, и в его глазах больше нет теней. В них вообще ничего нет.

«Я могу дать тебе это, — шептал искуситель. — Силу, чтобы защитить всех, кого ты любишь. Навечно. Больше никто не пострадает. Никто не умрет. Разве это не высшая цель? Разве не ради этого ты сражаешься? Я предлагаю тебе не просто победу. Я предлагаю тебе конец самой войне».

Это было соблазнительно. Чертовски соблазнительно. Какая-то уставшая, измученная часть меня хотела согласиться. Просто сдаться. Прекратить эту бесконечную, безнадежную борьбу. Но что-то другое, глубинное, яростно протестовало.

«Это не мир, — мой собственный голос прозвучал в пустоте, хриплый и чужой. — Это клетка. Красивая, удобная, но клетка».

Я закрыл глаза, отсекая его видения, и заставил себя вспомнить. Не идеальные образы. А настоящее. Я вспомнил, как Грэг, весь в синяках после первой тренировки, упрямо поднимался и снова брал в руки меч. Боль. Но в ней была воля. Я вспомнил, как Рита плакала у меня на плече после того, как мы потеряли первых людей в Зареченске. Горе. Но в нем была любовь. Я вспомнил дурацкие шутки Сета, от которых хотелось одновременно смеяться и дать ему в ухо. Раздражение. Но в нем была дружба.

«Твой мир — это смерть, Кроули, — сказал я, открывая глаза. Фиолетовый туман вокруг меня дрогнул. — Ты хочешь отнять у нас не боль. Ты хочешь отнять у нас право быть живыми. Право ошибаться, падать, страдать и снова подниматься. Право любить не идеальной, а настоящей, эгоистичной, яростной, несовершенной любовью. Ты предлагаешь нам порядок. А я выбираю хаос. Наш хаос. Потому что только в нем есть жизнь».

«Глупец, — прошипел голос, и в нем впервые прозвучало раздражение. — Ты цепляешься за свою боль, как утопающий за камень. Ты не видишь красоты в совершенстве».

«А ты не видишь жизни в несовершенстве, — ответил я. — Мы квиты».

Фиолетовый туман с ревом схлопнулся, и я снова оказался в тронном зале. Бой продолжался, но это был не мой бой. Мои друзья сражались не с Кроули. Они сражались с его тенями, которые лезли из стен, из-под пола, пытаясь добраться до меня, пока я стоял неподвижно, как статуя. А сам жрец смотрел на меня, и в его фиолетовых глазах была холодная ярость. Он проиграл первый раунд.

Я понял, что не смогу победить его силой. Ни физической, ни ментальной. Его логика была безупречной в своей бесчеловечности, его защита — абсолютной. Он был крепостью, построенной из холода и порядка. Пытаться пробить ее стены было бессмысленно. Но у каждой крепости есть внутренний двор. И я решил не штурмовать ворота, а просто открыть их. Свои собственные.

Я опустил кинжалы. Они с глухим стуком упали на каменный пол. Я перестал сопротивляться. Я перестал защищаться. Я просто открылся. Полностью. И шагнул ему навстречу.

«Ты хочешь знать, за что я сражаюсь? — спросил я тихо, глядя прямо в его нечеловеческие глаза. — Хорошо. Я покажу тебе».

Я не стал выстраивать образы или аргументы. Я просто позволил ему войти. Я обрушил на него не удар, а поток. Поток всего, чем я был.

Он увидел мир моими глазами. Он почувствовал, как обжигает кожу ледяной ветер на стене Зареченска. Он ощутил вкус дешевого эля в портовой таверне и тепло свежего хлеба, который пекла Шелли. Он почувствовал боль от раны, оставленной теневым зверем, и глухую, ноющую боль в сердце при виде измученного лица Грэга.

Но это было только начало.

Я дал ему почувствовать тепло руки Риты в моей. Не платоническую идею любви, а простое, физическое ощущение ее кожи, ее силы, ее уверенности, перетекающей в меня. Я дал ему ощутить укол отцовской гордости, когда Грэг впервые назвал меня «папой». Я впустил его в нашу первую ночь с Шелли, в этот огненный, первобытный вихрь страсти и нежности, который сделал нас одним целым. Я заставил его пережить нашу общую ярость, когда мы ковали первые клинки, и наше общее, тихое отчаяние у костра после проигранного боя.

Это был не свет. Это была жизнь. Во всей ее грязной, хаотичной, нелогичной, болезненной и ослепительно прекрасной полноте. Для него, для существа, чей мир состоял из стерильных формул и холодного порядка, этот поток стал ядом.

Я увидел это в его глазах. Фиолетовое пламя впервые дрогнуло. В его глубине промелькнуло что-то новое. Непонимание. Смятение. И… страх? Он отшатнулся от меня, как от огня. Его идеальный мир, его стройная система дала трещину под напором этого иррационального, живого тепла.

«Что… это? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучали человеческие нотки. — Этот… хаос… он… неправильный…»

В его глазах промелькнуло сомнение. И этого мне хватило.

Я не стал бить физически. Я собрал все это — тепло руки Риты, улыбку Грэга, верность Сета, вкус хлеба, боль и радость — в один-единственный, сконцентрированный луч. Не света. Жизни. И ударил им прямо в эту трещину в его сознании.

Кроули не закричал. Он просто замер. Фиолетовый свет в его глазах погас, и на мгновение я увидел в них обычные, человеческие, испуганные глаза лорда Кроули. Глаза человека, который заглянул в бездну и понял, что променял свою душу на идеальную пустоту. А потом он начал рассыпаться. Не в прах. А в фиолетовую пыль, которая тихо оседала на пол. Посох в его руке рассыпался вместе с ним.

Как только он исчез, тени, сражавшиеся с моими друзьями, взвыли и растаяли. Тьма, застилавшая окна, истончилась, и в зал ворвался первый, робкий луч рассвета. Он упал на кучку фиолетовой пыли на полу.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя себя опустошенным, выжатым до последней капли. Рита подбежала ко мне, поддерживая.

«Все кончено, Макс».

Я посмотрел на кучку пыли, потом на рассветный луч.

«Нет, — прошептал я. — Все только начинается».

Глава 17

Мы ждали. Это было самое паршивое в любой войне — ожидание. Оно выматывало похлеще любого марш-броска, выедало душу ржавчиной, оставляя после себя только усталость и дурные мысли. Каждый день мы с Байроном и Сетом торчали на смотровой площадке главной башни, вглядываясь в горизонт, пока глаза не начинали слезиться. И каждый день горизонт был пуст. Грэг, которого Шелли буквально отпаивала теплыми бульонами и своей жизненной силой, почти не выходил из комнаты. Он сделал свою работу, и теперь его война перешла в другую фазу — в борьбу с тенями, что поселились в его собственной голове. А мы ждали. Ждали вестей от Кларка и Иди. Ждали приговора — умрет наш хрупкий Альянс, не успев родиться, или у нас все-таки появится шанс.

И вот когда я уже готов был сплюнуть и пойти чистить оружие просто чтобы занять руки, Сет, прильнувший к огромной подзорной трубе, замер.

«Они здесь».

Мое сердце пропустило удар и зашлось в бешеном галопе. Я подскочил к нему, отпихнул и припал к окуляру.

На горизонте, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, плыл знакомый, уродливый силуэт «Рассветного Странника». Но он был не один. За ним, как стая чумазых, но злобных утят за своей мамашей, следовала целая флотилия. Десяток, а то и полтора, самых немыслимых летающих посудин, которые я когда-либо видел. Это были переделанные рудовозы, грузовые платформы и даже, кажется, одна шахтерская буровая установка, к которой присобачили рули и паруса из шкур вирмов. Все это дымило, скрипело и выглядело так, будто развалится от сильного чиха, но оно летело. Упрямо и неотвратимо, как саранча.

Когда они приблизились, стало видно людей на палубах. И это были не изможденные беженцы, которых мы вывозили из Дальнегорска. Это была армия. Закаленные в подземных боях шахтеры и бывшие гвардейцы стояли плечом к плечу. На них была простая, но функциональная броня, выкованная в импровизированных кузницах. В руках — оружие из нашего солнечного металла. А над флагманом, которым теперь был не наш «Странник», а самый большой рудовоз, развевался их новый флаг — серебряный молот, вписанный в шестерню, на черном, как уголь, фоне.

Кларк спускался по трапу первым. Он изменился. Исчезла мальчишеская угловатость, неуверенность во взгляде. Передо мной стоял молодой мужчина, командир, привыкший отдавать приказы и нести за них ответственность. Он коротко кивнул Байрону, пожал руку Таллосу, который смотрел на прибывшую армаду с мрачной гордостью, а потом подошел ко мне.

«Привел, кого смог, — просто сказал он. Никаких отчетов и реверансов. — Они готовы сражаться. Не за меня. За свой дом».

«Ты хорошо поработал, Кларк», — я хлопнул его по плечу, и это была чистая правда.

«Это не я, — он покачал головой. — Это они. Они просто хотели, чтобы им в кои-то веки сказали правду и дали в руки оружие».

А через два дня пришли другие. Их появление было полной противоположностью шумной и дымной армаде Кларка. Они не прилетели. Они просто пришли. Однажды на рассвете дозорный на стене поднял тревогу, и мы увидели их. С севера, со стороны холмов, текла река. Живая, молчаливая река из тысяч людей, двигавшихся с бесшумной, текучей грацией. Воины На’би. Впереди, на невысоком коренастом скакуне, ехала Иди.

Я смотрел на нее и не узнавал. Она была все так же хрупка, но в ней появилась новая, дикая сила. Кожа обветрилась и потемнела, в волосах были вплетены перья и какие-то травы, а глаза, казалось, стали еще больше и глубже. Она смотрела не на замок, не на нас. Она смотрела сквозь нас, видя что-то другое. Она была уже не просто авгуром, не просто девушкой, которую я хотел защитить. Она стала голосом своей новой земли.

Она спешилась и подошла ко мне. Ее воины остановились как один, не нарушая строя, и их молчание было тяжелее и страшнее грохота террианских кораблей.

«Они пришли, — ее голос был тих, но он вибрировал в самом воздухе. — Земля позвала, и ее дети откликнулись».

Я не знал, что сказать. Все слова казались глупыми и неуместными. Я просто протянул руку и коснулся ее щеки. Она не отстранилась, лишь на мгновение прикрыла глаза, и я почувствовал, как через это прикосновение в меня хлынул поток образов и ощущений: холодный ветер пустошей, тепло вечного огня, гул земли под ногами и непоколебимая, древняя решимость тысяч сердец за ее спиной.

Да, черт побери. Похоже, у нас и вправду теперь есть армия.

Поле у подножия Усадьбы, где еще недавно паслись холеные кони и аристократы устраивали пикники, мы переименовали в Поле Единства. Название было пафосное, но точнее не скажешь. То, что творилось на этом поле, было самым невероятным, самым безумным и самым обнадеживающим зрелищем в моей жизни. Я ходил по лагерю, и у меня в голове крутилась только одна мысль: это похоже на какой-то гигантский музыкальный фестиваль, где вместо хиппи и рокеров собрались все фэнтезийные расы из плохого романа, и все они смертельно серьезны и готовы убивать.

Воздух был густым, как суп. В нем смешались запахи дыма от сотен костров, конского пота, оружейной смазки, пряных трав, которыми На’би окуривали свои жилища, и едкого запаха флюса из походных кузниц террианцев. Повсюду звучала речь на десятках разных языков и диалектов. Грохот молотов из лагеря Кларка смешивался с гортанным пением воинов На’би и залихватским свистом ребят Сета, которые уже успели организовать тотализатор на кулачных боях.

Лагерь террианцев был похож на промышленный район в миниатюре. Они разбили его по четкой схеме, с прямыми улицами и оборонительным периметром. Уже на второй день они умудрились вырыть рвы и насыпать валы, а в центре их лагеря дымила полевая кузница, работавшая двадцать четыре часа в сутки. Таллос ходил среди своих людей, похожий на недовольного, но гордого медведя, и его рык разносился по округе, когда кто-то работал спустя рукава.

Лагерь На’би был полной противоположностью. Никаких прямых линий. Их низкие круглые шатры из шкур были расставлены так, словно выросли здесь сами, повторяя изгибы ландшафта. Они двигались бесшумно, их женщины готовили еду на бездымных кострах, а мужчины часами сидели неподвижно, чистя свои длинные луки или медитируя. Они были частью этого поля, а не гостями на нем. Их спокойствие и молчаливая сосредоточенность действовали на нервы даже больше, чем грохот террианцев.

Между этими двумя полюсами раскинулся цветастый, хаотичный балаган, где обитали все остальные. Мои ветераны из Зареченска, гвардейцы Байрона, остатки кланов, присягнувшие Сету. Здесь можно было увидеть все что угодно: воина Волчьей Стаи, с угрюмым видом проигрывающего в кости юркому парню из портовых районов, бывшую фрейлину, сноровисто латающую кожаную броню, и самого Сета, который с видом заправского конферансье рассказывал группе широко раскрывших рты новобранцев какую-то совершенно несусветную байку о своих похождениях.

Я нашел Байрона у его шатра. Он стоял, скрестив руки на груди, и молча смотрел на это вавилонское столпотворение.

«Ну что, лорд Рамзи, — я встал рядом. — Довольны? Собрали армию. Разношерстнее, кажется, и придумать нельзя. Теперь самый главный вопрос: что, черт побери, мы со всем этим будем делать?»

Байрон не повернулся. На его лице не было ни радости, ни триумфа. Только тяжесть ответственности, которая, казалось, физически давила ему на плечи.

«Теперь, Макс, — тихо сказал он, — нам нужно сделать самое сложное. Превратить эту толпу в единое целое. Иначе они перережут друг друга еще до того, как увидят первого врага».

Пророчество Байрона сбылось быстрее, чем хотелось бы. На третий день рвануло. Я как раз обсуждал с Таллосом прочность новых щитов, когда со стороны лагеря Сета донесся яростный рев и звон стали. Мы рванули туда. В центре толпы, окружившей импровизированный ринг, сцепились двое: огромный, бородатый террианец с молотом в руке и жилистый, покрытый шрамами воин из клана Волчьей Стаи с двумя топорами. Их глаза горели лютой ненавистью, и это была не сиюминутная ссора из-за кружки эля. Это была кровная месть, тянувшаяся годами.

«Он из тех, кто сжег мою деревню!» — ревел волк, пытаясь достать террианца.

«А твой отец убил моего брата в рейде на наши караваны!» — отвечал тот, отбивая удары молотом.

Их соплеменники уже сжимали рукояти оружия, готовые присоединиться к веселью. Еще минута — и по всему лагерю пойдет цепная реакция.

Я протиснулся в центр. «Стоять!»

Они даже не посмотрели на меня. Тогда я сделал то, что умел лучше всего — полез в драку. Я не стал их растаскивать. Я просто шагнул между ними и, когда волк замахнулся для очередного удара, поймал его руку. Одновременно я подставил плечо под молот террианца, принимая удар на себя. Боль обожгла плечо, но я выстоял. Они опешили.

«Хотите драться? — прорычал я, глядя то на одного, то на другого. — Хотите выяснить, кто круче? Отлично! Но не здесь. И не так. Завтра в полдень, в центре поля. Без оружия. На кулаках. Победитель получает право считать себя правым. До завтрашнего дня. А сейчас — разошлись! Или я лично запишу вас обоих в штрафбат и отправлю чистить сортиры для всей этой оравы. Я понятно объясняю?»

Моя идея с «официальными поединками» сработала на удивление хорошо. Вместо подлых ударов в спину и мелких стычек мы получили легальный выход для агрессии. Я сам провел несколько схваток, уложив на лопатки пару самых горластых бойцов, чем заслужил определенное уважение среди этих суровых мужиков. Кларк подхватил идею и организовал совместные учения, перемешав отряды. Он заставлял своих бронированных террианцев учиться у лучников На’би бесшумно передвигаться, а воинов Сета — держать строй под командованием гвардейских офицеров. Скрипя зубами, проклиная все на свете, они подчинялись. И в процессе совместной муштры, покрытые потом и грязью, они начинали видеть друг в друге не врагов, а просто бойцов.

Кульминация наступила в тот вечер у общего костра. Напряжение спало, люди устали после целого дня тренировок и поединков. Таллос, который до этого с угрюмым видом наблюдал за всем происходящим, вдруг поднялся. Он подошел к тому самому воину из Волчьей Стаи, с которым у него сцепился его соплеменник. Волк напрягся, готовый к драке. Но Таллос не стал драться. Он молча протянул ему свою флягу. Огромную, обитую металлом флягу с шахтерским пойлом, от одного запаха которого можно было окосеть.

Волк недоверчиво посмотрел на него, потом на флягу.

«Мой двоюродный брат погиб в том рейде на перевале, — глухо, как из бочки, сказал Таллос, не отводя глаз. — Но сегодня на учениях ты прикрыл моего парня, когда на него лезли трое. Ты дерешься, как мужик. Пей».

Волк на мгновение замер. Потом медленно взял флягу, сделал большой глоток, закашлялся и с кряхтением вернул ее Таллосу. Он ничего не сказал. Просто кивнул. И в этом молчаливом жесте, в этом обмене глотком жгучей отравы было больше смысла и примирения, чем во всех наших речах. Я сидел у костра, смотрел на них и думал, что, может быть, у этого безумного сборища и правда есть будущее.

В ночь перед выступлением лагерь затих. Не было ни пьяных криков, ни бряцания оружия. В воздухе висело тяжелое, густое ожидание. Вся армия — десятки тысяч воинов — выстроилась на Поле Единства под холодным светом звезд. В центре был возведен помост, и на нем, в свете факелов, стояли те, кто был нашей верой и нашей магией.

Первой выступила Ада. Она и ее маги из клана Воронов подняли руки к небу. Их голоса слились в единый, монотонный речитатив, похожий на гул работающей машины. И в воздухе над армией начали проявляться руны. Огромные, светящиеся серебром символы защиты, стойкости и ярости. Они сплетались в гигантскую, мерцающую сеть, которая медленно опускалась на ряды воинов. Я почувствовал, как по коже пробежали мурашки, а воздух стал плотнее, словно мы оказались под невидимым куполом. Это была магия порядка, выверенная и точная, как чертеж инженера. Щит, сотканный из знания.

Потом вперед вышла Иди. Она была босая, в простом белом платье, и казалась невероятно хрупкой посреди этого моря вооруженных мужчин. Она не произнесла ни слова. Она просто закрыла глаза и запела. Это была не песня. Это был голос самой земли. Без слов, без мелодии в привычном понимании. Низкий, вибрирующий звук, который шел, казалось, из-под ног, проникал в кости, заставляя сердце биться с ним в унисон. Воины На’би как один опустились на одно колено и ударили древками копий о землю, создавая гулкий, мощный ритм. Я видел, как даже суровые террианцы, не понимавшие этой дикой магии, замерли, их лица стали серьезными. Песня Иди говорила не с разумом. Она говорила с кровью, с первобытными инстинктами, с той частью души, что помнила, каково это — быть частью чего-то большего. Это был зов земли, призывающей своих детей на битву.

А когда песня стихла, оставив после себя звенящую тишину, наступил черед Шелли. Она стояла в центре помоста, спокойная и прекрасная. А потом мир взорвался огнем. Она вскинула руки, и ее тело окутало пламя. Оно не жгло, оно создавало. Через мгновение на помосте стоял уже не человек, а гигантская, огненная птица. Феникс. Армия ахнула. Единый, потрясенный вздох десятков тысяч людей. Шелли расправила свои пылающие крылья и с криком, похожим на звук триумфальной трубы, взмыла в ночное небо. Она сделала круг над застывшей в благоговении армией, и с ее крыльев посыпался дождь. Дождь из золотых искр. Они медленно падали на воинов, и там, где искра касалась плеча или шлема, она не обжигала, а вспыхивала и гасла, оставляя после себя волну тепла и уверенности. Я видел, как выпрямлялись плечи, как поднимались головы, как из глаз уходил страх, сменяясь холодной, яростной решимостью. Это была магия надежды. Чистая, ослепительная, иррациональная.

Я стоял рядом с Ритой, смотрел на это чудо и чувствовал, как комок в горле мешает дышать. Мои жены. Одна — щит из знаний. Вторая — голос земли. Третья — пламя надежды. И в этот момент я, прожженный циник и прагматик, поверил. Поверил, что мы можем победить.

С первыми, робкими лучами солнца, окрасившими восток в кроваво-серые тона, армия пришла в движение. Ночь магии и благословений закончилась, уступив место суровой прозе войны. Грохот тысяч ног, обутых в тяжелые ботинки и кожаные сапоги, слился в единый, монотонный гул, похожий на приближающееся землетрясение. К нему примешивался лязг оружия, скрип кожаных ремней и низкий, гортанный рокот боевых рогов террианцев.

Я сидел в седле рядом с Ритой, и перед нами до самого горизонта простиралось море голов, шлемов и копий. Впереди, в первых рядах, несли наше знамя. Знамя Рассвета. Наш уродливый, но упрямый корабль, выкованный из солнечного металла, гордо летел навстречу неизвестности под тремя звездами надежды. За знаменем шла тяжелая пехота Кларка, их ряды были ровными, как на параде. За ними — подвижные, текучие, как ртуть, отряды На’би с длинными луками за спиной. Фланги прикрывала разношерстная, но злобная конница Сета. А замыкали шествие мы — ядро Альянса, ветераны Зареченска и гвардейцы Байрона. Мы были тем цементом, что скреплял эту немыслимую конструкцию.

Это не был триумфальный марш победителей. Никто не пел песен и не кричал ура. Лица воинов были серьезны и сосредоточены. Каждый из них знал, что идет, возможно, в свой последний бой. Они шли не за славой и не за добычей. Они шли, чтобы отвоевать у Тьмы право на завтрашний день. Право на то, чтобы их дети могли увидеть солнце не через багровые трещины в небе.

Наш путь лежал на юг, к древней цитадели, которая веками считалась неодолимой — к крепости Горный Страж. Теперь в ее стенах засело зло, и она стала первым бастионом врага на нашем пути. Это должна была стать наша первая совместная битва. Первая настоящая проверка нашего союза, скрепленного не только клятвами, но и общей кровью у тренировочных столбов.

Я посмотрел на Риту. Она встретила мой взгляд, и в ее глазах я увидел то же, что чувствовал сам: холодную, как сталь, решимость. Она молча протянула руку и сжала мою. Ее ладонь была твердой и теплой. Островок реальности в этом надвигающемся безумии.

Я обернулся, глядя на бесконечную колонну, змеей уходящую за горизонт. Мы собрали армию призраков, изгоев и сломленных солдат, чтобы сразиться с концом света, — подумал я. — И самое страшное… кажется, впервые у нас действительно есть шанс. Война за Ашен вступала в свою решающую фазу. И мы шли ей навстречу.

Глава 18

Тишина. После грохота уходящей на войну армии, после прощальных криков, лязга стали и тяжелой поступи тысяч ног, тишина в Усадьбе Вороновых давила на уши. Она была густой, вязкой, полной невысказанных страхов и затаенного ожидания. Центром этой тишины, ее самым напряженным ядром, стала библиотека. Здесь не было солдат и оружия, но битва шла не менее ожесточенная. Битва против времени и невежества.

Сет метался по комнате, как тигр в клетке. Его обычно безупречный вид сменился безумием гения, загнанного в угол. Волосы растрепаны, на щеке — чернильное пятно, глаза лихорадочно блестят. Он то подскакивал к одному столу, заваленному хрупкими свитками, то бросался к другому, где были разложены геологические карты и схемы рудных жил, оставленные Бруно. Воздух был пропитан запахом древней пыли, кисловатым ароматом старого пергамента и едва уловимым, тревожным привкусом озона — побочным эффектом магии Иди.

«Этого не может быть! Просто не может быть!» — Сет с силой ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть стопку книг. «У них была самая совершенная система защиты в истории мира! Они не могли не оставить инструкции! Руководство пользователя, черт бы их побрал! Как перезагрузить эту адскую машину⁈»

Напротив него, за центральным столом, сидел Бруно. Старый ученый, казалось, постарел на десять лет за последние трое суток. Его глаза покраснели от бессонницы, седая борода выглядела так, будто ее владелец продирался сквозь колючие кусты. Он методично, с упрямством черепахи, перебирал древние фолианты, сравнивая символы, бормоча себе под нос проклятия в адрес Создателей и их непомерной гордыни.

«Инструкции… — проворчал он, не поднимая головы. — Эти задаваки считали себя богами. А боги не пишут инструкций для муравьев. Они оставляют за собой заветы. Притчи. Головоломки, разгадать которые могут лишь те, кто мыслит, как они».

В самом дальнем и темном углу, скрестив ноги на полу, сидела Иди. Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу, из которой вынули всю жизнь. Бледная, с темными кругами под глазами, она держала руки над самым важным артефактом — цилиндрическим свитком, испещренным сияющими письменами. Она не читала их. Она слушала. Пыталась просочиться в их суть, впитать их смысл, но информация была слишком плотной, слишком чужеродной. Время от времени ее плечи вздрагивали, а по губе стекала тонкая струйка крови, которую она вытирала тыльной стороной ладони, даже не открывая глаз. Они были в осаде. Со всех сторон их окружали стены из непонятных символов, а за стенами Усадьбы их друзья и близкие маршировали навстречу врагу, которого можно было победить, только если трое в этой пыльной комнате совершат невозможное. И время уходило.

«Я не понимаю… — голос Иди был тихим, как шелест сухих листьев. Она наконец открыла глаза, и в их глубине плескалась бесконечная усталость. — Это не слова. Я касаюсь их, и я чувствую… вес. Плотность. Направление. Словно это не описание закона, а сам закон. Как гравитация. Ее нельзя прочитать, можно только почувствовать, как она тянет тебя вниз». Она покачнулась, и Сет мгновенно оказался рядом, поддерживая ее.

«Тише, тише. Хватит на сегодня. Ты себя истаскаешь вконец». Он усадил ее в кресло и всунул в руки кружку с остывшим травяным отваром. «Просто расскажи, что ты видишь».

Она отпила глоток, собираясь с мыслями. «Каждый символ… он многомерен. В нем есть математическая формула, которую видит Бруно. В нем есть энергетический заряд, который чувствуешь ты. И в нем есть… намерение. Воля. Я вижу их все одновременно, и мой разум просто не может сложить это в единую картину. Это как пытаться одновременно слушать симфонию, читать архитектурный план и решать уравнение с тремя неизвестными. Результат — просто белый шум».

Бруно раздраженно хмыкнул, отодвигая от себя очередной фолиант. «Вот именно! Я могу классифицировать эти символы. Я вижу повторяющиеся группы, я могу предположить, где здесь глаголы, а где существительные. Но это все равно что пытаться понять смысл поэмы, зная только алфавит. „Вот буква А, она красивая и круглая“. И что с того? Где смысл⁈»

Сет снова начал мерить шагами комнату, его мозг работал на пределе. «Многомерность… формула, энергия, воля…» Он остановился напротив свитка, который они условно назвали «Ключевым». Одна фраза повторялась в нем несколько раз, и именно она, как они чувствовали, была главной. Набор из двенадцати сложных, переплетенных символов.

«Это не просто язык, — пробормотал он, глядя на светящиеся руны. — Это язык программирования реальности. Они не описывали мир. Они его писали. Каждая руна — это не слово, это команда. Функция. 'Создать гору здесь». «Проложить реку так». «Задать этому металлу такие-то свойства»«. Он обернулся к остальным, и в его глазах горел огонь догадки. 'Мы пытаемся его перевести. А это не нужно переводить! Это нужно… скомпилировать! Понять логику, по которой он работает!»

Иди посмотрела на него с новым интересом, ее усталость на мгновение отступила. «Скомпилировать?»

«Да! Мы ищем смысл в словах, а смысл — в структуре! В синтаксисе! Почему этот символ стоит рядом с этим? Почему эта кривая имеет именно такой наклон? Это не стилистика, это… это физика!»

Бруно скептически потер переносицу. «Красивая теория, мальчик. И как же ты предлагаешь понять эту „физику“, не имея ни одного известного значения? Мы снова упираемся в стену».

Сет сжал кулаки в бессильной ярости. Он был так близко, он чувствовал это кожей, но последняя деталь, тот самый краеугольный камень, который позволил бы всему встать на свои места, ускользал от него.

Отчаяние было плохим советчиком, но хорошим топливом. Сет в очередной раз пробежал мимо стола Бруно и замер как вкопанный. Его взгляд зацепился не за древние свитки, а за обычную, современную геологическую карту Ашена, которую старик использовал для своих пометок. На ней были нанесены не только очертания островов, но и глубинные разломы, месторождения руд и, что самое главное, узлы пересечения магических потоков — так называемые лей-линии. Сет смотрел на эту карту, на переплетение красных, синих и золотых пунктирных линий, и его дыхание остановилось.

Он медленно, словно боясь спугнуть мысль, подошел к столу. Затем метнулся к стене, где висела увеличенная копия «Ключевой фразы», и уставился на нее. Потом снова на карту. И снова на фразу.

«Вот оно…» — прошептал он.

Бруно и Иди подняли на него головы.

«Что „оно“? Опять гениальная идея, которая никуда не ведет?» — проворчал старик.

Но Сет его не слышал. Его палец дрожал, когда он вел им сначала по карте, а потом по воздуху, повторяя изгиб одного из символов.

«Смотрите! Просто смотрите!» — его голос сорвался от возбуждения. Он схватил карту и положил ее рядом со свитком на пол. «Вот! Этот символ! Видите этот плавный изгиб и резкий излом в конце? А теперь посмотрите на карту! Это же точное, до градуса, повторение линии Великого Горного Разлома! А вот эта маленькая спираль…» Он ткнул пальцем в другую руну. «Это месторождение грозового кварца на юге, известное своими энергетическими вихрями! Мы видим его на карте как спираль лей-линий!»

Бруно недоверчиво прищурился, наклонился над картой, потом над свитком. Его скепсис начал таять, сменяясь изумлением. «Не может быть…»

«Может! — воскликнул Сет, уже не сдерживая триумфа. — Это не просто язык! Это язык-описание! Это картография! Они не писали „здесь находится разлом“. Они рисовали его! Их символы — это и есть мир! Каждая руна — это миниатюрная, энергетически заряженная схема реального объекта!»

Иди подошла ближе. Она опустилась на колени, закрыла глаза и положила одну руку на карту, а другую — на свиток.

«Тепло… — прошептала она. — Одинаковое. Он прав. Энергетическая подпись символа и подпись разлома на карте… они идентичны. Слова не просто описывают место. Они и есть это место. Его суть. Его формула».

Наконец-то. Ключ был найден. Это был не словарь и не грамматика. Ключом к языку Создателей была сама планета. Ее география, ее потоки энергии, ее скрытая структура. Они не писали о мире. Они писали миром. В библиотеке больше не было отчаяния. Воздух звенел от напряжения, от предвкушения величайшего открытия. Они сорвали с замка первую, самую тяжелую печать.

С новым ключом работа пошла с невероятной скоростью. Они превратились в единый механизм, идеально отлаженный и нацеленный на результат. Бруно, вооружившись своими картами и линейками, «переводил» географическую и геологическую составляющую символов. Сет, используя свои знания алхимии и энергетики, расшифровывал данные о магических потоках и свойствах материалов. А Иди, как главный настройщик, связывала все это воедино, улавливая намерение, цель, заложенную в каждую команду. Главный свиток, до этого бывший неприступной крепостью, начал медленно открывать свои тайны.

«…протокол первичной инициализации системы…» — бормотал Бруно, водя пальцем по строке.

«…требует прямого доступа к центральному регулирующему ядру…» — подхватывал Сет, делая пометки на своем листе.

«…во избежание каскадного повреждения системы при несанкционированном вмешательстве…» — тихо закончила Иди, и ее лицо было серьезным.

Постепенно, из разрозненных фрагментов, перед ними начала вырисовываться общая картина. Это был не просто план защиты. Это была инструкция к главному компьютеру целой планеты. У Ашена, этого гигантского, живого организма, было ядро. Центральный процессор, который Создатели называли просто и емко — «Сердце Ковчега».

«Это… невероятно, — выдохнул Бруно, откидываясь в кресле и протирая глаза. — Судя по этим данным, Сердце Ковчега способно инициировать полную перезагрузку всей энергетической системы Ашена. Это как… как форматирование жесткого диска. Оно может стереть „вирус“ Тьмы, очистить саму ткань реальности от заразы, вернуть мир к его исходным, „заводским“ настройкам».

«Но есть проблема, — Сет указал на последнюю расшифрованную секцию. Она была выделена красным, пульсирующим светом. — Защита от дурака. Гениальная и смертельно опасная. Чтобы получить доступ к Сердцу, нужно доказать системе, что ты не являешься частью вируса. Нужно пройти серию… „диагностических тестов“».

Иди кивнула. «Я чувствую это. Преграды. Испытания. Они заперли пульт управления в сейф с несколькими замками. И каждый замок — это проверка. На силу, на волю, на чистоту намерений. В тексте они названы „Испытаниями Первых Хранителей“».

Они замолчали, осознавая масштаб открытия. У них был путь к спасению. Не просто способ отбиться от врага, а возможность вырвать болезнь с корнем и исцелить мир. Но этот путь лежал через серию неизвестных, смертельно опасных испытаний, созданных существами, которые считали себя богами. И цена провала была не просто смертью. Ценой была окончательная и бесповоротная гибель всего.

Оставался последний фрагмент. Небольшой кусок пергамента, который, казалось, не имел никакого отношения к остальным свиткам. На нем не было сложных, многомерных рун. Там была лишь карта звездного неба. Простая, изящная россыпь точек и линий, изображающая несколько созвездий.

«Бессмыслица, — Бруно раздраженно постучал по ней пальцем. — Я знаю эту группу созвездий. Это „Корона Странника“. Ничего примечательного. К чему она здесь?»

«Может, это просто украшение?» — предположил Сет, но сам в это не верил. Создатели не делали ничего «просто так».

Иди взяла пергамент в руки. Она долго смотрела на него, потом закрыла глаза.

«Нет… — прошептала она. — Это не просто звезды. Они… холодные. Это зимнее небо. Они видны так только в самую длинную ночь года. В день зимнего солнцестояния».

Бруно хлопнул себя по лбу. «Конечно! Астрономический замок! Положение звезд указывает на определенную дату! Но это не дает нам координат. Это просто точка во времени, а не в пространстве».

Но Сет уже снова был в своей стихии. Время, пространство, энергия… для него это были лишь разные стороны одного и того же. Он схватил звездную карту, а затем принес еще две — геологическую, с нанесенными на нее лей-линиями, и старую морскую карту, показывающую океанические течения. Он аккуратно положил их друг на друга на световом столе, который использовал для изучения алхимических формул.

«Если Создатели использовали географию как часть языка, — бормотал он, выравнивая карты, — то они должны были использовать все. Землю. Небо. И воду».

И когда он наложил третий слой — прозрачную карту течений — на два других, все трое замерли. Линии сошлись. Золотые нити лей-линий, синие изгибы океанских течений и серебряные точки звезд наложились друг на друга, образовав сложный, но безошибочный узор. И в самом центре этого узора, в точке, где пересекались три самых мощных потока — небесный, земной и водный — ярко вспыхнула одна точка. Крошечный, ничем не примечательный островок посреди бескрайнего Священного Океана, на который не наносили на карты, потому что он был скрыт в центре вечного штормового котла.

Иди смотрела на эту светящуюся точку, и в ее памяти всплыло слово из древних, забытых легенд. Слово, которое произносили шепотом, рассказывая страшные сказки непослушным детям.

«Остров Безмолвия», — выдохнула она.

Они нашли его. Место, где находился вход к Сердцу Ковчега. Самое защищенное, самое мифическое и самое недоступное место во всем Ашене. И теперь перед ними встала новая, еще более невыполнимая задача: как, черт возьми, туда добраться.

* * *

Корабль качало на волнах, но это не мешало мне лежать без сна, слушая размеренное дыхание Риты рядом. Завтра мы высадимся на Остров Безмолвия, и каждый из нас понимал — это может стать нашим последним рассветом. Мысли крутились в голове, не давая покоя.

— Макс? — тихий голос жены прорезал тишину каюты. — Ты не спишь?

— Не получается, — признался я, поворачиваясь к ней. Лунный свет, пробивавшийся через иллюминатор, мягко освещал ее встревоженное лицо. — А ты?

— Тоже. — Рита придвинулась ближе, и я почувствовал тепло ее тела через тонкую ночную рубашку. — Все думаю о том, что будет завтра. А если мы… если что-то пойдет не так?

Я обнял ее крепче, зарываясь лицом в шелковистые волосы. Аромат жасмина и что-то uniquely ее — землистое, дикое — успокаивал, но не мог полностью заглушить тревогу.

— Этот остров… там столько всего неизвестного, — продолжила она. — А если я потеряю тебя? Или ты потеряешь меня? Я не смогу этого вынести.

— Эй, — я приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Мы справимся. Вместе. Мы всегда справляемся.

— Но на этот раз все по-другому. — В ее голубых глазах плескались слезы. — Я чувствую это. Опасность там какая-то… древняя. Злая.

Не мог спорить с ее интуицией. Сам ощущал что-то зловещее, когда думал об острове. Словно тьма, поджидающая нас в засаде.

— Знаешь что, котенок? — я поцеловал ее в лоб. — Давай не будем тратить эту ночь на страхи. Если это действительно наша последняя ночь вместе, то проведем ее так, как она того заслуживает.

Рита кивнула, и в ее взгляде появилась решимость.

— Ты прав. — Она протянула руку и нежно коснулась моей щеки. — Я люблю тебя, Макс. Больше жизни. И хочу, чтобы ты это знал.

— И я тебя люблю. — Слова вырвались из самого сердца. — Обещай мне, что будешь осторожна завтра. Что сделаешь все, чтобы вернуться ко мне.

— Обещаю, если ты тоже пообещаешь.

— Обещаю.

Мы смотрели друг на друга в полумраке каюты, и между нами повисло особое напряжение. Не просто сексуальное — что-то более глубокое. Потребность в близости перед лицом неизвестности.

Рита первой сократила расстояние между нами, прижимаясь губами к моим. Поцелуй был мягким, но полным отчаяния и любви одновременно. Словно она пыталась вложить в него все свои чувства.

— Хочу запомнить каждое твое прикосновение, — прошептала она, когда мы оторвались друг от друга. — Каждый поцелуй. Каждый вздох.

— Тогда запоминай, — пробормотал я, снова находя ее губы.

Руки сами потянулись к ее лицу, поглаживая мягкую кожу щек, спускаясь к шее. Каждое движение было наполнено нежностью и желанием удержать этот момент навсегда.

Рита мягко постанывала в поцелуй, когда мои пальцы нашли чувствительную точку за ухом. Ее собственные руки скользили по моей груди, оставляя за собой дорожки огня.

— Ммм… Макс… — выдохнула она, откидывая голову назад, когда я принялся целовать ее шею. Кожа была горячей и соленой на вкус. — Мне нужно почувствовать тебя. Всего тебя.

Медленно, наслаждаясь каждой секундой, я стянул с нее тонкую ночную рубашку. Лунный свет играл на ее коже, делая ее похожей на богиню. Идеальная грудь с розовыми сосками, уже затвердевшими от возбуждения, тонкая талия, изящные изгибы бедер — все это было моим, и я не собирался упускать ни детали.

— Ты невероятно красивая, — прошептал я, целуя ложбинку между грудей. — Просто потрясающая.

— Ааа… — Рита выгнулась подо мной, когда мой язык нашел затвердевший сосок. Она вцепилась пальцами в мои волосы, направляя мои движения. — Да… вот так… ещё…

Я тщательно ласкал одну грудь, потом переключился на вторую, уделяя ей не меньше внимания. Каждое прикосновение языка заставляло Риту вздрагивать и тихо постанывать.

— Охх… Макс… — она извивалась подо мной, а ее руки уже возились со шнуровкой моих штанов, освобождая мой затвердевший член. Когда ее пальцы обхватили его, я не смог сдержать стона.

— Черт, котенок… — прохрипел я. — Ты сводишь меня с ума.

— Твоя очередь запоминать, — промурлыкала она, толкая меня на спину.

Следующие мгновения слились в горячий вихрь ощущений. Рита покрывала поцелуями мою грудь, спускаясь все ниже, оставляя влажные дорожки на коже. Когда ее горячее дыхание коснулось самого чувствительного места, я выгнулся от предвкушения.

— Рита… — прохрипел я, когда ее язык медленно прошелся по головке члена. — Блядь…

— Хочу доставить тебе удовольствие, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх своими голубыми глазами. — Хочу, чтобы ты запомнил это навсегда.

Когда ее пухлые губы сомкнулись вокруг меня, весь мир сузился до этого единственного ощущения. Теплая влажность рта, умелые движения языка, легкое покусывание — она знала в точности, как свести меня с ума.

— Ох, да… — простонал я, запуская пальцы в ее волосы. — Так хорошо… так чертовски хорошо…

Рита мурлыкала вокруг моего члена, посылая вибрации прямо в основание. Ее рука ласкала то, что не помещалось в рот, а другая нежно массировала мошонку.

— Аааа… — не мог сдержать стонов, когда она особенно глубоко взяла в рот. — Котенок, если продолжишь так… я не выдержу…

Но я не собирался оставаться пассивным. Осторожно развернув нас, я принялся осыпать поцелуями ее живот, спускаясь к самому сокровенному месту. Когда мой язык коснулся ее влажных лепестков, Рита вскрикнула и выгнулась дугой.

— О, Боже… Макс… Ааа! — она дрожала, когда я раздвинул языком ее половые губы, находя набухший клитор.

Мы ласкали друг друга с отчаянной нежностью, каждый стремясь подарить партнеру максимум наслаждения. Каюта наполнилась нашими стонами и прерывистым дыханием, влажными звуками ласк.

— Ммм… да… там… — мычала Рита, когда я особенно настойчиво работал языком. Ее бедра подрагивали, а влагалище становилось все более мокрым.

Я чувствовал, как близко она к пику, и удвоил усилия. Вставил два пальца внутрь, массируя ее изнутри, продолжая ласкать клитор языком.

— Ооо! Макс! Я… я сейчас… — Рита извивалась и стонала все громче. — Не останавливайся… пожалуйста…

Когда напряжение стало невыносимым, я поднялся и снова поцеловал Риту, чувствуя на губах ее собственный вкус — сладкий и пьянящий.

— Хочу быть с тобой, — прошептала она, обвивая ногами мою талию. — Прямо сейчас. Возьми меня.

Я медленно вошел в ее горячее, мокрое лоно, и мы оба застонали от интенсивности ощущений. Каждое движение было наполнено эмоциями — любовью, страстью, отчаянием, надеждой.

— Блядь… ты такая узкая… — простонал я, полностью погружаясь в ее тепло. — Такая горячая…

— Да… ааа… ты заполняешь меня полностью, — отвечала Рита, подстраиваясь под мой ритм. — Я люблю тебя… люблю так сильно…

Я начал двигаться медленно и глубоко, каждый толчок сопровождая поцелуями и нежными словами. Звуки нашего соединения — влажные, откровенные — смешивались со стонами.

— Чувствуешь, как ты сжимаешь мой член? — прошептал я ей на ухо. — Как твоя киска обхватывает меня?

— Ааа! Да… чувствую… — она царапала мне спину ногтями. — Сильнее, любимый… хочу чувствовать тебя еще глубже…

Я ускорил ритм, толкаясь в нее сильнее. Кровать скрипела под нами, а наши тела издавали влажные звуки при каждом соприкосновении.

— Ох, да! Вот так! — кричала Рита, встречая каждый мой толчок. — Трахай меня! Сильнее!

— Такая развратная кошечка, — прорычал я, меняя угол, чтобы достать до ее самых чувствительных точек. — Моя грязная девочка…

— Только твоя… ааа… навсегда твоя! — она подняла ноги выше, позволяя мне проникать еще глубже.

Темп становился все более лихорадочным. Я чувствовал, как приближается пик, но хотел, чтобы Рита кончила первой.

— Давай, котенок, — подбадривал я, массируя рукой ее клитор, продолжая вбиваться в нее. — Кончи для меня… хочу почувствовать, как ты взрываешься на моем члене…

— Ооо! Макс! Я… я кончаю! — Рита выгнулась дугой, ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг меня. — Ааааа!

Ощущение ее оргазма, пульсирующих стенок влагалища, стало последней каплей. Я мощно вошел в нее до упора и излился, наполняя ее своим семенем.

— Черт! Рита! — рычал я, продолжая двигаться, продлевая наше наслаждение. — Да! Вот так!

Время потеряло всякий смысл. Существовали только мы двое, наши тела, сливающиеся в единое целое, наши души, переплетающиеся так же тесно, как пальцы рук.

Когда буря страсти утихла, мы просто лежали в объятиях, тяжело дыша и приходя в себя. Но между нами все еще пульсировало возбуждение, словно наши тела не могли насытиться друг другом.

— Еще, — прошептала Рита, целуя мою шею. — Хочу еще почувствовать тебя в себе.

Не нужно было просить дважды. Я снова затвердел почти мгновенно, и на этот раз взял ее сзади, позволяя ей стоять на четвереньках, выгнув спину.

— Ааа! — вскрикнула она, когда я вошел одним мощным движением. — Так глубоко!

Держа ее за бедра, я задал жесткий ритм. Звуки шлепков, когда мой живот ударялся о ее задницу, смешивались с нашими стонами.

— Да! Да! Трахай меня как животное! — кричала Рита, откидывая голову назад. — Я твоя… полностью твоя!

Второй раз был еще более интенсивным, чем первый. Мы кончили почти одновременно, и я рухнул на нее, полностью обессилев.

За иллюминатором небо начинало светлеть — приближался рассвет.

— Посмотри, — прошептала Рита, указывая на первые лучи солнца. — Новый день начинается.

— А значит, у нас еще есть время, — ответил я, крепче прижимая ее к себе.

Рита вдруг села и наклонилась к небольшому сундучку у кровати. Достала оттуда тонкую серебряную цепочку с маленьким кулоном в форме кошачьей лапки.

— Возьми это, — сказала она, надевая цепочку мне на шею. — Чтобы я всегда была с тобой. А когда вернемся… — она замялась, — когда вернемся, я хочу пройти Обряд Окончательного Соединения.

Я знал, что это значит. В традиции народа кошек это был аналог свадьбы, только гораздо более серьезный. Магический ритуал, связывающий души навечно.

— Рита… — начал я, но она приложила палец к моим губам.

— Не говори ничего сейчас. Просто пообещай подумать об этом.

— Хорошо, — кивнул я. — Обещаю.

Она улыбнулась и устроилась у меня на груди. За окном солнце поднималось все выше, и вскоре нам придется подниматься на палубу, готовиться к высадке.

— Что бы ни случилось там, — тихо сказала Рита, — знай, что эта ночь была самой прекрасной в моей жизни.

— В моей тоже, котенок. — Я поцеловал ее в макушку. — В моей тоже.

Остров Безмолвия ждал нас впереди, таящий неизвестные опасности. Но теперь я знал, что у меня есть ради чего сражаться. Ради чего выжить.

Ради любви, которая сильнее любых страхов.

Глава 19

Причал опустел. Огромная, разношерстная армия, поднявшая столько шума, ушла на юг, оставив после себя лишь примятую траву, остывшие кострища и гулкую, нервную тишину. На фоне этого затишья наш «Рассветный Странник», покачивающийся у кромки воды, казался до смешного маленьким и одиноким. Пять человек против целого мира, который нужно спасти. М-да, расклад так себе. В любом голливудском фильме нам бы сейчас играл пафосный саундтрек, а камера медленно наезжала бы на наши суровые, решительные лица. В реальности же я просто проверял, хорошо ли закреплен ящик с галетами, и думал о том, что вся эта затея пахнет чистым, незамутненным идиотизмом. Наша армия — это приманка. Громкая, грозная, но всего лишь приманка, призванная отвлечь внимание врага, пока мы, горстка самоубийц, попытаемся пробраться в самое сердце системы и нажать на кнопку «Выкл».

Байрон подошел ко мне, когда я уже собирался подняться по трапу. Он выглядел уставшим, но в его взгляде была та твердость, которая и делала его лидером. Он не стал произносить напыщенных речей. Просто положил руку мне на плечо, и ее тяжесть была весомее любых слов.

«Вся эта армия, Макс… все это не будет иметь смысла, если у вас не получится. Мы купим вам время. Постарайтесь использовать его с умом».

«Будем стараться не облажаться», — я попытался выдавить из себя ободряющую ухмылку, но получилось, кажется, не очень.

Он кивнул, и его взгляд стал теплее, почти отцовским. «Я никогда не верил в пророчества. Они для жрецов и фанатиков. Но я верю в людей. Возвращайся, Макс. И верни их всех».

Он крепко, по-мужски, обнял меня. В этом объятии было все: надежда, страх, бремя ответственности и молчаливое признание того, что мы оба отправляем на смерть тех, кто нам дорог.

Рядом стоял Кларк. От мальчишки-дипломата, которого я встретил в Дальнегорске, не осталось и следа. Передо мной был командир, на чьих плечах теперь лежала ответственность за тысячи жизней. Он неловко переминался с ноги на ногу, но держался прямо.

«Лорд Ашер… Макс. Мои люди будут драться до последнего, чтобы прикрыть ваш фланг у Горного Стража. Мы дадим вам этот шанс». Он щелкнул каблуками и отдал честь — короткий, резкий удар кулаком в грудь, как было принято у террианцев.

Я кивнул ему в ответ. «Береги своих, Кларк. И себя тоже».

Последним я подошел к Грэгу. Он стоял рядом с трапом, прямой и напряженный, как натянутая струна. Шелли удалось поставить его на ноги, но я видел, что битва с тенями в его голове еще не окончена. Он хотел идти с нами. Его взгляд кричал об этом, умолял не оставлять его снова.

Я положил руку ему на голову. «Ты остаешься за главного. Усадьба на тебе. И… присмотри за ними», — я кивнул в сторону Байрона и Кларка.

Он ничего не ответил, только упрямо сжал губы. Но я знал, что он понял. Я давал ему не приказ, а миссию. Ответственность. То, что поможет ему удержаться на плаву.

«Ну что, по коням?» — Сет хлопнул меня по спине, нарушая затянувшуюся паузу. — «Пока мы тут слезы льем, враг не дремлет. Да и океан, говорят, не любит ждать».

Рита и Шелли уже стояли на палубе. Мои жены. Одна — скала, о которую разобьются любые шторма. Вторая — огонь, что согреет в любой холод. Я посмотрел на них, на Сета, на Грэга, оставшегося на берегу, и на мгновение почувствовал не страх, а острую, пронзительную гордость. Какого черта, может, у нас и правда что-то получится. Я развернулся и, не оглядываясь, зашагал по трапу на борт корабля, увозящего нас в неизвестность.

Священный Океан. Звучало красиво и пафосно, но на деле это была просто вода. Бесконечная, свинцово-серая гладь до самого горизонта, без единого островка, без единой птицы. Мы шли уже третий день, и чем дальше мы углублялись в эти проклятые воды, тем неестественнее становилась тишина. Пропал ветер. Волны исчезли, и океан превратился в огромное, неподвижное зеркало, отражавшее такое же серое, безжизненное небо. «Рассветный Странник» шел на одной лишь силе солнечных двигателей, и их тихое гудение казалось единственным звуком в этом мертвом мире.

«Прибыли, — Сет оторвался от приборов и растерянно посмотрел на меня. — Координаты сходятся. Мы на месте. Вот только… здесь ничего нет».

Я обвел взглядом пустынный горизонт. «Совсем ничего? Ни островка, ни рифа, ни даже дохлого кита?»

«Ничего. Глубина под нами — больше пяти километров. Никаких аномалий, кроме одной: все мои приборы сходят с ума. Компас крутится как бешеный, эхолот показывает то дно, то бесконечность, а магический фон… — он присвистнул. — Шкалит так, будто мы припарковались на крыше атомного реактора».

Мы стояли посреди этого «ничего», и чувство тревоги нарастало. Это была неправильная пустота. Она давила, словно мы вторглись в место, где нас быть не должно. В храм, где шла невидимая служба.

Иди вышла на нос корабля. Она была босая, в простом белом платье, и ветер, которого, казалось, не было, тихо шевелил ее волосы. Рита и Шелли встали позади, по бокам от нее, не сговариваясь, создавая живой щит.

«Он здесь, — прошептала Иди, и ее голос был едва слышен. — Он спит. И он очень, очень древний».

Грэг, стоявший у мачты, вздрогнул и потер виски. «Я чувствую. Что-то огромное. Как… гора. Живая гора, которая дышит».

Иди закрыла глаза и запела. Это не было похоже на ее боевые песни или на ритуальные гимны На’би. Это была колыбельная. Тихая, нежная, полная бесконечного уважения. Она пела не для нас. Она пела для океана. Она не требовала и не приказывала. Она просила. Просила древнего, спящего стража проснуться и выслушать детей, пришедших к нему с последней надеждой. Ее голос не летел над водой. Он, казалось, уходил вглубь, просачивался сквозь толщу воды, неся с собой не звук, а чувство. Просьбу о помощи, смешанную с извинением за то, что посмели потревожить вечный покой.

Я стоял, задержав дыхание. Я не понимал этой магии, но я чувствовал ее. Я чувствовал, как сама вода под нами начинает вибрировать в такт этой тихой песне. Что-то там, в недосягаемой, черной глубине, услышало ее. И оно начало просыпаться.

Сначала это было просто движение. Не волна, а медленное, неостановимое вспучивание воды в сотне метров от нашего корабля. Океан-зеркало изогнулся, поднимаясь все выше и выше, образуя огромный, идеально гладкий холм. А потом поверхность лопнула. Без брызг, без шума. Она просто разошлась в стороны, и из черной бездны показался он.

Все легенды, все сказки, которые нам рассказывал Джонс, все древние гравюры — все это было детским лепетом по сравнению с реальностью. Это была не просто рыба. Это было живое воплощение самого океана. Его чешуя переливалась всеми оттенками синего и зеленого, от нефрита до сапфира, и каждая чешуйка была размером с наш корабль. Из воды показалась лишь часть его головы, но даже она была больше, чем Усадьба Вороновых. А потом он открыл глаз. Один-единственный глаз, похожий на расплавленное золото, размером с небольшое озеро. И этот глаз посмотрел на нас.

В тот же миг в наших головах прогремел голос. Он не звучал в ушах. Он взорвался прямо в черепной коробке, и это были не слова. Это был поток чистого, концентрированного знания, древнего, как сам мир.

КТО ПОСМЕЛ НАРУШИТЬ МОЙ СОН?

Я вцепился в леер так, что костяшки побелели. Мозг отказывался воспринимать масштаб происходящего. Все мои земные сравнения — киты, динозавры, подводные лодки — рассыпались в прах. Перед нами было нечто из другой категории бытия. Божество. Древнее, безразличное, могущественное.

Иди не прекращала петь. Ее колыбельная стала тише, смиреннее. Она не отвечала голосом. Она отвечала чувством. Она транслировала ему нашу историю: отчаяние, борьбу, падение Кроули, марш армии, нашу последнюю, безумную надежду.

Золотой глаз моргнул. Медленно, как смена геологических эпох.

ВАША ВОЙНА — ЛИШЬ РЯБЬ НА МОЕЙ ПОВЕРХНОСТИ. ВАШИ ЖИЗНИ — МИГ. ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ПОМОГАТЬ ТЕМ, КТО ТАК СКОРО ОБРАТИТСЯ В ПРАХ?

Голос не был злым. Он был… отстраненным. Как ученый, разглядывающий под микроскопом культуру бактерий.

И тут вперед шагнула Шелли. Она не заговорила. Она просто позволила своей силе проявиться. Ее окутало мягкое, золотое сияние. Не агрессивное пламя Феникса, а теплый, живительный свет. Она показала ему не борьбу, а жизнь. Ее суть. Вечный цикл возрождения, упрямое, неостановимое желание жить, любить, создавать.

Страж молчал целую вечность. Золотой глаз смотрел на Шелли, потом снова перевел взгляд на Иди.

ПЕСНЯ ЗЕМЛИ… И ПЛАМЯ ЖИЗНИ… В ОДНОЙ ЛОДКЕ. РЕДКОЕ СОЧЕТАНИЕ. ВЫ ИЩЕТЕ ПУТЬ К СЕРДЦУ. ГЛУПАЯ ЗАТЕЯ. ОНО НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ВАМ., — голос в голове стал чуть мягче, если к этому урагану мыслей вообще было применимо такое слово. — НО ВАШЕ НАМЕРЕНИЕ ЧИСТО. Я НЕ БУДУ ПОМОГАТЬ. НО Я НЕ БУДУ И МЕШАТЬ. Я УКАЖУ ТРОПУ. СМОЖЕТЕ ЛИ ВЫ ПРОЙТИ ПО НЕЙ — ЗАВИСИТ ТОЛЬКО ОТ ВАС. ПРАВО НА ПОПЫТКУ НУЖНО ЗАСЛУЖИТЬ.

Гигантская голова медленно погрузилась в воду. Океан сомкнулся над ней так же беззвучно, как и разошелся. Но перед нашим кораблем вода изменилась. В серой глади появился путь — идеально ровная, светящаяся бирюзовым светом дорожка, уходящая за горизонт. Невидимая тропа, проложенная волей древнего бога.

Мы двинулись по светящейся тропе, и мир вокруг начал меняться. Стоило кораблю пересечь невидимую границу, как серая мгла исчезла. Небо над головой окрасилось в глубокий фиолетовый цвет, и на нем зажглись незнакомые, яркие созвездия. Вода под килем больше не была водой. Она превратилась в жидкий, переливающийся свет, и в ее глубинах проплывали не рыбы, а тени и образы.

«Это… это невозможно, — Сет стоял у борта, его лицо выражало смесь восторга и священного ужаса. Он давно забросил свои приборы и теперь лихорадочно делал зарисовки в блокноте. — Законы физики здесь не работают. Пространство и время… они текучи. Мы плывем не по океану. Мы плывем по памяти мира».

Вскоре мы поняли, что он имел в виду. Из светящихся глубин начали подниматься туманные вихри. Они окутывали наш корабль, и внутри них мы видели… прошлое. Это были не просто картинки. Это были живые, объемные сцены, в которых мы были безмолвными призраками.

Мы видели, как Создатели, сияющие фигуры из чистого света, одним движением воли поднимают из океана горы. Мы видели, как они сплетают из энергии лей-линии, создавая кровеносную систему планеты. Их мир был прекрасен, гармоничен и холоден, как математическая формула.

Потом видение сменилось. Война. Небо разрывали вспышки черного и золотого света. Мы видели первых Ашеров, сражавшихся с чудовищами, сотканными из кошмаров. Видели их самопожертвование, когда они становились деревьями Леса Фостера, чтобы запечатать разломы.

«Смотрите!» — воскликнула Рита.

В очередном вихре тумана мы увидели Дальнегорск. Но не тот, который знали мы. Это был величественный город-улей, полный жизни. Тысячи террианцев трудились в гигантских подземных залах, и их кожа была не серой, а переливалась всеми цветами радуги. А потом мы увидели, как из глубин рудников поднимается Тьма. Не как армия, а как болезнь. Медленная, ползучая зараза, которая отравляла рудное серебро, сводила с ума, заставляла брата идти на брата.

Я смотрел на эти обрывки чужой истории, и меня пробирал холод. Мы сражались не с армией, вторгшейся извне. Мы сражались с древним раком, который пустил метастазы в самую суть этого мира.

«Не смотрите слишком долго, — предупредила Иди, ее голос был напряжен. — Эти воспоминания могут затянуть. Они живые. Нужно держаться за настоящее».

Она подошла к Грэгу, который стоял, вцепившись в мачту, и его глаза были широко раскрыты. Он, со своим даром, воспринимал все это острее нас. Она положила ему руку на плечо, и я увидел, как напряжение понемногу отпускает его. Легче сказать, чем сделать. Как держаться за настоящее, когда само время вокруг тебя превратилось в кипящий котел?

Путь по реке времени был не только познавательным, но и опасным. Вскоре из светящихся глубин начали подниматься другие существа. Это были не воспоминания. Они были вполне реальны, хоть и состояли не из плоти, а из мерцающего, полупрозрачного эфира. Стаи призрачных медуз размером с дирижабль, косяки эфирных акул с глазами-фонарями, гигантские кальмары, чьи щупальца проходили сквозь корпус корабля, не причиняя физического вреда.

«Они не нападают, — Сет направил на одну из тварей свой арбалет, но тут же опустил его. — Но… они питаются. Я чувствую. Они высасывают энергию из двигателей».

Он был прав. Тихое гудение наших солнечных моторов становилось все слабее, свет на приборной панели начал мигать. Корабль замедлял ход. Эти призрачные твари, как мошкара, облепили нас, привлеченные теплом и светом нашего маленького островка реальности в их эфирном мире.

«Стрелять бесполезно! — крикнул я, когда один из гвардейцев попытался ткнуть в призрачную акулу копьем. Оружие прошло насквозь, не встретив сопротивления. — Они нематериальны!»

«Что будем делать? — Рита обнажила свой сияющий кинжал. — Мы не можем просто стоять и ждать, пока они нас обесточат».

Паника начинала закипать. Мы были в ловушке. Безоружные против врага, которого нельзя было даже коснуться.

И тогда вперед снова вышла Шелли. Она посмотрела на рой эфирных созданий, и на ее лице не было страха. Только понимание и сочувствие.

«Они не злые, — тихо сказала она. — Они просто голодны. Они тянутся к жизни, потому что сами — лишь ее эхо. Сражаться с ними — все равно что пытаться кулаками разогнать туман».

Она закрыла глаза, и ее тело окутало сияние. Но на этот раз это было не просто теплое свечение. Она позволила своей силе проявиться чуть больше. За ее спиной медленно, как распускающийся цветок, раскрылись два призрачных крыла из чистого, жидкого золота. Она не превратилась в Феникса полностью. Она стала чем-то средним между человеком и божественной птицей. Ее аура теплого, живительного света окутала весь корабль.

Призрачные твари замерли. Они перестали тянуть энергию из двигателей. Вместо этого они с благоговейным любопытством подплыли ближе к кораблю, к источнику этого чистого, незамутненного света. Они больше не были угрозой. Они превратились в эскорт. Стая голодных пираний вдруг стала стаей мирных дельфинов, с любопытством сопровождающих наше судно.

Шелли стояла на носу корабля, раскинув свои огненные крылья, и улыбалась. А я смотрел на нее и понимал еще одну простую истину. Испытания на этом пути были проверкой не на силу. Они были проверкой на мудрость. И первый экзамен мы, кажется, сдали. Благодаря ей. Наш корабль, окруженный свитой из призрачных морских чудовищ, снова набрал ход, продолжая свой путь к мифическому Острову Безмолвия.

Глава 20

Мы уперлись в него внезапно. Только что перед нами была чистая, бирюзовая тропа, проложенная волей древнего левиафана, а в следующий миг — стена. Не скала, не риф. Стена из тумана. Густого, молочно-белого, абсолютно непроницаемого. Он не клубился и не двигался, просто висел в воздухе, как застывший выдох великана. «Рассветный Странник» замер в нескольких метрах от этой преграды, его двигатели недовольно гудели, словно наткнулись на невидимое силовое поле.

«Ну, приехали, — Сет отбросил на свой приборный стол бесполезный бинокль. — Конечная. Просьба освободить вагоны».

Я подошел к борту. Туман был странным. Он не пах солью или влагой. Он пах… ничем. Абсолютное отсутствие запаха, звука и даже температуры. Когда я протянул руку, кончики пальцев ощутили легкое, едва заметное покалывание, как от статического электричества.

«Что это за хреновина?» — я потер онемевшие пальцы.

«Это не хреновина. Это граница, — Сет уже возился со своими датчиками, и его лицо с каждой секундой становилось все более озадаченным. — Проклятье! Приборы сходят с ума! Оно не отражает ни один спектр, не имеет массы, не излучает энергии… Это… это ничто! И одновременно всё! Словно само пространство здесь свернулось в узел».

Иди подошла и встала рядом со мной. Она смотрела на туман не так, как мы. Не как на препятствие, а как на… собеседника.

«Он слушает, — прошептала она. — Он не спрашивает, кто мы. Он спрашивает, зачем мы здесь».

«Отлично, — пробормотал я. — Таможенный контроль для души. Надеюсь, у этой штуковины нет детектора лжи, а то мои показатели ей точно не понравятся».

Шелли положила мне руку на плечо. Ее ладонь была теплой и успокаивающей. «Он ищет не ложь, Макс. Он ищет правду. Нашу общую правду».

Сет раздраженно махнул рукой. «И как мы должны предъявить ему эту вашу „правду“? Декларацию о намерениях заполнить? В трех экземплярах?»

«Мы должны показать ему, — тихо ответила Иди. — Все вместе». Она протянула свои руки Рите и Грэгу. — «Мы должны стать одним целым. Одной мыслью. Одной волей».

М-да. Групповые обнимашки перед лицом экзистенциального тумана. Как раз то, чего не хватало для полного счастья. Но, глядя на их серьезные лица, я понял, что выбора у нас нет. Рита взяла мою руку, ее ладонь была твердой и уверенной. Я взял руку Сета, который выглядел так, будто его заставляют участвовать в спиритическом сеансе. Шелли замкнула круг.

«Сосредоточьтесь, — голос Иди стал глубже, словно она была лишь проводником для чего-то большего. — Не думайте о словах. Почувствуйте. Наша цель. Исцеление. Не власть. Не разрушение. Исцеление».

Я закрыл глаза, пытаясь отогнать привычный скепсис. Исцеление, исцеление… В голове крутилась всякая чушь. Но потом я почувствовал тепло ладони Шелли, силу в рукопожатии Риты, отчаянную надежду, исходившую от Грэга, и даже сквозь броню цинизма Сета я ощутил его жгучее желание разгадать эту тайну. Я перестал думать о высоких материях. Я подумал о них. О своей странной, невозможной семье. О том, что я готов пойти на все, лишь бы они были в безопасности. Лишь бы этот проклятый мир перестал пытаться их у меня отнять. И эта простая, эгоистичная мысль оказалась самой честной.

Я здесь, чтобы защитить их. Чтобы вернуть им их мир.

В тот же миг я почувствовал, как что-то изменилось. Статическое покалывание в воздухе прекратилось. Давление на уши спало. Я открыл глаза. Туман не рассеялся. Он… расступился. Прямо перед нашим кораблем в молочной стене образовалась идеальная, высокая арка, словно невидимые врата отворились, приглашая нас войти. За аркой виднелось синее небо и зелень.

Сет выдохнул со свистом. «Невероятно… Оно нас пропустило».

«Оно нас поняло», — поправила его Иди, отпуская наши руки.

Мы прошли таможню.

За туманным барьером лежал рай из ночных кошмаров футуролога. Остров был небольшим, покрытым пышной, инопланетной растительностью. Гигантские папоротники с листьями из синего металла, лианы, по которым струился мягкий внутренний свет, цветы, похожие на стеклянные скульптуры. И повсюду из земли росли они — кристаллы. Огромные, полупрозрачные, они пульсировали ровным, спокойным светом, словно билось сердце самого острова. Птиц не было слышно. Единственным звуком был тихий, низкий гул, исходивший от этих кристаллов.

«Похоже на обложку альбома какой-нибудь прогрессив-рок группы из семидесятых, — пробормотал я. — Не хватает только волшебника на единороге».

Наш «Странник» медленно подошел к берегу из черного, отполированного до блеска песка. В тот момент, когда его нос коснулся земли, мы все это почувствовали. Легкая, но отчетливая дрожь прошла по корпусу корабля и ушла в ноги. Гул кристаллов на мгновение стал громче, а затем… остров проснулся.

Сначала один из кристаллов в центре острова вспыхнул ослепительно-белым. От него, как волна, побежали световые импульсы, зажигая другие кристаллы один за другим. Через несколько секунд весь остров сиял, как новогодняя елка. А потом из той же центральной точки в небо ударил столб чистого, белого света, такой яркий, что на него было больно смотреть.

«Ну вот и все, — Сет прикрыл глаза ладонью. — Никакой скрытности. Мы только что позвонили в самый большой дверной звонок во вселенной и сообщили, что мы дома».

Но это было только начало. Земля под ногами снова вздрогнула, и прямо из-под нее, из черного песка и изумрудной травы, начали подниматься они. Стражи. Десятки фигур из того же дымчатого кристалла, что и скалы. Они не были похожи на неуклюжих роботов или големов. Их формы были изящными, текучими, почти органическими. Они двигались с бесшумной, змеиной грацией, без единого звука вставая на свои посты по периметру пляжа. Они не атаковали. Они просто поднялись. И смотрели на нас своими гладкими, безглазыми лицами.

Рита уже держала в руке кинжал, ее тело напряглось, как пружина.

«Спокойно, — Шелли положила ей руку на плечо. — Остров… он не злой. Он… проснулся. Он нас сканирует».

Сет, забыв про опасность, смотрел на стражей с восторгом ученого. «Невероятно! Это не магия и не механика. Это… кристаллическая жизнь! Самоорганизующаяся структура! Они идеальны!»

Грэг стоял, вцепившись в леер, и его лицо было бледным. «Я чувствую их… разум. Если это можно так назвать. Он холодный. Как лед. Никаких эмоций. Только протокол. Мы — аномалия. Нарушение. Они ждут команды».

«Отлично, — буркнул я. — Для местной операционной системы мы — вирус. Надеюсь, у них нет антивируса Касперского, а то нам крышка».

Один из стражей, тот, что стоял ближе всех, медленно поднял руку и указал вглубь острова, на тропу, уходящую в заросли светящихся деревьев.

«Кажется, нас приглашают, — Рита не опустила оружие, но ее голос стал ровнее. — Они не нападают. Они ждут. Ведут нас».

Приглашение, от которого невозможно отказаться. Что ж, придется идти. Мы спустились по трапу на черный песок. Стражи не шелохнулись, лишь их безглазые головы медленно поворачивались, провожая нас. Ощущение было такое, будто мы вошли в музей, где экспонаты следят за каждым твоим шагом.

Тропа вела нас в рощу, подобной которой я не видел даже в самых забористых фантастических фильмах. Деревья здесь были из живого, пульсирующего камня, а их кроны сплетались в высокий свод, сквозь который пробивался рассеянный свет. Но самое паршивое было то, что роща была живой. Буквально. На наших глазах тропа впереди плавно изогнулась, а два «дерева» сошлись, перекрывая проход. В то же время справа открылся новый коридор. Мы попали в лабиринт.

«Проклятье! — Сет, пытавшийся составить карту на планшете, с яростью ткнул в экран пальцем. — Бесполезно! Он постоянно меняется! Это не лабиринт, это какая-то четырехмерная топологическая головоломка! Мы ходим по кругу!»

«Не по кругу, — вдруг тихо сказал Грэг. Он остановился и закрыл глаза. — Путь… он не прямой. Он… отзывается».

Мальчишка стоял посреди этого переливающегося безумия, слегка покачиваясь, и его лицо было полностью отрешенным. Он словно прислушивался к чему-то, что было недоступно нам.

«Грэг?» — Шелли подошла к нему, готовая поддержать.

«Я чувствую, — прошептал он, не открывая глаз. — Не вижу. Чувствую. Туда… тепло. А туда… холод. Пустота. Лабиринт живой. Он откликается на… намерение. Он пропускает тех, кто идет к цели».

Ну вот, опять. Намерение, исцеление, групповые медитации. Кажется, это была главная фишка местной системы безопасности. Я тяжело вздохнул. Придется снова довериться чему-то, что я не могу ни пощупать, ни измерить. Придется довериться этому пацану.

«Ведешь, солдат, — я подошел и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не открыл глаз. — Мы за тобой».

«Я прикрою тыл», — коротко бросила Рита, ее взгляд внимательно сканировал мерцающие стены.

И мы пошли. Это было самое странное путешествие в моей жизни. Мы шли за мальчишкой с закрытыми глазами, который вел нас через постоянно меняющийся лабиринт из света и камня. Он уверенно поворачивал то налево, то направо, иногда замирая на несколько секунд на развилках, а потом снова трогаясь с места. Я смотрел на его напряженную спину и думал о том, какой же груз мы на него взвалили. Он вел нас, а я, положив руку ему на плечо, вел его, давая молчаливую опору. Мы шли в связке, как альпинисты, где жизнь каждого зависела от другого. И лабиринт, чувствуя нашу общую решимость, казалось, подчинялся. Стены расступались перед нами, образуя проход, и смыкались за спиной, отрезая путь к отступлению. Дороги назад не было. Только вперед. В самое сердце этого безумного, живого острова.

Лабиринт не просто путал следы, он проверял нас на прочность. Первым испытанием стал мост. Путь оборвался над бездонной пропастью, наполненной клубящейся, абсолютно черной тьмой. Из этой тьмы не доносилось ни звука. А на другую сторону вела узкая полоска дрожащего, полупрозрачного света.

«Мост из фотонов? Стабилизированное силовое поле? — Сет направил на него свой анализатор, который тут же жалобно пискнул и погас. — Или просто иллюзия?»

«Это проверка, — сказала Иди, глядя на дрожащую конструкцию. — Он выдержит только того, кто идет без страха».

Рита шагнула первой. Без колебаний, без единого лишнего движения. Она просто пошла вперед, глядя прямо перед собой, и мост под ее ногами горел ровным, уверенным светом. Она была воплощением несгибаемой воли.

Следующим пошел я. Как только я ступил на мост, он подо мной дрогнул и стал почти прозрачным. Страх. Липкий, холодный, он поднимался из темной пропасти. Страх не высоты. Страх провала. Страх подвести их всех. Я разозлился. На себя, на этот остров, на весь этот проклятый мир. Я вцепился в эту злость, как в спасательный круг, и сделал еще шаг, потом еще. Злость вытеснила страх. Мост под ногами снова стал плотным.

Сет замялся. Его пугала не опасность, а иррациональность происходящего. «Это невозможно… это нарушает все законы…»

«Сет, — позвал я уже с той стороны. — Не думай. Просто иди. Как будто идешь за пивом в соседнюю таверну».

Он выругался, зажмурился и шагнул. Мост под ним едва не погас, но он, спотыкаясь, пробежал по нему и рухнул на твердую землю рядом со мной, тяжело дыша. Шелли и Грэг, погруженные в свой собственный транс — одна в свою силу, другой в путь — пересекли мост так, словно это был обычный тротуар.

Дальше нас ждала дверь. Сплошная стена света, испещренная знакомыми символами Создателей.

«Ну, это по моей части!» — Сет воспрял духом. Это была задача для его мозга. Он, Иди и Грэг, который «чувствовал» правильные и неправильные комбинации, бились над головоломкой почти час. Это был танец логики и интуиции. Наконец, Сет нашел решение, нажал на несколько символов в нужной последовательности, и стена света беззвучно растаяла.

Последняя комната была кошмаром для вестибулярного аппарата. Огромный кубический зал, где гравитация сошла с ума. Нас то прижимало к полу, то тянуло к потолку, то швыряло на стены.

«Двигайтесь вместе! — крикнул я, едва не впечатавшись в стену. — В ритме! Не боритесь с ней!»

Мы сцепились руками, образовав живую цепь. Я задавал ритм, как сержант на плацу. «И раз! Прыжок! И два! К стене! Вместе!» Мы кувыркались в этом гравитационном хаосе, неуклюжие, но синхронные. Это была проверка не на силу или ум. Это была проверка на доверие и слаженность. И мы прошли ее, вывалившись из зала на ровную площадку, задыхающиеся, в синяках, но все вместе.

Лабиринт вывел нас на идеально круглую площадь в самом центре острова. Здесь не было ни деревьев, ни травы. Только гладкий, отполированный камень под ногами. Воздух был неподвижен и звенел от тишины, нарушаемой лишь низким, глубоким гулом. Он исходил от нее. В центре площади, примерно в метре над землей, парила сфера из чистого, пульсирующего света. Она была размером с большой автомобиль и казалась живой. Это не было похоже на пульт управления. Это было похоже на сердце. Сердце Ковчега.

Мы медленно подошли ближе. Страха не было. От сферы исходило ощущение покоя и бесконечной, древней мудрости. Когда мы подошли на расстояние нескольких шагов, она вспыхнула ярче, и наши головы взорвались.

Это не был голос. Это был поток. Поток информации, образов, чувств, хлынувший прямо в мозг, минуя уши и глаза. Я увидел рождение этого мира, замысел Создателей, войну с Тьмой, создание защитной системы. Я почувствовал их гордыню, их надежду и их отчаяние, когда они поняли, что их творение заражено болезнью. Боль была адской, словно мой разум пытались запихнуть в гигабайтный архив.

Когда поток схлынул, мы все стояли на коленях, тяжело дыша. Но теперь мы знали. Мы знали, что делать. Сфера показала нам суть последнего этапа. «Испытания Первых Хранителей». Система должна была убедиться, что мы достойны получить доступ к ядру. Что мы сами не несем в себе семена той же Тьмы, которую хотим уничтожить.

И это испытание каждый должен был пройти в одиночку.

Перед моими глазами промелькнул образ: я стою перед выбором — спасти свою семью, но обречь на гибель тысячи незнакомцев, или пожертвовать теми, кого люблю, ради всего мира.

Рядом со мной Рита вздрогнула. Я не видел ее видения, но почувствовал ее напряжение. Ее ждал бой, который нельзя было выиграть силой.

Шелли тихо ахнула. Ей, воплощению жизни, предстояло встретиться с абсолютной пустотой.

Сет потер переносицу, его лицо стало пепельным. Его ждала задача, не имевшая логического решения.

А Грэг… Грэг съежился, и я понял, что ему придется снова заглянуть в глаза своему главному кошмару.

Сфера пульсировала, довольная произведенным эффектом. И прямо перед каждым из нас из каменного пола выросли пять арок, ведущих в темноту. Пять отдельных путей. Пять индивидуальных камер пыток для души.

Мы посмотрели друг на друга. Последний миг единства перед тем, как каждый отправится на свою личную войну.

«Ну вот и все, — прохрипел я, поднимаясь на ноги. — Разделяй и властвуй. Классика жанра».

Я посмотрел на свою арку.

«Что ж, посмотрим, чего мы стоим поодиночке».

Глава 21

Арка, в которую шагнула Рита, не вела в темноту. Она вела в прошлое. Воздух мгновенно стал сухим и пыльным, запахло потом и раскаленным на солнце камнем. Она оказалась на знакомой до боли арене — вытоптанный круг земли, окруженный грубой деревянной оградой. Тренировочный лагерь наемников из ее юности. Место, где ее учили убивать. Место, где она научилась ненавидеть. Воспоминания, которые она годами держала под замком, хлынули наружу, но она не позволила им захлестнуть себя. Она была уже не той дикой, затравленной девчонкой. Она — жена Ашера, воительница, мать. Она спокойно встала в центр круга, ее рука привычно легла на рукоять кинжала. Она знала, что сейчас появится враг. Она просто не знала, какое обличье он примет.

Из противоположного конца арены, из дрожащего марева, вышла фигура. И у Риты на мгновение перехватило дыхание. На нее смотрела она сама. Точнее, та версия ее, которую она похоронила много лет назад. Девушка лет семнадцати, жилистая, вся состоящая из углов и ярости. Ее глаза горели голодным, диким огнем, на губах играла презрительная ухмылка, а в руках она сжимала два зазубренных, грубых клинка. Этот двойник был воплощением ее боли, ее одиночества и ее неконтролируемой, слепой ярости, которая не раз спасала ей жизнь, но при этом выжигала ее изнутри.

«Пришла полюбоваться на то, чем стала? — голос двойника был резким и насмешливым, ее собственный голос, но без капли тепла. — Мягкая. Домашняя. Посмотри на себя. Ты променяла сталь на шелковые простыни. Силу — на слабость».

Рита молчала. Спорить было бессмысленно. Она знала этот гнев, она сама кормила его годами. Она просто обнажила свой сияющий кинжал и короткий меч, принимая боевую стойку. Двойник хищно улыбнулась. «Вот это другое дело! Давай, покажи мне, чего стоит любовь твоего мужчины!»

Бой начался без предупреждения. Это был самый страшный поединок в ее жизни. Ее противник знал каждое ее движение, каждый финт, каждую мысль. Когда Рита делала выпад, двойник уже была там, блокируя удар. Когда она уходила в глухую оборону, яростная тень находила малейшую брешь. Их клинки пели смертоносную песню, высекая искры. Это был танец двух идеальных отражений. Но Рита быстро поняла главное: ее двойник была не просто равна ей. Она была сильнее. Ярость давала ей скорость и мощь, которые у Риты, обретшей покой, уже отсутствовали. Каждый ее удар был нацелен на убийство. Каждый выкрик — чтобы ранить не только тело, но и душу.

«Он бросит тебя, как и все остальные! — рычала тень, нанося серию сокрушительных ударов. — Ты всегда будешь одна! Одинокая волчица!»

Рита отступала, парируя удары, и с каждым звоном стали понимала — так ей не победить. Силой эту ярость не одолеть. Победить ее — означало бы убить часть себя, ту самую часть, что помогла ей выжить. Она не могла победить. И не должна была.

Внезапно, после очередной атаки, Рита не стала контратаковать. Она просто опустила руки, позволяя клинкам двойника остановиться в сантиметре от ее горла. Она смотрела в горящие ненавистью глаза своего прошлого.

«Ты права, — тихо сказала она, и ее голос был спокоен. — Ты спасла меня. Ты не дала мне сломаться. Ты была моей силой, когда у меня не было никого. Спасибо тебе».

Двойник опешила. Ярость в ее глазах на мгновение сменилась растерянностью.

А Рита сделала то, чего ее тень никак не могла ожидать. Она отбросила свои клинки в пыль. Они глухо звякнули, и этот звук эхом отозвался в наступившей тишине. И шагнула вперед, в объятия занесенных над ней мечей. Она не защищалась. Она просто раскрыла руки и обняла свое яростное, страдающее прошлое. Она обняла своего двойника.

На секунду тень замерла, ее тело было напряженным, как камень. А потом Рита почувствовала, как оно начало растворяться. Ненависть, ярость, боль — все это таяло в ее руках, как лед под лучами солнца. Двойник не исчезла. Она влилась в Риту, стала не шрамом, а частью ее силы. Силы, которая теперь была под полным контролем. Арена растворилась. Рита стояла в пустом, светящемся пространстве, спокойная и цельная, как никогда раньше. Она прошла.

* * *

Для Сета испытание началось с восторга. Он оказался в месте, которое было раем для любого ученого — в бесконечной обсерватории. Купол терялся в высоте, где вместо потолка медленно вращались галактики. Стены были уставлены стеллажами с книгами и свитками, а в центре зала стояли сложнейшие приборы: многомерные оррери, спектральные анализаторы, анализаторы магических полей. Воздух гудел от скрытой мощи знания. Перед ним, на пьедестале из кристалла, лежал один-единственный чистый лист и перо, которое светилось мягким внутренним светом.

Голос, лишенный эмоций, прозвучал не в ушах, а прямо в его сознании: Опиши природу врага. Дай исчерпывающую формулу Тьмы. Определи ее сущность. У тебя есть все знания вселенной. И вечность, чтобы найти ответ.

Сет рассмеялся. Это была задача для него! Не какая-то иррациональная проверка чувств, а чистая, холодная наука. Он потер руки в предвкушении. «Исчерпывающую формулу? Да с удовольствием!»

Он с головой погрузился в работу. Первые часы, или дни — время здесь текло странно — он был на пике эйфории. Он изучал древние тексты о Войне Создателей, анализировал пробы «зараженного» рудного серебра, которые мистическим образом появились на лабораторном столе, строил на кристаллических досках сложнейшие математические модели. Он подходил к проблеме со всех сторон: как физик, как алхимик, как маг, как историк. Он исписал сотни листов, выводя формулы, которые пытались описать Тьму как энергетический вирус, как пространственную аномалию, как проявление энтропии.

Но каждая теория, какой бы изящной она ни была, в итоге рассыпалась в прах. Тьма не подчинялась законам. Она их игнорировала. Она была алогична. Она была фундаментально неправильной. Сет замечал ее проявления, классифицировал ее эффекты, но суть, первопричина, ускользала от него, как вода сквозь пальцы.

Эйфория сменилась раздражением, затем — яростью. Он швырял книги, кричал на безмолвные звезды над головой. Как это возможно? Иметь доступ ко всем знаниям мира и не суметь решить одну-единственную задачу! Он чувствовал себя идиотом, загнанным в угол. Он был так уверен в силе своего разума, но этот разум оказался бесполезным инструментом против хаоса.

Отчаяние накрыло его тяжелой, душной волной. Он сидел посреди гор исписанных свитков, окруженный величайшими приборами в истории, и чувствовал себя абсолютно бессильным. Он проиграл. Его интеллект, его гордость, оказался ничем. Он посмотрел на самый первый, главный лист, который так и лежал пустым на пьедестале. Все его расчеты были лишь черновиками. Он не написал ни строчки чистового ответа.

И в этот момент, на самом дне отчаяния, к нему пришло озарение. Он вдруг понял. Вся эта обсерватория, все эти знания — это была ловушка. Ловушка для гордыни. Задача была не в том, чтобы найти ответ. Задача была в том, чтобы признать, что его нет.

Он медленно поднялся. Подошел к пьедесталу. Взял светящееся перо. Все его сложные формулы, все гипотезы, все расчеты исчезли из головы. Он перестал пытаться объять необъятное. Он просто написал на кристально-чистом листе одну фразу. Короткую и простую.

«Неизвестное не может быть описано известным. Сущность хаоса не может быть выражена языком порядка. Попытка сделать это — величайшая глупость».

Как только он поставил последнюю точку, перо в его руке погасло. Галактики над головой остановили свой бег и растворились. Бесконечная обсерватория исчезла, оставив его в том же светящемся пустом пространстве, где его ждала Рита. Он прошел испытание не тогда, когда пытался быть самым умным. А тогда, когда признал пределы своего ума.

* * *

Шелли оказалась в раю. Это был сад, который мог присниться только в самом светлом сне. Цветы, которых она никогда не видела, пели тихую мелодию, деревья склоняли ветви, усыпанные плодами из жидкого света, а в центре журчал источник с кристально чистой водой. Воздух был наполнен покоем и ароматом жизни. Шелли почувствовала, что могла бы остаться здесь навсегда.

Но ее испытание только начиналось. Она заметила это краем глаза — маленькое, темное пятно на идеально-зеленом листе у ее ног. Она наклонилась, и пятно на ее глазах начало расти, расползаясь по листу черными, маслянистыми венами. Это была гниль. Тьма.

Она подняла голову и увидела, как зараза распространяется по саду. С ужасающей скоростью. Прекрасные цветы чернели и рассыпались в прах, светящиеся плоды тускнели и падали на землю, вода в источнике становилась мутной и зацветала. Песня цветов превратилась в предсмертный хрип. Сад умирал на ее глазах.

Ее первая инстинктивная реакция, реакция Феникса, была предсказуемой. Сжечь! Сжечь скверну дотла, очистить это место огнем, а потом возродить его из пепла. Она чувствовала, как сила собирается в ее ладонях, готовая вырваться наружу очищающим пламенем. Это было просто. Это было эффективно. Она уже видела, как огонь пожирает черную гниль, оставляя после себя лишь стерильный пепел.

Но что-то ее остановило. Она посмотрела на полуживой цветок, который еще пытался тянуться к свету, на дерево, чьи ветви дрожали в агонии. Если она использует огонь, она уничтожит и их. Она убьет то немногое живое, что еще осталось. Она спасет сад, уничтожив его. Это был путь силы. Путь разрушения во имя созидания. Но была ли она просто силой? Была ли она просто разрушителем?

Нет, — поняла она. Ее дар был не в огне. Огонь был лишь инструментом. Ее истинный дар был в другом. В жизни. В неукротимом желании цвести, расти, любить.

Шелли опустилась на колени на пораженную гнилью землю. Она закрыла глаза и отбросила мысль об огне. Вместо этого она начала направлять свою силу в землю. Не как разрушительное пламя, а как чистое, согревающее тепло. Как материнская любовь. Как энергия самой жизни. Она не сжигала болезнь. Она укрепляла здоровье. Она не атаковала Тьму. Она поддерживала Жизнь.

Это было невероятно трудно. Гораздо труднее, чем просто все сжечь. Она чувствовала, как гниль сопротивляется, как она высасывает ее силы. Это была медленная, изнурительная борьба. Но Шелли не сдавалась. Она думала о Максе, о Рите, о Грэге, обо всей своей семье. Она вливала в эту умирающую землю всю свою любовь, всю свою нежность, всю свою надежду.

И сад начал отвечать. Медленно, неохотно, но он начал оживать. Трава у ее колен снова зазеленела. Умирающий цветок распрямился и робко раскрыл лепестки. Вода в источнике начала светлеть. Она не победила Тьму. Она просто сделала Жизнь настолько сильной, что Тьме не осталось места.

Когда последний клочок земли очистился и сад снова засиял своей первозданной красотой, Шелли, совершенно обессиленная, упала на мягкую траву. Она доказала, что ее истинная сила — не в способности уничтожать и возрождаться. А в способности исцелять и созидать.

* * *

Для Грэга не было ни арен, ни садов. Арка просто вернула его туда, откуда Макс вытащил его в прошлый раз. В Темное Царство. В кошмарную пустоту, где единственной реальностью был его собственный страх. Но на этот раз все было иначе. Он был не один.

Тьма больше не пыталась его просто напугать. Она заговорила с ним. Голосом, сотканным из его собственных сомнений и тайных желаний. Голосом Краскона, голосом его настоящего отца, которого он никогда не знал.

Мальчик. Ты снова один. Они бросили тебя. Отправили на убой, как и все остальные.

«Нет, — прошептал Грэг, обнимая себя руками. — Они ждут меня».

Тьма рассмеялась, и этот смех заскрипел у него в костях. Ждут? Они сильные. А ты — слабый. Обуза. Ты видел, как они смотрят на тебя? С жалостью. Ты всегда будешь для них всего лишь мальчиком, которого нужно защищать.

Перед его глазами начали вспыхивать образы. Вот Рита заслоняет его собой от удара. Вот Макс отдает ему приказ остаться, потому что он «не готов». Вот Шелли смотрит на него с материнской заботой, как на беспомощного ребенка. Каждое воспоминание было искажено, отравлено ядом сомнения.

«Это неправда…» — Грэг затряс головой, пытаясь отогнать видения.

Но ты можешь стать сильным, — голос стал вкрадчивым, соблазнительным. — Я могу дать тебе силу. Силу, которая заставит их уважать тебя. Силу, чтобы защитить их по-настоящему. Ты больше никогда не будешь бояться. Никто больше не посмеет тебя обидеть. Ты станешь не просто частью их семьи. Ты станешь их щитом. Их богом. Просто возьми мою руку.

Из клубящегося мрака перед ним возникла фигура. Высокая, облаченная в черную броню, с глазами, горящими багровым огнем. Она протягивала ему руку в латной перчатке. И Грэг почувствовал этот зов. Зов силы. Искушение было почти непреодолимым. Перестать быть слабым. Перестать быть обузой. Заставить их гордиться им.

Он уже почти протянул свою руку. Но в последний момент он остановился. Он посмотрел на могущественную фигуру перед собой и увидел не силу. Он увидел одиночество. Такое же абсолютное, всепоглощающее одиночество, в котором он жил до встречи с Максом. Эта сила не давала друзей. Она отнимала их. Она превращала в такого же монстра, как Краскон.

Он отдернул руку, как от огня.

«Нет».

Глупец! Ты выбираешь слабость! — взревела Тьма.

«Я выбираю семью», — твердо сказал Грэг. Он закрыл глаза и перестал смотреть на кошмарные видения. Он сосредоточился на других воспоминаниях. На настоящих. Вот Макс неловко треплет его по волосам. Вот Рита учит его правильно держать нож. Вот Шелли смеется над его шуткой. Вот Сет подмигивает ему, протягивая флягу с водой. Простые. Маленькие. Настоящие моменты. Они не были пропитаны силой. Они были пропитаны любовью.

Он противопоставил всепоглощающей мощи Тьмы не свою волю, не свою силу. Он противопоставил ей простую, нерушимую привязанность. И Тьма, не выдержав этого света, отступила. Она не могла понять такую силу. Она не могла ее поглотить. Она просто развеялась, как дым. Грэг открыл глаза. Он снова был в светлом зале, рядом с остальными. И он больше не был слабым.

* * *

Когда я шагнул в свою арку, я ожидал чего угодно: боя, головоломки, встречи с призраками собственного прошлого. Но вместо этого я оказался на вершине горы, высоко над облаками. И я был не один. Рядом со мной стояла Иди, бледная, но решительная. Кажется, наше испытание было парным. Перед нами, из воздуха, соткалась фигура. Не бог, не монстр. Просто гуманоидный силуэт из чистого, белого света, безликий и бесстрастный.

Вы — лидеры. Вы — решение. Но любое решение имеет цену, — его голос был спокойным и холодным, как горный воздух. — Перед вами два пути. Выберите один.

Перед нами возникли два образа, две картины будущего.

На первой картине я увидел мир, спасенный от Тьмы. Война окончена. Но мир… потускнел. Цвета стали блеклыми, эмоции — приглушенными. Люди улыбались, но в их улыбках не было радости. Они не знали ни великой ненависти, ни великой любви. Не было ни гениев, ни злодеев. Это был мир порядка, безопасности и бесконечной, серой скуки.

Путь первый: Искоренение, — пояснил силуэт. — Мы можем выжечь саму возможность появления Тьмы. Изменить природу всех живых существ. Они больше никогда не смогут совершить великое зло. Но они также утратят способность к великим страстям, великому творчеству и великой любви. Мир будет спасен. Но он станет тенью самого себя.

Картина сменилась. На ней был наш мир, яркий, живой, полный страстей. Мы победили. Армия Тьмы разбита. Но в дальних уголках мира я видел, как прорастают новые семена зла. Я видел, как через сто, через двести лет Тьма снова набирает силу, и нашим внукам или правнукам придется снова вести эту же войну.

Путь второй: Изгнание, — продолжил Хранитель. — Вы можете победить нынешнее воплощение Тьмы. Изгнать ее за пределы этого мира. Планета будет исцелена. Но суть живых существ не изменится. И однажды Тьма вернется. Вы подарите миру несколько веков мира, но обречете своих потомков на повторение вашей судьбы.

Он замолчал, ожидая нашего ответа. Классическая задачка без правильного решения. Выбор между лоботомией и отложенной казнью. Я посмотрел на Иди. Она смотрела на меня. В ее глазах не было колебаний. Она видела то же, что и я. Это была не проверка нашего выбора. Это была проверка нашей сути.

«Это не выбор, — я шагнул вперед, глядя на светящуюся фигуру. — Это уловка. Вы предлагаете нам стать либо тиранами, калечащими души, либо безответственными дураками, перекладывающими проблему на плечи детей».

«Мы отказываемся выбирать», — голос Иди был тих, но тверд, как сталь.

Хранитель молчал, но я чувствовал его… интерес.

«Оба этих пути — поражение, — продолжил я, чувствуя, как злость придает мне уверенности. — Вы предлагаете нам выбрать лучший способ проиграть. А мы пришли сюда, чтобы победить».

«Всегда есть третий путь, — поддержала меня Иди. — Путь, который не виден сразу. Путь, который нужно не выбрать, а создать. Вместе».

Она взяла меня за руку. Ее ладонь была холодной, но ее хватка — сильной.

Создать? У вас нет на это ни знаний, ни силы, — в голосе Хранителя прозвучало сомнение.

«Может, и нет, — я сжал ее руку в ответ. — Но у нас есть то, чего нет в ваших уравнениях. У нас есть вера друг в друга. Мы найдем способ. Не искоренить и не изгнать. А исцелить. Не только мир, но и саму причину болезни. Мы не знаем как. Но мы найдем. Вместе».

В нашем общем голосе не было ни капли сомнения. Это было не предположение. Это было обещание.

Светящаяся фигура смотрела на нас целую вечность. А потом медленно кивнула.

Испытание пройдено.

Гора, облака, Хранитель — все исчезло. Мы стояли в центре зала, перед молчаливо пульсирующим Сердцем Ковчега. Рядом с нами уже были Рита, Шелли, Сет и Грэг. Все пятеро. Все прошли. И теперь нам предстояло сделать то, ради чего мы сюда пришли. Вместе.

Глава 22

Тишина после бури всегда кажется неестественной. Она давила, звенела в ушах, тяжелая и плотная, как вода на большой глубине. Мы стояли, оглушенные не грохотом, а собственными победами. Пять отдельных арок, пять персональных преисподних, выстроенных специально для наших душ, бесследно растворились. Гладкий, отполированный до зеркального блеска пол теперь отражал наши изможденные фигуры, снова собранные вместе в центре мироздания.

Я провел рукой по лицу, стирая пот и пыль несуществующих битв. Странное дело — физически мы не получили ни царапины, но усталость была такой, словно мы прошли пешком через семь кругов ада. Что, впрочем, недалеко от истины.

Первой пришла в себя Рита. Конечно же. Эта женщина могла бы сохранять самообладание, даже если бы небо обрушилось ей на голову. Она методично оглядела зал, проверила состояние оружия, убедилась, что все мы живы и дееспособны. Только после этого позволила себе глубоко выдохнуть.

«Все в порядке?» — спросила она тихо, но голос ее был слышен каждому. Мы кивнули, один за другим. Сет потряс головой, словно пытаясь стряхнуть остатки кошмара. Шелли тихо всхлипнула — единственный звук, который она издала после возвращения. Грэг молча сжимал и разжимал кулаки, проверяя, что руки его, что тело принадлежит ему.

«Что это было?» — хрипло спросил Грэг. Его голос звучал старше, чем раньше. Мальчишка, вошедший в арку, остался там навсегда.

«Экзамен, — ответил я, пытаясь вернуть в голос привычную язвительность. — Проверка на прочность. Видимо, не каждый может прикоснуться к сердцу Ковчега. Нужно сначала доказать, что ты не сломаешься под грузом вселенской ответственности».

Сет поднял голову, в его глазах мелькнул знакомый блеск любопытства. «Логично. Представьте, что стало бы, если бы к такой силе получил доступ кто-то… нестабильный. Или злобный. Или просто глупый». Он оглядел нас всех. «Похоже, мы прошли отбор».

Я оглядел своих спутников, пытаясь оценить ущерб, нанесенный не телам, а душам. Рита стояла твердо, как скала, впитавшая в себя всю ярость шторма, но в глубине ее глаз я различил новые тени — воспоминания о том, что ей пришлось увидеть и пережить. Сет, с лицом ученого, только что заглянувшего за край известной вселенной, выглядел потертым, но в его глазах горел лихорадочный, почти безумный восторг первооткрывателя. От Шелли исходило мягкое, теплое сияние, будто она все это время не боролась с вселенской гнилью, а поливала цветы в летнем саду; однако в глубине ее огненных глаз плескалась новообретенная печаль — она видела то, что не должен видеть никто. И Грэг. Он стоял прямо, расправив плечи, и в его взгляде больше не было и тени того затравленного мальчишки, которого я знал. Только тихая, выкованная в бою уверенность.

Мы переглянулись, и в этом молчаливом обмене было больше, чем в тысяче слов. Каждый из нас заглянул в свою бездну и не сломался. Мы были изранены, измотаны до предела, но мы были целы. И главное — мы были вместе.

«Ладно, — я хлопнул в ладоши, разбивая тягостное молчание. — Сентиментальную часть программы считаем завершенной. Где наша награда за успешное прохождение тестов?»

Перед нами, в метре над полом, парила она. Сфера. Сердце Ковчега. Все мои язвительные прозвища — «диско-шар Создателей», «божественный процессор», «космическое яйцо» — рассыпались в прах перед этим зрелищем. Она была живой. Огромная жемчужина из чистого, сгустившегося света, она пульсировала в медленном, глубоком, умиротворяющем ритме, словно сердце спящего бога. Поверхность ее была не гладкой, как казалось издалека. Ближе можно было различить тончайшие узоры, пробегающие по ней волнами — геометрические фракталы невероятной сложности, постоянно изменяющиеся и перетекающие друг в друга. От нее исходило не могущество, не угроза, а бесконечный, вселенский покой. Казалось, можно смотреть на нее вечно, растворяясь в ее свете, забыв о войнах, потерях и страхе.

«Красиво, — пробормотала Шелли, первая нарушив очарование. — Как… как песня, застывшая в кристалле».

«Ну, и что дальше? — Сет нарушил благоговейную тишину окончательно. Его голос, обычно резкий и уверенный, был непривычно тихим, почти шепотом. — Мы прошли тест. Где наша награда? Инструкция по эксплуатации этого… чуда?»

«Может, нужно что-то сказать? — предположил Грэг. — Пароль какой-нибудь? 'Сим-сим, откройся"?»

«Или просто подойти поближе», — добавила Рита, но сама не двинулась с места. Даже она чувствовала — здесь нужна осторожность.

Словно в ответ на наши слова, пульсация сферы участилась. Узоры на ее поверхности заструились быстрее, образуя новые конфигурации. Гул, который до этого был лишь фоном, едва уловимой вибрацией в костях, усилился. Воздух вокруг нас начал мерцать, как от летнего зноя. И прямо в наших головах, минуя уши, раздался Голос. Он был лишен эмоций, интонаций, тепла или холода. Голос чистой информации, древний и бесстрастный, как ход времени.

*ПРОВЕРКА ЗАВЕРШЕНА. ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПОДТВЕРЖДЕНА. ВЫ — ХРАНИТЕЛИ. ДОСТУП К ЯДРУ СИСТЕМЫ ПРЕДОСТАВЛЕН.*

«Хранители, — хмыкнул я, пытаясь разрядить напряжение своей обычной язвительностью. — Звучит солидно. Надеюсь, к этому прилагается хорошая медицинская страховка и пенсионный план».

Рита бросила на меня короткий, неодобрительный взгляд, но я видел, как дрогнул уголок ее губ. Даже в такой момент мой идиотизм умудрялся ее задеть.

«А что это значит — 'Хранители"? — спросил Сет, инстинктивно дотрагиваясь до своих приборов. — Хранители чего? И что мы теперь должны делать?»

*ХРАНИТЕЛИ — НАЗНАЧЕННЫЕ ЗАЩИТНИКИ СИСТЕМЫ 'КОВЧЕГ". НОСИТЕЛИ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ЦЕЛОСТНОСТЬ РЕАЛЬНОСТИ. ВАША ФУНКЦИЯ: ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ ОКОНЧАТЕЛЬНОГО КОЛЛАПСА МУЛЬТИВСЕЛЕННОЙ.*

«О, ничего себе задачка, — пробормотал Грэг. — А я думал, мы просто мир спасаем. Оказывается, целую мультивселенную».

«Подождите, — вмешалась Шелли. — Вы говорите об ответственности. А что случилось с предыдущими Хранителями? Они же были, правда?»

Пауза была красноречивее любых слов. Когда Голос заговорил снова, в его бесстрастности появилась едва уловимая нота печали.

*ПРЕДЫДУЩИЕ ХРАНИТЕЛИ ПОГИБЛИ В ХОДЕ ПОСЛЕДНЕГО ВТОРЖЕНИЯ. СИСТЕМА ФУНКЦИОНИРОВАЛА В АВТОНОМНОМ РЕЖИМЕ 1247 ЛОКАЛЬНЫХ ЛЕТ. ЭФФЕКТИВНОСТЬ ЗАЩИТНЫХ ПРОТОКОЛОВ БЕЗ ОПЕРАТОРОВ СОСТАВЛЯЕТ 23%. ДЕГРАДАЦИЯ УСКОРИЛАСЬ.*

Вот оно что. Мы были не первыми. До нас уже были те, кто нес этот груз. И они умерли, защищая то, что теперь доверили нам. Атмосфера в зале стала еще более торжественной и печальной.

СТАТУС СИСТЕМЫ: КРИТИЧЕСКИЙ. ПОВРЕЖДЕНИЕ СТРУКТУРЫ: 73%. ВНЕШНЯЯ УГРОЗА КЛАССА 'ОМЕГА" ПРОГРЕССИРУЕТ. ЦЕЛОСТНОСТЬ РЕАЛЬНОСТИ ПОД УГРОЗОЙ. ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННАЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА ПРОТОКОЛА 'КОВЧЕГ".

Я переглянулся с остальными. Картина вырисовывалась безрадостная. Мы стояли в операционной, где на столе лежал умирающий мир, а голос из динамиков монотонно сообщал, что у пациента отказали почти все органы. 73 процента. Это не просто трещина в дамбе, это почти полное ее обрушение.

«Перезагрузка? — переспросил Сет, нервно оглядывая идеально гладкие стены. — Как? Здесь нет ни одной кнопки! Ни рычага, ни даже завалящего USB-порта!»

«А главное — что значит 'перезагрузка"? — добавил я. — Уж не собираетесь ли вы стереть весь мир и установить его заново? Потому что у нас там остались люди, которых мы предпочли бы сохранить».

ПРОТОКОЛ 'КОВЧЕГ" НЕ ПРЕДУСМАТРИВАЕТ УНИЧТОЖЕНИЕ СУЩЕСТВУЮЩИХ ФОРМ ЖИЗНИ. ЦЕЛЬ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗАЩИТНЫХ БАРЬЕРОВ, ИЗГНАНИЕ ВТОРГШИХСЯ ЭНТРОПИЙНЫХ СУЩНОСТЕЙ, СТАБИЛИЗАЦИЯ ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННОГО КОНТИНУУМА.

«Ну это уже лучше, — облегченно выдохнула Рита. — Значит, мы не геноцид устраиваем, а лечение».

ДЛЯ ИНИЦИАЦИИ ПРОТОКОЛА ТРЕБУЕТСЯ ПРЯМОЕ НЕЙРОИНТЕРФЕЙСНОЕ ПОДКЛЮЧЕНИЕ ОПЕРАТОРА К ЯДРУ. ОПЕРАТОР ДОЛЖЕН ОБЛАДАТЬ СОВМЕСТИМОСТЬЮ КЛАССА 'АВГУР".

Слово «Авгур» повисло в воздухе, и все взгляды, не сговариваясь, устремились на Иди. Она стояла чуть в стороне, бледная, почти прозрачная на фоне сияющей сферы, но удивительно спокойная. Она знала. Я видел это по тому, как она смотрела на сферу — не как на чужеродный объект, а как на конечную точку своего долгого пути. Как на то, ради чего она появилась на свет. Она была ключом, выкованным специально для этого замка.

«Иди?» — тихо позвал я. Она повернулась ко мне, и в ее глазах не было удивления. Только печальное понимание.

«Я знала, — сказала она просто. — С того момента, как мы вошли сюда, я чувствую… зов. Словно что-то во мне резонирует с этой штукой. Как камертон».

«Подожди, — Сет шагнул к ней, подняв руку. — Давайте без поспешных решений. Что это за 'нейроинтерфейсное подключение"? Каковы риски? Побочные эффекты? Мы же не собираемся втыкать тебя в розетку, не зная, что произойдет!»

Хороший вопрос. Очень хороший.

«Так, стоп-машина, — я шагнул вперед, инстинктивно вставая между Иди и сферой, словно мог заслонить ее своим телом от судьбы. — Давайте без спешки. Что еще за 'нейроинтерфейсное подключение"? Звучит как что-то, после чего в лучшем случае забываешь собственное имя. Каковы риски? Какова цена? Голос, отвечай!»

Я ждал ответа, но Голос молчал. Он выдавал информацию, но не вступал в диалог. Это было похоже на разговор с автоответчиком — можешь задавать вопросы, но получишь только заранее записанные фразы.

«Ответь же, железяка! — рявкнул я, теряя терпение. — Что случится с Иди? Она останется собой? Выживет вообще?»

Молчание. Сфера продолжала пульсировать, узоры на ее поверхности текли, как реки света, но Голос не отвечал.

«Может, он не знает? — неуверенно предположила Шелли. — Или не может сказать?»

«Или не хочет, — мрачно добавил Грэг. — Потому что ответ нам не понравится».

Иди посмотрела на меня, и в ее глазах не было ни страха, ни сомнений. Только бесконечная усталость и твердая, как сталь, решимость. «Это мой путь, Макс. Мое предназначение. Я знала это всегда».

«К черту предназначение! — злость обожгла изнутри, горячая и горькая. — Мы не для того тащились через весь этот проклятый мир, рискуя всем, чтобы ты тут втыкала себя в розетку, как какой-то электроприбор! Должен быть другой способ!»

«Какой? — она повернулась к остальным. — Кто еще может это сделать? Сет? Рита? Ты? У кого из нас есть способности Авгура?»

«Мы найдем способ! — не сдавался я. — Всегда есть выход! Всегда есть запасной план!»

«Не всегда, — тихо сказала Рита. — Иногда остается только идти вперед и делать то, что нужно».

Я обернулся к ней, не веря своим ушам. «И ты тоже⁈ Ты просто согласишься, чтобы она…»

«Я соглашусь с тем, что иногда у героев нет выбора, — твердо ответила Рита. — И что наши личные желания не важны, когда на кону судьба мира».

«Красиво сказано! — я чувствовал, как во мне поднимается ярость. — А что, если бы это была ты? Ты бы так же спокойно согласилась принести себя в жертву ради общего блага?»

«Да, — ответила она без колебаний. — Согласилась бы».

И я понял, что она не лжет. Это было написано у нее на лице, в каждой линии, в каждой черточке. Рита Стальной Клинок действительно отдала бы свою жизнь без секундного колебания, если бы это спасло других. И именно поэтому я был готов убить любого, кто попытается ей это позволить.

«Макс, — Иди подошла ко мне вплотную и коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными, как лед, но от их прикосновения по телу разлилось тепло. — Посмотри на меня. Я не боюсь. Пожалуйста… доверься мне».

«Но я боюсь, — признался я, и голос у меня сорвался. — Я боюсь потерять тебя. Я боюсь, что мы дошли до финиша только для того, чтобы все равно проиграть».

«Мы не проиграем, — твердо сказала она. — Мы победим. Просто… по-другому, чем планировали».

Она обошла меня и сделала шаг к Сердцу Ковчега. Рита положила мне руку на плечо, ее хватка была железной, не позволяя мне ринуться следом и все испортить. «Дай ей сделать то, ради чего она родилась», — прошептала она мне на ухо.

Я мог только смотреть. Смотреть, как Иди медленно поднимает руку и протягивает ее к пульсирующему свету. В последний момент она оглянулась на нас всех.

«Спасибо, — сказала она просто. — За все».

И коснулась сферы.

В тот миг, когда ее пальцы коснулись поверхности сферы, мир взорвался.

Комнату залило ослепительным, нестерпимым белым светом, заставив нас зажмуриться и отшатнуться. Когда я смог снова видеть, картина, открывшаяся мне, заставила кровь застыть в жилах. Тело Иди выгнулось дугой, ее оторвало от пола, и она зависла в воздухе, став эпицентром этого урагана энергии. Ее волосы встали дыбом, как от удара молнии, а из глаз и рта полились потоки чистого света. Это не было похоже на исцеление или созидание. Это было похоже на жесточайшую пытку.

Я видел, как по ее телу проходят видимые разряды, как ее мышцы сокращаются в беззвучном крике. Лицо ее было искажено болью, но в то же время… просветлено. Словно она переживала одновременно величайшие мучения и величайшее блаженство. Вся информация, вся история, вся боль этого мира, накопленная за тысячелетия, хлынула в ее сознание бесконечным потоком. Она стала не просто оператором. Она стала живым мостом между древней, умирающей технологией и самой реальностью.

Мы все почувствовали отголоски этого потока. В голове замелькали чужие образы, обрывки знаний, эхо давно умерших голосов. Я увидел рождение звезд из газовых туманностей, услышал гармоничную песню Создателей, строящих миры, почувствовал ледяное, тошнотворное прикосновение Тьмы в момент ее первого вторжения в нашу реальность. Увидел войны, которые бушевали между звезд, жертвы, принесенные ради сохранения баланса, последний отчаянный план, воплощенный в системе Ковчега. Это была лишь капля из того океана, что сейчас обрушился на Иди.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Я привел ее сюда, чтобы спасти, а вместо этого собственными руками толкнул в самое сердце этого ада.

«Надо что-то делать! — прокричал Сет, пытаясь перекричать нарастающий гул. — Она же не выдержит!»

«Не смей! — Рита схватила его за руку, когда он попытался шагнуть к сфере. — Если прервешь процесс, убьешь и ее, и нас всех!»

Мы могли только стоять и смотреть, как наш друг медленно сгорает в потоках информации, превращаясь в нечто большее, чем человек. И меньшее одновременно.

Внезапно гул стал ниже, тревожнее. Пол под ногами мелко задрожал. Источники света в стенах замигали, как перегруженные лампочки. Голос Хранителя в голове прозвучал снова, и на этот раз в его бесстрастности прорезалась нотка, похожая на сигнал тревоги.

ВНИМАНИЕ. ОБНАРУЖЕНА ВНЕШНЯЯ АГРЕССИЯ. ПРОТОКОЛ 'КОВЧЕГ" АТАКОВАН. АКТИВИРОВАНА СИСТЕМА ЗАЩИТЫ ПЕРИМЕТРА.

«Что это значит⁈» — крикнул я, пытаясь перекричать нарастающий гул.

«Это значит, что враг понял, что мы делаем! — Сет лихорадочно смотрел на свои датчики, которые, видимо, снова ожили и показывали полный хаос. — Тьма почувствовала, что мы пытаемся нажать на 'Reset", и решила выдернуть шнур из розетки! Она идет сюда!»

*ВРЕМЯ ДО ПРОРЫВА ЗАЩИТНОГО ПЕРИМЕТРА: 4 МИНУТЫ 32 СЕКУНДЫ.*

Четыре с половиной минуты. Именно столько нам отмерила судьба. За это время Иди должна была завершить подключение, инициировать протокол перезагрузки и спасти мир. А мы должны были держать оборону.

Мы бросились из центрального зала наружу, на черный вулканический песок. Картина, открывшаяся нам, была прямиком из Апокалипсиса. Небо, еще недавно спокойное и иссиня-черное, стало багрово-черным, разрываемым беззвучными молниями. Воздух пах озоном и чем-то гнилостным, отвратительным. Океан вокруг острова кипел, вздымаясь черными, маслянистыми волнами. А из этой кипящей тьмы, со всех сторон, на остров лезла, ползла и летела бесконечная орда.

Я видел тварей, сотканных из чистого мрака — их очертания размывались и текли, как дым, но когти и клыки были вполне материальными. Многоногих хитиновых монстров, похожих на гигантских сколопендр, каждый размером с поезд. Летающих скатов с горящими красными глазами, между которыми прыгали электрические разряды. Червеобразных тварей, которые прорывались прямо сквозь океанское дно, выбрасывая фонтаны ила и костей. И еще сотни, тысячи других форм — целый бестиарий ночных кошмаров, воплощенных в реальность. И все они с первобытной яростью бросались на наш остров.

Вокруг острова вспыхнул и замерцал полупрозрачный энергетический купол — та самая система защиты. Но он явно не был рассчитан на такой натиск. Твари врезались в него, взрываясь сгустками тьмы, шипели и царапали невидимую преграду когтями. Купол искрил и пульсировал, на нем расползались светящиеся трещины, как на лобовом стекле после удара камня. Он долго не продержится.

'Сколько времени нам нужно? — крикнул я Сету.

— Не знаю! — он тряс своими приборами, словно это могло заставить их работать быстрее. — Процесс идет, но… черт, я не понимаю этих показаний!'

ВРЕМЯ ДО ПРОРЫВА: 3 МИНУТЫ 15 СЕКУНД. ВРЕМЯ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ: 6 МИНУТ 43 СЕКУНДЫ.

Простая арифметика. Нам нужно продержаться на три с половиной минуты дольше, чем может наша защита. В обычных обстоятельствах это было бы смертным приговором.

К счастью, обстоятельства у нас были далеко не обычные.

«Ну вот и все, ребята, — я выхватил меч, его лезвие тускло блеснуло в багровом свете. — Последний рубеж. За нами — Иди и единственная надежда этого мира. Ни одна из этих тварей не должна пройти. Ни одна!»

Рита молча встала рядом со мной, ее клинки сверкнули, как пара хищных глаз. В этот момент она была прекрасна и ужасна одновременно — воплощенная богиня войны, готовая встретить смерть с улыбкой на губах. Шелли, раскинув призрачные крылья из чистого пламени, поднялась в воздух, готовая испепелять тех, кто прорвется. Сет, матерясь сквозь зубы, перезаряжал свой многозарядный арбалет, что-то бормоча про критические нагрузки и превышение пороговых значений. Даже Грэг, сжимая в руке подаренный мной кинжал, встал в боевую стойку, его лицо было сосредоточенным и злым.

«Помните, — сказала Рита, не оборачиваясь. — Мы держимся не до конца. Мы держимся до победы».

В этот момент в одной из секций купол с оглушительным треском лопнул. Энергия вспыхнула и рассеялась, как фейерверк. И первая волна тварей хлынула на черный песок.

Начался бой.

Это была не дуэль, не поединок. Это была мясорубка. Мы бились спина к спине, отчаянно, яростно, как никогда раньше. Каждый из нас был на пределе, используя навыки, отточенные в недавних испытаниях до совершенства.

Мой меч резал и кромсал черную плоть, каждый удар был точным и смертоносным. Клинки Риты танцевали смертельный танец, оставляя за собой дождь осколков хитина и потоки ихора. Стрелы Сета находили цели с машинной точностью, каждая — в самое сердце, в самую уязвимую точку. Пламя Шелли превращало монстров в пепел, не оставляя даже костей. Даже Грэг, неопытный и молодой, дрался как лев, его кинжал мелькал в слабых местах врагов.

Но врагов было слишком много. Они были как саранча, как цунами из плоти и когтей. На место каждого убитого вставали трое новых. Они лезли из океана нескончаемым потоком, падали с неба, прорывались из-под земли. Мы отступали шаг за шагом к центру острова, к входу в пещеру, где Иди вела свою, невидимую нам, битву.

Я чувствовал, как устают руки, как горят легкие, как каждый вдох дается все тяжелее. Рита была вся в черной крови монстров, Сет судорожно хватался за стрелы, которых становилось все меньше. Мы были в ловушке, и стены этой ловушки сжимались с каждой секундой.

ВРЕМЯ ДО ПРОРЫВА: 47 СЕКУНД. ВРЕМЯ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ: 4 МИНУТЫ 12 СЕКУНД.

Мы не могли победить. Мы могли только умереть, выиграв еще несколько минут. И в самый разгар этого ада я услышал ее голос. Не ушами. Внутри черепа. Голос Иди, искаженный болью и отчаянием.

Макс… Макс, я не могу…

Я парировал удар когтистой лапы, едва успев увернуться от второго нападающего. Монстр рухнул, но его место тут же занял другой. «Что не можешь, Иди? Держись! Мы держим оборону!» — крикнул я ей мысленно, надеясь, что она услышит.

Нет… ты не понимаешь… Перезагрузка… она заблокирована… — ее мысленный голос дрожал от напряжения и боли. — Это… древний протокол безопасности. Последний барьер. Я не могу его обойти…

«Что за барьер⁈ Говори же!» — я прорычал это вслух, заставив Сета обернуться.

Он… он требует подтверждения. Ключ… генетический ключ прямого потомка Основателя. Его жизненная сила… Это не перезагрузка, Макс… Это жертва. Протокол требует добровольной жертвы. Чтобы исцелить мир, один из рода Рамзи… должен умереть.

Мир вокруг меня на секунду замер. Звуки боя, крики монстров, звон стали — все отошло на второй план. Я стоял, оглушенный, посреди этого хаоса. Жертва. Не просто подключиться, не просто направить силу. Умереть. Отдать свою жизнь в прямом, физическом смысле. Вся наша надежда, все, за что мы боролись, оказалось жестокой, чудовищной ложью. Нас вели сюда не для того, чтобы мы стали героями. Нас привели на заклание.

«Макс! — крик Риты вернул меня к реальности. — Осторожно!»

Я едва успел пригнуться под когтями летящего на меня монстра. Автоматически нанес ответный удар, прорезав ему горло. Но мысли были не здесь.

Я посмотрел на вход в пещеру, где Иди была буквально распята потоками энергии. Посмотрел на орду тварей, которая вот-вот нас сметет. И почувствовал, как внутри все обрывается. Это был конец. Шах и мат. Мы проиграли.

«Что происходит⁈ — прокричал Сет, выпуская очередную стрелу. — Почему ты остановился⁈»

Я обернулся к остальным. Рита, вся в черной ихоре, тяжело дышала, но продолжала отбиваться от нападающих. Шелли, сжигая очередную тварь, с тревогой смотрела на меня. Они видели все по моему лицу.

«Она не может, — выдавил я, перекрикивая шум. — Система требует… жертвы. Кого-то из рода Рамзи. Чтобы активировать протокол, потомок Создателей должен умереть».

Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Надежда в их глазах погасла, сменившись тем же отчаянием, что я чувствовал сам. Мы попали в ловушку без выхода. Иди не могла завершить процесс. Мы не могли продержаться еще четыре минуты. И у нас не было под рукой желающих принести себя в жертву потомков древних богов.

ВРЕМЯ ДО ПРОРЫВА: 12 СЕКУНД.

Двенадцать секунд. Вот и все.

«Простите, — прошептал я. — Я подвел вас всех».

Именно в этот момент, когда, казалось, все было кончено, сквозь рев битвы и багровый мрак прорвался новый звук. Гул двигателей, знакомый, но абсолютно неуместный здесь. Сквозь орду монстров, тараня их и разбрасывая в стороны, на остров несся небольшой, стремительный корабль-разведчик. Он пробил брешь в рядах нападающих и с грохотом приземлился на черный песок всего в нескольких десятках метров от нас.

Из корабля выскочили двое. Кларк, сжимая в руках какой-то энергетический карабин и поливая тварей огнем, и… Байрон. Лорд Рамзи. Он был в простом дорожном костюме, без доспехов, но в его руке был обнаженный клинок, а в глазах — ледяное спокойствие человека, знающего, зачем он пришел.

«Какого черта вы здесь делаете⁈» — прокричал я, отбивая очередной выпад.

«Остров позвал, — коротко бросил Байрон, его клинок с элегантной легкостью нашел шею прыгнувшего на него монстра. — Я почувствовал, что вы в беде. И что мое место здесь».

Он сражался с той же отточенной грацией, что я помнил по тренировкам. Каждое движение было экономным, точным, смертоносным. Рядом с ним Кларк методично косил монстров из своего оружия, прикрывая лорда от нападений сбоку.

Байрон окинул взглядом поле боя, дрожащий купол, вход в пещеру, из которого лился свет, и все понял без лишних слов. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни удивления, ни страха. Только тяжелое, горькое понимание.

«Байрон, — я подбежал к нему, прикрывая его спину от очередного нападающего. — Уходи! Забирай всех и улетай! Здесь ловушка! Система требует…»

«Жертвы, — закончил он за меня, и его голос был абсолютно спокоен. — Я знаю, Макс. Когда Иди подключилась, я услышал зов. Я понял, в чем заключается последний протокол». Он посмотрел на бушующий океан, на орду тварей, на умирающий мир. «Некоторые рождаются, чтобы строить. Другие — чтобы править. А кто-то — чтобы стать ключом, который откроет последнюю дверь. Такова моя судьба».

«Нет! — я вцепился в его плечо. — Мы найдем другой путь! Должен быть другой способ!»

Я не хотел, чтобы он умирал. Этот человек, который стал мне наставником, другом, почти отцом. Человек, который поверил в нас, когда никто другой не верил. Который отправил нас в этот путь, зная, что может их больше не увидеть.

Он мягко, но настойчиво убрал мою руку. «Другого пути нет. И времени тоже. Это не смерть, Макс. Это… трансформация. Последняя услуга, которую я могу оказать этому миру». Он улыбнулся — первый раз за все время, что я его знал, эта улыбка была по-настоящему теплой. «Позаботься о них. Обо всех. Ты готов к этому».

Он снял со своей руки тяжелый перстень-печатку, герб рода Рамзи, и вложил его в мою ладонь. Металл был теплым от его кожи. «Теперь ты — глава рода. Носи это с честью».

«Байрон…»

«До свидания, мой друг». И он пошел. Прямо к пещере. Он не бежал и не крался. Он шел с достоинством короля, идущего на коронацию. Монстры, казалось, расступались перед его спокойной решимостью, словно чувствуя, что этот человек уже принадлежит не им, а высшей силе.

Мы все замерли, забыв о битве. Даже твари на мгновение прекратили атаки, словно понимая, что происходит нечто большее, чем просто сражение.

Байрон вошел в пещеру, в ослепительный свет. На мгновение все замерло. Потом от острова во все стороны ударила волна чистого, белого света. Она была не горячей и не холодной, она была просто… абсолютной. Волна была настолько мощной, что нас сбило с ног. Она прокатилась по орде монстров, и они просто испарились, обратившись в ничто. Она прокатилась по океану, и он успокоился. Она ударила в багровое небо, и оно снова стало синим.

Когда мы поднялись на ноги, на острове воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Битва была окончена. Мир был спасен.

Но цена этой победы разрывала сердце на части.

Я сжал в ладони перстень Байрона и поклялся, что не забуду его жертву. Никогда.

Глава 23

Он не сгорел, не взорвался. Он просто… Тело Байрона, стоявшее в центре этого урагана света, утратило четкость, превратившись в мириады светящихся частиц. Словно кто-то размотал саму нить его бытия. И этот рой золотистых искр, эта душа, ставшая видимой, устремилась единым потоком в пульсирующее Сердце Ковчега.

Время словно замедлилось. Я видел каждую частицу, каждую искру его сущности, которая вплеталась в древний механизм. Это было невыносимо красиво и ужасающе одновременно — наблюдать, как человек становится частью чего-то большего, чем сама жизнь. Байрон не кричал, не сопротивлялся. На его лице, пока оно еще сохраняло форму, было выражение глубокого покоя, словно он наконец-то нашел то, что искал всю жизнь.

Это было не поглощение. Это было слияние. Последний фрагмент кода встал на свое место. Сфера вспыхнула так ярко, что нам пришлось зажмуриться, а потом ее свет стал ровным, спокойным и невыразимо могущественным.

Когда свет померк настолько, что мы смогли снова открыть глаза, мир изменился. Воздух вокруг нас стал плотнее, насыщеннее, словно каждый его атом теперь был пропитан невидимой энергией. Гул прекратился, но тишина не была пустой — она звенела от напряжения, готового вот-вот выплеснуться наружу.

В наступившей тишине голос, который говорил с нами раньше — бесстрастный голос машины, — прозвучал снова. Но теперь он был другим.

ПОСЛЕДНИЙ ПРОТОКОЛ… АКТИВИРОВАН. ЖИЗНЕННАЯ СИЛА ХРАНИТЕЛЯ ИНТЕГРИРОВАНА. АУТЕНТИФИКАЦИЯ… ЗАВЕРШЕНА.

Голос был все еще нечеловеческим, но в нем пропала былая механистичность. В нем появились обертоны, глубина, словно к хору бездушных алгоритмов присоединился живой солист. Но что меня поразило больше всего — в этом голосе я услышал отголоски интонаций Байрона. Не копию, но эхо его манеры говорить, его привычки делать паузы перед важными словами.

«Это же… это же невозможно, — прошептала Шелли, глядя на сферу широко распахнутыми глазами. — Он все еще там? Он все еще он?»

Мы стояли, оглушенные, не в силах пошевелиться. Я смотрел на свои руки, на свои сапоги, на черный песок под ногами — на что угодно, лишь бы не смотреть на то место, где только что стоял Байрон. В моем кулаке лежал его перстень-печатка, тяжелый и все еще теплый. Он давил на ладонь, как вся тяжесть этого мира. Как тяжесть вины.

Я привел его сюда на смерть. Я. Не важно, что он сам знал, куда идет. Не важно, что это был его выбор, его план, его судьба. В конечном счете именно я стоял рядом с ним в последние мгновения и не протянул руку, чтобы его остановить. Не потому, что не хотел — потому что понимал: остановить его означало бы обречь всех нас. Весь мир.

И тут голос прозвучал снова. И на этот раз сомнений не было. Это был он. Голос Байрона. Не копия, не эхо. Он сам, но звучащий отовсюду, из самого воздуха, из света, из камня под ногами.

И… спасибо, дети мои.

В этих словах не было боли или прощания. Только бесконечная, всеобъемлющая теплота и… облегчение. Он сделал то, для чего был рожден. Он закрыл последнюю брешь. И сейчас он был одновременно везде и нигде, частью этого мира и чем-то большим, чем просто человек.

Рядом со мной всхлипнула Шелли, закрыв лицо руками. Ее крылья, все еще пылающие за спиной, дрожали, и казалось, что само пламя плачет. Рита молча положила руку мне на плечо, и ее твердое прикосновение было единственным, что удерживало меня на ногах. Даже Сет, вечный скептик и ученый, стоял, опустив голову, и его плечи дрожали. Грэг сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Кларк и его ящеры-гвардейцы опустились на одно колено, склонив головы в знак уважения не к лорду, но к божеству. В их глазах-щелках мелькнуло что-то, чего я раньше никогда не видел у террианцев — благоговение. Для них Байрон всегда был почти богом. Теперь он стал им по-настоящему.

В тот же миг поток света, связывавший Иди со сферой, иссяк. Она безвольно рухнула на пол, как марионетка с обрезанными нитями. Я очнулся от ступора и бросился к ней, подхватывая ее на руки. Она была ледяной и легкой, как птица. Ее лицо было мертвенно-бледным, но на губах играла слабая улыбка, словно ей снился хороший сон. Ее глаза были закрыты, но она дышала. Она была жива.

«Иди? Иди, ты меня слышишь?» — я осторожно потряс ее за плечо.

Веки дрогнули, приоткрылись. Ее взгляд был затуманенным, но осознанным.

«Дэнни? — ее голос был хриплым шепотом. — Мы… мы справились?»

«Да, — я крепче прижал ее к себе. — Ты была потрясающей. Все кончено».

Но даже произнося эти слова, я понимал, что это неправда. Ничего не кончилось. Все только начиналось.

Мы победили. Но победа на вкус была как пепел.

Едва я успел поднять Иди, как Сердце Ковчега, теперь уже Сердце Мира, пульснуло еще раз. Этот импульс был иным. Не свет, не звук. Это была волна. Видимая, осязаемая волна чистой, созидательной энергии, которая с немыслимой скоростью хлынула от острова во все стороны.

Она не несла разрушения. Она несла порядок. Я видел, как она несется над кипящим до этого океаном, и вода под ней мгновенно успокаивалась, становясь гладкой, как зеркало. Небо над нами, до этого затянутое рваными тучами и полыхающее отблесками далеких битв, начало очищаться. Облака рассеивались, открывая чистую синеву, а на горизонте впервые за много дней показалось солнце.

Волна прошла сквозь нас, и это было самое странное ощущение в моей жизни. Не тепло, не холод, не покалывание. Это было чувство… правильности. Словно вывихнутый сустав с щелчком встал на место. Словно наконец-то перестала болеть старая рана, о которой ты почти забыл.

Усталость, накопившаяся за время боя, испарилась. Мелкие царапины на руках затянулись прямо на глазах. Иди в моих руках вздрогнула и выпрямилась — цвет вернулся к ее щекам, а дыхание стало ровным и спокойным.

Я посмотрел на остальных. Огненные крылья Шелли за спиной горели ровным, золотым пламенем, без единой темной искры. Рита выпрямилась, и в ее глазах снова была стальная решимость. Грэг разжал кулаки и с удивлением посмотрел на свои ладони — на них не осталось и следа от ссадин, полученных во время боя.

«Что… что это было?» — прошептал он, переводя взгляд с рук на нас.

«Это… перезагрузка, — Сет смотрел на свой оживший планшет, его глаза были круглыми от восторга и шока. — Нет… не перезагрузка. Восстановление заводских настроек. Он не просто чинит мир. Он возвращает его к первоначальному замыслу!»

Сет принялся лихорадочно листать данные на экране, бормоча что-то о «невероятных показателях гармонизации магических полей» и «стабилизации квантовой структуры пространства-времени». Для него это был рождественский подарок и научное открытие века в одном флаконе.

И снова в голове прозвучал голос Байрона, спокойный и всемогущий.

Волна очищения проходит по миру. Силы Тьмы скованы. Ваши союзники чувствуют прилив сил. Это ваш шанс.

Перед моим внутренним взором промелькнула картина: лагерь Альянса на главном острове. Усталые, израненные воины, отбивающие очередную атаку безликой орды. Я видел Джека Хантера, опирающегося на меч, кровь стекала с его лица, но он все еще стоял, защищая раненых товарищей. Видел Елену Огневик, чьи огненные заклинания становились все слабее от истощения. Видел сотни других бойцов, дравшихся из последних сил против армии, которая казалась бесконечной.

И тут их накрывает эта волна. Я вижу, как они замирают, смотрят на свои руки. Как светящаяся энергия затягивает их раны, как тусклая сталь их мечей начинает сиять внутренним светом, как страх и отчаяние в их глазах сменяются яростью и надеждой. Они не просто исцелились. Они стали сильнее. И они, почувствовав слабость врага, с новым ревом бросились в атаку.

Это был перелом. Это была наша контратака, развернувшаяся по всему миру. Битва, которая еще недавно казалась проигранной, резко поменяла свой ход. Нам дали шанс не просто выжить, но и победить.

«Смотрите!» — крикнул Грэг, показывая пальцем куда-то за пределы нашего острова.

Мы проследили за его взглядом. Земля дрожала. Не сильно, но ощутимо, словно просыпался какой-то древний механизм размером с континент. Под ногами что-то глухо загудело, вибрация передавалась от камней к костям, заставляя зубы стучать.

И по всему горизонту, насколько хватало глаз, из глубин океана и с далеких островов в небо поднимались они. Башни. Десятки, сотни исполинских башен из того же дымчатого, пульсирующего кристалла, что и стражи на этом острове. Они росли с невероятной скоростью, пробивая облака, словно копья, нацеленные в сердце космоса.

«Боже мой, — выдохнула Шелли. — Их так много. Сколько же лет они спали под землей?»

Они были здесь всегда, спали под землей и водой, ожидая своего часа. Тысячи лет, может быть десятки тысяч лет они дремали в глубинах мира, и только сейчас пробудились, услышав зов своего создателя. И этот час настал.

Протокол 'Щит" активирован. Древние стражи пробуждаются, — пояснил голос Байрона в наших головах, и в этих словах слышалась гордость архитектора, наблюдающего, как его самый амбициозный проект наконец обретает жизнь.

Когда башни достигли своей предельной высоты — а это было поистине головокружительно, они буквально терялись в небе, — с вершины каждой из них в стратосферу ударил ослепительный луч чистого света. Там, на головокружительной высоте, лучи встретились, переплелись, создавая гигантскую, немыслимую по своим масштабам энергетическую сеть. Она окутала всю планету, как сияющий кокон.

Это была не просто защита. Это была новая ткань небес, сотканная из света и воли Создателей. Глядя на эту грандиозную картину, я впервые по-настоящему понял, с кем мы имели дело. Создатели не были просто развитой цивилизацией. Они были богами в самом буквальном смысле этого слова — существами, способными перекраивать реальность одним усилием воли.

Я увидел, как уродливые, рваные разломы в реальности, из которых сочилась Тьма, наткнулись на эту сеть. Послышался звук, похожий на скрежет металла по стеклу, но усиленный в тысячи раз. Разломы задергались, как живые, пытаясь прорваться, но сияющая паутина держала их. А потом, с шипением, которое, казалось, было слышно даже здесь, они начали затягиваться.

Небосвод исцелялся на наших глазах. Черные дыры в пространстве, через которые лились армии демонов, схлопывались одна за другой. Мир снова был заперт. На этот раз — изнутри. Теперь уже Тьма оказалась в ловушке, отрезанная от своих источников силы.

«Планетарная защитная сеть… — выдохнул Сет, едва не выронив планшет. — Геосинхронная! Энергетическая структура такого масштаба… это… это не технология. Это чудо! По сравнению с этим все мои познания в алхимии и магии — детские игры в песочнице!»

Он был прав. Мы были муравьями, которые случайно запустили давно забытый механизм размером с планету. И этот механизм только начинал свою работу. Создатели проектировали на века вперед, и сейчас их дальновидность наконец окупилась.

Сияющая сеть в небе начала меняться. Она стала ярче, а потом с нее начал падать дождь. Не капли воды, а мириады крошечных, светящихся частиц, похожих на алмазную пыль. Они медленно кружились в воздухе, словно снежинки, но вместо холода от них исходило мягкое, успокаивающее тепло.

Дождь падал на нас, и это было приятно. Он пах озоном, свежескошенной травой и надеждой — если у надежды вообще может быть запах. Частички прилипали к коже, впитывались в нее, оставляя после себя ощущение свежести и чистоты.

Я посмотрел на черный вулканический песок острова. Там, где на него попадала частица света, чернота исчезала, уступая место чистому, белому кварцу. Остров преображался на глазах, избавляясь от скверны. Даже воздух стал другим — более чистым, более… живым.

«Это потрясающе, — прошептала Иди, протягивая руку, чтобы поймать несколько светящихся частиц. — Я чувствую, как они меня исцеляют. Не только тело — душу. Словно кто-то стирает с меня всю боль и страх».

Протокол 'Очищение". Завершающая фаза, — голос Байрона был исполнен удовлетворения, словно художник, наконец увидевший свою картину завершенной.

И снова видение. Поле боя, заваленное телами тварей. Парализованные демоны, скованные волной света, дергались, пытаясь освободиться, но их движения становились все слабее. И на них начал падать этот сияющий дождь.

Для них он не был благодатью. Он был кислотой. Там, где частица света касалась теневой плоти, вспыхивал огонек, и материя Тьмы с шипением испарялась. Это не было похоже на бой. Это было похоже на дезинфекцию, на очистку зараженной раны.

Монстры, которые еще минуту назад казались непобедимой армией, таяли, как снег на раскаленной сковороде, распадаясь на прах и дым. Их крики боли и ярости становились все тише, пока не смолкли совсем.

В то же время дождь падал на раненых воинов Альянса. Их раны светились и затягивались, сломанные кости срастались, отравленная кровь очищалась. Я видел, как слепой маг прозревает, как воин без руки наблюдает, как его конечность отрастает заново. Это было воскрешение в самом буквальном смысле.

Не просто щит. Антивирус с функцией тотальной дезинфекции и регенерации союзных юнитов. Эти Создатели были чертовски основательными парнями. Они не просто хотели выиграть войну. Они хотели сделать так, чтобы она больше никогда не повторилась. А если и повторится, то у их потомков будет самое совершенное оружие в истории вселенной.

И мы только что нажали на кнопку «Вкл».

Почти все твари на нашем острове растаяли под очищающим дождем. Почти. Одна фигура все еще стояла на берегу, отчаянно сопротивляясь свету. Она была крупнее остальных, ее форма — более четкой, более… разумной. Генерал, командовавший этим штурмом.

Его теневая плоть дымилась и пузырилась, но он был слишком силен, чтобы раствориться так же быстро, как его солдаты. Вокруг него мерцал защитный кокон из чистой ненависти, который частично отражал очищающий свет. Но даже его силы было недостаточно — кокон истончался с каждой секундой.

Поняв, что битва проиграна, он развернулся и бросился к воде, видимо, пытаясь сбежать через какой-то личный карманный разлом. В его движениях читалась звериная паника — он понимал, что обречен, но инстинкт самосохранения заставлял его бежать.

Я шагнул было за ним, но меня опередили. Кларк и два его террианца-гвардейца, все это время защищавшие наш корабль, вышли из-за скалы. Они двигались с холодной, бесшумной грацией хищников. Ни слова, ни жеста. Они просто встали на пути у монстра, как три статуи смерти.

Генерал взревел и бросился на них. Но это была агония, а не атака. Его когти, которые могли разрубить сталь, бессильно скребли по энергетическим щитам террианцев. Гвардейцы действовали как единый механизм, отточенный сотнями сражений. Один принял удар на свой энергетический щит, второй в тот же миг нанес удар копьем в бок твари.

Генерал пошатнулся, из раны хлынул дым вместо крови. Он попытался контратаковать, но его движения были уже слишком медленными, слишком неточными. Очищающий дождь делал свое дело, разъедая его изнутри.

И в этот момент вперед шагнул Кларк. В его руках был тяжелый энергетический карабин, больше похожий на небольшую пушку. Он не целился — не было нужды целиться в такую крупную мишень на таком расстоянии. Он просто вскинул его и выстрелил.

Концентрированный луч плазмы ударил монстра в грудь. На мгновение генерал замер, а потом его фигура начала раздуваться изнутри, просвечивая ослепительно-белым. С беззвучным воплем, который сотряс сам воздух, он взорвался, обратившись в облако пепла, которое тут же смыл сияющий дождь.

На берегу не осталось ничего. Даже пятна на песке. Последний враг исчез, словно его никогда и не было.

Кларк опустил оружие и медленно подошел к нам. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в его глазах-щелках я увидел уважение. Он остановился передо мной и на мгновение склонил голову — жест, который для гордого террианца значил очень много.

«Это за Лорда Рамзи, — его голос был сухим, как песок пустыни. — И за его наследие».

Он перевел взгляд на перстень-печатку, который я все еще сжимал в руке. Металл был теплым, словно сохранил частичку души своего прежнего владельца.

«И за нового главу рода».

Это не было вопросом или предложением. Это было констатацией факта. Мир вокруг нас изменился до неузнаваемости. И мы вместе с ним. Старый мир умер вместе с Байроном Рамзи. Новый мир только рождался под сиянием ожившего Ковчега.

И, хотел я того или нет, его корону только что надели на меня.

Я посмотрел на перстень в своей руке, потом на лица друзей, на преображающийся остров, на сияющее небо. Где-то далеко шла война, но теперь мы знали — мы выиграем. Вопрос был в том, что мы будем делать с этой победой.

Байрон мертв. Да здравствует король.

Глава 24

Тишина. После оглушительной симфонии творения, после того, как сама реальность с хрустом встала на место, наступила тишина. Она была густой, тяжелой, наполненной невысказанным. Мы стояли на берегу преображенного острова, теперь сияющего белым кварцем, и смотрели на спокойное, как зеркало, море. Воздух был чистым, пах озоном и новой надеждой, но во рту оставался привкус пепла. Я разжал кулак. Перстень Байрона лежал на ладони, тяжелый и теплый, как живое сердце. Последний дар, последнее бремя. Я посмотрел на свою семью. Рита, спокойная и несгибаемая, стояла рядом, ее плечо касалось моего. Шелли, укутанная в мягкое сияние, смотрела на небо, и по ее щеке катилась одинокая слеза — не от горя, а от облегчения. Грэг, уже не испуганный мальчишка, а юноша, заглянувший в бездну, поддерживал обессиленную, но живую Иди. Мы победили. Цена была чудовищной, но мы победили. По крайней мере, я так думал.

«Что-то не так», — голос Сета, донесшийся с борта «Рассветного Странника», прозвучал как скрежет ножа по стеклу. Он стоял у своих приборов, и его лицо было бледным. «Макс, посмотри на небо».

Я поднял голову. Планетарная защитная сеть, сотканная из света Байрона, сияла ровным, уверенным светом. Почти вся. В самом зените, там, где раньше был эпицентр вторжения, остался один-единственный разлом. Он был не больше занозы в пальце по сравнению с тем, что было раньше, но он не исчез. Черная, рваная рана на исцеленном теле мира. И она не затягивалась. Хуже. Она начала сжиматься.

«Что за чертовщина происходит?» — я прищурился, пытаясь разглядеть детали.

«Он не закрывается! — Сет лихорадочно тыкал пальцами в свой планшет. — Он коллапсирует! Всасывает в себя все! Энергию щита, остатки материи Тьмы, даже свет! Он создает… сингулярность! Точку с бесконечной плотностью!»

Разлом съеживался все быстрее, превращаясь в идеальную черную точку, окруженную искаженным, дрожащим ореолом. Наступила абсолютная, противоестественная тишина. Исчезли все звуки: шелест волн, гул двигателей нашего корабля, даже гул самого воздуха. Словно весь мир затаил дыхание перед последним, решающим ударом.

Рита шагнула вперед, ее рука легла на рукоять клинка. «Это не конец».

«Он не убегает, — прошептала Иди, опираясь на Грэга. Ее глаза были широко раскрыты и смотрели на точку в небе. — Он не отступает. Он… собирается. Как змея перед броском. Вся его ненависть, вся его суть… он сжимает ее в один кулак».

Она была права. Это был не вздох облегчения умирающего зверя. Это был вдох перед последним, самым яростным ревом.

Точка в небе перестала сжиматься. На одно бесконечное мгновение она просто висела там — абсолютное ничто в центре всего. А потом она начала разворачиваться. Не взрыв. Это было нечто обратное. Из пустоты, как чудовищный цветок, распускалась фигура. Она не летела, не падала. Она просто… проявлялась. Росла, нарушая все законы перспективы и здравого смысла, заполняя собой небо.

Я видел много всякой дряни. И на Земле, и здесь. Но ничего подобного. Это было не просто существо. Это было воплощение неправильности. Живой парадокс размером с гору. Его тело было асимметричным, текучим, словно кошмар скульптора, пытающегося изваять саму идею хаоса. Одна рука — сплетение сотен щупалец, другая — исполинский клинок из черного, как ночь, обсидиана. Ног не было — его торс переходил в клубящуюся массу тьмы, которая касалась поверхности океана. А вместо лица… вместо лица была воронка, закручивающаяся спиралью в бездну, где не было ни света, ни надежды.

Но страшнее всего было не то, что я видел. А то, что я чувствовал. От этой твари исходила аура чистого, концентрированного нигилизма. Это не была злоба или ярость. Это было холодное, бесстрастное желание, чтобы все просто прекратилось. Чтобы не было ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти. Чтобы наступила абсолютная, вечная пустота. Это чувство проникало под кожу, в кости, в душу. Хотелось просто лечь на этот сияющий белый песок, закрыть глаза и больше никогда не вставать.

«Оно… пустое, — Грэг схватился за голову, его лицо исказилось от боли. — Совсем пустое. И оно хочет, чтобы все стало таким же».

«Это анти-жизнь, — выдохнула Шелли, и ее огненные крылья за спиной вспыхнули ярче, словно инстинктивно борясь с нахлынувшим холодом. — Это дыра в ткани мира. Ошибка в коде творения».

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль немного отрезвляла, прогоняя апатию. М-да. Кажется, финальный босс решил не мелочиться и явиться на поле боя лично. И он был больше, чем все, что я мог себе представить.

«Так, — я заставил себя говорить ровно, хотя голос предательски дрогнул. — Значит, вот так выглядит сама Тьма, когда ей негде прятаться. Ну что ж. Познакомимся поближе».

Аватар закончил свое формирование. Он замер на мгновение, возвышаясь над океаном, как памятник отчаянию. А потом он сделал свой первый шаг. Это было медленное, почти ленивое движение. Та часть его тела, что служила ногой, опустилась на поверхность океана. И вода под ней не вскипела, не разлетелась брызгами. Она просто… исчезла. С оглушительным шипением, словно сама ткань пространства рвалась, на месте его «стопы» образовался гигантский, идеально круглый провал, из которого валил пар. Он не наступил на воду. Он ее стер.

Затем он поднял свою голову-воронку. У него не было глаз, но я, мы все, почувствовали его взгляд. Он пронзил нас, не заметив, и устремился на остров. Не на нас. Не на корабль. Его внимание было приковано к одной-единственной точке. К пещере, в которой находилось Сердце Ковчега. К светящейся сфере, в которой теперь билась душа Байрона. У этого существа была одна цель. Одна миссия, простая и абсолютная. Уничтожить. Стереть. Погасить этот очаг света, который посмел бросить ему вызов.

«Он идет за Сердцем, — голос Риты был спокоен, как всегда, но в нем звенела сталь. — Он идет за Байроном».

И он пошел. Тяжело, неумолимо, он двинулся к нашему острову. Каждый его шаг стирал часть океана, поднимая гигантские волны и облака пара. Расстояние сокращалось с ужасающей скоростью. Десять километров. Пять. Два.

«Сет, в воздух! Живо! — заорал я, разворачиваясь к кораблю. — Кларк, твои парни — на борт! Все на борт!»

Мы вбежали по трапу на «Рассветный Странник». Я бросился к штурвалу, но Сет уже был там, его пальцы летали над приборной панелью. Корабль с ревом оторвался от земли и взмыл в небо, как раз в тот момент, когда первая волна от шагов монстра обрушилась на берег.

«Что мы будем делать, Макс? — крикнула Шелли, пытаясь перекричать рев двигателей. — Оно слишком большое!»

Я смотрел в обзорный экран на приближающуюся гору из живого кошмара. Она была права. Это было все равно что пытаться остановить цунами, швыряя в него камни. Но мы должны были попробовать.

«Сначала посмотрим, на что способна эта наша новая планетарная сигнализация», — прорычал я. — «Надеюсь, у нее есть режим „убить гигантского бога-разрушителя“».

Остров не стал дожидаться моих команд. Как только Аватар приблизился на расстояние выстрела, защитная система, теперь уже единая и разумная, нанесла удар. Кристаллические стражи на берегу, которые до этого стояли неподвижно, одновременно вскинули руки. Десятки лучей чистой энергии, способных прорезать линкор, как масло, ударили в грудь Аватара. В тот же миг сияющая сеть в небе сфокусировалась, и с высоты в монстра ударил ослепительный столб света, такой мощный, что на мгновение ночь превратилась в день. Это была вся мощь Ковчега. Вся воля Создателей. Вся сила души Байрона.

И ничего не произошло.

Лучи света, энергия, способная испарять города, просто… вязли в темной плоти Аватара. Они не отражались, не взрывались. Они входили в него, как в густую, черную патоку, и бесследно исчезали. Монстр даже не пошатнулся. Он даже не замедлил шаг. Словно на него села стайка комаров. Он просто продолжал идти, поглощая энергию, которая должна была его испепелить.

«Не работает! — голос Сета сорвался на крик. Он в отчаянии стукнул кулаком по панели. — Это идеальный поглотитель! Энергетический сток! Он жрет наши атаки! Он становится от них только сильнее!»

Я смотрел на это, и внутри все холодело. Это было все равно что стрелять из водяного пистолета в черную дыру. Вся наша надежда, вся эта невероятная мощь, купленная такой страшной ценой, оказалась бесполезной против этой ходячей пустоты. Отчаяние, которое я почувствовал от ауры этого монстра, начало возвращаться, пытаясь парализовать волю.

Аватар был уже у самого острова. Он занес свой исполинский обсидиановый клинок, готовясь нанести удар по пещере, по сердцу этого мира.

«Его тело — это ложь, — вдруг раздался в моей голове тихий, но ясный голос Иди. Она сидела в кресле позади меня, ее глаза были закрыты, но я чувствовал ее сосредоточенность. — Это просто оболочка, иллюзия. Его нельзя уничтожить снаружи. Его единственная реальность — это его воля к разрушению. Нельзя сломать панцирь. Нужно сломать волю».

Я посмотрел на гигантскую тварь, на занесенный для удара клинок. А потом на свою команду. На Риту, сжимающую свои мечи. На Шелли, окруженную ревущим пламенем. На Иди, ставшую нашим компасом. И на свое отражение в стекле — на мужика с тяжелым перстнем на пальце. Сломать волю. Что ж, это звучало как самый безумный план из всех. А значит, он должен был сработать.

«Сет, — я повернулся к нему. — Мне нужен отвлекающий маневр. Пролетишь прямо перед его мордой. Заставь его посмотреть на нас».

«Что⁈ Ты спятил⁈ Он нас одним щелчком раздавит!»

«Не раздавит, если ты будешь достаточно быстрым. А пока ты будешь играть в тореадора, мы сойдем».

«Куда⁈»

Я кивнул на гигантскую, копошащуюся фигуру за стеклом. «На него».

План был чистым безумием, и все это понимали. Но никто не возражал. Это был наш единственный, последний шанс.

«Сет, когда мы спрыгнем, уводи корабль и будь готов нас подобрать. Грэг, Кларк, вы остаетесь на борту. Защищайте Иди и корабль. Это приказ», — я посмотрел на Грэга, который уже шагнул было вперед. В его глазах была решимость, но я не мог рисковать еще и им. Он кивнул, сжав челюсти.

«Иди, ты с нами. Мысленно. Ты наш навигатор. Найди его „сердце“, его „мозг“, что там у этой хреновины вместо них. Веди нас», — я положил руку ей на плечо. Она открыла глаза, и в них плескалась целая вселенная. Она коротко кивнула.

«Рита, Шелли. Готовы на небольшую прогулку по телу бога?»

Рита молча проверила крепления своих клинков. Шелли хищно улыбнулась, и ее огненные крылья за спиной развернулись во всю ширь.

«Поехали, Сет! Дай ему прикурить!»

«Держитесь!» — заорал Сет и рванул штурвал на себя.

«Рассветный Странник» клюнул носом и ринулся вниз, прямо к безликой воронке, служившей Аватару головой. Мы пронеслись в нескольких метрах от нее. Гигантская рука из щупалец метнулась к нам, пытаясь сбить назойливую муху. Сет виртуозно увернулся, закладывая такой вираж, что меня вжало в кресло. Рампа в корме корабля уже была открыта.

«Сейчас!» — крикнул я.

Мы прыгнули. Я, Рита и Шелли. Прыгнули в ревущую пустоту, на движущуюся, враждебную землю. Приземление было жестким. Мы рухнули на то, что служило Аватару плечом. «Земля» под ногами была как застывшая, но еще теплая смола, она прогибалась и чавкала под сапогами. Воздух был густым, пах озоном и абсолютным ничто.

Аватар, отвлекшийся на корабль, медленно поворачивал свою голову-воронку. Мы стояли на плече бога-разрушителя, который шел уничтожать наш мир. Четверо против вечной Пустоты. Я, моя жена-воительница, моя жена-феникс и девочка-пророк, чей голос звучал у нас в головах, ведя нас сквозь этот кошмар.

Я выхватил свой меч, лезвие которого тускло светилось в этой всепоглощающей тьме.

«Ну что, ублюдок. Потанцуем».

Глава 25

Земля под ногами была живой. Теплая, податливая, как застывающая смола, она подрагивала с каждым движением исполинского тела, на котором мы стояли. Воздух пах озоном, пустотой и чем-то еще — первозданным, не имеющим названия запахом самой анти-материи. Мы были блохами на шкуре апокалиптического зверя, и эта блошиная возня началась.

«Иди, где его уязвимые места⁈» — мой крик потонул в густом, вязком воздухе.

У него их нет, — прозвучал в голове спокойный голос пророка. — Его тело — просто сгусток воли. Оно не имеет органов или нервных узлов. Оно просто… есть. Но оно нестабильно. Каждый ваш удар, каждое вливание энергии нарушает его структуру. Бейте в сочленения. Туда, где одна форма переходит в другую. Это его самые слабые зоны.

«Сочленения! Понял!»

Я подал Рите знак, и мы рванулись в разные стороны. Я — к основанию исполинской руки-клинка, она — к тому месту, где шея-воронка соединялась с торсом. Мой меч, сияющий тусклым светом, с отвратительным чавканьем вошел в темную плоть. Это было все равно что рубить гигантский студень. Лезвие вязло, сопротивление было колоссальным. Я рванул клинок на себя, оставляя длинную, дымящуюся рану, которая тут же начала затягиваться. Черт побери.

Рядом со мной Рита работала как дьявольский механизм. Она не пыталась наносить глубокие раны. Она двигалась по кругу, нанося десятки быстрых, коротких ударов, превращая плоть вокруг себя в решето. Ее тактика была верной — не дать твари времени на регенерацию.

Над нами разворачивался свой ад. Шелли, окутанная ревущим пламенем, была похожа на разъяренное солнце. Она не касалась поверхности, поливая ее потоками жидкого огня. Там, где ее пламя касалось Аватара, его плоть шипела и пузырилась, как мазут на раскаленной сковороде. Но площадь поражения была ничтожно мала по сравнению с размерами этой горы мяса и ненависти.

Слева, Макс! Формирует защитный отросток! — предупредил голос Иди.

Я едва успел отскочить. Из «плеча» Аватара выстрелил костяной шип размером с телеграфный столб. Он пронесся там, где я только что стоял, и с шипением растворился в воздухе. Эта тварь адаптировалась. Она училась бороться с нами.

«Рита, отходи!»

Мы перегруппировались, тяжело дыша. Наши удары были для него как укусы комаров. Раздражающие, но не смертельные. Мы могли ковырять его часами, пока он просто не стряхнет нас, как надоедливых насекомых.

Он концентрирует энергию в руке-клинке, — снова прозвучал голос Иди. — Собирается нанести удар по Сердцу. У нас меньше минуты!

Я посмотрел вниз. Далеко-далеко под нами сиял наш маленький остров, наш последний бастион. Исполинский клинок из черного обсидиана медленно поднимался, готовясь обрушиться и погасить этот свет навсегда. Нам нужно было не просто ранить его. Нам нужно было его остановить. Прямо сейчас.

«Так не пойдет, — яростно прошипела Шелли, ее голос донесся до меня сквозь рев пламени. — Мы его просто щекочем!»

Она зависла в воздухе над нами, ее силуэт на фоне клубящейся тьмы казался невыносимо ярким и хрупким. Ее огненные крылья трепетали, и я видел, как она смотрит на безликую воронку, служившую Аватару головой. В ее глазах была решимость, от которой у меня внутри все похолодело.

«Шелли, нет! Не смей!» — я понял ее замысел за секунду до того, как она его озвучила.

Макс… Рита… Я люблю вас, — ее голос в моей голове был полон нежности и огня. Это не было прощанием. Это было обещанием.

«Шелли!» — закричала Рита, ее вечное спокойствие дало трещину.

Но было уже поздно. Она взмыла ввысь, превращаясь из огненной фигуры в ослепительную точку света. Весь ее огонь, вся ее жизненная сила, вся ее сущность Феникса начала сжиматься, концентрироваться в одной точке. Она стала миниатюрной, невыносимо яркой звездой, которая на мгновение затмила собой все. А потом эта звезда ринулась вниз, прямо в центр головы-воронки.

Я заслонил глаза рукой. Мир взорвался белым светом и абсолютной тишиной. А потом пришла ударная волна. Нас с Ритой швырнуло на податливую плоть титана, как тряпичных кукол. Даже исполинская туша Аватара содрогнулась от удара. И впервые за все время мы услышали его. Звук. Это не был рев или крик. Это был звук рвущейся ткани мироздания, исполненный чистой, незамутненной боли.

Когда я смог открыть глаза, я увидел результат. В центре головы Аватара зияла огромная, обугленная дыра, из краев которой сочилась не тьма, а свет — остаточная энергия Феникса, продолжавшая пожирать его изнутри. Аватар замер. Его рука-клинок, уже занесенная для удара, остановилась. Мы ранили его. По-настоящему.

Но цена… Я искал глазами Шелли. И увидел ее. Маленькая, беззащитная фигурка, лишенная своего огненного сияния, камнем падала вниз, в клубящиеся испарения над океаном. Вся ее сила, вся ее жизнь ушла в этот единственный удар.

«ШЕЛЛИ!»

Мой крик был криком зверя, у которого отняли половину сердца. Я бросился к краю, готовый прыгнуть за ней, но Рита вцепилась в мою руку мертвой хваткой.

«Корабль! — ее голос был резким, как удар хлыста, отрезвляя меня. — Сет, она падает! Лови ее!»

Я увидел, как наш «Рассветный Странник», рискуя всем, пронесся под брюхом агонизирующего монстра. Открытая рампа метнулась к падающему телу. Я не видел, поймали они ее или нет. Я мог только надеяться.

На борту «Рассветного Странника» царил управляемый хаос. Сет, с лицом бледным от напряжения, виртуозно уводил корабль из-под ударов агонизирующего титана, одновременно подхватив на борт бесчувственное тело Шелли. Кларк и его гвардеец уложили ее в медицинском отсеке, окружив заботой. А Грэг сидел в кресле, сжимая подлокотники, и чувствовал себя самым бесполезным существом во вселенной. Он смотрел, как его семья сражается и умирает там, наверху, а он может только наблюдать.

«Я должен что-то сделать…» — прошептал он, глядя на Иди, которая сидела рядом, бледная, как полотно, поддерживая ментальную связь с группой на поверхности.

«Ты не можешь. Там бой, физический бой», — ответил Сет, не отрывая глаз от приборов.

«Но я могу… другое, — Грэг посмотрел на свои руки. — Я могу ходить во снах. А эта тварь… она вся как один большой кошмар».

Иди открыла глаза и посмотрела на него. В ее взгляде не было ни удивления, ни запрета. Только понимание. Будь осторожен, — прозвучал ее голос в его голове. — Там… пусто. Не утопи в этой пустоте себя.

Грэг кивнул. Он закрыл глаза и сделал то, что умел лучше всего. Он шагнул в чужой сон. Или, в данном случае, в чужое бодрствование. Это не было похоже на его прошлые путешествия. Не было ни образов, ни звуков. Его просто… всосало. Всосало в абсолютное, всепоглощающее ничто. Это было сознание Аватара. Бесконечная, холодная, безразличная пустота. Он чувствовал, как его собственное «я», его воспоминания, его личность начинают растворяться в этом вселенском безразличии. Он запаниковал, попытался вырваться, но не мог. Он тонул.

И тут он вспомнил. Макс, неловко треплющий его по волосам. Смех Шелли. Строгий, но заботливый взгляд Риты. Тепло руки Иди. Он вцепился в эти воспоминания, как утопающий в спасательный круг. Они были его якорем в этом океане небытия. Он перестал бороться и позволил пустоте нести себя.

И он нашел его. Ядро. Это не было физическим объектом. Это была точка. Точка абсолютного, первозданного, космического одиночества. Источник всей этой чудовищной апатии. Это было первое мгновение после творения, когда что-то осознало себя и поняло, что оно одно во вселенной. И эта бесконечная, детская тоска по единению, искаженная за эоны лет, превратилась в холодное желание уничтожить все, что не является им. Грэг понял, что не может это уничтожить. Это было все равно что пытаться уничтожить саму идею одиночества. Но он мог сделать другое.

Он собрал все свои самые светлые воспоминания — о смехе, о дружбе, о любви, о принадлежности к семье — и противопоставил их этой точке. Он не атаковал. Он просто встал рядом и зажег свой маленький, теплый фонарик в этой бездонной тьме. Он создал контраст. Он подсветил эту точку отчаяния светом надежды. И отправил этот образ, этот путь, эту карту прямо в сознание Макса.

Аватар ревел от боли, нанесенной Шелли, и его движения стали хаотичными. Он молотил руками по собственному телу, пытаясь избавиться от источника агонии. Мы с Ритой едва держались на ногах, уворачиваясь от этих слепых, яростных атак. Мы выиграли время, но проигрывали войну.

И тут в моей голове взорвалась сверхновая. Это не был голос Иди. Это было… чувство. Образ. Карта, нарисованная не чернилами, а эмоциями. Я увидел то, что видел Грэг. Бесконечную пустоту и крошечную, тускло мерцающую в ней точку. Ядро. Сердце этого монстра. Оно было не в груди, не в голове. Оно было везде и нигде одновременно. Но теперь я знал, где оно. Я знал, куда бить.

«Рита!» — крикнул я.

Она обернулась, и в ее глазах я увидел вопрос. Не было времени на объяснения. Я просто посмотрел на нее, и она все поняла. В этом и была наша сила. Мы были одним целым. Она кивнула, ее лицо стало маской холодной ярости.

«Я отвлеку его!»

Она бросилась вперед, прямо к зияющей ране, оставленной Шелли. Она была приманкой. Маленькой, отважной кошкой, дразнящей тигра, чтобы дать своему партнеру шанс нанести смертельный удар. Аватар, почувствовав новую угрозу своему уязвимому месту, взревел и сосредоточил все свое внимание на ней.

А я… я остался один. Я закрыл глаза, стоя на спине этого бога-разрушителя. Я перестал думать о бое, о страхе, о боли. Я сосредоточился на другом. Я почувствовал стальную решимость Риты. Я почувствовал жертвенную любовь Шелли, лежащей без сознания на корабле. Я почувствовал отчаянную смелость Грэга, зажегшего свой огонек во тьме. Я почувствовал мудрое спокойствие Иди, державшей нас всех вместе. Я почувствовал наследие Байрона, тяжестью лежавшее на моей ладони в виде перстня. Я протянул руку и коснулся этого перстня. И через него я почувствовал их всех. Весь Альянс, сражающийся внизу. Весь этот проклятый, прекрасный, несовершенный мир, который не хотел умирать. Вся их надежда, вся их воля к жизни хлынула в меня единым потоком. Мой меч в руке начал сиять не своим, а их светом. Я перестал быть просто Максом Медведевым. Я стал острием копья, которое держал в своих руках целый мир.

Я открыл глаза. Мир вокруг был прежним, но я видел его иначе. Я видел не только колышущуюся плоть Аватара, но и невидимые нити его воли, его структуры. И я видел ее. Точку. Она пульсировала тусклым, больным светом прямо передо мной, скрытая под толщей темной материи.

«Сейчас», — прошептал я.

Это был не выпад. Это был единственный, идеально выверенный шаг. Я не пронзал плоть. Я прошел сквозь нее, как сквозь туман. Все мое существо, вся собранная в нем надежда, вся вера моих друзей, вся любовь моей семьи — все это было сконцентрировано на кончике моего меча. И этот кончик коснулся ядра.

Не было взрыва. Не было крика. Произошло то, чего не могло быть. В точку абсолютного, изначального одиночества я влил каплю чистой, незамутненной любви и единения. В бесконечную апатию я впрыснул дозу отчаянной надежды. Это был парадокс, который не могла выдержать сама ткань реальности. Это было все равно что смешать материю и антиматерию.

Аватар замер. Его хаотичные движения прекратились. Он медленно повернул свою голову-воронку и посмотрел на меня. И в этой бездонной пустоте я на мгновение увидел не ненависть, а… удивление. А потом он начал рассыпаться.

Нет, не так. Он не рассыпался и не таял. Он начал сворачиваться, коллапсировать сам в себя. Его исполинская фигура начала сжиматься, втягиваясь в ту самую точку, из которой он появился. Руки, торс, голова-воронка — все устремилось в бесконечно малый центр, как вода в сливное отверстие. Без звука, без света, без спецэффектов. Просто. Исчезновение.

Через секунду на его месте не было ничего. Только спокойное небо, сияющая защитная сеть и мы с Ритой, стоящие в пустоте. Земля под ногами исчезла. Мы начали падать. Последнее, что я помню, — это рев двигателей «Рассветного Странника» над головой и силуэт Риты, летящей рядом. А потом наступила темнота. Но это была не враждебная, всепоглощающая тьма. Это была обычная, мирная темнота от усталости. Мы победили. По-настоящему. На этот раз — окончательно.

Глава 26

Падение было мягким. Невесомым. Земля под ногами просто исчезла, и я, вместе с Ритой, рухнул в пустоту. Последнее, что я помню, — это рев двигателей «Рассветного Странника» прямо над головой и ее силуэт, летящий рядом, такой же безвольный, как и мой. А потом — тьма. Не враждебная, не холодная пустота Аватара. Обычная, теплая, спасительная темнота, в которую проваливаешься, когда тело и душа наконец-то говорят тебе: «Все, мужик, приехали».

Очнулся я на палубе. Надо мной было синее-синее небо, по которому лениво плыли белые облака. Никаких разломов, никакой багровой хмари. Просто небо. Я лежал на чем-то мягком, и голова моя покоилась на чьих-то коленях. Я с трудом повернул голову. Рита. Она сидела на палубе, прислонившись спиной к борту, и держала мою голову. Ее лицо было бледным, измазанным сажей и чужой кровью, волосы спутаны. Но она смотрела не на меня. Она смотрела на это мирное небо. И по ее щекам, впервые за все время, что я ее знал, беззвучно текли слезы. Она не всхлипывала, не дрожала. Она просто плакала. Молча. Как плачут самые сильные люди, когда их внутренняя плотина наконец-то дает трещину.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Попытался пошевелить рукой, но тело было чужим, свинцовым. Вся та сила, вся та надежда мира, что текла через меня, исчезла, оставив после себя выжженную пустыню. Я был пуст. Абсолютно, оглушительно пуст.

Рита опустила взгляд, встретившись со мной глазами. Она ничего не сказала. Просто провела рукой по моим волосам, смахивая прилипшую прядь со лба. В этом простом жесте было все: облегчение, боль, горечь потерь и бесконечная, всепоглощающая любовь.

«Шелли?» — мой голос был чужим, скрипучим.

Рита на мгновение зажмурилась, сглатывая ком. «Жива. Без сознания. Сет говорит… ее огонь почти погас. Но он еще тлеет».

Я закрыл глаза. Жива. Это главное. Остальное… остальное мы починим. Мы всегда все чинили. Вокруг стояла тишина. Не та звенящая тишина перед боем и не мертвая тишина после него. Это была тишина мира. Настоящего, выстраданного мира. Я слышал, как скрипят снасти, как плещутся волны о борт, как Сет отдает тихие команды у штурвала. Я слышал, как Грэг что-то шепчет Иди, которая, судя по всему, тоже была здесь, на палубе. Война закончилась. Мы победили.

И эта мысль не принесла ни радости, ни триумфа. Только бесконечную, свинцовую усталость. Я снова посмотрел на Риту. Она уже не плакала. Она просто смотрела на меня, и в ее глазах, отражавших синее небо, я видел всю цену этой победы. Цену, которую нам еще только предстояло осознать и заплатить до последней монеты. Я снова провалился в темноту, но на этот раз ее рука крепко сжимала мою, не давая утонуть окончательно.

Прошла неделя. Или две. Время слилось в один тягучий, серый кисель из коротких проблесков сознания и долгого, тяжелого забытья. Нас вернули в Соколиный Холм. Наше поместье, наш дом. Он уцелел. И теперь он стал негласным центром нового, рождающегося в муках мира.

В первый раз, когда я смог не просто сидеть, а стоять, опираясь на плечо Риты, я вышел на террасу. Поле перед домом, где мы когда-то устраивали ярмарку, было не узнать. Его переименовали. Теперь это было Поле Единства. И на нем, в самом центре, стоял он. Камень. Огромный, необработанный валун черного гранита, который притащили сюда общими усилиями террианцы и волки-оборотни. На его отполированной до зеркального блеска поверхности была выбита одна-единственная фраза: «Они живы, пока мы помним».

К этому камню бесконечным потоком шли люди. И нелюди. Я видел Кларка. Могучий ящер стоял перед камнем, сняв свой церемониальный шлем, и его обычно непроницаемое лицо было… странным. Скорбным. Рядом с ним стоял Таллос, вожак Волчьих Стай, и его воины. Они не говорили. Они просто стояли, вдыхая запах земли и памяти. Я видел делегации людей-кошек, людей-птиц, гномов из дальних шахт и даже нескольких эльфов, которые, как оказалось, тоже принимали участие в последней битве. Они приносили к камню цветы, оружие павших, простые походные амулеты.

Но больше всего было их. Вдов. Сирот. Стариков, потерявших сыновей, и детей, не дождавшихся отцов. Они подходили к камню, касались холодной, гладкой поверхности, и их горе было таким осязаемым, что, казалось, воздух над полем стал плотнее. Но в этом горе не было ненависти. Не было жажды мести. Была только тихая, светлая печаль и… гордость. Они не были жертвами. Они были семьей героев.

«Мы объявили этот день Днем Памяти, — тихо сказала Рита, заметив мой взгляд. — Он будет отмечаться каждый год. По всему Ашену».

«Ашену?» — переспросил я.

«Так теперь называют наш мир. Не Королевства, не Альянс. Просто Ашен. В честь тех, первых, кто пожертвовал собой».

Я смотрел на эту медленную, скорбную процессию. На террианца, который по-братски похлопал по плечу человека-волка. На эльфийскую девочку, которая протянула цветок маленькому котенку-сироте. И я понял, что Байрон не просто спас этот мир. Он его изменил. Он своей жертвой сшил воедино то, что веками было разорвано на куски. Камень на поляне был не просто надгробием. Это был фундамент. Фундамент чего-то нового, чего еще никто из нас до конца не понимал. И этот фундамент был щедро сдобрен кровью и слезами.

Возвращение к жизни было медленным и болезненным. Каждый из нас заплатил свою цену, и счета нам предъявляли каждый день.

Шелли очнулась первой. Она проспала почти десять дней. Когда она открыла глаза, в них больше не было того всепоглощающего, яростного пламени Феникса. Ее внутренний огонь не погас, но он стал другим. Тихим. Ровным. Как пламя свечи в безветренной комнате. Она потеряла часть своей божественной силы, но взамен, как мне показалось, обрела что-то более человеческое. Она больше не была стихией, воплощенной в теле женщины. Она была женщиной, в душе которой жила искра великой птицы. Она много молчала, часами сидела у окна, глядя на небо, и я знал, что она заново учится быть собой.

Грэг изменился, возможно, сильнее всех. Мальчик умер в той пустоте, в сознании Аватара. Из нее вернулся мужчина. Он стал молчаливым, задумчивым, и в его глазах теперь навсегда застыла тень того космического одиночества, которое он видел. Он больше не искал одобрения, не пытался доказать свою силу. Он просто знал себе цену. Он много времени проводил с Иди, которая тоже медленно восстанавливалась. Они сидели рядом, часто не говоря ни слова, но я чувствовал, что между ними теперь была особая связь — связь двух душ, заглянувших за край реальности.

Мое собственное исцеление было самым долгим. Тело поправилось быстро — спасибо магии и заботе целителей. Но душа… душа была в руинах. Меня мучили кошмары. Я снова и снова видел, как Байрон растворяется в потоке света, как Шелли камнем падает с высоты. Чувство вины было моим постоянным спутником. Я, тот, кто должен был всех защитить, привел их к жертвенному алтарю. Рита была моей скалой. Она ничего не спрашивала, ни в чем не упрекала. Она просто была рядом. Ночами, когда я просыпался от очередного кошмара, ее рука находила мою в темноте. Ее молчаливое присутствие было моим единственным лекарством.

Но мир вокруг исцелялся быстрее нас. Старые обиды и распри казались мелкими и глупыми на фоне того, что мы пережили. Я видел, как инженеры-террианцы вместе с гномами восстанавливают разрушенные города. Видел, как отряды людей-кошек и волков вместе патрулируют леса, очищая их от последних остатков тварей Тьмы. Война, как это ни чудовищно звучит, стала лучшим дипломатом. Она заставила всех понять простую истину: либо мы выживем вместе, либо поодиночке сгинем в небытие. И эта хрупкая, выстраданная надежда на общее будущее лечила лучше любых зелий.

Первый совет нового мира собрался не в тронном зале и не в роскошном дворце. Он собрался в большом походном шатре, разбитом на Поле Единства, в нескольких метрах от камня памяти. В центре стоял грубо сколоченный круглый стол — идея Кларка. «За круглым столом нет главы», — сказал он.

За этим столом собрались те, кто вел этот мир к победе. Я сидел между Ритой и Сетом. Напротив — Кларк, официальный представитель Дальнегорска. Рядом с ним — Таллос, чье присутствие здесь еще год назад показалось бы дурной шуткой. Были здесь и старейшины кланов людей-птиц, и верховный мастер гильдии гномов, и даже делегат от эльфов, которые наконец-то решили выйти из своей изоляции. Не было только одного человека. Байрона. Его пустое место ощущалось почти физически.

Говорили долго. О восстановлении, о распределении ресурсов, о создании общей системы обороны. Я по большей части молчал, слушая. Они спорили, ругались, но они договаривались. Они искали компромиссы. Они учились быть одним народом.

Наконец, когда основные вопросы были решены, Кларк встал. В шатре воцарилась тишина.

«Мы все многим обязаны роду Рамзи, — его голос был сухим и официальным. — И его последнему представителю. Миру нужен лидер. Символ. Тот, кто поведет нас дальше. Совет уполномочил меня… предложить корону Ашена тебе, Макс Медведев. Лорд Ашер, Первый Защитник».

Он достал из шкатулки простой железный венец, похожий на те, что носили древние короли. И протянул его мне. Все взгляды устремились на меня. В их глазах была надежда, ожидание. Они хотели короля. Они хотели переложить ответственность на кого-то одного, как это было всегда.

Я посмотрел на этот венец. Посмотрел на их лица. А потом на перстень Байрона на своей руке. И почувствовал приступ тошноты. Король. Еще один правитель, еще одна династия, еще одна борьба за власть через сто лет. Нет. Хватит.

Я медленно поднялся.

«Спасибо за доверие, — я обвел взглядом всех присутствующих. — Но я отказываюсь».

По шатру пронесся удивленный шепот.

«Я не король. Я солдат. И я видел, к чему приводят короны и троны. К войнам, интригам и разделению. Байрон пожертвовал собой не для того, чтобы один трон сменился другим. Он умер, чтобы мы все стали равны».

Я сделал паузу, давая им обдумать мои слова.

«Ашену не нужен король. Ему нужны защитники. Много защитников. Каждый из вас, сидящий за этим столом, — защитник своего народа. А я… я буду первым среди равных. Не вашим правителем. А вашим Первым Защитником. Тем, кто пойдет в бой первым и умрет последним. Но не тем, кто будет сидеть на троне. Эту ошибку мы больше не совершим».

Мои слова повисли в тишине. Первым ее нарушил Таллос. Вожак волков громко, от души расхохотался, хлопнув ладонью по столу.

«Черт побери, Медведев, я знал, что ты не так прост! — он хищно улыбнулся. — Отказаться от короны! Такого в наших краях еще не бывало. Мне это нравится!»

Кларк медленно опустил венец обратно в шкатулку. На его лице не было разочарования. Скорее… задумчивость. «Республика… — произнес он, словно пробуя слово на вкус. — Государство, управляемое советом равных. Интересная концепция. Утопическая. Но, возможно, именно такая утопия нам сейчас и нужна».

Идея, брошенная мной, упала на благодатную почву. Они были готовы к ней. Война выжгла из них веру в старых богов и старых королей. Они были готовы попробовать что-то новое. Споры вспыхнули с новой силой, но теперь они были другими. Не о том, кто будет править, а о том, как править вместе. Как построить систему, в которой голос вожака волков будет весить столько же, сколько голос эльфийского дипломата.

Так, в простом походном шатре, на земле, пропитанной кровью героев, родилась Республика Ашен. И первым ее законом стала Хартия Свобод. Документ, который мы составляли все вместе, до хрипоты споря над каждой строчкой. Она отменяла рабство во всех его проявлениях. Она упраздняла кастовую систему террианцев. Она гарантировала свободу вероисповедания и равенство всех рас перед единым законом. Эпоха королевств, лордов и вассалов закончилась.

Вечером, когда последний делегат покинул шатер, я остался один. Я вышел на поле и подошел к камню. Солнце садилось, окрашивая небо в цвета мира и покоя. Я коснулся холодной поверхности гранита и перстня на своей руке.

«Ну что, Байрон, — тихо сказал я. — Кажется, у нас получилось. Не знаю, этого ли ты хотел. Но, по-моему, вышло неплохо».

Ответа, конечно, не было. Но мне показалось, что легкий ветерок, коснувшийся моего лица, был похож на одобрительную усмешку.

Сзади подошла Рита и молча взяла меня за руку. Чуть поодаль на крыльце дома я увидел всю нашу семью: Шелли, которая слабо улыбалась, глядя на закат, Грэга и Иди, стоявших рядом. Мы выжили. Мы заплатили страшную цену, но мы были вместе. Мир вокруг нас был в руинах, но это были руины старого мира. А на них нам предстояло построить новый. Вместе. И эта мысль впервые за долгое время не пугала. Она давала силы.

Content

Ашер — 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26