Земский докторъ. Том 2. Обострение

Глава 1

Чума…

Бубонная, в Российской Империи… А была ли вообще? Доктору пришлось напрячь память, чтобы вспомнить хоть что-то. Вроде последняя эпидемия бушевала в XVIII веке. Но сейчас, в 1916 году… Хотя черт его знает, может и возникла какая-нибудь локальная беда…

Чума…

Только этого еще не хватало!

Невольно нахлынули вспоминая чёрных страниц истории: паника, страх, переполненные больницы, смерть, что косит целые города. Для уездного захолустья, с его скудными аптеками и без антибиотиков, это приговор.

«Один я точно не справлюсь. Да даже если и телеграмму пошлю, пока все организуют, пока поставят санитарные посты, объявят карантин, перекроют дороги, пока прибудет врачебная группа…»

К тому моменту Зарное уже потонет в лихорадке и смертях.

Иван Палыч повернулся к Аглае. Санитарка стояла в дверях, испуганная, дрожащая.

— Аглая, успокойся. Расскажи лучше всё подробнее, обстоятельно. Что за чума? Какие симптомы? Кто болеет? Где?

Санитарка, всхлипнув, вытерла щёку рукавом, забормотала:

— Иван Палыч, это Фроська с базара прибежала, кричала, что в соседнем селе, в Рябиновке, где у нее свекор живет, беда. Двое слегли, ещё вчера. Говорит, жар у них, как будто огонь проглотили, животы болят, понос кровавый, а кожа — будто воск, желтоватая. Один, говорят, уже… того… не дышит. Народ шепчет — чума, Афинская, как в старину, когда полсела вымерло!

Доктор нахмурился. Афинская чума… что-то не помнил он такой разновидности болезни. Местные так называют? Под тип той самой скверны? Опять суеверия…

— Постой, — Иван Палыч принялся массировать виски. — Ты говоришь жар, кровавый понос, желтуха? Так это не чума. Совсем на нее не похоже. Чума — это язвы, чёрные бубоны, кашель с кровью, а не живот. Бубоны имеются на больных? Язвы?

Аглая растерялась.

— Язвы? Вроде нет.

— А кашель с кровью? Лимфатические узлы воспалены?

— Иван Палыч, так ведь я же сама не видела… Это Фроська…

— Путает она что-то, это твоя Фроська, — отмахнулся доктор.

— Не путает! Она ведь маленькой была, когда первая чума была, она помнит все. У нее же ведь отец и мать от нее умерли, как тут такое забыть?

— В самом деле? — нахмурился доктор. И принялся рассуждать вслух: — Аглая, точно понос? И кожа жёлтая? Язвы есть? Горло, лёгкие? Кашель какой? Эх, послушать бы самому, осмотр произвести.

Аглая, моргнув, покачала головой.

— Иван Палыч, Фроська про язвы не говорила. Кашля, вроде, тоже нет. Только жар, животы крутит, и… ну, гадость эта, кровавая. И слабость, говорят, как будто кости тают.

— А врач местный что говорит?

— Какой врач? — удивилась Аглая. — В Рябиновке нет врача. Даже травниц нет. Сюда все ходят.

— М-да… — протянул доктор. И вдруг догадка начала крутиться совсем близко.

— Постой, Аглая. А что там, в этой Рябиновке… с водой?

— А что с водой?

— Откуда берут?

— Известно откуда — с колодца! Правда в последнее время мутная стала вода, после осенних то дождей.

Иван Палыч просиял.

— Аглая, не чума это. Дизентерия обычная. Либо… тиф, брюшной. Бактерия Salmonella typhi, передающаяся через воду и пищу. А Афинской называют, потому что впервые в Афинах была она зарегистрирована. Вспомнил!

— Ну Иван Палыч! Ну голова! — уважительно прошептала Аглая. — Так что же теперь делать? Не паниковать? Успокоиться?

— Паниковать никогда не нужно. А вот успокаиваться и расслабляться еще рано. Брюшной тиф — это не чума, но сейчас, без чистой воды и лекарств, это всё равно что… — доктор хотел сказать «смерть», но вовремя поправился: — Ничего хорошего в общем не жди. Вот что. Сходи к Анне Львовне, предупреди, только осторожно, чтобы панику в селе не поднять. Скажи ей, чтобы воду кипятила и только кипяченую пила и ученикам только такую и давала. Также скажи — пусть детей не пускают к реке.

Аглая тут же умчалась прочь.

«Нужно бы телеграмму подать в город», — подумал он.

И тут же покачал головой.

Телеграмму в уезд пока рано слать. Фроська — сомнительный источник информации, могла и напутать, а без фактов не дело почем зря шум поднимать.

И понял — нужно ехать в Рябиновку самому и самому убедиться в наличии тифа. Понял — и тут же начал собираться. Открыл саквояж, проверил склянки — йод, спирт, хинин, всё, что могло пригодиться. Слабый конечно набор, но выбирать не приходится.

Вышел на улицу, закрепил саквояж на багажнике мотоцикла.

Мотор железного коня кашлянул, зарычал, выплюнув облако дыма. Пора было отправляться на встречу неизвестности.

* * *

Дорога, узкая и ухабистая, вилась змеей через поле. Ветер, ледяной, как сталь, хлестал лицо, пробираясь под воротник. Осень наступала на Зарное, уверенно отвоевывая территории, погружая их в грязь и промозглый холод.

Поле довольно быстро кончилось, лес обступил дорогу плотной стеной. Стало заметно холоднее и сыро. Дневной свет, серый и слабый, тонул в чаще, и тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора, давила на мозги.

Парень гнал мотоцикл и тот злился под ним, не желая ехать в такие дебри. Доктор и сам не горел желанием ехать сейчас в Рябиновку — дел в Зарном хватало. Но нельзя бросать село, которое нуждается в помощи. Если там и вправду есть больные с тифом, то нужно принять ряд мер, чтобы не допустить распространения болезни.

Мотоцикл зарычал громче, натужней. Иван Палыч даже удивился — никогда так мотор не работал. А тут…

Из выхлопной трубы раздался хлопок, мотоцикл совсем по-человечески закашлялся, потом чихнул и… заглох.

— Что за черт⁈

«Дукс» дёрнулся и встал, колёса увязли в земляной каше. Тишина леса, густая и тяжёлая, сразу же навалилась, как могильная плита.

Иван Палыч, выругавшись, спрыгнул. Включил зажигание, принялся заводить мотор. Но тот упорно не хотел работать.

«Бензин закончился⁈ — парень проверил. Нет, горючего хватало. — Тогда что? Свеча? Карбюратор? Тут людей не знаешь чем лечить, а еще техника капризничает, ломается!»

Этого еще не хватало.

Иван Палыч в сердцах стукнул кулаком по рулю. Огляделся. Что делать? Идти пешком? Рябиновка в пяти верстах, пешком — часа два, с саквояжем — дольше. Еще светло, но скоро и темнеть начнет. Возвратиться? Не хотелось бросать технику. Но делать нечего. Возвращаться — не вариант. Нужно дотопать до Рябиновки, осмотреть больных, а потом попросить помощи с мотоциклом — взять хотя бы телегу, перетащить транспорт обратно до Зарного, где они с кузнецом дадут ума движку.

Иван Палыч двинул дальше по дорожке.

Саквояж бил по бедру, как маятник, отсчитывающий минуты. Тяжелый, зараза.

«Вот тебе и железный конь! Не ломается, не подведет!» — ворчал доктор, пробираясь вперед.

— Еще ветки эти!

Незапланированная прогулка не приносила радости. Еще бы! В такую погоду хозяин собаку не выпустить, а тут…

Низкий, гортанный рык, едва уловимый, но острый, как лезвие, заставил замереть и забыть мгновенно обо всем. Парень остановился. Рука невольно сжала ремень саквояжа.

Рык повторился.

Иван Палыч медленно повернул голову, взгляд скользнул по теням. На тропе, в десяти шагах от него, стоял волк. Матерый.

Пепельная шерсть вздыбилась на холке, желтые глаза, похожие на огоньки керосинки, не мигая наблюдали за человеком.

Волк оскалился. Тягучая ниточка слюны медленно свесилась с нижней губы. Уши, вздыбленные, настороженные, улавливали каждый шорох и едва заметно подрагивали.

Вот ведь…

«Скальпель! — блеснула мысль. — В саквояже есть скальпель! Им можно отбиться!»

Конечно, это было безумием — выходить на волка с одним скальпелем. Но лучше попытаться использовать этот маленький шанс, чем смиренно погибнуть от клыков зверя.

В лесах Зарного волки были не редкостью, особенно в голодные зимы, когда добыча уходила глубже, человек в такие моменты становился целью. Этот зверь, чувствующий приближение суровой зимы, наедался мясом впрок. И одинокий заблудший человечишка был идеальной добычей для него.

Иван Палыч с трудом подавив страх, выпрямился. Нельзя показывать зверю, что боишься его.

Волк зыркнул на человека, угрожающе, прямо в глаза.

Доктор не отвел взгляда.

Битва началась без слов, без движений — только взгляды, как клинки, скрестились в морозной тишине. Парень знал: бежать нельзя, кричать — еще хуже. Волк, чуя слабость, бросится, а его клыки разорвут быстрее, чем пуля.

Иван Палыч шагнул вперёд. Медленно, очень медленно.

— Пошёл прочь. — Также медленно прорычал доктор, не отводя взгляда.

Волк дрогнул, его уши прижались, но он не отступил, его лапы, широкие, как лопаты, вмяли грязь. Прыгнет? Или нет?

Стоять, не дергаться! Не подавать страху. А если прыгнет, то…

Парень понимал, что не успеет выхватить скальпель, но намеревался уклониться от выпада, а уж потом лезть за оружием. И драться. До последнего.

Так же не отводя глаз, доктор шагнул ещё вперед. Зверь зарычал громче, шерсть встала дыбом.

Чувствуя, как пот стекает по спине, доктор рявкнул:

— Прочь, я сказал!

Волк замер. Такого поворота событий он явно не ожидал и сейчас размышлял как поступить дальше. Рискнуть? Сразиться с двуногим? Или отсутпить?

Зверь, мотнув головой, все же отступил на шаг, затем ещё, его глаза горели, но лапы, медленно, понесли лохматого назад.

Иван Палыч, не моргая, держал взгляд, сердце колотилось, как мотор мотоцикла, пока волк, наконец, не повернулся и не растворился в тенях, как призрак. Снег хрустнул под его лапами в последний раз, и звенящая тишина вернулась.

Парень выдохнул, его плечи опустились, и он вдруг почувствовал такую слабость, что готов был упасть в грязь прямо тут. Словно вытащили из него все кости. Рука, сжимавшая саквояж, задрожала.

— Будем надеется, что волк одиночка и стаи поблизости нет, — прохрипел Иван Палыч и двинул дальше.

А потом и вовсе побежал, принимая скрип веток на ветру за волчий вой.

* * *

Снег под сапогами хрустел, как битое стекло. Лес, что выпустил его после встречи с волком, вновь сменился полями. Ветер, холодный и резкий, гнал позёмку и продувал насквозь.

Вечерело, небо, серое, как шинель, темнело, и первые звёзды, острые, колючие, уже пробивались над горизонтом. Деревня показалась внезапно, словно вынырнула из марева и засветилась тремя блеклыми огоньками.

Ну наконец-то!

Иван Палыч устало доковылял до первой хаты, низкой, с соломенной крышей. Из-за сумрака не разглядел тропинки и вышел не с той стороны, через кривой огород, который разбили прямо перед домой и оказался вместо двери у окна. Постучал в него. Потом заглянул, но ничего разглядеть не смог. Прошел через какую-то траву и аккуратно накопанные ямки к дверям. Вновь постучал. Долго не открывали и парень уже подумал было, что в доме вовсе никого нет.

Но раздалась вдруг возня — кто-то закряхтел, надевая обувку.

— Кого там… — раздался гнусавый голос.

Дверь, скрипнув, отворилась. На пороге возник мужик, лет сорока, с всклокоченной бородой и мутными глазами, в которых еще плескалось похмелье. От хозяина пахло перегаром и чем-то кислым, запах был плотным и от него хотелось как можно скорее отстраниться.

— Добрый вечер! — сказал Иван Палыч.

Увидев гостя — его пальто, саквояж, сапоги, — мужик замер, лицо, красное от самогона, вытянулось. Он кашлянул, смущённо потирая шею, и пробормотал:

— Барин, что ли? Аль начальство какое? Чего стучишь, ночь ведь скоро…

Иван Палыч, подавив усталость, ответил:

— Не барин и не начальство. Доктор я, Петров, Иван Палыч, из села Зарного. Шёл к вам, в Рябиновку. Больные у вас, говорят, имеются, помощь нужна. Пустите, замерз, как собака. Погреться бы, да и растолковали куда дальше мне.

Мужик, моргнув, улыбнулся, его жёлтые зубы блеснули в свете керосинки, и он отступил, махнув рукой.

— Доктор? Ну, проходи, коли так. Рябиновка, говоришь? Ха, промахнулся ты, доктор!

Иван Палыч, не понимая, шагнул в хату. Запах ударил, как кулак: кислая вонь квашеной капусты, смешанная с прогорклым жиром, самогоном и дымом от печи, что чадила в углу. Землянной пол лип под сапогами. Бревенчатые стены лоснились от копоти.

Гость огляделся.

Стол, сколоченный грубо, стоял у окна, на нем одиноко покоилась большая деревянная солонка. У стола — лавка, на которой валялась дерюга, пахнущая сыростью.

Мужик, всё ещё смущённый, указал на лавку, его голос стал живее.

— Иди туда, отдохни.

— Как это — промахнулся? — осторожно спросил Иван Палыч. — Вы сказали…

— Садись, доктор. Щас воды принесу. Я Ефим, здешний. А это, — он обвёл рукой хату, — Кривой Лог, село наше. Рябиновку ты стороной обошёл. Там, — он махнул в сторону окна, — две дороги в лесу, вечно путники плутают. Верст десять отсюдава до твоей Рябиновки, ежели прямо.

Иван Палыч встал как вкопанный.

Кривой Лог? Десять верст? Не та дорога? И понял — волк, будь он неладен… Из-за него все спутал. Там уже было не до выбора куда идти — лишь бы спастись. Вот и прибежал не разбирая дороги не туда.

— Десять верст, говоришь? Как же мне в Рябиновку то теперь попасть? Мне срочно нужно. Больные там, может, тиф.

Ефим поставил кружку, его улыбка увяла. Он почесал бороду заскорузлым ногтем.

— Тиф, говоришь? Слыхал, в Рябиновке шептались, мол, хворь какая-то. Но, доктор, ночь ведь на носу. Лес тёмный, волки шалят — не дай бог повстречать такого. Завтра поди как-нибудь и доберешься, поутру.

На эти слова Иван Палыч не сдержался, нервно хихикнул. Ефим непонимающе посмотрел на него, но переспрашивать не стал, продолжил:

— До утра бы переждать, а я б телегу запряг, довёз бы… Ну за плату отдельную, конечно, на овес лошадям.

Доктор, отпив воды, холодной, как лёд, покачал головой.

— Ефим, не могу ждать. Ночь или не ночь, мне надо в Рябиновку. Помоги, лошадь дай, телегу, что угодно. Не могу ждать. Больные там, может, умирают. Сам понимаешь. Заплачу.

— Доктор, ничего с больными не будет, — отмахнулся Ефим, явно страдающий от похмелья. — Народ у нас крепкий, сильный, в лечении особом не нуждается. Сам выздоравливает. А если уж умирает, то судьба значит у него такая. Обождут до утра, ничего с ними не станется.

От таких слов Иван Палыч разозлился.

— Вот что, Ефим. Крамольные ты вещи сейчас говоришь, за них и под суд ведь можно. Известное дело — саботаж.

Упоминание государственного слова подействовало на Ефима усыпляюще. Он свесил голову, даже прикрыл глаза. Его согнутая фигура застыла неподвижно. И лишь щеки и лоб, до этого белые, начали заливаться пурпурным.

Слово взяла хозяйка, все это время стоящая в другой комнате.

— Ефимка, так ведь и в самом деле люди там. А если бы мы так болели? А дети наши? Отвези доктора, он божье дело делает, людей лечит.

— Ну Марья… — плаксиво промямлил тот.

— Вези, я сказала! — рявкнула та и Ефим, тут же вытянувшись в струнку, закивал.

— Так и быть, доктор, отвезу, — он почесал затылок, его лицо, красное, сморщилось, как яблоко на печи. — Щас кум мой, Архип, с лошадью вернётся. Поговорю.

— Ефимка! — все тем же резким не терпящим возражений тоном повторила жена.

— Ладно-ладно, на своей кобыле свезу, доктор, — проворчал он и уныло побрел в сени.

* * *

Рябиновка встретила доктора неприветливо, чёрной ночью и воем ветра, что гнал крупчатый снег по крышам. Ефим ворча довёз Ивана Палыча на телеге, высадил у дома старосты, да тут же, не попрощавшись, поехал обратно. Оплату забрать не забыл.

— На овес, сам понимаешь.

Доктор лишь махнул ему напоследок — довез и на том спасибо.

Хата старосты, низкая, с бревенчатыми стенами, стояла в центре села, в окнах тускло светилось керосиновым теплом. Внутри пахло болезнью — тяжёлый горьковатый дух, что врач узнал сразу.

Староста, Прокопий Данилыч, мужик лет пятидесяти с седой бородой и усталыми глазами, встретил доктора немногословно, представился и указал на горницу.

— Там они.

На деревянных кроватях лежали больные — семья Журавлевых: отец, мать и их сын, парнишка лет пятнадцати, которому стало худо сегодня.

Иван Палыч вымыл руки в тазу, склонился над первой кроватью.

Отец, Игнат, был горяч, как печь. Блестящий от пота лоб пылал под пальцами врача. Кожа, желтоватая, как воск, натянулась на скулах, а глаза, мутные, блуждали, будто ища выхода из лихорадки.

Доктор осторожно ощупал живот, отметил напряжение — признак воспаления. М-да… Плохи дела.

Игнат застонал.

Жена, Марфа, была не лучше: её трясло, мокрые волосы липли к вискам, а из-под одеяла доносился неприятный запах. Женщина бормотала, слабый голос звал сына Лёшку, что лежал рядом. Парнишка, бледный, с синими губами, ещё держался, но его живот уже был вздут, а температура, что врач измерил ртутным термометром, ползла к сорока.

Иван Палыч выпрямился, вытер пот со лба. Вот ведь черт! Дела… И вправду брюшной тиф.

— Ну? — коротко спросил староста.

— Тиф, Прокопий Данилыч, — тихо сказал доктор. — Брюшной, от воды, скорее всего. Колодец ваш, говорят, мутный стал, из-за дождя.

— Есть такое, — кивнул староста. — Так ведь всегда так по осени. И ничего, пьем, и все живы, слава богу.

— Видимо в этот раз занесло заразу. Надо кипятить всё, что пьёте. И карантин объявлять, и чем быстрее — тем лучше.

Прокопий нахмурился, неопределенно кивнул. Было видно, что слово «карантин» было ему незнакомо, но он не решался спросить что это значит.

— Прокопий Данилыч…

— Дохтур, нам бы пилюли какие-нибудь, — мягко улыбнулся тот. — Скажите, что делать — мы все сделаем. Нам бы только людей поднять.

«Пилюли… — вдруг разозлившись, подумал Иван Палыч. — Были бы еще у меня эти пилюли!»

Но вслух ничего не сказал. Вместо этого открыл саквояж, достал склянки. Смешал раствор хинина с водой, подошел к отцу семейства.

— Прокопий Данилыч, помоги, — попросил он.

Вместе поддерживая голову Игната, напоили больного. Потом дали лекарство Марфе и Лёшке.

— Поможет? — тихо спросил староста.

— Это не от самого тифа, — признался Иван Палыч. — Хинин помогает снять лихорадку, температуру и общее воспаление. Больным сейчас нужен уход, Прокопий Данилыч. Изоляция, жидкая пища, обильное питьё, кипячёная вода. Кстати, в питье им щепотку соли давайте — чтобы обезвоживание исключить. Все вещи, — он кивнул на одежду, — сжечь.

— Как это⁈ — удивился Прокопий Данилыч.

— Так надо. В них — зараза.

— Так отстираем…

— Прокопий Данилыч, сжечь, — не терпящим возражений тоном произнес врач. — И простыни грязные тоже. Это поможет избежать распространение болезни. Вы тоже после каждого посещения мойте руки. Вот вам спирт — протирайте все. Воду кипятите, не меньше пяти минут. Всем на селе скажите — чтобы только такую и пили.

Прокопий Данилыч кивнул.

— Сделаем, доктор. А… выживут они? Журавлевы-то?

Иван Палыч, закрывая саквояж, замер. Говорить правду не хотелось. А она была не очень хорошей. Левомецитин еще не изобретен. Ампицилин — тоже. Цефтриаксон — тем более. Цефотаксим, амоксициллин, пенициллин, ципрофлоксацин… ничего этого нет! Ни-че-го! И чем тут лечить, прикажите? В пору вспомнить про живицу и скверну.

— Шанс есть, Прокопий Данилыч, — ответил доктор. — Если всё сделаете, как сказал, и если зараза дальше не пойдёт. Я в Зарное вернусь, телеграмму в уезд пошлю. Держитесь. А пока — помогите добраться до Зарного обратно. И в лесок заглянем — там мотоцикл мой остался. Только это… у вас ружье есть? С собой возьмите — на всякий случай…

* * *

А Зарное окутало предрассветной тишиной. Небо едва тронулось алым на востоке. Красота!

Иван Палыч добрался под утро (староста долго запрягал кобылу, да еще и с мотоциклом пришлось повозиться, чтобы запереть его на телегу), продрогший до костей. Телега осталась у околицы, а Иван Палыч пошел в больницу распорядиться, чтобы согрели чай — отогреть Прокопия Данилыча.

Доктор вошел внутрь, думая, что вряд ли встретит кого-то — обычно к этому раннему часу все спали, даже те, кто должен был нести дежурство.

Но Аглая не спала. Она стояла у стола и выглядела так, будто и вовсе не ложилась, а простояла у этого самого стола всю ночь. В руках она сжимала тряпицу, пахнущую йодом. Увидев доктора, санитарка устало улыбнулась.

— Иван Палыч! Слава богу, вы вернулись! Я тут набегалась за всю ночь. Такого навидалась — ужас!

Иван Палыч поставил саквояж на пол, спросил:

— Аглая, что стряслось?

— Всё сделали, Иван Палыч, как вы велели. Людей послала Анне, чтобы та детей к реке не пускала, про воду кипяченную тоже всем рассказала — спасибо девкам, помогли. Но… Фроська… Фроська слегла!

— Какая Фроська? Постой, та самая, которая про болезнь рассказала?

— Ну! — кивнула Аглая. — Вон, лежит в палате, где Юра был.

— С чем слегла? — настороженно спросил доктор.

Аглая шагнула ближе и прошептала, словно боясь, что слова оживут:

— С этим… как его? С брюшным тифом, Иван Палыч. Жар у неё, живот крутит, и… кровь, как в Рябиновке. Беда в Зарное пришла…

Глава 2

— Говоришь, Фрося сейчас, где Юра был… Это правильно, Аглаюшка! Пусть там она и лежит — карантин.

Доктор вдруг застыл, задумался, по привычке поправляя несуществующие очки на носу. Когда-то носил… там, в той жизни… Потом сделал операцию, а привычка осталась… не всегда, только, когда сильно задумывался или нервничал.

— Аглая, карантин — это… — врач снова замялся, прикидывая, как лучше и легче объяснить.

Девушка неожиданно хмыкнула. Веснушчатое, круглое, с высокими скулами, лицо, покрылось легким румянцем, карие глаза сверкнули:

— Иван Палыч! Я знаю, что такое карантин. Вы ж сами говорили! Да и Анна Львовна рассказывала.

— Вот ведь голова дурная! Запамятовал! — улыбнулся доктор. — Ну, что пойду, погляжу на Фросю. Да, надо бы ее переодеть… хоть во что-нибудь, а ее одежду сжечь! Ну и, Аглаюшка, про маску марлевую не забывай. И девушкам своим скажи. Чтоб осторожней. Обработка больницы тоже теперь на первом место, очень важно.

Местные девчонки, младшие подружки Аглаи, безвозмездно помогали больничке — мыли полы, ухаживали за ранеными под зорким руководством все той же Аглаи. Вообще же, доктор всерьез подумывал выбить в земстве еще одну ставку санитарки, оформить на нее кого-то из девушек, а жалованье делить на всех. Добровольные помощницы приходили то втроем, то вчетвером — двадцать рублей очень бы для них было неплохо, даже если поделить. А что? Пять рублей получал в здешнем трактире половой! Правда, у того, наверняка, имелись и другие возможности и поправить свое положение. Те же чаевые, да и… Тут чуток не долил, там вместо дорогой «белоголовки» плеснул, что в полтора раза дешевле — «красненькую»… Да, да, водку в трактире все так же втихаря продавали, несмотря на военный «сухой закон».

Все-таки, удачно и вовремя он лекции провел девушкам. Те теперь хоть немного больше знали в санитарном деле и очень сильно помогали. Тем более. Когда назревало такое.

Навестив новую больную, доктор тщательно вымыл руки и, усевшись за стол в «смотровой», принялся заполнять журнал.

— Каллистратова Ефросинья, тридцати с лишком лет, крестьянка села Зарного… Предварительный диагноз — брюшной тиф. Терапия…

Хм… Терапия… Изоляция, жидкая пища, обильное питьё, подсоленная кипячёная вода. Ну и хинин еще… Вот и вся терапия! Антибиотики… Забыть, как страшный сон! Ничего такого еще нету. Однако… Однако, ведь тифозные эпидемии — сыпной и брюшной — не такие уж и редкие гости в эти времена. Были, были… Ведь, даже в крупных городах, толком ни канализации, ни обеззараживания воды… А, раз были, так их же как-то лечили! Надо бы в город, посоветоваться с городскими коллегами. Заодно, Чарушина навестить… и… Гробовского. Если того не выписали уже, господин поручик без дела сидеть не склонен.

М-да, Гробовский… открылся с другой стороны. Неожиданно.

Да, в город! Тем более, в управу давно надо б заехать, оформить бумаги на лекарство и на бензин. Эх, невовремя мотоциклет сломался! Вот, всегда так.

Впрочем, не это сейчас главное. Если эпидемия — надо готовить койки. Одну палату выделить для тифозных больных, а то и все две. Раненые на поправку идут — выписать. Да, да — выписать. Нечего им тут тереться. А то ее заразятся, не дай Бог, недоброй хворью. Тифа им только и не хватало!

Так… Кого забыл? Ага, парнишку, Андрея, который еще на прошлой неделе прибился с болезнью. Так, что с Андрюшкой? У того не тиф, и даже не дизентерия — просто понос, чего-то объелся. Но, понос затяжной, и сам парень на слабость с головокружением жалуется. Не худо бы подержать, понаблюдать… Впрочем, и так — уже почти неделю… В отдельной палате лежит, там, где раньше Марьяна была. Слава Богу, девчоночка на поправку идет, уже на хуторе дедом командует! Ах, Степан, повезло тебе с внучкой.

Вспомнив первую свою пациентку, Артем улыбнулся. Да, именно — Артем. Талантливый московский хирург, вступившийся за девушку и получивший кирпичом по голове… После чего сознание его — сознание человека двадцать первого века — вселилось в тело юного земского врача Ивана Палыча Петрова! Такие вот вышли дела… И что с этим было делать — Артем уже не задумывался. Просто делал свое дело — работал. Ну, а что еще? Тем более, еще была Анна Львовна.

— Так, Андрюшка!

Войдя, доктор посмотрел на лежавшего на койке парня. Рыжего, со щербинкой в зубах, подростка лет четырнадцати. Круглое крестьянское лицо, серые глаза, чуть оттопыренные уши. Среднего росточка, худой… и чрезвычайно подвижный. Вот и сейчас без дела не сидел — строил из пальцев какие-то забавные фигуры… не всегда приличные. Завидев доктора, устыдился:

— Ой, Иван Палыч! Вы так тихонько вошли…

— Вижу — весел, — хмыкнув, Иван Палыч присел на край койки. — Давай-ка, задирай рубаху — пощупаю твой живот. Ага… хорошо, хорошо… Здесь не больно? Ага… Аглая говорила — жидкий стул последний раз позавчера был?

— Так, Иван Палыч! Почитай, полдня в будку бегал.

— А по дому, смотрю, не соскучился? Опять Аглае ночью дежурить мешал своим расспросами!

— Дак интересно же! — парнишка все же сконфузился. — Она мне про болезни рассказывала… И про школу…

— Про школу? — поднял глаза доктор. — А ты что же, сам-то в школу не ходишь?

Мальчишка развел руками:

— Да я походил годок. А потом дядюшка Игнат сказал — хватит. Ну, в поле помогать надо, и по дому… Усадьба-то у нас немаленькая! Чай, не голытьба, на паперти не христарадничаем!

Последние слова Андрюшка произнес с гордостью. Ну, еще бы! Отец с матерью у паренька померли еще давно, приютил двоюродный дядька, Игнат Устиныч Феклистов, как говорили на селе — «справный хозяин», получивший по Столыпинской реформе участок земли и сумевший на нем хозяйствовать. Конечно же, не один, всем семейством или, так сказать — большой патриархальной семьей. Еще у разорившихся соседей подкупили участки, сажали рожь, овес, коноплю со льном, разводили гусей и уток… Не такой, конечно, воротила, как Егор Матвеевич Субботин, но где-то рядом. Они с Субботиным, кстати, приходились друг другу какими-то дальними родственниками.

— Вот что, Андрюшка… Выписываю тебя домой!

— Как скажет, господин доктор. Так и мне и собираться уже?

— Давай, собирайся.

— Иван Палыч… Господин доктор… А можно, я сюда, в больничку, буду приходить помогать? — хлопнув ресницами, неожиданно попросил парень. — Ну, как девки помогают… Я дрова могу колоть! Снег во дворе чистить…

А вот, неплохо бы…

Доктор спрятал улыбку:

— А дядюшка-то отпустит?

— Отпустит, — махнул тот рукой. — Я что есть для него, что нету.

— Что ж, молодой человек… Врать не стану — помощь твоя весьма кстати.

— Так я ж завтра и прибегу!

— Давай…

Заодно и под врачебным контролем.

Все это — наколоть огромную кучу дров, натаскать воды в тяжелых неподъемных кадках — в деревнях считались делами семейными — девичьими, женскими. Мужики на подобную ерунду не отвлекались, в свободное (по сезону) время — занимались промыслами, отходничали или просто пили.

А тут — бесплатная помощь. Кстати, весьма кстати… и Аглае все не скучно.

Раненых (рядовых: Тереньтева, Ипатьева, Бибикова и их старшОго, ефрейтора Сергея Сергеича Лапикова) Иван Палыч выписал подчистую. Всех. Ну, можно уже было. Все лучше, чем вдруг да — тиф! Оно им надо? Тех, кто был из волости, местных — обещался навещать сам, остальным же выписал справки, да велел, чтоб по прибытию, отдали их своим земским врачам.

— Они за вами понаблюдают!

— Спасибо Иван Палыч! — наперебой благодарили раненые.

— Век вас не забудем!

— А, коли Якимку Гвоздикова встретим — морду набьем, — это уже обещался Ваня Бибиков, местный, из Заречья.

За всеми недавними кровавым событиями, с пожаром новый становой пристав Лаврентьев так пока толком и не разобрался. Хотя, наметки имелись… А, может, его просто попросил тот же Гробовский, ведь Яким, насколько понимал Артем, являлся его тайным агентом. И как в таком случае быть? Загадка…

Прощаясь, доктор проинструктировал бывших пациентов насчет кипячения воды и всего такого прочего, предупредив о тифе. То же самое он еще раньше еще разок втолковал и Прокопию Данилычу, старосте деревни Рябиновка.

Сладив все неотложные дела, Иван Палыч наскоро перекусил принесенными Аглаей вчерашними картофельными калитками и засобирался в город. «Дукс», словно раненый зверь, прислонился к дальней стене больнички и, казалось, поглядывал на доктора с укоризной, словно бы вопрошал — а меня-то когда полечишь?

Ну, что же… Кузница Никодима не совсем по пути к станции, но… чтоб второй раз не возвращаться…

Взяв колесного друга за руль, молодой человек поднатужился и покатил мотоциклет по краю дороги. Хорошо, подморозило, и снегу пока что много не намело.

— Н-но, залетныя! Н-но!

Мимо пронеслась коляска, шикарный фаэтон с опущенным верхом. На заднем сиденье развалился плечистый красномордый мужик в богатом суконном пальто с меховым воротником. Вспыхнул золотом крест на жирной шее.

Субботин! И куда, интересно, собрался? Похоже, что в город.

Завидев толкающего мотоциклет доктора, Субботин лишь насмешливо приподнял картуз и, не сказав Ивану Палычу ни слова, приказал кучеру гнать дальше. Хм… Что-то давненько сей «сатана в штанах», как выражалась Аглая, не спрашивал про морфин… Даже странно! Нашел другие источники?

* * *

— Заглох, говоришь? — Никодим, как всегда, оказался у себя в кузне. Подковывал чью-то лошадь.

— Ну да. Ехал-ехал себе и вдруг — оп! И заглох, — вздохнул Иван Палыч.

Проковав, кузнец бросил выпрямленную подкову в кадку с водой, дождался, когда стихло шипение и, не оборачиваясь, спросил:

— Иван! А ты бензин где берешь?

— У Нобеля. На складах.

— Ясно, что у Нобеля. Какой категории склады-то?

— Понятия не имею! — честно признался молодой человек.

— Ты, Иван Палыч, узнай! Коли третья категория — не бери лучше. Они там сами по флягам льют — могут и забодяжить. Лучше вторую! Пусть и дороже, но… За тебя ж все одно управа платит!

— Спасибо… узнаю… А сынишка то твой чего? — не удержавшись, спросил Иван Палыч, вглядываясь — парня вновь нигде видно не было. Вот ведь привидение! Но вспомнив прошлую реакцию кузнеца, поспешно добавил: — Книжки читает?

— Читает, — кивнул тот.

— Это хорошо, принесу еще что-нибудь тогда.

— Добро. А мотоциклет оставляй! Посмотрю…

На том и распрощались.

Успев на обеденный поезд, Иван Палыч уселся в вагон второго класса и с комфортом добрался до города. Уже наученный опытом, сразу у вокзала извозчика брать не стал, а немного прошелся по улице. И уж потом первому же попавшемуся помахал:

— Эй! Эй! Любезный!

Доехав до земской управы, доктор заплатил извозчику тридцать копеек (до войны было бы двадцать), и поднялся по знакомой лестнице на второй этаж.

— Здравствуйте!

— А, Иван Палыч! — оторвалась от печатной машинки Ольга Яковлевна, секретарь. — За бумагами на морфин? Готовы! Аптека там указана. Дороговато, конечно… Ну, тут уж не мы выбирали — начальство!

Вытащив папиросу из лежавшего на столе портсигара, секретарша чиркнула спичкой, прикурила и устремила глаза в потолок:

— Ну, начальству, известно — виднее.

— Понятно, — доктор убрал бумаги в саквояж. — Ну, пойду. Дел невпроворот сегодня. Надо бы новые лекарства…

— Побойся Бога, Иван Палыч! Недавно ж совсем заказывал…

Луженый голос Ольги Яковлевны звучал громко и грозно.

— Так это… На тиф сильные подозрения! — не стал скрывать визитер. — Вот и нужно… Да, как там Виктор Иваныч? Лечится?

— Домой уже выписали, Слава Богу! — секретарша широко улыбнулась и выпустила дым. — Скоро на службу вернется. А то я тут пока за всех. Тяжеловато! Да, Иван Палыч… Вы «Ведомости» вчерашние читали?

— Нет… А что такое?

— Так опять Милюков! Такую речь задвинул… Сильно, сильно! И не побоялся ведь никого!

— Ну, политика — она политика и есть, — застегивая пальто, индифферентно отозвался Иван Палыч. Уж чего, чего, а политики ему хватило вполне! Едва жив остался.

— Так, где, говорите, аптека-то?

— На Второй Дворянской… Аптека Якова Евтюхова. Там витрина большая — увидите.

Аптеку доктор решил оставить на потом. Чтоб не таскаться по всему городу с полным саквояжем лекарств. Да еще каких!

Поймав извозчика, молодой человек первым делом поехал к Нобелю, в контору, где переоформил договор на продукцию второго класса. Мотоцикл-то… Может, и правда — бензин тому причина?

Покончив с этим делом, Иван Палыч добрался до городского госпиталя на попутном грузовичке — как раз шел от конторы. Шофер — молоденький солдатик с погонами младшего унтера — оказался парнем словоохотливым… и неожиданно умным, поскольку в политические темы не лез, а весь разговор сводил к разного рода техническим устройствам.

— Вот, взять хотя бы граммофон! Стоит тридцать рублей. Хорошо стоит! А звук не регулируется совсем! А ведь бы бывают же случаи… если, к примеру, с барышней там… когда бы и потише нужно… Резистор бы, что ли, какой…

Граммофон…

А что, если купить в подарок Анне Львовне пластинку с популярными песнями? Даже не одну… Аннушка ведь музыку любит! Хорошая мысль… спасибо шоферу — подсказал…

— Вот здесь вот я сойду! Спасибо… Удачи!

— И вам!

Соскочив у госпиталя, Иван Палыч поднялся по широкому крыльцу и первым делом направился к дежурной:

— Я врач, из Зарного. Мне бы с каким свободным коллегой посоветоваться.

— Из Зарного? — миловидная сестричка в глухом серо-зеленом платье и такой же шапочке с красным крестом вдруг улыбнулась. — Знаю Зарное. Бывала когда-то там, на усадьбе, в гостях…

— У Ростовцевых?

— Да… А вы их знаете?

— И Веру Николаевну, и Юру… и даже еще… Ксению… — тут доктор неожиданно для себя покраснел.

— Вот славно! Право же, славно! — обрадовалась сестричка. — А мы полгода уже не виделись — все некогда… Как там Верочка, Юра?

— Потихоньку… в порядке все…

— Поклон им передавайте. От Юленьки Лихоносовой… Мой папенька с их отцом — в одном штабе! Да, а насчет коллеги… Через полчасика Николай Саввич освободиться после обхода. Он всегда в ординаторской обедает. Подождете?

— Ну, конечно же. А подскажите, в какой палате господин Гробовский? Алексей Николаевич, поручик… с пулевым…

— Гробовский? — сестричка покачала головой. — А вы друг его?

— Ну-у-у…

— Выпишем его скоро. Путь дома долечивается! Понимаете, все время нарушает режим! Вечно у него какие-то люди, то сам куда-то уходит… И, главное, главврач ему ничего не говорит! Ну, так же нельзя! Может, вы скажете… Вот и сегодня открыл окно и мальчишку-газетчика позвал!

— Прямо в палату⁈

— Ну, что вы! В коридор…

В коридоре же доктор Гробовского и обнаружил. В халате поверх полосатой больничной пижаме, тот сидел на скамеечке у окна и внимательно читал газету. Время от времени ругаясь вслух.

— Вот же, сволочи! Ну, что же вы такое творите-то?

— Что такое, Алексей Николаич?

Поручик поднял глаза:

— А-а! Спаситель! Не ждал, что заглянешь… Ну, здоров будь!

— И вам не хворать, — усевшись рядом, хмыкнул доктор. — Честно сказать, по пути заглянул… Жду коллегу. Да что же там такое пишут?

— А вы не читали?

— Нет.

— Ах, да… у вас там, в деревне… Смотрите, что этот гад говорит! — Гробовский с выражением зачитал вслух. — «Что это? Глупость или измена?»… А? Каково? Так полоскать высочайшую семью! На всю Россию… На всю! Ну, совершенно никакого уважения! И это — на руку врагам. Э-эх, в старые бы времена… Вот же ж гад-то!

— Алексей Николаич, это вы про кого?

— Да про Милюкова ж! А еще профессор! Навыбирали на свою голову… И куда только цензоры смотрят? Ага! Знаю, куда. Столичные-то газетки себя такого не позволяют! А вот всякие подметные листки… Ух! Прижмем, гадин!

Так вот время и пролетело — быстро. Иван Палыч и пары фраз не смог сказать — все слушал.

Николай Саввич оказался седеньким благообразным старичком, от которого за версту веяло йодом, карболкой и еще чем-то таким специфически больничным, по которому врачи даже иногда опознают своего.

— А, из Зарного? А чайку? Давайте-давайте, у меня с мятой! Летом лично собирал. Знаете ли… Кстати, как вам Милюков? Я считаю — правильно! Если нарыв не вскрыть… Ну, сами знаете. А то, как же так? Высочайшими людьми… Какой-то темный дикий мужик! Говорят, министров уже назначает! Как же так можно-то? Я понимаю, царевич, но всему же есть какой-то предел, друг мой! Вы чай-то пейте… Вот, печенье… Угощайтесь, коллега! Что-что? Тиф у вас… Хм… А с чего вы взяли?

Иван Палыч перечислил симптомы.

— Да-а… Похоже, что он и есть, — покачал головой коллега. — Впрочем, ничего нового. Последняя эпидемия был в Петербурге… да-да, в столице! — дай Бог памяти, в девятьсот восьмом году. До этого… Как лечить? Профилактика… А знаете, неожиданно — травы хорошо помогают! Аир и еще что-то… У вас там, в деревне, наверняка, травницы есть! Вот их и просите помочь. Наряду со всеми прочими мерами. Да-да, попросите! И стеснятся тут нечего.

* * *

Аптеку Якова Евтюхова на Второй Дворянской улице Иван Палыч увидел сразу же, как только сошел с «линейки» — так здесь именовали что-то вроде маршрутного такси на конной тяге. А что? Коли одна остановка рядом с госпиталем — а через три — как раз Вторая Дворянская. И дешево же!

Видать издалека — большая сверкающая витрина, вывеска. А почти напротив, на другой стороне улицы — «Музыкальный магазин 'Диез»! «Ноты, граммофоны, пластинки». «Новейшия записи г–на Шаляпина»!

Вот это все в тему! Подарок-то надо бы купить. Но, сначала в аптеку. Доделать все дела.

Подвешенный над входной дверью колокольчик издал нежный звон. Из-за прилавка тот час же выскочил ушлый приказчик — молодой, с прилизанными висками:

— Здравствуйте, уважаемый господин! Чего угодно-с? Есть леденцы от кашля, микстура на горной воде…

— Мне бы о поставках…

— А, тогда вам к господину провизору! Прошу-с.

У самой витрины стоял круглый столик с кофейником и чашками, составленными горкой. Видать, между посетителями аптечные гоняли чаи. Ну, и почему бы и нет?

— Да-да, морфин, гедонал…

Провизор оказался лысеющим типом лет пятидесяти, худым, с блеющим голосом и вытянутым каким-то конским лицом. Пенсне, белый фартук поверх дешевой пиджачной пары. Но, дело свое он, кажется, знал…

— Вот, пожалуйста, проверяйте! Сейчас упакуем… Так сказать, на ваших глазах. По количеству все совпадает?

— Ну да.

— Тогда прошу расписаться… вот здесь… А потом завезете нам справочку — с вашей подписью и печатью… Мы тоже поставим печать и отправим в управу! Дело такое…

— Да-да, обязательно…

Взяв заметно потяжелевший саквояж, Иван Палыч перешел улицу и оказался в музыкальном магазине.

За прилавком, похоже, стоял сам хозяин — вальяжный господин с проседью, в белой сорочке с галстуком и безукоризненном сюртуке.

— Что-то ищете? С радостью готов помочь.

— У вас есть пластинки для граммофона?

— Да, конечно! Вон, полочки…

— А, можно я сам посмотрю?

— Что же, сударь — извольте! Если что — обращайтесь. Всегда готов помочь!

Тут в магазин зашла пухленькая дамочка в белом кашне и шубе. Дамочка искала какие-то редкие ноты, и хозяин лавки сразу занялся ею.

Перебирая пластинки, Иван Палыч подошел ближе к витрине — чтоб лучше было видно, не поцарапаны ли?

Юрий Морфесси, Владимир Собинин… Михаил Вавич… Эти артисты Аннушке нравятся… И вот, еще…

Перебирая пластинки и случайно глянув на улицу, Иван Палыч вдруг заметил знакомый экипаж, лихо подкативший к аптеке. Красная морда, крест на груди…

Субботин!

Оставив кучера в коляске, Егор Матвеевич вошел в аптеку. Леденцов от кашля купить? Ну, мало ли…

Однако, его тут неплохо знают!

Доктор едва не присвистнул, увидев сквозь витрину, как провизор, поклонившись, усадил Субботина за стол, как старого друга.

Интересно… может быть, Субботин здесь морфин и покупает? Или — дело куда как хуже — какие-то свои махинации устраивает. С этого прохиндея станется!

Глава 3

Субботин довольно быстро ушел из аптеки, и судя по виду — весьма довольный. В руке он сжимал бумажный куль. Весьма увесистый.

«Дело нечистое», — понял Иван Палыч.

— Уже что-нибудь выбрали-с? — поинтересовался продавец, вырывая доктора из задумчивости.

— Да, вот эту возьму, — ответил парень, протягивая пластинку.

М-да, это тебе не CD-диски, куда под триста песен можно закачать. Одна песня на одной стороне грампластинки, вторая — на другой.

— Юрий Морфесси, «Очи чёрные»? — присмотрелся к обложке продавец. — Очень недурной вкус!

За пластинку пришлось выложить два рубля. Однако продавец, тонкий психолог, увидев смущение покупателя, тут же сказал:

— Отличная цена! Выгодно! Вот, к примеру, Шаляпин, сейчас и вовсе по пять рублей продается. Представляете! Но Шаляпин — это мода, а мода, как известно, быстротечна. А вот Морфесси… на века!

Иван Палыч на поезде вернулся в Зарное. Нужно было идти прямиком в больницу — с таким-то грузом! — но как же хотелось порадовать Анну Львовну! Доктор долго колебался, потом все же плюнул — ничего страшного не случится, если сначала к учительнице зайдет.

Керосиновая лампа в окне Анны горела, будто ждала его, и парень, выдохнув пар, постучал. Дверь скрипнула, и Анна Львовна, в простом платье, с косой, перекинутой через плечо, появилась на пороге. Её лицо, мягкое, с лёгкими морщинками у глаз, осветилось улыбкой. Однако в карих глазах мелькнула тревога.

— Иван Палыч! Рада вас видеть! Хорошо, что зашли. Аглая сказала, вы в Рябиновку давеча ездили, да задержались там. Я так переживала. Замёрзли поди? Проходите, сейчас чаю согрею.

Гость, стряхнув снег с сапог, шагнул в горницу. Внутри пахло сушёными травами, чернилами и чем-то уютным, как дома у родителей в той, московской жизни.

Доктор поставил саквояж на видное место. Вытащив свёрток, протянул его девушке.

— Анна Львовна, вот… привёз вам из города. Подарок.

— Что это? — глаза девушки заблестели.

— Сюрприз. Открывайте!

Анна, взяв свёрток и ахнула. Поняла, что за подарок. Щёки порозовели. Попискивая от радости, словно мышка, она развернула бумагу, тонкие аккуратные пальцы осторожно коснулись чёрного диска.

— Пластинка! Юрий Морфесси, «Очи чёрные»! — воскликнула девушка.

— В магазине сказали, новейшая запись, прямо из Петербурга. Думал, вам понравится.

— Иван Палыч, вы… ну что вы, право, такой подарок! — она шагнула ближе. Её губы, мягкие и тёплые, вдруг коснулись его щеки, и Иван Палыч, не ожидавший поцелуя, замер, чувствуя, как приятный жар растекается по груди.

— Спасибо большое! Мне очень приятно, — девушка смущенно отступила. — Сейчас поставлю и послушаем, а то граммофон мой пылится. И чай заварю, вы же с дороги, поди, голодный.

Она метнулась к граммофону, стоявшему у окна, включила. Пластинка, зашипев, ожила, и голос Морфесси, глубокий и бархатный, поплыл по горнице: «Очи чёрные, очи страстные…» Анна, улыбаясь, поставила чайник на печь, где уже потрескивали дрова, и его шипение смешалось с музыкой. Она вернулась к столу, принесла вазочку с клубничным вареньем.

— Иван Палыч, Аглая сказала… про Фроську. И про Рябиновку. Это правда, что там тиф? В Зарном теперь тоже? Неужто эпидемия?

— Тиф есть, это правда. В Рябиновке — трое, у нас, в Зарном — Ефросинья. Но про эпидемию пока рано говорить. Все необходимые мероприятия мы предусмотрели вовремя. Думаю, если все предосторожности соблюдать — воду кипятить, руки мыть, больных не трогать — худого можно избежать. Главное — не паниковать.

Анна понимающе кивнула. Но в глаза по прежнему была тревога.

— А лекарства? — осторожно спросила она.

— Антибиотиков пока не существует, в городе сказали, что к травникам можно обратиться, — Иван Палыч с сарказмом хмыкнул.

— И в самом деле, — согласилась учительница. — Травники у нас имеются, хорошие. Вот, к примеру, бабушка Матрёна…

— Не очень я доверяю всем этим травникам, — поморщившись, честно признался доктор. — Тиф не травками нужно лечить, а антибиотиками.

— Так вы же сами сказали, что их пока не существует.

— Сказал… — задумчиво кивнул Иван Палыч.

И вдруг задумался.

Лекарств нет, но…

Неплохо было бы помочь изобрести чуть быстрее эти лекарства. Ведь многие изобретения — это суть череды случайностей, которые так удачно подвернулись под руку ученым умам. А если знать немного больше, помнить историю, то можно… ускорить процесс открытия.

Морфесси пел о страсти, чайник фыркал и шипел, Анна Львовна рассказывала о каких-то пустяках, а Иван Палыч едва ли слышал хоть что-то, вспоминая курс микробиологии в медицинском институте.

* * *

Иван Палыч, вернувшись в больницу из дома Анны, чувствовал, как усталость, словно свинец, тянет к земле. Сапоги, всё ещё мокрые от снега, скрипели по деревянному полу, а саквояж, отяжелевший от лекарств, оттягивал плечо. Пора уже было выгрузить все в сейф.

В приемной кто-то тихо шуршал.

«Неужели, мыши?» — с сожалением подумал доктор. Осень, становиться холодно, вот и лезут. Нужно будет организовать дератизацию. Или на худой конец кота взять. Не дело, чтобы в больнице мыши водились.

Парень толкнул дверь кладовой. Сейф, старый, с облупленной краской, стоял в углу, за шкафом с бинтами. Там хранилось все ценное, в том числе и морфин. Иван Палыч отпер его, аккуратно разложил склянки по полочкам. Потом сделал необходимые записи в журнале прихода лекарственных средств и расслабился. Теперь можно и отдох…

— Иван Палыч! — дверь скрипнула и в комнату заглянула Аглая. — Там гости в приёмной! Счетоводы. От генерал-губернатора, говорят. Проверять больницу приехали. Вас требуют, сейчас же!

— Иду, — устало вздохнув, ответил доктор.

Счетоводов еще не хватало. Хотя Парфенов честно признался — отправит людей, чтобы все посмотрели, проверили. Сдержал слово.

— Ефросинью проверила? Жар есть? Маски девкам выдала? — кисло поинтересовался доктор, топая по коридору.

— Проверила, жар держится, хинину капнула, как велели. Маски на всех раздала, проинструктировала, — кивнула она, её пальцы, красные от карболки, продолжали нервно теребить подол. — Иван Палыч, там эти… счетоводы… строгие, бумаги таскают, шуршат, как мыши, шепчутся. Не нравятся они мне.

— Разберемся.

Комната, тесная, квадратная, была освещена тусклой лампой. Двое мужчин сидели за столом, заваленным бумагами. Первый, длинный и худой, как жердь, с узким лицом и впалыми щеками, напоминал постного попа. Его очки, круглые, все время норовили сползти на самый кончик длинного носа и гость возвращал их на место таким же длинным пальцем, передергивая при этом как лошадь костлявыми плечами.

Второй, толстый и низкий, с красным лицом и потным лбом, пыхтел, как самовар. Его жилет, тесный, малиновый, трещал по швам, а усы, сальные, тонкие и длинные, топорщились над пухлыми губами.

Увидев доктора, гости встали, худой — резко, толстый — с кряхтением.

— Пётр Фомич Лядов, старший ревизор, — представился худой, его голос, высокий и скрипучий, резал уши. Выцветшие глаза, холодные, как лёд, впились в Ивана Палыча. — От генерал-губернатора, по делам бухгалтерии.

— Петров, Иван Павлович, главный врач, — ответил доктор. — Да, мне господин Парфенов говорил о том, что вы прибудете.

— А я Силантий Прокофьич Буров, помощник, — прогундосил толстый, вытирая лоб платком, пахнущим луком. — Доктор Петров, стало быть? Поговорить надобно, дело серьёзное.

Иван Палыч, сев напротив, кивнул.

— Конечно, как вам будет угодно. Что за дело, господа? Больница работает в штатном режиме, раненых подлечили, выписали, тиф держим под контролем. Какие вопросы?

Лядов, щёлкнув пальцами, вытащил лист из стопки, его очки блеснули, и он, ткнув тонким узловатым пальцем в бумагу, заговорил:

— Ну что ж, тогда сразу к делу, — и как-то нехорошо улыбнулся. — Приписки, доктор Петров, приписки! Вот, обнаружилось… По бумагам в вашу больницу за полгода поставлено морфина в пять раз больше, чем вы могли использовать! Вот, смотрите: пятьдесят склянок по десять кубиков, а в журнале — только десять склянок. Где остальное? Я понимаю, что может быть ошибочка закралась где-то, забыли, запамятовали, всякое бывает. Но… Главное, — он подвинул лист, — на накладных печать вашей больницы и подпись ваша, Иван Палыч! Вроде получается, что намерено все это.

Буров, пыхтя, кивнул, его усы дрогнули, и он добавил:

— Дело-то нешуточное, доктор. Морфин — штука казённая, подучетная, за него ответ держать надо. Подпись ваша, печать ваша. Что скажете?

Иван Палыч взял бумагу, пробежался взглядом. Накладная на выдачу… получил — доктор Петров. Только вот… Подпись, размашистая, с завитками, была похожа на его, но не его — он никогда не писал «П» с такой петлёй. Да и прошлый Петров так не писал — Артем это уже давно проверил.

Но с подписью понятно, ее и подделать можно. А вот печать…

Печать, круглая, с символом больницы, стояла чётко, как клеймо. Это как же так? Печать хранится в шкафу, рядом с сейфом, ключ — только у него и Аглаи. Кто мог?

— Подпись не моя, господа, — сказал Иван Палыч. — Похожа, но не моя. Печать… — он замялся, его пальцы сжались, — в шкафу, под замком. Надо разобраться, кто и как.

— Мы все понимаем, — согласился Лядов. — Пока никаких, кх-м… обвинений не выдвигаем, просто заостряем внимание на обнаружившееся. Мы продолжим изучать бумаги, а вы пока вспомните все. Может, запамятовали. Всякое бывает.

Лядов противно улыбнулся, а Буров зашевелил усами, став вдруг похож на жука.

И вновь подумалось про Субботина. Наверняка он имеет к этому отношение. Только вот какое? И как он выкрал печать? Аристотеля подговорил? Вряд ли, тот бы рассказал. Неплохой парень по сути оказался, не в пример отцу. Точно не он.

Заглянула Аглая, шепнула:

— Иван Палыч! Больных привезли! В телеге, во дворе! Скорей, там худо!

Доктор бросив взгляд на счетоводов:

— Господа, извините меня, но дела подождут. Больные важнее. Разберёмся с вашими бумагами, но позже.

— Да, да, конечно! Мы все понимаем, идите, времени еще будет предостаточно, — кивнул Лядов, начав шарить по бумагам длинными как паучьи лапы пальцами.

Доктор вышел.

— Солдаты опять что ли? — буркнул он, быстро направившись по коридору.

Во дворе больницы, почти у самого крыльца, стояла телега. Тощая кобыла фыркала, норовя съесть через стекло цветок на подоконнике. Губы лошаденки скользили по холодной поверхности и слизывали иней.

В телеге лежали трое, укрытые дерюгой. Артём, ожидая увидеть шинели, кровь, бинты, шагнул ближе, но замер, неприятно удивившись.

Не солдаты. Простые жители Зарного. Мужик лет сорока, с бородой, свалявшейся от пота, утробно стонал, желтоватое лицо напоминало восковую маску. Рядом — баба, молодая, с косой, выбивавшейся из-под платка. Женщина дрожала, синие губы шептали что-то бессвязное. Третий, парнишка, лет шестнадцати, лежал тихо, и лишь тяжелое надсадное дыхание говорило о том, что он еще жив.

«Черт! — выругался про себя Иван Палыч. — Совсем как в Рябиновке!»

Доктор обернулся к Аглае. Та шепнула:

— Тиф. Семья Ковалевых.

— Аглая, в изолятор их, к Ефросинье, — произнес доктор, с трудом сдерживаясь, чтобы не заругаться. — Постель готовь, воду кипяти, хинин возьми, температуру нужно сбить — горячие все как печь. Маски на всех, и девок зови, пусть моют полы карболкой. Я сейчас, с этими… — он кивнул на приёмную, где ждали счетоводы, — разберусь и начну осмотр.

Аглая метнулась в больницу, а доктор, сжав кулаки, посмотрел на телегу. Беда приходит не одна. Вот тебе, батенька, неучтенка морфия, а вот тебе еще и эпидемия тифа — разгребай как можешь.

Дав указания возничему о том, чтобы сжег солому, на которой вез зараженных, доктор вернулся в приёмную. Ревизоры по прежнему шелестели бумагами.

— Господа, в больнице карантин. Брюшной тиф. Новых больных привезли, и это не шутки, — объявил доктор. — Поэтому оставаться вам тут здесь не безопасно — рискуете заразиться. Предлагаю ревизию перенести в школу, там Анна Львовна вас примет, место выделит. Бумаги обсудим, но не среди заразы.

Лядов поднял брови, его скрипучий, как ржавый гвоздь голос царапнул:

— Тиф, говорите? Хм, серьёзно. Школа подойдёт, но где она, доктор? Мы же не местные. Нас бы проводить.

— Верно, Пётр Фомич, — кивнул Буров. — Заразу ловить не охота. Школу бы найти, да поскорей. Я вот прямо уже чувствую, как зараза липнет ко мне!

— Проводим, — кивнул Иван Палыч.

И задумался. Он не мог бросить больных — их надо было осмотреть, дать лекарства, изолировать. Аглая, его верная санитарка, уже суетилась в изоляторе, кипятила воду, раздавала маски девкам, тоже была занята. Анна Львовна? Она в школе и даже не в курсе о гостях. Кто ещё? Кого еще можно отправить?

Его взгляд скользнул к окну, где мелькнула рыжая макушка. Андрюшка, парнишка, выписанный на днях, пробегал по двору, его худые ноги мелькали, как у жеребёнка. В одной руке — деревяшка, в другой — маленький ножичек, поблёскивающий на свету.

— Андрей! — Артём, выскочив на крыльцо. — Иди сюда, дело есть!

Андрюшка, остановившись, обернулся, его круглое лицо, с щербинкой в зубах и оттопыренными ушами, расплылось в улыбке.

— Ты чего тут ходишь?

— Иван Палыч, я это, по делу! Дрова хотел поколоть, как обещал, а тут деревяшку нашёл, думаю, кораблик вырежу, для Аглаи, она ж любит, когда я… Ой, а вы чего? Больные, да? Слышал, телегу пригнали, опять война, поди? Раненные?

Иван Палыч, подавив улыбку, поднял руку, останавливая поток слов, который так и лился из пацана. Доктор взглянул на деревяшку в руках парнишки — небольшой кораблик, уже почти готовый, с тонкими мачтами, вырезанными так аккуратно, что казалось, их делал ювелир. Паруса, выточенные из коры, были прорезаны узорами, а корпус, гладкий, блестел, как лакированный. Доктор, забыв на миг о тифе и счетоводах, присвистнул:

— Андрюшка, это ты сам сделал? Кораблик-то — загляденье! Мачты, паруса, всё как настоящее. Молодец, парень, руки золотые!

Андрюшка, покраснев, заулыбался шире:

— Ага, Иван Палыч, я ж с малолетства режу! Дядька Игнат ругается, мол, ерунда, а я люблю, кораблики, лошадок, один раз крест вырезал, в церкву отнёс, батюшка похвалил! Этот кораблик я для Аглаи мастерю, она про море сказывала, вот я и…

— Молодец, — мягко прервал его Иван Палыч. — Слушай, дело есть. Проводи этих господ, — он кивнул на окно приёмной, где маячили тени Лядова и Бурова, — в школу, к Анне Львовне. Они счетоводы, проверять приехали, но тут тиф, опасно, сам понимаешь. Сможешь?

Андрюшка, выпятив грудь, кивнул, его глаза загорелись, как от важного поручения:

— Сможу, Иван Палыч! До школы мигом доведу, я там сто раз был, когда учился! А они строгие? Небось, как урядник, ворчать будут? Я их болтовнёй заговорю, не боись!

— Вот и ладно, — Иван Палыч, улыбнувшись, потрепал его по макушке. — Я скажу им, что мой помощник проводит их.

От слов «мой помощник» парнишка раскраснелся еще больше, важно поднял голову. Потом, сунув кораблик за пазуху, рванул в приёмную.

— Иван Палыч, не отвлекайтесь по пустякам, вам важным делом заниматься нужно — людей лечить нужно! Я сам их позову. Эй, господа, за мной! Школа недалече, я вас проведу, а то тут хворь, Иван Палыч сказал, опасно!

— Веди, малец, да поживей, не охота тут дышать заразой, — прокряхтел Буров.

Паренек охотно повел гостей прочь из больницы. Доктор проводил их взглядом, вернулся к больным. День предстоял суматошный.

* * *

Изолятор — тесная горница с земляным полом, — уже гудел от суеты: Аглая раскладывала чистые дерюги на койки, а две девки, помощницы, мели полы, чадя карболкой. Трое новых больных, привезённых на телеге, лежали на лавках, тихо постанывая.

Семейство Ковалевых — отец, мать и сын. Повезло еще, что трех дочерей глава семейства неделю назад свез к тетке погостить — те и не заразились. Остальных же удача прошла стороной.

Иван Павлович подошел к мужчине.

— Федор, — подсказала имя Аглая.

Тот дышал тяжело. Доктор коснулся его лба, отметил температуру — под сорок. Как печка!

— Фёдор, — позвал Иван Павлович. Тот слабо откликнулся, — когда занемог? Что ел, пил?

Мужчина кашлянул, его глаза, мутные, с трудом сфокусировались на лице врача:

— Позавчера, господин доктор… Живот скрутило, жар к вечеру. Думал ерунда, с кем не бывает? А ночью хуже. Днём вообще… думал помирать. Мы к Матрене ходили, травнице. Чтобы полечила. Она воду дала, заговорённую, мол, от хвори бережёт. Вся деревня брала…

Жена Федора, услышав его, кивнула:

— Точно, Матрена… Сказала, святая вода, от напасти. Пили все, я, Фёдор, Гришка… Не помогло. Грешные мы, значит, не помогает заговор.

— А где она эту воду взяла? — насторожено спросил доктор.

— Источник… у Рябиновки, Матрена там брала… Святой источник, лечебный…

— Лечебный… — сквозь зубы процедил Иван Палыч. Сомнений насчет источника заразы уже не оставалось.

Матрена-травница набрала воду из заражённого источника, разнесла тиф по Зарному. И теперь неизвестно во что это все выльется. Нужно навестить эту лекаршу, объяснить основные принципы санитарии, растолковать, что своими «добрыми» намерениями она фактически травит людей. И сделать это как можно скорее, пока Зарное не сгорело в лихорадке.

Доктор вымыл руки со спиртом, вернулся в кладовую. Глянул на сейф и вновь подумал о том, что ему совсем недавно сказали ревизоры. Морфин, печать, ключ от хранилища… Вот так дела!

Иван Палыч открыл сейф, проверил склянки — всё на месте, как он оставил днем. Печать, круглая, с гербом больницы, лежала там же, в шкафу, запертом, как всегда. Ключ от шкафа был только у него и у Аглаи. Тогда как появился этот поддельный бланк? Кто-то каким-то образом подделал ключ, чтобы достать печать? Может, выкрал, пока доктор спал, сделал слепок, потом вернул… как в шпионских фильмах.

Доктор нахмурился. А может, все проще?

Аглая? Его верная санитарка, с веснушками и карими глазами, что кипятила воду, раздавала маски, ухаживала за Ефросиньей? Она знала где лежит ключ, она открывала шкаф, когда он просил достать бинты или йод. Но зачем ей морфин? Отдавала его Субботину? Нет, в это сложно поверить. Чушь какая-то!

Иван Палыч усмехнулся и даже потряс головой, отгоняя кощунственные мысли.

Но факты…

Всё сводилось к ней — к Аглае, у которой был доступ, у которой была возможность. Иван Павлович скривился — осознание этого причиняло ему почти боль.

— Нет, этого не может быть! — прошептал он. — Просто не может быть…

Глава 4

— Здравствуй, Мефодьич, — здороваясь со школьным сторожем, Иван Палыч вежливо приподнял шляпу.

Вообще, шапку давно пора бы носить, но, сейчас, «на выход», лучше уж шляпа. И новое пальто, недавно купленное в магазине готового платья за пятнадцать рублей. Чтоб чиновные «крючкотворы-проверяльшики» видели — доктор никакой вины за собой не чувствует и уважение к себе не потерял.

— Анна Львовна на уроках?

— Да, господин дохтур, так. Четвертый урок. Только что начали…

— Спасибо… А городских господ мне где найти?

— Так в приступке расположились. Где я обычно чаи пью, — рассмеялся сторож. — Комнатенка-то небольшая, а и по правде сказать — чулан. Однако ж, с окном, и стол имеется, и круглая печка. Анна Львовна распорядилась еще один стол принести, два стула. Так что сидят, шуршат бумагами. Я им чайку согрел. Не отказались, да послали в трактир за ситным.

— Работают, значит… Ну-ну…

Иван Палыч невесело усмехнулся, и вошел в коридор.

— А, скажите-ка, ребята, кто каких лесных птиц знает? — из приоткрытой двери донесся звонкий голос учительницы. — Ну, ты, Никита!

— Голубь, Анна Львовна! Еще — воробьи.

— Не, это не совсем лесные… Кто там руку тянет? Лешенька! Ты же второй класс — у вас свое задание, забыл? Все задачки решил? Нет? Вот и решай себе… А мы вот, Катеньку спросим… Ну?

— Тетерев, Анна Львовна! Еще рябчик… кукушка еще…

Улыбнувшись, доктор, стараясь не скрипеть половицами, прошел дальше. Вдруг подумалось — вот ведь, война идет, а двух важных чиновников от дела отвлекли, в какую-то дыру с проверкой послали. Конечно, может, они только этим и занимаются. Такое впечатление, что в России-матушке контролерщиков да проверяльщиков куда как больше работников. И у всех жалованье… да неплохое. Поди, не как у Анна Львовны — тридцать пять (с библиотекой) рублей. Да уж, на одного с сошкой — семеро с ложкой…

Что ж…

Вежливо постучав, доктор толкнул дверь:

— День добрый! Андрюшка, мальчишка, прибежал. Сказал — звали.

— Звали, господин Петров, звали… — поправив очки, поднял голову узколицый тип, худой и длинноносый.

Старший ревизор… Как бишь его? Лядов. Кажется, Петр Иваныч… Нет! Петр Фомич…

— Вопросы у нас к вам, господин доктор, имеются. Впрочем, вы уже знаете, — толстяк-помощник, Буров, достав несвежий платок, вытер со лба пот.

— Ну-с… Мы заканчиваем уже, — по-лошадиному передернул плечами Лядов. — Вот и интересуемся… Объяснительную написали?

Расстегнув пальто, доктор вытащил из кармана сложенный вчетверо листок и протянул ревизору:

— Вот. Извольте.

— Ну-ка, ну-ка… поглядим…

Снова поправив очки, Лядов желчно ухмыльнулся.

— Погляд-и-им… Ага…

Быстро прочитав объяснительную, ревизор предал ее коллеге и, склонив голову набок, с прищуром глянул на доктора:

— Вот вы, милейший пишете, что не в курсе. Так?

— Ну, так, — нервно кивнул Иван Палыч. — Там же написано.

Лядов хихикнул:

— Так я и говорю… Вот, пишете свои предположения. Что подпись не ваша, что печать подделана… Силантий Прокофьевич, так?

— В точности! — покивал толстомордый.

— Но, если так… Тогда будьте добры, подтвердите! — последнюю часть фразы ревизор произнес громко, почти что выкрикнул. — Да-да, подтвердите! Если будет, чем… И сроку вам — три дня! Не подтвердите — пойдете под суд. Подтвердите — получите выговор за халатность. Я понятно объясняю?

— Вполне, — усмехнулся Иван Палыч.

Подтвердить… Интересно, как? Обратиться к новому становому, к Лаврентьеву? Тот, кажется, человек неплохой. Может, чем поможет.

— Полицейские расследования затевать не советую, — встав из-за стола, Буров подошел к окну, закрыв свет грузной своей фигурой.

Посмотрел куда-то, высморкался, обернулся:

— Да-да, не советую. С таким делом они возиться не будут. Заволокитят, к бабке не ходи!

К бабке… А к бабке надо бы зайти! К Матрене, травнице, предупредить насчет заразы. Что б «святую воду» из зараженного колодца не брала…

— Вижу, все же задумались, — поднимаясь, Лядов зябко потер руки и снова передернул плечами.

«Словно застоявшийся конь», — неприязненно подумал доктор.

— Ну-с, что ж — здесь мы закончили… — ревизор снял с вешалки пальто. — Идемте, Силантий Прокофьевич…

— Петр Фомич! Так, может, в трактир? Пообедаем.

— В деревенский-то? — распахнув дверь, презрительно прищурился Лядов. — Отравят еще, не дай, Бог! Лучше в станционном буфете перекусим. Или уж потом, в городе… Господин Петров! Нам бы экипаж до станции. У кого можно нанять?

— Так в трактире и спросили бы…

— Опять этот трактир! Ладно… Я пошел, Силантий Прокофьевич. Догоняйте.

— Ага-с…

Торопливо накинув пальто, Буров скользну в дверь и вдруг обернулся на пороге:

— Сударь! Что подпись не ваша — видно, у меня глаз наметанный. Так что ищите в городе эксперта, писаря… лучше из казенного присутствия. А насчет печати — тут ничего сказать не могу. Ну, что ж — бывайте. Да! Вот ваш докУмент — для экспертизы…

От неожиданности Иван Палыч даже забыл поблагодарить. Подпись… печать… писарь из казенного присутствия… Из государственной конторы, в переводе на человеческий язык…

Некогда только ездить! Тиф этот чертов, пациенты… И все же, нужно будет выбраться в город хотя бы на пару-тройку часов… Эх, мотоцикл бы! Не было бы проблем. Кстати, надо бы заглянуть в кузницу. А уж потом — в город. Может, нужна какая деталь?

* * *

В кузне летели искры. Кузнец Никодим в кожаном фартуке деловито ковал какую-то непонятную треногу. Слева от входной двери, у рукомойника, тускло поблескивал прислоненный к стеночке мотоциклет. Рядом, на верстаке, лежал разобранный карбюратор, еще — какие-то журналы и небольшая книжечка — «Житие Святаго Николая, епископа Мир-Ликийскаго». Ну да, чему тут еще лежать-то? Уж точно, не сочинениям господина Чернова, социалиста-революционера.

Подойдя к наковальне, доктор громко поздоровался.

— А! Иван Палыч! — обернулся кузнец. Сильные, жилистые руки его лоснились от пота. — Чутко погоди… Посмотри вон, журналы.

«Фотографический листокъ», «Фотографическия новости», «Фотографическое обозрение»…

— Одна-ако! — не сдержав удивления, доктор присвистнул. — Это откуда ж такие?

— Батюшка наш принес. Отец Николай, — утерев пот, пояснил кузнец. — Треногу от фотографического аппарата в починку, и вот — журналы да Житие. Знает, что почитать люблю.

Батюшка — фотограф-любитель? Вот это — да-а… Ну, а почему бы и нет? Хобби есть у многих.

— Про мотоциклетку твою скажу так… — поставив треногу в угол, Никодим вымыл под рукомойником руки. — Езжай-ка ты, Иван Палыч, в город. К Нобелю, на склады. Спросишь там топливный жиклер. Может, и есть у них. А нет, так закажешь!

— Спасибо! Уже бегу… Прямо на станцию.

* * *

Подморозило. Налетевший ветер гнал по заснеженному полю поземку. Поежившись, доктор похвалил себя за то, что все-таки надел зимнюю беличью шапку. Не помешало!

По дороге на станцию молодой человек все думал об Аглае. Неужели — она? Нет, быть такого не может, Аглая — девушка честная. Если только ее вокруг пальца не обвели… она уж такая доверчивая. Впрочем, как и многие деревенские.

Иван Палыч успел вовремя. Уже объявили посадку, и к платформе, пыхтя, подошел локомотив, окутанный клубами дыма и пара.

Извозчик домчал доктора до госпиталя за двадцать минут. Пришлось дать лишний пятак — за скорость.

— Благодарствую, барин! Н-но!

Тряхнув густой, белой от инея, бородою, возница подогнал лошадь.

За столом, на посту, сидела старя знакомая — дежурная сестричка.

— Здравствуйте, Юленька! — сняв шапку, молодой человек широко улыбнулся. — Что, господина Гробовского еще не выписали?

— Ой! Иван Палыч! — узнав, обрадовалась девушка. — Как там у вас с тифом? Боретесь?

— Да куда ж нам деваться-то?

— А господина Гробовского только на той неделе выпишут. Я слышала, как доктор говорил.

— Так я пройду, навещу?

Постучав, доктор толкнул дверь. Поручик, все в том же халате, сидел на заправленной койке и читал «Русское знамя». На этот раз не ругался, скорее, наоборот.

— Здравствуйте, Алексей Николаич!

— А! Господин Петров… — Гробовский отвлекся от газеты. — Что-то вы зачастили?

— На этот раз — по делу к вам…

— Тогда в коридорчике постоим, поболтаем.

Кивнув, поручик поднялся на ноги и, оглянувшись на соседей, вышел в коридор следом за Иваном Палычем.

А что терял Иван Палыч, рассказывая все про свое дело с поддельной подписью? Ничего. А Гробовский — человек опытный. Может, чего и подскажет.

Он слушал доктора очень внимательно, иногда задавая вопросы, после чего задумчиво уставился в окно.

— Вот что, любезный… Дам я тебе один адресок. Любопытный господин — гравер и резчик. Мы его привлекаем в качестве эксперта, так что справку дадим… Он вам все скажет, что по поводу вашей бумажки думает. И про подпись, и про печать… Что касаемо вашей санитарки… Мало вериться, что она. Составь-ка список, кто с ней ближе всех? Кто часто общается? Домашние — не исключение…

— Понял, Алексей Николаевич! Спасибо. Выздоравливайте… ну а я побежал.

Гравер жил неподалеку от госпиталя, так что молодой человек с удовольствием прошелся пешком.

Вот и нужная улица, дом — обычная «доходная» шестиэжтажка, что строили богатые купцы.

Третий этаж… А гравер не такой уж и бедный! Просторное парадное, лестницы, лифт…

«А. П. Везенцевъ, мастеръ-граверъ» — гласила висевшая на двери латунная табличка.

Доктор покрутил звонок.

— Иду… иду уже…

Щелкнул замок. Дверь нерешительно приоткрылась.

— Доктор Петров, Иван Павлович, — сняв шапку, церемонно представился гость.

— Доктор? — цепкие светлые глаза внимательно изучали визитера. — А я не больной!

— Ах, забыл… вот!

Иван Палыч протянул записку.

— Ах, вас Алексей Николаевич послал? Так бы сразу и сказали.

Гравер откинул цепочку, распахнув, наконец, дверь. Живенький такой старичок с венчиком седых волос и остроконечной бородкой. Небольшого росточка, юркий и подвижный, как ртуть.

— Вот, сюда проходите, в кабинет… Пальто и шапку — на вешалку, обувь можете не снимать. Присаживайтесь, прошу!

Послушно опустившись в кресло, гость вытащил документ.

Усевшись за широкий стол, Везенцев тут же включил электрическую настольную лампу под зеленым абажуром и, взяв увеличительное стекло, принялся внимательно изучать бумагу.

Потом поднял глаза и, протянув визитеру чистый листок, пододвинул бронзовый письменный прибор с пером, чернильницей и пресс-папье с ручкой в виде позолоченного амурчика:

— Напишите-ка что-нибудь, молодой человек. Все равно, что… И распишитесь.

— «Я свободен, словно птица в небесах», — взяв листок, вслух прочитал гравер. — Это чьи же стихи? Верно, кого-то из новых? Маяковский, Блок? А, впрочем, неважно… Ну, что вам сказать?

Старичок принялся рассматривать слова через лупу.

— Интригующе, весьма интригующе, — пробормотал он, обращаясь скорее к росчеркам, чем к Петрову. — Подпись ваша, вне всяких сомнений, подделана! Заключение я напишу… почерк тоже не ваш… Вот посмотрите, для сравнения, ваш текст: наклон стабильный в пятнадцать градусов вправо, с равномерным нажимом пера, с плавным переходом от утолщённой линии к тонкой. Буква «а» округлой конфигурации, «о» — эллиптическая, — он поднял взгляд, улыбнулся. — Такое ощущение, будто вы перо впервые держите! Как будто до этого писали чем-то другим. Старательность ощущается школьная. Вроде доктор, должны писать много. Ну да ладно. А вот здесь, смотрите, в принесенном документе, наклон больше, и «о» более округлая. Явная имитация.

— Так значит…

— Фальсификация, мой друг. Средней руки фальсификация. Признаюсь, видел я и лучшие образцы. Здесь же, — старичок с сожалением пожал плечами. — На «троечку».

— А что насчет печати?

— Печать тоже подделана. А вот она, смею заметить — весьма искусно! Не опытный взгляд не отличит.

Встав, доктор задернул от выглянувшего вдруг солнца шторы:

— Да, да — искусно! Но по характеру нажима можно сказать, что это не бронза, не плотный каучук… Скорей, дерево. Бук, клен ясень…

— Дерево?

— Ну да. Это самый удобный материал — вырезать можно легко. Здесь же… — старичок кивнул на печать, — видно, что вырезали тонко и точно, очень искусная рука… Но в то же время… — эксперт замялся, принявшись кусать в сомнениях нижнюю губу, — мелкая работа, пальцы должны быть тонкими. Словно бы рука подростка делала…

Кораблик! Кораблик с тонкими мачтами, вырезанными с ювелирной аккуратностью… выточенные из коры паруса, прорезанные узорами, гладкий, как лакированный, корпус… — вдруг припомнил Иван Палыч.

Его как ушатом ледяной воды обдало. Вот так новость! Андрюшка? Неужели — он? Но, зачем? Или кто-то заставил, подкупил… Хм… Нетрудно догадаться — кто!

— Если достанете образец почерка подозреваемого, привозите. Я могу сличить, — прощаясь, напомнил старик.

— Весьма обяжете, любезнейший Аристарх Петрович! Весьма!

И что теперь с Андрюшкой? — уже в поезде размышлял молодой человек. Ну, для начала нужно дождаться результатов экспертизы почерка. И хорошо бы отыскать поддельную печать. Как? Вот вопрос. Верно, придется надавить на парнишку, подключить станового.

Кстати, у Нобеля топливного жиклера не нашлось, пришлось заказывать. Правда, приказчик обнадежил: мол, из Москвы всегда привозят быстро. Эшелоны проходят часто, по пять-шесть составов каждый день.

— У нас с проводниками обычно пересылают-с…

С проводниками… Ну, хоть так.

* * *

Едва доктор вошел в больничку, как Аглая тут же бросилась к нему едва ль не с объятиями:

— Ну, Иван Палыч, как? Удачно все?

— Да почти…

— Слава Богу!

— Аглая… — снимая пальто, обернулся доктор. — Андрюшка не приходил еще?

— Уже! — девушка рассмеялась. — На задах снег чистит.

— А позови-ка! Сама потом по палатам пройдись, глянь.

— Ага, Иван Палыч. Я сейчас. Быстро.

Девушка тут же исчезла в дверях.

— Армячок-то накинь! — запоздало выкрикнул доктор. — Эх, егоза… шустра больно!

В дверь заглянул Андрюшка.

— Иван Палыч, звали?

— Звал, звал. Бери стул — садись. Телогрею повесь вон, на вешалку.

— Ага.

— Андрей… Ты ведь у нас грамотный? Писать умеешь?

Главное сейчас было не спугнуть парня, ибо кто бы знал, что он тогда выкинет?

— Ну-у, могу, — усевшись, парника кивнул, светлые глазенки его испуганно забегали… Или просто так показалось? Эх… как бы раньше времени не догадался.

— Вот что, Андрей… Нужно карточки заполнять на больных. Только там надо писать разборчиво и красиво. Самому то мне времени нет совсем, помощник нужен. Вот и посмотрим… Бери-ка бумагу, перо… Да чернильницу-то подвинь поближе — закапаешь! Готов?

— Да!

— Ну, пиши тогда… «Я свободен… словно птица в небесах…». Написал? Молодец. Иди, чисти дальше… Да, Аглае скажи — путь зайдет.

* * *

Узнав у санитарки адрес травницы Матрены, доктор вновь надел пальто и шапку. Слава Богу, травница жила недалеко, возле церкви.

Кода Иван Палыч подошел к плетню, старушка как раз возилась во дворе — складывала колотые дровишки в поленницу. Проворная такая старушка, вовсе не ветхая. Да какая там старушка? Поди, и шестидесяти еще нет.

— Матрена? — подойдя ближе, позвал Иван Палыч.

За забором вскинулся, залаял пес. Обычная пегая, с рыжими подпалинами, дворняга. Но большая, зубастая… Такой попадись на зуб!

— Яшко, цыть!

Женщина обернулась… и, бросив дрова, принялась часто-часто креститься.

— Матрена, я ваш доктор!

— Я ведаю, ведаю…

— Мне бы с вами поговорить! Знаете, не берите больше святой воды из колодца у Рябиновки! Вода-то заразная. Там эпидемия, понимаете? Тиф…

— Водица свята, свята…

Махну рукой, травница скрылась в избе. Снова залаял пес.

— Вот и поговорили, — подал плечами доктор. — Что ж, придется еще разок навестить. Может, удачнее сложится.

— Баба Матрена у нас нелюдима, Иван Палыч! — за спиной вдруг послышался звонкий девичий голосок.

Доктор обернулся… и тут же улыбнулся, увидев знакомую девушку — из тех, что помогала Аглае в больнице. Лет пятнадцати, худенькая, но румяная, с круглым курносым лицом. Валенки с галошами, приталенный собачий полушубок — экая модница! Из-под вышитого шерстяного платка — толстая светлая коса с синею лентой.

— Здравствуй, Глафира! Спасибо, что заходишь.

— Ништо-о! А вы, коли к Матрене-травнице, так лучше батюшку нашего попросите, отца Николая, — вдруг посоветовал девчонка. — Он ей скажет, и она вас послушает. А та-ак… Пустое дело! Не любит она чужих… Так-то баба Матрена — хорошая, добрая. А вот другая травница, Марфа, чистая ведьма! Недаром волчий треух носит. Говорят, заговорами-наговорами не брезгует все время у кладбища ходит. Уж сколько отец Николай ей говорил — куда-а там!

«Какой же я чужой?» — хотел было спросить доктор, но, раздумал и, махнув рукой, поспешил к церкви.

Молодой — лет тридцати — мужчина в рясе как раз возился на церковном крыльце — что-то подкрашивал.

— Отец Николай? Здравствуйте.

— И вам не хворать, сын мой, — лицо священника, обрамленное рыжеватой бородою, оказалось вполне симпатичным, серые глаза смотрели доброжелательно и прямо. — Вы же доктор? Слышал про вас… А я здесь недавно… с фронта…

Тут только Иван Палыч заметил, что правая рука священника как-то плоховато двигается. Верно, ранен. Списали.

Как бы начать разговор о травнице?

— Это ваши журналы у кузнеца Никодима?

— А, про фотографии! — улыбнулся батюшка. — Мои. Грешен, балуюсь. А на войне вот, пригодилось. Тоже пришлось снимать… Даже, не поверите, с аэроплана! Господи, что же я… Вы ведь в храм Божий! Пожалуйста, проходите. Желаете свечку поставить?

— Обязательно! Один вопрос… Не знаете такую бабушку Матрену?

— Матрену-травницу? Конечно, знаю, — кивнув, священник потеребил бороду. — Своеобразная женщина, правду сказать. Но, в душе у нее — Христос! Не как у иных… Так у вас к ней какое-то дело?

Доктор честно рассказал обо всем. О тифе, о возможности заражения, о «святой водице»…

Отец Николай выслушал все на полном серьезе:

— Понял вас, Иван Павлович. Обязательно поговорю. Сегодня же. И не только с Матреной.

Конечно же, Артем зашел в церковь. Помолился, уж как умел, поставил свечки. Благостно все вышло, красиво. Даже дьячок, и тот нынче оказался трезвым. Верно, под влиянием батюшки.

Выйдя из церкви, доктор прошел мимо кладбища и тут, на узенькой заснеженной тропке, повстречал неприветливую старуху в старом овчинном полушубке и в волчьей шапке — треухе.

Не про нее ли предупреждала Глафира? Как ее… Марфа, ведьма… Так видел ее уже… Говорят, она и в больничку раньше травы носила. Раньше…

— Проходите, бабушка, — вежливо посторонился Иван Палыч.

Старуха неожиданно остановилась, ожгла доктора злым ненавидящим взглядом.

— Ты-ы-ы! — крючковатый палец устремился прямо в лицо.

Тонкие губы искривились, полетели брызги слюны:

— Ты не наш, не наш… не Иван Палыч! Демон ты! Демон! Я вижу… Демон!

Глава 5

Зарное к вечеру укуталось в морозный туман, и больница казалась островком в море теней.

Иван Палыч, вернувшись из церкви, сидел в смотровой и задумчиво вертел в пальцах конверт с сургучной печатью. Письмо пришло из города, от того самого эксперта — Везенцева, коллеги Гробовского. Старичок на удивление быстро ответил ему и, кажется, отправил ответ с тем же почтальоном.

Доктор распечатал письмо и, хоть уже и догадывался о сути содержания, принялся читать. Строчка за строчкой.

Текст был предельно ясен:

'Уважаемый г-н Петров. Проведённый мною сравнительный анализ образцов подчерка, предоставленных вами, не оставляет сомнений: подписи под накладными на морфин, якобы сделанные вами, и те образцы подчерка, которые вы выслали, выполнены рукой одного и того же лица. Исключения быть не может.

С уважением,

г-н Везенцев'

Андрюшка. Значит все же он. Вот так талант отыскался! И поделки из дерева вырезает, и подписи подделывает. Уж лучше бы продолжал кораблики вырезать, чем бухгалтерские печати. И что теперь делать? Сдать Андрюшку Лаврентьеву, становому, в полицию? Пацана быстро определят в места не столь отдаленные. А у парня еще целая жизнь впереди, не ломать же ее. Нет, нельзя его в полицию. Поговорить для начала нужно. Ведь не сам же он умудрился такое провернуть. Да и зачем ему морфий? Тут рука другого человека чувствуется, знакомого уже доктору. Но нужно все узнать из первых уст.

— Аглая! — крикнул он в коридор. — Позови Андрюшку, пусть зайдёт.

Раздались глухие стуки валенок по полу — санитарка пошла звать мальца.

Иван Палыч тем временем достал из ящика кораблик, что Андрюшка подарил Аглае, положил его на стол. Гладкий корпус, тонкие мачты, паруса с узорами — работа мастера, тонкая, детальная. Умеет же!

Дверь скрипнула, и в комнату вошел Андрюшка. Его армячок, мокрый от снега, свисал с худых плеч, а серые глаза, обычно веселые, теперь бегали, как у загнанного зверька. Мальчик скинул шапку, рыжая макушка растрепалась. Увидев кораблик, парень замер, словно бы о чем-то подозревая.

— Садись, Андрей, — Иван Палыч указал на стул. — Разговор есть.

Тот сел, спросил:

— Иван Палыч, карточки будем заполнять?

— Нет, не карточки, — покачал тот головой. — Видишь, кораблик твой? Аглая хвалила, да и я повторюсь — мастер ты. Мачты, паруса, всё тонко, аккуратно. Умение редкое.

Андрюшка широко улыбнулся.

— Спасибо! Я старался.

— Но не только кораблики ты режешь, правда? — Иван Палыч, понизив голос, подвинул кораблик ближе. — Печати тоже. Из бука, ясеня. Тонкая работа, Андрей. Как та, что на бумагах с морфином стояла.

Андрюшка, вздрогнув, побледнел. Глаза паренька, вдруг в миг наполнившиеся слезами, округлились. Парень вскочил, затараторил:

— Иван Палыч, я… я не хотел! Клянусь, не хотел! Он сказал просто бумажку подписать, для дела, мол, никому худо не будет! А потом… потом печать велел, я не знал, что… говорит, сможешь повторить… — он всхлипнул, слёзы покатились по щекам, худые плечи затряслись. — Не сдавайте меня, Иван Палыч, дядька убьёт, в полицию отдаст, я ж не вор, клянусь! Я больше не буду.

— Тихо, Андрей, не плачь. Сядь. Я не сдам тебя Лаврентьеву, не бойся. Но правду расскажи мне, всю. Кто «он»? Что велел? И про печать, и про подпись. Всё, как было.

Андрюшка, шмыгнув носом, кивнул.

— Расскажу…

— Что за дядька, про которого ты говоришь? — спросил Иван Палыч.

— Мой, родной, — ответил парнишка.

— Постой, ты же говорил, что у тебя нет родных.

— Говорил. Но выяснилось, что есть!

Андрюшка, вытерев слёзы рукавом, поднял голову, улыбнулся:

— Он сам сказал, Иван Палыч! Я у трактира стоял, дрова для Аглаи нёс, а он подошёл, здоровый такой, в шубе. Спросил, кто я, откуда, что тут делаю. Говорит, что не видел меня тут раньше. Я сказал, что сирота, в больнице помогаю, родителей не помню. Он тогда засмеялся, хлопнул по плечу, говорит: «Я, Андрей, брат твоего отца, твой дядя родной получаюсь! Кровь родная!». Я так обрадовался, Иван Палыч, у меня ж никого, кроме дядьки Игната, так он ведь дальний родственник, двоюродный, и то сводный. А тут — родня, близкая!

— Вон значит как, — нахмурился Иван Палыч.

— Ага. Я говорю, что не помню его, а он говорит, что редко приезжал к нам, когда я еще совсем маленький был. Про папку мне рассказал, говорит, хороший человек был. Сказал, что я на него похож. Только велел мне молчать, никому не говорить, мол, дела у него казённые, секретные, а родство потом объявит, как время придёт. Наверное, он в советниках Императора работает, я так думаю. Шпионов ловит, поэтому и секретность такая.

— Эх, Андрюша… — тяжело вздохнул доктор. И усмехнулся: — А зовут твоего дядьку как? Случаем не Субботин Егор Матвеич?

— Нет, отчего же? И вовсе не так.

— А как? — удивился доктор.

— Дядя Сильвестр…

* * *

В помещении повисла пауза.

— Сильвестр? — удивленно пробормотал Иван Палыч, не ожидав такого поворота.

— Ага.

— Вот так номер… Ну, и что же дальше, Андрей? Про печать, подпись — как было?

Андрюшка, проглотив ком, продолжил:

— Он узнал, что я вырезаю кораблики, лошадок. Похвалил, сказал, что у отца у моего тоже так же получалось. Спросил, могу ли печать сделать, деревянную, для дела, мол, казённого. Я сказал, могу. Он дал рисунок, показал, как герб больницы сделать. Я вырезал, Иван Палыч, за ночь, думал, для добра, все-таки дядька, родня. Разве он плохое сделает? А потом он бумагу принёс, сказал, подпиши, как ты, мол, умеешь писать, я ж грамотный, в школе учился. Я подписал, он сказал, это для учёта, для больницы, а я поверил…

Иван Палыч выдохнул, прикрыл глаза.

Сильвестр… вот ведь гниль болотная! Пацаненка в свои грязные делишки втянул!

— Верю, Андрей, — ответил доктор, видя, что паренек вновь начинает дрожать. — Ты не вор, тебя обманули. Но дело серьёзное, Сильвестр обманул тебя подло — не дядя он тебе никакой, и не для добра он это все затеял. Молчи пока, никому ни слова, даже Аглае. Понял?

— Понял, Иван Палыч… Спасибо, что не сдаёте… Я больше не буду, клянусь!

Артём, хлопнув его по плечу.

— Ладно, беги. Не расстраивайся. И с Сильвестром больше не пересекайся.

Паренек убежал, оставляя доктор наедине со своими мыслями.

Это что же получается?

Не Субботин главный в этом мутном деле, а Сильвестр. Неожиданно. Тогда зачем Субботин ездил в аптеку Евтюхова, где Иван Палыч видел его, когда выбирал пластинки?

Пазлы головоломки сошлись довольно быстро.

Сильвестр, наживаясь на контрабанде спирта, решил сыграть крупнее — на морфине. Казённый, строго учтённый, наркотик — золотая жила. Тем более когда есть такой рынок сбыта в виде богатенького и зависимого Субботина.

Подделав документы с помощью Андрюшки, наивного сироты, что поверил в «дядю», Сильвестр состряпал накладные: пятьдесят склянок вместо десяти, печать больницы, подпись, похожая на подпись главного врача. Эти бумаги Сильвестр продал Субботину, для которого морфин — дороже жизни. А тот и затарился в аптеке. Отсюда и нехватка, о которой сообщили ревизоры: в аптеке морфин отпущен по документам больницы, а вот до больницы он так и не дошел.

Иван Палыч почувствовал, как злость сжимает грудь. Вот кого нужно брать под белы рученьки и вести в клетку! Только…

Иван Палыч понимал, что ничего у него на Сильвестра нет, кроме показаний мальчонки. А что эти слова против матерого вора? Сильвестр сразу же пойдет в отказную. И самого парня же и подставит — мол сам пацан все делал, а он тут ни при чем.

Нет, тут надо иначе. Только вот как? Эх, с Гробовским бы переговорить. Он больше в этих делах смыслит, опыта имеется у него. Однако сегодня уже до него не пойдешь — поздно. Завтра, с самого утра — к нему! А сейчас…

Спать не хотелось, да и нельзя было — его дежурство в больнице. Иван Палыч достал из ящика тетрадь, принялся водить затейливые каракули, погруженный в думы.

За стеной стонали больные. Эх, лекарства бы им дать…

Иван Палыч вспомнил, что хотел кое-что попробовать.

Пенициллин, насколько Иван Палыч помнил, изобретен был в 1928 году Флемингом. Получается, еще двенадцать лет ждать. Так может, ускорить процесс?

Иван Палыч не сдержался, улыбнулся. Сколько всего можно сделать пораньше! И даже не только лекарства. Например, «придумать» какую-нибудь песню Beatles. Или написать «Гарри Поттера». «Открыть» рок-н-ролл, выдав его за «народные танцы индустриальной эпохи». Защитить диссертацию про строение атома, правда если начнут задавать вопросы, он едва ли суметь объяснить, как работает даже паровой двигатель. Послание потомкам оставить, вроде катренов Нострадамуса «Не связывайтесь с художником из Австрии, у него идеи… плохие».

Или, хотя бы, все тот же пенициллин получить — вещь в больнице весьма нужная.

Но есть проблемка… Даже можно сказать ряд трудностей.

Пенициллин — это антибиотик, производимый плесневыми грибами рода Penicillium, эффективен против бактерий, таких как стафилококки и стрептококки. Незаменимое лекарство, которое спасло жизни миллионам людей. Спасет, если быть точным…

Основная задача его получения — найти подходящий штамм плесени и выделить активное вещество. Звучит просто, но в условиях Зарного, где нет микробиологических лабораторий — нереально. А ведь нужно еще и культивировать и извлечь этот самый пенициллин. А очистка и стабилизация… Пенициллин крайне нестабилен: разрушается при нагревании, в кислой или щелочной среде. Нужны низкие температуры. А еще нужны фильтры, хроматограф, ферменты… много чего нужно.

Нет, нужно быть объективным. С пенициллином пока не получится.

Тогда, может… вакцина? Она, правда, уже есть, изобретена, но даже в городе ее не найдёшь, а уж цена ее — продай всю больницу вместе с мотоциклом, и то не хватит людей вакцинировать. Да и эффективность ее очень далека от современных стандартов. Вот если бы улучшить ее, сделать доступнее…

Иван Палыч нацарапал пером в тетрадке слово «План» и принялся дрожащей от возбуждения рукой писать.

Для начала нужно понимание поставленной задачи. Вакцина — это инактивированная (иными словами убитая) бактерия, вводимая инъекционно. Она стимулирует иммунный ответ организма, который начинает вырабатывать антитела против патогена, не вызывая болезни.

Что нужно для ее создания?

Иван Палыч вывел в тетрадке: «Микроскоп, автоклав, центрифуга, стеклянные сосуды, спиртовая горелка».

Написал — и задумался. Микроскоп можно выписать из города. С горелками и сосудами тоже проблем не будет. А вот автоклав и центрифуга… Тут нужно подумать.

Что еще?

Иван Палыч продолжил записывать: «Материалы: агар (для выращивания бактерий), желатин, питательные бульоны (на основе мяса или зерна), химикаты (формалин, фенол, спирт)».

С болезнью, если можно так выразиться, «повезло» — микробы Salmonella typhi, которые вызывают брюшной тиф, обычные, их легче культивировать вне клеток. Значит мороки меньше будет. Образцы можно взять у больных. Материала предостаточно!

Дальше. Полученные бактерии подселить на агар для культивирования. Тут важна постоянная температура в 37°C. Этого тоже можно добиться. Дежурство, строгий контроль.

Далее — инактивация бактерии. Для этого нужно убить саму бактерию, сохранив ее антигены. Для этого можно использовать нагревание до 60°C в течение 30–60 минут. Это убьёт Salmonella typhi, но сохранит структуру бактериальной стенки.

Потом — проверка. Если повторное подселение на питательную среду не даст роста, значит вакцина готова!

Конечная стадия — очистка и подготовка. Отфильтровать, развести вакцину в физрастворе, проверить концентрацию и… сделать всем вакцинацию.

Если все выполнить правильно, то эпидемии можно избежать.

Иван Палыч отложил перо, взгляну на исписанные листы.

«Ставить сразу всем лучше не стоит, — подумал он. — Лучше протестировать на добровольцах, и начать с малых доз».

Да, это правильней.

— Риски… — вслух прошептал он.

Они тоже были, и очень большие. Отсутствие современных методов культивирования и очистки снижает качество вакцины. Есть вероятность загрязнение другими бактериями. Еще инактивированная вакцина может содержать токсины, вызывающие побочные эффекты. Это не очень хорошо. И ресурсы… с ними тоже не так все просто.

За окном что-то скрипнула, фыркнула подъехавшая лошадь.

«Только этого еще не хватало!»

Иван Палыч схватил фонарь и выскочил во двор.

Телега. В кузове, на соломе, двое — старик и женщина.

— Ефим, ты? — подсвечивая керосинкой возничего, спросил Иван Палыч.

— Я, Иван Палыч. Вот, привез тебе еще поселенцев в больницу, бери! Слегли, с Зареченской улицы, к ночи жар, понос, как у всех. К Матрене возили еще прошлым утром, да толку никакого. Она сказала, что грешные слишком они, молиться надо, в церковь идти, свечку ставить. А какая им свечка? Они сами как свечки восковые, на ногах толком не стоят, словно бы тают. Вот, к тебе привез.

— И правильно сделал, — кивнул доктор. — Ефим, помоги в изолятор их перенести.

— Мигом, Иван Палыч!

«Двое за ночь, после трёх, которых доставили утром. А сколько еще по избам отлеживаются, да „святую“ воду Матрены пьют?», — хмуро подумал доктор. Явный рост, прогрессирует болезнь, расходится, как пожар в сухом лесу. Ситуация становится критической. С этим надо что-то делать. Иначе будет поздно.

* * *

Подморозило и ночь была холодная. Она сжимала больницу в морозных черных тисках, и лишь керосинка в смотровой, чадя, отвоёвывала клочок света. Но Иван Палыч не замечал холода. Он метался между изолятором, где помогал больным и кладовой, которую сейчас в срочном порядке переоборудовал. Смешно конечно — пыльную кладовку превратить в лабораторию. Однако же намерения доктора были самыми серьёзными.

Комнатка, тесная, с земляным полом и паутиной в углах, пахла плесенью и старыми бинтами. Иван Палыч, засучив рукава, взялся за дело. Ведро с водой, тряпка — и вперед драить стены, счищать грязь, пока они не заблестели, как в операционной. Щели в досках он заткнул паклей, найденной в ящике, чтобы изолятор не дышал заразой. Окно заклеил бумагой, оставив щель для воздуха, — пыль и микробы не должны проникнуть. Стол, старый, шаткий, он укрепил клиньями, протёр спиртом. Пол выстлал соломой, потом сверху положил доски, что остались еще с ремонта после пожара. У порога сделал санитарный проход, туда же поставил ведро. Потом нальет в него раствора, для обработки обуви при входе.

Склянки и мензурки, что пылились в шкафу, Иван Палыч вымыл кипятком, вытер чистой дерюгой, расставил на столе, как шахматы перед ходом. Пипетки, колбы, стеклянные палочки — всё, что нашёл в больнице, заняло место, блестя под керосинкой, что он перенёс из смотровой. Этого конечно же мало, нужна обработка в автоклаве, но пока хотя бы сбить пыль с них и отмыть от грязи.

Горелку спиртовую, старую, но рабочую, он проверил, подлив спирта из запасов.

Так, за работой, не заметил, как ночь истаяла. Отерев пот со лба, доктор оглядел кладовую: чистые стены, стол, склянки — вполне себе лаборатория. Осталось только закупить все и смело приступать к делу. Вакцина будет!

* * *

— Батюшки! Да вы чего тут?

Дверь скрипнула, показалась Аглая.

— Постой! Не заходи внутрь! — тут же крикнул доктор. — Тут чистая зона!

Аглая замерла на месте. Потом очень осторожно сделала шаг назад, будто сапер, увидевший бомбу.

— Я тут лабораторию решил сделать, — пояснил Иван Палыч.

Аглая взглянула на доктора, совсем по-матерински покачала головой — мол, чем бы не тешилось дитя, лишь бы не плакало.

— Иван Палыч, да вы ж не спали! Глаза красные, как у кролика, и лицо серое. Ляжете хоть на час, а то сами слегёте, кто нас тогда тянуть будет? Известное же дело — дежурство не обязательно все сидеть. Посмотрели больных — спят, и вы ложитесь. До утра еще встать, все проверить, и дальше отдыхать. А вы… Гробите себя почем зря!

Иван Палыч устало улыбнулся.

— Некогда, Аглая. В город еду, за агаром, мясом для бульона, за химикатами.

— Не надо! — тут же запротестовала санитарка. — Еще вы мясо в городе не брали! Ишь чего удумали — бульон варить! Да вам там костей накладут, а цену возьмут — втридорога. Я вас сама накормлю!

— Да мне не себе! — рассмеялся доктор. — Мне вакцину делать. Я потом тебе расскажу. И покажу. Ты лучше пока за больными смотри: хинин по ложке каждые шесть часов давай, воду только кипячёную, температуру тела измерять. Ну ты и так без меня все прекрасно знаешь, что делать.

Аглая поджала губы, но спорить не стала.

Доктор схватил саквояж и шагнул во двор, где Ефим, запрягая кобылу, пыхтел самокруткой. Телега, скрипя, домчала его до станции, и поезд, окутанный дымом, понёс в город, где ждали аптека, лавка и Гробовский.

* * *

Приехав в город, Иван Палыч не теряя времени, двинул в аптеку на Соборной. Повезло. Старик-аптекарь, с очками на кончике носа, выслушал его, порылся в ящиках и выложил на прилавок необходимое: агар в бумажных пакетах, формалин в тёмной склянке, спирт. В мясной лавке через дорогу, доктор взял говяжьи кости и солод для бульона, а в хозяйственной — стеклянные сосуды и пипетки.

Уже ближе к полдню поспешил в госпиталь, к Гробовскому.

— Уже не удивляюсь вам, Иван Палыч! Как к себе домой! — улыбнулся Гробовский, отложив газету. — Опять с новостями? По глазам вижу, что с новостями! Да присаживайся, мне даже интересно. Ну, выкладывай.

Доктор не стал ничего утаивать и рассказал всё: про Андрюшку, что вырезал печать и подделал подпись; про «дядю» Сильвестра; про схему с морфином; про накладные, проданные Субботину, что затарился в аптеке Евтюхова.

А Гробовский, щурясь, слушал.

— Паршивое дело, Иван Палыч, — заключил он, когда рассказ был изложен. — По всему видно, что Сильвестр — скользкий, как угорь. Слова пацана против него — пшик, он, как ты и сам догадался, тут же в отказ пойдёт, Андрюшку подставит. Это я по опыту знаю. Такие жулики мать родную продадут, лишь бы себя спасти. Улик нет, а Лаврентьев без них и не чихнёт. Сильвестр, небось, в уезде связи имеет. Субботина прижать проще, на него свидетель есть авторитетный — аптекарь. Он и подтвердить, что этот самый господин отоваривал у него морфин. А вот с Сильвестром… Кстати, как у него фамилия?

Иван Палыч растерялся.

— Я, признаться, не знаю даже…

— Вот видишь. Хитер, собака.

— Так что же теперь делать то?

Гробовский задумался.

— Вариантов никаких… Хотя, если только… не заставить Сильвестра написать чистосердечное! Поймать его на горячем, прижать, чтоб сам всё выложил — про морфин, про накладные, про Андрюшку. Но это, брат, игра тонкая, как штыком в темноте. Надо знать, где он, с кем, и подловить, пока не сбежал. Да и опасно.

Гробовский поднялся, принялся ходить по палате.

— Знаешь что, Иван Палыч, вот как поступим. Меня назавтра выписывают. Давай-ка я к тебе в Зарное и приеду. Там придумаем что-нибудь. Ближе, как говорится, к событиям.

— Уверены? У нас в Зарном тиф…

— Зараза к заразе не пристает! — отмахнулся тот. — К тому же я тебе сильно обязан. Так что не спорь — еду к тебе завтра!

— Спасибо, Алексей Николаич!

— Не переживай, разберемся. И тут как удача повернется.

— Что вы имеете ввиду? — не понял доктор.

— Либо мы Сильвестра прижмем. Либо он нас постреляет. Третьего не дано! — Грабовский вдруг зычно рассмеялся, но Иван Палыч понял, что это была не шутка.

Глава 6

План придумали по пути, в поезде. Да, собственно, у Гробовского уже имелись наметки. Проносились за окном унылые заснеженные перелески под мутным безрадостно серым небом. То вьюжило, то просто шел снег, накрывая стерню плотным грязно-белым покрывалом.

Легенда была простой: поручик просто приехал долечиваться, на консультацию к доктору, ибо Иван Палыч все же был известный человек — не зря же о нём в газетах писали?

Остановиться Гробовский решил у станового пристава, штабс-капитана Петра Николаевича Лаврентьева, которого еще с вокзала предупредил срочною телеграммой.

— Человек он честный, совестливый, — поглядывая в окно, пояснил Алексей Николаевич. — Признаться, такие в нашем ведомстве редки. Ну, так — бывший военный. И, кстати, он пока еще без семьи — не успел перевезти на новое место. Сие нам на руку!

Лаврентьев и встретил их на станции. Двуколка, запряженная резвым пегим коньком, живо домчалась до Зарного.

Доктор сошел у больницы и, вымыв руки, первым делом обошел больных. Кому-то стало чуть лучше, кому-то хуже, у большинства же никаких изменений не было — тут и не знаешь уже, радоваться тому или печалиться. Эх, вакцина! Вакцина… Если бы только удалось!

В лаборатории, вроде бы, все было в порядке, нужная температура поддерживалась не за страх, а за совесть.

— Андрюшка, эвон, дров наколол, — кивнула в угол Аглая. — А я на градусник-то смотрю! Как опустится — подкидываю дровишек… И вот что думаю — верно, углем-то получше б было. Лопатку подбросил — и забыл на час. А дрова-то горят быстро!

— Понял тебя!

Доктор согласно кивнул и вдруг улыбнулся. А все ж умная девица! Сообразила. Действительно, с углем-то меньше возни… Тем более, немного и надо-то — мешков пять.

— А где тут уголь-то можно взять?

— Так, верно, в управе же! Ну, и на станции могут продать. Однако, дорого.

Молодой человек почесал затылок:

— Дорого — недорого… Нам бы пока всего-то пару мешков. Ладно, подумаю.

— Иван Палыч! А и чайку? С дороги-то, — предложила Аглая. — Поди, устамши да и не кушамши.

— Отчего ж? — усаживаясь за стол, Иван Палыч усмехнулся. — На вокзале, в буфете выкушали чаю с баранками.

— Тю! Какие у них там баранки? — поставив на печку чайник, презрительно бросила санитарка. — А про чай — и говорить нечего! Нешто на вокзалах-то хорошего чаю дадут? А у меня от — калитки! Вкусные, с просом.

— Калитки — это хорошо! — доктор потер руки. — Да и чаек… Ну, Аглая, рассказывай — какие на селе нынче новости?

— Да какие новости? — девушка махнула рукой. — Субботин, сатанище, опять напился пьян, да в трактире дебош устроил! Приезжего офеню побил. Хотели уж за урядником посылать, да Сильвестр Петрович утихомирил.

— Сильвестр Петрович, говоришь? Ну-ну…

— Еще Митька-трактирщик… ну, половой, на охоте рябчиков запромыслил, и двух зайцев еще! Ходил, хвастал всем.

— Милое дело!

— В Рябиновке, сказал, вчера троих на погост отвезли. Все тиф!

— Жаль… — Иван Палыч посмурнел лицом. — Предупреждали же всех, чтоб кипятили воду… Ничего! Даст Бог, будет вакцина… А вкусный чаек! И калитки…

— Так мука-то казенная, с лавки! Ох, Иван Палыч, как с жалованьем-то хорошо. Век вам благодарны будем.

— Пустое… — отмахнулся врач.

Чай он пил по-городскому — из граненого, в подстаканнике, стакана. Так и не научился по-деревенски, из блюдца. А ведь пытался, в шутку — но, пытался! Растопыривал пальцы, удерживая блюдце с чаем… Не получалось! Все на себя проливал. А вот Аглая — как ловко! Надует щеки — едва веснушки не выскочат — подует, и — в прихлебку, с шумом. Как говорили — сёрбает. Впрочем, доктора сие ничуть не раздражало, скорей — забавляло.

— Так ты сказал, Андрюшка дрова наколол?

— Ну да… Какой-то смурной он нынче. Сурьезный.

— А как думаешь, можно его в лабораторию к дежурству привлечь?

— Конечно, можно! — не раздумывая, отозвалась санитарка. — А чего же нельзя? Голова у него умная.

— А кого еще?

— Глафиру можно. Она девка ловкая.

Глафиру да, можно… А вот Андрея? Можно ли ему доверять? Нужно! Иначе сам себя уважать не будет.

Что ж, пусть так и будет. И пока людей хватит.

— Иван Палыч… К Анне Львовне, небось, вечерком пойдете?

— Ну-у… скорее всего.

Артем уже давно не стеснялся. В деревне ведь ничего ни от кого не скроешь! Даже в таком большом селе, как Зарное. Все знали, что он захаживает к учительнице. А кто не знал, тот догадывался. И никто не осуждал — дело молодое! Тем более, оба не деревенские — антилегенты!

Отношения с Анной Львовной у Артема очень даже складывались. Правда, с поправкой на местные условия… ну, и на начало двадцатого века. Среди тогдашней молодежи как-то было не принято форсировать события и при первой же возможности тащить девчонок в постель. Кому уж было слишком невтерпеж — для тех публичные дома имелись и девушки с желтыми билетами. Все вполне респектабельно и легально.

Иван Палыч и Анна Львовна на людях ничего лишнего себе не позволяли, общались по-дружески, на «вы», и даже, оставаясь наедине, на «ты» переходили лишь изредка — когда дело доходило до поцелуев.

Вот и этим вечером молодые люди встретились так, мельком. Учительница выглядела усталой — принимала сегодня комиссию из уезда. Все прошло хорошо, но, да — устала, вымоталась, но, больше от нервов.

— А знаете, Иван Палыч… Мне обещали жалованье прибавить! Сам Кореванов обещал, Федор Ильич.

— Кореванов? А кто это?

— Инспектор народных училищ.

— Так это ж хорошо! Рад за тебя… ой… за вас, Анна Львовна! Отдыхайте… а мне уже, увы, пора. Надо в церковь успеть, к вечерне.

— В церковь? — девушка неподдельно удивилась. — Вот уж не замечал, что вы такой истовый верующий. Только не обижайтесь…

— Пустое! Все же надо зайти… Священник там такой… Фотографией занимается представляешь?

— Это новый-то батюшка? — допив кофе, учительница поставила чашечку и улыбнулась. — А еще он на велосипеде ездит! Я вчера видела.

— Зимой — на велосипеде? Я бы поостерегся. Как врач говорю! Чуть что — вот вам и перелом!

— Ну… вы же на мотоциклете ездите!

— А тут не надо сравнивать! — рассмеялся гость. — У моего «Дукса» шины с зацепами, да еще лыжи можно по бокам привинтить. Уж никаким боком не свалишься! Эх, починить бы скорее… Спасибо за кофе, милая Анна Львовна!

В церковь, конечно, зайти надо бы было. Но, не сейчас, а лучше бы в воскресенье. Вот, вдвоем с Анной Львовной и выбрались бы. Учительница свое православие не выпячивала — среди революционеров не модно — но, крестик носила и полным агностиком не была.

В воскресенье, да…

Заодно напомнить батюшке Николаю, чтоб еще раз поговорил с Матреной…

Звякнул колокол. В храм потянулись люди. Не так и много, да…

Пройдя мимо церкви, молодой человек повернул налево, вышел на безлюдную улицу и зашагал к нужном дому. Все же Зарное было большое село, и центр его — в отличие от всего прочего — выглядел вполне благоустроено. Имелись даже дощатые тротуары и керосиновые фонари. Два — у церкви, один — над трактиром и еще один — прямо напротив лабазов. Лабазный-то фонарь как раз и освещал улицу. Пусть и немного, но и это было уже хорошо, вечерок-то нынче выдался пасмурным — ни луны, ни звезд.

Это хорошо, что безлюдно кругом, тихо. Только собаки лают по окраинам…

— Из-за о-о-острова на стежень… Н-на простор речной ва-аа-лны… — какой-то вывалившийся из дверей трактира субъект затянул пьяным голосом популярную песню из репертуара Федора Шаляпина.

На песню эту, как рассказывала Аннушка, была даже снята фильмА, или, если по-современному — видеоклип. Правда — без звука. «Понизовая вольница» называлась. Кстати! Надо бы свезти Анну Львовну в город, в кино! Синематограф там, вроде, имелся. А в комнате учительницы, рядом с фотографией Юрия Морфесси, еще появился и Макс Линдер, знаменитый французский актер.

Завидев знакомый дом, доктор забарабанил в ворота. За глухими заборами, и слева, и справа, загремели цепями псы, залаяли остервенело. А вот у пристава, судя по всему, пока что собаки не было. Верно, не успел завести.

— А, господин доктор! — спустившись во двор, Лаврентьев отворил калитку. — Ждем-с, ждем-с…

И видно было, что ждали! У жарко натопленной печки уже закипал самовар, на столе стояла бутылка «белой» (высшей очистки) «казенки», нарезанное розовым пластиками сало, сыр со слезой, селедка, полкаравая ржаного хлебушка и какие-то консервы в жестяных банках. Сидевший за столом Гробовский выглядел совсем по-домашнему — в расстегнутой на груди рубахе, с подтяжками.

— Заодно, Иван, и поужинаем. Сейчас и картошка поспеет.

За ужином текущую ситуацию и обсудили.

— Говорю же, Сильвестр не прост, очень не прост, — намахнув стопку, повторил Алексей Николаевич. — И промахнуться нам с ним нельзя ни в коем случае. А, значит, что?

— Первым делом — глубокая разведка! — пристав прихлопу ладонью по столу. — Тщательная, и тайная… Еще хорошо б своих людей к нему приставить. Только вот, где их взять? Я здесь человек новый…

Пристав искоса посмотрел на Гробовского.

— Есть у меня люди, — не стал отрицать тот. — И филеры, и стукачи…

— А в чем разница? — Иван Палыч отодвинул стопку. — Все, больше не буду. Завтра с утра — прием.

— Разница, судари мои, большая! Филеры — агенты наружного наблюдения, а стукачи — вспомогательные агенты. Работа у всех разная… Но, господа мои… — поручик постучал по столу вилкой. — Все они — в городе. Здесь с них — какой толк?

— Да уж, — согласился становой. — В деревне новый человек издалека заметен. Вот бы из местных кого…

Иван Палыч вдруг вспомнил об Андрюшке… Но, решил пока о нем не говорить, а если использовать — то только сам. Вообще же, маловат еще парень для таких дел!

— Местных… — закусив селедкой, протянул Алексей Николаевич. — Половой вряд ли подойдет. Наверняка, Сильвестром прикормлен. Или даже в доле… Черт! А ведь есть у меня один такой… Из соседней деревни…

Доктор хмыкнул:

— Уж не Гвоздиков ли Яким?

— Х-а! — всплеснул руками Гробовский. — Так и знал, что где-то да провалится. Однако, и этот в городе сейчас… Ничего, вызовем! Что так смотришь, Иван? Гвоздикову не доверяешь. Так и я ему на доверяю. Но, использовать будем. Втемную! Мол, дошла информация — в Зарном скоро поятся дезертиры. Под видом коробейников, всяких там офеней… Так пусть Гвоздиков в трактире станет своим — и обо всех подозрительных типах докладывает. Не о Сильвестре, не-ет! О Сильвестре мы его как бы невзначай выспросим… Только сдается мне — никакой он не Сильвестр! Больно уж приметное имечко. Хотя, всякое может быть… Запрос я отправил… Ну, еще по одной? На ход ноги, Иван Палыч?

— Сожалею, господа, но…

— Да, справку я тебе написал, по всей форме, — агент вдруг улыбнулся. — Отвезешь своим ревизорам. Когда у тебя срок?

— Так прошел уж!

— Ничего, нашу службу они уважают. Только надо быстрей отвезти — мало ли.

* * *

В город молодой человек помчал сразу же после утреннего обхода, благо на прием нынче никто не пришел.

Увидев справку, у ревизоров глаза на лоб вылезли.

— Нет, вы видели, Силантий Прокофьевич?

— «Отделение по охранению общественной безопасности и порядка… Поручик А. Н. Гробовский»!

— По все форме! Уважаемый человек писал… Ну, что же, господин Петров, — по лошадиному передернув плечом, развел руками Петр Фомич Лядов, старший ревизор. — Мы тоже все напишем. И направим в Управу. Преступных деяний за вами нет… Но, за халатность выговор получить готовьтесь!

Эх-ма — выговор!

Иван Палыч птицей спустился с лестницы:

— Извозчик! Извозчик! Э-эй!

У складов товарищества «Нобель и Ко» доктор, к своему удивлению, увидел целых два мотоцикла. Такие же, фирмы «Дукс», только с виду помощнее, а один даже с коляской.

Интере-есно, что за мотопробег?

А ведь действительно оказался мотопробег, в своих предположениях молодой человек не ошибся.

— Повезло вам, господин доктор, — улыбнулся складской приказчик — немолодой, седоватый, родом из Баку. — Мотоциклеты на улице видели?

— Ну?

— Нынче испытательный пробег! По всему уезду и потом — аж до самой Москвы. Ну и на фронты — прямые поставки. Господа испытатели в ресторанчике, неподалеку. Обедают-с. Запчастей с ними прислали — два ящика! — обернувшись, приказчик кивнул на стеллажи. — Так что забирает свой жиклер господин хороший!

Вот это было здорово! Славно прямо. Надо же — два таких важных дела, и оба, наконец, благополучно сладились! Бывает и такое, однако, редковато, да.

* * *

Никодим починил машину быстро, прямо в присутствии доктора. Поставил жиклер, дернул кикстартер… Завелся! Мотор заурчал довольно и сыто.

— Ну, Иван Палыч — держи своего железного коня!

— Ох… не знаю, как и благодарить даже.

— Пустое! За ремонт — два сорок.

С каким наслаждением доктор вылетел на дорогу! Покатил, обгоняя крестьянские сани, сделал круг по площади. Завидев мотоциклет, рванули было у школы мальчишки — куда там! Сорок верст в час! По ухабистой зимней дороге…

Ну, с мотоциклом теперь… Теперь и в Рябиновку и в Заречье — быстро, и в город — на раз-два. Ни от какого поезда зависеть не надо. Эх!

Ближе к вечеру Иван Палыч расспросил «дежурного по лаборатории» Андрюшку. Осторожно, все про Сильвестра — что он, да как. Как пояснил Гробовский, дело по поводу аферы с морфием еще можно было потянуть месяц, другой… А уж тогда нужно было что-то предъявлять подозреваемому. Как выразился господин поручик — нарыть!

Что ж — этим ведь и занимались.

— Дак я стараюсь к нему не заходить, — засопел Андрюшка. — Он и сам в последнее время не сильно-то и зовет… Ране-то, бывало, то обедом покормит, то пряник даст, то вообще — монпансье коробку! Ныне — не то. Видимо, печать забрал — и все. Не нужен я ему.

Сию информацию уже вечером доктор предоставил специалисту — Гробовскому. На этот раз в доме у пристава не встречались, поручик сам зашел в больничку — якобы на прием.

— Говоришь, не зовет? — усевшись за стол, визитер позвенел ложкой в стакане. Аглаюшка постаралась — заварила чай. — Интере-есно… Верно, почуял что-то, насторожился. У таких типов, Иван, чуйка — что у дикого зверя! Уж поверь — сталкивался.

Поведя плечом, Гробовский потянулся к калиткам.

— А вкусные пирожки! Кто печет?

— Санитарка наша… Аглая…

— А-а… Это та, с веснушками такая?

— Она.

— Ничего такая, — как-то немного смущенно кивнул Гробовский. И тут же переключился на другое. — Ответа на мой запрос так пока что и нету… — поставив стакан, посетовал агент. — Хотя ведь — телеграфом… Быстро б должно. Или, может, не туда послал. То, что он «Иван из Москвы» — это ведь только по слухам… А ведь не худо бы личность установить! Проявить, так сказать, истинное лицо…

— Да уж…

Доктор согласно кивнул, потянулся, и едва слышно, себе под нос, пробормотал:

— Вот бы у нас… там — сняли бы незаметненько отпечатки пальцев и… Увы, здесь ни об антибиотиках, ни о дактилоскопии и слыхом не слышали…

— Это о чем это мы не слышали? — обиженно дернулся поручик. — О дактилоскопии, что ли? Ну, Иван Палыч, темный ты человек, а еще доктор! Если хочешь знать, система-то еще, дай Бог памяти, лет десять назад введена! При тюремном управлении центральное дактилоскопическое бюро создано! А ты говоришь… Ну, верно, помнишь, то нашумевшее дело, убийство провизора Вайсброда? Преступник отпечаток большого пальца оставил — по нему и нашли, и осудили! Лет пять назад, может, чуть меньше… Во всех газетах писали. Впрочем, ты тогда совсем еще молодой был… А, кстати, молодец!

Гробовский вдруг хлопнул себя по лбу:

— И как же я сам-то не подумал, забыл? Ведь, ежели Сильвестр когда-то отбывал срок — его пальчики в центральном бюро имеются! Наверняка! Вот и сравним…

— Алексей Николаич! Отпечатки-то еще снять надо… и незаметно!

— Снимем, дело техники… Поднапрягу кой-кого…

— Да и у меня, может быть, выйдет…

— Ох, Иван… — поручик погрозил доктору пальцем. — Занимался бы лучше больницей! В опаснейшее ведь дело влез.

* * *

С «пальчиками» помогла Анна Львовна. Просто зашла в трактир — купить конфет.

По просьбе доктора…

— Ох, какие люди! — заулыбался за прилавком Сильвестр. — Прошу, прошу, мадемуазель! Чего изволите-с?

— У вас есть французские конфеты? Или там, леденцы.

— О, конечно же, мадемуазель! Вот, выбирайте.

— Тогда мне вот эту бонбоньерку. И… можете красиво завернуть? Мне для подарка. Подруге…

— Можем ли мы красиво завернуть? О! Мы все можем!

Объяснение с учительницей по поводу конфет Иван Палыч оставил на потом. Сейчас нужно было действовать быстро!

Для начала — доложить все Гробовскому. Тот должен зайти… Да вот же он, кажется…

Запахнув шинель, поручик и сам уже оглянулся на треск мотоцикла.

— О, господин доктор! А я как раз к вам…

Доктор заглушил двигатель.

— Так и идемте же. Нельзя пропускать процедуры!

Доклад о взятии отпечатков произвел на поручика сильное впечатление.

— Бонбоньерка, говорите? Завернуть! Сам, собственным руками… Ну, Анна Львовна, хитра-а… Вернее, это ты, Иван Палыч — хитрец. Та-ак… Теперь — время. В город, часом, сегодня не собираетесь?

— Да за бензином надо бы… А то уже…

— Вот и отлично! Завезете бонбоньерку знакомому уже вам господину… Адрес помните?

— Ну да.

Вынырнув из-за угла, рядом вдруг остановились обычные крестьянские сани. Спрыгнул с соломы длинноволосый человек лет тридцати пяти, в форменной шинели министерства путей сообщения:

— Иван Павлович! Господин доктор… А я к вам!

— Господин Марков⁈ Викентий Андреевич, — доктор узнал станционного телеграфиста. — Что? У вас на стации что-то случилось? Поездом кого-то переехало?

— Ох, господин доктор, не шутите так! Случилось. Даме одной плохо. С проходящего поезда!

— Ну что ж, поглядим… Прыгайте на багажник! Да крепче держитесь — едем! А с вами, господин Гробовский — до завтрашних процедур.

И снова рев двигателя. И ветер в лицо! А в душе — песня:

— Я свободен, словно птица в небесах!

Слава Богу, ничего страшного на станции не оказалось. У пожилой дамы оказалась обычная мигрень. Могли бы и сами, на станции, справиться — нюхательная соль, нашатырный спирт, камфора в станционной аптечке имелись.

Ну, вышло, как вышло…

Быстро приведя даму в порядок, Иван Палыч завел мотоцикл и ходко покатил в город, старясь держаться наезженного санями следа.

* * *

Наступившее утро выдалось снежным и серым. Пахло вчерашним щами и новенькой амуницией, недавно полученной становым. Гробовский как раз разливал чай, когда кто-то заколотил в ворота. Послышался истошный крик.

— Полиция! Господин пристав!

— Случилось что? — встрепенулся, вскочил Лаврентьев.

На двор выбежали оба.

Распахнув калитку, становой взглянул строго:

— Кто таков? И чего орешь так?

— Я это… Митька я… Со станции, помощник…

Подросток. Лет пятнадцати. Лохматый, испуганный, запыхавшийся.

— Понял, что Митька. Не ори. Говори толком!

— Там это… У станции, недалече… Случилось!

— Что случилось то?

— Дохтура с мотоциклетом убили! Ивана Палыча! С ружья стреляли. Прямо с мотоциклетом он и того — в прорубь… Верно, случайно — охотники. А может и не случайно… В общем, убили доктора…

Глава 7

— Да ты что такое говоришь, щенок⁈

Гробовский аж подскочил со стула, при этом опрокинул чашку с чаем, но даже не заметил этого. В выражениях не стеснялся.

— Это что, шутки такие? Я тебя за такое…

Поднялся Лаврентьев, сказал:

— Алексей Николаевич, успокойтесь пожалуйста. Не горячитесь. Сейчас все выясним.

И скрестив руки на груди, очень строго обратился к гостю:

— Доложить по форме, как положено. Без вот этих эмоций и прочего. Только суть.

Паренек явно растерялся. Откашлявшись, начал говорить, выдавливая каждое слово:

— Я… Митька… На станции помощник я… У станции, недалече… Случилось. Грохнуло. Дохтура с мотоциклетом убили. Урядник становой пошел проверить, говорит там Иван Палыч, доктор из Зарного. Становой его знает — читал в газете, да и на приеме был. С ружья стреляли, в прорубь он… с мотоциклетом… Охотники, наверно, случайно… — и вдруг задумавшись, произнес вслух: — Хотя, какая там охота? Никогда там не ходили.

— Вот так дела! Убили… — выдохнул Гробовский, явно обескураженный такой неожиданной новостью. И махнул Лаврентьеву. — Хватит рассиживаться. Поехали, выясним всё. Митька, с нами поедешь, дорогу покажешь. Живо.

Взяли фаэтон, рванули к станции. Всю дорогу молчали и лишь Митька, явно нервничающий в такой компании, все откашливался, словно намереваясь что-то сказать важное, но так и не говоря.

У станции, в низине, всегда было холодно. Местные говорили, что именно здесь зима пережидает лето, спрятавшись под корягами у крутояра. Поэтому в любое время тут морозило. А уж к осени и вовсе начинало подмерзать по настоящему. Текла река — скорее даже речушка, мелкая, — Стыльня, медленно, лениво. По краям холод уже успел прихватить ее льдом.

— Ишь ты, холодно то как! — передернул плечами Лаврентьев, спрыгивая с фаэтона.

Ветер сразу же принялся студить спины подъехавших.

У реки толпились зеваки — бабы в платках, мужики в тулупах, мальчишки шмыгали под ногами. И все по мышиному перешёптывались.

— Вроде дохтур, говорят…

— С ружья, в спину…

— Мотоциклет точно его, Палычев…

Само тело уже достали из воды и оно лежала на берегу, правда лицом вниз.

— Вот ведь черт… — совсем тихо произнес Гробовский.

Кто-то крестился, кто-то тыкал пальцем в лёд. Лаврентьев шагнул вперёд. Толпа расступилась, бабы заохали, мальчишки притихли, и пристав, нахмурившись, склонился над телом.

Человек в пальто, тёмном, лежал ничком на льду, поэтому лица видно не было, кровь, алая, растекалась по снегу. В спине зияла дыра.

— Картечью? — спросил Гробовский.

— Похоже на нее. Близко били. В засаде что ли сидели?

Лаврентьев огляделся. Рядом, наполовину в проруби, блестел мотоцикл — «Дукс», с зацепами на шинах. Гробовский подошел, замер. Его бледное как снег лицо дрогнуло и он севшим голосом прошептал:

— Как у Ивана Палыча… Точь-в-точь…

Достал из внутреннего кармана портсигар, закурил. Шагнул ближе к трупу.

— Вот ведь, черти их раздери! — выругался он, глубоко затягиваясь.

Лаврентьев повернулся к Гробовскому, растеряно спросил:

— Неужели… в самом деле убили доктора?

* * *

Вопрос повис в воздухе. Лаврентьеву никто не ответил и он повторил:

— Петр Николаевич, нежели Петрова того…

Гробовский вдруг вспыхнул, стиснул зубы. Он, словно злясь на себя, на свою нерешительность, что позволила поверить в смерть друга, рванул к телу. Толпа ахнула, бабы заохали, но поручик, не глядя на них, склонился и, сжав края пальто, резко перевернул тело. Лицо, белое, как присыпанное мукой, с застывшими немигающими глазами, смотрело в небо. Это был не Иван Палыч.

Гробовский, отшатнувшись, выдохнул:

— Не он…

Лаврентьев, словно не веря спутнику, вгляделся в лицо и с ноткой радости, повторил:

— И в самом деле не он!

Потом злобно зыркнул на Митьку.

— Ты это чего тут… дезинформацию разносишь?

Тот лишь пожал плечами.

— Неужели не видишь, что это не доктор? — продолжил строжиться Лаврентьев.

— А кто? — пискнул Митька.

Лаврентьева этот вопрос застал врасплох, нахмурившись, он опустился на колено, осторожно ощупали карманы пальто. Из внутреннего вытащил размокшую бумагу, сложенную в двое.

Аккуратно развернув, пристав поднёс его к глазам, подслеповато прочитал:

— «Билет участника испытательного пробега до Москвы, выдан господину Степану Григорьевичу Воронову, механику товарищества „Нобель и Ко“».

Гробовский переглянулся с Лаврентьевым.

— Испытателя грохнули, — произнес Митька.

— Понимаешь, что это значит? — шепнул Гробовский своему спутнику.

Тот кивнул, и еще тише ответил:

— Кто-то хочет убить нашего доктора.

* * *

Фаэтон стремительно въехал в село не хуже гоночного болида. Вздымая снег, остановился у больницы. Лаврентьев спрыгнул первым, следом, запахнув шинель — Гробовский. Их сапоги гулко застучали по крыльцу. Дверь распахнулась, и они, словно вихрь, ворвались в смотровую.

— Иван Палыч! — громоподобно крикнул Гробовский.

— Доктор! — в тон ему рявкнул Лаврентьев.

— Вы чего, господа, словно на пожар⁈ Что стряслось? — испугалась Аглая, отскочив к стене, чтобы внезапные гости ненароком не задавили ее.

— Где доктор⁈ — спросил Гробовский. — Он жив⁈

— Господь с вами! — перекрестилась Аглая. — Живой, что ему сделается? В лаборатории он, возится со своими склянками. Да вы чего, господа, белые, как снег? Случилось что? Неужели понос у вас? Это тиф! Так и знала — подхватили!

— Не тиф! — отмахнулся Лаврентьев. Его лицо, до того хмурое, разгладилось.

Гости, не сговариваясь, рванули к кладовой. Сапоги вновь загромыхали по коридору, пугая и без того ослабленных пациентов.

Иван Палыч сидел за столом, сплошь уставленным мензурками и склянками и при свете керосинки сосредоточенно переливал какую-то жидкость из одной емкости в другую. Увидев взмыленных гостей, растерялся. Но едва понял, что те в верхней одежде, строго крикнул:

— Стоять на месте! Не заходите, господа! Тут чистота важна, стерильность! А то занесете мне с улицы бацилл!

— Иван Палыч…

— Выйдите! Прошу вас!

Гробовский замер. Потом, увидев вполне себе живого доктора, растянулся в улыбке.

— Живой! — он похлопал Лаврентьева по плечу. — Иван Палыч, дорогой, выйди, братец, на минуту. Вопрос важный, не терпит.

Лаврентьев добавил:

— Дело и в самом деле срочное, доктор. Поговорить надо.

Иван Палыч, нахмурившись, глянул на гостей внимательней. Поняв по их лицам, что разговор и в самом деле не терпит отлагательство, вытер руки и вышел.

— Что у вас, господа, умер что ли кто-то? — с трудом сдерживая ворчливый тон, спросил он — сейчас было самое время подселять на агар первую партию бактерий, а тут… разговор.

— Вот именно что умер! — ответил Гробовский.

И вдруг подойдя к доктору, крепко обнял его.

* * *

Они сидели на улице, прямо на лавочке, где совсем недавно собирались солдаты перекурить. После душной лаборатории Иван Палыч хотел подышать морозным воздухом. Лаврентьев смолил самокрутку, Гробовский оживленно говорил.

— Иван Палыч, у станции происшествие одно случилось сегодня. Мотоциклиста убили, с ружья, в спину. Степан Воронов, механик «Нобеля и Ко», из пробега до Москвы. Лежал у реки, рядом — мотоцикл «Дукс», как твой. Да еще и пальто похожее. Мы думали, тебя… С Алексеем Николаевичем туда и обратно за сегодня смотались.

Лаврентьев кивнул, потом, выбросив окурок, подхватил:

— Митька, паршивец, парнишка там один, прибежал, говорит, что доктора охотники убили. Мы фаэтоном помчали, думали, всё… А ты живой, в своей лаборатории, — он улыбнулся, но тут же вновь стал хмурым. — Но дело тёмное, Палыч. Не случайность это.

Артём, нахмурившись, потянулся к носу, поправляя несуществующие очки. Его цепкий взгляд скользнул по гостям. Укутавшись плотней в шинель, он покачал головой, отозвался:

— Понимаю, к чему вы клоните. Но господа, едва ли это со мной связано. Мотоцикл — не редкость, идёт пробег, «Дуксы» то и дело в уезде рычат. Хотели, поди, ограбить Воронова — запчасти, деньги, шинель. Или охотники, как Митька сказал, стрельнули случайно, в низине, где рябчики. Всякое может быть. Расследование покажет, пусть урядник копает. С чего вы взяли, что в меня целились?

Гробовский, вспыхнув, сверкнул глазами.

— Иван Палыч, не будь наивным! Сильвестр, гниль болотная, чуйку имеет, как волк! Почуял слежку. Может быть, бонбоньерку Анны, может, вопросы Андрюшкины, может сам Гвоздиков в трактире выдал себя. Вот он и решил убрать тебя, чтоб морфиное дело замыть. Перепутали, это верно, но стреляли в доктора, в тебя! Кто ещё в Зарном на «Дуксе» носится?

Лаврентьев, сжав кулаки, кивнул:

— Именно так! По выстрелу видно — в засаде сидели. Никакие это не охотники и не случайность. Тебя караулили. Сильвестр не дурак, Иван Палыч. Накладные, печать, Субботин — всё шито-крыто, но ты, с твоей ревизией, близко подобрался. Может, и не слежку заметил, а просто следы заметает. Воронов — ошибка, а цель — ты. Урядник копает, может даже и ружьё найдёт, но без Сильвестра правды не будет.

— Может, и так, господа, но без улик — это все домыслы, — нехотя кивнул доктор. — Что вы предлагаете?

— Предлагаем, Иван Палыч, — тут же подхватил Гробовский. — Не высовываться тебе. В город — ни ногой. Сиди в больнице, лучше вообще из нее не выходи. А уж мы…

— Постойте, — оборвал его доктор. — Как это не выезжать в город? А лекарства? А препараты? У меня в селе эпидемия тифа! Мне людей лечить нужно, а вы говорите — не выходи…

— Иван Палыч, — Гробовский положил доктору на плечо руку. — Мы все понимаем. Но и ты нас пойми. Дело важное, и нам нужно…

— Нет, Алексей Николаевич, — доктор покачал головой. — Такое меня не устроит. Если я хвост прижму и в больнице буду сидеть, я людей загублю. Вы мне предлагаете мою жизнь на больных менять? Нет. Я не согласен. Буду лечить, буду ездить, как и ездил прежде.

— Иван Палыч, да пойми ты…

— Господа, вы бы зашли внутрь, — вдруг высунулась Аглая.

Все оглянулись на нее.

— Холодно ведь, — продолжала она. — Доктора мне застудите! А без него больница — и не больница никакая!

— А ведь верно говорит твоя помощница! — улыбнулся Гробовский, глядя на санитарку. — Пошли внутрь.

— Вот верно господин говорит, — кивнула Аглая, зыркнув на Грабовского. — Пойдемте внутрь, я чаю поставлю. Я пирожков напекла — отобедаете.

Гробовский вдруг заинтересованно посмотрел на Аглаю, сказал:

— А знаешь что, Иван Палыч? Идея у меня появилась. Не хочешь ничего менять — дело твое. Давай мы с тобой вот как поступим. Я будут к тебе в больницу заходить, следить за безопасностью твоей. Любой выезд, какой нужно — вместе будем ездить. У тебя ведь «Дукс» двухместный? Вот вместе и будем катать. У меня револьвер имеется, так что в случае чего прикрою тебя. Свою безопасность оставь нам, а сам спокойно занимайся своими склянками и больными!

На том и порешили.

* * *

Зарное утонуло в ночи. Шел снег, крупный, хлопьями, падал медленно, иногда вальсируя и отражая свет керосинки из окон, отчего казалось, что это звезды падают с неба.

В изоляторе пахло йодом. Иван Палыч ходил меж коек, подсвечивая себе керосинкой.

Вот Ефросинья, бледная, как полотно. На животе и груди уже видны розеолы — бледно-розовые пятна. Пульс плывет в брадикардии, сердце глухо стучит. Услышав доктора, женщина вздрогнула, в бреду прошептала:

— Дохтур… река… тонет кто-то… коровка тонет…

Артём, сжав её руку, тихо ответил:

— Тише, лежите. Давайте воды попьем, вам нужно.

Следующему пациенту Фёдору, стало чуть лучше — жар спал, розеолы на боках побледнели.

— Иван Палыч, выживу? Сын ждёт… — спросил он, завидев доктора.

Артём, проверив пульс, кивнул:

— Держись, Фёдор. Ты сильный, выживешь. Спи, сон лечит и сил дает.

Еще двое спали, хоть и были все в холодном поту и хрипели во сне.

«Эх, вакцина нужна, — подумал доктор, оглядывая полную палату. — Срочно нужна!»

Завершив обход, Иван Палыч вошёл в приёмную. В углу, у стола, сидел Гробовский, сутулый и уставший. В блеклом свете лампы он напоминал корень дерева, который зачем-то сюда притащило неведомой силой.

— Петр Николаич, ночь на дворе, — сказал доктор. — Ехали бы уже домой. Спать надо. Все со мной будет в порядке и никто сюда не войдет, не надо меня караулить.

Гробовский фыркнул, отмахнулся.

— Что там делать, Иван Палыч, дома? Ни котенка, ни ребенка. Пустая комната. Да и бессонница замучила, глаз не сомкну. Лежу, думаю — Сильвестр, морфин, Воронов… Лучше тут, с тобой, дело толковать. Вдвоем все веселей. Садись, потолкуем, как гада прижать. Я вот и чайничек поставил — ты уж не ругайся, что хозяйничаю как у себя дома.

Иван Палыч сел, отхлебнул горячего чаю. Удивленно приподнял брови.

— С коньяком?

— Только чтобы кровь разогнать, Иван Палыч. И согреться. Но если не одобряешь, то я тебе обычного…

— Нет уж! — улыбнулся доктор. — Какой дали — такой и буду пить!

— Это правильно!

Некоторое время пили чай, потом Гробовский сказал:

— А что, Иван Палыч, помощница твоя домой ушла?

— Аглая что ли?

— Да, она самая. Вроде ее же сегодня смена.

— Домой отпустил ее. Мне реакцию нужно смотреть в лаборатории — высев сделал бактерий, контроль нужен. А что?

— Да, так, просто… — отмахнулся Гробовский. — Просто спросил.

— Алексей Николаич, я вот что тут подумал. Сильвестр скользкий, как угорь. Отпечатки — это конечно хорошо. И если они совпадут, то дело выгорит. А если нет? Если не получится с отпечатками? Мало ли — стерлись, размазались. А суду нужны доказательства, железные, чтоб не отвертелся. Надо поймать его за продажей морфина, с поличным, чтоб ни уезд, ни связи не спасли. Мне просто за Андрюшку тревожно. Как бы этот Сильвестр парня не угробил.

— Верно, Иван Палыч, говоришь. Поймать с поличным — это идеально. Подловить его в трактире, где он Субботину склянки толкает, или у лабаза, где спирт прячет. Но как? Нужен свидетель, а лучше — вещдок, что в суде засияет, как штык на солнце. Понимаешь?

Артём замер, глаза вдруг загорелись. Улыбнувшись, он с лёгкой хитринкой произнес:

— Вещдок, говоришь? А что, Алексей Николаич, если тайную слежку устроить и Сильвестра сфотографировать? Как тебе такой вещдок? Прямо за преступлением — с морфином, с деньгами, с Субботиным. Фотография — козырь, от неё не отвертишься, суду яснее некуда.

Гробовский вскинул брови.

— Сфотографировать? Иван Палыч, ты что, в синематографе? Где я тебе фотографа выпишу? Это ж дорогое дело — аппарат, пластинки, мастер, что не сплошает. В отделе знаешь какая очередь на них? Да мне бумаг придется заполнять столько, чтобы выписать его. И еще месяц потом ждать, — он замотал головой. — Нет, не получится.

Доктор улыбнулся шире.

— А и не нужно никого выписывать. У нас в селе свой фотограф есть! Батюшка Николай, что на велосипеде зимой носится. Он камерой балуется, снимки делает — церковь, крестины, даже Аглаю раз щёлкнул. Поговорим с ним, попросим. Думаю, не откажет. Да и мы рядом будем, в случае чего.

Гробовский задумался.

— А что? — словно пробуя на вкус эту идею, произнес он. — Будь у нас фотография, да отпечатки в придачу — тогда Сильвестру точно не отвертеться! Отличная идея, Иван Палыч! Молодец! А что, братец, давай еще по рюмочке чая за это дело?

* * *

Когда Иван Палыч вернулся со второго ночного обхода, Гробовский уже мирно спал в кресле, свернувшись калачиком. Доктор не стал его беспокоить и решил сходить в лабораторию проверить как протекает процесс вызревания.

В кладовой было душно. Температуру держали нужную — 37°C. Стол походил на алтарь — на нем, словно подношения богу врачевателей, разместились склянки, мензурки и чашки с агаром.

Прикрыв дверь, доктор зажёг спиртовку, голубое пламя дрогнуло, осветив тетрадку с расчётами.

Артём вытер руки спиртом, взял чашку с агаром, внимательно осмотрел. На питательной среде появились темные точки — уже хорошо.

— Та-ак-с… — протянул он.

И затаив дыхание, приготовил срез. Потом капнул на склянку йод, закрепил под микроскопом и, склонившись, приник к окуляру. Нахмурился. Сердце забилось быстрее.

— Что за черт?..

Никаких нужных колоний, ни единой клетки Salmonella typhi — лишь мёртвые пятна.

Доктор сменил чашку, другую, третью. Но и там ничего не было.

— Но как же так… Постой…

Он вновь осмотрел все три чашки. Пусто.

Что-то было не так — температура, раствор, концентрация. Но ведь все по расчетам! Доктор глянул на тетрадку. Может, загрязнение? Спирт плохого качества? Температура скакала?

Иван Палыч, отшатнувшись, сжал кулаки.

— Твою мать!

Вакцина, что должна была спасти Зарное, не получалась. Неужели ничего не выйдет?

Черная как могила ночь зашептала сквозняком: «Спасения нет». И словно услышав это в изоляторе застонали больные.

Глава 8

Что было делать с вакциной? Конечно, начинать все сначала. Ехать в город, купить все, и самое главное — подумать, порассуждать и, если выйдет, понять — что могло привести к неудаче? Понять — самое трудное. Вполне может быть, с первого раза и не удастся.

Озабоченный больничным делами, доктор как-то слегка позабыл о происках врагов, точнее — главного врага, Сильвестра, или кто он там был? А забывать не следовало!

Об этом не уставал напоминать Гробовский. Алексей Николаевич нынче что-то зачастил в больничку, являлся каждый день, а то и пару раз — утром и вечером. Выходит, да — взялся за безопасность Иван Палыча рьяно!

Тайно вызванный из города агент охранки (точнее сказать — «стукач») Яким Гвоздиков взялся за выполнение задания столь же рьяно, и каждый день «заседал» в трактире. Верно, и спился бы, кабы деньги большие были. Да и куратора своего парень откровенно побаивался. С поручиком они встречались в самых разных местах, так, чтобы ни о кого из деревенских не возникло и тени подозрений.

Но, пока было пусто, если не считать шайку заезжих карточных шулеров, сданных с потрохами приставу. Лаврентьев был весьма рад, и даже получил поощрение от начальства. Перепало и секретному агенту — Алексей Николаевич все же выдал ему небольшую премию. Ну, а как? Гвоздиков использовался «втёмную», выявлять и «сдавать» разного рода жуликов — и есть его прямое дело. Все это, конечно, было хорошо… но вот, о Сильвестре пока больше ничего толком не узнали. Хитрый был черт, крученый!

Что же касаемо убийства мотоциклиста, то пристав поручил это дело своему помощнику, уряднику Прохору Денькову, молодому — лет двадцати — парню, недавно списанному с Западного фронта под командованием генерала Эверта по причине ранения. Насколько понимал Иван Палыч — осколок сильно повреди суставы и связки левой ноги, Прохор сильно хромал, подволакивал ногу, и в здешних условиях ничего с этим поделать было нельзя. Хорошо, хоть еще нога осталась! Зато в седле урядник держался отлично, еще бы — из казаков! Да и вообще, парень видный, горячий — чубатый брюнет с усиками. Красивый, как с фронтовой открытки! Квартировал он у одной вдовушки в Заречье, владел гнедым красавцем-конём Арнольдом и шашкой. В следственно-розыскном деле, само собой, пока что ни черта не смыслил, однако, энергию имел завидную. Не мешала и хромота… Хоть такой помощник, и то хорошо. Лаврентьев учил его, как мог, и Алексей Николаевич кое-что подсказывал.

Алексей Николаевич…

В этот раз поручик заглянул в больничку днем, ближе к обеду — доктор как раз заполнял журнал.

Вошел, поздоровался.

— Ну, как Иван Палыч? Спокойно все?

— Да какое там! — раздраженно отмахнулся врач. — С вакциной-то… Сами знаете…

— Ну да, ну да… А что-то я Аглаю не вижу?

— Так теперь к вечеру только придет. На ночное дежурство.

— К вечеру… так-так… Ну, я это… пойду… Да! — уже поднявшись на ноги, Алексей Николаевич оглянулся и понизил голос. — Помните, насчет Сильвестра? Мы еще священника хотели привлечь… с фотоаппаратом. Где бы его лучше повстречать? Ну, чтобы без лишних ушей? В церкви-то, знаете, и дьячок, и старушки…

— Ну-у… не знаю… Хотя… — доктор вдруг всплеснул в ладоши. — Так на пленере ж! Он, как погода хорошая, всегда с аппаратом, с треногой — по красивым местам. Фотохудожник!

— О как!

— И, смею заверить — весьма неплохой. Не зря его фотографии в солидных журналах печатают! Даже во французских… Так что — в солнечный день, в красивых местах!

— В красивых местах… — хмыкнул поручик. — Это в Зарном-то?

Молодой человек покачал головой:

— Эх, Алексей Николаевич, не романтик вы! А усадьба? А роща рябиновая? А липы? Да фонари у лабазов — это ж истинный ар-нуво!

— Чего-чего?

— Ну, стиль такой… Он же — модерн… или югенд-стиль, да.

— Ох, Иван Палыч! — восхитился Гробовский. — Просто поражаюсь тебе с каждым днем! Ну, надо же — ар-нуво! Сразу видно — интеллигент, в университете учился. А я вот из простых, из мещан… Реальное училище… а потом — сам всего! С самых низов начинал… Значит, говоришь, на пленере… Ага…

Надев зимнюю — на беличьем меху — шапку, поручик откланялся… Но тут же снова вошел. Трость забыл, что ли? Да нет — трость при нем…

— Иван Палыч! Вижу, мотоциклет твой у крыльца стоит, дожидается… Часом, не в город собрался?

— В город, — грустно вздохнул доктор. — В аптеку, да по лавкам… С вакциной-то надо продолжать… А тиф, знаете, ленивого к себе отношения не прощает. Впрочем, как и любая болезнь. А вы что-то хотели?

— Да нет… так просто спросил…

Погруженный в свои невеселые мысли, Артем сейчас только заметил, что поручик выглядит каким-то смущенным, совсем не похожим на себя. С чего бы? Хотя, всякое бывает… Может, тоже — в думы нехорошие погружен? Священник ведь еще уговорить надо. Решили, что это не доктор должен делать, а лица официальные, уполномоченные на то государством.

— Вот еще подумал… — Гробовский нервно поколотил об пол тросточкой. — Не знаете, в городе сейчас цветы продают? Ну, всякие там гвоздики, тюльпаны, лютики…

— Насчет лютиков — не уверен, — рассмеялся доктор. — А вот тюльпаны, розы — да! В теплицах выращивают… Так, у вокзала же — цветочный магазин, «Fleurs de Paris». Не помните разве?

— Да… как-то… — хмыкнув, поручик приобрел свой обычный решительный вид. — Слушай, Иван Палыч! А купи-ка мне букетик! Чего-нибудь… но, чтоб красиво. Вот… два рубля — хватит?

— Вполне.

— Вот и славно!

Сказав, Алексей Николаич тут же выскочил на двор — только его и видели.

— Цветы… — выходя из-за стола, хмыкнул доктор. — Одна-ако! Ну… личная жизнь ведь у всякого имеет место быть. Рано или поздно. Даже у такого ревностного служаки, как господин Гробовский.

* * *

Наказав Глафире накормить больных, Артем переоделся в мотоциклетную амуницию и спустился с крыльца. Сверкало над головой чистое бледно-синее небо, ноябрьское холодное солнце плеснуло в глаза, а за околицей горел золотом снег.

Глафира выскочила на крыльцо, махнула рукою… Эх, еще бы ставку! Хотя бы одну на всех. Чарушин обещал, кстати. Но, только уже в будущем году, тысяча девятьсот семнадцатом.

Господи! Тысяча девятьсот семнадцатый! Февраль… Октябрь… Катаклизмы! Не худо бы к ним хоть подготовиться как-то… Если время сыщется — да.

Усевшись в седло, молодой человек запустил двигатель и плавно покатил по дороге, давая скорость около десяти — пятнадцати верст. Быстрее было нельзя — запросто окажешься в сугробе!

На повертке у рябиновой рощицы, доктор вдруг заметил велосипедный след… А вот и велосипед — прислонен к дереву… рядом — квадратный фотоаппарат на треноге… Хозяин того и другого, отец Николай, деловито выстраивал экспозицию.

Хм… А где же Гробовский-то? Что-то его не видать. Что же, решил начать с фонарей? Ар-нуво все же!

Подкатив ближе, Артем заглушил двигатель. Не поздороваться было бы неудобно. Доктор с Анной Львовной все ж стали захаживать в церковь, и даже побывали у батюшки в гостях. Познакомились и супругой святого отца, Катериной Ивановной, премиленькой и совсем еще юной особой на сносях.

— А, Иван Палыч! — оторвавшись от камеры, улыбнулся отец Николай. — Рад! Денек-то нынче какой, а? Прямо весенний. Вот я и подумал — грех не воспользоваться, прости Господи, грех!

Глянув на фотоаппарат — здоровенный такой ящик! — доктор недоверчиво хмыкнул. И как же, с позволенья спросить, господа сыщики собрались тайно занять преступников? Куда этот чертов ящик день? Спрятать? Тренога еще… И да — еще выдержка же! «Господа, прошу не шевелиться… Сейчас вылетит птичка! Оп! Спасибо, господа!» Так, что ли? Бред какой-то… А он-то, Артем, как сам не сообразил? Хотя… наверное, с магниевой вспышкой…

— О! Гляжу, заинтересовались, сын мой?

— Ну да… Отец Николай! А бывают такие фотоаппараты… Ну, не такие громоздкие, что ли? И — чтоб быстро снимать.

— А-а-а! Вы про пресс-камеру? — фотолюбитель ничуть не удивился вопросу.

— Ну, верно, да…

Пресс-камера… Это еще что за химера? Если типа пресс-хаты — так это больше к Гробовскому…

— Есть, есть такие! — рассмеялся священник. — У меня знакомый хороший в городе, журналист из местных «Ведомостей». Так вот, у него настоящий «Goerz-Anschütz»! Не новый, правда… Компактная такая коробочка, поместиться даже в небольшую сумку. А какой затвор! Фирмы «rouleau»! Можно выставить выдержку в 1/1000 секунды — представляете такое? А еще и видоискатель! Впрочем, что я вас буду отвлекать…

— Что ж, удачи, святой отче!

— Иван Палыч! — встрепенулся отец Николай. — А вы, случайно, не в город?

— В город. Что-нибудь вам привезти?

— Да… если возможно… Фотопластинок бы пачку… Там знаете, в центральном ателье на Первой Дворянской…

— Да знаю, привезу!

— Только вот я без денег сейчас…

— Ничего! Привезу — сочтемся.

Мотор. Плавный ход. Чуток скорости. Закружил позади снежок…

Первая дворянская, — переключай передачу, вдруг подумал Артем. — Интересно, как она будет называться уже через год? Первая Крестьянская? Первая Пролетарская? Хм… Первая Советская, скорее всего…

И еще… Гробовский, Лаврентьев, отец Николай… земские… Что с ними со всеми при советской власти будет? Наверное, ничего хорошего… Впрочем, время еще есть…

* * *

Иван Палыч управился с делами часа за три и, когда вернулся в Зарное, едва только начинало темнеть. Вот что значит — личный транспорт! Ах, господин генерал-губернатор, как же ты с мотоциклетом-то удружил!

Услыхав треск двигателя, выскочила на крыльцо Глафира. Красивое личико ее выглядело озабоченным.

— Ой, Иван Палыч! У нас тут такое!

— Что? — доктор быстро взбежал на крыльцо. — Что случилось? Снова ревизия? Или умер кто?

— Да нет! — девчонка вдруг расхохоталась так заразительно-весело, что и доктор невольно улыбнулся в ответ.

— Там больной ваш… Ну, который всегда… Господин Гробовский…

— Что? Что с ним?

— Только что весь мокрый пришел!

— Что значит — мокрый?

— Да поглядите, Иван Палыч сами. Он там, в смотровой…

Загляну в смотровую, доктор едва смог сдержать смех. Мокрая шапка, уныло повисшие усики, возмущенно-затравленный взгляд… Брошенное на топчан мокрое пальто поручика исходил паром.

— Вы что, Алексей Николаич, в реку упали?

— Да в какую там реку!

Гробовский смущенно махнул рукой, а дальше объяснял путано и не очень понятно:

— Я к ней… с чистым сердцем… Понимаешь, Иван? А она… Она — водой! Окатила из кадки! А я ведь только в предбанник заглянул… Проходил мимо… Услыхал, понимаешь, крики! Думал — плохо кому? Вот, дверь и дернул… А они как завизжат! Ох, они…

— Да, кто они-то?

— Девки! Аглая… и еще с ней какая-то срамница… Я заглянул, а они…

— Водой! — наконец, поняв, доктор не сдержал смех. — Из кадки! Ой, Алексей Николаич! Еще повезло, что не кипятком. Аглая уж девчонка такая — за себя постоять может!

— Да я знаю, что… такая… — взгляд поручика неожиданно потеплел. — Пойми, Иван… Я вот с тобой… с тобой посоветуюсь…

А-а-а!

Тут только до Артема, наконец, дошло! Похоже, кто Алексей Николаевич-то — того… К Аглае неровно дышит! Да, не похоже, а так и есть! То-то он по два раза на день захаживает… И началось все — с пирожков, с калиток. А, может, и раньше — когда Гробовский лежал раненый, а Аглая за ним ухаживала.

— Понимаешь, Иван, — заметно волнуясь, продолжал поручик. — Я ведь с девушками… с женщинами… Ну, опыта почти никакого! В реальном разве что… но так, по-детски… Ты вот, я вижу, с Анной… Ну, подсказал бы чего!

— Ох, Алексей Николаевич… — доктор сострил самое серьезное лицо. — Любовь — штук тонкая и мало постижимая. У каждого — по-своему, да.

— Да я понимаю… Однако же, мне уже тридцать три. Христа возраст… Аглая бы очень даже… — горестно вздохнув, Гробовский махнул рукой. — Теперь-то вот — что делать?

— Так извиниться, всего-то и дел! — хохотнув, посоветовал Иван Палыч.

— Тебе легко говорить… А когда без опыта…

— Кстати, цветы-то я вам купил! И вот — сдача…

— Цветы… Слушай, Иван… Давай, я лучше теперь завтра приду… А цветы — оставлю. И ты ей это… объясни, попытайся…

— Да уж попытаюсь, что с вами делать! Однако, сразу скажу, Аглая — девушка серьезная!

— Так это ж и хорошо!

Пришедшая вечером Аглая не обратила на цветы абсолютно никакого внимания. Что и понятно: деревенские девки — не городские рафинированные барышни — какие там цветы? Ленты в косу, брошки, заколки — вот это другое дело. А цветы… Это городским фифам.

Между прочим, в том же магазинчике «Fleurs de Paris», доктор купил и три розы для Анны Львовны, отвез сразу после Гробовского. Учительнице подарок понравился. И даже весьма. Ну, так на то она и барышня!

Что же касаемо Аглаи…

— Сидим мы с подружкой, с Феклой… да знаете вы ее… Напарились — в предбаннике — песни поем! Мы всегда поем в баньке-то… Фекла ка-ак затянет… И тут какой-то аспид, просьи, Господи — в дверь! Ну, мы и… Уж потом разглядела — Гробовский… Вот же ж старый черт!

— Ему тридцать три вообще-то…

— Вот! Я и говорю — старый. К тому ж, ещё и охальник какой!

Со двора вдруг донеслось конское ржание и голоса. Доктор и санитарка переглянулись.

Аглая побежала к окну:

— Подвода, Иван Палыч! Верно, опять раненых привезли…

— Да, это они могут, — врач поспешно накинул на плечи пальто. — Господи, куда ж мы их будем класть-то? У нас тут — тиф!

Слава Богу, раненых оказалось немного — всего-то трое, да и те не тяжелые. Кто в руку, кто в ногу… подживали раны уже… И все равно — куда ложить-то? На улице же не оставишь?

— А что в городе-то совсем мест нет? — принимая пациентов, осведомился доктор.

— Были бы — не привезли бы, — хмуро пояснил санитар, худой, постоянно кашляющий мужчина лет сорока. — В городе — самые тяжкие… А эти уж — вам.

— А про тиф-то у нас — нет, не слыхали?

— Да слыхали… Так куда же этих девать?

— Ну, для начала… — доктор обернулся. — Аглая, голубушка, а завари-ка нам чайку!

Трое… Народ все интеллигентный, рядовых нет.

Угрюмый мужик с узким небритым лицом и усталым взглядом — младший унтер-офицер Шафиров. Кузьма. Из окопных. Мастер с Путиловского.

Юнкер Максим Корольков… совсем еще мальчик. Безусое полудетское лицо, однако, взгляд, как у пожилого. Видать, на фронте много чело повидал, нахлебался.

Третий, пожалуй, самый веселый. Ротмистр Федор Иванович Штольц, разведчик. Из давно обрусевших прибалтийских немцев, откуда-то из-под Ревеля или Риги. Судя по наградам — герой. Этот смотрел гоголем!

— Да, доктор, царапнуло в руку! Малость отлежусь, да обратно к своим. А то возьмут еще без меня Берлин! Обидно. Верно, Максим?

— Да уж вы, господин Штольц, скажете! — передернув плечом, юноша с неожиданной мечтательностью закатил глаза. — А мне б лучше не в Берлин. Мне б лучше в Вену! Был я там до войны… ах!

Шафиров все так же отмалчивался, ротмистр же расхохотался. Небольшого роста, шатен. Интеллигентно лицо с узкими усиками, безукоризненный пробор, даже подворотничок ослепительно белый! Ну, так немец же! Хоть и русский, и герой — но, немец. Потому и аккуратист. Судя по всему, еще и оптимист по жизни. Артему такие люди нравились.

— А чаек у вас вкусный, доктор! — похвалил Штольц. — И девушки ничего… Ладно, ладно, коли кого обидел, так прошу извинить.

Как все остзейские (по сути — русские) немцы, ротмистр говорил по-русски очень хорошо, даже, пожалуй, слишком уж чисто и правильно.

— А вы, мадемуазель, что же с нами чай не пьете? Нет уж, садитесь, а то как-то неудобно даже!

— Как там, на войне? — присев к столу, вдруг спросила Аглая.

Все замолчали.

— Да как… — пожал плечами Шафиров. — Не сказать, чтоб совсем все плохо… Скорей — безысходно. И надоело все. Воюем, воюем… А победы нет! Ну, так сидим в окопах… Вот, казалось, Брусилов был… Почему б дальше не наступать?

Ротмистр шутливо погрозил пальцем:

— Э-э, Кузьма Ильич! Были б мы с тобой генералами…

— Вот, то-то и оно…

Все вновь замолчали.

— А вы о чем задумались, доктор? — прерывая молчание, поинтересовался Штольц. — Вижу, думы ваши нешуточные…

— Тиф у нас, — напомнив, доктор покачал головой. — Вот думаю — куда вас девать-то?

— Так, а на постой! — неожиданно предложил юнкер. Юное лиц его внезапно озарилось улыбкой:

— Вот, помнится, как-то в Вильне стояли…

На постой! А что? Коли управа платит…

— Аглая, слышала? Знаешь кого, кто мог бы принять? Еще и денег дадут!

— Денег-то денег… Да было бы — где, — девчонка задумалась. — Хорошо, поспрошаю. Андрюшку еще можно спросить… Он во дворе, позвать?

— Зови, чего уж.

Андрюшкин дядька, настоящий, а не фиктивный (Сильвестр) всех раненых и забрал. Просто скопом. Так домина-то большой. Места много! Не поленился, самолично прикатил на санях, едва только узнав про деньги…

Ну, хоть с этими сладилось… Теперь бы еще — с вакциной!

* * *

На следующий день, после обеда, доктор завел мотоцикл и покатил навестить Гробовского, ибо всерьез опасался, как бы у того не открылась рана па почве всех нервных потрясений. Любовь, дело такое… Да еще… уговорили ли отца Николая?

Отца Николая уговорили!

Об этом сияющий поручик сообщил прямо с порога, гость еще и в комнату войти не успел.

— Уговаривать-то долго не пришлось, — похвастал поручик. — У батюшки давно неприязнь трактирным. И помочь обещался, и даже лично участвовать! Еще и новомодный фотографический аппарат к делу сему приспособить… Ну, ты в дверях-то не стой — в ногах правды нет. Проходи, Иван Палыч, садись… Ну? Что там Аглая?

— А где Петр Николаич?

— Да по делам… Так что? Простила?

— Посмеялась, ага…

— Посмеялась? — Гробовский обрадовано потер руки и полез в буфет за графином. — Посмеялась, значит — зла не держит! Ну, накатим по одной…

— Да я…

— С морозцу! Да тут рюмки-то… Ах, хороша! Ну, Иван Палыч, что еще посоветуешь?

— Ты, Алексей Иваныч, цветов-то больше не покупай… Лучше подари ленту! Ну, в косу… Или брошку какую…

— Понял! Ага… Еще по одной?

— Да уж уволь! Спасибо.

В сенях послышались шаги… Отряхнув снег, в комнату вошел Лаврентьев. Весь из себя радостный и довольный.

Поручик вскинул глаза:

— Ты что это, Петр Николаич, как голый зад при луне? Светишься.

— Ну-ка, налей-ка!

Скинув башлык и шинель, пристав пододвинул табуретку:

— Прохор, урядник-то наш, хват оказался! Убийцу нашел! Молодец, живенько установил всех возможных свидетелей… свидетельниц в основном… И, знаете, кто оказался? Кто у нас на селе самый меткий охотник?

— Ну, Петр Николаевич, не томи!

— Митрий! Половой из трактира! Сейчас пойдем брать… И — обыск! Вот же подлец…

Глава 9

Фаэтон, скрипя полозьями, мчался по заснеженной дороге к околице Зарного. Снег хрустел под копытами, ветер хлестал в лицо. Раскрыли, негодяя! Нашли убийцу! Иван Палыч, укутавшись в пальто, сидел рядом с Гробовским. Оба напряженно молчали. Лаврентьев, хмурый, правил лошадьми, то и дело оглядываясь на доктора и приговаривая:

— Сейчас мы его… прижмем, собаку!

— Иван Палыч, не дело это, — в который раз словно пробудившись ото сна пробурчал пристав. — Ты доктор, тебе в больнице быть, склянки свои крутить. А тут — арест, да ещё Митрий, зверь пуганый. Мало ли что? Сидели бы лучше с Аглаей, чай пили. Пойми, за здоровье твое переживаю!

Иван Палыч, поправив несуществующие очки, отмахнулся:

— Алексей Николаич, коли стрельба, вдруг раненые будут. Кто их латать станет? Я врач, моё место там, где кровь. Еду — и точка. Ничего со мной не случится. Тем более сами говорили — он меня хотел убить, значит вроде как мой несостоявшийся убийца получается.

Лаврентьев, сверкнув глазами, хлопнул доктора по плечу:

— Вот это по-нашему, Палыч! Смело! А ты, Алексей Николаич, не ворчи. Доктор дело говорит, втроем возьмем гада. Лишние руки не помешают.

Гробовский только сплюнул в снег.

— Наконец-то! — выскочил из кустов урядник, указал наганом. — Там он!

Хата Митрия, низкая, с покосившейся крышей, притаилась у оврага почти на самом краю села. Тусклый свет керосинки сочился из щелей ставен, а дым из трубы стелился по ветру и пах горелым тряпьём. Фаэтон остановился в стороне, чтоб не спугнуть стрелка. Гробовский, сжав револьвер, кивнул Лаврентьеву. Тот, достав наган, постучал в дверь — глухо, как в гроб.

— Митрий! Открывай, по делу к тебе! — рявкнул пристав.

Тишина. Только ветер завыл, да собака где-то тявкнула. Лаврентьев стукнул ещё, сильнее.

— Открывай! Знаем, что ты там! Да без шуток давай — оружие у нас.

Иван Палыч, стоя за Гробовским, вдруг уловил шорох — едва слышный, как мышь в соломе. Сердце ёкнуло. Он рванул поручика за шинель, отталкивая от двери:

— Ложись!

И тут же грохнул выстрел. Брызнули щепки во все стороны, дверь треснула, пуля просвистела там, где только что стоял Гробовский. Пахнуло порохом. В ту же секунду звякнуло стекло — сзади хаты, будто бутылку разбили.

— Бежит, собака! Через окно! — взревел Гробовский, вскакивая.

Лаврентьев, матерясь, кинулся за угол.

— Уходит, Пётр Николаич!

Митрий, долговязый, в рваном тулупе, мчался к оврагу, сжимая ружьё. Его тень металась по снегу, как загнанный волк.

— Стой, собака! — заорал Гробовский, бросаясь в погоню.

Лаврентьев отстал.

— Уйдёт, гад! Уйдет!

Митрий, добравшись до кромки оврага, обернулся. Глаза дикие.

— Окружай! Брось оружие, Митрий! Брось!

Но тот и не думал. Противник вскинул ружьё, выстрелил наугад. Пуля взвизгнула над ухом доктора, снежная крошка осыпала лицо.

— Ох ты ж!..

— Ложись, Палыч! — крикнул Гробовский, падая в снег.

— Брось оружие! Стрелять буду! Приказываю!

Лаврентьев, не целясь, выстрелил из нагана. Раз, другой. Митрий вскрикнул, выронил ружьё и рухнул, покатившись вниз по склону.

— Попал! Алексей Николаич, заходи слева! Ружье возьми!

Подбежав, они увидели Митрия, скорчившегося в снегу. Кровь, ярко-алая, текла из виска, пропитывая тулуп. Противник не двигался.

Иван Палыч склонился, нащупал пульс. Пальцы дрожали.

— «Удачно» попал, — тихо сказал он, глядя на Лаврентьева. — Точно в голову пуля угодила. Мёртв.

— М-да… — сухо протянул Лаврентьев.

Гробовский, тяжело дыша, сплюнул:

— Чёрт, Пётр Николаич, ты что, целился не умеешь?

Бледный пристав покачал головой:

— По ногам бил… чтоб остановить. С неудобной позиции… Да сам же видел!

— Ладно, — отмахнулся Гробовский. — Чего уж теперь. У него к тому же ружье было, если бы не мы его, то сами могли бы вот так тут лежать. Меня вон едва не убил, — он повернулся к доктору. — Опять Иван Палыч спас.

Потом вновь повернувшись к Лаврентьеву, сказал:

— Будь тут, Пётр Николаич, а мы за следователем, вызвать нужно, оформить все как положено.

* * *

Морозный воздух щипал щёки и редкие прохожие Зарного спешили по домам. Холодало. Улица, ведущая от школы к больнице, была пустынна, лишь снежок приятно поскрипывал под сапогами Анны Львовны. Её тёмное пальто колыхалось в такт шагам. Вдалеке лаяла собака, да где-то скрипела телега.

Анна, задумавшись, не заметила, как из-за угла трактирного сарая вынырнул Яким Гвоздиков.

— Анна Львовна, голубушка! — хрипло позвал он, шатаясь.

Пахнуло крепким перегаром.

— Яким? — растерялась девушка.

Тот пьяно улыбнулся. Шапка съехала на лоб, а в руке болталась початая бутылка. Глаза мутные, как болотная вода, жадно оглядели учительницу.

— Он самый! Куды ж вы одна, в эдакой холод, красавица? Погрейтесь со мной!

Анна остановилась, выпрямив спину. Её лицо, обычно мягкое, стало строгим.

— Яким Фомич, вы пьяны, — отчеканила она. — Ступайте домой, не позорьтесь.

Она шагнула в сторону, но Гвоздиков, ухмыляясь, преградил путь.

— Да что вы, царевна Несмеяна? — повысил он голос. — С доктором-то воркуете, а мне, простому, шиш с маслом? Я, между прочим, в трактире не последний человек!

Его громкий дребезжащий голос разнёсся по улице, и из соседнего двора выглянула старуха в платке, неся коромысло. За ней, хихикая, подтянулись двое мальчонок в зипунах, а следом — баба с ребёнком на руках и мужик с топором, шедший с дровяного сарая.

— Яким Фомич, уймитесь. Вам лечиться надо, а не языком молоть.

— Лечиться? Так я не болен!

— От зависимости вашей! Идите домой, проспитесь, вон народ уже собирается. Не позорьтесь.

Гвоздиков, багровея, шагнул ближе.

— А вот дерзить, Анна Львовна, не нужно!

Он собирался сказать что-то еще, явно грубое, но появился Штольц. Ротмистр, несмотря на госпитальную робу под шинелью, выглядел так, будто только что вышел из офицерского собрания: сапоги начищены, волосы прилизаны, улыбка вежливая, но глаза — холодные, как лёд на реке.

— Доброго денька! — начал он, чуть растягивая слова и глядя только на учительницу. — Анна Львовна, все ли в порядке? У вас очень озадаченный вид.

— Да вот некоторые пройти не дают с разговорами своим! — она злобно зыркнула на Якима.

— Господин, разрешите узнать ваше имя отчество? — спросил Штольц у Гвоздикова.

— Яким я, — ответил он, начиная злиться. — Просто Яким.

— Яким, позвольте заметить, что ваш пыл достоин лучшего применения. Дама ясно выразила своё мнение, а вы, вместо того чтобы проявить уважение, уподобляетесь… скажем так, базарному зазывале. В Прибалтике, знаете, таких кавалеров урезонивают без лишних слов, но мы ж в цивилизованной губернии, не так ли?

Зеваки загоготали. Штольц, не повышая голоса, продолжил:

— Или вам доктор нужен, чтоб от хмеля пролечить? Слышал, клизмы прекрасно для этого помогают.

Яким, задохнувшись от злости, открыл было рот, но смешок бабы с ребёнком заставил его попятиться. Зеваки перешёптывались, а мужик с топором сплюнул в снег.

На въезде в село заскрипели полозья. Иван Палыч и Гробовский, закутанные в шинели, подкатили к улице. Гробовский, заметив Якима, нахмурился, его усы шевельнулись, как у кота перед прыжком. Иван Палыч, спрыгнув, поспешил к Анне, оглядывая зевак.

— Анна Львовна, что стряслось? — спросил он, касаясь её локтя.

— Ничего, Иван Палыч, — мягко ответила она, поправляя шарф. — Яким Фомич перебрал, а Фёдор Карлович любезно вмешался.

Она повернулась к Штольцу, чуть улыбнувшись, произнесла:

— Благодарю, ротмистр.

Штольц поклонился, щелкнул каблуками.

— К вашим услугам, Анна Львовна.

Гвоздиков, увидев Ивана Павловича, сразу же скис. Пробормотав «пойду», быстро юркнул за сарай, чуть не споткнувшись.

— Господин Штольц, — начал Иван Павлович, чуть нахмурившись, — а что вы, собственно, на улице делаете? Вы же ведь все-таки пациент еще пока. Вам бы в палате лежать, рану беречь, а не по морозу гулять.

Штольц улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

— Иван Палыч, привычка у меня такая — утро и вечер на воздухе проводить. Дышится легче, знаете ли. Тем более в такую прекрасную погоду!

Он развёл руками, будто любуясь пейзажем.

Гробовский, пыхтя впереди, обернулся:

— Это вы про что, ротмистр? Про нашу то погоду так говорите? Погода — дрянь, пасмурно, холодрыга, того и гляди метель начнётся!

— Вполне себе замечательная, — продолжил настаивать Штольц. — Воздух — просто прекрасен!

Доктор, прищурившись, посмотрел на Штольца. Прекрасная погода? Когда снег липнет к сапогам, а нос краснеет? Странный он, этот прибалтиец. Не Рига ли в его прогулках мерещится?

— По мне — так полная дрянь, — махнул рукой Гробовский.

— Каждому своё, Алексей Николаич, — невозмутимо ответил Штольц. — В Лифляндии, бывало, и в бурю гулял. Освежает мысли. А вы господа, — он глянул на Гробовского и доктора, — тоже гуляете?

— Гуляем, — ответил поручик, красноречиво зыркнув на доктора. — Просто гуляем. А теперь вот пора бы уже и зайти в дом — погреться.

Компания свернула к больнице. Гробовский, ускорив шаг, явно спешил внутрь — не столько из-за холода, сколько в надежде перекинуться парой слов с Аглаей. Его усы шевельнулись, выдавая нетерпение.

— Иван Палыч, — тихо сказала Анна, взяв того под ручку, — вы обещали рассказать про свою вакцину. Как дела? Или всё ещё воюете с микробами?

Доктор вздохнул, потирая переносицу.

— Воюю, Анна Львовна, и пока проигрываю. Бактерии, черти полосатые, не растут, как надо. Агар, желатин — всё пробовал, а они дохнут. Словно им чего-то не хватает, капризные, как барышни на балу.

Гробовский, услышав разговор, хмыкнул:

— Может, их самогоном полить, Иван Палыч? Вон Яким как на нем существует, практически цветет и пахнет!

Он рассмеялся, но тут же кашлянул, заметив строгий взгляд Анны.

Штольц, шедший сзади, вдруг подал голос:

— А вы, доктор, не пробовали среду послаще?

— Ну скажете тоже, Штольц! — проворчал Гробовский. — Что им, конфет насыпать в миску?

— Бактерия — это ведь, по сути, что? Живой организм, — продолжил тот развивать свою мысль. — А каждый живой организм любит сладкое.

— Не каждый! — вновь проворчал Гробовский. — Я вот сладкого не ем!

— Потому что вы, Алексей Николаевич, не организм! — улыбнулся Штольц. — Вы — махина, военный! Вас порохом кормить нужно!

— Это верно! — улыбнулся вдруг Гробовский, польщенный такой тонкой лестью. — Порохом — это верно сказано! На нем и вырос!

Иван Палыч же уже не слушал их разговор, он замер, будто его током ударило. Глюкоза! Как он не подумал об этом раньше? Агар с желатином слишком скудный, а тифозные бациллы, видать, привередливые.

— Господин Штольц, — медленно сказал он, — а ведь вы правы. Глюкоза может дело поправить. Только где её взять?

— Известно где — в яблоках! — тут же оживился ротмистр.

— Нет, — покачал голов доктор. — В яблоках, помимо глюкозы, много примесей — калий, натрий, железо, цинк. Но даже не это главное. В фруктах присутствует много органических кислот — яблочная, лимонная, аскорбиновая. Все это агрессивно будет влиять на рост бактерий. Нужна чистая глюкоза. В аптеке у нас разве что йод да спирт. Придётся в город ехать, в губернскую аптеку.

Анна, заинтересовавшись, спросила:

— И что, эта… глюкоза поможет вакцину сделать? Спасёт от тифа?

— Если бактерии вырастут — да, — ответил Иван Павлович, вдруг оживившись. — С вакциной мы карантин снимем, больных меньше станет!

Доктор даже остановился.

— А знаете что? Я прямо сейчас поеду!

— Сейчас⁈ — разом удивились все.

— Иван Палыч, голубчик, ну ты чего? — растерялся Гробовский. — Повремени. Видишь, как неспокойно? Стреляют… — он хотел напомнить про Митрия, но, увидев Анну Львовну, не стал ее тревожить. — Останься.

— Не могу ждать, Алексей Николаевич! Время теряю. Да ты не переживай, я мигом — на мотоцикле сгоняю.

— Да ты совсем сдурел! — Гробовский подошел ближе и зашептал почти в самое ухо: — Неспокойное нынче время! Человека вон убили, который на тебя похож. А ты один разъезжать собрался. Охота идет!

— Алексей Николаевич, пойми, дело важное — вакцина. Не терпит отлагательств. Если сегодня все привезу, успею на ночь поставить новую партию, а к завтра уже видно будет — сработала ли идея. Понимаешь?

— Тогда я с тобой! — ответил Гробовский, с тоской поглядывая на больницу, в которой сидела Аглая.

— Останься, Алексей Николаевич, — сказал доктор. — С гостями лучше поболтаете, с Аглаей…

— Нет. — Отрезал тот. — С тобой поеду — и возражения не принимаются. С Аглаей… еще успеется. Мне тебя защищать нужно.

— Ладно, — нехотя согласился доктор.

И подошел к учительнице.

— Анна Львовна, вы уж извините…

— Иван Павлович, я все понимаю, конечно же езжайте. Жизнь людей очень важны — а вы делает нужное дело. Только прошу, осторожней. И… возвращайтесь скорее.

Её пальцы на миг коснулись его рукава, и лёгкая улыбка, тёплая, сказала всё без слов. Иван Павлович, чувствуя, как сердце стукнуло сильнее, кивнул:

— Обещаю.

Выкатили «Дукс». Гробовский с сомнением осмотрел мотоцикл.

— Выдержит ли двоих?

— Выдержит! Садись, Алексей Николаевич! Да держись крепче! Прокачу с ветерком!

— Можно и без ветерка — наморозился я уже на сегодня, — пробурчал Гробовский, залезая на «Дукс» и надевая кожаные очки, отчего стал похож на совёнка.

* * *

Повезло. Домчали до города за час. Там, словно оглашенные, закупили за пол стоимости несколько пакетов с глюкозой, прихватили попутно еще кое-каких лекарств — на всякий случай, в сельской больнице все сгодиться. Немного подумав, Гробовский купил мятных леденцов — для Аглаи. И ленту. Голубую. Тоже для нее же.

— А что, вполне себе не дурно, — оценил вдруг подарок доктор.

— Думаешь? — с сомнением спросил Гробовский. — Лента как лента. Стоит еще — почти трешку!

— Уверен — Аглае понравится!

— Ну раз так… Говоря, дамам такое нравится. Может, и в самом деле приглянется?

Загрузив все в саквояж, двинули обратно.

Мотоцикл «Дукс» ревел, подпрыгивая на ухабах заснеженной дороги. Чёрный дым вырывался из выхлопа, а фара, мигая, выхватывала из сумрака клочья снега. Иван Палыч уверенно правил руль, всматриваясь в даль, а Гробовский, втиснувшись на заднее место — по сути-то — просто на багажник — сжимал одной рукой саквояж, а второй держался за доктора. Колени поручика торчали в разные стороны, и он то и дело ворчал:

— Тесно то как! Позор один!

Потом, немного замолчав, словно раздумывая над чем-то, совсем другим тоном сказал, перекрикивая свист ветра:

— Иван Палыч, надо Сильвестра прижать, да поскорей! Это ж не дело — на тебя охота, как на зайца! От Якима никакого толку! Только, гад, в трактире языком треплет попусту. Нам бы его за жабры взять!

Доктор, морщась от холода, кивнул.

— Алексей Николаич, давеча с отцом Николаем говорил — он поможет. У него фотоаппарат есть, снимки делает. Сказал, можно Сильвестра подловить. Сегодня-завтра в церковь схожу, договоримся, как и где.

— Вот и славно! И у меня душа на месте, не переживать за тебя. Снимем гада на аппарат — и в охранку, под наручники.

Мотоцикл кашлянул, сбавив ход на повороте.

— Скоро село? — увидев знакомые очертания леса, спросил Гробовский.

— Скоро.

За деревьями мелькнула тень, то ли птица, то ли зверь.

— Через лес — и дома…

Мотоцикл резко затормозил, едва не выкинув Гробовского. Тот грязно выругался, спросил:

— Ты чего, рулевой? Призрака увидел — тормозить резко так?

— Уж лучше призрака… — совсем тихо ответил доктор.

И кивнул в сторону леса.

У дороги стоял волк. Серая шерсть, желтые глаза, с интересом разглядывающие людей.

«Тот самый… — вдруг понял Иван Палыч. — Которого я видел, когда в Рябиновку ездил. Точно он!»

— Чёрт, здоровый… Доктор, никаких резких движений, не дергайся… — прошептал Гробовский, очень медленно потянувшись к оружию в кобуре.

— А я и не дер…

Слева хрустнула ветка. Второй волк, поменьше, с серой словно бы опаленной шкурой, вышел из тени, оскалив клыки.

— Еще один… — выдохнул Гробовский.

— И третий…

Справа выглянул тощий, с рваными ушами, припал к земле, готовясь к прыжку. Три пары глаз, не мигая, буравили людей. Лес затих, только ветер протяжно и жалобно завыл, словно предвидя печальную судьбу людей.

— Не стреляй пока, — тихо сказал доктор, чувствуя, как пот холодит спину. — Их слишком много. Не успеешь все положить.

— Знаю, — сквозь зубы процедил тот.

Первый волк шагнул вперёд, гортанно рыча. Его взгляд, почти человеческий, впился в доктора, словно бы вопрошая — узнал?

— Иван Палыч, если рванут — я первого валю, а ты беги, — прохрипел Гробовский, сжимая револьвер.

— А ты? Тебя же загрызут!

Гробовский мотнул головой, усы шевельнулись.

— Не загрызут. Я старый, у меня мясо жёсткое — не прожуют!

— Алексей Николаич…

— Не спорь, Иван Палыч, ты мне жизнь дважды спас. Долг мой, понял? Беги, коли что, а я их задержу. Аглая без тебя не справится, да и Анна твоя… не простит.

Он усмехнулся криво, но в голосе сквозило что-то тёплое, почти братское.

— Аглае только потом скажешь… ну про меня… про мои чувства… что нравится она мне… что нравилась… Или нет, не говори лучше. Ничего не говори. Не нужно.

— Алексей Николаич, завязывай! Сам все скажешь Аглае. Вместе выберемся. Не геройствуй!

— Ладно, — выдохнул поручик. — Хватит лирики. Держись, Палыч! Будем прорываться с боем! — рявкнул Гробовский, вскидывая револьвер. — Расчищаем путь — и рвем вперед! Понял?

— Не смей спрыгивать, понял? Гробовский, я без тебе не вернусь в село!

— Хороший ты человек, доктор. Ладно, попробуем…

Иван Палыч схватил булыжник у колеса.

«Тяжёлый, как ядро».

— Пошли вон, твари! — во все горло заорал доктор, швыряя камень в серого волка. Камень угодил в бок, зверь взвизгнул, отпрянув.

— Прочь! — истошно заверещал Гробовский, начав пальбу.

Грохот разорвал тишину, пороховой дым смешался с морозным паром. Тощий волк, вздрогнув, попятился, но вожак лишь оскалился, не отступая.

— Жми, Палыч!' — рявкнул Гробовский, толкая доктора в спину.

Мотор кашлянул, взревел, и «Дукс», дёрнувшись, рванул вперёд.

Волки, будто ждавшие сигнала, бросились следом. Вожак побежал впереди, его лапы взрыли снег, пасть заклацала так близко, что Иван Палыч почувствовал жар дыхания. Серый волк побежал слева, тощий — справа.

— Держись, Николаич! — крикнул доктор, давая газу машине.

«Дукс» взвизгнул, и расшвыривая грязь, заехал в лес. Гробовский, вцепившись в доктора, обернулся.

— Быстрее, Палыч! На пятки наступают! Ах, мать…

Вожак прыгнул. Пасть клацнула почти у самой руки Гробовского, едва ее не оттяпав.

— Вот ведь гад! — взревел поручик, выстрелив наугад. Пуля оцарапала плечо зверя, тот взвизгнул, но не отстал, лишь замедлился.

Гробовский, матерясь, выстрелил ещё раз. Тощий волк, бежавший справа, рухнул с пробитой лапой, катясь по снегу. Но вожак и серый не сдавались, их вой, полный ярости, заглушил мотор.

— Палыч, патроны кончаются! — прохрипел поручик, лицо его было белее снега.

— Скоро село!

Мотоцикл вырвался на открытую дорогу. Волки, отстав на миг, всё ещё мчались следом, но уже не так резво — видно тоже почуяли поблизости людское поселение.

— Ну что, съели⁈ — радостно закричал Гробовский, когда волки отстали от мотоцикла уже метров на тридцать. — Нас просто так не воз…

Поручик не успел договорить. «Дукс» вдруг ковырнул передним колесом ямку, присыпанную снегом, резко накренился вперед и оба пассажира полетели на землю.

Глава 10

Волчьи глаза жутко сверкали во тьме. Клацали пасти… Вот уже послышалось рычание! Еще немного, и…

Гробовский выстрелил, почти не целясь. Отогнал тварей. Надолго ли? Патроны-то уже заканчивались.

— Давай, Иван Палыч! Оживляй свою машинерию! — заталкивая патроны в барабан, взмолился поручик. — Давай, дорогой! На своих двоих мы отсюда точно не выберемся.

Снова выстрел… Визг… рычание… Жадное сверканье глаз все ближе и ближе… Обкладывали! Как охотники… Так они и были сейчас охотниками, эти чертовы волки!

— Эх, Иван, Иван, — коли б ты лыжи-то привинтил — так сейчас бы и не упали! — выстрелив, снова посетовал Гробовский.

Подняв мотоцикл, доктор дернул кикстартер.

— Хм… лыжи! Эт только в мороз! Сейчас к ним снег налипнет — и все, считай — приплыли. С места не сдвинешься!

Снова кикстартер.

— Черт! — выругался Иван Палыч. — Ремень порвался!

Поручик прицелился:

— А в нём разве не цепь?

— Цепь — моторная, а с кикстартера на заднее колесо — ремень, — пояснив, доктор нервно махнул рукой. — Не волки, так с толкача бы… А так не дадут! Эх, веревку бы, пояс какой… или ленту… Я б мигом!

Выстрел.

— Ленту? — хохотнув, Гробовский вдруг сунул руку в карман. — Держи! Крепкая, шелковая. Ничего, что голубая?

Нашел время шутить.

— Да хоть серо-буро-малиновая! — доектор вдруг присмотрелся. — Это что же, подарок?

— Он самый. Давай, делай, пока нас не сожрали тут. Аглае еще куплю. Коли жив останусь…

— Так… сейчас… сейчас… еще немного…

Склонившись, Артем принялся возиться с мотоциклом.

Бах! Бах! Бах! Выстрелы гремели один за одним.

— Ну, вот, Ваня, похоже, и все, — протянул поручик, без страха, но с какой-то леденящей тоской. — Патроны того… Эх, что-нибудь тяжелое бы… Вот ведь судьба! Волки сожрали — тьфу! Уж лучше б Заварский пристрелил… при исполнении…

— Ну-с… Господи, помоги!

Доктор прыгнул в седло, дернул. Мотоцикл тут же зарычал, ожил, грозно сверкнув мощной ацетиленовой фарой.

— Алексей Николаич! Живо!

— Починил? Кудесник! Хороша лента оказалась, не соврал торговец! Эх, Аглаюшка, помогла!

Поехали! Покатили! Погнали!

Волки, однако, не отставали, сволочи. «Дукс» все же конструировался как одноместная машина, Артем уж сам добавил на багажник седло. Спасибо кузнецу Никодиму. Было тесно, неудобно, но мотоцикл спасал от острых клыков зверья и потому все было терпимо.

Быстрее! Быстрей! Эх, выбраться бы на большак, там потягаемся.

— Иван Палыч! Глянь! — перебивая рев двигателя, что есть мочи крикнул Гробовский. — Вон там, слева!

Доктор и сам уже заметил.

Сначала — свет. Явно электрический. Потом донесся и рев мощного двигателя.

Лес уже кончился, по обеим сторонам потянулись заснеженные поля — озимые и так, стернины… Никакой дороги там точно не было.

Тогда откуда же… Как? Что? Аэрополан совершил вынужденную посадку? Так ночь же! Почти…

Неведомый механизм, между тем, быстро приближался. Луч мощного прожектора скользнул по волкам. Тут же раздалась пулеметная очередь.

— Ну, что, Ваня? Еще поживем! — радостно захохотал Гробовский. — Тормози! Тормози!

Впереди на дорогу выползла в поле махина, чем-то похожая на аэроплан без крыльев. Вместо крыльев имелись широкие лыжи. Позади вращался пропеллер. Вот затих…

Черт побери! Аэросани! Древние, как мамонт, смешные в своей причудливости, деревянные, но все же…

Остановившись, Иван Палыч заглушил двигатель.

Махнул по глазам прожектор.

— Кто такие? — прозвучал властный голос.

— Поручик Гробовский! Полиция! Со мной местный врач…

— Гробовский? — переспросили уже тише. — Алексей Николаевич, ты, что ли? А я ведь по твою душу! Ну, в том числе…

— Постойте-ка… — поручик озадачено вскинул башлык. — Как-то даже не…

— Коллежский секретарь Тихомиров, судебный следователь!

— Аркадий Борисович! — неподдельно изумился Гробовский. — Вот так встреча!

Не особо-то можно было кого-то разглядеть. Прожектор так и бил по глазам.

— Сам же телеграфировал в уезд! Что, не думал, что так быстро? Так я с оказией… Ладно, что тут носы морозить? Давайте за нами, в деревню. Что тут ближе-то?

— Заречье, — подсказал доктор.

— Изба старосты знаете, где?

— Конечно.

— Тогда поехали.

— А волки? — Алексей Николаевич покусал усики.

— Волки? — послышался смех. — У нас тут свои волки… Двуногие! Забунтовать мужички решили… Ладно! В тепле поговорим.

Взорвал тишину мощный рев мотора. Аэросани развернулись, поехали, обдавая мотоциклистов вьюжным снеговым зарядом. Все же — пропеллер, винт!

— Эх! — запоздало пожалел доктор. — Надо было нам впереди…

* * *

Староста Заречья, невысокий седобородый дедок, чем-то похожий на деда Мороза, принял гостей радушно. Разбудил и дородную свою супружницу, и детей… вернее — внуков, дети-то были на фронтах…

— Пеночкин, Варсонофий, — представился старичок. — А это — жена моя, Серафима…

Еще вовсе не было так уж и поздно, но, в здешних деревнях осеню и зимой было принято ложиться рано — экономии керосин, да и что было делать-то в темноте?

— А-а, господин дохтур! И вы тут!

Следователь оказался интеллигентным с виду мужчиной лет сорока пяти, в обычном статском костюме, при галстуке. Башлык и теплое пальто с барашковым воротником, он, как и все прочие, аккуратно повесил на вбитые в стеночку гвозди.

Кроме судейского, в экипаж аэросаней входили еще четверо: худой и сутулый полковник с бесцветными, как у снулой рыбы, глазами, угрюмого вида штабс-капитан с усиками полоской, водитель (или, лучше сказать — пилот) в теплой кожаной куртке с белым пижонским шарфом, и двое солдат, как догадался Артем — пулеметный расчет знаменитого «Максима», укрепленного на аэросанях спереди.

Надо сказать, хозяев гости не объедали, выставили на стол свое. Мясные консервы, сало, хлеб… Лишь попросили кипятка — заварить чай.

Офицеры представились.

— Полковник Михаил Александрович Лосев, комендант.

— Капитан Совенков, Дмитрий.

Главным здесь оказался вовсе не следователь, а полковник. Следователь, господин Тихомиров, лишь воспользовался оказией, поскольку хорошо знал полковника.

Как стало понятно из скупых фраз Лосева, кроме аэросаней еще имелись два грузовика с солдатами и казачьи разъезды, рассредоточившееся по ближайшим деревням. Аэросани были уж так — для связи.

— Понятно — дезертиров ловите, — Иван Палыч с удовольствием отпил горячего чайку.

— Дезертиров? Не только, господин доктор, не только… Тут дела похуже будут! Как бы не бунт!

Какой ледяной взгляд был у полковника! Прямо по коже — мороз.

— Да, да, как бы не бунт! — сурово сжав губы, повторил Лосев. — Как лет десять назад усадьбы пылали — забыли? Не пришлось бы вспоминать… Эх, военно бы полевые суды! Как тогда… Вешать, вешать и вешать! Тогда б быстро бы… Увы, Штюрмер не Столыпин! И в правительстве — бардак и гнилой либерализм.

— Что вы такое говорите, Михаил Александрович? — следователь, кажется искренне, возмутился. — Правительство знает, что делает!

— А мне, кажется — нет, — подал голос капитан. — Вот, недавно говоруна одного взяли… прямо на станции! Так такое нес… Царица, говорит — немецкая шпионка! И в ставку кайзера прямо из царского дворца тайный телеграфный кабель проведен! А командует не государь уж давно, а Распутин! Мужичага неграмотный!

— Бред! — Иван Палыч хмыкнул.

— Ну, это вы, интеллигентный человек, понимаете…

— Да все всё понимают — война! — снова вступил капитан. — Потерпеть бы чуток! А с другой стороны, придет солдат с фронта… на побывку или там, по ранению… А в тылу — черт-те что! Барыги, маклеры всякие жируют, шампанское рекой льется, клубника зимой… Пока там, в окопах… Ой! Прошу извинить, господа. Не сдержался. Однако же, бунт — смерть государству! И выгода нашим врагам… Эх! Еще б цены так не росли…

Вот с этим согласились все. Иван Палыч даже вспомнил про дрова, оплачиваемые земством. Денежки-то были выделены еще по довоенным ценам — восемьдесят пять копеек воз. А уже стало больше рубля! К двум даже. А на зиму — как минимум, десяток возов — и как тут рассчитаешь?

Нижние чины сидели в дальнем углу стола и кушали молча. Ребятня же обступила пилота. Поначалу робели, жались, а потом, попривыкнув, начали потихоньку выспрашивать… про чудо чудесное — аэросани!

— Да, аэросани, — водитель важно подкрутил усы. — Точнее, аэросани Бриллинга-Кузина. Четыре лыжи, передняя пара управляемая. Двигатель, как видите, сзади.

— И пропеллер, дяденька! Как у аэроплана?

— Так, да не так! Винт обычно двухлопастный, а, скажем, для леса — меньшего диаметра четырехлопастный. Корпус из ясеневого бруса, обшит фанерой. Двигатель — да, от аэроплана, фирмы «Аргус». Скорость — полсотни верст!

— Полсотни!

* * *

Утром едва забрезжило, тронулись в путь. Полковник был так любезен, что подбросил следователя до Зарного.

— А уж в город, Аркадий Борисович, потом и на поезде доберетесь. У нас, извините — служба!

Первым делом заглянули в больничку. Доктор — к пациентам и в «лабораторию», Гробовский же — ясно, к кому.

— Ах, Аглаюшка, как же я рад вас видеть… — он не скупился на слова. — Рад. В самом деле рад.

— Чего это вы? — настороженно спросила санитарка, поглядывая на поручика.

— Ленты вот, шелковые вам в подарок купил!

— Ленты? Ах, Алексей Николаевич… то ведь пустое совсем! — засмущалась Аглая.

— Ничего не пустое!

Гробовский сунул руку в карман… и замер.

— Вод ведь черт! А ленты то на мотоциклетку ушли!

— А! Так вы не мне, вы мотоциклету ленты купли? — весело рассмеялась девчонка.

Поручик даже обиделся:

— Нас, между прочим, чуть волки не съели! Вот, Иван Палыч не даст соврать… Вот, еще леденцов вам взял. Мятных.

Он протянул жестяную коробку.

— Мои любимые! — расцвела Аглая.

— Что, правда? — оживился Гробовский. И бросил Ивану Павловичу: — Только ради этих слов и рад был спастись от волков!

Долго задерживаться в больнице следователь не дал — торопился закончить все побыстрее, ибо дело-то было, по его мнению, плевое. Да и начальство требовало.

Так он и сообщил всем, собравшимся в доме у пристава.

— Дело прекращаю, потому как — несчастный случай. Ну, промахнулись, да… Со всяким стрелком случается! Тем более, этакий-то варнак… Сейчас допрошу вас, как свидетелей… Да сами напишете…

Аркадий Борисович вытащил из портфеля стопку чистой бумаги, дорожный чернильный прибор и перья.

И тут же предупредил, подняв верх указательный палец:

— Однако, господа мои, коли будет кто спрашивать, говорите — следствие еще идет! Недовольство нынче везде тлеет и может вот-вот взорваться! Как еще похороны застреленного пройдут… Варнак-то — варнак… Да не запели бы «Замучен тяжелой неволей». Имейте в виду, господин пристав! И — мой вам совет — похороны те проконтролируйте! Что же касаемо вашего этого… Сильвестра… То тут ты, Алексей Николаевич, прав! Такого гада только с поличным надо. И да — с дактилоскопией я потороплю, сегодня же телефонирую лично!

О похоронах неожиданно вспомнила и Анна Львовна, к которой доктор заглянул на обратном пути. Не мог не зайти и едва дождался перемены.

Успели попить чаю.

— Как с тифом? — выставляя на стол чашки, поинтересовалась учительница. — Вакцина твоя как?

— Нынче с глюкозой пробую… — Иван Палыч устало улыбнулся и потянулся к печенью. — Думаю, в этот раз сладится все!

— Дай-то Бог! — рассмеялась Анна Львовна.

Посмеялась, оглянулась на висящие на стене фотографии Макса Линдера и Морфесси… глянула искоса, лукаво:

— Как печенье-то, вкусное?

— Замечательное! — искренне похвалил гость.

— Сама пекла… Возьми-ка с собой…

— Да пустое!

— Возьми, возьми… Чайку попьете! Да, Аглае скажи, чтоб сегодня не приходила. С ребятами сегодня после уроков на пленер идем. В рощу.

— Хорошо, — поблагодарив, доктор надел пальто и шапку.

— Да, вот еще… — провожая, покусала губы учительница. — Слухи по селу ходят… Мол, Митрия-трактирщика полицейские специально подстрелили. Потому как — за простой народ был.

Иван Палыч не выдержал и рассмеялся:

— Тоже еще, нашли революционера!

— Так-то оно так… Однако, это мы с тобой понимаем. В деревне же народ еще темный, — вздохнув, негромко промолвила Анна. — Я вот думаю, не случилось бы на похоронах какого-нибудь митинга! Жить-то все хуже… Цены растут, мужики никак с войны не вернутся… кто-то уже и не вернется вообще никогда… Как бы погром не устроили!

— Так у нас же евреев — раз-два и обчелся!

— Зато интеллигентные люди есть… Да того же Субботина возьми — без разницы. Да и черная сотня тут корни пустила — я их газеты на станции видела.

Иван Палыч лишь кивнул, задумавшись.

* * *

Повернув с дороги к больничке, Иван Палыч еще издалека усмотрел шикарный городской фаэтон с керосиновыми фонарями и мягкой обивкой сидений. Пара сытых гнедых, фыркая, перебирали копытами.

Это кто ж такой, интересно?

На рычание мотоцикла кони и бровью не повели, так, слегка покосились. Значит, лошадки городские, привычные.

Взбежав по ступенькам крыльца, доктор заглянул в смотровую и ахнул:

— Господи! Ксения…

— Здравствуйте, дорогой Иван Палыч!

Да, это была она. Богатая и несколько взбалмошная красавица, юная леди с аристократическим тонким лицом и изысканными манерами. Ксения…

— Вы каким ветром?

— Да вот, решила проведать сестру! — улыбнулась девушка.

Да уж, нашла время…

— А то времена-то сейчас нехорошие, — Ксения словно бы подслушала мысли. — Везде одно недовольство… Вот я и думаю — навещу! Тем более — не так и далеко ведь… Между прочим, они мне обрадовались! И Вера, и Юра. Повеселели оба, а то закисли совеем в пенатах своих.

— А-а, так вы там были уже? — обрадовался доктор. — Нынче — домой?

— Нет! Не домой. Вас навестить… — Ксения хитро улыбнулась. — Навестить и пригласить! Вас, Иван Палыч… И еще — одного ротмистра. Мы с ним познакомились вчера, на прогулке в рябиновой роще. Чудесный рассказчик! Фамилия, кажется, Штольц. Он из раненых, сказал, что вы его знаете…

Вот так Штольц! Наш пострел везде поспел. Мужчина обаятельный… офицер! И, кажется, человек чести… Как он Якима…

Ну, а что же в этом плохого? В приглашении… Тем более, и Юру прослушать не худо б. Как у него там, с легкими? Не забыть бы фонендоскоп…

* * *

Завтра, ближе к вечеру, Ростовские прислали за гостями кучера с фаэтоном. Ни смокинга ни фрака у доктора не имелось, в точности, как и у Штольца. Потому, поехали, в чем были. Разве что ротмистру отпарили френч угольным утюжком, Иван Палыч же, ради визита, надел новую рубаху и галстук.

Вообще-то, доктор прихватил бы с собой и Анну Львовну, так сказать — заодно, уж компании-то она точно бы не помешала. Однако, Штольц поморщился, почмокала губами:

— Понимает, уважаемый Иван Павлович, среди дворянства так не принято. Список гостей должен быть заранее утвержден!

Ну, что ж, коли такое дело… Главное, в тот же вечер обещали отвезти обратно…

Как и предупреждала Ксения, прием вышел по-простому, без танцев. Просто поужинали, да сидели, болтали, играли в карты, впрочем, в игры не азартные, а — для удовольствия, получаемого игроками от самого процесса игры и от общения. «Мушка», «стуколка», «копилка», тамбовский бостон, винт, «горка»…

Не столь уж и сложно было научиться! Учили и Вера Николаевна, и Ксения. В своем кругу Ростовцева как-то лишилась прежней спеси, даже по-французски не говорила… а, впрочем, не без этого.

— Ах, доктор, куда ж вы дамой-то? Надо было вальтом! Вот так! Да-а, шарман, шарман!

За картами, за чаем с бисквитами, гости мило беседовали с хозяевами. Вера Николаевна вспоминала свою давнюю поездку в Ниццу, Английскую набережную, площадь Массены и минеральные источники.

— Ах, какой там прекрасный бювет! Вот бы сейчас Юрочке…

Потом попросили Штольца рассказать о войне. Тот не отказывался, но — молодец! — больше рассказывал про всякие забавнее штуки, про аэропланы и прочую технику… К примеру — про английские бронированные «лоханки». Сам-то он их, правда, не видел, но, как здорово рассказывал!

— Их так для секретности — «лохани»… по-английски, стало быть — «танки»… С тех пор таки осталось — танк! Этакая огромная бронированная дурища… Ой! Прошу извинить!

— Ничего, ничего, господин ротмистр! Рассказывайте!

— Англичане применили их еще в начале осени, на Сомме… Немцы-то поначалу со страху бросились бежать… Но, ныне привыкли…

— А у нас, господин ротмистр, таких танком нет?

— Танков нет. Есть бронемашины… Да Боже ж ты мой! — Штольц хлопнул себя по коленкам. — Говорят, их у вас, в городке, делают… Права, не знаю, может и врут.

— Нет, не врут! — истово заверил Юра. — У нас и делают. На Металлическом заводе, в ремонтных мастерских. Я как-то видел — проезжали!

— Вот-вот, — ротмистр, как бы между прочим, приобнял Ксению за талию. — В ремонтных мастерских! Верно, на шасси «Руссо-Балта»?

— Да-а, именно так!

— Мадемуазель Ксения! А есть ли в вашем городе хороший ресторан? — Штольц оказался еще тем ловеласом. — Я так люблю хорошую кухню… И новые места! Представляете, покататься по всему городу на «лихаче»… А потом — ресторан. Я давно бы… Да, увы, не с кем! Не составите ли компанию, мадемуазель?

— Даже не знаю, барон!

Барон, хм… Ну да, остзейские бароны — какие еще там титулы-то?

Улучив момент, доктор все же прослушал Юру… и, в принципе, остался удовлетворен. Хотя, конечно, могло быть и лучше… Где-нибудь на Югах…

Гости откланялись незадолго до полуночи. Экипаж с кучером дожидался в саду. Поехали. Заскрипел под полозьями снег.

— Ах, как же все же прекрасная усадьба! — ротмистр обернулся назад. — Портики, колонны — классика! И эти каменные львы… бельведер… английский сад! Да-да, господин доктор, настоящий английский. Уж, поверьте, я разбираюсь… Правда, ныне несколько запушен, но…

— Что там такое? — Иван Палыч приподнялся на сиденье и встревожено посмотрел вперед. — Кажется, зарево? А, ротмистр?

— Точно, зарево! — отрывисто кивнул тот. — И набат — слышите? Горит что-то… Пожар! Пожар в Зарном!

Охнув, доктор тут же покричал кучеру:

— Эй, эй, любезный! Гони, брат! Гони!

Глава 11

Экипаж домчал до Зарного за считанные минуты, но Ивану Павловичу показалось, что прошла целая вечность. Как же долго!

Въехали в село. И в самом деле пожар. Только что горит? Лишь бы не больница…

Прищуренные глаза Штольца ловили алый отблеск впереди. Зарево, будто кровь, растекалось по небу, и набат, глухой, как сердцебиение, бил в уши. Огонь… слишком свежими были еще воспоминания Ивана Павловича о том, как полыхала больница, которую подпалили Заварский и его подельники.

— Пожар… — выдохнул ротмистр. — Не больница, Иван Павлович! Не она! В стороне что-то полыхает.

— Что?

— Вроде… Церковь, Иван Палыч! Видишь? Церковь горит! Господи!

Деревянная старая церковь с куполом полыхала, как факел. Дым, чёрный, густой, валил из окон, а пламя, жадное, лизало стены, пожирая бревна.

Экипаж затормозил у площади.

Толпа, — десятки крестьян, баб, мужиков, ребятишек, — стояла в отдалении, их лица, освещённые огнём, были полны ужаса. Кто-то кричал, кто-то молился, бабы голосили, крестясь. Ведра, лопаты, багры валялись в снегу — тушить уже не пытались.

— Что стоите? — рявкнул Иван Палыч, спрыгивая с экипажа. — Воду тащите! Из колодца, живо!

Штольц, скинув шинель, бросился к ближайшему мужику, что держал багор.

— Давай, брат, шевелись! — ротмистр вырвал багор. — Ведра где? Снег кидайте, хоть что-то! Рано сдались! Туши!

Мужики, очнувшись, засуетились. Кто-то побежал к колодцу, кто-то принялся кидать снег лопатами, но пламя, будто смеясь, взметнулось выше, крыша церкви треснула, искры, как рой, взлетели в небо. Иван Палыч, задрав голову, заметил, как купол накренился, готовый рухнуть. Сердце сжалось.

— Где отец Николай? — крикнул он, хватая за плечо ближайшую бабу, что выла, прижимая платок к лицу.

— Внутри! — простонала она, указывая на церковь. — Иконы спасает! Ох, батюшка, пропадёт! Сгорит!

— Внутри⁈ — Штольц, подбежав, переглянулся с доктором. Его лицо, обычно спокойное, напряглось. — Иван Палыч, туда не сунешься. Вход горит, видишь? Даже не думай!

Двери церкви, дубовые, пылали, огонь лизал косяки, дым валил клубами. И в самом не пройти.

— Надо помочь, — выдохнул доктор.

— Иван Палыч… — начал было Штольц, но тот уже рванул ко входу.

— Палыч, не дури! — Штольц схватил его за рукав. — Сгоришь к чертям! Вход — сплошной огонь!

— Отпусти, — тихо, но твёрдо сказал доктор.

Он рванул к сугробу, схватил горсть снега, растер по лицу. Потом смочил рубаху, оторвал рукав и обмотал голову, закрывая рот и нос. Толпа ахнула.

— Пропадёт ведь дохтур… — пробормотала баба, перекрестясь.

Штольц выругался, кинулся за вёдрами, крича мужикам, чтобы лили воду на вход.

Иван Палыч, пригнувшись, шагнул к дверям. Жар ударил, как кулак. Лицо обожгло, дым, едкий, прошелся по лёгким словно колючая проволока.

— Бей двери! — рявкнул Штольцу.

Тот с двух ударов выбил бугром замок.

Стена обжигающего жара вырвалась наружу, доктор едва успел пригнуться.

— Чтоб тебя! — выругался Штольц, прикрывая лицо рукой.

Доктор зажмурился — иначе было нельзя. Чувствуя, как волосы трещат от жара, он прыгнул через порог, перекатился по полу, уходя от огня.

— Отчаянный! — произнес кто-то вслед.

Внутри в церкви словно разверзся ад: иконостас пылал, иконы, почернев, трескались, свечи плавились, как слёзы. С потолка сыпались искры.

— Отец Николай! — хрипло крикнул доктор.

Голос потонул в рёве пламени.

— Где ты⁈

Нет ответа.

Иван Палыч, задыхаясь, двинулся к алтарю. Пришлось пригнуться почти к самому полу — наверху уже полыхало и гудело.

— Отец Николай!

Он вдруг заметил тень — фигура, согбенная, у стены, сжимала что-то в руках. Священник прижимал к груди икону Богородицы и слепо шарил по полу руками. Лицо, покрытое сажей, было спокойно, но глаза, мутные, блуждали. Не страх, не паника, но боль от того, что тут сейчас творилось были во взгляде священника.

— Отец Николай! — доктор схватил его за плечо. — Уходим, сейчас же!

Священник, моргнув, покачал головой:

— Иконы… надо спасти… святыни…

Он закашлялся — кислород почти весь выгорел и легкие жгло.

— Надо себя спасать! — рявкнул Иван Палыч. — Жить хочешь? Вставай!

Он рванул священника за руку, но тот, упираясь, указал в угол, где среди огня тлел деревянный ящик.

— Иван Павлович… — почти плача простонал священник. — Не уберег! Не уберег!

— Что?

— Фотоаппарат! — выдохнул отец Николай.

Парень присмотрелся и не сдержал крепкого словца, хоть и не ругался никогда в храме — грех.

Фотоаппарат горел, линзы треснули, рамки с плёнкой скрутилась в огне. Поздно. Не спасти.

— Отец Николай, уходим. Иначе…

Балка над головой треснула, с грохотом рухнув в шаге от них, искры брызнули во все стороны, обжигая лицо. Доктор, не думая, схватил священника под мышки, потащил к выходу.

— Идём, батюшка, или оба сгинем!

Отец Николай, всё ещё сжимая икону, обмяк, его ноги едва волочились — отец надышался дымом.

Пламя, будто живое, кинулось следом.

Пылающий вход — ну точно как из фильмов про ад! — был близко, но чёрный едкий дым слепил, а жар давил так, что едва хватало сил разлепить глаза, чтобы найти дорогу. Дышать и вовсе уже было почти невозможно.

Доктор споткнулся, упал на колени, но, стиснув зубы, поднялся, волоча отца Николая.

— Держись, батюшка… почти… — прошептал он, больше себе, чем священнику.

Сквозь дым мелькнул свет — Штольц, с багром, бил по горящим косякам, мужики лили воду, пар шипел, как клубок змей.

— Иван Палыч, сюда! Сюда!

Собрав последние силы, доктор рванулся к выходу, толкнул священника вперёд, вывалившись следом. Холодный воздух ударил в лицо. Тут же окатили водой. Доктор закашлялся.

Толпа загудела, бабы кинулись к отцу Николаю, что лежал, сжимая икону. Штольц, бросив багор, подскочил к доктору.

— Жив, Палыч? — хрипло спросил он, хлопая доктора по плечу.

— Живой.

— Чёрт, да ты герой!

— Что там со священником? — спросил Иван Палыч, немного придя в себя. Глаза слезились, руки дрожали.

— Тоже жив, — кивнул Штольц. — Молится.

— Мне нужно осмотреть его.

— Вот что значит доктор! — улыбнулся ротмистр. — Сам едва не погиб, а других проверяет — все ли в порядке!

Иван Палыч подошел к священнику. Тот, закончив молиться, сидел прямо на земле, потирая голову, на которой еще дымились подпаленные волосы.

— Фотоаппарат… — пробормотал отец Николай. — Не уберег. Ведь вы же хотели…

— Вы не виноваты, — тихо сказал доктор, вытирая лицо снегом. — Живы — и то хорошо. Расскажите лучше, что случилось? От свечей пошло пламя?

— Не от свечей, — понизив голос, ответил священник. — Подожгли!

* * *

Пепел оседал на снег, смешиваясь с грязью. Дым всё ещё стелился над площадью, заволакивая Зарное. Полыхавший купол рухнул, и теперь лишь тлеющие брёвна, как кости, торчали вверх.

Пожар потушили, собрались возле дороги. Толпа крестьян, притихшая, жалась друг к другу, молча смотря на сгоревшую черную церковь. На батюшку же глядели украдкой, опасливо, а то и вовсе не смотрели, словно боясь гнева высших сил.

— Кто поджёг, батюшка? — тихо спросил доктор.

Священник покачал головой.

— Не знаю, Иван Палыч… В дверь заколотили, как обезумевшие. Я подошел, слышу мужики пьяные. Ор стоит. Ничего не понимаю. Потом керосином запахло. Потом пыхнуло все. За минуту все огнем! Деревянная ведь церквушка, как спичка! Я кинулся иконы спасать, а оно вокруг все как давай гореть! Потом ты пришел…

Священник задумался.

— Хотя, постой. У поджигателя палец должен быть ушиблен хорошо. Этот бандит ведь руку засунул в засов, дверь когда хотел открыть, а я ему по руке подсвечником и съездил. Да по левому пальцу заехал хорошо, до крови. Ободрал знатно, ироду! Вот ведь что с церковью сделал!

Отец Николай бесшумно заплакал, сотрясая плечами.

Доктор не стал докучать ему в его горе и отошел в сторону. Увидел в толпе знакомое лицо.

— Фома Егорыч! — позвал он мельника.

Из толпы, робко, как мышь, протиснулся мужичок.

— Иван Палыч, здоров будь! — сказал он, протягивая руку. — Видал, что творится? Ужас!

— Видал, — кивнул доктор. И приглядевшись к совиным круглым глазам мельника, тихо спросил: — А ты чего видал?

— Да разного, — так же тихо ответил мельник, воровато оглядываясь, будто ожидая, что-то кинется из тьмы.

— Говори, Фома Егорыч, — доктор понял, что мельник кое-что видел. Приметливый старичок, многое подмечает. — Что знаешь?

Тот нервно сглотнул, потирая руки.

— Так ведь в трактире сегодня с самого утра Митрия поминали, что при стрельбе погиб. Мужики собрались. Сильвестр самогонку выставил, да щедро так, два ведра. Напились — страх, до чёртиков. Дык оно и понятно — дармовое все. А потом ссора пошла. Одни, значит, говорят: «Митрий — варнак, дурак, сам на пулю напросился, полиция по праву его пристрелила». Другие — в крик: «Да его полицаи зря грохнули! Человек был, а не зверь! А с ним вот как!» Слово за слово — и давай меситься! Кулаками, бутылками, табуреты в щепки. Тех, первых, что за полицаев, оттеснили к дверям, а там, у трактира, и вовсе колотить начали.

— Интересно… — протянул доктор, вспоминая слова пристава Аркадия Борисовича — тот предупреждал, что может что-то подобное начаться. Как в воду глядел.

— Мужиков подтянулось — человек десять, — продолжил рассказ Фома Егорыч. — Неразбериха, крик, мат. Те, кого били, в сторону леса побежали, где церковь. А за ними — толпа, в злобе. Я сзади шёл, заглянул… видел, как они к церкви ломились. Двери колотили, орали: «Открывай, гады!» Думали, что те туда спрятались. Но батюшка, видать, заперся. А потом… солома у крыльца вспыхнула. Кто-то папироской ткнул, не то случайно, не то со зла. Огонь — враз, как порох. Как поняли, что натворили, — разбежались кто куда. Вот тебе и дела.

Иван Палыч замер, кровь в висках застучала.

«Солома? Папироска? — подумал он. — А запах керосина, который батюшка учуял? Что-то тут нечисто».

— А керосин? — прямо спросил доктор. — Керосин подливали?

— Керосина… не видал, Иван Палыч. Я ведь рядом не стоял — в такой суматохе мне ни к чему, еще ненароком заденут. А я человек старый, мне много не надо — табуреткой дадут по голове и я на тот свет. Это вон об лоб Якима можно поросят забивать, ему ничего не сделается. А я человек маленький.

Мельник вдруг задумался.

— Иван Палыч, ты что, думаешь специально подожгли?

— Пока ничего не думаю, — холодно ответил тот. — И ты ничего никому пока не говори.

— Понял.

Нужно было найти Гробовского и Лаврентьева. И как можно скорее. Дело это пахло не керосином, а кое-чем позловонней.

* * *

Однако угасший пожар на церкви будто переместился в другое место…

Робкий шёпот, будто ветер, прошелся по толпе. Баба в ситцевом платке, ткнув пальцем в сторону развалин, пробормотала:

— Не к добру это… Церковь спалили, грех какой!

Мужик с чирьем на носу, стоявший рядом, сплюнул в снег:

— Не само загорелось, поди. Подожгли, сволочи!

— Да кто поджег? Что такое говоришь, Юрий?

— Да то и говорю! Полицаи и подожгли — чтобы драку унять.

— Верно Юрий Егорыч говорит! Они и подпалили! Уже и вволю помахать кулаками нельзя в собственном селе! Раньше забава была — стенка на стенку, мужики силой мерились. А теперь что? Чуть что — сразу церкви жгут, ироды!

Шёпот рос, как волна, перекатываясь от одного к другому.

Иван Палыч насторожился. Что же это? Не угомонились еще? Да только не в этом было дело, не в Митрии и не в полицаях. А в накопившейся какой-то долгой усталости, пропитавшей все до самых основ.

Голоса крепли, в них звенела злоба, копившаяся месяцами: война, что тянула мужиков на фронт, рост цен, пустые амбары, слухи о «немецком заговоре» царицы. Похороны застреленного Митрия только подлили масла в огонь. А сгоревшая церковь и вовсе словно бы умерев сама, унесла с собой все святое в людях.

— Недаром в трактире бились! — крикнул парень в драной шапке.

— Да сами виноваты! — ответила баба. — Пьете — меры не знаете. А потом других виноватыми делаете. Сильвестр самогон вам лил, а теперь церковь спалили! И кто виноват?

— Власть виновата! — вдруг крикнул кто-то.

— И то верно!

Толпа, словно очнувшись, двинулась ближе к развалинам.

— Доколе терпеть⁈

Отец Николай, подняв икону, шагнул вперёд. Встав перед толпой, заговорил:

— Братья, сестры, да что же это? Не гневите Бога! Горе наше велико, но…

Его заглушили.

— Батюшка, не трынди! Кто поджёг, знаешь? Полицаи? Они?

Толпа напирала, кто-то толкнул священника, тот едва устоял.

Бунт, как искра, готов был вспыхнуть. Мужики, багровея, двинулись к священнику, словно увидев в нем причину всех своих бед. Бабы заголосили, пытаясь оттеснить мужиков от отца Николая. Кто-то швырнул ком снега, угодивший в плечо Штольцу. Иван Палыч, стиснув зубы, понял: ещё миг — и толпа сметёт всех.

Но тут над площадью грянул выстрел, резкий, как хлыст. Толпа замерла, шёпот стих. Из темноты, со стороны дороги, вынырнули две фигуры — Гробовский, с револьвером в руке, и Лаврентьев.

— А вот тебе и полицаи! — произнес кто-то ехидно.

— А ну, разойдись! — рявкнул Гробовский. Он выстрелил ещё раз в воздух. — Кто тут бунтовать вздумал? На фронт захотели, дармоеды? Живо по домам, или всех в кутузку!

Толпа, оробев, попятилась. Лаврентьев, сжав кулаки, шагнул вперёд.

— Кто про Митрия орёт? Кто считае, чо его специально убили? Так вот, я его не трогал, сам на пулю напросился! А вы, вместо того чтоб пожар тушить, байки травите? Ещё слово — и всех в холодную! А то и напрямую, к Митрию пойдете — заодно и спросите у него, как все на самом деле произошло!

Накал, быстро вспыхнувший, так же быстро потух. Толпа оробела. Лезть под пули никому не хотелось.

— Полицаи, черти… — буркнул кто-то, громко сплюнув в снег.

И толпа начала расходиться.

Гробовский, убрав револьвер, вытер пот со лба и, подойдя к доктору, хлопнул его по плечу:

— Жив, Иван Палыч? А я уж думал, сейчас тебя тут разорвут. Видал что тут творится? Недовольство растет. И чует сердце — не конец этому еще.

Лаврентьев хмуро кивнул.

Иван Палыч устало прислонился к обугленному столбу.

— Спасибо, Алексей Николаич, — хрипло выдохнул он. — Ещё бы миг, и…

Гробовский усмехнулся, махнул рукой:

— Да ладно, Иван Палыч, не впервой. Рассказывай, что стряслось. Церковь-то как спалили?

Доктор коротко рассказал о том, что сказал мельник и священник.

— Керосин? Любопытно. А палец ушибленный — это хорошо, зацепка. Найдём гада.

Гробовский, задумавшись, потёр подбородок.

— Вот что, Иван Палыч. Время позднее. Тебе отдыхать надо, на тебе лица нет. Вон, сажа, как у черта, и кашляешь, как чахоточный. Аглая заругает, да и Анна твоя голову оторвёт. Иди, а мы уж тут останемся, поразмыслить нужно.

Иван Палыч спорить не стал.

— Пойду. И в самом деле отдохнуть не мешало бы.

Он побрел прочь, но не в сторону дома — до больницы было ближе. Гробовский и Лаврентьев проводили его молчаливыми взглядами. И только священник шепнул на прощанье:

— Господи, спаси Зарное…

* * *

Больница. Именно туда Иван Палыч и пошел, вдруг почувствовав, что только там ощущает себя спокойно, словно дома. Стараясь не шуметь — глубокая ночь на дворе! — отпер дверь, зашел внутрь. Пахло йодом. Тусклый свет от керосиновой лампы дрожал в коридоре, отбрасывая тени. Иван Палыч снял пальто, осмотрелся. Аглая не спала — встречала внезапного гостя у шкафа с бинтами, держа в руках кочергу.

— А я думала — бандиты! — выдохнула санитарка. — Вы чего пришли? Моя же нынче смена.

— Не спиться, — соврал доктор.

— Говорят, церковь горела, — осторожно спросила Аглая. И вдруг увидев черное от сажи пальто доктора, вскинул руками. — Вы там были!

— Был. Отец Николай жив, но вот церковь…

— Господи! — Аглая принялась креститься. — Плохой знак! Церковь в селе горит — значит жди беды. Или все тут от тифа помрем, или немец придет и всех постреляет!

— Никакой немец не придет, — отмахнулся Иван Палыч. — А тиф… победим.

Он вымыл руки, надел халат.

— Как раз этим сейчас и займусь.

— Опять вы в лабораторию? — словно бы с упреком произнесла Аглая. — Лучше бы поспали! Под глазами вон мешки какие!

Иван Палыч усмехнулся, но улыбка вышла горькой.

— Спать? На том свете… — и вдруг поняв, что сказал, рассмеялся. — В общем, не усну, Аглая. Пойду бактерии проверю, зверят своих. Если глюкоза сработала, вакцина будет. Без неё тиф нас всех доконает.

Он кивнул на дверь лаборатории, где под замком ждали пробирки.

Аглая вздохнула, теребя край фартука.

— Только не засиживайтесь, Иван Палыч. И… осторожней. После пожара неспокойно как-то на душе.

Доктор прошёл в лабораторию. М-да, даже как-то стыдно лабораторией называть это место. Так, бытовка.

Зажёг лампу, сел за стол, разложил перед собой чашки Петри. Запах агара и спирта смешался с привкусом сажи, всё ещё липнувшей к одежде.

— Ну-с, посмотрим, — без особого энтузиазма произнес Иван Палыч, доставая первую склянку. — Зря или не зря мы от волков убегали… Понравилась ли глюкоза?

Пока пальцы вскрывали чашки, мысли кружились вокруг пожара. Отец Николай говорил про керосин — не свечи, не солома, а керосин, запах которого он учуял у ризницы. Странно. Не ошибся ли? Вряд ли пьяные мужики искали бы керосин, чтобы поджечь — не до того было. Больше вериться в то, что ненароком бросили окурок.

А может…

Керосин уже был там? Скажем, Сильвестр знал про фотоаппарат. Или догадывался — ведь далеко не дурак. Вот и припрятал канистру, чтобы уничтожить улики. А тут вон как удобно все вышло и подвернулось. Да, аппарат жаль, такая возможность ушла.

— И новый теперь не достать, — вздохнул доктор. — Все как специально делается, словно…

Он не договорил. Глаз замер у окуляра микроскопа. Там, на стекле, в слабом свете, что-то было…

Оно самое?

Доктор даже дышать перестал. Покрутил винт фокусировки. Присмотрелся внимательней.

Колонии бактерий, мелкие, почти точки. Живые! Тифозные бациллы прижились на агаре с глюкозой.

— Чёрт возьми… — выдохнул доктор, сердце заколотилось. — Получилось!

Он проверил ещё чашку, третью — рост везде, ровный, сильный. Как по учебнику! Вакцина… Карантин, смерти, тиф — всё можно остановить.

Забыв про пожар, про Сильвестра, про все на свете, Иван Палыч кинулся к пробиркам — упускать шанс было нельзя. Сейчас — или никогда.

* * *

Ночь растворилась в работе: доктор смешивал растворы, нагревал, фильтровал, считал дозы. Спиртовка шипела, лампа мигала, а Иван Палыч, не чувствуя усталости, шептал:

— Только бы хватило… только бы успеть.

К утру, когда за окном посерело небо и начало светать, на столе уже стояла первая партия вакцины — мутная жидкость в склянках.

Иван Палыч смотрел на результат своего труда и не мог поверить. Было страшновато.

«Проверить бы на мало группе, прежде чем начинать вакцинировать всех».

Постучали в дверь.

— Иван Палыч! — раздался снаружи тревожный голос Аглаи. За ней — бас Гробовского:

— Палыч, открывай! Живой там?

Стук стал громче, потом — глухой удар, будто дверь готовы были выломать.

— Лаврентьев, давай плечом! Не видишь — плохо доктору! Надышался дымом, а теперь поди лежит там…

— Ой, господи! — завыла Аглая.

Иван Палыч, очнувшись от победной эйфории, бросился к двери, щёлкнул замком. Дверь распахнулась, и Гробовский, с револьвером, чуть не влетел внутрь, за ним — Лаврентьев с багровым лицом, и Аглая, бледная, сжимающая поднос.

— Палыч, чёрт тебя дери! — выдохнул Гробовский, убирая оружие. — Мы уж думали, все, погиб наш герой! Стучим, молчишь! Ты чего, задремал?

— Да по лицу видно — всю ночь не спал! — с упреком проворчала Аглая. — Алексей Николаевич, ну хоть вы на него повлияйте!

Гробовский растерялся, обернулся — Аглая впервые обратилась к нему с просьбой и он не знал что ответить.

— Так я это… обязательно! Повлияю! — и повернувшись к доктору. Строго сказал: — Иван Палыч, ну что такое? Как дите малое в самом деле!

— Аглая сказала, ты с ночи тут. После пожара — и в лабораторию? Доктор, ты не железный! — пыхтя, буркнул Лавреньтев. И заглянул за плечо доктора. — Ты чего, склянками опять звенел?

— Вакцина! — произнес доктор. Его голос дрожал от радости. — Вакцина готова, господа! Бактерии прижились, глюкоза сработала. Тиф мы остановим!

Аглая ахнула, перекрестившись. Гробовский, хлопнув себя по лбу, расхохотался:

— Иван Палыч, да ты колдун! Всю ночь, один, и — нате, вакцина! А я думал, ты там дрыхнешь или хуже чего.

— Вакцина, говоришь готова? А вот это как раз нам и на руку, — вдруг задумавшись, произнес Лаврентьев. И улыбнувшись, заговорщически произнес: — Есть у меня идея как поджигателей наших выловить!

Глава 12

Через пару-тройку дней после пожара собрали сельский сход. Постановили: объявить сбор средств на новую церковь и, дай Бог, по весне, начать уже и строить. Пока же под церковь приспособили заброшенную часовенку за погостом, у самого леса. Пусть маленькая, и далеко, но нельзя же совсем-то без храма! Покрасили, подновили, торжественно водрузили крест.

С подачи едва оправившегося от всех потрясений отца Николая всем миром решили держаться одной версии: церковь сгорела случайно. Потому как, ежели не случайно, ежели подожгли с умыслом… Так это ж антихристы, выходит, кругом! Тут не только жандармское расследование, но еще и церковное. Мужичков-то вполне могли похватать, да покидать по церковным тюрьмам — на те же Соловки. А уж оттуда никто и не возвращался…

Протрезвев, все это прекрасно понимали, да и вообще, некоторые всерьез чувствовали себя виноватыми: вот ведь, обуял дьявол! А потому, идею о постройке нового храма восприняли с энтузиазмом, хотя у многих и богатства-то было — дыра в кармане да вошь на аркане.

Решив так, крестьяне посветлели лицами, все же показалось — ужасное еще можно было исправить, сподобил бы Господь!

— И-и, Господи, поможи нам в сем святом деле! — тряхнув густой, до самых глаз, бородищей, истово перекрестился церковный староста Парфен Акимыч Кузькин. — Вижу, вижу — сплотился народ! Вот, и господин дохтур здесь, и учительство, и множи власти наши. Тако же, сотворим! Соберём на храм Божий!

— Соберё-ом! — хором отозвались сельчане.

Нынче они казались самим себе какой-то древней христианской общиной, подвижниками, готовыми на все, ради светлой идеи.

Чувствуя экзальтированную толпу, глядя на все эти лица, Артем понял — пора! — и поднял руку…

— Господин староста!

— Вот и господин дохтур чевой-то сказать хочет! — сняв шапку, с явным удовлетворением покивал Кузькин. — Говорите, Иван Палыч! Слухаем! Про отца Николая что-нить скажите? Как он?

Поднявшись на пригорок, доктор встал рядом со старостой и тоже снял шапку:

— Отец Николай, слава Богу, поправляется. И добрые вести ему — лучшее лекарство. Хорошо, что нынче вот так…

Сказав пару слов о церкви, Иван Палыч, наконец, перешел к главному, и сразу взял быка за рога:

— В Рябиновке вчера пятерых на погост свезли. Слыхали?

Толпа глухо зароптала.

— У нас, в Зарном, тоже, увы… да вы знаете… Не смогли спасти. Еще в Заречье, да по всем деревням, по всей волости…

— То за грехи наши! — взвизгнула какая-то старуха в черном шерстяном платке. — Поделом. Подело-ом!

Собравшиеся зашумели.

— Так! — доктор откашлялся. — А ну, тихо все! Слушать! То, что я скажу — очень важно. Болезнь сия вовсе не за грехи, а… вещь, хорошо известная. В том числе — и вам. Называется — тиф!

— О, горе нам, горе! Молиться надо-о-о!

— Молиться — да… — покивал Иван Палыч. — Но и — болезни противостоять!

— А как же ей противостоять-то? Рази можно?

Доктор улыбнулся:

— Теперь как раз — можно! Теперь у нас есть спасение — вакцина!

— Чевой-то?

— Все на прививки! Быстро! — непререкаемым тоном заявил Иван Палыч. — Иначе никакие молитвы не спасут. Неделя-другая — и все Зарное на погосте будет! Погибнете все в страшных судорогах! Хотите? Нет? Тогда приходите в больничку… Вакцины хватит на всех!

Невдалеке вдруг послышался скрип полозьев и конское ржание. Приехали Ростовцевы — Вера Николаевна и Юра. Помещица была в лисьей шубе и зимней барашковой шапке с фазаньим пером, ее сын — в полувоенной шинельке. Рядом с ними в коляске сидел священник, отце Николай — бледный, с горящим взором.

— Барыня! — понеслось в толпе. Кто-то даже по привычке стащил с головы шапку.

— Гляньте-ко, и батюшка с ней!

— Отец Николай!

— Отче!

Выбравшись из саней, священник галантно подал руку даме, и, тепло поздоровавшись с доктором, обратился к собравшимся:

— Благословенны будьте, миряне!

Толпа благоговейно притихла, кое-где послышались рыдания.

— Решили вы ныне благое дело, — улыбнувшись, отец Николай осенил всех крестным знамением. — Милостию Господней яко все и сбудется… Одначе! Миряне, я не о том сейчас. А о болезни страшной, заразной. О треклятом тифе! Слышали уже доктора нашего, Ивана Палыча?

— Слышали, святый отче!

— Так вот, и язм к сему же присоединюсь! — глубокий баритон священник звучал проникновенно и чувственно. — Вы же, миряне, благословенной Божей вакцины не бойтесь! Приходите, прививку вам сделают — не заболеете! И сами спасетесь, и детушки ваши. Тиф проклятущий мимо пройдет, отступит. Тако есть!

— Парфен Акимыч, — чуть помолчав, священник обратился к церковному старосте. — Поручаю тебе богоугодное дело. По дням мирских распредели, чтоб у больницы толпы не создавали. Чтоб порядок во всем был!

— Сделаем, батюшка! — горделиво приосанился Кузькин. — Сладим.

Потом выступила Ростовцева. Тоже сказала пару слов в поддержку вакцинации, после чего под аплодисменты собравшихся пожертвовала на новый храм полста рублей…

* * *

Слухи о том, что нынче у всех есть только два пути — на погост или на прививку — быстро распространились по всей округе.

Уже на следующий день у больничного крыльца собралась толпа, человек тридцать. Правда, надо сказать, держались все организованно — церковный староста Кузькин делал свое дело с энтузиазмом. Он даже завел список! Оказывается, грамоту знал. Ну, так приказчик же!

— Акинфеева Марья… Пошла! И детки ее… следом… Да сказал же — следом. А не все сразу! По одному, по одному давай… Чего слепились друг с другом? Укола боитесь? Не бойтесь, Иван Палыч делает так, что не почувствуете — будто комар укусил.

Падал мелкий снежок.

— О, кто пожаловал!

К больничным воротам подкатили шикарные сани. Субботинские! Сам Егор Матвеевич был непривычно трезв и бледен, всегдашняя наглость его куда-то ушла, а в глазах явственно стоял страх.

— Здрав будь, Егор Матвеевич, — подойдя, поклонился староста.

Субботин кивнул:

— И тебе не хворать… Парфен… — воротила понизил голос. — Слышь… ты бы это… Спросил бы, узнал… Мне-то это… на погост, что ль, собираться? Иль и для меня вакцина сыщется?

— Спрошу, Егор Матвеевич, — заверив, кивнул староста. — Вот, прямо сейчас и спрошу.

Пройдя по двору, Кузькин поднялся на крыльцо.

— А ты сам то, Парфен, без очереди, что ль? — поинтересовалась одна въедливая бабенка.

— Мне только спросить! — с гордостью ответствовал староста.

И впрямь, не обманул — вышел почти сразу. Подошел к саням, провожаемый любопытными взглядами.

— Егор Матвеевич. Вакцина есть! Дохтур сказал — в порядке общей очереди.

— Что ш… — Субботин покусал губы. — И когда ж?

— А вот… — вытащив список, Парфен Акимыч подслеповато прищурился. — Салимков Кирилл, Сомякова Софья… Вот, после Сомяковой! Но, допрежь еще буквица есть… Думаю, через час где-то…

— Ну, через час, так через час, — взяв трость, Субботин ткнул кучера в спину. — Давай в трактир.

В смотровой дело спорилось — работа шла быстро, в две руки. Кроме самого доктора прививки еще делала и Аглая, смышленая девушка научилась быстро.

— Расстегаев Иван… двенадцати лет… Ты что ли?

— Я-а…

— А мать что не пришла?

— Тако в город уехамши, на рынок.

— Как вернется, скажи, вечером чтоб зашла! Обязательно!

— Салимков Кирилл… Сомякова Софья… Субботин…

Иван Палыч был занят — колол вакцину Сомяковой, той самой въедливой вредной бабенке, брюнетке лет сорока… впрочем, на вид вполне симпатичной, разве что чересчур уж худой.

Скупо поздоровавшись, Субботин с недоверием глянул на Аглаю со шприцем… хмыкнул, сняв шубу, уселся в уголке на топчан.

— Обожду пока…

— А чего это ты обождешь, Егор Матвеич? — немедленно обернулась Сомякова. В черных глазах ее заплясали желтые чертики. — Али нам, женщинам, не доверяешь?

— Да уж, вашей сестре доверь…

— Ой, кто бы говорил! Забыл, как медведя в лесу испужался?

— Чего?

— В десятом-то годе! Забыл? А то не медведь был, а куст! Коли б не я…

— Ох, Софья… — снимая сюртук, угрюмо засопел Егор Матвеевич. — Чего это ты про того медведя вспомнила?

— А у тебя такие же уши тогда были. Красные! Со страху! Как, вон, сейчас.

— Да ну тебя!

Покраснев, Субботин поднялся с топчана, закатал рукав и решительно уселся к Аглае:

— Коли!

Между тем, Сомякова быстро оделась:

— Спасибо, Иван Палыч! А ты, Егор Матвеич, уколов-то не бойся! Чай, не медведи, не съедят!

Хохотнула. Подмигнула. Ушла…

Оказывается, далеко не все на селе побаивались Субботина!

— Ну, Софья! Язык, что помело. Точно — от цыгана заезжего рожена! Ой-ой-ой! Больно!

— Да всё уже, Егор Матвеевич!

— Всё? Ну, слава те… Пойду… — одеваясь, Субботин всё же обернулся к доктору. — Так говорят, заразная штука?

— Ну, вы ж образованный человек! Сами, что ли, не знаете?

— Да знаю… — снова засопел Егор Матвеевич. — Вот что! Антипа, кучера моего, сейчас пришлю. Чтобы тоже его того, укололи.

Кучера у Субботина менялись часто. Мало кто мог долго выносить суровый хозяйский нрав.

Антип оказался еще довольно молодым парнем на вид, лет двадцати пяти… но, скорее всего, конечно, моложе — иначе б давно в окопах сидел во славу царя и Отечества. Правда, может быть — болезнь? Хотя, не похоже. Плечистый, осанистый, с вытянутым мосластым лицом и редким усиками, кучер выглядел вполне здоровым.

— Черенцов Антип… Раздеваемся… закатываем рукав…

Этот тоже уселся к Аглае.

— Так… ручку сюда… Пока посидим…

— А чего? — напрягся тот.

— Руки холодные у тебя — с морозу. Нельзя. Бактерии замернзут. Обожди минутку.

Встав, санитарка подошла к доктору и тихо прошептала:

— Палец… тряпицей замотан… вон…

Иван Палыч пришулирлся. Попался, голубчик! Сработал план Лавреньтева. Теперь главное было — не спугнуть. И взять без лишних глаз, по-тихому, как и планировал поручик Гробовский.

Впрочем, палец… Это могло быть просто совпадением. Мало где он мог его ушибить? И всё же, надо было проверить. Обязательно!

* * *

Ближе к вечеру на прививку пришли и Гробовский, и пристав и с урядником. А как же! Должны же были пример подавать.

— Ах, Аглаюшка… легкая у тебя рука! — смущая девчонку, во весь рот улыбался поручик.

— Скажете тоже, Алексей Николаевич… Льстите!

— Правду говорю! Ей-богу!

Аглая улыбнулась — девичье сердце постепенно оттаивало и теперь она уже не так сторонилась Гробовского, привыкнув к нему.

Однако, любезничать пока что было некогда — в коридоре еще оставались люди. Правда, уже не так уж и много.

— Алексей Николаич, — доктор придержал Гробовского в дверях. — Надо срочно поговорить…

Они перебросились парой слов во дворе, за больницей.

— Антип? Субботинский кучер? — потер руки поручик. — Что ж, посмотрим… возьмем! Кстати, я понял, как Сильвестр мог узнать про фотоаппарат… ну, тот, что сгорел… Понимаешь, я как-то упомянул про него при Якиме… Ну с дуру, Иван Палыч. Не смотри на меня так, с упреком. Кто ж знал? Я буквально слово сказал, между делом. А тот ведь вполне мог проговориться в трактире… Без злого умысла, он же болтлив! Сильвестр услышал и… сделал выводы. Хитер, бес, и смышленый. Больше никак не объяснить… Ладно! Возьмем кучера — узнаем точнее. Может, тут и сам Субботин при делах. Хотя, вряд ли… Морфиниста к серьезному делу не допустят.

В дом станового пристава Иван Палыч нынче заглянул поздно, в десятом часу вечера, когда управился со всеми делами в больнице.

И, на то похоже, успел вовремя, так сказать, к самой раздаче. Посреди горницы, на табурете, уже сидел Антип. Бледный, но все еще наглый. Видать, уповал на хозяина…

— Деньков притащил, урядник… — запирая дверь на крючок, шепнул доктору Лаврентьев. — Раздевайся, Иван Палыч! Проходи… Пациент ваш скоро освободится…

«Пациент» между тем, деятельно проводил допрос. Вернее, пока что просто беседовал с задержанным парнем, рассказывая всякие ужасы про монастырские тюрьмы.

— Вот, в городе-то, в тюрьме и покормят… Опять же — прогулка… Даже библиотека есть! Да, ты читать-то умеешь?

— Могу, — угрюмо протянул Антип.

— А в монастыре-то тебя сразу — в подвал! И на цепь. Сиди там, хоть до скончанья века! — Гробовский поднял вверх указательный палец. — Так там и сгниешь, солнца не видя! Все про тебя забудут, никто на выручку не придет. И, знаешь, почему? Потому что ты не преступник! Не революционер даже… Ты — Антихрист! Храм Божий поджег!

— Да не поджигал я! — дернулся парень. — Докажите сперва.

— А церкви-то, голубок, доказательства не нужны. Там одно — вера! — Алексей Николаевич сузил глаза. — Понимаешь, епископу нужен поджигатель! Кто-то один… И им будешь ты! Объяснить, почему?

— Да как же так можно-то? Без следствия, без доказательств…

Задержанный еще хорохорился, но видно уже было — еще немного, и…

— Завтра тебя церковным передадим… А те в — Соловки… У них там тюрьма… подвалы…

— Не хочу я!

— Понимаешь, Антип — даже Субботин, хозяин твой, за антихриста не вступиться и против церкви не пойдет! Вот, ежели б ты не сам по себе… Скажем, если б заставили обманом… Тогда да, можно в светский суд…

— Заставили обманом! — обмякнув, выкрикну парень.

Гробовский рыкнул:

— Кто? Кто, спрашиваю? Субботин? Сильвестр?

— Вы… вы и про Сильвестра Петровича знаете?

Да, Сильвестр мог… Прикормил парнишку, иногда подпаивал… Ну и подвесил на карточный долг. А долги надобно отрабатывать! Вот Антип и отработал… Правда, пока только одно его слово — против Сильвестра. Пока…

* * *

Эпидемии тифа в Зарном и окрестностях не случилось. И это вызвало самое пристальное внимание высокого медицинского начальства. Впрочем, не только медицинского.

В земской управе выздоровевший Чарушин уже хлопотал об именных часах, а самого Ивана Палыча пригласили в госпиталь, рассказать о проделанной работе. И о вакцине, черт побери!

Пришлось ехать, рассказывать…

Его доклад — да, да, именно так — доклад! — многие восприняли недоверчиво. Не верили, что вот так вот — можно. В обычной сельской больничке… Многим было обидно — какой-то простой сельский доктор смог, а они, профессора, нет… Разные эмоции были.

— Не верю! Быть такого не может! — после доклада летели реплики с мест.

— Так не бывает просто!

— Господа, это же антинаучно! Просто черт знает что.

И все же, большинство…

…особенно, те, кто помоложе…

Небольшой зал утонул в аплодисментах!

— Молодец, Иван Палыч!

— Так держать!

Даже объявился вдруг корреспондент московского медицинского журнала — взял интервью. Обрушил на неприметного сельского врача мировую славу! Ну, почти мировую… пока…

Однако, вовсе не это было для Артема главным. Он все же смог! Смог спасти жизни людей. Смог, не смотря ни на что.

А как смотрела на него Анна Львовна! Да, да, в госпиталь она с ним сама напросилась, для моральной поддержки… и…

— А что, Анна Львовна? — выйдя на крыльцо, Иван Палыч едва отбился от толпы новоявленных почитателей. — Не пойти ли нам в кино? Как на то смотришь?

— Кино? — красивое — и такое родное! — лицо вдруг озарилось улыбкой. — А что? Сто лет уже не была. Или даже больше!

— Так садись! Едем.

— И куда едем?

— В «Синема-палас»!

— Ого! Шикарно!

Про самый лучший кионотеатр города Иван Палыч заранее выспросил Гробовского…

Дальше все было, как во сне…

Оставив верный «Дукс» у крыльца, под присмотром швейцара, молодые люди переглянулись.

Доктор протянул руку:

— Прошу!

В фойе играл оркестр. Вальс «На сопках Маньчжурии». А какая публика кругом! Впрочем, всякого народу хватало. Были и студенты, и гимназисты даже… Хотя, тем, вроде бы, запрещено в кинотеатры.

— Ах, Иван… Ты совсем не умеешь танцевать… Но, стареешься, да… Слушай! Я буду тебя учить! Пластинки и граммофон имеются… Вот только время…

Да, время… Этого и не хватало…

Прозвенели звонки. Первый… второй… третий…

В зрительном зале погас свет. Послышался треск киноаппарата.

Первой шла фронтовая хроника. Показывали окопы, ликующих солдат, танки. Публика реагировала бурно:

— Ого! Вот это она и есть — танка!

— Ну и страхолюдень! Поди, немецкая?

— Английская! Не видишь, что ли?

— Смотри, смотри — немцы! Пленные. Ух, гады!

— И не немцы это, а австрияки. Что, по мундирам не видно?

— Мужики как мужики…

Хроника кончилась. На экране появился блистательный Макс Линдер.

Как все хохотали! И Аннушка — в том числе…

— Ой, ой… Бык-то сейчас… Ой, смотри, смотри! Лыжи в квартире надел! А как же по лестнице? Вот же ж умора!

Иван Палыч давно уже держал Аннушку за руку.

На экране стали целоваться.

— Телячьи нежности!

Набрался смелости и Иван… Анна не возражала…

После сеанса они еще посидели в небольшом ресторанчике неподалеку. Заказали мороженое, вино.

На улице, за большим окном, падал мягкий свет. Снежинки слово кружили в танце.

Какой-то парень в фуражке и военной шинели фотографировал девушку на переносной аппарат… почти такой же, как тот, что сгорел в церкви…

— Смотри-ка, твоя знакомая! — холодно улыбнулась Анна. — Как ее… кажется, Ксения? Ишь, какая шубка!

— Да, это мадемуазель Ростовцева, — доктор поставил бокал на стол. — А с ней… Черт побери! Штольц! Ну, наш Штольц. Федор Иванович, ротмистр… раненый!

— Да вижу… Похоже, раны ему не мешают…

— Так он выздоравливает. Собрался на побывку, к себе, в Ригу… А потом снова на фронт.

— Господи… — девушка покачал головой. — Когда же, наконец, закончится эта чертова война? Как она всем надоела… А Штольц нашел, где снимать! Ну и фон — сплошная кирпичная ограда… Интересно, где он взял фотоаппарат?

— Мог и купить…

— Мог… Насмотрелся на отца Николая.

* * *

Вечером, в больничке Аглая что-то не спешила домой. Сидела, бестолково суетилась да все поглядывала в окно… Ждала кого-то?

Слышно было, как на станции трубно прогудел паровоз. Вечерний поезд.

Вскоре на крыльце послышались шаги.

Аглая бросилась открывать:

— Алексей Николаевич! Что ж вы так долго-то? Говорили, к вечеру управитесь… до темна… а уж…

— Ничего, Аглаюшка… Я это…

Смущено глянув на девчонку, Гробовский повернулся и незаметно подмигнул доктору.

Тот понял:

— Аглая, глянь в палатах — все ли нормально?

— Хорошо.

Санитарка вышла, и поручик резко понизил голос:

— Ездил сегодня в город… по известному делу. Советовался, встречался кое с кем… Кое-что узнал… так, почти случайно.

Чуть помолчав, Гробовский вдруг нервно дернул левым глазом:

— Копает кто-то под тебя, доктор! Анонимку написали… Хотят объявить шарлатаном! Снова комиссию жди. На этот раз — вашу, медицинскую.

Глава 13

Проверка…

Ну сколько можно? Кому так сильно он насолил? Или банальная зависть?

— Зависть, — словно прочитав его мысли, произнес Гробовский.

— А может, Сильвестр?

— Да ну! — отмахнулся Гробовский. — Тому первому не выгодно сюда проверки нагонять — опять начнут копать, опять с морфием вся история может вылезти… Не он это. Думаю, из города кто-то, из врачей.

— Из врачей⁈

— Конечно! А ты думал все рады твоему успеху? Кто-то годами осваивает деньги правительственные, разрабатывает вакцины — и живет себе припеваючи. А тут ты нарисовался — за полкопейки все придумал. Это получается, что их бурную деятельность переплюнул и теперь под угрозой их деньги и теплые места. Вот и строчат во все инстанции.

— Ладно, разберемся и с проверкой. Тем более у меня еще после прошлой все документы готовы и приведены в порядок.

— Иван Палыч, я еще немного побуду у тебя? — чуть смущаясь, спросил Гробовский. — Понимаю, что вечер, но…

— Алексей Николаевич, сколько угодно! — улыбнулся доктор. — А я пока схожу в лабораторию — нужно поставить еще партию на вызревание. Вакцина заканчивается.

Напевая под нос песенку, вернулась Аглая.

— Аглаюшка, да ты прямо соловей! — заулыбался Гробовский. В глазах вспыхнула искорка. — Спой ещё, а я, может, и спляшу!

— Скажете тоже, Алексей Николаич! — Аглая, покраснев, махнула рукой, но улыбка выдала её. — Льстите, как всегда. Впрочем, — она тут же нахмурилась, — это ведь больница! Не место для танцев!

— Конечно-конечно! — поспешно закивал головой Гробовский. — Вы как всегда правы.

Доктор направился в лабораторию.

«Молодец, Алексей Николаич, — подумал он, отпирая дверь, — хоть кто-то в Зарном не о тифе да поджогах думает».

Комнатка встретила его запахом агара и спирта. На столе ждали чашки Петри, пробирки, спиртовка — его «зверята», как он звал бактерии, требовали заботы.

Сев за стол, Иван Палыч зажёг лампу и достал склянку с глюкозой. Мысли, тяжёлые, как осенний снег, путались.

Вакцину получило почти все село. Но были и те, кто добровольно идти не хотели — в основном те, кто безоговорочно верил травникам и лечился их методами. К таким темным людям нужно было идти самому, убеждать, объяснять, растолковывать. Вот ведь чудные! От смерти их спасаешь, а они еще и не хотят!

— Палыч, ты чего в потёмках химичишь? Зажег бы больше ламп, — Гробовский встал у порога, не смея заходить — помнил про чистую зону.

— И так нормально, — ответил доктор. — Главное, свет на микроскоп падает.

— Я просто за водой пошел — с Аглаей решили чайку попить. Тебе принести?

— Нет, спасибо!

— Молодец все-таки ты, Иван Палыч, — вдруг задумчиво произнес Гробовский. — У нас с тобой недопонимание конечно в начале нашего знакомства случилось, но просто работа у меня такая. А теперь вижу — человек ты прекрасный, за людей переживаешь. Вон, ночами не спишь, вакцину делаешь, всю деревню уже защитил от заразы.

— Всех — да не всех, — вздохнул доктор.

— Что такое?

— Да вон, глянь, — он кивнул на список, который лежал на столе. — Крестиком помечено кто прошел вакцинацию. А «минусом» — кого еще предстоит уколоть. И это самые упертые. Аглая говорит, это из староверов, раскольники. Живут на краю села общиной и во все эти вакцины не верят. А там десять семей, посчитай полста человек. Там только один заразиться — и все слягут.

— Так в чём проблема, Иван Палыч? Если они к нам не хотят ехать, то тогда мы к ним поедем. Объясним все доходчиво, покажем. Я вот тут знакомую фамилию вижу — Аввакум Федоров. Он у меня свидетелем по одному делу проходил, нормальный мужик, толковый. Меня знает. Я с ним поговорю, все объясню. А он уж и остальным растолкует. Завтра и начнём объезд, я с тобой. Вакцина твоя и правда работает — в Рябиновке хоронят, а у нас тишина. Уговорим, не впервой!

Доктор отложил пробирку, посмотрел на поручика. Его лицо, усталое, осветилось надеждой.

— Серьёзно, Алексей Николаич? Поможешь?

Гробовский, ухмыльнувшись, хлопнул его по плечу:

— Конечно! Бери шприцы. Всех провакцинируем!

На том и договорились.

* * *

Больница тонула в ночной тишине и лишь изредка где-то в коридоре поскрипывала половица да потрескивала печь. Гробовский с Аглаей выпили чаю, нехотя разошлись по домам. Иван Палыч, сидя в смотровой за столом, при свете керосиновой лампы, просматривал список вакцинированных и откровенно клевал носом.

За дверью послышались шаги — лёгкие, тихие. Дверь скрипнула, и в проёме возник Штольц.

— Иван Палыч, не спите? — его лицо, бледное, с резкими чертами, осветил слабый свет.

Он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь.

— Дежурю, Фёдор Иваныч, — ответил доктор, отложив список. — А вы чего в полночь бродите? Раны беспокоят?

Штольц улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.

— Раны заживают, спасибо вам. Скоро, поди, выписывать будете?

Он сел на топчан.

— Скоро, Фёдор Иваныч. Ещё неделя, и в Ригу поедете, на побывку. Или на фронт рвётесь?

Штольц покачал головой.

— Да разве кто-то по собственному желанию рвется на фронт? — грустно улыбнулся он. — Я интересуюсь, на самом деле, не из любопытства. Спросить хотел у вас. Даже, можно сказать, попросить… А нельзя ли… повременить с выпиской? Задержаться бы мне тут, в Зарном, ещё немного.

Доктор нахмурился.

— В чём дело? Рана то у вас не такая и тяжелая.

Штольц, будто уловив настороженность, вдруг усмехнулся, и его лицо смягчилось.

— Да вы не подумайте ничего плохого, Иван Палыч! Я не дезертир никакой и не уклонист. Всё проще! Ксения Ростовцева, знаете ведь ее? Красивая девушка, глаз не отвести. Хочу подольше с ней побыть… поближе, покуда время есть.

Он подмигнул, но глаза остались холодными, как лёд.

Иван кивнул.

— Понимаю, Фёдор Иваныч. Любовь — дело серьёзное.

— Меня ведь, как только выпишут, сразу и отправят далеко отсюда, может даже, на западный фронт, — вздохнул тот. — А Ксения, она видная девушка, долго одна не будет, за ней много кавалеров вьется. Вот и хотелось бы подольше побыть с ней, пока я тут.

Штольц поднялся.

— Конечно, я все понимаю и моя просьба очень дерзкая, наглая — я не в праве занимать койку, когда лечение нужно другим. Тем более в такое время. Однако я готов и не занимать ее вовсе. Побуду в городе в гостинице. Мне самое главное, чтобы вы бланк больничного листа продлили — хотя бы на пару-тройку дней. А может, и на недельку даже. Без него меня ведь сразу заберут. А с бланком я официально больной получаюсь, никто не тронет. Все по закону.

Штольц улыбнулся.

— Подумайте, а? Для доброго дела.

Он шагнул к двери, но обернулся, ожидая ответа.

— Я подумаю, — сухо ответил доктор.

— Ну вот и хорошо, — кивнул Штольц. — Спокойной ночи!

* * *

Утром Иван Палыч встал довольно рано. Собрался, приготовил саквояж со всем необходимым. Едва успел выпить чаю, как пришел и Гробовский.

— Ну-с, Иван Палыч, готов?

— Готов.

— Куда это вы так рано собрались? — вышла Аглая.

— На вакцинацию, — пояснил доктор.

— Алексей Николаевич, вы уж там присмотрите пожалуйста за Иваном Палычем, — заботливо попросила санитарка. — Ведь совсем себя не бережет. Да и с волками будьте осторожны. Охотников, говорят, отправили, да еще не всю свору перестреляли. Зверь нынче голодный.

— Мы в тут сторону где зверь, не поедем, — пояснил Гробовский. — На край села съездим — и вернемся, к обеду.

— Ну и хорошо, — кивнула Аглая. — Я тогда к тому времени пирожков напеку.

— Пирожки — это хорошо! — заулыбался Гробовский.

Двинули в путь.

— Палыч, не гони, а то зубы вытрясет! — крикнул Гробовский, перекрикивая мотор. — Староверы эти никуда не денутся, а я себе спину отобью.

Иван Палыч, усмехнувшись, сбавил ход. «Дукс» катил по тракту, мимо сугробов и голых ив. По всему было видно, что приход зимы не за горами. А судя по рассказам Аглаи она тут лютая, с трескучими морозами. Эх, еще бы дров побольше выписать в больницу! Надо бы с Чарушиным потолковать по этому поводу, может есть какой-то способ.

Дорога вилась через реку.

— Иван Палыч, голубчик, останови! — заголосил Гробовский.

— Что такое? Зверя увидел?

— Нет. История тут — мне бы в кусты отлучится. До туалету. Чай просится.

— А чего с утра в больнице не сходил?

— Да не удобно как-то было — Аглая там. Останови — я быстро.

Доктор хмыкнул, свернул с дороги к кустам. Остановились. Иван Палыч заглушил «Дукс», мотор затих, и тишина, звенящая, накрыла округу.

Мост, в сотне шагов, едва виднелся в утреннем тумане.

— Не шуми только, Алексей Николаич, а то волков привлечем, — рассмеялся доктор.

— Да ну тебя! — шуточно отмахнулся Гробовский, поспешно уходя в кусты. — Только вспомню про тот вечер — так волосы на затылке шевелятся. Ведь сожрать могли же нас! В самом деле могли. В прошлом году почтальона так съели. Не до шуток было!

Вдруг из тумана донёсся стук копыт и скрип колёс. Иван Палыч насторожился. К мосту, с другой стороны Зарного, подкатил уже знакомый фаэтон. Субботин! А что он тут делает? На самый край села забрался.

С другой стороны вынырнула повозка, крытая рогожей, с облезлой клячей. Доктор, затаив дыхание, вгляделся. Из фаэтона, пошатываясь, вылез… Сильвестр! Вот так встреча!

— Алексей Николаевич! — шикнул доктор, боясь, чтобы тот не спугнул добычу. — Гробовский!

Лицо Субботина, бледное, как снег, блестело от пота, несмотря на мороз. Руки тряслись.

«Ломка!» — догадался Иван Палыч и понял причину встречи. И ведь специально сюда приехали, чтобы никто не видел. Уже никому видимо не доверяли и встречаться в трактире не захотели. Лишние уши ни к чему. А тут — лес кругом, тишина, никого нет… Но только это они так думают!

Из повозки спрыгнул Сильвестр.

— Алексей Николаевич! — вновь шепнул Иван Палыч.

Гробовский насвистывал мелодию и хоть мост располагался далековато от их места, риск быть услышанными был большим.

Субботин, дрожа, шагнул к Сильвестру, его голос, хриплый, долетел обрывками:

— … бумагу давай, не томи… аптека ждёт…

Сильвестр, ухмыльнувшись, вытащил из кармана свёрток.

— Что тут… — Гробовский вышел из кустов и в мгновение все понял. Зашептал: — Мать честная! С поличным их поймали!

— Деньги вперёд, Егор Матвеич, — ответил Сильвестр. — Морфий нынче дорог. Сам понимаешь.

Субботин, выругавшись, сунул ему пачку ассигнаций, выхватил бумагу и, спрятав в карман, поплёлся к фаэтону. Потом обернулся, принялся что-то говорить, словно вспомнил какую-то новость.

— Надо брать!

— Что? — такого предложения Иван Палыч не ожидал. — Прямо сейчас⁈

— Другого шанса не будет! — Гробовский достал револьвер. — Не надо никаких теперь фотографий — вот они, голубчики, как на блюде поданы. Взять сейчас — и им не отвертеться. Ну что, Иван Палыч, сможем?

Гробовский вопросительно глянул на доктора.

— Сможем! — кивнул тот.

— Тогда так — заводи «Дукс», прыгаем на него и летим к фаэтону. И там, пока те не успели опомниться, берем этих жуликов! Эффект в неожиданности.

Доктор осторожно приподнял «Дукс», кивнул Гробовскому:

— Садись!

— Только, Иван Палыч, — предупредил Гробовский. — Завести нужно с первого раза. Иначе — уедут. Спугнем.

— Понимаю, — доктор дернул кикстартер, и «Дукс», рыкнув, рванул из кустов.

* * *

Их заметили не сразу. И даже когда по местности прокатился густой рев «Дукса» Субботин и Сильвестр еще продолжали о чем-то разговаривать. А потом, когда Иван Палыч вырулил на дорогу, те всполошились. Они явно не ожидали тут увидеть посторонних, тем более Гробовского и доктора.

— Ни с места! — закричал поручик, выхватывая наган. — Вы арестованы!

Несколько мгновений на лицах бандитов был ступор.

Потом Сильвестр совсем по звериному зарычал, рванул к фаэтону и прыгнул на козлы.

— Эй! — Субботин ошалело уставился на него. — Куда? Это же мой фаэтон!

Но Сильвестр уже хлестнул вожжами. Лошади рванули вперёд, и Субботин, недолго думая, запрыгнул на подножку, едва не слетев от толчка.

— Чёрт! — выругался Гробовский. — Уходят! За ними, доктор!

«Дукс» взревел, рванул в погоню.

— От нас не уйдут! — задорно ответил доктор, прибавляя скорости.

— Догоним, Иван Палыч! Догоним! Я их лично мордами в грязь макну! — больше саму себе прокричал Гробовский. — Ничего! Догоним!

Фаэтон нырнул между ухабами, подбрасывая Сильвестра, отчаянно хлестающего лошадей. Субботин, балансируя на подножке, обернулся и… достал револьвер!

— Алексей Николаич!..

— Вижу!

«Неужели будет стрелять?» — подумал доктор.

И понял — будет.

Иван Палыч повернул руль, уходя с линии обстрела — и весьма вовремя. Субботин выстрелил. Пуля просвистела над головой, врезалась в камень.

— Близко! — проворчал доктор, пригнувшись. — Вот ведь ироды!

И добавил газу, нагоняя фаэтон.

— Сильвестр! — заорал Субботин, цепляясь за борт. — Гони!

— Молчи и стреляй! — рванул тот, сворачивая в узкую лесную тропу.

Фаэтон опасно накренился, одно колесо оторвалось от земли, но Сильвестр, как безумный, поддал лошадям еще.

— Они с ума сошли! — Иван Палыч сжал кулаки. — Разобьются же!

— Не успеют, — сквозь зубы процедил Гробовский. — Я их первее пристрелю, гадов!

«Дукс» рванул вперёд, вплотную приблизившись к фаэтону.

— Последний шанс! — Гробовский поднял наган. — Останавливайся!

В ответ Субботин вновь выстрелил.

Одна из пуль чиркнула по кожуху мотоцикла, другая просвистела у самого виска Гробовского.

— Чтоб у тебя, межеумок, самовар в штанах закипел! — выругался поручик, злясь. — Иван Палыч, давай ближе! Я ему сейчас дырку во лбу нарисую — за покушение на должностное лицо!

Мотор «Дукса» взревел.

Выскочили на крутую дорогу и едва не врезались в толстое корневище, торчащее из земли. Пришлось сбавить скорость и уйти влево. Фаэтон же перескочил через корни, едва не разбив колеса. Субботин подпрыгнул и чуть не вывалился.

— Сильвестр! — рявкнул он. — Рвань сиволапая, хуже губернской клячи на льду! Угробишь же!

Тот не ответил.

Вновь послышались выстрелы. Пуля со свистом пролетела где-то совсем рядом. Гробовский ответил двойным залпом.

— Эк-х! — надсадно выдохнул Субботин и сразу же прижался к задку.

— Ранил? — спросил доктор.

— Лучше бы убил, сволочь такую! — злобно процедил Гробовский. — Иван Палыч, нажми. Сейчас я и Сильвестра…

Но пристрелить Сильвестра Гробовский не успел. Три подряд выстрела едва не завершили гонку — доктор в последний момент успел вывернуть руль и уйти в сторону.

Сильвестр времени зря не терял. Забрав оружие у Субботина, он стрелял теперь сам, умудряясь при этом еще и править транспортным средством.

Мотоцикл вновь нагнал противника. Иван Палыч постарался зайти с неудобного бока, чтобы не дать Сильвестру шанса на точный выстрел.

— Держись крепче! — крикнул доктор, чувствуя, как подпрыгивает на ухабах мотоцикл. Фаэтон резко свернул за поворот, и Сильвестр, оглянувшись, высунулся из козел, блеснув дулом револьвера.

Выстрел.

Пуля просвистела мимо, сорвав кору с берёзы.

Лошади прибавили ходу — Сильвестр гнал их уже вовсю, грозя разбиться на первом крутом ухабе.

— Бей по колесу! — закричал Иван Палыч.

Гробовский удивился, но вопросов задавать не стал. Вместо этого прицелился и выстрел.

Первая пуля ушла выше. А вот вторая полетела точно, пробив спицу. Колесо тут же повело и буквально вырвало из оси. Фаэтон резко развернуло и кузов опасно накренился. Взбрыкнулись лошади и воз перевернулся. Мешком выпал Субботин, Сильвестра выкинуло к дереву.

Иван Палыч затормозил, соскочил с мотоцикла. Гробовский рванул к Субботину, доктор — к Сильвестру.

— А ну без глупостей, суслятина бестолковая! — рявкнул Алексей Николаич, закручивая руки кулаку.

Субботин застонал.

— Алексей Николаич, не стреляй… Я… это… не по злому умыслу… давай решим вопрос здесь, у меня деньги есть…

— Себе в глотку свои деньги засунь! — отрезал Гробовский. — Сядешь, паскуда, и надолго!

— Легче, ранен я!

— Замолкни! Иван Палыч, у тебя как?

Доктор, прижав Сильвестра к стволу, вывернул тому руку — нож, хищно блеснув, упал в снег.

— Держу, Алексей Николаич! Но этот змей ещё кусается!

— Бей его, не стесняйся. При задержании можно, если есть опасность. Потом напишем, как эти ироды в нас стреляли! Наподдай ему!

Сильвестр, тяжело дыша, ядовито ухмыльнулся.

— Доктор… зря суетишься. Не по зубам я тебе…

— По зубам или нет, разберёмся! — отрезал Иван, крепче заламывая ему руки. — За все ответишь — и за подделку документов, и за покушение, и за поджог церкви! До конца жизни тебе хватит!

— О чем таком говоришь? — наигранно вскинул брови Сильвестр. — Шутить изволишь?

Гробовский, подойдя, ткнул того наганом в бок.

— Какие уж тут шутки? Палыч прав. Антип твой сдал тебя, про долг, про трактир, про спички с керосином — все рассказал. К тому же с поличным ты пойман — мы сами все видели, как ты этому, — он кивнул в сторону Субботина, — бланки с морфием продавал. Так что не отвертеться тебе. Да еще и покушение на должностное лицо — чуть не пристрелил меня. К тому же оружие, думаю, нелегальное. Что скажешь? Где наган взял? Молчишь? Чистосердечное напишешь — авось, поможет, пару годков скостят.

Сильвестр сплюнул, его глаза, узкие, как щели, заметались. Ага, почувствовал, что жаренным запахло.

— Антип… болтун… Но без улик, поручик, вы мне не страшны. Керосин? Докажи! Морфий? — он кивнул на Субботина, скорчившегося у дерева. — Его спроси, он покупал… Не я.

Субботин, услышав, взвыл:

— Врёшь, подлец! Ты подсунул, ты заставил! Я… я не хотел… — его голос сорвался, руки затряслись — накатывала ломка. — Иван Палыч, ты хороший человек, ты все понимаешь. У меня болезнь, жилы выворачивает. Я только по этому делу. А церковь и покушение — это не я. Это вот он. Если надо, я все напишу. Только не губи! У меня… у меня сын остался! Не меня, его пощади. Без папки ведь останется, пропадет!

— А когда ты сына своего с его матерью колотил в ломке что-то не заботила тебя его судьба! — злобно процедил доктор. — Поздно спохватился.

— А что, Иван Палыч, — усмехнулся Гробовский. — Может, тут их и оставим? А то мороки теперь столько — вон каких кабанов до села везти. А тут волки свой суд устроят, за ночь и косточки не останется! И всем проще будет. Были такие вот жулики — и пропали! Кто знает, может в бега подались? А найдут фаэтон — так тут и понятно все. Пошли двое дружков в лесок, с морфием, да не расчитали силенок. А зверье уже и подсутилось. Что скажешь? Ловко я придумал?

— Это самосуд! — завопил Субботин.

— Ты не кричи — волки знаешь какие на слух тонкие? К тому же у тебя вон рана и кровь сочится. От запаха крови они совсем с ума сходят. Дуреют.

— Алексей Николаич, да что же это такое происходит⁈ Не губи! Я… я все напишу! Слышишь? Все напишу! Про этого гада все напишу!

— Заткнись! — вдруг подал голос Сильвестр. — Заткни пасть!

Гробовский незаметно подмигнул Ивану Палычу и тот понял, что это был такой трюк. Запугал Субботина, который на поверку оказался трусом.

— Напишешь, говоришь? — спросил поручик.

— Напишу! Вот те крест!

— Ну коли так, — немного подумав, ответил он. — То ладно, так уж и быть. Поехали прямиком к Лаврентьеву — там все на бумаге и изложишь! А обманывать вздумаешь, так я не поленюсь, верну тебя сюда. К дереву привяжу и…

— Не передумаю! Не передумаю, Алексей Николаевич! Ты только отметь там, в протоколе, что чистосердечно я, что покаялся я, с повинной.

— Ты не думай, доктор, что победил, — вдруг совсем тихо, с каким-то звериным рыком произнес Сильвестр. — За мной последнее слово. И оно такое — я вернусь. Слышишь? Вернусь и отомщу. Ножом горло тебе вскрою, твоим же, скальпелем врачебным! Тогда и посмотрим кому весело будет!

С этими словами он рассмеялся, громко, лающим смехом. Встревоженная птица вспорхнула с ветки и полета прочь от этого пугающего места. А Сильвестр продолжал смеяться, все громче и громче.

Глава 14

Конец ноября выдался какой-то суматошный, но, вместе с тем, наверное, и неплохой. Схваченных злодеев — Субботина и Сильвестра — задержали и увезли в город. Гробовский с помощью своего человека сумел-таки уговорить староверов на прививки — и чего ему это стоило, знал лишь сам Алексей Николаич.

Приехавшая из Санкт-Петербурга проверка, которую так страшился Артем, не нашла ничего плохого. Наоборот, молодого земского доктора пригласили в Санкт-Петербург (или, по-военному — Петроград) поделиться опытом. Не только потому, что он был талантливым доктором. Главным словом нынче являлось — «земский». Земский доктор! Не частный и не государственный! Земский!

Местному самоуправлению — земствам — благоволили самые влиятельные думские партии — «конституционные демократы» и «Союз 17-го октября» — «кадеты» и «октябристы». Отсюда-то, видно, и пошел доктору фарт…

Слухи о том, что молодой врач с триумфом поедет в столицу, быстро распространились по всему уезду. Доктора поздравляли все. Лишь кое-кто презрительно щурился да прятал ухмылку.

Иван Палыч тщательно инструктировал Аглаю, намереваясь оставить ее старшей по больничке на время своего отсутствия. Командировка как-никак.

— Если какой тяжелый случай, беги на телеграф, и сообщай в город, в управу. Сразу Чарушину. А уж он, кого надо, пришлет…

— Не волнуйтесь, Иван Палыч! Все будет в полном порядке!

В один из таких вечеров в больницу неожиданно заглянули гости. Впрочем, один — вроде как не совсем гость, а пациент — ротмистр Фёдор Иванович Штольц — второй же… Вторая…

— Ах, мадемуазель Ксения! Как же я рад!

Да! Ушлый остзейский барон продолжал кружить голову взбалмошной провинциальной красотке… отнюдь не из простых! В родне у Ростовцевых когда-то столбовые бояре были! Род их во все гербовные книги записан. Ну, да, несколько обеднели в последнее время… Однако же, все равно — знать! Породу никакой бедностью не вытравишь. Впрочем, и Штольц, хоть и худородный, но барон все же.

— Осмелюсь предложить чай…

— Да-да, у нас как раз есть бисквиты!

— Весьма кстати, — доктор не сдержал смех. — А то все Аглаины пирожки кое-кто пару часов назад выкушал в буквальности без остатка! Да вы проходите, прошу…

Оказалось, что Ксения зашла не только на чай… просто невежливо было бы переходить сразу к делу.

— Иван Палыч! Слышала, вас можно поздравить — едете в Санкт-Петербург?

— В Петроград, душа моя! — с томной улыбкой поправил Штольц.

Хмыкнув, красавица отмахнулась:

— Ах, оставьте, Федор Иванович! К новому названию все равно никто так и не привык. Так вот, Иван Палыч, дорогой! В Петербурге живет моя подруга детства, ныне — фрейлина двора Её императорского величества! Да-да! Что вы так смотрите? Она очень хорошая, поверьте. Я бы хотела передать ей с вами подарок… раз уж вышла такая оказия… Небольшую баночку земляничного варенья. Знаете, наша экономка так варит — просто кудесница! Это будет подруге — память о безоблачном детстве… Зовут ее Антонина Свидерская, и она… А, впрочем, неважно. Я вам напишу адрес и телеграфирую ей о вас. Хорошо? Договорились?

— Не смею вам отказать, милая мадемуазель! — встав, Иван Палыч галантно поцеловал даме ручку.

Не оставил без просьбы и Штольц. Задержался на пороге, уже прощаясь, улыбнулся смущенно:

— Ну, доктор, как? Подумали? Над моим предложением? Продлите радость старого вояки?

— Три дня! — махнул рукой Иван Палыч. — И ни днём больше! Так сказать, исключительно для вашего восстановления.

* * *

С Гробовским и Лаврентьевым простились еще в Зарном. Конечно, посидели, выпили… Поручик обещал не оставить больничку без пригляду. Ну-ну… Вот уж в этом можно было бы не сомневаться!

Анна Львовна проводила доктора на вокзал, к поезду. «Дукс», конечно же, оставили, заказали из города извозчика.

Молодые люди стояли на перроне под часами и смотрели друг другу в глаза:

— Ах, Иван! Я так за тебя рада.

— А я рад, что вакцина получилась, пошла! Пойми, я так счастлив…. И, не только от этого…

— Иван Палыч! — на платформе вдруг послышался крик.

С вокзала выбежала Ксения. В темной зимней юбке, с норковым манто на плечах, в аккуратной — с алмазным вензелем — меховой шапочке…

— Ей-то что тут надо? — ревниво бросила учительница. — Ишь, несется… Вся из себя… Штольца только где-то потеряла.

— Ах, Иван Палыч, чуть ведь не опоздала! Здравствуйте, Анна Львовна.

— Здравствуйте.

Дамы поздоровались холодно. Так они и не стали подругами.

— А где Федор Иваныч? — наверное, не совсем к месту поинтересовался доктор.

Ксения натянуто улыбнулась:

— Так, как всегда — опоздал! Меня еще простудил. Представляете, вчера фотографировались на колокольне!

— Наверное, красиво…

— Да ничего красивого! Внизу какой-то завод… электростанция… рельсы…

Между тем, уже показался локомотив, окутанный клубами дыма. Медленно подплыл вагон…

— Господа пассажиры, прошу! Поезд отправляется через пять минут.

— Вот! — Ксения вытащила из сумочки баночку, завернутую в вощеную бумагу. — Я про вас телеграфировала… Она ждет.

— Передам, не беспокойтесь… Ну! Пора… Анна… Львовна, до свидания!

— До свидания…

— Иван Палыч! Доброго пути…

Плавно тронулся вагон. Поплыли в окнах вокзал и платформы. Две женщины остались на перроне среди всех прочих…

Шел мягкий снег. Выбравшись за город, паровоз утробно загудел и резко прибавил скорость.

В столицу!

* * *

Петербург встретил доктора промозглым ветром и сыростью. У Николаевского вокзала, на площади толпились извозчики. Здесь же вовсю торговали подсолнечными семечками и жареными пирожками.

Вообще-то, доктора должны были встречать… Вот, как раз у стоянки, слева… Порыв ветра плеснул в лицо снегом. Вдруг послышался крик:

— Господин Петров? Иван Павлович?

Кричал тщедушный молодой человек в старой студенческой тужурке, но с модным шерстяным шарфом.

— Ну я — Петров, Иван Палыч…

— Доктор? Из Жаркого?

— Из Зарного.

— Ах, ну да, ну да… Позвольте представиться — Лебедев, Леонид. Интерн…

Симпатичный, веселый брюнет… с бородкой!

— Вы без поклажи, Иван Павлович?

— Все в саквояже.

— Тогда прошу за мной. У нас тут авто!

Ого! — про себя хмыкнул доктор. Авто тут у них! Поди, лимузин…

Авто оказалось грузовиком с открытой кабиной, куда едва поместились гость и сопровождающий. Саквояж пришлось закинуть в кузов.

Усатый водитель в кожаной дохе, выйдя из кабины, покрутил ручку.

«Кривой стартер», ага… Вот вам и лимузин.

— Это наша машина, больничная, — едва только отъехали, не преминул похвастать интерн. Вообще, он трещал без умолку.

— Много вас наслышаны… Вакцина! Ого-го! Глюкоза? Агар?

— Ну да…

Иван Палыч, наконец, улыбнулся — почуял коллегу!

— Это вы ловко придумали.

— Да это не совсем, признаться, и моя идея то была…

— Ну будет вам прибедняться! Сразу видно — из села вы, скромный. У нас, в городе, доктора не такие, понаглей будут. Вот и вы так же, не плошайте.

Ехали, как понял Артем, по Невскому. Транспорту было много — машины, извозчики, трамваи… Даже прокатил переделанный в санитарную машину автобус! Забавный.

— Аничков мост, Фонтанка…

Еще чуть проехав, повернули направо, на Садовую.

Петербург времен 1916 года понравился Артему — как будто сошедший с картиной учебника истории.

— Сенная площадь! — прокомментировал Лебедев. — Тут рынок неплохой. Все, что хотите, можно купить… Но, Иван Палыч — не советую там гулять! Карманники, знаете ли… да и так…

Понятно.

Рыкнув двигателем, грузовик остановился напротив угрюмо желтовато-серой многоэтажки без всяких излишеств по фасаду.

— Доходный дом купца Селиванова… — выскочив из кабины, интерн достал из кузова саквояж.

— Это про который Достоевский…

— Про них… Но, вы не волнуйтесь. Здесь квартира приличная. Третий этаж. Вот это парадное… Прошу!

Квартира и в самом деле оказалась приличной, но, какой-то бестолковой, что ли. Огромная, с высоченным потолком, гостиная и маленькая каморка-спальня. Уборная — закуток, зато с унитазом! Имелась и ванная — в другом конце коридора.

В гостиной имелись большая софа и обитый кожей диван. Еще напольные часы, похоже, с кукушкой.

В принципе, можно было спать и здесь.

— Скоро доставят еду, — глянув на часы, заметил сопровождающий. — Ну-с, Иван Палыч, не смею вам больше надоедать. Отдыхайте! Завтра загляну к вам в десять — в госпитале запланирован доклад!

* * *

Артем конечно, чувствовал, что столица способна удивить, кого угодно. Но, чтоб та-ак!

«Госпиталь имени Его Императорского высочества Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича» (именно так именовалось заведение) располагался не где-нибудь, а в Зимнем дворце! На первом этаже разместились подсобные помещения, аптека и приемный покой. Палаты для раненых располагались на втором этаже, Петровский зал был отдан для послеоперационных больных. Все было рассчитано на тысячу раненых!

…Всё прошло хорошо. Иван Палыч даже был несколько шокирован сложившейся благожелательной обстановкой. Никто на него не «наезжал», не задавал ехидных, с подковыркой, вопросов, не пытался задавить авторитетом. Спрашивали, уточняли, все больше по делу — про глюкозу, про температурный режим…

Потом речь плавно перекинулась на другие проблемы: на сифилис, на «чахотку»-туберкулез… Артём, конечно, не хотел хвастать… Но, все же не смог удержаться, рассказал про искусственный пневмоторакс.

Тут все прямо набросились!

— Меха, говорите?

— В сельской кузнице?

— Ваш кузнец — прямо Кулибин!

— Да! Так оно и есть, господа.

Набежали и газетчики… «Санкт-Петербургские ведомости», «Вечерний Петроград», «Новости» и даже какой-то «Домострой».

Выспрашивали про Зарное, про жизнь доктора в глубинке, про народ, про земство.

— Да, живем, чего уж… Нет, нет, электричества нет!

Иван Палыч едва успевал отбиваться от вопросов. Впрочем, особо каверзных и здесь не было. Разве что спросили про выезд…

— Вам ведь положены сани с лошадью?

— Вместо того и другого — мотоциклет марки «Дукс»! — от души расхохотался доктор. — С приставными лыжами.

— А бензин где берете? У Нобеля?

— А чем занимаетесь вечерами?

— Косный ли народ? Каковы настроения?

— А невеста у вас есть?

— А…

Насилу вырвался. Хорошо, Лебедев помог.

— Господа журналисты! У нас сейчас небольшое чаепитие! Чисто личное.

— О! Банкет!

— Какой банкет, вы в уме ли? Ведь война! Сказано же — чаепитие!

Во время скромного застолья Иван Палыч познакомился со многими светилами медицины, весьма известными не только в столице. Некоторых он даже читал, о многих слышал… и нынче всех видел в первый раз. Наверное, и в последний.

Один из таких, с аккуратной бородою и восточным лицом, все расспрашивал доктора о народной медицине, о травницах… Представился Петром Александровичем…

— Доктор Бадмаев! — чуть погодя, с придыханием пояснил Лебедев. — Самого государя — врач! И всей августейшей семьи.

Артем лишь растерянно пожал плечами. Вот ведь, прихотью судьбы вознесло на самые верха. Из сельской больнички — к особам, близким к самому государю!

Кстати, еще одна особа имелась… Тоже, из самых верхов…

— Леонид, здесь есть телефонный аппарат?

— Конечно! Ммм… жжж… — куратор быстро дожевал пышку. — Говорю — в секретариате и в ординаторской.

— Я могу позвонить?

— Прошу, Иван Палыч! Пожалте…

Куратор лично проводил доктора в небольшое, вытянутое в длину, помещение. Изящные диванчики в стиле рококо, такого же типа столик, ширма с японским рисунком… А вот топчан — обычный, такой же, как и в Зарном! Наверное, именно на таком уколы делать сподручнее. Ничто не отвлекает.

— Вот!

Следа от дверей, на круглом столике, сверкал черным эбонитом и хромом изящный телефонный аппарат — настоящее произведение искусства. Рядом приткнулось резное полукресло…

Поблагодарив Иванькова, молодой человек уселся в кресло и, сняв трубку, покрутил ручку аппарата.

— Телефонная станция! — отозвался звонкий девичий голосок.

— Здравствуйте! Девушка… мне, пожалуйста, номер…

Вытащив из кармана бумажку, доктор продиктовал номер.

— Улица Гороховая, дом… Квартира господина Свидерского? — уточнила телефонная барышня.

— Да, да! Так.

— Соединяю…

Похоже, трубку взял лакей. Выслушав, вежливо попросил подождать.

Иван Палыч ждал минуту три. В трубке слышались чьи-то отдаленные голоса, музыка… А вот и шаги! Шелест…

И нежный голосок:

— Да! Алё, алё! Слушаю…

— Антонина Аркадьевна? — на всякий случай уточнил доктор.

— Да, это я. Говорите!

— Вас беспокоит э… по поручению вашей подруги…

— А, Ксюшечка! — собеседница явно обрадовалась. — Да-да, она телефонировала, предупреждала… Давайте встретимся в бистро! На Екатерининском, у Казанского… Там такой чудесный французский кафе-шантан, «Le Ange Jaune» — «Желтый Ангел»… Знаете?

— Найду!

— Вот туда и подъезжайте. До встречи, любезнейший господин доктор!

Как лучше добраться до места встречи, молодой человек уточнил у куратора.

— Правда, мне еще надо сначала домой… ну, на Сенную…

— Домой мы вас доставим, — приложив руку к сердцу, заверил Леонид. — А оттуда недалеко. Раньше могли бы поехать на автобусе за девять копеек. Остановка как раз напротив вашей парадной. Увы, линия закрылись давно… Война.

* * *

Забежав на квартиру, немного отдохнул — время позволяло — и, прихватив заветную баночку — выскочил на улицу, ловить «лихача» или даже, черт с ним, «ваньку». Рядом, у булочной собрался народ: интеллигентного вида мужчины в котелках и пальто, дамы в изящных шубках, но без излишеств. Средний класс. Впрочем, вот подошли и двое парней вполне рабочего вида — в картузах и полушубках.

Никто не молчал, все о чем-то говорили, видать многие здесь были хорошими знакомыми.

— Вы были вчера на премьере? О, это шарман!

— Знаете, вчера закрылась моя любимая кондитерская! Там, на Большой Морской.

— Так что вы хотите — война! Скоро все закроется…

— Говорят, что…

— А вот в газетах пишут…

— Господа, как вам Милюков? Опять ведь учудил в Думе!

— О, господа! Мне кажется, господин Керенский способен куда как на большее, нежели господин Милюков!

— А вы слышали, что Распутин…

— Извозчик! Э-эй!

— Куда изволите, барин?

Доктор назвал адрес. Погнали…

Сойдя у Казанского, Иван Палыч повернул направо и, немного прошагав вдоль канала, обнаружил искомое кафе. «Le Ange Jaune» — «Желтый Ангел».

Совсем рядом с Банковским мостиком.

До встречи еще оставалось время, и Артем с удовольствием прогулялся до Невского. К вечеру распогодилось — ветер почти утих, потеплело, за пеленой нежно-палевых облаков угадывалось скромное петербуржское солнце.

Конечно же, молодой человек устроился к кафе пораньше. Заказал газету и кофе. Сделал горячий глоток, а вот газету развернуть не успел.

— Иван… Павлович?

К столику подошла очаровательная девушка лет двадцати, в узкой длинной юбке и приталенном модном пальто с меховым воротом. Ярко-голубые глаза, изящная прическа, вуаль, зимняя шапочка с синим пером и брошью.

— Да, я… — вскочив, неуклюже поклонился доктор. — А вы — Антонина Ар…

— Тсс! — присаживаясь за столик, девушка приложила палец к губам. — Не надо говорить лишнего. Мы ведь с вами друг друга узнали.

— Что угодно мадемуазель? — неслышно подкрался официант.

— Гм… — барышня наморщила лобик. — Пожалуй, чашку шоколада… и пышки!

Так вот она какая — фрейлина! — восхищался про себя Иван Палыч. Придворная дама. Знатная из знатнейших. Особа, приближенная к императору… точнее — к императрице! Ох, доктор, доктор — куда же тебя занесло? Смотри, не опали перья!

Официант принес шоколад.

— Знаете, что? — повернула голову фрейлина. — А принесите еще и мадеры! Что-то зябко.

Доктор про себя присвистнул. Зябко ей! Мадеры! Ого.

— Прошу, мадемуазель!

Кивнув, барышня сделала глоток… зажмурилась… и неожиданно улыбнулась:

— Мадеру — это Он меня пить научил. Мой друг… Впрочем, не только мой, но и… — барышня закатила очи к потолку. Намек был вполне прозрачен.

После второго глотка, Антонина Аркадьевна оживилась, а после третьего уже болтала, не хуже той же Аглаи! Смеялась, и все больше расспрашивала о Ксении — как она да что?

— А жених у нее есть? Вы видели? Да ну, не может быть, чтоб не было! Вы, Иван Павлович, не хитрите, горите, как есть! Что-что? Как, говорите, фамилия? Штольц… Из остзейских баронов… Не Бог весть, что… но, для Ксюшки… И все же — надо б проверить! Ксюша такая наивная! Всегда была такой…

Так же легко они и расстались. Баночку с вареньем доктор все же не забыл передать.

— Мерси! Знаете, что? — прощаясь, улыбнулась фрейлина. — Вы мне телефонируйте завтра. Где-то после трех. Номер вы знаете.

Все последующее утро Иван Палыч вновь провел в госпитале. На этот раз набирался ума сам — присутствовал при осмотре больных, на операциях.

В три часа позвонил.

— Ах, доктор! Я едва дождалась!

Трубку взяла сама фрейлина, и голос ее был весьма взволнован.

— Срочно приезжайте на Гороховую, дом… Это недалеко…

— А что случилось-то?

— Вас хочет видеть один… человек… Ему рассказал о вас доктор Бадмаев. Ничему не удивляйтесь и ничего не бойтесь! Вы — со мной…

Нечего сказать — утешила… Однако, что за тайны Мадридского двора начались?

Снова извозчик…

— Поехали, барин!

Антонина ждала на углу, нервно кусая губы.

— Приехали? Хорошо. Идемте. Вот этот дом… В подворотню…

Двор-колодец. Полутемный подъезд. Какие-то сомнительные личности вдруг принялись кланяться фрейлине.

— Пришли… — девушка покрутила ручку звонка.

Дверь отворила женщина в глухом темном платье.

— Кто? Кто там? — из глубины квартиры послышался звучный голос.

Женщина обернулась:

— Тонечка пришла. И с ней…

— Знаю, кто с ней! Зови! Зови!

— Эвон, туда проходите…

Просторная комната пахнула электрическим светом. Роскошный диван, кресла… Заставленный бутылками и яствами стол.

На диване — смуглый бородатый мужик с черным цыганистым взглядом, словно бы уже знакомый лицом.

Куда пришли? Зачем? Иван Павлович все оглядывался и никак не мог понять.

— Ну, гостюшки… Заходите, храни вас Бог! — зычным густым басом произнес хозяин.

И тут только доктора словно ударило током, осенило. Он глянул на хозяина внимательней и понял к кому пришел в гости.

Распутин!

Тайный властелин империи… Почти властелин… как говорили…

Так вот о каком «друге» шла речь…

— Здравствуйте, господин… э… — Иван Палыч все же несколько смутился и не знал, как себя держать.

— Это тот самый доктор… — пришла на выручку фрейлина.

— Я вижу, кто он!

Поднявшись на ноги, Распутин ожег доктора взглядом — словно пронзил насквозь. Обошел кругом, разглядывая. Ивану Павловичу стало не по себе — что он, вещь какая-то в магазине, чтобы его осматривать?

— Ты! Ты не наш, не отсюда… — нахмурился Распутин. По спине доктора побежали мурашки.

— Это верно, — совсем тихо произнесла Антонина. — Он из села Зарное, что в области…

Но увидев острый взгляд старца, тут же замолчала и потупила взор.

— Не наш… — хозяин подошел вплотную к доктору. — Твое имя — Артем! Хирург, да… А Иван Палыч сейчас — ты. Он там, там… Как и ты здесь. И так быть не дОлжно… А впрочем — садись, пей! Расскажи мне про будущее…

Некоторое время доктор не мог ничего сказать и даже пошевелиться — его словно парализовало. Он услышал то, что услышал и сразу все понял. Распутин все знал про него, про настоящего…

Черт! Как он так смог⁈

Неужели, все, что про него говорили — правда?

— Я… — начал Артем, но не смог произнести и слова — они все словно застряли в горле.

— Заробел, — усмехнулся Распутин. — Ничего, бывает. Антонина, — он повернулся к девушке, — выйди на минутку.

Та поклонилась и выскользнула из комнаты, оставляя их наедине.

— Откуда вы… — прохрипел доктор. — Откуда… знаете…

— Я могу… могу попытаться поменять вас обратно… — сказал старец.

И вновь Артема словно ударило током.

— Обратно? — одними губами прошептал он.

— Как было. Хочешь? В свое время вернуться.

И не смог ответить Артем, хотя и раскрыл рот для ответа. Вернуть все назад? Все как было… и вновь в свое время… в свое тело…

— Испугался? — пробасил Распутин.

И вдруг раскатисто рассмеялся.

Артем вновь открыл рот, чтобы ответить, но не успел — в комнату вошла помощница. Ее узкое смуглое лицо сейчас выглядело тревожно:

— Гриша… — шепнула она. — Только что телефонировали… У царевича приступ!

— Еду! — Распутин жив вскочил. — Пальто мне! Извозчика! Живо… Ах, доктор — потом договорим… Потом ответ дашь…

* * *

На следующий день Артем вновь встретился с Антониной в том же самой кафе. Как и договорились еще там, на Гороховой.

— Наш друг занят, — присаживаясь, озабоченно потянула фрейлина. — Князь Феликс Юсупов пригласил его… А про Штольца я узнала!

— Ну-ну? — доктор заинтересованно приподнял брови.

— В гербовнике такой фамилии нет! — с усмешкой выкрикнула барышня. — Никакой он не барон — проходимец! Просто брачный аферист. Я уже телефонировала Ксюше… Так славно поболтали! Она мне все местные новости рассказала… Не знаю, правда, зачем?

— И что там за новости?

— Да обычные… Градоначальника журналисты поймали с одной дамой… Полицмейстер побил жену… Да, взорвали военный завод! Не весь… Какой-то там важный цех и электростанцию.

Глава 15

Сенная площадь тонула в сыром тумане и светильники едва пробивали мглу. Невольно вспоминалась классика — ночь, улица, фонарь, аптека…

Иван Палыч медленно брел к доходному дому Селиванова. Повозку не стал брать — решил прогуляться после сложного дня. А день и в самом деле был насыщенным — сначала отвели в операционную, где показывали якобы прорывную технологию лапаротомии — то есть вскрытия брюшной полости при ранениях живота, отказавшись от выжидательной тактики. М-да, уж, прорывная! Таких операций за свою ординатуру Артем повидал сотни! Но пришлось старательно делать вид, что ему интересно.

Потом еще одна лекция. Обед. И вновь лекция, которая в этот раз была больше похожа на собеседование — Ивана Павловича спрашивали обо всем, что касается хирургии и не только. Отвечать приходилось осторожно, чтобы не взболтнуть лишнего и ненароком не упомянуть какие-нибудь еще не существующие инструменты и тем самым не выдать себя.

Но мысли, как это ни странно, сейчас, после трудного дня, были занятый совсем другим.

Распутин…

Вот ведь как бывает. Увидел настоящего, живого. Кто бы мог подумать. Да не просто увидел, еще и услышал от него такого, чего вряд ли бы вообще от кого-то мог услышать. Непростой старик. Видит. Многое видит. Чего другие не могут.

Знал он про 21-й век, про настоящего Артёма — хирурга, утонувшего в суете мегаполиса. Знал — и предложил помочь вернуться.

«Обратно? — подумал доктор, переходя улицу. — Домой?»

Туда, где смартфоны, интернет, пицца с доставкой, кофе в стаканчике, шум машин. Всё родное, привычное. Можно снова быть собой, не прятаться под личиной Ивана Палыча.

Но…

Артём прикрыл глаза. Там ли его дом? Настоящий дом…

Здесь, в 1916-м, время течёт иначе. Нет гонки, нет звонков по ночам, нет проклятой беготни. Утро в Зарном — скрип снега, запах дров, голос Аглаи: «Иван Палыч, пирожки готовы!», больница, такая привычная, родная. И Анна. Её улыбка в «Синема-палас», тёплая рука в его ладони, тихий смех: «Лыжи в квартире! Умора!». Любовь, которой не было там, в будущем, среди лайков и дедлайнов.

— Вернуться? — сам себя спросил доктор.

И не смог ответить на собственный вопрос.

В квартире на третьем этаже было холодно, мерно тикали напольные часы, словно отсчитывая его судьбу. Артём бросил саквояж на диван, зажёг керосиновую лампу и сел, потирая лоб.

«Вот ведь старик! Подкинул задачу! Лучше я бы вообще туда не ходил!»

— Вернуться… — вновь пробормотал он, уже задумчиво. — Да, наверное, надо.

Он родился там, значит там ему и быть. Там — его время. Там. Не тут.

Но…

Как же Анна? Ее то ведь не переместишь туда.

— Нет… не могу. Не вернусь.

Он сжал кулаки, отгоняя мысли о будущем.

И всё же… Разговор с Распутиным был таким коротким, оборванным. Эх, расспросить бы, узнать, задать вопросы.

— Нужно встретиться вновь! — вдруг просиял доктор.

Встретиться и поговорить, обстоятельно, без спешки, расспросить обо всем, узнать. И принять окончательное решение.

Он кивнул сам себе.

«Завтра найду Антонину, она сведёт с ним», — успокоившись, подумал Иван Палыч. Потом лег на диван и тут же провалился в сон.

* * *

Утро в Петрограде выдалось серым, с Невы тянуло сыростью. Иван Палыч шёл к кафе «Le Ange Jaune» у Казанского собора, кутаясь в пальто. Антонина ждала за столиком, голубые глаза девушки сияли под вуалью.

— Иван Палыч, вы нынче бледный! — улыбнулась она, отпивая шоколад. — Петербург не по нраву?

Артём, присев, кашлянул.

— Петербург прекрасен. Просто, мысли разные.

— И какие же? Все заботы врачебные?

— Не совсем. Антонина Аркадьевна, мне бы… нужна ещё одна встреча. С Григорием Ефимычем. С Распутиным, — доктор вдруг поймал себя на мысли, что робеет от этой своей просьбы, словно просил о чем-то постыдном. — В прошлый раз разговор наш оборвался, не всё сказали друг другу, признаться, толком даже не поговорили.

Фрейлина закатила глаза, её улыбка стала хитрой.

— Правда ведь, он сильный? Недаром царская семья ему верит! Слово молвит — и царевич оживает. А взгляд — будто душу пронзает! Ох, доктор, вы попались на его крючок и его charisme! — Она рассмеялась, но, заметив серьёзность доктора, кивнула. — Постараюсь, Иван Палыч. Говорят, сегодня вечером он будет свободен. Телефонирую вам в госпиталь. Идёт?

— Идёт, — выдохнул Артём. — Мерси. Спасибо большое!

Принесли кофе.

— А что-нибудь слышно от Ксении насчёт Штольца? — спросил Иван Палыч, немного расслабившись и отпивая горячий напиток. — Ситуация-то шибко странная.

Антонина нахмурилась, отставив чашку.

— Вчера с ней разговаривала. Вся в расстроенных чувствах. Переживает из-за этого Штольца. Говорит, что он человек хороший, милый и еще не собралась с духом, чтобы спросить его про фамилию. Я ей конечно повторила, что известны случаи брачных аферистов, а она лишь вздохнула. Штольц ей голову вскружил.

Антонина отпила кофе.

— Вот и сидит Ксюша, вздыхает, да снимки смотрит.

— Какие снимки? — не понял доктор.

— Которые они вместе со Штольцом делали. Удачно, надо сказать, сделали. Заводик тот сфотографировали, про который я вам говорила, который совсем недавно взорвали. Там теперь, говорят, такой пустырь несуразный.

— Пустырь… — задумчиво повторил Иван Палыч.

— Ну да, — кивнула девушка. — Только на фотографии и остался заводик тот. Но лучше бы природу фотографировал. Странные у него вкусы, у этого Штольца! Точно вам говорю — брачный аферист он!

От мыслей отвлекло какое-то волнение, происходящее на улице. Доктор и его спутница оглянулись.

У продуктовой лавки напротив ресторана толпились женщины с корзинами, старики, школьники. Лавка была закрыта на замок.

— Сахар обещали! — раздраженно крикнула баба в платке. — А нету! Закрыто!

И громко стукнула кулаком по двери.

— На фронт всё увезли, а нам — пусто! — вздохнул мужик с портфелем.

— Верно, обещали, — кивнул кто-то. — Сегодня, сказали, будут отпускать. А закрыто.

Вновь постучали в деревянные стенки лавки. Никто не открыл. Принялись возмущаться чуть громче.

Парень в картузе, стоявший чуть в сторон и словно этого и ждавший, влез в толпу.

— Товарищи! Доколе терпеть уже можно? Хлеб втридорога! Сахар не отпускают! Издевательство! Долой войну!

Толпа загудела, кто-то подхватил:

— Правда! Грабят! Простой люд! Сил уже никаких нет!

Женщина швырнула ком снега в парня.

— Заткнись, смутьян! Чего тут воду мутишь?

— А разве я не прав? Возьми-ка, мать, лучше листовку, почитай как есть на самом деле.

— Не нужны мне твои бумажки! Еще не хватало чего! Чтобы меня потом с ней погнали куда подальше?

У афишной тумбы «Поддержи фронт!» появились жандармы. Один, с рукой на кобуре, крикнул:

— Что тут происходит? Агитация?

Парень сразу же рванул бежать, но второй жандарм из подворотни ловко сбил его с ног. Разлетелись в разные стороны листовки, которые тащил с собой парень, упали в грязь. Толпа окружила лежащего.

— Смутьяна вязать будут…

Жандармы скрутили парня, пихнув в чёрную карету с Литейного.

— В охранку! — рявкнул старший.

Карета уехала. Толпа продолжила стоять в очереди за сахаром.

— Неспокойно нынче в Петербурге, — произнес доктор, глядя на произошедшее на улицу.

— Везде неспокойно, — ответила Антонина. — Война идет.

Они распрощались и каждый пошел по своим делам.

* * *

На сегодня было запланировано много мероприятий. Во-первых, еще одна, на это раз последняя лекция. Потом посещение медицинского музея. Далее — ужин.

В госпитале имени цесаревича Алексея, в Зимнем дворце, с утра гудела суета: санитары таскали носилки с раненными, сестры милосердия звенели шприцами — привезли на санитарном поезде раненых с фронтах и многим требовалась скорая неотложная помощь. Иван Палыч предложил и свои руки, но от помощи доктора мягко отказались и попросили пройти в зал. Просвещать — вот была его основная задача тут.

В лекторной было шумно. Дополнительный доклад Ивана Палыча, после успеха прежних, собрал полный зал — врачи, газетчики, офицеры с фронта. Даже легкораненые пришли, хотя и мало что понимали в инфекциологии.

После доклада, в ординаторской, его перехватил интерн Леонид Лебедев, подвижный как воробей и веселый.

— Иван Палыч, вы нынче герой! — по свойски хлопнул он по плечу доктора. — В «Вечернем Петрограде» пишут: «Земский Кулибин»! Ребята обсуждают, а я говорю, что знаю вас лично! Представляете какой ажиотаж был? Вот, принес вам выпуск. Почитайте. Да в Зарное отвезите, покажите — пусть село знает своих героев. Небось уже охота уже назад? Суета тут.

Артём улыбнулся.

В Зарное уже и в самом деле хотелось вернуться — скучал. И по больнице, и по Анне, и по остальным знакомым и друзьям.

— Охота, — кивнул доктор. — А ты как? Местный? Или тоже приезжий? В столице нет скуки?

Лебедев хмыкнул, присев на топчан.

— Скука? Война, госпиталь полный, раненых возят. Какая уж тут скука? Не до нее. Еще и шпионы…

— Какие шпионы?

— Самые обыкновенные. Засылают сюда. Для разных дел. И диверсии бывает устраивают. А что ты хотел? Время такое сейчас, не спокойное, — интерн пожал плечами. И вдруг, чуть подавшись вперед, тихо сказал: — Кстати, Иван Палыч, насчет времени. Вы осторожней будьте. Врачей сейчас на фронт гребут пачками. Вы земский доктор, могут и забрать.

Он тяжело вздохнул.

— Только вот мне не охота, чтобы вас забрали. Вы науку двигаете, прорывные методы изобретаете — а вас могут в окопы, к тифу с дизентерией. Таланты беречь надо!

Иван Палыч рассмеялся.

— Польстить решил?

— Нет! Я искренне, Иван Палыч! Хотите, подсуечусь? Знаю человечка в военном приказе, можно вопрос решить, чтоб в Зарном остались. Отсрочку выпишут.

Артём напрягся.

— Спасибо, Лёня, но не надо, — твёрдо сказал он, глядя в глаза Иванькову. — Будь как будет. Если судьба случится — поеду. А нет — останусь с больными.

Ивану Павловичу показалось, что так будет правильней. Ведь и сюда, в этот мир, попал он тоже не по собственной воле.

Леонид прищурился, покачал головой.

— Эх, какой вы, доктор! Выбор ваш уважаю, но скажу честно — вам тут надо быть, изобретать, придумывать. Ну, моё дело предложить. Он хлопнул себя по колену.

— Еще раз спасибо, — кивнул Иван Палыч. — И знаешь, я наверное на сегодня откажусь от посещения медицинского музея и ужина — устал. Да и есть еще дела, поважней.

* * *

Вечером с Антониной встретились у привычного уже кафе «Le Ange Jaune», откуда взяли фаэтон и куда-то долго ехали, через дворы и закоулки.

— Антонина Аркадьевна, куда направляемся? — Иван Палыч поправил воротник, оглядываясь. — Не тот маршрут, где Григорий Ефимыч живет. Или он с места на места? Чтобы недруги не выследили?

Фрейлина обернулась, улыбнулась.

— Ох, Иван Палыч, не торопитесь! Всё узнаете. Всему свое время!

— Что за тайны?

Антонина хмыкнула, отмахнувшись.

— Уверена, вам понравится!

Они свернули в подворотню, к доходному дому без вывески. Антонина постучала в дверь условным стуком. Дверь скрипнула, старуха в чёрном платье, не говоря ни слова, впустила их. Внутри пахло воском и ладаном, коридор тонул в полумраке. За тяжёлой портьерой слышались шёпоты.

— Где это мы? — доктор остановился. — Антонина, что за место?

Она обернулась, глаза блестели в свете свечи. Девушка чуть робела.

— Иван Палыч, я взяла на себя смелость и некоторую дерзость сделать вам небольшой сюрприз. Я видела с каким интересом вы к потустороннему тянетесь, к необычному! У вас прям глаза горели, когда вы с Григорием Распутиным разговаривали. Это место, куда я вас привела… тайное общество! И сегодня как раз будут проводить спиритический сеанс!

— Что⁈ — не смог сдержаться доктор. — Спиритический сеанс? Ну что за чушь⁈

— Ах, Иван Палыч, вы еще ни разу ту не были, чтобы так отзываться об этом! Пойдёмте, давайте для начала хотя бы зайдем.

Доктор не хотел заходить, но Антонина ловко подхватила его под руку и повела по коридору в комнату.

В самом салоне, освещённом свечами, сидели люди — дамы в вуалях, мужчины в сюртуках, старик с тростью. На столе — хрустальный шар, рядом — блюдце с буквами.

«Ну что за пошлость⁈» — подумал доктор.

В углу, у занавеси, стоял высокий мужчина с бородой, в чёрном фраке, глаза его сверкали. Все здесь отдавало такой наигранной театральностью, что Иван Палыч невольно сморщился.

Однако же остальные, кажется, воспринимали все вполне серьёзно.

Антонина коснулась локтя доктора, шепнула:

— Иван Палыч, не робейте! Тут знатные люди — графы, фрейлины, тайный советник из Сената. Все ищут… за гранью.

— Что ищут то? — не смог сдержать улыбки доктор.

— Истину, — многозначительно ответила девушка.

— Так ведь… истина где-то рядом! — зловещим шёпотом ответил врач, вспоминая любимый сериал. И сам не смог сдержать улыбки — хохотнул.

— Пойдёмте, познакомлю вас с главным человеком общества.

Она повела его в угол, где стоял высокий мужчина с вьющейся бородой и загадочным взглядом.

— Медиум! — с ноткой важности прошептала Антонина и многозначительно показала пальцем в потолок.

Медиум был худ, в чёрном фраке, с длинными пальцами, унизанными перстнями. Лицо его, бледное, с резкими скулами, казалось мраморным, глаза, выцветшие, рыбьи, смотрели на всех с грустью и тоской.

На шее медиума висел медальон с каббалистическим знаком. Трость с набалдашником в виде змеи в руках старика шибко смахивала на ярмарочный реквизит, и Артём еле сдержал ухмылку.

— Иван Палыч, позвольте представить, — произнесла Антонина. — Это Евграф Порфирьевич Вельяминов-Небожин, верховный адепт ордена Лунного Света, теософ, спирит, последователь Блаватской! Он говорит с иными мирами. Евграф Порфирьевич, это доктор Иван Павлович Петров, из Зарного. Очень известный доктор, о нем, между прочим, газеты писали.

Сдержать улыбку было очень сложно.

— Простите, а вы самый верховный адепт ордена Лунного Света? Или над вами кто-то еще есть? — переспросил доктор.

Вельяминов-Небожин склонил голову, перстни блеснули.

— Чувствую в вашем вопросе сарказм, — промурлыкал он.

— Не сочтите за грубость, но я правда очень скептически отношусь к спиритическим сеансам, потому что…

— И зря! — перебил его медиум. — Очень зря. Прошу вас остаться и увидеть все собственными глазами. И тогда вы разубедитесь во всем сами.

«Цирк да и только!» — подумал Артем.

— Иван Палыч, я прошу вас — остаться, — сказала Антонина.

— Ладно, Евграф Порфирьевич, поглядим, что ваши духи наболтают, — нехотя согласился доктор.

Медиум прищурился, будто учуял насмешку, и указал на стол. Антонина подтолкнула доктора к стулу.

— Иван Палыч, не сомневайтесь! Евграф Порфирьевич отличный медиум! Садитесь.

Расселись за огромным круглым столом. Лица у всех напряжённые, ждущие.

Сеанс начался.

Евграф Порфирьевич долго водил руками над свечом, потом тряс головой.

— Входит в транс, — пояснила Антонина.

— Духи — явитесь! — гробовым голосом произнес медиум и все замерли. — Чувствую контакт! Явились! Кто первый?

Пожилая женщина в черном вздрогнула, дрожащим голосом произнесла:

— Мой муж… полковник Вячеслав Игоревич… погиб в Галиции. Прошу, вызовите его!

Она протянула ему десять рублей одной купюрой, медиум привычным быстрым жестом спрятал деньги в карман. Потом закрыл глаза, прошептал:

— Дух полковника, явись к нам…

Повисла тягучая пауза, было слышно только как потрескивают свечи. Вдруг за портьерой послышался шорох, кто-то зашаркал ногами. Все замерли. Скрипучий голос, словно из могилы, протянул:

— Ма-а-рия…

Вдова ахнула, побелев, и едва не сползла со стула.

— Он! Это он! — всхлипнула она.

Старик с тростью перекрестился.

— Теперь верите? — одними губами прошептала Антонина, сжав руку Артёма.

Артём прикрыл рот платком — чтобы не захохотать в полный голос.

«Шарлатанство! Помощник за занавеской шепчет в трубу. Хоть бы дым какой-то для пущей убедительности пустили. Топорная работа. Блаватская бы такого адепта в цирк отправила!»

Вельяминов-Небожин, заметив его движение, прищурился, глаза сверкнули злостью.

— Духи не терпят сомнений! — рявкнул он, вставая. Переигрывая, он воздел руки выше, голос задрожал: — Полковник, говори громче! Назови врага, что тебя сгубил!

Он закатил глаза, перстни звякнули, трость со змеёй упала на пол. Гости ахнули.

«Ну и актёр! Станиславский бы поверил!»

Но тут Вельяминов-Небожин замер, лицо исказилось. Он схватился за сердце, хрипло выдохнув:

— Духи… они… — и рухнул на пол, задев стол.

Закричала вдова, сочтя это происками потусторонних сил, гости повскакивали с мест.

— Евграф Порфирьевич! — вскрикнула Антонина. — Духи завладели им! Убили его!

Иван Павлович рванулся к медиуму.

— Жив, но пульс слабый… — пробормотал доктор.

— Сердце, — выдохнул верховный адепт ордена Лунного Света, доставая из внутреннего кармана жилетки пузырек с пилюлями — не волшебными, обычными, сердечными. — Работа нервная.

Он вытряс две таблетки и, запрокинув голову, проглотил их.

— Еще какая нервная! — улыбнулся Иван Павлович.

— Духи, они силу тянут… Общение с иным миром не каждому дано! — Его рыбьи глаза уставились на гостей, ища сочувствия.

— Чушь собачья! — буркнул Иван Павлович, резко вставая. Внутри вдруг все забурлило от злости. — Шарлатанство! Таблетки от сердца, духи… Тьфу! Антонина Аркадьевна, я ухожу. — Он оттолкнул стул и, не глядя на ошеломлённые лица, двинулся к выходу.

В коридоре его догнала Антонина.

— Иван Палыч, постойте! — Она схватила его за локоть. — Зачем так? Евграф Порфирьевич — медиум известный, сам граф Толстой к нему хаживал! А вы…

— А я, пожалуй, откажусь от такого удовольствия.

— Иван Палыч…

— Антонина Аркадьевна, хватит! Шарлатанство это. Сплошное надувательство. Неужели вы не видите? Или хотите быть обманутой? Простите, но я… в Зарное возвращаюсь. Петербург утомил. Слишком утомил. Прощайте.

Коротко кивнув, он вышел на улицу. Поймал извозчика, сел в карету. Кучер щёлкнул вожжами, и колёса застучали по булыжникам. Дома доктор быстро собрал вещи и направился на вокзал. Нагостился, пора возвращаться домой.

* * *

На Николаевском вокзале гудела толпа: солдаты, купцы, бабы с корзинами. Иван Палыч стоял у перрона, пар от дыхания клубился в морозном воздухе. Петербург остался позади. Хватит. Славы хлебнул — и достаточно. Пора в Зарное. Аглая, небось, пирожки печёт, Анна ждёт — не дождется. Вот там и место ему.

Вдали раздался густой гудок, поезд, пыхтя, подкатил к перрону. Пассажиры хлынули из вагонов.

Вдруг в толпе, мелькнула знакомая шинель.

Гробовский!

Показалось? Да нет же, он! Точно он!

— Алексей Николаич? — ахнул Иван Палыч. — Ты ли это? Вот так встреча! Ты как здесь оказался? Какими судьбами? По службе что ли? А чего не предупредил?

— Иван Палыч, а ты что же, меня встречаешь? — растерялся Гробовский, явно не ожидая увидеть тут доктора. — Я же никому не говорил… инкогнито тут. Ты же вроде должен только через два дня ехать назад?

— Должен, — кивнул доктор. — да вот решил сейчас. Устал.

— Как же хорошо, что встретились, не разминулись.

— По делу что ли?

— По делу, — сурово кивнул Гробовский. — И дело это тебя касается.

— Что случилось?

— Отойдем в сторонку, Иван Палыч.

Они отошли к лавочке, на которой сидела бабушка — продавала калачи.

— Ситуация одна приключилась, — произнес Гробовский.

— Какая?

— Нехорошая, — после долгой паузы ответил Алексей Николаевич. — Нехорошая и непонятная. И непонятного в ней одно — как такое вообще могло случится!

— Да что произошло⁈ Загадками какими-то говоришь, Алексей Николаевич, ей-богу!

Гробовский посмотрел доктору прямо в глаза и севшим голосом ответил:

— Сильвестр сбежал…

Глава 16

Они возвращались вместе, в одном купе. Почти сразу же Гробовский рассказал подробности о том, как сбежал Сильвестр.

— Представляешь — убил конвоира! И на стене — в тюрьме же — кровью написал: «Найду!» Понимаешь, Иван Палыч, я думаю, это он тебе угрожает!

— Да полноте! — нервно рассмеялся доктор. — Почему же мне-то? Может — вам?

— Может… — поручик посмотрел в окно, на пробегающие мимо унылые заснеженные пейзажи. — Но, на тебя он всё же сильнее обижен! Понимаешь, я — сыскарь, у меня служба такая — всяких гадов ловить. Ты же — совсем другое дело. К тому же, помнишь что он тебе тогда говорил, у моста? Что ж, предупрежу Лавреньтева с Деньковым. Уж, не беспокойся, Иван Палыч, без пригляду тебя не оставим.

— Да я и не беспокоюсь, в общем…

— И зря! Такой человек, как Сильвестр, обид не прощает! Кстати, это не настоящее его имя, а кличка. Помнишь, мы дактилокарту его в Москву посылали? — хитро прищурившись, Гробовский склонил голову набок.

— Ну? — заинтересовался доктор. — Не тяни, Алексей Николаич!

— Есть он у них! — поручик хлопнул ладонью по вагонному столику, словно бы прибил муху. — В смысле — «пальчики». Мякишкин Авдей Петрович… Кличка «Сильвестр». Из московских «Иванов», да… На Хитровке дела крутил… Да, говорят, крепко подставил кого-то из своих же! Вот и сбежал в Зарное, в глушь — отсидеться. Тут ему Субботин помог… Сбежал. Однако, дело свое не бросил! Он и в Москве марафетом промышлял… Эх, упустили!

— Да уж, — покивал Иван Палыч. — Как же так вышло-то? Ведь — тюрьма! Охрана кругом.

— Думаю, без подкупа не обошлось, — Гробовский зябко потер руки. — Больно уж дерзко действовал. И нагло! Ишь ты — угрозы на стене писать вздумал! Значит, точно знал, что уйдет… Кстати, на улице его сани ждали.

— Местные преступники помогли?

— Может, и так… А, может — залетные, московские птицы…

Доктор задумчиво «поправил» несуществующие очки, потеребил переносицу:

— Я полагаю, раз он сбежал — так тише воды, ниже травы затаится! И постарается подальше убежать.

— Ты так серьёзно считаешь? — в голос засмеялся поручик. — Бегать ему сейчас не резон — приметы по всем станциям разосланы. Все его ловят: и жандармы, и казачьи патрули. Затаится, выждет какое-то время… Кстати, может и тебе отомстить — как раз вот сейчас! Не сам — наймет убийцу… Я думаю, даже предупредит. К примеру, на воротах надпись появится — «Бойся». Или там — «Смерть». «Иваны» к подобной театральности склонны… Ну, Иван Палыч! Что головою поник? Напугал я тебя? Так это твоей же безопасности ради! Потом и примчал сюда первым же рейсом!

* * *

По случаю возвращения доктора Анна Львовна устроила небольшой прием. У себя, в школе. Собрались как-то под вечер все вчетвером: Анна с Иваном Палычем, да Гробовский с Аглаей. Аглая, между прочим, уже овладела таки грамотой — и читала уже и писала, правда, пока что не очень бойко. Не так, как языком! С другой стороны, весьма познавательно было узнать все местные новости.

В Рябиновке, да и вообще, в окрестностях, от тифа больше никто не умер — сказывалось действие вакцины. Сие направление доктор задумал продолжить, о чем сразу же и высказался. За что дружно и выпили!

Священник, отец Николай, совсем оправился от потрясений, и даже написал послание в Святейший Синод — просил вспомоществования на новую церковь. Ответа, правда, пока не было, но батюшка не уставал надеяться.

После ареста Субботина трактир в Зарном без хозяина не остался. Его пока что прибрал к рукам дальний субботинский родственник — Игнат Устиныч Феклистов, дядька пресловутого Андрюшки. Со сменой хозяина в заведении ничего не изменилось — как наливали из-под полы водку, нарушая военный «сухой закон», так и продолжали. Впрочем, так почти все и поступали.

И вот еще оказалась одна новость…

— Да, объявился Штольц! — припомнила вдруг Аглая.

— Штольц? — доктор удивленно моргнул и дернул шеей. — Он же выписан! Что же, в дезертиры решил податься? Или…

Иван Палыч покусал губу:

— Или — дело хуже… Не дезертир он, а, может быть, даже — шпион! Недаром же хоть и остзейский, но — немец.

— Штольц — шпион? — расхохотался Гробовский. — Ну-ну…

— Не верите?

Доктор тут же поделился всеми своими догадками…

— Снимал-то он с колокольни вовсе не Ксению, а подходы к заводу! К цехам! Или что же, думаете, это простое совпадение?

— Так диверсантов-то на заводе нашли, всех, — неожиданно улыбнулась Анна Львовна. — Об этом и в газетах писали!

Алексей Николаевич хохотнул, искоса поглядев на Аглаю:

— Так Иван Палыч в это время в столицах обретался! Вот и не в курсах.

— Там, кажется, мастер какого-то цеха за главного, — припомнила санитарка. — В газетах писали — застрелен при попытке к бегству.

— Да, да, так всё и было, — Гробовский потянулся за пирожком. — Там военные занимались, не мы…

— Так что Штольц-то? — напомнил Иван Палыч. — Говорите, объявился? Где, когда, у кого?

— У Ростовцевых он гостил пару дней, — Аглая отпила чай из фаянсовой чашки и поморщилась. — Мне про то сторож ихний сказал, в лабазе. Приехал, говорит, один, сам по себе…

— То есть, без мадемуазель Ксении, значит? — с удивлением уточнил доктор. — И в усадьбе его приняли?

— Он весточку от мужа Веры Николаевны привез, — санитарка с тоской посмотрела на блюдце. Вот туда бы чай-то налить, а не сёрбать горячущий из чашки! — Так сторож сказал. А еще сказал, Штольц с Юрой по саду гуляли.

— Ну, Юре полезно гулять… Но, Штольц… — покачал головой Иван Палыч. — Ну, пусть не шпион… Но ему давно пора в часть! Или сначала домой, на побывку… В Ревель. Ах, ротмистр, ротмистр…

Аглая прыснула:

— Да полноте вам, Иван Палыч, о чужих-то людЯх беспокоится!

А ведь она права, пожалуй, — подумал про себя Артём.

Действительно, что ему до чужих? Своими дорожить надо, а они ведь есть — свои!

Допив чай, доктор с нежностью посмотрел на Анну.

— А что-то давно мы не танцевали! Граммофон-то хоть цел?

— Да цел! — рассмеялась учительница.

В светло-сером, с синими атласными бантами, платье, с модной прическою, она была чудо как хороша!

— А еще настройщик из города приезжал, — похвастала Анна Львовна. — Починил, наконец, фисгармонию!

— Фисгармонию? Починили? — Артём обрадовано всплеснул руками. — Так что же мы здесь сидим? Идемте же скорее в класс!

— А вы что же, Иван Палыч — умеете? — удивленно протянула Аглая. — Или — как тогда на гитаре? Мужики рассказывали…

Да, конечно, Артём был не велик пианист… но, все же кое-что мог. Вот и сейчас запросто наиграл «Муттер»…

— Ой! Ой! — санитарка в ужасе замахала руками. — Иван Палыч! Что вы такое играете?

— «Рамштайн»… Э… Немецкая народная песня!

— Не надо нам немецких! Нам бы что-то патриотичное спеть! Ну, хоть «Гром победы раздавайся»…

«Гром победы» доктор, увы, не знал.

Потому принесли граммофон и пластинки. Морфесси, Собинов, Борис Борисов…

Спрятался месяц за тучку,

Не хочет он больше гулять…

— выводил нежный бархатный баритон.

Правда, танцевала лишь одна пара — Анна и Иван. Аглая с Алексеем Николаевичем почему-то стеснялись.

* * *

Утром, после осмотра и приема больных, Иван Палыч засобирался в город. Надо было заехать в управу, за жалованьем, потом — за бензином к Нобелю, да и в аптеке кое-что заказать.

Стоял чудесные денек: деревья в инее, палевые небеса, легкий морозец. Прежде, чем ехать, доктор отвинтил от мотоцикла штатные лыжи — какой там у них, в городе, снег, догадаться не трудно. Местами подтаял, кое-где и вообще — нет. Нет уж, без лыж куда как сподручнее!

До города молодой человек домчал быстро, да и там уже знал все короткие пути. Оставив «Дукс» во дворе, взбежал на второй этаж…

— Ольга Яковлевна, целую ручки! Господин Чарушин на месте?

— О! Иван Палыч! — вытащив изо рта дымящуюся папиросу, секретарша оторвалась от «Ундервуда». — Вернулись уже? Виктор Иваныч, к вам доктор из Зарного!

Чарушин давно уже оправился после ранении и выглядел молодцом. И одет был по последней — полувоенной — моде: во френч и брюки-галифе. Доктор даже хмыкнул:

— Экий вы, Виктор Иваныч, франт!

Первым делом Чарушин предложил чайку — гость не отказался, приятно ж, с дороги-то! За чаем и поговорили… Доктор рассказал про Петроград, про госпиталь, про врачей… Про Распутина и спиритических шарлатанов — не стал, счел, что не к месту.

— А у нас тут такие дела… — Виктор Иваныч как-то виновато развел руками. — Снова на вас донесение. Как всегда — анонимное. Я уж хотел было выбросить, да… Тут сказано — у вас, мол, какие-то немецкие, вражеские, идеи! Ну, насчет прививок и всего… Я вот думаю, а если такое же донесение и в воинские инстанции написано? Извините за грубое слово — в контрразведку. У нас же, Иван Палыч, пока вас не было, целую шпионскую группу накрыли! Устроили на военном заводе взрыв. Диверсию! Так что нынче все по-серьёзному! Искренне вас предупреждаю — будьте готовы ко всему.

Ну, вот, теперь подозрений в шпионаже только и не хватало! Тем более — таких идиотских. Контрразведка… хм… Ладно, поглядим… Если что, всяко Гробовский поможет…

Запустив двигатель, молодой человек покатил к Нобелю. Потом — в аптеку. И вот там-то, в аптеке, сквозь витрину, доктор заметил…

Штольц! Ну, да — точно он. Не один, с двумя незнакомыми парнями, по виду — мастеровыми. И одет как-то странно — двубортное пальто черного цвета с зелеными кантиками по вороту и обшлагам. Фуражка с зеленым околышем… Знакомая очень форма… Такую почти каждый день… Пограничник? Нет же! Железнодорожник! Ну да.

Что еще за маскарад? Или… обознался? Да нет, точно — Штольц! Знакомое интеллигентное лицо с узкими усиками, безукоризненный пробор…

Так позвать да спросить! Чего тут турусы-то разводить на колесах?

Запахнув куртку, Иван Палыч бегом выскочил из аптеки:

— Федор Иванович! Господин ротмистр!

Исчез Штольц! Как и не было. Почему-то не захотел встречаться… Или все же показалось? Теперь даже и не сказать…

Да и черт с ним, со Штольцем! Как сказал Антонина, фрейлина — брачный аферист!

* * *

В последнее время Иван Палыч кто-то привык читать свежую прессу. Ну, пусть даже — относительно свежую. Приохотил к тому Гробовский, поручику доставляли газеты со станции. Разные, и столичные тоже.

Вот и в этот вечер…

В ожидании Алексея Николаевича, Аглая поставила чайник. Доктор же, заполнив журнал, еще повозился в лаборатории, а потом развернул газетку.

Столичную…

«Вечерний Петроград», кажется.

И на первой же полосе… Как обухом по голове…

«Убийство Распутина»!

Что? Что такое? Неужели…

Заголовки сами бросались в глаза:

— «Происшествие на Мойке»! «Гибель Святого Старца»! «Следствие идет»… И совсем странные — «Отъезд Пуришкевича» и «Выражение сожаления кн. Юсупову»

Убийцы названы! Но не схвачены.

Эх, Григорий Ефимыч…

Убили! Вот так-то… Теперь уж и не погоришь. Не расспросишь… Да-а…

Вообще-то, Артём искренне расстроился и даже начала корить себя — почему не предупредил старца? Хотя, кого предупреждать-то? Григорий Ефимыч и так всё знал наперед. Знал… И вот… И вот его нынче нету!

Жаль! Искренне жаль…

«Значит, не нужно теперь и мучится с выбором», — вдруг подумал доктор. Вернуться или остаться — уже не нужно мучить себя выбором. Если даже Распутин и мог что-то такое сотворить, то теперь…

От этой мысли стало и тошно и легко одновременно. Вроде и решилось все с возвращением само, но и старца убили, который единственный насквозь его всего видел. Эх…

— Ну, Распутин и Распутин, — прочитав новость, пожал плечами Гробовский. — Думаю, он и сам уж давно предвидел свою смерть… И все же вот так… в проруби! Брр… Не худо бы помянуть! Иван Палыч, есть что?

— Могу спирта налить… Но, только немного!

— Спирт? Давай!

Не чокаясь, выпили — помянули. Закусили ржаными калитками с просом.

Поручик неожиданно улыбнулся:

— Ах, Аглаюшка… Из всякого, прости, Господи, дерьма, такую конфетку сладит!

— Да, Алексей Николаич…

Доктор вдруг вспомнил про Штольца, рассказал.

— Думаешь, точно его видел? — поднял глаза Гробовский.

— Теперь уж и не скажу, — Иван Палыч, потерев переносицу, хмыкнул. — Может, и обознался… Хотя — похож! И, главное, я выскочил его зову… А он — раз, и исчез! Может, у Ростовцевых навести справки? Заодно Юру навестить…

* * *

Юру Ростовцева навещать не пришлось. Он сам явился в больничку. Ближе к обеду — на лыжах!

Еще на подходе, мальчишку заметил чистивший снег Андрюшка, сообщил… Вообще-то, Юра обещал иногда заходить. Что и понятно — нуждался во врачебном контроле. Да, искусственный пневмоторакс помог, но, туберкулёз — штука коварная.

— Юра, друг мой! — доктор вышел на крыльцо. — Решил всё-таки сам до нас добраться. А волков не боишься? У нас тут…

— Нет уже никого! — рассмеялся парень. — Охотники всех перестреляли. Следов давно уже не видели.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул доктор. — А то. Что зашел — молодец! Ну, снимай лыжи, заходи… Сейчас тебя посмотрю, послушаю.

— Да, да… Обязательно выслушайте меня, Иван Павлович! Ибо я… ибо мне просто не с кем посоветоваться…

— Все советы потом! Сначала — осмотр. Давай-ка, ложись на топчан…

Вытащив стетоскоп, доктор присел рядом, на стул:

— Та-ак… Хрипов я не слышу… Дыханье свободное, чистое… Все хорошо с вами, молодой человек! Впрочем, даже лыжами злоупотреблять не надо. И еще хорошо бы общеукрепляющую микстуру. Мама в город поедет — выкупит.

— Спасибо, Иван Палыч.

Юра быстро оделся, попил с доктором чаю, но как-то не спешил уходить. Ах, да, он же хотел о чем-то там посоветоваться… Хотя слушать-то его особо сейчас некогда — надо заняться лабораторией. Тиф пока что отступил, но… Вполне может вернуться, долго ли! Остались, остались еще непривитые, особенно — по дальним хуторам. Кстати, дед Семен, лесник и внучка его, Марьяна — так ведь и не привились! Так ведь они и в Зарном-то не часто бывают. Живут в лесу, молятся колесу…

А парня всё же нужно было выслушать. Заодно расспросить о Штольце. Хоть в уезде и считают, что выловили всех шпионов, однако… Тот, в железнодорожной форме — Штольц?

— Так… Юра, ты что-то хотел? Только быстро!

— Я. я быстро, Иван Палыч, — закивал мальчишка. — Тем более, это же ваш друг.

— Друг? — Иван Палыч приподнял брови. — О ком это ты?

— О Фёдоре Иваныче! — похлопал ресницами Юра. — Ну, Фёдор Иванович Штольц, ротмистр… барон…

— Он просто мой пациент… был.

— Но, вы как-то вместе приезжали… Тем более, тетя Ксения… Иван Палыч! Мне кажется, Фёдор Иваныч вовсе не тот, за кого себя выдаёт!

Юра покусал губу, исподволь глядя на доктора. Правильно ли сделал, что рассказал?

— Так… — насторожился Иван Палыч. — Давай-ка, брат, поподробнее! Что значит — не тот? Что именно тебя насторожило?

— Понимаете, господин ротмистр недавно приезжал к нам. Один, без тети Ксении… Привез письмо от отца, с фронта! Сказал — передали с оказией… Правда, мы такое письмо уже получали, но, всё равно…

Так бывало, да. На войне, по старой традиции, на почту надеялись не особо, а потому многие писали почти одинаковые письма, как в каком-нибудь 1812-м году! Одно отправляли военной почтой, другое — гражданской, коли была к тому такая возможность, третье — с оказией, то есть любым удобным случаем: с отпускниками или с ранеными, лучше — со знакомыми. И даже так не все письма доходили!

Вот и Штольц привёз, передал… Ну, привёз и привёз.

— Мы потом с ним гуляли в саду, разговаривали, — между тем, продолжал Ростовцев. — Ротмистр расспрашивал об отце. Где он служит, кем… на каком фронте… Ну, письмо-то было из-под Риги, так что всё понятно и так… Разговор зашел про города… Я спрашивал… Всегда любил географию, путешествия. Фёдор Иванович такой интересный рассказчик! Но тут… Я заметил — он путал Ревель и Ригу! Церковь Олевисте вовсе не в Риге, а в Ревеле, а Дом братства Черноголовых — наоборот! Я знаю — отец там служил, мы ездили… И в Ревеле были, и в Риге. Вот, скажите, как так можно было перепутать? И это — остзейский барон! А тамошние места — его родина! И вот… — Юра замялся. — Я даже… Я не знаю, что и думать. Вот и решил… с вами…

— Что ж… хорошо, что рассказал, — задумался доктор.

Неужели, правда? Штольц всего-навсего обычный брачный аферист! И если от него и исходит угроза — так только Ксении! Но, ту предупредила подруга, фрейлина… Тогда зачем Штольц приезжал к Ростовцевым? Просто завезти письмо? Или…

— Юра! А господин Штольц о Ксении ничего не говорил?

— Говорил, — рассеянно отозвался подросток. — Но, это он с мамой больше. Я так, краем уха… Говорил, что его оболгали, что ему очень стыдно, что… Ну, в общем, такое всё.

— Интересно… — задумчиво протянул доктор.

— Иван Палыч, а вы про дезертиров слыхали? — Юра резко вскинул голову. — Говорят, они прячутся в лесу, на заброшенных хуторах. Мама говорила, в Рябиновке кого-то ограбили. Взяли продукты… Слава Богу, никого не убили.

— А как же вы там, на отшибе? — озаботился Иван Палыч. — Это ж… это ж нынче опасно! Сам говоришь — дезертиры.

Парнишка горделиво повел плечом:

— А чего нам бояться? В усадьбе трое мужчин! Я, кучер и сторож, он же — метрдотель. Имеется и оружие!

— Ах, ну да, ну да… И все же, я скажу Лаврентьеву… Юра!

И еще одна нехорошая мысль вдруг пришла в голову доктору:

— Юра… Вот, когда ты разговаривал со Штольцем… о Риге, о Ревеле… Он догадался, что сказал что-то не то?

— Гм… не думаю, — мальчик помотал головой.

— Почему? — не отставал доктор.

Ростовцев ненадолго задумался:

— Понимаете, Иван Палыч… Как вам сказать… Ну, Фёдор Иваныч, он же не первый разу нас! Такой хороший человек, веселый… И я буду его в чём-то уличать? А вдруг обидится? Города какие-то, тьфу…

— То есть, о том что ты кое о чём догадался, господин ротмистр не знает?

— Думаю, нет.

— А… еще такой вопрос… Если он еще раз объявится — ты бы мог дать мне знать?

— Я могу просто попросить, чтобы он к вам заехал!

— Н-нет… — доктор замялся. — Лучше я бы приехал сам. И так, чтобы ротмистр не знал. Ну, ты же сам сказал — не надо обижать хорошего человека! Какой-нибудь знак…

— Знак! Здорово!

Мальчишка сразу оживился, подпрыгнул, глаза его загорелись духом авантюризма и пионеров, первопроходцев — покорителей дальних неизведанных стран!

— Знак… Знаете что? Читали «Собаку Баскервиллей»? Если господин ротмистр объявиться… Ровно в десять вечера я помашу свечой в окне мансарды! Отсюда будет видно. Правда, недурно придумано?

— Очень! Сам Шерлок Холмс отдыхает.

Ну, что же… пусть так… Тем более, если Штольц ничего не заметил… А, может, просто пора перестать дуть на воду? Гробовский прав. И все же — форма министерства путей сообщения… Зачем? Если это Штольц…

— Юра! Ты в форме разбираешься? Ну, в железнодорожной?

— В любой!

— Зелёные кантики что значат?

— Зелёные? Служба пути, зданий… депо…

Проводив Юру, Иван Палыч вновь занялся делами. На этот раз Аглаи не было, дежурила Глафира — тоже весьма неглупая девушка… А раз не было Аглаи, не явится и Алексей Николаевич! Завтра зайдет. Что ж, можно было заняться лабораторией… А завтра объехать всех старост и составить список непривитых!

Кто-то постучал в дверь…

— Не заперто… Андрей? Что хотел?

— Иван Палыч, отпустите назавтра… — робко попросил паренек. — Часа на два. Бронепоезд смотреть!

— Чего смотреть?

— Бронепоезд. Ну, он на ремонт пойдет, в депо. Как раз мимо нашей станции. Где-то часа в два…

Бронепоезд… депо… железнодорожная форма… Зелёные кантики — депо…

— Ладно, Андрей. Отпущу!

* * *

Бронепоезд. Депо. Неужели…

Эх, Иван Палыч! Опять дуешь на воду?

И все же, надо съездить к Гробовскому, рассказать… Пока тот еще здесь. Тем более, на «Дуксе»-то — мигом… Алексей Николаевич, конечно, будет смеяться в голос…

Ну и пусть!

— Глафира, я быстро.

— Хорошо, Иван Палыч. Поняла.

Усевшись в седло, доктор запустил двигатель. У ворот остановился — открыть…

Подошел ближе… и вздрогнул!

Яркий свет ацетиленовой мотоциклетной фары выхватил из темноты кровавую надпись — «Берегись!»

Глава 17

Иван Палыч спрыгнул с мотоцикла, подошел к воротам. «Берегись!»… Намалеванно криво, видно что делали впотьмах. Кто-то торопился, но хотел, чтобы прочли. Кровь? Нет, краска, но от этого не легче.

Сердце заколотилось быстрее, пальцы, стиснувшие руль, похолодели.

«Сильвестр… — мелькнуло в голове. — Это он. Мне».

Доктор шагнул ближе.

«Спокойно, Артём, спокойно. А может, не всё так страшно?»

Он огляделся. Тьма, тишина, только собака где-то в селе тявкнула.

«А может, мальчишки? — подумал он. — Балуются, пугают? В Зарном же любят розыгрыши, Аглая рассказывала, как Фоме Егорычу ворота дегтем мазали. А может, кто-то и из взрослых? Мало ли шутников».

Иван Палыч, прищурившись, заметил рядом с воротами сугроб, а за ним — яму, узкую, глубокую, будто для столба копали.

«А если… — мелькнула мысль, — это не угроза вовсе? Просто предупреждение? Мол, яму вырыли, не свались, прохожий, не переломай ноги?»

Он хмыкнул, но тут же одёрнул себя. Какая яма? Кто в декабре столбы ставит? И краской, ночью, на воротах? Чушь! Нет, тут все понятно — и кто написал, и кому адресовано.

Иван Палыч вернулся к «Дуксу».

«Ладно, разберёмся» — подумал он и завел мотор. Пора ехать к Гробовскому. Кажется, Алексей Николаевич вновь оказался прав и насчет обеспечения защиты нужны побеспокоиться.

* * *

Однако добраться до Гробовского не получилось.

— Иван Палыч! Доктор!

Резкий окрик заставил вздрогнуть. Сердце подпрыгнуло к горлу. На миг почудилось: Сильвестр! Вышел из тьмы, с ножом, как в кошмаре, чтобы исполнить угрозу.

Доктор обернулся.

Но из темноты, тяжело дыша, появился кузнец Никодим. На руках — мальчонка. Без сознания.

— Иван Палыч, ради Христа, помоги! — выдохнул Никодим, подбегая. — Васеньке худо, помирает!

Доктор, спрыгнув с мотоцикла, почувствовал, как страх отступает, сменяясь привычной собранностью.

Он подбежал к кузнецу, фара высветила его сына: бледный, как снег, губы синюшные, глаза полузакрыты. Мальчик дышал часто, поверхностно, с хрипом, будто воздух застревал в груди.

— Что с ним? Рассказывай, быстро! — бросил Иван Палыч, понимая, что случилось что-то серьёзное.

И вдруг поймал себя на мысли — а ведь он впервые видит сына кузнеца. До этого мальчонка все время прятался дома, словно боясь его. А теперь вдруг встретились. Печально конечно, что так.

Никодим, задыхаясь от бега и страха, начал сбивчиво:

— Вечером всё ладно было, читали журнал с ним. Потом он даже в кузню зашел ко мне, смеялся ещё… Вдруг побелел, за грудь схватился, говорит: «Батя, дышать не могу!» Упал, задыхается, хрипит, как котёнок. Я его схватил, да к тебе сразу побежал! Иван Палыч, спаси, единственный он у меня!

Доктор взял парня за запястье. Пульс — нитевидный, слабый, кожа — холодная, влажная от пота. Плохой знак.

Доктор кивнул:

— В больницу, живо!

Заскочили в помещение, уложили парня в кровать. Мальчик был уже в сознании, но слаб, грудь вздымалась судорожно, хрипы слышались даже без дополнительных устройств. Иван Палыч скинул куртку, достал фонендоскоп из шкафа.

— Иван Палыч…

— Не сейчас! — отмахнулся от кузнеца доктор. Начал слушать.

Сердце Васи билось неровно, с глухими тонами, пульс скакал — то учащался, то пропадал.

— Головой не ударялся?

— Нет.

— Ничего не ел — трав, корешков, настоев?

— Нет.

— Кашель давно?

— Не так чтоб давно… да с осени, — ответил отец, морщась.

— С осени? Что ж ты раньше… Ладно, об этом потом. Сухой или с мокротой кашель?

— Да с мокротой. Иногда кровинка…

Врач нахмурился.

— Худеет?

— Тает… да ест плохо.

— Ночью потеет?

— Потеет, вся подушка мокрая. Иван Палыч, я не понимаю — к чему эти вопросы? Я не доктор, я в этом не разбираюсь, ты бы сам глянул.

— Никодим, я вопросы задаю, что понять картину полностью и исключить другие болезни.

Кузнец нахмурился, но ничего не сказал. Иван Палыч продолжил расспрос.

— Сколько ему полных лет?

— Двенадцатый пошёл.

— Что было первым — кашель, слабость, температура?

— Кашель.

— Мать его от чего умерла?

Никодим вздрогнул, на лице сразу же произошла резкая смена эмоций.

— Иван Палыч, это еще зачем⁈ — ледяным тоном спросил он.

— Никодим Ерофеевич, пытаюсь понять — наследственное ли заболевание? Никого не хочу обидеть, но эта информация важная. Скажи.

— Тоже грудь, — буркнул тот. — Слабость, кашель были. Не вынесла.

Доктор вновь принялся прослушивать пульс и сердцебиение.

«Какой же странный пульс… неровный, с перебоями. Аритмия?»

— А на сердце раньше жаловался?

Кузнец неопределенно кивнул. Мальчик закашлялся, начал хрипеть.

— Никодим, держи его полусидя! — скомандовал Иван Палыч, роясь в аптечке. — Не давай лежать, хуже будет!

Кузнец, побледнев, приподнял сына, подложив под спину одеяло.

Вася, задыхаясь, шептал:

— Батя… больно…

Никодим, стиснув зубы, погладил его по голове.

— Терпи, сынок, доктор спасёт.

Иван Палыч, достав ампулу морфина, наполнил шприц.

«Успокоит, снимет панику, облегчит дыхание», — прикинул он.

Вколов дозу в плечо мальчика, достал пузырёк с нитроглицерином — таблетку под язык, чтобы расширить сосуды и разгрузить сердце. Сейчас главное — выиграть время, не дать отёку задушить мальчика.

Доктор приоткрыл окно, впуская морозный воздух, чтобы облегчить дыхание, и велел Никодиму:

— Дыши с ним, медленно, в такт! Показывай, как надо.

Кузнец, не отрывая глаз от сына, кивнул. Иван Палыч заметил, как Вася начал дышать чуть ровнее, но синюшность осталась.

«Морфин сработал, но надолго ли?» — подумал он.

— Вася, слышишь меня? — тихо спросил доктор.

Мальчик слабо кивнул.

— Покажи рукой где болит?

Вася потянулся к сердцу.

— Дышать тяжело?

Парень кивнул.

— Бывает, что сердце сильно стучит? В груди как молот?

Мальчик кивнул.

— Да… бывает.

— Губы синели? Ноги отекали?

Кузнец, побледнев, пробормотал:

— Губы… да, синели. Ноги — не смотрел… Иван Палыч, у него с детства так. Я к врачам водил, которые еще до тебя. А они… ничего, говорят, нельзя сделать. А ведь и не пробовали, понимаешь? Поэтому он и дома все время сидит — сам же видел. Ноги слабые у него, да и сам телом слаб. Я одно время говорил ему, чтобы ходил, чтобы силы появлялись. А он пройдет пять метров — и тяжело ему уже. Вижу, что мучается, не стал его заставлять. Вот он и сидит весь день дома.

Иван Палыч, записывая в уме анамнез, взглянул на мальчика. Синюшность губ, бледность, одышка — всё указывало на сердце.

И вновь принялся прослушивать грудь фонендоскопом — долго, пристально.

Тоны сердца были глухими, как удары в подушку, а между ними — резкий шум, будто ветер в щели.

«Систолический, — отметил доктор. — Клапан сужен, кровь еле проходит».

Аритмия подтверждалась.

Отложив фонендоскоп, Иван Палыч простучал грудь пациента пальцами. Глухой звук слева, за пределами нормы, намекал на расширение сердца. Справа, у рёбер, перкуссия дала звонкий оттенок — плевра чиста, но это слабое утешение.

Доктор выпрямился, потирая лоб. Анамнез, осмотр, аускультация — всё складывалось в мрачную картину. Туберкулёз? Возможен. Слабость, потливость, похудение, кровь в мокроте — вполне вписываются в эту картину. Но — нет.

Ревматизм с осложнением на сердце? Возможно. Боли в суставах, шумы в сердце, одышка, кашель лёжа — похожая на это картина.

Но вероятнее и очевиднее другое.

Сердечная недостаточность.

Он повернулся к Никодиму, совсем тихо сказал:

— Никодим, у Василия сердце больное, давно. Клапан в нём узкий, кровь толком не качает. Потому и задыхается, и отёки, и слабость. Теперь оно совсем истомилось, лёгкие заливает.

Кузнец, стиснув шапку, выдохнул:

— Господи… Как же так? Он же… Иван Палыч, спасёшь?

Доктор, сжав губы, кивнул.

— Сделаю, что могу. Но…

Говорить самого главного доктор не хотел. А как сказать отцу, что сына вылечить не удастся?

— Надо в город, к профессору, может, в Петербург. Я напишу письмо, найдут, что делать… — начал Иван Палыч.

— Письмо? Профессору? Иван Палыч, ты же доктор! Ты от тифа всех спас, вакцину сделал, Зарное на ноги поднял! Неужто для моего Васьки ничего не придумаешь? Сделай вакцину, как для тифа, ты же можешь!

Иван Палыч грустно улыбнулся.

— Никодим, не путай! Тиф — зараза, от него вакцина есть. А у Василия порок сердца, врождённый. От этой болезни вакцины нет и быть не может! Тут операция нужна, на сердце, но таких нигде не делают, ни в России, ни за границей! — Он осёкся, увидев, как кузнец побледнел, но продолжил, тише: — Я не бог, Никодим. Я земский врач, не чудотворец.

Кузнец шагнул ближе, его глаза, красные от слёз, сверкнули.

— Не чудотворец? — прогремел он, голос эхом отразился от стен. — А кто полсела от смерти утащил? Про тебя, Иван Палыч, и про твои дела в газетах печатают! А теперь мне говоришь — ничего не можешь? Мой Васька помирает, а ты про письма да профессоров! Отмахиваешься ими. Помогать не хочешь? — Он ткнул пальцем в доктора. — Придумай что-нибудь, доктор! Ты же умный, в Петрограде лекции читал!

Иван Палыч, стиснув кулаки, почувствовал, как гнев, смешанный с бессилием, подкатывает к горлу. Он шагнул к Никодиму, глаза в глаза.

— Ты не кричи! — рявкнул он, но тут же сбавил тон. — Повторяю — я не бог, слышишь? Вакцина тиф гонит, а сердце — не зараза, его не уколешь! Операция нужна… да только не придумали еще такой! Да как бы тебе объяснить, черти тебя дери⁈

Иван Палыч в сердцах стукнул ногой по полу.

Вот ведь задачка! И в самом деле не описана еще методика такой операции и нет нужного оборудования. Год то какой? Дремучий! До операций на сердце — тонких, сложных, со специфичным сложным инструментом и приспособлениями, — еще сотня лет!

Кузнец словно почувствовал это, разозлился вновь.

— Иван Палыч! — прорычал он. — Я помогал тебе с аппаратом для туберкулезных. Я тебе инструмент выковал. Я тебе навстречу всегда шел. Вот и ты помоги мне. Вылечи ребенка. Деньги нужны? Будут тебе деньги. Еще скальпелей тебе выковать? Хоть целое ведро! Чего нужно? Ну? Все достану! Из-под земли — но достану!

— Никодим Ерофеич!..

— И слушать не буду оправдания, — отрезал кузнец. — Лечи — на то ты и доктор!

С этими словами он схватил шапку и быстрыми шагами вышел из палаты. Было слышно, как он громко хлопнул в прихожей дверью.

— Иван Палыч, — совсем тихо простонал Вася, взяв того за руку. Пальцы мальчика были слабыми, холодными, как ледышки. — Вы меня вылечите?

Доктор глянул на паренька. Глаза круглые и испуганные — парень слышал весь их разговор и перебранку и теперь боялся, понимая, к чему все идет. Не дурак ведь, хоть и молодой еще, книжки читает. Догадывается…

— Вылечу, — ответил Артем. — Обещаю — вылечу!

И сжал его руку крепче.

* * *

Керосиновая лампа на столе мигала, отбрасывая причудливые тени на стены. Иван Палыч не спал. Думал.

Операция нужна. Но где её взять в 1916-м? Самому придумать? Да без проблем. Только вот на бумаге она и останется, а на практике… Отсутствие кардиохирургии как области. Первая успешная операция на открытом сердце, насколько помнил Иван Палыч, произойдет только где-то в 40−50-х годах, через тридцать лет. Отсутствие искусственной вентиляции лёгких и аппарата искусственного кровообращения. И кузнец тут не поможет — выковать такое не получится. Нет рентгена в деревне. Нет ЭКГ. Нет УЗИ или фонокардиографии. И это только базовые пункты. А еще — анестезия, антисептика, послеоперационный уход, много чего.

Доктор тяжело вздохнул, откинувшись на стуле.

— Это тебе не 21-й век! — тихо буркнул он себе под нос. — Нет тут ничего! Только в скверну все верят, да к травнице ходят — любую болезнь лечить…

Иван Палыч вдруг задумался. Травница…

И вспомнил, как профессор Сибиряков рассказывал однажды на лекции.

«Дигоксин в этой траве сердце подстёгивает, как кнут коня! Ей и лечили раньше сердечные болезни».

Дигоксин — это сердечный гликозид. Он замедляет пульс, но делает каждое сокращение сердца сильнее и эффективнее, повышает силу сердечных сокращений, улучшает насосную функцию сердца.

А название травы, в котором он содержится…

— Профессор говорил… называл… — пробубнил доктор, морща лоб.

Да, называл. Только в голове не сохранилось.

Шерстянка… нет. Ледянка… тоже нет. Цветы еще такие, на наперсток похожие… Наперстянка! Точно! Она самая. Наперстянка пурпурная.

Если извлечь из нее дигоксин, то можно попытаться укрепить сердечную мышцу Васи. Вещество усилит сокращения, снимет застой, отёки спадут. Аритмию выправит.

Но тут же, как холодный ветер, пришло сомнение. Наперстянка — яд. Он вспомнил случай из практики: старик в Москве, пасечник, чаю решил себе из трав заварить, наперстянки пару ложек добавил в заварник, передозировка дигоксина — тошнота, сильная аритмия, остановка сердца. Смерть…

— Опасно…

«Анализов крови нет, электрокардиографов тоже нет, дозировку не проверишь. Чуть переборщишь — и Василий умрёт не от порока, а от моей руки».

Что же тогда делать? Ждать, пока мальчик задохнётся в следующем приступе?

Иван Палыч встал, прошёлся по палате. Вот так выбор! И не помочь не может, и с помощью можно опростоволоситься.

Он сел, потирая виски.

Риск огромный. Но без наперстянки Вася не дотянет до города. Морфин только глушит приступ, нитроглицерин — на день, два. А вот трава даст шанс. Кто знает, если все пройдет идеально, то может и в город ехать не нужно будет. Пару недель лечения — и укрепит стенки.

— Если титровать дозу — начать с малой, — рассуждая, сам себе пробормотал доктор. — С самой малой дозы. С четверти… нет, с одной восьмой. И наблюдать за реакцией пациента. Потом чуть повысить. Контроль пульса, дыхания. Если тошнота, слабость — сразу стоп. Да, попробовать стоит…

Только где взять наперстянку? Зима, декабрь, овраги завалены снегом. В аптеке и подавно такое не найдешь.

«Травница Марфа, — мелькнуло снова мысль. — Она знает, где наперстянка растёт, заготавливает. У ручья, в Заречье, летом цветёт, пурпурная, высокая. Листья, поди, сушит в избе».

Доктор вспомнил Аглаю, болтавшую про старуху: «Марфа всё знает, травы её от всех хворей». Так может и эту траву имеет про запас?

Да вот только, даже если есть нужное, даст ли она? Известная старуха, вредная. Одна из последних, кто вакцинацию не прошел. Докторам не доверяет, лечится и лечит других только своими народными способами. А может и вовсе считает доктора конкурентом — теперь то ведь к ней все реже ходят, больше больнице доверяют, лишив ее заработка.

— Утром поеду…

* * *

Утро в Зарном выдалось морозным, глинистое небо висело низко. Шел мелкий снежок.

Иван Палыч остановил «Дукс» у кривого плетня. Тявкнула собака. Изба Марфы, покосившаяся, с почерневшими брёвнами, была низенькой и из-за ограды почти не видна. И только по дыму из трубы доктор понял, что внутри кто-то есть.

Иван Палыч, запахнув пальто, шагнул к крыльцу и постучал. Тишина. Он стукнул снова, громче, и за дверью послышались шаркающие шаги. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в щели показалось морщинистое лицо Марфы.

— Чего надо? — буркнула она, оглядев доктора с ног до головы. Едва узнав его, глаза её сверкнули злостью. — Ты, Петров? Душегуб с уколами своими? Уходи! Нам твоих ядов не надо, мы травами лечим, по-людски!

Иван Палыч, опешив, поднял руки, будто сдаваясь.

— Марфа Степановна, постойте! Я не за тем… — начал он, но старуха, стукнув клюкой по порогу, перебила:

— Не за тем? А за чем? Слыхала я про тебя! Вакцины колешь, людей моришь, а теперь сюда припёрся? Думаешь, мы тебе поверим? — Она прищурилась, голос задрожал от гнева. — Уходи, говорю, покуда цел!

— Марфа, выслушай! Мне нужна помощь твоя. Ты ведь травница известная. Трава — наперстянка, пурпурная. Знаешь такую? Для мальчика нужна, Василия, сына Никодима Ерофеевича, кузнеца нашего. Сердце у парня слабое совсем. Наперстянка может спасти! Есть у тебя такая? — сумбурно выпалил доктор.

Старуха, вместо ответа, ткнула клюкой в его сторону, глаза её полыхнули.

— Наперстянка? — прошипела она. — Отраву вздумал делать? Знаю я твою наперстянку! Яд она, смерть в цветках! Думаешь, Марфу одурачить? Пришёл, небось, выведать мои травы, а потом своих уколов напихать? Не дам! Вон отсюда!

Иван Палыч, потеряв терпение, шагнул ближе, придержал дверь.

— Да не отравить, бабка! Наперстянка — лекарство, гликозиды в ней сердце подстёгивают, отёки снимают! В малых доза не отрава. Дай листья, сушёные, я настойку сделаю, помогу мальчику!

Марфа, отступив в сени, захлопнула дверь наполовину, но кричать не перестала:

— Лекарство? Ха! Ты, доктор, всех за дураков держишь! Слыхала я, как ты в больнице людей режешь, а потом они в гроб идут! Наперстянка — яд, говорю! Ею волков травят, а ты мальчику? Врёшь, Петров, всё врёшь! Не дам, и не проси!

Доктор, стукнув кулаком по косяку, рявкнул:

— Марфа, очнись! Ты про Уизеринга слыхала что-нибудь, темень сельская? Англичанин, доктор, сто лет назад еще сердца наперстянкой лечил! Дай листья, или на твоей совести будет, если мальчик помрёт!

Старуха, высунувшись, ткнула клюкой в воздух, чуть не задев доктора.

— Ишь, учёный! А я тебе не верю! Ты с городами своими, с уколами, а мы тут веками жили, травы знаем! Иди в аптеку, коль умный такой!

«Вот ведь вредная какая!» — злобно подумал доктор. И что делать? За отцом Николаем идти?

— В аптеке нет такого лекарства, — немного успокоившись, произнес Иван Палыч. Он не хотел говорить самого страшного, но сейчас понял — без этого все пустое. — Марфа, я не враг тебе. Василию действительно помощь нужна, без нее он… умрёт. У тебя есть листья, я знаю, летом у ручья собирала. Дай, ради Христа, спасём мальчика!

Старуха долго не отвечала. Потом дверь чуть приоткрылась.

— Умрет? — совсем тихо переспросила она, изменившись в лице.

— Да, — ответил доктор. — Сердце у него слабое. Болезнь есть такая — сердечная недостаточность. А в траве в этой особые вещества имеются. Они помогают укрепить сердечную мышцу.

— Ишь ты! — усмехнулась старуха. — И волков травить можно, и сердце укреплять!

— В разных дозах вещество действует по разному. Да ты и сама это знаешь.

— Знаю, — кивнула та. — А ты знаешь какую дозу правильную нужно?

— Не знаю, Марфа, и говорю тебе это сейчас открыто, прямо в глаза. Не вру тебе. Но начну давать с самой малой дозы, внимательно следить.

Марфа молчала, её пальцы, узловатые, теребили платок. Собака за плетнём тявкнула, где-то в избе пискнула мышь. Наконец, старуха вздохнула, дверь скрипнула шире.

— Ладно, доктор, — буркнула она, отводя взгляд. — Но ежели что — на твоей совести. Заходи, не стой на морозе.

Иван Палыч, выдохнув, шагнул в сени. Марфа, шаркая, повела его к лавке. Там стояли глиняные горшки — маленькие и большие, старые и новые, такое количество, что на тридцатом доктор сбился с счету. Травница долго искала нужный.

— Ага, вот оно! — она извлекла небольшой серый горшочек, полный сухих листьев, тёмных, с горьким запахом, отсыпала листья в холщовый мешочек, завязала узлом и сунула доктору.

— Помни — ты Христом меня попросил. С Христом и даю тебе. Пусть в благо лекарство будет.

С этими словами она перекрестила доктора и он, пораженный внезапной добротой старухи, молча ушел.

* * *

Возвращался Иван Палыч в больницу полный дум. Рискованное дело затеял. Но надеялся — парень молодой, если все сделать правильно, то пойдет на поправку.

Мысли прервал протяжный паровозный гудок.

Доктор вздрогнул, чуть сбавив скорость.

«Бронепоезд! — мелькнуло в голове. — Андрюшка вчера говорил: сегодня в два часа, на ремонт в депо поедет, через станцию. Нужно предупредить Гробовского насчет Штольца! Совсем забыл!»

А предупредить нужно было. Ведь если Штольц и в самом деле не тот, за кого себя выдаёт, то…

Невольно вспоминалась диверсия на заводе и взрыв, который и уничтожил этот самый завод. А тут — бронепоезд. Цель лучше не найти. Подорвать, и фронт оголится. Да сколько людей еще пострадает невинных — неизвестно.

Так что — скорее!

Еще на подъезде к больнице Иван Палыч увидел тень, что стояла возле дверей. Нехорошая такая тень. Словно бы караулила кого-то. Сутулая, прячущаяся. И в руках — топор…

Глава 18

Артём попятился… Блеснула из-за туч луна. Тень повернулась, сделала шаг к доктору… Опустила топор:

— Иван Палыч! Слышишь?

— Чёрт побери… Никодим! Ты как здесь? И… чего с топором-то?

— Да это я так, на всякий случай… Я это… инструмент еще тебе принес, — кузнец громыхнул заплечным мешком. — Выковал… всю ночь глаз не мог сомкнуть, вот и подумал, что лучше уж делом заняться… по журналам, по книжкам… Пользуйся, только… О! Слышишь?

Где-то совсем рядом, казалось, сразу же за воротами, вдруг послышался истошный волчий вой! Ему вторил другой… третий…

— Волки! — ахнул Иван Палыч. — Обнаглели совсем!

— Может, и не волки… — Никодим перебросил топор в левую руку и перекрестился. — Не волки… А куда как хуже! Оборотни! Волкодлаки!

— Да ну тебя, Никодим!

— Напрасно смеёшься, доктор! В старину бывали случаи… — кузнец неожиданно вздохнул. — Как Васенька?

— Делаю, что могу, — заверил Иван Палыч. — Травы нужные нашел… Дозу подбирать буду. Я не Господь Бог, Никодим! Но, что смогу…

Подобравшийся уже к самому забору волк клацнул зубами и снова завыл — утробно, страшно…

— А, пойдем-ка, Иван Палыч, в дом! — вдруг озаботился кузнец. — Волчины-то… Сейчас через забор перескочат — и хана нам! Никакой топор не поможет.

Словно бы в подтверждении его слов, метнулась через ограду стремительная клыкастая тень…

Переглянувшись, приятели дружно бросились в больничку. Едва успев захлопнуть дверь перед самой пастью!

— Вы что такие? — выбежала из смотровой Аглая. — Иван Палыч! Да на вас лица нет… А ты, дядько Никодим… Ты топорик-то положи!

— Господи, помоги, спаси и помилуй! — положив топор, снова перекрестился кузнец. — Как бы они в окна… Надо бы перекрестить, оконца-то…

— Да что случилось-то? — санитарка хлопнул глазами.

— А ты не слышишь? — негромко протянул Артём. — Вон, на улице…

— Ну, волки воют, — девушка равнодушно подала плечами. — Так они частенько воют. Эка невидаль! Однако, в село бояться заходить. Тут волкодавы у многих. Эвон, слышите — почуяли уже, лают!

— И впрямь — лают… — покусал губы доктор. — Эх, жаль мы на окраине… Чёрт! Как же теперь с этими волками быть-то? Ведь не двор носа не высунешь — разорвут!

— Не высунешь… — Никодим рассеянно присел на топчан и повернулся к доктору. — Иван… сын-то мой как? Ты сказал, что траву нужную вроде нашел?

— Сейчас раствор буду делать. Точнее — отвар… Аглая, поможешь!

— Конечно, Иван Палыч!

— Давай, ставь воду тогда… И приготовь весы.

Спокойствие санитарки передалось и Артёму. И правда — подумаешь, волки! Что мы, волков не видели, что ли? Невольно вспомнив заглохший посреди волчьей стаи мотоциклет, Иван Палыч зябко поежился.

— Холодно? Ничо, посейчас плиту побольше растопим!

Усмехнувшись, Аглая принялась возиться у плиты, не обращая никакого внимания на вой и метавшиеся по двору тени.

— И что это они… неужто, до самого утра будут? — опасливо заглядывая в окно, пробормотал Никодим. — А мне б домой…

— Не, до самого утра не будут, — санитарка подбросила печку дровишек. — Волки — они ж как? Налетят, собак подавят — и в лес. Чего им на селе делать-то? Это ж не их, не родное. Им тут страшно.

— И все же… Словно у нас тут мёдом намазано! — все же глянул в окно и доктор. — Так и шныряют, бестии! Так и шныряют… А ведь никакой добычи у нас во дворе нет!

— Значит, есть… — Аглая поставила на плиту котелок с водой. — Верно, собака бродячая сдохла… или кошка… Вот они и чуют! Не, скоро уйдут…

— Давненько стая в Зарное не ходила, — покачал головой Никодим. — Волки обычно у Рябиновки, в урочище… Там их лежбище. И чего их нынче в этакую даль занесло?

— Да пёс их знает, чего? — хмыкнула девушка. — Волк — он и есть волк. Животина! Что там у него на уме?

— Та-ак…

Доктор высыпал принесенную наперстянку на тарелку аптечных весов, тщательно взвесил.

— Начнём пока с малого… И каждый день будем постепенно увеличивать дозу… Мальчонка-то как?

— Спит, — пояснила Аглая. — Но, такой сон… тяжелый…

— Так и болезнь…

— Доктор, доктор! — Никодим взволнованно перекрестился. — Вылечи, Христом-Богом тебя прошу. А уж я в долгу не останусь.

— Опять ты про своё! — недовольно обернулся Иван Палыч. — Сказал же уже! Сделаю всё, что смогу… Однако, как говорит отец Николай — всё в руках Божьих.

— Так я помолюсь! Помолюсь! — вскочив с топчана, кузнец свернул глазами. — И на новую церкву пожертвую! Лишь бы…

Со двора вновь донесся вой.

— Всё-то рыщут… — подошла к окну Аглая. — Странно… Долго уж что-то! Ни-ишто-о, к утру… Ой! Господи…

Девчонка вдруг изменилась лицом:

— Алексей Николаич ведь должен прийти! Скоро…

— У господина поручика револьвер имеется! — как мог, успокоил доктор. — Тем более, и вой на селе уже точно услышали! Может, и на помощь придут…

Иван Палыч как в воду глядел. Почти сразу же после его слов на улице погремел выстрел.

Потом еще парочка… И еще!

— С ружей палят! — авторитетно заявила Аглая. — А вот это — с нагана…

Канонада неожиданно быстро закончилась.

— Э-эй! — донеслось со двора. — Вы там живы хоть?

Доктор осторожно приоткрыл дверь:

— Да, вроде, живы… А вы-то как?

— Двух волчин запромыслили! — поднимаясь по крыльца, похвастал становой пристав Лавреньтев. — Как раз на шубу!

Позади светил фонарем Гробовский… И еще был один человек. Молодой, сильно прихрамывал. Прохор Деньков, становой урядник. Он и держал охотничье ружьё. Остальные обошлись наганами.

Пока доктор возился с новым больным, Аглая поставила чайник, достала из плетёной корзинки пирожки, завернутые в чистую тряпицу.

Все трое полицейских, скинув шинели, довольно уселись за стол.

— Ну, что там с волками-то, господа власть? — негромко осведомился кузнец.

— Убитых мужики забрали — на шкуры, — Лаврентьев улыбнулся и покрутил усы. — Но, пару штук сбежала…

— Как вихрь! — поддакнул урядник. — Только их и видели.

Юное лицо его раскраснелось, руки всё еще не отпускали ружьё — красивое, отделанное серебром и видно, весьма недешевое!

— Тятеньки покойного ружьё! — похвастал урядник. — Охотник был заядлый. Меня с собой брал…

— Ну, раз ты, Прохор, охотник… — Гробовский устало вытянул ноги. — Тогда скажи-ко — что волчинам у больнички надобно было?

— А это надо смотреть, Ваше благородие! А ещё лучше — нюхать…

— Нюхать? — поручик и пристав недоуменно переглянулись.

— Вот именно, — пожал плечами Деньков. — Нюхать! А что, господа, глянем? Фонари у нас есть…

— Глянем! — Алексей Николаевич азартно потёр руки. — Загадку-то разрешить надо. А, Пётр Николаевич?

— Да, — улыбнулся тот. — Пошли, глянем… понюхаем, х-ха!

— Пока тут Аглая с чаем возится… а доктор с больными…

— Нет уж, извольте, господа! — резко выступил Иван Палыч. — С больными я уже закончил… А вот насчет волков — любопытно будет посмотреть!

Прихватив фонари, мужчины вышли во двор. Все, исключая кузнеца Никодима — тот остался с сыном.

Впереди шел урядник. Присматривался, принюхивался. Смешная конечно картина! Но было не до смеху.

И вот, наконец, урядник громко фыркнул носом, обернулся. Спросил с торжеством в глазах:

— Ну? Чуете?

Гробовский потянул носом и невольно закашлялся:

— Фу! Мерзостью какой-то пахнет!

— Верно! — засмеялся урядник. — Только не мерзостью, а приманкой для волков! Что так смотрите? Да-да, приманкой! Вон, видите — мешочек?

Доктор посветил фонарем… и заколдобился! Едва не вырвало от одного вида истёрзанного волчьими зубами окровавленного мешка и валявшихся рядом гнилых кровавых ошмётков!

Прохор же чувствовал себя вполне в своей тарелке. Присел на корточки, размял мерзость меж пальцами… даже едва ль не попробовал на вкус!

— Ну? — распалился Лавреньтев. — Что там?

— Кровавое месиво… глауберова соль… — пояснил урядник. — Ну, вы, доктор понимаете…

— Сернокислый натрий, — Иван Палыч кивнул. — Для предохранения крови от быстрого свёртывания.

— Всё так! — довольно хохотнул урядник. — Думаю, надобно лыжный след поискать… и куски мяса рядом… Но, это завтра уже…

— Приманка… — Гробовский покусал губу. — А что, сложно её сделать?

— Да не так уж и сложно, — повёл плечом урядник. — Просто опыт нужен. Да и некоторые делают под заказ, для охотников… Кто — у местных поспрошать надо.

Примерно через час почти все разошлись. Вздыхая о сыне, ушёл к себе Никодим, отправились восвояси становые: урядник и пристав. А господин поручик остался! Проводил Аглаю до дома, а потом вернулся — охранять доктора. Ещё бы, случившееся-то — не рядовой случай!

* * *

— Сильвестр это, тут и думать нечего, — Алексей Николаич снова заварил чай, на этот раз — собственноручно. — Не сам, конечно. Нанял кого-то… или приказал. Понимаешь, Иван, Сильвестр хоть плохонький, да всё же «иван». А для «иванов» форс — первейшее дело! Не просто тебя взять и убить, не-ет! Сначала помучить, напугать так, чтоб сердце в пятки, чтоб жил, да оглядывался! Так что приманить волков — вполне в его теме. А то бы и сожрали тебя — запросто! Как, помнишь, тогда, с мотоциклетом, в лесу?

— Да помню, — доктор передернул плечами. — Алексей Николаич! Я тут тебе кое-что рассказать хочу! Так сказать, поделиться своими сомнениями…

— Ну, ну?

— Заглянул тут ко мне Юра Ростовцев… Ну, ты знаешь…

Попивая чаёк, Гробовский слушал внимательно, не перебивая, и лишь иногда скептически ухмылялся. Впрочем, выводы сделал.

— Говоришь, в железнодорожной форме? С зелеными кантами?

— Ну да, с зелеными — депо. Туда как раз бронепоезд пришёл. На ремонт…

— А вот тут ты прав, Иван Палыч, — оставив все свои шутки, задумчиво протянул поручик. — Бронепоезд — лакомая для диверсантов цель! Знаешь, сколько их на все фронты? Пятнадцать! У германцев столько нет… Считай, каждый состав — на вес золота! Ладно, спасибо за сообщение. Коли Штольц — шпион… Будем действовать. И не забывать про Сильвестра! Проявился ведь уже, скотина! Он это, он… Больше некому!

* * *

Уже с утра неутомимый урядник прошел по запорошенной лыжне. Приманки, разбросанные от Рябиновского урочища, волки по пути подъели… но следы крови ещё оставались, можно было разглядеть, если постараться.

Состояние мальчонки, Василия, оставалось стабильно тяжёлым, несмотря на первую дозу дигоксина. Поможет ли? Должен бы… Просто надежды на что-то другое не было, и доктор остро ощущал это.

Да! Еще сломались весы, как-то уже не особо точно взвешивали. А это было сейчас очень важно, и Артём решил заехать в лабаз — Андрюшка уверил, что там подобные имелись. Вообще, в лабазе чем только не торговали — так что, вполне.

Доктор отправился после обеда, рассчитывая еще заглянуть к приставу и — на обратном пути — к Анне.

Повезло, лабаз оказался открытым, не нужно было бегать к приказчику домой. Внутри было довольно прохладно и темновато, хотя горел керосиновый фонарь. Лабазник Игнат Устиныч Феклистов — Андрюшкин дядька — деловито щелкал счётами, обслуживая стоявшую у прилавка девушку в черном собачеем полушубке, треухе… и с охотничьим ружьем за плечами!

Войдя, Артём вежливо поздоровался.

— А, господин доктор! — покивал лабазник. — Секунду-с! Так… значит, пять пачек пороха и три фунта дроби… Какую дробь-то?

— Сказала же! На крупную дичь.

— Сказала она…

Девушка вдруг обернулась — красотка…

— Иван Палыч! Вот же я рада. Как вы?

— Марьяна! — узнал Артём. — Какая ты стала…

Он хотел ещё что-то добавить, да постеснялся Феклистова — подумает ещё чёрт знает, что, слухи пойдут. А девке тут жить ещё… да и замуж…

— От дедушки Степана вам поклон!

— Спасибо! Как он?

— Хорошо всё. Охотимся. Кое-что продаём… — Марьяна улыбнулась. — Дедушка всё ж бывший егерь! Все звериные тропы знает — без добычи не сидим.

— И ты, значит, с ним?

— И я…

— Слушай, Марьяна. Подожди меня недолго…

Прав был Андрюшка, аптечные весы в лабазе нашлись! Хорошие, швейцарские. Правда и стоили целых восемь рублей! Однако, деваться некуда — пришлось купить. Мало вероятно, что земство оплатит — оно еще и за дрова-то не рассчиталось.

Забрав покупку, доктор вышел на улицу. Было довольно тепло. Сквозь палевую пелену облаков пробивалось солнце.

— Приманку? Для волков? — улыбаясь, переспросила девчонка. — Да, делаем… Недавно вот, продали… Я сама деду помогала, там особая соль нужна… как её…

— Глауберова, — Иван Палыч прищурился. — Сернокислый натрий…

— Да-да, так! У нас уже мало её…

— А заказчик-то кто? Кто-о?

— Так говорю же — Гвоздиков, Яким. Из наших.

* * *

Вот это был номер, о чём следовало немедленно сообщить Гробовскому. Увы, того дома не оказалось… Вообще никого не оказалось, все разошлись по делам. А поручик, скорее всего, поехал в город — докладывать по бронепоезду.

И что же делать теперь? Придется уж ждать до вечера.

Заглянув по пути в трактир, Артём купил фунт ситного с изюмом и отправился к Анне.

Учительница ещё не закончила, занималась с отстающими, и доктор терпеливо дожидался на скамеечке в коридоре.

Наконец, ученики с веселым хохотом убежали.

— Иван, я так за тебя тревожилась! — Анна Львовна заварила английский чай из красной жестяной коробки. — Эти волки… слухи… Говорят, даже оборотни!

— Были оборотни! — не моргнув глазом, подтвердил гость. — Во-от с такущими клыками!

— Что-о? — учительница округлила глаза.

— Но мы их — серебряными пулями! Запросто… — пару секунд поглядев на возлюбленную совершенно серьёзно, доктор всё же не выдержал и весело рассмеялся. После чего спросил про Гвоздикова. Как бы так, между делом, не доставал ли?

— Да было пытался, но я ему обещала — в лоб! — расхохотавшись, девушка вдруг задумалась. — А вообще, я его давненько уже не видела. Ну да, с момента ареста трактирщика!

В общем-то, всё правильно. Надобность в Якиме, как в секретном агенте, с момента ареста Сильвестра отпала. С другой стороны, Гвоздиков — секретный сотрудник Гробовского… И верно, поручик уже приставил его к какому-то иному делу… Но, приманку-то Гвоздиков заказал! Для Сильвестра? Если так… А что? С одной стороны — агент, а с другой — сам себе на уме, и вовсе не против поработать и на преступников. Такого уж склада тип. Двурушник!

* * *

Гробовский объявился через пару дней, вполне довольный и даже какой-то расслабленный.

Заглянув в больничку буквально на пару минут, обещал обо всём рассказать вечером, да оставил газету — местные «Ведомости». Мол, Аглая просила почитать — для тренировки.

Доктор и сам с любопытством развернул газетку — узнать последнее новости, благо номер-то был вчерашний, свеженький!

Развернул…

И буквально с первых строк…

«Раскрытие крупнейшей шпионской сети!»

«Германские шпионы — в депо»

«Покушение на бронепоезд 'Святогоръ»!

«Бронепоезд спасен благодаря умелым действиям контрразведки полиции»!

«Шпионы престанут перед судом»!

«Поручик Алексей Гробовский — о преступлении»!

«Борец ос шпионами поручик Гробовский»!

Такие вот были заголовки.

И — портрет! Алексей Николаевичи Гробовский, собственной персоной! На первой полосе!

В статье же конкретики оказалось мало. Иван Палыч понял только, что в ремонтном депо была устроена засада, в которую и угодили диверсанты, всё молодёжь — пара мастеровых и «студенты с левыми взглядами». Ну да, ну да, как же без левых-то? Как писала газета, «вражеские агенты нашли связь с антиправительственными силами революционного толка». Про Штольца не было написано ни слова.

— Так его и не поймали! — уже вечером, поглядывая на Аглаю, скупо сообщил Гробовский. — Понимаешь, он делал все не сам — чужим руками. Вербовал, оплачивал… По виду — он! Но, лично встречались с ним только старшие «троек». Получали указания, взрывчатку… Штольц же представился им, как агент антивоенных сил. Сыграл на революционных идеях. Надо сказать — хитро! Но, наследил — по фотографии его многие опознали. Кстати, спросишь, откуда фото?

Иван Палыч фыркнул:

— Не спрошу… Мадемуазель Ксения?

— Она… — покивал поручик. — Негодяй бросил ее с неделю назад. А до того активно пользовался… Даже обещал жениться!

— Вот же бесчестный человек! — поддакнула Аглая. — Действительно — негодяй… А свиду казался галантным.

— А Гвоздиков? — доктор потеребил переносицу. — С ним как?

— Не явился на назначенную мной встречу, — сухо прокомментировал Алексей Николаич. — Так случается — чужая душа потемки. Что ж, будем искать… Как и Штольца. Эх! Если б не эти черти из контрразведки! Все выходцы из лучших семейств… А толку? Работать не умеют совсем! Всю операция едва не завалил, что б их…

Здесь поручик не сдержался, добавил несколько слов… от коих обычно в присутствии Аглаи воздерживался. Аглая на это нисколько не смутилась, напротив, кивнула:

— Вот все больше в вас человеческого просыпается, Алексей Николаевич! Народного.

* * *

На следующий день, уже с утра, доктора вызвали в земскую управу срочной телеграммой! Её принес самолично станционный телеграфист Викентий.

— Да что там у них случилось-то? — собираясь, ругался доктор. — Опять какая-нибудь очередная проверка? Аглая, приём на сегодня отмени. Пациентам дай назначенные лекарства… А Василием я сам, как приеду — займусь. Если будет хуже — коли морфий.

— А лекарства?

— Ни вздумай! Только я сам, — он произнес это чуть жестче, чем ожидал, поэтому добавил мягче: — Очень серъезное лекарство у него, так что только под мою ответственность. Если что случиться… я сам отвечать буду.

Аглая ничего не сказала, лишь перекрестила его.

Верный «Дукс», рокот двигателя, снег в лицо! Вот и городские улицы… Управа…

— Чарушин вас ждет, Иван Палыч! — не вынимая изо рта дымящейся папиросы, секретарша махнула рукой.

Доктор толкнул дверь:

— Можно, Виктор Иваныч?

— Заходи, Иван Палыч, заходи… — отрешено покивал Чарушин. Выглядел он расстроено.

— Опять на тебя бумага, Иван Палыч! На этот раз — из контрразведки!

— Отку-уда?

— Да ты садись, читай…

Буквы в глазах прыгали.

«Есть основания полагать… документы на вакцину протии тифа… были переданы германским шпионом Штольцем… в обмен на сотрудничество… Постоянно общались… Продлил медицинскую справку… Может быть причастен к взрыву бронепоезда 'Святогоръ».

— К взрыву? Бронепоезда? Я? Совсем с ума посходили!

Глава 19

— Серьёзная бумага, Иван Палыч, ты и сам это понимаешь, — Чарушин потер виски.

— Виктор Иваныч, да это же полная чушь! — доктор кинул телеграмму на стол.

— Иван Палыч, да я это и без тебя знаю! — Чарушин стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Чушь! Полная чушь! Ты — и шпион? Да ты меня от смерти спас, считай, когда в меня стреляли. Какой к черту шпион?

Он аккуратно взял телеграмму, спрятал ее в ящик стола.

— Но ты сам понимаешь, что бумага поступила — очень серьёзная, как я сказал, бумага. И мне нужно реагировать на нее — иначе самого в шпионы запишут.

— Реагировать? — напрягшись, произнес Иван Палыч.

Чарушин скорбно молчал и было лишь слышно, как стучит в коридоре печатная машинка.

— Виктор Иванович, — наконец нарушил тишину доктор. — О чем вы говорите?

— Обвинение в шпионаже от контрразведки — это не шутки. Признаться, я и показывать тебе эту бумагу не должен был, так, по дружбе показал, чтобы ты в курсе был. Так что если что — ты ничего не видел.

— Не видел, — тут же кивнул доктор.

— А выбора, признаться, у меня и нет.

Чарушин встал из-за стола, прошел из угла в угол, словно тигр в клетке. Дрожащей рукой вытер пот со лба.

— Иван Палыч, я отстраняю тебя от земского докторства… Прости.

— Что⁈

— Успокойся. Я верю тебе, Иван, — начал Чарушин, глядя в стол. — Ты Зарное от тифа вытащил, днём и ночью в больнице. Но… — он поднял глаза, и в них мелькнула смесь вины и бессилия, — бумага из контрразведки. Серьёзная. Подписи, печати. Вакцина твоя, лекции в Петрограде, Штольц еще, подлец этот, рядом крутился — всё им подозрительно.

— Подозрительно? — прорычал доктор. — Я Гробовскому про Штольца сказал! Про зелёные канты, про снимки завода! Не молчал, не скрывал. Бронепоезд спасли, а теперь — я виноват?

Чарушин лишь пожал плечами.

— Ладно, черт с ним, пусть что хотят думают, — махнул рукой доктор. — Но Виктор Иваныч… Зачем отстранять то? У меня люди, у меня село, у меня пациенты…

— Иван, иначе поступить не могу. Это отстранение… Ты же умный человек, ты должен понимать, что это фикция, — сказал он тихо, почти шёпотом, оглядываясь на дверь. — Я должен подписать бумагу, отреагировать, иначе хуже будет. Но ты лечи, Палыч. В больнице, тихо, — лечи. И слово тебе никто не скажет. Я глаза закрою, и другим скажу, чтобы помалкивали в тряпочку. Что же я, совсем ирод, чтобы целое село без врача оставлять? Лечи. Только сам шибко не высовывайся. А там время пройдет — и образуется все. Я уверен.

«Вот так поворот!» — горько усмехнулся про себя доктор.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, голос был глухим. — Готовь отстранение.

— Ты уж не злись, Иван Палыч, — виновато произнес Чарушин, протягивая уже готовый приказ.

— Да ладно, — отмахнулся доктор, расписываясь в ознакомлении об отстранении. — Только вот… Виктор Иваныч, а тебе боком не выйдет потом это? Вроде как получается, что больница в селе есть, а доктора в ней — нет.

— Я Аглаю пока временно главной поставлю. Хорошо, что ты ее уже подготовил и ставку ей выбил — как знал! — Чарушин хохотнул, но тут же сконфуженно затих. — Временно, Иван Палыч, Аглая побудет. Потому что совсем без врача, ты прав, нельзя — тут и меня могут за жабры взять.

— Тогда и ставку ей увеличивай, Виктор Иваныч, коли она земский доктор нынче!

— Вот ведь вся твоя суть тут, Иван Палыч! — улыбнулся Чарушин. — Тебя тут контрразведка взяла в оборот, а ты о других людях беспокоишься, не о себе! Не переживай, будет ей ставка. Правда вот… — он потупил взор. — Коли тебя отстранили, то у тебя временно совсем никакой ставки не будет, так получается…

— То есть я без денег окажусь? А как мне жить?

— Иван Палыч, я же говорю — временно это. Поверь мне, это еще не самое худшее в твоей ситуации…

— Что вы имеете ввиду?

Чарушин вновь опасливо поглядел на дверь, прошептал:

— Иван Палыч, ты готовься. Если бумага такая пришла, то дело закрутилось. На допросы тебя будут вызывать. Под следствием теперь ты…

* * *

Сразу в село Иван Палыч не поехал — не хотелось. Настроение было паршивое. Вместо этого он прогулялся по мостовой, а потом пошел в магазин пластинок и купил две — в подарок Анне Львовне. И плевать, что денег оставалось совсем мало. Хотелось сделать девушке приятное. А что еще теперь остается? От докторства отстранили — сиди только, музыку слушай!

— Да сухари суши… — угрюмо буркнул доктор, садясь на «Дукс».

В больнице было тихо. Аглая, возившаяся у плиты, услышав звуки шагов, обернулась.

— Иван Палыч, пришли! Ну наконец! Тут столько дел! Прокопий приходил, с час назад, свояк мой. Простуда у него сильная. Я ему немного хинину дала — как жаропонижающее. Еще микстуры пол бутылька дала — с солодкой. И сказала, чтобы больше лежал, да чай с медом пил. И домой отправила. Потом еще Лешка Чернов прибегал, который с чирьем все мается. Карболки выписала ему, перевязку сделала новую. Наверное, на днях вскрыть придется, сказала, чтобы завтра еще заглянул. Глянете его, ладно?

— Все верно сделала, — кивнул Иван Палыч. — Вон как быстро осваиваешься в новой то должности!

— В какой еще новой должности? — насторожилась Аглая.

— Ну как же! Ты теперь главная тут!

— Как это… — Аглая аж присела на стул. — Не шутите так, Иван Палыч.

— А я и не шучу, Аглая, — серьезно ответил доктор. — В земскую управу сейчас ездил — отстранили меня.

— За что⁈

— Мутная история, проверка вроде какая-то, — расплывчато ответил доктор, не желая втягивая в это еще и Аглаю. — Так что временно тебя поставили земским врачом!

— Господи! — Аглая начал креститься. — Да как же… да я же… да у меня же не получится! Иван Палыч, я не могу! Я ничего не знаю! Я простая санитарка…

Голос Аглаи задрожал, она едва не заплакала.

— Аглая, ну ты чего? — доктор приобнял ее. — Успокойся. Все у тебя получится, справишься. Тем более, что я рядом буду. Не переживай.

— Рядом? Правда?

— Да, правда.

Аглая немного успокоилась. Потом словно спохватилась:

— Иван Палыч, я же не сказала вам. Тут к вам гость заходил, вас просил.

— Какой гость?

— Да какой-то важный, — фыркнула Аглая. — Офицер что ли. В лабораторию пошел ждать.

— В лабораторию⁈

Иван Палыч со всех ног бросился туда.

В помещении, которое так старательно изолировал доктор, и в самом деле сидел гость.

— Вы зачем в лабораторию влезли? — рявкнул Артём, сжимая кулаки. — Тут чистота и стерильность должны быть!

— А я что, по-вашему, грязный? — нехорошо усмехнулся гость.

Он сидел на стуле. Спина выпрямлена, пальцы в перчатках сцеплены в замок, взгляд — тяжелый, как свинец. Ни дыхания, ни движения лишнего: только холодные, тусклые глаза, которые будто насквозь прожигают и стены, и людей.

Гость был худ, костляв, с серой, почти мертвецкой кожей. На висках налет седины. Мокрая шинель небрежно сброшена на спинку стула.

— Не с того мы начинаем разговор, господин доктор, — произнес гость. — Прежде всего давайте представимся. Офицер Особого отдела при штабе фронта — капитан Семёнов Игорь Леонидович.

— Земский доктор Иван Павлович Петров.

«Быстро прибежали! — неприятно поразился Артем. — Впрочем, что тут удивительного? Если телеграмма к Чарушину пришла вчера, то сегодня и стоило ожидать в гости таких людей».

В облике офицера особого отдела было что-то нечеловеческое — не в уродстве, а в отсутствии теплоты. Как у ледяной статуи, у которой по ошибке завелась душа.

— Не догадываетесь по какому я к вам вопросу? — вновь ухмыльнулся Семёнов.

— Не догадываюсь, — ледяным тоном ответил доктор.

— Иван Павлович, вам должно быть известно, что бронепоезд «Святогоръ» едва не взлетел на воздух. Подозревают диверсию.

— Подозревают?

— Вы правы, — кивнул гость. — Чего тут подозревать? Это и есть диверсия. Фигурантов дела мы задержали, но не всех…

— Мне жаль это слышать. Но каким образом я…

— Не спешите отнекиваться. Фамилия Штольц вам о чем-то говорит?

— Говорит. Он прибыл к нам в больницу на лечение вместе с остальными солдатами. Вот и все.

Семёнов постучал пальцем по портфелю, который покоился у него на коленях, словно кот.

— По документам я вижу вы продляли Штольцу больничный лист на три дня. В этом была какая-то необходимость? Судя по ранению мне кажется что нет.

— Вы не доктор, господин офицер, поэтому оценить необходимость продления лечения, думаю, у вас вряд ли получится в необходимой компетенции.

— Ну да, верно, я не врач, — покивал головой Семёнов, продолжая пристально разглядывать доктора. — Но ведь вы же слышали о том, что он говорил про диверсию с поездом…

— Постойте, — остановил его Иван Павлович. — Почему вы такое утверждаете? Я такого не слышал и Штольц при мне ни разу подобное не произносил. На вид он казался вполне обычным человеком.

— Обычным человеком? А вы часто лечите «обычных людей», которых потом объявляют германскими агентами? Вы знаете, что он делал возле путей?

— Нет, и знать не могу. Моя обязанность — спасать, не судить.

— Красиво. Очень гуманно. Только вот бронепоезд едва под откос не ушел.

— Игорь Леонидович, послушайте, — устало вздохнул доктор. — О всех своих подозрениях, которые у меня возникли чуть позже, я поделился с господином Гробовским. И ведь именно он задержал эту банду. Не сочтите за хвастовство, но в этом есть и моя некоторая заслуга. Будь я сообщником Штольца сделал бы я такое?

— Не знаю, — пожал плечами Семёнов. — Возможно, и в этом скрывается какой-то мотив. Например, дать уйти главному фигуранту дела — Штольцу. Вы в шахматы играете? Знаете что такое жертва отвлечения? Это когда игрок жертвует пешкой для спасения крупной фигуры. Так вот, может быть, это как раз и было с вашей стороны такой жертвой отвлечения?

— Эта версия очень натянутая.

— Ну допустим, что вы тут не причем, — после паузы произнес Семёнов. — А что насчет вакцины?

— А что насчет нее?

— Но ведь удивительное дело получается — какой-то неприметный врач из села, который еще совсем недавно закончил мединститут, и вдруг вакцину изобрел.

— Я ее не изобретал!

— Вот именно! — тут же подхватил Семёнов. — Не изобретали, а вам ее передал германский шпион Штольц.

Иван Палыч почувствовал, что теряет терпение, но взял себя в руки. Не выходить из себя — именно этого и добивается офицер. Держаться.

— Во-первых, вакцину я не изобретал, она давно описана во всех учебниках, я лишь предложил несколько иной способ ее выращивания, — терпеливо объяснил доктор. — Во-вторых, ничего мне Штольц не передавал, он вообще был очень далек о медицины.

— Складно, Иван Павлович, из ваших уст — все складно. А теперь давайте-ка мы и в протокольчик все запишем? Все-таки официальный допрос.

Семёнов достал из портфеля листы бумаги, чернильницу, принялся писать. Доктору стоило огромных усилий вытерпеть это — гость продолжал сидеть в чистой лаборатории, не удосужившись даже вытереть ноги.

— Вот что, доктор, — холодно произнёс офицер, черкнув последнюю строчку в протоколе. — На этом допрос окончен. — и уточнил: — Первый допрос.

Он аккуратно стряхнул с пера каплю чернил и пододвинул лист Ивану Павловичу.

— Ознакомьтесь, подпишите внизу. Подчёркиваю: пока — внизу. Дальше — видно будет.

Артем взял протокол с легкой дрожью в пальцах, пробежал глазами — строки казались скользкими, как змеи. Надо отдать должное Семёнову, тот записал все дословно, ничего не добавив от себя.

Доктор вздохнул, подписал, вернул лист.

Семёнов встал.

— Вы — врач. Но даже врачи могут оказаться на каторге в такое непростое для России время. Я не делаю выводов, не принимаю решений. Я фиксирую факты.

Он подошёл к двери, но на пороге обернулся:

— Советую, Иван Павлович, пока не выяснится вся картина, никуда не отлучаться. Даже до почты без моего ведома не ходите. Лучше вообще не покидайте территорию больницы.

Он чуть склонил голову:

— В противном случае, не обижайтесь — неприятности будут не терапевтические, а следственные.

И не дожидаясь ответа, вышел.

— Вот ведь… — Иван Павлович сдержался, не стал говорить ругательство — в лаборатории и без того было грязно.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелого разговора, доктор вернулся к Аглае. Спросил:

— Как там Вася?

— Плохо… — очень тихо ответила Аглая. — Я как раз ждала, пока вы с разговором закончите, чтобы сказать вам…

Иван Палыч тут же прошел в палату к мальчику. Не ошиблась Аглая в своей оценке состояния Василия — тот и в самом деле плохо…

Вася лежал, утопая в подушке, кожа — бледная, почти прозрачная, губы синюшные, веки отёкшие. Дыхание, хриплое, поверхностное.

— Привет! — стараясь придать голосу как можно больше спокойствия, произнес доктор.

— Здравствуйте, Иван Павлович, — прошептал Василий.

— Ну, что, давай послушаем тебя?

Доктор сел на край койки, достал фонендоскоп из кармана. Холодный металл коснулся груди Васи.

Тоны глухие, как удары в вату, а между ними — резкий шум, будто ветер в щели.

«Стеноз аортального клапана», — подумал он.

Пульс слабый, нитевидный.

— Хоть какие-то изменения почувствовал, как лекарство принял? — спросил Иван Палыч.

Мальчик покачал головой.

— Нет.

— Значит нужно увеличить дозу.

Доктор ушел в подсобку и долго делал расчеты в тетрадке, пытаясь определить какое количество лекарства дать парню. Высчитывал дотошно, учитывая вес парня и прошлую полученную дозу. Перепроверил несколько раз.

Потом попросил Аглаю сделать кипяток и сам отмерил нужное количество травы. Промерил даже температуру воды, чтобы довести ее до идеальной для заваривания — 85 °C, которая не разрушит полезные вещества в наперстянке. Заварил настой в кружке, выждал нужное время. Процедил. Разбавил до необходимой концентрации. Вернулся в палату.

— Васенька, — тихо сказал доктор, — сейчас я тебе дам лекарство, а ты выпьешь его. Оно поможет твоему сердцу. Но слушай: пить будем осторожно, маленькими глотками. Хорошо?

Мальчик кивнул, не отрывая от него взгляда.

«Взгляд взрослого», — вдруг подумал Иван Палыч, протягивая ему кружку.

Мальчик покорно взял кружку, сделал маленький глоток. Сморщился.

— Горькая.

— Сильное лекарство всегда горькое. Молодец, — прошептал доктор.

Теперь ждать. Минута. Потом вторая.

Иван Палыч сел на край кровати, приложил фонендоскоп. Сердце. Да, сердце звучало уже чуточку иначе. Биение всё еще быстрое, но не вразнобой, не как барабан, бьющий в панике. Пульс стал… тверже. Цельнее. Словно мелодия обрела ритм.

— Хорошо… — выдохнул Иван Павлович. — Очень хорошо. Теперь еще глоток.

Мальчик отпил. И вновь сморщился, но ничего не сказал — стерпел.

Доктор положил ладонь на мальчишеский лоб. Тот был прохладен. Щеки слегка розовели. Доктор впервые за неделю позволил себе улыбнуться — едва, сдержанно, будто боялся вспугнуть удачу.

— А когда я смогу снова вернуться домой?

— Скоро, — сказал доктор. — Полечим тебя — и вернешься домой.

И вновь слушать — внимательно, улавливая каждый звук.

Пульс… Ага, есть явное изменение. Сердцебиение стало медленней. Ровней. Сначала глухо, словно в подушку, а потом внезапно — как удар топора по полену: бах… бах… бах… — тяжёлые, сильные удары.

— Устал я, — тихо сказал Василий, — внутри как будто замирает.

Иван Павлович ответил не сразу. Хотелось сказать ему, что это нормально, организм так отвечает на вещество. Но язык не повернулся сказать «нормально», когда в венах ребёнка — яд, дозу которого он мерил сам.

— Потерпи ещё немного, Василий. Если всё идёт так, как надо, — сердце будет сильнее с каждым часом. Я с тобой.

Он снова наклонился. Сердце билось уверенно. Выражаясь по-медицински: синусовая брадикардия с усилением и укорочением систолы желудочков. Наперстянка действует. А значит фаза сокращения сердца становится более эффективной — сердце выбрасывает больше крови за одно сокращение. А фаза расслабления удлиняется, что улучшает коронарное кровоснабжение.

У Ивана Палыча даже руки затряслись от волнения. Кто бы мог подумать еще совсем недавно, что он будет пороки сердца лечить отварами трав? Впрочем, не совсем это лечение. Окончательно излечить едва ли получится, но вот укрепить сердце — вполне. Парню двенадцать лет, организм еще растет, может так случится, что со временем он перерастет и эту болячку. Бывало и такое. Но ежегодный осмотр и учет у врача обязателен. Следить и еще раз следить.

В коридоре раздались шаги.

— Иван Палыч, здрасте! — в палату высунулась мальчишеская голова.

— Андрюша? Привет! А ты что тут делаешь?

— Так я к Васе — почитать хотим вместе. Я книгу достал — «Остров сокровищ»! Жутко интересная!

— Книжка — это хорошо, — кивнул доктор. — Только ты чего не в школе? Ведь по времени еще занятия должны идти, самое начало.

— Так не было уроков, — буркнул Андрюша.

— Почему? Прогуливаешь что ли?

— Не прогуливаю! Мне даже нравится учится. А почему не было — не знаю, — пожал плечами мальчик. — Мы пришли, а учительницы Анны Львовны нет на месте. Мы подождали, да пошли. Не пришла она.

«Странно, — подумал Иван Палыч. — Заболела, что ли?»

Тревога кольнула сердце. Анна вчера была вполне здорова, смеялась над его шуткой про оборотней.

— Иван Палыч, а Бен Ганн взаправду сыр любил? — спросил Василий, отвлекая.

— Поди, любил, — хмыкнул доктор, скрывая беспокойство. — Ты больше воды пей, пират, а то не до сокровищ будет.

Неспокойно стало на душе у доктора, после слов парня о том, что Анна Львовна не пришла на урок. На нее это сильно не похоже. Школа для нее — это святое.

— Василий, ты как себя чувствуешь?

— Лучше, — ответил парень.

— Побудешь с Андреем пока, а я схожу до Анны Львовны. Если что — в приемной Аглая сидит, позовешь, если вдруг чего. Я быстро.

Иван Палыч предупредил и саму Аглаю, чтобы следила за парнем. Сам же направился к Анне.

* * *

Школа, где снимала комнату Анна Львовна, стояла словно покинутая — ни дыма из трубы, ни света из окон. Артём постучал — тишина. Толкнул дверь — не заперто. В сенях на вешалке висел платок Анны, но пальто не было.

— Анна Львовна? — позвал он, входя внутрь. — Вы дома?

Молчание. В горнице — порядок: книги на полке, тетради на столе, чашка недопитого чая. Артём глянул на кровать — пусто. Положил на стол пластинки, которые купил сегодня в городе.

— Анна Львовна!

Тревога росла. Точно не заболела — вчера была здорова. Точно не уехала — саквояж на месте. Да и предупредила бы.

Тогда что?

Контрразведка? На допрос вызвали из-за него? Или, не дай бог, срочное задержание? Вот ведь черт, может быть и такое. Впрочем, причем здесь Анна Львовна? Штольц с ней особо не контактировал.

Иван Палыч вышел во двор, осматриваясь. Следы в снегу — женские сапожки, но рядом — мужские. У забора — окурок марки «Лафермъ», с золотым ободком. Гость был не местный, тут таких сигарет не курят — слишком дорогие.

Семёнов приходил? Тот вроде не курящий. Да и размеры ботинок не сходятся, у Семёнова ножка маленькая, худенькая, а тут — сапожище.

Что тут произошло?

У забора следы путались: женские сапожки топтались, будто Анна сопротивлялась, мужские — стали глубже и размашистей. Снег примят, словно борьба была. В сугробе — оторванная пуговица от женского пальто, как у Анны.

Артём прищурился. Получалась очень нехорошая картина: один человек, сильный, скрутил Анну, она сопротивлялась, но не справилась, он утащил ее. Следы сапог вели к дороге, где начинались санные полозья. Похищение.

Тревога загнала обратно в дом. Артём влетел в комнату. Осмотрел пол — царапина у стола, стул чуть сдвинут.

Ага, а вот и то, что первый раз не увидел! На комоде, придавленный томиком стихов Пушкина, белел листок. Иван Палыч схватил его, пробежал глазами. И похолодел. Корявым подчерком, — явно не учительским, писал похититель, — было выведено:

Я обещал, что вернусь — я слово свое сдержал. Твоя училка у меня. Пока еще живая. Без полиции, решим все сами. Без глупостей, коли хошь, чтоб Анна Львовна детишек учила, а не на погосте лежала. Завтра вечером придешь один к церкви в полночь.

И подпись:

Сильвестр…

* * *

Артём сжал записку, кровь ударила в виски. Сильвестр! Ну конечно, кто же еще? Тот, кто приманил волков к больнице, пугал, мстил за арест. И теперь пошел на крайние меры. Знает, собака, как больней укусить.

Иван Палыч выбежал из дома. Найти! Немедленно найти подлеца, пока еще есть следы.

У забора, где нашел пуговицу и окурок, он вгляделся в следы. Санные полозья, глубокие, вели от двора к дороге.

На «Дукс» — и в погоню!

Правда погоня вышла не такой эффектной, как показывают в фильмах. Артем ехал не быстро, часто останавливался, чтобы лучше разобраться в следе: полозья вились меж домов, огибая сугробы, иногда смешиваясь с другими санями.

Так, метр за метром, Иван Палыч миновал Лесную улочку и вышел на главную дорогу… где след и терялся. Улицу тут чистили исправно и снега практически на дороге не было.

«Дукс» зарычал и заглох. Снег утоптан, полозья растворились — как и не было их.

— Черти тебя дери! — выругался доктор, стукнув по рулю.

Тяжело было это признавать, но Сильвестр его переиграл. Жизнь Анны Львовны висит на волоске. И как все обернется зависело теперь только от доктора.

Глава 20

Ещё и это! Словно обухом по голове ударили. Вот уж точно, верна пословица — беда не приходит одна. Или это поговорка? Да какая разница! Думай, Артём, думай! Что же, чёрт побери, делать?

Иван Палыч вновь покатил к школе… Зачем — и сам не знал.

Аннушку надо выручать, это ясно… Но и «приходи один к церкви, всё решим» — звучит тоже как-то не очень обнадеживающе. Мальчишество какое-то… И что там «решать»? За каким лешим, скажите на милость, может понадобиться беглому бандиту обычный земский доктор? Горчичники прописать?

Завтра вечером…

Ах, Анна…

Но, бросаться с головой в омут не следует — этого от него и ждут. Тот же Сильвестр… и его сообщники, кои, несомненно, имеются. Тот же Гвоздиков! Вот ведь оказался фрукт…

Надо обязательно посоветоваться со знающими людьми. С Гробовским (пока не уехал), с Лаврентьевым.

Подумав так, молодой человек уже завел мотоциклет, собираясь тот час же заглянуть к приставу. Однако, подумав, тут же изменил решение. За ним могли следить! Не сам Сильвестр, а хотя бы тот же Гвоздиков. Значит, надо всё обставить хитрее… В конце концов, уж кто-кто, а поручик обязательно заглянет сегодня в больничку, на Аглаины пирожки. Тем более, санитарка официально — за старшего, все время на работе. И да, её нужно направлять.

— Доброго здоровьичка, господин дохтур!

Увидев школьного сторожа, Иван Палыч заглушил мотоцикл и поинтересовался насчет учительницы.

— Анна Львовна-то? — сторож сдвинул треух на затылок. — Так собиралась сегодня в город. Говорит, вызвали… Потому и детишек отпустила пораньше, и мне велела раньше прийти. Я вот и иду! Не уехала еще Анна-то Львовна?

— Уехала… похоже…

— Ну, немного и опоздал.

Что ж — пока в больницу, а там…

— Беда! Беда, Иван Палыч! Васеньке хуже! — с порога огорошила Аглая. В карих глазах её стояли слезы.

— Я всё… всё делала, как вы сказали, а он…

— Так! Не волнуйся! Стетоскоп, шприц… Быстро!

Опять то же самое. Нитевидный пульс, сердце — бум-бум! Неужели, переборщил с наперстянкой? Или, это просто организм приспосабливается к яду, борется? Но, может и не справиться, и тогда… Тогда смерть — чего уж тут скажешь!

— Аглая, нитроглицерин!

Держись, Василий, держись, дружище… Только вот так не хрипи! Ага, вот чуток успокоился… Лежи, лежи… спи…

Морфий подействовал, пульс выровнялся. Парень затих, заснул.

Отложив шприц, доктор устало вытер со лба крупные капли пота.

Уф-ф… Кажется, пронесло. На этот раз… А как дальше?

А как дальше, знает один Господь Бог! Что будет с Василием, выживет ли? А как с Анной? Да еще и сам под следствием — контрразведка! Отстранен… Ещё немного — и в самом деле за шпионаж посадят. Или даже расстреляют, в военное-то время — запросто! Вот будет номер…

Навалилось все.

На крыльце послышались шаги. Аглая выскочила — посмотреть. И тут же вернулась:

— Иван Палыч! Алексей Николаич пришёл.

Надо сказать, отношения поручика из охранки и простой деревенской девчонки развивались на удивление ровно. Естественно, о них уже знало всё Зарное. Все всё осудили, обсосали кости — дальше уже было не интересно, что там да как? Кого всерьёз интересуют чужие судьбы? Совладать бы со своей…

Вот и здесь. К слову сказать, матушка Аглаи отнеслась ко всему весьма даже положительно. Внимание заезжего офицера к ее дочери женщине льстило. Тем более, поручи и сам был выходец из низов… как и Аглая, уже добившаяся многого. Должность, неплохое — по сельским меркам — жалование. Грамоту осилила… Теперь вот — старшая, официально — в ответе за всё…

— Проходите, Алексей Николаич! Доктор только что пришел.

Иван Палыч и гость прошли в смотровую. Аглая поставила чайник на плиту. Сняв шинель и шапку, поручик уселся за стол и пристально посмотрел на врача:

— У-у-у! Что-то на тебе лица нет! А ну-ка, рассказывай!

Доктор рассказал всё. И про похищение учительницы, наглое, средь бела дня, и про визит офицера из контрразведки… и про свои планы…

— Я всё же решили идти!

— Охолонь! — жестко бросил Гробовский. — Прежде чем решать, нужно всё хорошенько обдумать. В обоих, кстати, случаях. Со шпионством твоим полегче будет… но, и то повозиться придется… А вот с Анной Львовной… Значит, говоришь, Сильвестр?

— Сильвестр…

— А ну, дай-ка записку… Ага… — вчитавшись, поручик покачал головой. — Как всегда — ничего конкретного, один воровской форс. Я с таким уже сталкивался. Как-то, до войны еще, украли дочку одного купца… А, впрочем, неважно…

Алексей Николаевич держался уверенно и спокойно, и это его спокойствие невольно передалось и доктору, несмотря на последующие слова собеседника.

— Возвращать тебе Анну Львовну Сильвестр явно не собирается. Вон, напустил туману. Вечером! Вечер длинный. У церкви… У какой именно? У старой, обгоревшей, или у бывшей часовни?

— Не собирается… — растерянно поморгал Иван Палыч. — Но… зачем тогда всё? Зачем эта встреча?

— Думаю, он хочет тебя выманит, захватить… И убить, да, — Гробовский флегматично повел плечом. — Причём обставить все с некоей фантасмагорией, как принято у средней руки «иванов». Ну, чтоб себя показать, чтоб газеты раструбили… для форсу! Чтоб все знали, вот он какой, Сильвестр! Знали, и боялись. Такая слава полезна. Авторитет. Они этим дорожат. А просто так убить он тебя и раньше мог! Как того несчастного мотоциклиста… Однако, нет — рассудил, что куда выгодней будет поступить по-другому. Одни волки чего стоят! Театральщина!

Доктор похолодел:

— Так Анна Львовна… она, может, уже и не…

— Жива! — покивал Гробовский. — Всенепременно жива, можешь не беспокоиться. Может, Сильвестр будет держать её, как заложницу — на крайний случай. Но, скорее всего, убьёт вместе с тобой.

— Спасибо, Алексей Николаевич, успокоил!

— Говорю, что есть. А ты раньше времени не дрожи. И не думай, что только с тобой так! Бывали, похищали людей. Не ты первый, не ты последний. И с твоим делом сладим, не сомневайся! Тут всё дело… Ох… — поручик вдруг потянул носом воздух. — Чую, пироги-то нынче с капустой!

— С квашеной! — обернулась от плиты Аглая.

Как девушка, воспитанная вполне в деревенских традициях, санитарка в мужские разговоры не лезла, да и не особо вслушивалась. Но, вот тут не выдержала, спросила:

— Алексей Николаич… А кто такие эти «иваны»-то?

— «Иваны»? — Гробовский неожиданно улыбнулся. — А это, Аглаюшка, так сказать офицеры преступного мира! Конечно, никакие они не офицеры, а так, шваль. Но, себя держат! Давай, давай чайник-то… помогу… Во-от…

Санитарка заботлива налила по кружка кипяток.

— Так вот, — в ожидании, когда остынет налитый Аглаей чай, продолжал поручик. — Преступники разной масти бывают. Самые уважаемые — «медвежатники», те, которые сейфы берут. «Варшавские» тоже в фаворе… ну, поляки — картежники-шулера, щипачи-карманники — марвихеры… Мазурики — мошенники разного рода… Ещё есть воры чердачные, воры магазинные, железнодорожные, велосипедные, взломщики, «хипесники», «мойщики», «коты»…

Санитарка (вернее, уже И. О. завбольницей) перекрестилась:

— Господи, сколько ж этих змеев-то!

— Да уж, — посмеялся Гробовский. — Хватает… Умм… Молодец, Аглаюшка. Вкусно!

— А убийцы? — Иван Палыч покусал губу. — Сильвестр же — из них?

— Убийцы? — отпив чай, Алексей Николаевич помотал головою. — Эти никогда высшего места не занимали. Все же убийство православного — тяжкий грех! Чего им гордится? Кровопролитие особо не уважают… Хотя, коли из «воровской чести» или, опять же — для форсу… Тут поймут. Мало того — одобрят. А кто такой Сильвестр, нам бы получше прояснить надобно…

— Так ты ж, вроде, телеграфировал! — вспомнил вдруг доктор. — По отпечаткам пальцев.

— Я-то телеграфировал, но дело-то не я веду!

Иван Палыч приподнял брови:

— А кто же?

— Судебный следователь! — покровительственно улыбнулся Гробовский.

Впрочем, тут же пояснил:

— Понимаете, я — сыскарь, я ищу. Ловлю фартовых! А следователь потом — расследует. Бумажку к бумажке подгоняет, чтоб на суде дело не рассыпалось. А то знаете, у нас там присяжные заседатели… поверенные… При желании самого чёрта оправдают!

Поручик неожиданно рассмеялся и искоса глянул на доктора:

— Это я, Иван Палыч, к твоему случаю со шпионством.

— Разобраться бы сперва с Анной!

— Разберемся… Мне срочно бы в город, на телефон, — вдруг засобирался Гробовский.

Артём дёрнулся:

— Я подкину!

— Ну, разве что — до станции… Не забывай, Иван Палыч, о контрразведке!

* * *

Ночь прошла тревожно, доктор почти не спал. Всё думал об Анне. О том, правильно ли он поступил, рассказав все полиции. А под утро опять стало хуже Василию…

И снова нитроглицерин, морфий.

Если так пойдёт — вполне можно и потерять парня.

«Почему же стало хуже?»

Тоны сердца, и без того глухие, теперь путались, пульс скакал — то нитевидный, то пропадал. А ведь должны были стать ровнее.

«И стали! Когда дал лекарство. А теперь…»

Передозировка? Дигоксин копится в организме медленно, у детей чувствительность выше. Но ведь все расчитал! Перепроверил на несколько раз!

Может, гликозиды нагрузили клапан сверх меры? Сокращения сильнее, но клапан не справляется, застой растёт? Нет. Судя по тонам сердца — не то.

Ждать. Как бы тяжело не было — ждать. Именно что дигоксин копится — и нужно время, чтобы добиться нужной концентрации. Рисковано. Но… Иного выбора нет.

Гробовский явился к обеду, весь из себя довольный. Уселся в смотровой, деятельно потёр руки:

— Ну, что, Иван Палыч, приступим? Вот тебе конвертик… Вручишь Сильвестру… прямо в руки! Если тот что спросит, всё подтверждай. И ничему не удивляйся! И не бойся ничего — мы рядом будем.

Доктор послушно сунул в карман конверт с надписью — «Сильвестру, ротному». Усмехнулся:

— Он что же, ещё и ротой командовал?

— Ротой, ротой… да не простой, — хмыкнул поручик. — Не простой, а «золотой»! Занимались вымогательством денег у других воров. И много кого обидели… А Сильвестр был у них «капитаном». Думаешь, зря он в Зарном сидел? Эх, всё же хорошо, что мы в деревне! Не так-то легко скрыться.

* * *

Быстро темнело. Пошел снег. Свет мотоциклетной фары выхватил из сгущавшейся тьмы закопченные стены обгоревшей церкви.

Заглушив двигатель, доктор слез с мотоцикла. Походил взад-вперед, чтобы не замерзнуть, прислушиваясь к каждому звуку. Вот где-то неподалеку залаял пёс! Едут? Уже?

Нет. Сани прокатили мимо… Не местные — городской фаэтон с поднятым верхом. Верно, кто-то к кому-то приехал… или заказали.

Прождав с полчаса, Иван Палыч поехал к часовне у старого кладбища. Там было тихо. На могилах зловеще чернели кресты.

И тут — никого! Полчаса прошло… сорок минут… час…

А, что, если Сильвестр…

Хотя — вечер еще не закончился…

Поёжившись, молодой человек запустил двигатель. И вдруг заметил фаэтон! Тот самый, с поднятым верхом.

— Туши фару, доктор! — подъехав, гулко скомандовал кучер.

Голос показался Артёму знакомым. И это точно был не Сильвестр!

Послушно погасив фару, Иван Палыч повернул руль и резко включил свет.

На козлах сидел Яким Гвоздиков! В дохе и в мохнатой шапке, как заправский «лихач».

— Говорю же, гаси!

Тьма… Тишь…

— Садись!

— Где Сильвестр?

— Ждёт. Вместе с Анной.

— Но, мы так не до…

— Если хочешь увидеть ее живой — садись! — во все горло гаркнул Яким. — А не хочешь, так я поехал… Н-но!

— Да постой ты! Мотоцикл…

— Тпр-ру! Оставь. Кому он тут нужен? Вообще, мог бы и пешком…

Хм, пешком… Не-ет! Гробовский не зря настаивал на мотоцикле!

Что ж, доверимся. Что еще делать-то?

— Стой… Повернись… Да не дергайся! Всё. Садись теперь.

В санях еще кто-то был. Вряд ли Сильвестр. Так, на подхвате…

Завязали глаза, связали за спиной руки…

— Н-но, залетные! Н-но!

Поехали. Заскрипел под полозьям снег. Залаяли где-то рядом собаки… Вот смолкли… Выехали из села… А это что за звуки? Поезд! Станция…

Не остановились, нет… Снова тишина… И вновь — поезд. Гудок паровоза, стук колес… Едем вдоль железной дороги. Интересно, куда? В город или прочь? Если в город, то можно будет определить — не так уж ещё и поздно! А сколько? Часов восемь? Девять? Скорей, около семи!

— А помнишь, доктор, как бабу отбил у меня? Тогда, когда я только в Зарное приехал? — задумчиво произнес Яким. — Она мне пощечину отвесила, а с тобой пошла…

И замолчал, больше за всю поездку не проронив ни слова.

Минут через двадцать что-то загудело… Грузовик! Рядом всхрапнула лошадь — извозчик?

Смутно донеслись людские голоса… остановились… Верно, на перекрестке…

— Вечерние ведомости'! Покупайте «Вечерние ведомости»!

— Речь господина Керенского в Думе!

— Немцы в Бухаресте, но наши держат фронт!

— Отставка генерала Жоффра!

— Речь господина Керенского!

Мальчишки, газетчик… Город! Куда теперь?

— Слазь, приехали!

Доктору развязали глаза в полутёмном подъезде. Похоже, это был чёрный ход. Гвоздиков шёл впереди, кто позади — Бог весть. Гулкие шаги… узкие пролёты… Третий этаж. Узкая дверь. Да, чёрный ход — без таблички.

— Прошу, господин доктор!

Постучав условным стуком, Яким распахнул дверь.

— Руки-то развязали б. Не убегу! — входя, буркнул доктор.

Узкий коридор, слева — комната-пенал, справа — вполне приличная зала с люстрой под высоким потолком. Мебель… вполне приличная, но, не то, чтобы очень. Книжные шкафы, бюро, круглый стол, вдоль стен — венские стулья. Высокое окно во двор. На стене картина — пейзаж… Такой… солнечно-размыто-воздушный. Кажется, Моне или кто-то из импрессионистов. Никаких личных фото… Съемная квартира, да! Или, как здесь принято говорить — меблированные комнаты. До войны за такие брали рублей пятнадцать в месяц. Сейчас — не менее тридцати.

— А, дорогой гость! Ну, наконец-то, пожаловали!

Каркающий голос. Насмешка. Темная тень в дверях.

Доктор повернул голову.

Вытянутое желтоватое лицо, искривленное саркастическою усмешкой, высокий, с большими залысинами, лоб.

Сильвестр! Собственной персоной, Сильвестр.

А где же усы, бакенбарды? Сбрил! Ну да, он же в бегах.

Всё тот же строгий темный сюртук, гарусный голубой жилет… правда, нынче вот без часовой цепочки.

— Где Анна Львовна?

— Скоро увидитесь! — зловеще улыбнулся преступник. — Правда, не думаю, что вам это понравится… Ну что, доктор, свиделись вновь? Я ведь говорил, что найду тебя! — он хищно улыбнулся. И достал из кармана нож. — Я вот что понял — ты удачу мою украл. Как ты появился в селе — так у меня фарт пропал. Вот до чего докатилось — повязали нас. Поэтому я этот фарт свой обратно себе заберу. Вырежу из тебя!

Он поднял нож над головой.

— Сильвестр… — тихо позвал Яким.

— Что? Что там ещё?

Сильвестр с досадою повернулся к Гвоздикову. Тот протянул конверт… Тот самый.

— Вот-с! Нашли в кармане…

— Чушь какая-то… Что-о?

Разглядев надпись, трактирщик тяжело уселся на стул. На лбу его выступили крупные капли пота…

И что могло так напугать? Неужели, письмо? Так он его даже ещё и не вскрыл!

— Очки! — немедленно распорядился Сильвестр. Губы его дрожали…

Гвоздиков метнулся к бюро, подал очки и костяной, с резной рукоятью, ножик для разрезания книжных страниц.

— Свободен!

— Мне уйти? — всё же уточнил Яким.

— Сказал же — пошёл прочь! — вскрывая конверт, остервенело выкрикнул трактирщик. — Следи! Жди указаний.

— Вас понял! — чуть поклонившись, Гвоздиков исчез в коридоре. Хлопнула входная дверь.

Зачем он его прогнал? Интересно… И за кем Яким должен следить? Неужели…

— Всё же нашли… — отбросив письмо, одними губами прошептал Сильвестр. — Нашли, с-суки… А что же вы, доктор?

Ого, перешёл на «вы»! Кажется, неплохой знак.

— Что ж не сказали, что племянник Кривого? Ну, да, двоюродный, но всё же… Сказали б — всё не так бы пошло! Не так… не так… По-другому… А теперь вот — думай…

Сильвестр вдруг встал и прислушался. Желтое лицо его озарилось недоброй ухмылкой.

— А, обложили! Думаете? Ну-ну…

Раздался звонок. А потом и стук в дверь.

— Э-э… — повернувшись к доктору, трактирщик покусал тонкие губы. — Передашь Кривому… А, впрочем, ещё свидимся! Пока же — прощай!

С этим словами Сильвестр вдруг бросился к окну и с разбегу прыгнул! Кругом полетели осколки стекла… Во дворе послышались крик… А в комнату…

В комнату с наганом в руках вбежал Гробовский!

— Иван Палыч, цел?

— Я-то цел… А вот Сильвестр…

— Никуда он не денется! — поручик подошел к окну. — Эвон, уже взяли! Лаптем-то щи не хлебаем! Ох ты ж… Давай-ка, я тебя развяжу! Ах, доктор, какое большое дело мы сделали! Всё же словили…

— Но, Анна Львовна! — вскочив, закричал Иван Палыч. — Она до сих пор у них! Я кажется, знаю… Гвоздиков! Ему поручено… Эх, так он верно, уже, уехал!

— Уехал, — усевшись на стул, спокойно кивнул Гробовский. — А наши люди — за ним! Успокойся, Иван! Скоро увидишь свою Анну Львовну.

— Но, как вы…

— Говорю же! Лаптем щи не хлебаем. Работаем!

— Ах…

— Что такое, доктор? Что-то ты побледнел… А ну-ка, на воздух, на воздух!

По квартире уже ходили какие-то люди в жандармской форме. Что-то искали, переговаривались…

Во дворе же…

Во дворе, прямо под окнами валялись осколки стекла. На снегу краснели пятнышки крови. Как ягодки рябины.

Пойманного Сильвестра с окровавленным лицом как раз сажали в возок. Трактирщик нехорошо щерился и ругался. Заметив доктора, вдруг замолк и смачно плюнул на снег:

— Ишь как… навёл! Ничо, ничо… Достанем тебя! Не я, так Кривой…

— Да полезай ты уже! — один из жандармов от души угости задержанного хорошим пинком! — Надоел ругаться!

— Да кто такой этот Кривой? — наконец, спросил Иван Палыч.

Гробовский задумчиво покусал губу:

— Один из московских фартовых. «Иван». Из крупной рыбы! И имеет большой зуб на Сильвестра!

— А-а…

— А ещё…

Глянув через плечо собеседника, поручи вдруг резко замолк.

Доктор резко обернулся…

Во двор медленно въезжал длинный темно-зеленый автомобиль с поднятым верхом. В кабине, рядом с шофером, сидел военный с чистыми погонами армейского капитана и с налетом седины на висках. Худой, костлявый, с серой, почти мертвецкой кожей, и взглядом, тяжелым, как свинец.

Старый знакомый…

Глава 21

Семёнов Игорь Леонидович…

Простая русская фамилия, простое имя. Но непростая должность и такой же непростой характер, который, как видимо, куется именно под эту самую должность.

— Петров? — взгляд капитана буравил доктора. — Что вы тут делаете? Вы же под следствием, вам запрещено покидать село, а вы в городе расхаживаете!

Артём стиснул зубы.

— Игорь Леонидович, я не из праздного любопытства тут, как вы выразились расхаживаю. По делу.

— По делу? — хмыкнул Семёнов. — Дело вас только одно сейчас должно волновать — ваше.

Капитан посмотрел на доктора так, будто видел впервые.

— Интересный вы все же человек, дерзость есть в вас какая-то внутренняя. Любопытно вас в городе встретить. Под следствием, село покидать запрещено, а вы… разгуливаете как ни в чем не бывало. Рисковый! — Он прищурился, глаза блеснули. — Или думаете, Особый отдел слеп? Нарушение запрета, доктор, — это не шутки. Пустых камер в Петрограде предостаточно.

— Не гуляю, Игорь Леонидович, — терпеливо ответил Иван Палыч. — Сказал же — по делу я здесь.

Семёнов хмыкнул, будто змея зашипела.

— И какие же это дела такие? Со Штольцем небось встречались тайно? Или с кем похуже? В военное время, Петров, такие прогулки… — он понизил голос, — до расстрела доводят.

«Ну вот, — хмуро подумал доктор. — Уже и расстрелом грозит».

Подошел Гробовский — шинель расстёгнута, наган в кобуре.

— Капитан, подтверждаю, — холодно бросил он, голос ровный, как сталь. — Иван Павлович помог нам задержать опасного преступника. Вон он, — кивнул на возок, где чертыхался бандит. — Сильвестр, собственной персоной.

Семёнов медленно повернул голову, глаза сузились.

— Сильвестр? — переспросил он, шагнув к возку. Жандарм отстранился, и капитан вгляделся в трактирщика, чьё жёлтое лицо кривилось от злобы.

— Так-так… — радостно протянул Семёнов будто увидел старого друга. — Какие знакомые лица! Тот самый, что вагон с продуктами увёл в четырнадцатом. Еще солдата убил — совсем еще молодого парнишку. Ловко ушёл тогда, негодяй. Дело моё было, да не закрыл.

— Уже в должности капитана, шавка? — сквозь зубы процедил Сильвестр, волком глядя на Семенова. — Растешь!

— Расту, — спокойно ответил тот, как ни в чем не бывало. — А вот ты, как погляжу, уже все — расти перестал. Все по воровству промышляешь?

— Мой рост — авторитет. Меня уважают люди. А тебя?

— Какие люди тебя уважают? — сморщился Семёнов. — Такие же бандюги, как и ты? Так вы не люди — отбросы. Расстрел тебе светит. Я походатайствую, чтобы и мои материалы дела присоединили к общему. А там — расстрел, и без вариантов.

Сильвестр позеленел от ужаса.

— Какой расстрел? Ты чего?

Семёнов уже не слушал его.

— Значит, доктор, вы в поимке преступника участвовали? — повернулся он к Ивану Павловичу. — Не ожидал. Для земского врача… смело.

Он помолчал, постучал пальцами по портфелю.

— Пришлось, — ответил доктор. — Обстоятельства сложились так.

— Ладно, Петров. Будем считать, что сегодня я вас в городе не видел. Но в село — немедля. И без фокусов, контрразведка не дремлет.

Артём выдохнул, кивнув.

— Благодарю, Игорь Леонидович.

Доктор повернулся к Гробовскому.

— Анна Львовна…

— Немедленно доставлю прямо к тебе! — улыбнулся тот. — А сейчас езжай — капитан дело говорит. Тебе в селе нужно находится. А я как раз вот с Семёновым наедине и переговорю — о тебе.

* * *

Снег хлестал в лицо. Это тебе не город — еще на подъезде к селу начало хмурнеть. Потом и вовсе пошел снег, густой и плотный. «Дукс» ревел, Артём ехал не быстро, хотя и подгонял мотоциклет при любом удобном случае. Хотелось попасть в Зарное как можно скорее.

«Надеюсь, Анну уже вызволили, — подумал доктор, выворачивая на проселочную дорогу. — Ах, Анна, держись! Вернешься домой — не отпущу уже никуда!».

С этими делами последних дней — похищением, угрозами, допросами, — нервы шалили, даже у него, привыкшего к стрессу на работе.

«Сердце не на месте», — подумал Артем, чувствуя, как глухо оно бьет в уши.

И вдруг задумался.

Сердце… не на месте…

Ну конечно! Вот же в чем дело!

Артем едва не въехал в сугроб — пришлось резко снижать скорость и выкручивать руль. Но это сейчас было неважно. Важное другое — он понял! Понял!

— Сердце не на месте! — радостно воскликнул он и рванул через поле прямиком в Зарное. — Все болезни от нервов!

Ведь все было так просто! А он еще голову ломал — почему так странно ведет себя пульс мальчика? Ведь мощное лекарство начали давать, должно быть замедление, а оно как у воробышка…

Теперь осенило.

Василий всю жизнь прожил в доме отца, никуда не выходил, не показывался. Даже сам Иван Палыч увидел мальчика впервые, когда его принес кузнец к нему в больницу. А что каждый ребенок, тем более такой замкнутый, как Вася, будет испытывать к больнице, где хмурые тети и дяди так и норовят сделать болючий укол?

Конечно же будет бояться! Только вот Василий настоящим мужчиной оказался — страх свой не показывал, все храня в себе, стиснув зубы. Вот ведь какой, весь в отца! Тот тоже на эмоции скуп.

А волнение и тревога, как известно, дают выброс адреналина, который в свою очередь сужает сосуды, гормон способствует значительному усилению и учащению сердечных сокращений, повышению автоматизма сердечной мышцы, что может привести к возникновению аритмий. Той самой аритмии, что Иван Палыч фиксировал в больнице некоторое время, после приема препарата!

Вот и все!

Страх новой обстановки, страх новых людей и жутких уколов — вот что провоцировало сбои сердца даже тогда, когда был назначен препарат.

Нужно отправить парня лечится домой! И лекарство подействует!

Иван Палыч влетел в палату подобно вихрю. Снег с сапог посыпался на пол, оставляя лужицы на дощатом полу. Где-то в углу тихо заворчала Аглая.

Василий лежал бледный, грудь тяжело вздымалась. Рядом, на табурете, сидел кузнец Никодим, хмурый, как туча, борода топорщилась.

Иван Палыч огляделся. Вон на подносе шприцы лежат с иголками, вон на стене плакат висит с жутким больным, демонстрирующим стадии болезни сифилиса, вон тряпки окровавленные сохнут — да тут взрослому впору испугаться, не то, что мальчику!

Увидев доктора, кузнец встал, сжал кулачищи. Тихо спросил:

— Что, Иван Палыч, не помогает лекарство? Аглая говорила, опять хуже стало.

Артём улыбнулся, снял шапку, отряхнул снег.

— Никодим, не хмурься! Радостная весть: Василий едет домой!

Кузнец замер, брови поползли вверх.

— Домой? — переспросил он, недоверчиво. — А как же… сердце-то? Отказываешься лечить? Домой отправляешь помирать?

— Да что ты такое говоришь⁈ На лечение домой отправляю!

Василий приподнялся на локтях, глаза загорелись.

— Правда, доктор? Домой, к батяне?

— Правда, — кивнул Артём, подходя к койке. — В больнице тебе не по себе, парень. Тревожишься, хоть и молчишь, терпишь. А все болезни, как известно, от нервов. Это адреналин сердце твое гонит, аритмию создает. Дома, с отцом, тебе лучше будет, уверен. Родные стены, говорят, лечат. Книжек возьмете в библиотеке — и читайте. Но только хорошие книжки, чтобы не тревожно было.

— «Остров сокровищ»! Мы с Андреем начали читать, очень мне понравилось!

— Ну, можно и его, если не сильно за героев переживать будешь. Но лекарства, Василий, продолжу тебе давать. Ту травку горькую помнишь? Полный курс нужно пройти, я сам буду к тебе домой ходить, отмерять нужную дозу. Ну и следить буду, сердце твое слушать, как оно на поправку пойдет.

Никодим шагнул вперёд, лицо просветлело.

— Иван Палыч… — голос дрогнул, — так значит все же…

— Успокойся, Никодим Ерофеич, все будет нормально, никто от лечения твоего сына не отказывается. Просто понял я в чем причина аномалии такой, которая происходила даже после приема лекарств. Домой парню нужно, привык он там быть. Там все будет нормально.

— Спаситель ты наш!

Кузнец схватил доктора в медвежьи объятия, борода уколола щёку. Артём охнул, но засмеялся. Кузнец отстранился, глаза блестели от слёз.

— Сынок мой… жив будет!

Василий улыбнулся, слабо, но искренне.

— Спасибо, доктор…

Аглая, стоя в дверях, перекрестилась.

— Слава Богу! — шепнула она. — Вот ведь голова, доктор наш! Всегда знала, что он любую болезнь победит.

Артём вытер взмокший лоб — Аглая хорошо натопила комнату.

— Готовьте сани, Никодим Ерофеич. Вези Василия домой. Аглая, морфий на ночь поставь ему, чтоб спал спокойно… — Артем глянул на девушку и смутился. — Извини, Аглая, теперь не я главный в больнице, привык приказы раздавать…

— Ну что вы, Иван Павлович! Вы, вы главный! — замахала руками та. — И плевать я хотела на всякие там бумажки и приказы. Будет сделано — схожу, поставлю. Мне как раз к Никодиму нужно — скребок сломался, починить надобно.

— Починю, Аглаюшка! — просиял кузнец. — Или лучше новый смастерю. Я тебе тысячу скребков сделаю, из стали, из хорошей!

Он схватил Аглаю, осторожно приподнял и принялся кружить в танце, а Василий, видя такое, звонко рассмеялся.

* * *

Сумерки окутали Зарное. Никодим с Василием уехали почти сразу же, решив не откладывать лечение домашним уютом на потом. Иван Палыч ходил по комнате, то и дело заглядывая в окно — не едет ли кто?

— Все будет хорошо, — произнесла Аглая, видя волнение доктора.

Иван Палыч лишь рассеянно покивал на это. И вновь глянул в окно.

Когда скрипнула дверь доктор уже был в таком отчаянье, что готов был вновь вернуться в город.

— Иван Палыч! — раздался знакомый голосок.

В горницу вошла Анна, бледная, в пальто с оторванной пуговицей… но живая. Глаза её блестели, улыбка дрожала.

— Иван Палыч… — шепнула она, шагнув к нему.

Артём, не сдержавшись, обнял её, тепло, крепко, будто боялся, что исчезнет вновь.

— Анна… — выдохнул он, — слава Богу, ты цела!

— Жива, что с ней сделается? — улыбнулся Гробовский.

И прошел в глубь комнаты, ближе к Аглае.

— Что случилось? — спросил у девушки Иван Палыч.

— Гвоздиков… подлец этот, — начала Анна. — Прямо из школы увёз. Я тетрадки проверяла, а тут он ввалился, в дохе, с наганом. Схватил, связал, в сани — и в какой-то сарай за городом. Там сыро, темно, верёвки… Думала, всё, не выберусь. Но Алексей Николаич пришёл, как ангел!

— Не ангел, Анна Львовна, а сыскарь, — усмехнулся он, усаживаясь за стол. — Да и не только это моя заслуга. Иван Палыч сильно помог. Если бы не он, не взяли бы мы преступную группу эту. А теперь… Допрыгались, голубчики! Сильвестра наверняка расстрел ждет, а Гвоздиков… Срок ему светит немалый — за похищение человека, да за пособничество Сильвестру. Повезет, если десятку дадут. А так — все пятнадцать светит. Не с той компанией он связался.

— Спасибо, Алексей Николаич, — произнес Иван Палыч. — За то, что Анну освободили.

— Лаптем щи не хлебаем! — рисуясь перед Аглаей, произнес Гробовский, доставая папиросу. Но глянув на строгую Аглаю (в больнице не курят!), тут же смущенно убрал. — Анна Львовна цела, теперь в управу поедем, показания снимать. Но это завтра.

Анна кивнула.

— Иван Палыч, я так боялась…

— Все позади.

— Все — да не все, — после паузы произнес Гробовский. — С контрразведкой нужно еще решить вопрос. Семёнов это — человек принципиальный, знаю я его по общим знакомым.

— Удалось поговорить с ним?

— Удалось, — кивнул Гробовский. — Хочет он до конца дело довести.

— Что это значит? — насторожился Иван Павлович.

— А ничего хорошего. Остается нам всего ничего: молиться, чтобы самого Штольца они поймали. Тогда только дело закроют и тебя не тронут.

— Или самим поймать этого шпиона, — тихо добавила Анна Львовна.

* * *

На следующее утро поехали в город. У Гробовского по этому случаю даже бумажка с печатью имелась на Ивана Павловича — мол едет в город по особому разрешению, для дачи свидетельских показаний по делу Сильвестра. Чтобы всякие там контрразведчики кровь почем зря не пили.

У следователя пробыли долго, заполняли бумаги, писали показания. Потом, когда освободились, решили прогуляться — оставалось еще время. Гробовский технично отстранился, сказав, что нужно еще кое-что уладить, оставив Анну Львовну и Ивана Палыча наедине.

Зимний день выдался на диво ясным, солнце искрилось на снегу, мороз щипал щёки. Иван Палыч и Анна Львовна прогуливались по главной городской улице. Анна улыбалась, все смотрела на доктора и никак не могла насмотреться. Потом, вдруг залившись веселым смехом, сказала:

— Знаете, Иван Палыч, в том сарае, пока Гвоздиков меня стерёг, я не за себя боялась. За вас! Сильвестр, поди, вас доконать хотел, я ж поняла, к чему всё шло. А вы, смотрите-ка, целёхонький!

Артём улыбнулся, поправил шапку.

— Целёхонький, Анна Львовна, что мне сделается? А вы, значит, за меня тряслись? Ну, это я должен был за вас… — он понизил голос, шутливо, — сердце не на месте было!

Она прищурилась, глаза блеснули.

— Сердце, говорите? Ох, доктор, берегите его. А то, знаете, в Зарном девки поговаривают, что доктору пора бы… — она сделала паузу, лукаво глянула на спутника, — жену подыскать. Чтоб сердце в тепле и доброте держать!

Артём поперхнулся, щёки вспыхнули.

— Анна Львовна, вот вы как? — засмеялся он. — Ну, коли так, я подумаю… Только, чур, вы первая в списке!

Анна рассмеялась.

— Ишь, какой прыткий! У вас уже и список имеется! Обстоятельно к делу подошли!

Они миновали улицу, вышли на перекресток, на углу которого мальчишка-газетчик что вопил:

— «Вечерние ведомости»! Покупайте! «Из окопов под Пинском: наши солдаты нуждаются в зимнем обмундировании»! «Кадеты обвиняют правительство в бездействии — громкие речи Милюкова»! «Вечерние ведомости»! Покупайте! «Тело „старца“ найдено в Неве — кто стоит за убийством?»

Иван Павлович невольно замедлился, оглядываясь на мальчика.

— «Очереди в лавках Петрограда: тревожные настроения в столице». «Местные управы просят ускорить поставки муки и соли»! «Доктора испытали новое средство против тифа в действии»! «Субботина отправили на каторгу»! «Вечерние ведомости»! Покупайте! Читайте!

Тут уже и Анна Львовна остановилась.

— Слышали? Про Субботина пишут. Давайте газету возьмем?

Артём вынул гривенник, взял газету, развернул. Пришлось листать почти до самого конца. Короткая заметка сводилась к одному — Егора Матвеевича Субботина, за воровство лекарственных средств, су на днях приговорил к десяти годам каторжных работ.

Анна прочла через его плечо, улыбка сползла.

— Десять лет… — шепнула она. — Впрочем — и поделом.

Впереди, у хлебной лавки, началось какое-то оживление, загомонила толпа. Крики, возмущение, топот. Артём замер, потянув Анну в тень. У лавки десяток женщин — в платках, с усталыми лицами — штурмовали двери магазина.

— Хлеба давай! — заорала одна, размахивая кошелкой. — Детей кормить нечем, а вы, гады, муку припрятали!

Другая, моложе, в рваном пальто, швырнула ледяной булыжник в дверь. Лед разлетелся на куски.

Мужики, глядя на это как на цирк, курили, озорно подбадривали:

— Жми, бабы! Долой барыг!

Лавочник, багровый, выскочил с кочергой.

— Воровки! Что творите? Полицию кликну! Нету хлеба, говорю же! Не завезли еще. Двери-то зачем мне ломать?

Но толпа напирала, кто-то вырвал кочергу, и лавочник поспешно юркнул обратно. Из переулка вынырнули двое городовых, запели свистки.

— Разойдись!

— Господи, самый настоящий бунт… — шепнула Анна. — Иван Палыч, уведите, прошу вас, страшно!

Они свернули, прошли стороной кричащих.

Снег поскрипывал под сапогами, светило солнце и вскоре неприятный инцидент с толпой был забыт. Вновь начали обсуждать газетную новость про Субботина, плавно перешли на общие государственные дела. Но не успели поговорить о царской семье, как Иван Палыч вдруг остановился как вкопанный.

— Что такое? — спросила Анна Львовна. — Что-то заболело? Вид у вас бледный.

— Вон там… — кивнул он в сторону. И прошептал: — Видите? Стоит.

Анна пригляделась.

— Кто стоит?

Взгляд зацепился за толпу у базара. Среди шуб и треухов мелькнула фигура — сутулая, в поношенном пальто. В руках — потрёпанный чемодан, будто набитый камнями.

— Вы про вон того мужчину говорите? Вы его знаете? — смутилась Анна. — Какой-то бродяга. Постойте…

Она пригляделась внимательней. Неприятный мужчина, небритый, с впалыми щеками, пробирался через толпу, озираясь, как загнанный зверь. Пальто висело мешком, воротник поднят. Еще эти черные круги под глазами — было видно, что незнакомец не спал долгое время. На жулика похож.

Мужчина остановился у лавочника, который торговал калачами, долго рассматривал калачи. Потом вновь пошел — до телеграфной конторы, где поставил чемодан, огляделся. Рука его скользнула в карман, будто проверяя что-то. Оглянулся, давая возможность рассмотреть его лучше.

Так это же…

— Иван Павлович, мне это кажется? — удивленно спросила Анна.

— Нет, не кажется, — сквозь зубы произнес доктор. — Это он и есть.

— Это же… Штольц!

Глава 22

Штольц! Откуда он здесь? Как? Зачем? И вид… Обычно — щеголь, а нынче же… Нынче совсем наоборот. Обрюзг, сутулился… И взгляд — как у затравленного волка! Да, да — волк. И очень опасный.

— Берёт извозчика! — ахнула Анна Львовна. — Сейчас уедет!

— Скорее, за ним! — доктор тут же подозвал «лихача». — Вон за тем фаэтоном. Плачу вдвое!

— Ты что… — удивилась Анна.

— Нельзя упускать! Ни в коем случае нельзя!

Поехали. Понеслись!

Замаячили по сторонам угрюмые домики городской окраины, покосившиеся заборы, кусты. Что дальше? Куда едет Штольц? Ясно, что из города… Здесь его ловят, здесь опасно. Но, куда он так мчит?

Переливалась зимней искрою дорога. Лошадка бодро мерила версты.

Вот и повертка.

— Любезный! Чуть поотстань…

— Господи! — Анна Львовна приподнялась в санях. — Это же Зарное! Вот те раз…

— Спокойно, Аннушка… — Иван Палыч взял учительницу за руку. — Едем за ним… спокойно выходим… Он ведь не просто так сюда. К кому? Если что, делаем вид, что никого не заметили. Не узнали.

Расплатившись с извозчиком, доктор помог девушке выбраться из саней:

— Отворачиваемся… идем к трактиру, потом — к ярмарке…

Прямо перед трактиром, на площади, развернулась небольшая рождественская ярмарка. Копеечные леденцы, пироги, сбитень. Всякие деревенские подарки — заколки, дешевые колечки, ленты. Не то, чтобы убого, но… Что поделать — война!

— Это мой шанс, Анна! — кусая губы, прошептал доктор. — Шанс оправдаться, восстановить своё доброе имя… Упустить его нельзя!

— Так, может, покричать? Навалиться всем миром… — нерешительно предложила девушка.

Иван Палыч улыбнулся:

— И что будем кричать? Держи шпиона! Так всем еще надо доказать, что он — шпион. Тем более, он, наверняка, вооружен, и откроет огонь без промедления! Вон, как глазами-то зыркает. Голодный, уставший, злой… Надо за ним… Не упустить! Эх, жаль, Гробовский в городе. А мы-то не успели предупредить, погнались. Но, пристав должен быть на месте… и урядник! Сообщить! Вместе возьмем… Анна…

— Я поняла. Я сбегаю…

— Нет! — доктор схватил возлюбленную за локоть. — Штольц сюда явился не зря. Рискует быть узнанным — но, пришёл! Почему? Значит, у него есть здесь сообщники… Вполне могут быть! Быть может, кто-то из раненых… За нами могут следить! Или — за домом пристава. Вот что, Анна… Давай-ка — на станцию, на телеграф. Адрес Алексея Николаевича я тебе скажу… его конторы…

Иван Палыч остановился, огляделся. Увидев как Штольц, оглянувшись, вошёл в трактир.

— Давай, Анна!

— Ага…

Учительница ушла, скрылась из виду, и Артём с облегчением перевёл дух. Аннушка, Анна… Теперь бы шпиона не упустить! Кто здесь, в Зарном, знает, что Штольц — шпион? Да, пожалуй, никто! Кроме самого доктора и полицейских. Ну, и возможных сообщников. Если они есть. Наверное, есть, иначе б зачем бежать из города на село? Только — надеясь на помощь!

Что же сейчас делать? Что делать-то, Господи? Думай, доктор, думай! Соображай, и, желательно, побыстрее…

Зачем Штольц зашёл в трактир? Ищет кого-то? Или просто — перекусить? Так он ведь съел уже что-то… пирог или ещё что…

— Господин доктор, — негромко произнесли сзади.

Иван Палыч резко обернулся.

Угрюмый мужик лет хорошо за тридцать, с узким небритым лицом и усталым взглядом. Поднятый воротник шинели с погонами младший унтер-офицера.

Шафиров! Бывший мастер с Путиловского. Рабочая аристократия. Последний из раненых, из тех, кто долечивался в больнице. Вернее — на постое в доме местного воротилы Игната Устиныча Феклистова, нынче прибравшего к рукам и трактир.

Трактир! Так, может, Феклистов…

Но, что нужно Шафирову? Может, насчёт выписки?

— Здравствуйте, Кузьма Ильич.

— Господин доктор… — поправив фуражку, Шафиров втянул голову в плечи и понизил голос. — Я только что видел Штольца. Помните — ротмистра?

— Ну… да… — осторожно отозвался доктор, жалея, что не попросил у того же Гробовского револьвер. Впрочем, а тот дал бы? — И что — Штольц?

— Я знаю, кто он! Видел сегодня листовку на станции… Опасный преступник и дезертир!

Господи! Мысленно перекрестился доктор. Наконец-то, контрразведка сподобилась на облаву! Хотя бы приметы вывесили.

— Ротмистр — сам себе на уме, — унтер нервно пригладил усы. — Еще раньше, младшего нашего, Королькова, сманивал на какие-то дела. Хорошо, я отговорил, иначе б пропал парень… Доктор, Штольц опасен! У него за поясом — револьвер. Поверьте, я в таких делах понимаю. И… хорошо, что Анна Львовна ушла. Брал у нее как-то книги, брошюры… хорошая она женщина.

Шафиров неожиданно улыбнулся и поправил воротник.

Кажется, он говорил вполне искренне… Хм… Анна Львовна… брошюры… опять агитирует. Надо бы с ней на этот счёт переговорить! Но, позже, позже… Сейчас же…

— Кузьма Ильич, можно вас попросить?

— Говорите, доктор!

Иван Палыч повел плечом:

— Надо, по возможности незаметно, найти пристава… или урядника… ну, этого, молодого, знаете… Найти и предупредить о Штольце! Сказать, что Штольц — здесь, в Зарном! Они поймут… Сделаете?

— Не очень-то я люблю жандармов, — поежился унтер. — Однако, ради дела… Всё сделаю! Но вы… вы зря не рискуйте! Вам под пули не надо лезть. Пусть лучше пристав — у него служба такая.

Кивнув, Шафиров тут же ушел. Сгинул, растворился в собравшейся на площади толпе.

— Надеюсь, я в нём не ошибся, — прошептал про себя Артём.

* * *

Рассматривая лежавшие на лотках рождественские подарки, селяне ругали власть, войну и спекулянтов. Буквально с каждым днём жить становилось всё хуже, дороже и безысходнее. И выхода впереди не виделось никакого. По крайней мере, с этой властью… Кстати, точно так же считали и в Думе! Мало того — и в армии. В воюющей армии!

Из трактира Штольц так еще и не вышел. Что же, и вправду — обедал? А почему бы и нет? А, может, просто снял комнату на втором этаже — отдохнуть, отоспаться… Если так — очень хорошо!

Всё же решившись, Иван Палыч загляну в трактир, благо народу у прилавка толпилось много. Повезло, обязанности полового нынче исполнял Андрюшка! Ну, а кому же еще? Дядька ж теперь здесь — хозяин…

Доктор окинул быстрым взглядом залу. Штольца там не было! Чёрт! Неужели, упустил?

— Андрей! — улучив момент, негромко позвал доктор.

Подросток тут же подскочил, улыбнулся:

— Здрасьте, Иван Палыч! Тоже на ярмарку?

— Ага… Андрей, ты Штольца не видел? Ну, помнишь, раненый?

— Да помню… Видал, — покивал половой. — Только что у дядьки про Сильвестра Петровича спрашивал. Потом горестно так вздохнул и на двор вышел. Верно, в уборную…

— В уборную… Чемодан при нём был?

— Да. Старый такой. Потёртый.

— Андрей! А со двора можно в село выйти?

— Да запросто! Там ворота только на ночь и закрываются…

— Мм…

Выругавшись, Иван Палыч выбежал на улицу. Конечно же, Андрюшку поблагодарить забыл — не до того стало!

Чёрт! Всё-таки упустил! Ну, как же так? Как же…

Да так! Он же врач, а не сыщик! Его дело лечить, а не за немецкими шпионами гоняться.

Упусти-ил!

Отчаяние охватило доктора, в глазах потемнело… Правда, ненадолго. Выйдя на улицу и чуть отдышавшись, Иван Палыч быстро взял себя в руки. Да, Штольц сейчас ускользнул… Но он — в Зарном! А Зарное — не город, надолго не спрячешься. День — два, шпион обязательно выдаст себя. Или соседи еще раньше заметят.

Что ж теперь? В больницу! Вернуться к непосредственным своим обязанностям. Кстати, именно там, в больничке, и будут искать доктора пристав с урядником… Да тот же Гробовский! И Аннушка, возвращаясь со станции, вряд ли пройдёт мимо.

Впереди, за присыпанным снегом зарослями рябины, показалась больница… Что-то вдруг затрещало…

Мимо доктора, поднимая позёмку, пронёсся…

…родной мотоцикл «Дукс»!

В седле сидел…

Чёрт! Да Штольц же! И чемодан с ним… старый, потёртый… привязан к багажнику бельевой веревкой.

Нет… не может быть…

Теряя по пути шапку, доктор опрометью бросился в больницу… Еще теплилась надежда, что…

Нет! У крыльца мотоцикла не было. Остались одни следы…

Господи! А если та же Аглая пыталась задержать шпиона, и он её…

Дверь вдруг резко распахнулась, и на крыльце показалась… собственной персоной Аглая, живая и здоровая!

— Иван Палыч! — приподняв брови, девушка всплеснула рукам. — А я ж думаю — вы уехали! Слышала, как мотоциклет завели… Еще обиделась — чего же не зашли-то?

Ну-у… хорошо, хоть так…

— Штольц! Ты его не видела? Не заходил?

— Штольц? — Аглая удивилась ещё больше. — Да нет, не видала уж его целую вечность… Ой, к нам, кажется, пристав! И урядник с ним, Прохор… на коне!

Шафиров не обманул, всё исполнил, как надо. Конного урядника тут же отправили на станцию — телеграфировать обо всем. Лаврентьев же с доктором уселись в смотровой и стали держать совет.

— Мотоцикл! — не в силах сидеть, Иван Палыч взволновано мерил шагами комнату. — Теперь понимаю… Последняя его надежда! Все дороги нынче — его! И, знаете, все казачьи разъезды шпиона спокойно пропустят. Он же, наверняка, поедет под видом испытательного пробега… Ну, помните? Как тот убитый мотоциклист…

— И сразу — к линии фронта, — покивал Лаврентьев. — Хитёр. Или просто повезло — воспользовался тем, что имелось. Как бы то ни было, а надо ловить! Эх, жаль, у нас телеграф-то еще не везде… А дорог… это у нас мало, а чуть западнее — так полным-полно! И все хорошие, расчищенные! Кати — не хочу. А фронт — вот он, считай, что уже рядом.

Останавливаясь у окна, Иван Палыч угрюмо потер переносицу:

— Думаете, может уйти?

— Как говорят шулера — как карта ляжет, — хмыкнул пристав. — Может и уйти. А, может — и нет. Тут от везения много зависит. Ещё — от нашей расторопности. Разъезды мы организуем, народ известим… А дальше уж не только от нас зависит! Контрразведка пускай тоже пошевелится!

— Вот именно. Контрразведка…

Тяжко вздохнув, доктор глянул в окно… и присвистнул, увидев въезжающие во двор шикарные сани, запряженные двумя гнедыми. В гривы коней были вплетены праздничные разноцветные ленты — Рождество! — нарядно одетый кучер выглядел, как министр.

— Кажется, гости к нам, — повернулся доктор.

Пристав подкрутил усы:

— Да уж слышу! Каблуки по крыльцу стучат…

Послышались взволнованные женские голоса… в смотровую ворвалась Анна…

— Меня Вера Николаевна подвезла… Иван Палыч! Беда!

— Что? Что случилось? — доктор подскочил к возлюбленной, обнял за плечи. — Ты цела?

— Не со мной беда… Вот, Вера Николаевна расскажет…

Ростовцева выглядела взволнованной и бледной, даже фазанье перо на дорогой зимней шапке — и то как-то грустно поникло…

— Вера Николаевна! Садитесь, вот… Что с вами? Воды?

— Да, если можно…

Выпив полстакана, помещица, наконец, взяла себя в руки. И обратилась к Лаврентьеву:

— Очень хорошо, господин пристав, что и вы здесь! Понимаете, моя кузины, Ксения… Они с Юрой поехали кататься… На малых санях… У нас, за усадьбой. Там липовая роща! Так красиво… Ксения как раз приехала на Рождество. Должны были к обеду вернутся, но… уже скоро темно! В роще их нет… И, я даже не знаю…

— Отыщем! — заверил пристав. — Сейчас вернется урядник, он на коне… Отыщем!

— Да уж… — Ростовская горестно качнула головою. — Знать бы только, где искать…

* * *

Пристав делал свое дело уверенно и спокойно. По возвращению урядника, тот час отрядил его на село — собирать людей с санями. Ну, не пешком же по всей округе рыскать! Правда, и сани не все подойдут, волокуши, к примеру — ни к чёрту. Однако, убивали двух зайцев — искали и пропавших, и шпиона… Правда, нужно было поторапливаться — скоро вечер.

— Да, Прохор… Ты сообщил? — на пороге осведомился пристав.

— Всё сделал, как приказали, господин штабс-капитан! — урядник вытянулся, щёлкнув каблуками, и придержал шашку. — Обещали выехать тот час же!

— А, может, и я вам чем помогу? — дёрнулся было доктор.

— Ива-ан Палыч! Мы уж как-нибудь без вас… — уходя, Лаврентьев саркастически хмыкнул. — Займитесь вон, лучше, Верой Николаевной…

Уже начинало смеркаться, когда на околице показались световые полосы фар. Послышался шум мотора, и во двор вполз длинный темно-зеленый автомобиль с поднятым верхом. Контрразведка!

Двигатель замолчал, и по крыльцу поднялись двое — капитан Семенов и поручик Гробовский. Оба с крайне деловым видом.

— Значит, говорите, мотоцикл? — прищурившись, уточнил капитан. — Марка, цвет, приметы?

— «Дукс», серого цвета… приметы… Ну, это ж не мерин!

— Я понимаю… Что ж, господин поручик — пора! Слава Богу, фары у «Руссо-Балта» яркие!

— Постойте!

— Нет, Иван Палыч! Делом своим займись… А нам уж позволь — своим.

Что ж, пришлось отпаивать госпожу Ростовскую чаем. С картофельными калитками, любезно предложенными Аглаей.

— Душечка, ваши пирожки чудо, как хороши! — помещица понемногу приходила в себя. — Вы никогда не служили кухаркой?

— Вера Николаевна! Порошу не переманивать персонал, — хохотнул доктор. — Тем более, Аглая Фёдоровна нынче у нас — заведующая больницей! Да, да, именно так.

Санитарка, услыхав комплимент, покраснела и, сославшись на неотложные дела, выбежала в коридор, в палаты… С эпидемий тифа справились, не так там и было людно.

* * *

Господ офицеры вернулись примерно через час. Анна Львовна первой заметила свет автомобильных фар, отошла от окна, закричала:

— Едут! Едут!

Едут…

С удачей или нет?

Господи… да хоть с чем-то бы повезло. Лучше бы — с Юрой и Ксенией, и чёрт-то с ним, со Штольцем! Мало ли нынче шпионов? Семёнов наловит ещё, за ним не заржавеет! Господи-и…

— Несут! — заглянув в смотровую, взволновано выпалила Аглая.

Несут…

Гремя сапогами в дверь вошёл Гробовский и с ним какой-то молоденький солдат с модными усиками, по-видимому, водитель «Руссо-Балта». Гробовский нёс на руках Юру… бледного, в мокрой одежде, уже покрывшейся ледяной коркой:

— Чаю! Горячего! Живо!

Аглая тут же засуетилась:

— Сейчас!

— Да тут можно и не только чаю, — усмехнулся Иван Палыч, доставая из шкафчика спирт. — Раздеть! Растереть! Укутать!

— Юра! — Ростовская со слезами бросилась к сыну. — Юрочка! Жив! Жив! Какое же счастье!

— В машине — второй, — Гробовский бросил на топчан шапку — упарился! — Без сознанья… Сейчас, притащим…

Вторым оказался Штольц!

Тоже мокрый, в заледеневшей шинели, без шапки… Волосы и усы — ледяные сосульки, на лбу растекался здоровенный синяк и кровавилась ссадина…

— Похоже, сильно ударился головой… Возможно сотрясение… — задумчиво прикинул Иван Палыч. Странно, но в этот момент он не испытывал к Штольцу никакой антипатии. Это сейчас был не враг, а пациент. Сначала вылечить, а уж потом…

— Ага, уже приходит в себя… Спирту!

— Их бы в баньку сейчас… — вдруг улыбнулась Аглая. — Мигом бы на полке отогрелись! Алексей Николаич… А где тот, строгий?

— Да, — Анна Львовна оторвалась от хлопот — помогала. — И Ксения Николаевна где-то потерялась…

— Никуда они не делись! — хохотнул Гробовский. — Семёнов твой, Иван Палыч, мотоциклет гонит. Больше не умеет никто! А Ксения Николаевна — за ним, на санях. Скоро уж должны бы быть… Ага! Вон, в окошке-то фара сверкает!

Они вскоре вошли… Мадемуазель Ксения и капитан Семёнов.

— Где? — рыдая, Ксения с порога бросилась к доктору. — Где они? Юра, Штольц…

— В палате! — успокаивающе улыбнулся Иван Палыч. — В порядке всё. Да живы будут, не волнуйтесь. А что случилось-то?

— Юра! Ах…

Вбежав в палату, девушка снова заплакала, но, тут же улыбнулась:

— И впрямь… Спасибо, дорогой Иван Палыч! А случилось… Юра с горки поехал, на ледянке… там, в парке у нас, недалеко… Там пруд. И наши кухонные прорубь пробили — воду брать. Да ледком затянуло сверху… Вот Юра и… Сразу под лёд! Ах, Верочка!

— Ничего, ничего, Ксеня… не плачь, — подойдя, Ростовцева обняла кузину за плечи. — Всё же кончилось! Всё…

— Всё… — тихо повторила девушка. — Ах, если б не Федор Иваныч! Понимает, Юра сразу под лёд, на дно… А я… Я не знаю, что делать — бегаю, машу руками, кричу… Усадьба-то — рядом, услышат… Хотя, мы и не собирались к пруду, хотели в рощице… Бега, кричу! И тут вдруг — мотоцикл… Я думала — вы, Иван Палыч… оказалось — господин Штольц! Я ему — мол, Юра… прорубь… Он сразу всё понял. Слез с мотоциклетки и прыгнул! Ну, вот прямо в прорубь нырнул… Ах, как страшно, господа! C’est juste de l’horreur! (Это просто ужас). Вытащил Юру, я помогла… Сам потом вылез — шатается, весь в крови… Ах, Фёдор! А потом я смотрю — машина!

— Юра, всё так и было? — уточнил капитан.

Мальчик порывисто дернулся и кивнул:

— Да! Если б не Фёдор Иваныч…

— Фёдор! — встрепенулась Ксения. — Где он? Можно к нему?

Иван Палыч едва успел ухватить вскочившую девушку за руку:

— Позже, позже! Господин Штольц сейчас спит. Восстанавливает силы.

Гробовский с Семёновым переглянулись… и дружно посмотрели на доктора.

— Да, — кивнул тот. — Идёмте, глянем… А вы, дамы, пока — тут, с Юрой!

Задержанный шпион восстанавливал силы под присмотром часового — шофера. Лежал под импровизированной капельницей с забинтованной головой. Увидев вошедших, неожиданно улыбнулся:

— Ксению пустите, господа? Или сразу в камеру?

— Ксению? Возможно…

Семёнов вдруг обернулся, на тонких губах его заиграла улыбка:

— Позвольте представить вам, господа… Риттер Венно фон Ашенбах, майор германской разведки и близкий друг её начальника, полковника Вальтера Николаи! Всё правильно, господин майор? Ist alles in Ordnung?

— Не знаю, о чём вы говорите…

— Ничего… Скоро всё расскажете… — недобро прищурился капитан. — Доктор! Его уже можно забрать?

— Думаю, утром — вполне… — Иван Палыч кивнул и подошел к койке. — Как себя чувствуете, господин… Штольц?

— Вашими молитвами, доктор! — светски улыбнулся шпион.

— Сейчас я сменю капельницу… Господа, можете пока пройти в смотровую…

— Да-да, пройдём… — сухо кивнул Семёнов. — Герр майор, мы ж с вами виделись… в пятнадцатом году, в Польше. Неужели забыли? Правда, тогда обстоятельства были… совершен обратные…

Скрипнув, захлопнулась дверь.

Игла. Вена. Чистый бинт… Часовой у входа.

— Вы же… вы же могли просто проехать мимо, — глядя в глаза пациента, задумчиво прошептал доктор. — Почему ж тогда…

— Наш род известен со времен Генриха Птицелова, — горделиво отозвался «Штольц». — И Ксения, и Юра — мои добрые знакомые! Вот и думайте, мог ли я… У вас есть принципы — врачебные. И у меня — офицерские.

* * *

К утру все разъехались. Из гостей остался лишь Гробовский да Анна Львовна… понятно, почему. Ещё заглянули Лаврентьев с урядником… К шапочному разбору! Что ж, бывает и так…

Светало. Аглая наладила чай.

— Мотоцикла-то твоя, Иван Палыч, в целости? — пряча улыбку, поинтересовался поручик. — А то можем контрразведке и счёт предъявить!

А вот так! В каждой шутке есть доля правды.

Становые откланялись.

Доктор вышел на двор, вдыхая всей грудью свежий морозный воздух. Было тихо и благостно. По дворам уже начинали петь петухи, вдалеке, за усадьбой Ростовцевых, занималась заря.

«Дукс» цел, что с ним сделается? Бензина, правда, уже маловато. И на багажнике — обрывок грязной веревки.

Чёрт! Чемодан!

Ну, ведь был же…

— Чемодан? — поставив чашку на стол, настороженно переспросил Гробовский. — Точно, при нём был? Ты не путаешь, Иван Палыч?

— Да был! Еще в городе, — доктор махнул рукою. — Вон, и Анна Львовна подтвердит.

— Чемодан я помню, — кивнула учительница. — Господин Штольц его из рук не выпускал ни на секунду! Небольшой, потертый… и, знаете, по виду — тяжелый. Ну, мне показалось так… Золото там, что ли?

— Золото… — Алексей Николаевич пригладил волосы и вздохнул. — Ищи-свищи… Понятно теперь, зачем Штольц так рвался в Зарное! Чемодан! Хотя, казалось бы, нужно наоборот… Ан, нет! Тут у него — тайник. И тайник, известный не только ему… Иван Палыч! Что скажешь?

— Он в трактир заходил… — припомнил доктор. — Но, на мотоцикле был с чемоданом…

— Значит, где-то по пути спрятал! Сделала своё дело, а потом — чего ж… Можно и в спасатели… — поручик покусал губы. — Эх. лес большой… Но, должно же быть там что-то такое… приметное…

Иван Палыч потер переносицу:

— Слушайте-ка! Юра как-то говорил, они со Штольцем гуляли по какой-то аллее… Недалеко от усадьбы…

— Интересно, там что-нибудь есть?

— Кажется, беседка была… Я там как-то ягоды собирала… — вспомнила Анна Львовна. — Да, да, беседка! Старая уже, заброшенная… На таких больших серых камнях…

— Говорите, беседка? — Гробовский перевел взгляд на доктора. — Иван Палыч! У твоей мотоциклы топлива хватит?

* * *

Чемодан они нашли не сразу. Тот бы запрятан по скамейки, за досками, так что пришлось повозиться. Гробовский еле-еле вытащил.

— Ух, и тяжёлый же, гад!

— Неужто, и вправду, золото?

— Сейчас поглядим!

— Стой, Алексей Николаич! А вдруг там взрывчатка? Динамит!

— А мы — осторожно… Но, ты на всякий случай отойди! Инструмент какой есть?

— Отвертка…

— Давай!

Ловко взломав замки, поручик распахнул крышку.

— Стекляшки какие-то… — подойдя, разочарованно хмыкнул доктор. — И стоило их таскать?

— Стекляшки, говоришь? — Гробовский посмотрел одно из стекол на свет и улыбнулся. — Это фотопластинки, Иван! Негативы. Секретные документы, планы железнодорожного узла… Куда дороже золота!

— Однако!

— Ай, да Штольц… или как там его… Фотопластинки! Тащить, правда, тяжело, зато ничего с ним не сделается. Не сгниют, не сгорят даже… Сообщим Семёнову! А он, думаю, прикажет оставить чемоданчик здесь. Ведь должен же за ним кто-то явиться! Тут и постов не надо — в Зарном каждый человек на виду… Правда, негативы я бы всё-таки заменил. Так, на всякий случай…

* * *

Вечерело. Иван Палыч отправил Аглаю домой, и, закончив вечерний обход, собирался заполнить журнал. Вообще, Журавлёвых уже можно было выписывать, а то что-то залежались совсем. Кризис миновал, теперь уж долечатся амбулаторно. Будем навещать.

Со двора вдруг донеслось лошадиное ржание. Ну, вот… кого-то уже привезли. Снова раненых? Надо Аглаю звать, она теперь должна за всех расписываться… как И. О.

Кованые сапоги по крыльцу. Стук в дверь…

— Да заходите уже!

Военный. В шинели и шапке. Три нашивки на погонах.

— Коллежский регистратор Петров, Иван Павлович? Доктор?

— Да, я…

— Старший унтер-офицер Михаленко! Попрошу расписаться и завтра прибыть!

— Расписаться?

— Вот здесь.

— А… куда прибыть?

— Там написано. Желаю здравствовать!

Иван Палыч торопливо разорвал конверт. Принялся читать.

— … в соответствии с законом…

Буквы прыгали…

— … принимая во внимание… нынче не состоите в должности… приказываю явиться к отправке… в действующую армию…

Господи! Повестка, что ли? Забирают в армию…

Content

Земский докторъ. Том 2. Обострение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22