Олейников Алексей

Легкое дыхание

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Мария Головей

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Ассистент редакции: Мария Короченская

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Наталья Федоровская, Светлана Чупахина

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрации на обложке: Алексей Курбатов / Иллюстраторское агентство Bang! Bang!

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Олейников, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Глава первая

– А от в Чахломе-то, даров причастившись, простилась я со старцем Амвросием и пошла, пошла себе в Богдановск, к Божьей Матери Семистрельной, от всех бед заступнице. Ступай, сказал старец, душа грешная Лукерья – эт я, Лукерья-то, вот ступай да и не морочь, мол, мне голову, нет на тебе грехов – так и сказал, истинный крест.

Богомолка, замотанная в излохмаченный шерстяной платок совершенно необъятных размеров поверх линялой сорочки, вылупила глаза на собеседницу и мелко закрестилась. Лицо ее, загорелое и грязное, походило на печеное яблоко, коричневые морщинистые руки мелькали, она качалась, крестилась и не переставала бормотать.

– А как же нет грехов, когда они на каждом! На каждом есть, все мы замазаны, за всеми бесы скачут, всех хотят в искушение ввести.

Она поманила и, когда собеседница склонилась, зашептала горячо, обдавая запахом прелого лука, кислого тела и нехорошего дыхания.

– А скачут оне повсюду, сатане на радость, добрым людям на погибель знаешь, барыня, почему?

И, дождавшись «почему же, скажите на милость», продолжила.

– Когда ангел Господень их с неба скидывал, ножки бесы себе и поотшибали. С тоя поры то скачут, то хромают, а ровно ходить никак не могут. По тоей примете их и опознает народ християнский.

Собеседница ее склонила голову. Всем видом она выказывала немалую заинтересованность в предмете. А богомолка, найдя благодарную слушательницу, оперлась на суковатую палку, отполированную мозолями до мягкого блеска, и молотила, молотила языком, что твоя крупорушка.

– Так вот, в Знаменском монастыре в Богдановске-то всенощную отстояла и дале пошла, и по монастырям, по церквам благочестивым, и везде, матушка, меня привечали, и будто ангели небесные несли, и нигде я и ножки не преткнула. Такое вот сильно слово старца Амвросия. Да на что все тебе это, барыня? Нешто бесы одолевают, тоже в странничество податься хочешь?

Она с сомнением посмотрела на собеседницу. Высокая темноволосая женщина слушала ее с видом совершенного ребенка, полностью погрузившись в рассказ. Волосы ее были забраны в строгий учительский пучок, но живое полноватое лицо, свежее и розовое, было исполнено самого искреннего внимания.

– Одолевают, матушка Лукерья, одолевают, – закивала барыня. – Нет от них спасения, окаянных. Верно, вот думаю – пора тебе, раба Божия Вера, раздать все имение да и пойти по Руси-матушке, хлебом питаться, росой умываться, как ангелы небесные. Да грехи не дают, не пускают грехи-то.

– А ты гони, гони их! – посоветовала богомолка. – Гони грех постом да молитвой, будет тебе Христос опорой и защитою. И пойди, пойди, матушка, обязат пойди, во первую голову, стало быть, в обитель…

Завыл паровозный гудок, старуха завертелась, заозиралась, остаток фразы растворился в шипении пара. Барыня сунула ей рубль, та в ответ сдернула с плеча холщовую котомку, выудила оттуда тряпицу, узлом связанную, сунула Вере и тронулась в свой дальний путь.

Женщина вернулась на скамейку, села рядом с худощавым молодым человеком в светлом льняном костюме с намеком на щегольство. Мужчина выглядел утомленным и болезненным, на его бледном лице выделялись рыжеватые усики, а светлые брови, чуть вздернутые над прозрачными серо-голубыми глазами, придавали характер горестного удивления, словно он остановился перед великою загадкой жизни и не в силах ее ни разрешить, ни оставить и пойти своей дорогой. Мужчина читал «Северский вестник» с таким вниманием, словно искал там известие о кончине дорогого дядюшки, который должен был оставить ему наследство. Рядом лежала бежевая шляпа тонкого фетра и чуть слышно шипела открытая бутылка сельтерской.

– Решительно не понимаю, Вера Федоровна, зачем вам эти хождения в народ, – холодно заметил он, когда женщина села рядом, и перелистнул газету.

Вера, нимало не смущенная таким приемом, развязала тряпицу, полученную от старухи-богомолки, и высыпала на ладонь семечки.

– Вот, Вениамин Петрович, полюбуйтесь. Вам как доктору будет любопытно. Семена подсолнечника, которые пролежали ночь на могиле самого сильного старца в Чудовом скиту. По дешевке уступила Лукерья. Самое чудодейственное средство, от всего помогает. Не хотите попробовать? В вашем состоянии, может быть, это последнее средство для спасения жизни.

Доктор опустил газету, бросил короткий взгляд.

– Сколько вы за это отдали?

– Рубль.

– Выбросьте эту дрянь немедленно, – велел он. – Вы цены своим деньгам не знаете. Они трудовым потом, может быть, заработаны, каторжным трудом подневольных на одной из фабрик вашего батюшки, а вы их на эдакую ересь тратите.

– Деньги эти от отцовских патентов, и вам это хорошо известно, – хладнокровно ответила Вера Федоровна. – Оставьте этот студенческий тон, он вам не идет. И потом, с чего вы взяли, что этот рубль – за семечки? Столько стоила ее история.

– И все равно – выбросьте, иначе за ваше здоровье я не ручаюсь. Вы ее руки видели? Там вам и холера, и чума, и мор, и все казни египетские.

Вера пожала плечами и высыпала семечки наземь. Тотчас подскочили воробьи, деловитые, как пехотные прапорщики, и даже, казалось, в мундирах такой же расцветки, и начали клевать освященные семечки странницы Лукерьи.

– Вот вы спросили, зачем мне «хождения в народ», как вы выразились, – с легким упреком начала она. – Я бы не удивилась подобному вопросу от чужого человека. Но вы, Вениамин Петрович, вы меня знаете намного лучше! Вы когда-нибудь думали, дорогой доктор, как мало мы знаем о своих родных местах? Вообразите себе – ученые отправляются к папуасам, на Огненную Землю, Андаманские острова, на архипелаг Тонга, к черту на куличики, рискуют жизнью, преодолевают и морскую качку, и бури, и болезни, и угрозы смерти, лишь бы добраться до неизученных, неизвестных науке племен – успеть перенять их обычаи, переписать их сказания и мифы, прежде чем они исчезнут под натиском нашей цивилизации. Благородная задача, не так ли?

Доктор Авдеев безмолвно согласился, что задача, безусловно, благородная.

– А между тем среди нас, в нашем обществе, как в человеческих джунглях, обитают настоящие неизведанные племена. Десятки, сотни неизученных нами народов, в своих обрядах иногда отстоящих от нас куда дальше, чем какие-нибудь микронезийцы. И моя задача как ученого-антрополога изучать их. Фрэнк Кушинг прожил пять лет среди племени зуни. Он говорил как они, спал и пил как они, ел их еду, пел их песни и стал в конечном счете одним из индейских жрецов. Но так же и все эти странницы, паломницы, богомолки перехожие, христарадники – это же совершенно неведомая широкой публике сторона народной жизни, они представляют собой отдельный, особый слой человечества.

Вера разволновалась. Она встала, можно сказать, возвысилась над скамейкой (ростом она пошла в отца, купца первой гильдии Федора Мардариевича Остроумова, который, как в народе говорится, с неделю вырос и натощак его не обойдешь). Вера Федоровна была, конечно, постройнее, но знаменитая остроумовская порода и в ней читалась. Дед ее, Мардарий Остроумов, на спор теленка на руках вокруг базарной площади обносил, да все бегом. А на теленке чарка с водкой поставлена, так говорят, ни капли старый Остроумов не проливал.

Серые быстрые глаза, темно-русые мелко кучерявые волосы, легкий пушок у верхней губы – ее нельзя было назвать красивой, но живость речи и яркость (иногда чрезмерная) взгляда притягивали внимание. Немало было женихов у Веры Остроумовой, и гренадерский рост невесты их не пугал, а привлекало их вовсе не только отцовское состояние, но все напрасно. Под венец Вера Федоровна не собиралась.

– Стало быть, это было ваше… как вы его называете, включенное наблюдение за, так сказать, нашими местными туземцами? – Доктор сморщился и отпил сельтерской. – Такое же, как с теми татарскими пастухами на Ай-Петри? И в Одессе, когда вы неделю прожили на Молдаванке? Или когда я вас в цыганском таборе едва отыскал? Кажется, вас уже сосватали за какого-то видного цыганского барона?

– С цыганами я немного увлеклась, – признала Вера Федоровна. – Невыносимо скучно было на ваших сакских грязях. К тому же я уже выздоровела. А Василий горяч был, человек-огонь. Что он с семистрункой вытворял, вы себе не представляете.

Доктор Авдеев отпил еще глоток и с сомнением посмотрел на пациентку. Вот уже второй год, как он стал семейным врачом Остроумовых, и надо сказать, никакие пациенты не ставили его в тупик так часто, как брат и сестра Остроумовы. Перенял он практику у своего отца, который пользовал старого Федора Остроумова, «электрического короля», и всю его семью последние лет тридцать. Казалось бы, не чужие люди – Вениамин Петрович вырос в купеческом доме Остроумова и все его семейство было для него почти родственниками. И тихая, миловидная и болезненная Анна Егоровна, жена Федора, рано ушедшая от чахотки, и сам старик Остроумов, и двое их детей, переживших опасный детский возраст, – Вера и Аполлон. Вера была старше доктора на три года, Аполлон младше на три, так что они часто становились его товарищами в детских играх. Насколько, конечно, это возможно было с Остроумовыми.

Эксцентричный купец хотел, чтобы у него была личная церковь и собственный врач в любое время. Церковку о пяти маленьких куполах пристроили к правому крылу трехэтажного особняка, сооруженного из красного кирпича в готическом стиле, отчего вся постройка приобрела довольно эклектичный вид. Внутри церковь, как и весь дом, освещалась не газом, а электричеством, вырабатываемым личной станцией Остроумова, а по иконостасу так и вовсе лампочки пустили для подсветки святых, к неудовольствию благочинного Павсихакия.

А для врача он выстроил флигель в саду (с непременным водопроводом и электричеством), где юный Веня родился и вырос, да и сейчас живет.

Нет уже и отца и матери, лежит в земле старый Остроумов, погибший в ходе очередного безумного эксперимента по производству алмазов посредством пропускания сверхмощного электрического тока сквозь уголь. А наследники Остроумова, Вера и Аполлон, делят старый особняк в глухом уголке Замоскворечья. Дом с грифонами, как его местные зовут, – в честь литых фигур на столбах у ворот.

Вернее сказать, в особняке жил младший Остроумов – Аполлон, опекаемый слугами и самим Вениамином, потому что к жизни за пределами дома он был совершенно не приспособлен. Доктор Авдеев даже не был уверен, что младший Остроумов до конца замечал, что он живет один, – книги заменяли ему весь мир.

А вот Вера Федоровна как выпорхнула из гнезда в восемнадцать, отправившись в Петербург учиться на Бестужевских курсах, так с тех пор дома бывала лишь наездами. Только старый Остроумов и мог ее приструнить, пока был жив, а как умер – все, пиши пропало.

В Петербурге она умудрилась фиктивно выйти замуж для получения паспорта, чем привела в оцепенение всю провинциальную купеческую родню, а потом покатилось остроумовское колесо, как писал господин Гоголь в своем бессмертном сочинении, – сначала в Лондон, потом в Кембридж, затем в Сорбонну и опять в Кембридж. А уж потом Египет, Алжир, Конго, Гаити…

Письма, оклеенные марками так густо, что походили на чешую, приходили в тихий московский особняк из таких мест, каких и на карте-то не найдешь.

Доктор Авдеев был человеком современным и совершенно не отрицал передовой роли женщины в обществе. Читал он и «Крейцерову сонату» Толстого, и с большим сочувствием следил за деятельностью Лиги равноправия женщин, и полностью разделял их борьбу за расширение женских прав. Женщина, по его мнению, была товарищем и другом мужчины, и они должны были делить все тяготы строительства нового, лучшего мира. Медик, инженер, учитель, адвокат, чиновник, даже и военные должности – все профессии должны были покориться женщинам.

Но этнограф и антрополог? Нет, это даже для Вениамина Петровича было чересчур. Хотя, быть может, потому что это была Вера – их милая Вера, на которую он привык смотреть как на старшую сестру. Но Вера Остроумова никого не спрашивала. Она просто поступала так, как считала нужным.

Вот и сейчас – ей надо себя беречь, ведь после двух лет на Амазонке ее нервная система совсем расшатана. Те видения, а если точнее, галлюцинации, которые ее терзают, довели Веру до границы безумия. Бог знает, что она там видела, среди дикарей, в том зеленом аду, что ей пришлось пережить, через какие испытания пройти!

Вера была крайне скупа на рассказы о пережитом. Но когда Авдеев встретил ее в Париже, она была похожа на забытое воспоминание о самой себе. Он смог ее уговорить начать лечение – хотя совершенно не понимал, с чем же, черт возьми, он имеет дело, и только надеялся, что целительная сила сперва швейцарских, а затем и крымских пейзажей благотворно скажется на ее душевном состоянии. Расчеты оправдались: скука и покой зимнего Крыма немного успокоили Веру Федоровну. Безумства с цыганами и татарами – незначительный рецидив. Авдеев очень на это надеялся. Они провели в Крыму всю зиму и теперь возвращались домой, в Москву.

Всего сутки – и они будут дома, где к его услугам библиотека медицинского факультета Московского университета и опытные коллеги, которые наверняка сталкивались с подобным в своей практике.

Но ее неустойчивое поведение его беспокоило. Вера Федоровна очень походила на человека, которого изнутри терзает какое-то жгучее, неутолимое желание, и, чтобы заглушить его, он принимается за что угодно, лишь бы заглушить эту внутреннюю тягу к запретному занятию.

– Давайте пройдемся, – предложила Вера. – Я вам расскажу про монографию Кушинга. Особенности верований индейцев зуни. Очень интересно.

Доктор огляделся.

Все провинциальные вокзалы похожи друг на друга. Суета, шум, толкотня. Голуби носятся под навесами, воробьи бесстрашно скачут, выискивая себе пропитание среди мусора, брошенных билетов и шелухи от семечек.

Пассажиры первого класса прогуливаются в ожидании поезда, распространяя запах дорогих сигар и брокаровского одеколона «Цветочный», пассажиры третьего пахнут куда прозаичнее – дешевым кофе и яишницей – и смотрят на мир совсем не так благодушно. Куда-то спешит студент, надвинув картуз, орут дети, господин средних лет, по виду коммивояжер, задумчиво смотрит на пирожок, всегда готовый к его услугам и приобретенный тут же, в вокзальном буфете. На лице его отображается борение голода и опасение за свою судьбу, и даже боги не возьмутся предсказать исход сего борения.

Обходчик флегматично стучит колотушкой по колесам, и этот равномерный железный стук странным образом успокаивает, говорит: «Все идет своим чередом, поезд отправится по расписанию». Господа офицеры покуривают папироски, наблюдая за дамами. Носильщики в дурно смазанных сапогах, блистая бляхами на форменных синих блузах, волокут горы чемоданов, саквояжей, узлов и корзин. Все это видено множество раз и все же занимает многообразием и сочетанием человеческих типов.

– Пожалуй, составлю компанию.

Кряхтя, он поднялся и, подбадриваемый Верой, пошел по перрону. До отправления оставалось полчаса, отчего бы не пройтись. Кабы не проклятое кишечное расстройство, которое его настигло в пути, Авдеев бы и сам предложил пройтись. Он не любил сидеть на одном месте. Пресловутый пирожок с горохом и свиным салом, который доктор приобрел, находясь в каком-то умопомрачении, в Джанкое! Заворожила его толстая баба-продавщица, что ли?

Он еще помнил, что на обертку пирожков были употреблены старые ресторанные счета и ему достался замасленный счет на пять двадцать. Эти чертовы пять двадцать преследовали его уже вторые сутки, когда он поминутно посещал клозет. Больше всего Вениамин Петрович терзался не от телесных неудобств, а от того, что купе его было рядом с Вериным и та имела сомнительное счастье наблюдать путь страданий доктора Авдеева. Виа Долороза до клозета.

– Я сапожник без сапог, – говорил он, отпаиваясь минеральной водой на станциях. – Какой к черту «врачу, исцелися сам»! Если я вторые сутки не могу побороть элементарный понос! Простите, Вера Федоровна, за такие обороты.

– Зря вы отказались от моего средства, я бы вас мигом поставила на ноги. – Вера сочувственно подкладывала подушки и носила воду.

– Благодарю покорно. – Доктор прикладывал холодную бутылку ко лбу. – Меня сам профессор Бутаков на кафедру неврологии звал, у меня диплом с отличием. И вы предлагаете мне лечиться вашими корешками?

– Это не корешки, а отвар корня гигантской кувшинки, – обижалась Вера. – Верное средство при кишечных расстройствах. Индейцы им буквально спасаются. Знаете, сколько дряни в речной воде?

Увы, доктор не дослушал, ибо природа вновь повлекла его в постыдный побег по известному адресу. Теперь же, окончательно расставшись с иллюзиями по поводу своей компетенции и остатками подлого пирожка, он блаженно отдыхал на вокзальной скамейке, ожидая, пока их поезд перестыкуют, присоединят паровоз и они, наконец, уже двинутся домой, в Москву. Прогулка по шумному вокзалу – последнее, чего сейчас желал доктор Авдеев. Однако требовать того же от Веры Федоровны было решительно невозможно. Удержать на скамейке Cеверского вокзала особу, которая самостоятельно объездила всю Европу, прослушала курс этнографии в Кембридже, а потом два года в составе экспедиции провела в дельте реки Амазонки, не представлялось возможным.

– Знаете что, посидите лучше тут, – заявила Вера, когда они прошли немного. Она усадила его на следующую скамейку, вручила «Северский вестник». – Сердце разрывается на вас глядеть.

Доктор с благодарностью кивнул, падая на скамью. И в самом деле, он переоценил свои силы.

– Только воздержитесь, прошу, от всякого рода возбуждающих ваше воображение картин и событий, – попросил Авдеев.

– Какого рода возбуждающих? – уточнила Вера Федоровна. Она взяла со скамьи свой дорожный сак – объемистый, но удобный, какие обычно используют доктора. У Веры Федоровны в нем таилось немало чудес.

Тот самый порошок из корня кувшинки, например.

– Вы знаете. Все, что способно стимулировать ваше особое любопытство, вашу специфическую область интересов, – сказал Вениамин Петрович.

– Говорите прямо – мою тягу к смерти! – сказала Вера. – Вы, кстати, читали последнюю работу доктора Фройда? О влечениях? Очень любопытная, советую. Интересно, существует ли влечение к смерти? А если да, то как бы его назвали? Мортидо, от латинского «море» – смерть?

– Возможно, – сухо ответил доктор. – Вы же хотите, чтобы эти видения не возвращались? С тех пор как вы вернулись из экспедиции, вас так и тянет ко всякой мертвечине.

Вера покачала головой.

– Обещаю, сегодня никаких смертей, Вениамин Петрович.

Она подобрала юбку и двинулась по перрону шагом человека, отвыкшего от мостовых. Доктор Авдеев еще раз вздохнул и отпил уже теплой сельтерской.

Вера Федоровна, разумеется, сказала неправду. Но что ей оставалось? Если она хотя бы намекнет Авдееву, что ее видения возвратились, то он и ей покоя не даст и себя до корки доест. А ему нужен покой, как и всякому выздоравливающему.

Между тем то самое холодное покалывание в висках усиливалось. Доктор списывает все на совпадения, как истинный позитивист, он гонит черта мистицизма в окно и дверь и не преминет запустить в него едкой чернильницей своего остроумия, но Вера твердо знала – покалывания эти – никакие не телесные галлюцинации, а верный предвестник того, что в скором времени рядом произойдет смерть. И смерть насильственная.

Вера шла упругим быстрым шагом, высокие ботинки со шнуровкой легко несли ее. Она обогнула здание вокзала, и вокзальная площадь города Северска, согретая апрельским солнцем, распахнулась перед глазами.

Площадь была полна торопливого народу. По левому краю площади стояли коляски, брички, дрожки и прочие экипажи, и извозчики, сойдя с козел, толковали меж собой. Под ногами у них, и меж лошадиных копыт, и прячась за колесами, вертелись воробьи, выискивая упавшие зерна или копаясь в лошадиных лепешках.

Недавно прошел дождь, и пролетки, блистая спицами, разбрызгивали воду. Дребезжа всеми суставами, пересекала площадь конка – предмет насмешек горожан и гордость градоначальника. Внутри, как горох, тряслись пассажиры, но из-за отдаления восторженного выражения их лиц было не разобрать. По правую сторону площади тянулись разнообразные пирожковые, где торговали собратьями того подлого горохового пирожка, так коварно обошедшегося с Авдеевым. Люди пересекали площадь в самых разнообразных направлениях, а солнце, чуть задернутое кисеей жемчужных облаков, вставало над проспектом и обрисовывало все мягким размытым светом, какой бывает только в дни скоротечной южной весны.

На краткий миг Вере представилась совсем другая картина, совсем другой рассвет – теплое солнце расстилает огненный ковер по упругому речному шелку, и ладони гигантских кувшинок стоят, обжигаемые этим огнем, а в розовом тумане, встающем над великой рекой и великим лесом, несутся вдаль сотни ярко-зеленых попугаев.

Потом в виски ударило остро, сильно, очень сильно. Вера поняла – не здесь, позади, она прошла мимо. Торопливо помчалась обратно, выбежала на перрон, в ближний поезд – на Новочеркасск – грузился пехотный полк, и не протолкнуться было среди солдат, потом ударило совсем сильно – так, что в глазах потемнело. Вера замерла, оперлась на колонну, переводя дух, и услышала выстрел.

Впереди заволновались, закричали, толпа зашевелилась как единое живое существо, движимое смутным страхом опасности, в ней образовались людские водовороты – кто-то хотел притиснуться ближе, кто-то, наоборот, стремился уйти прочь. Притиснутый к вагону толпой, стоял какой-то низенький мужчина с лицом помятого поручика Лермонтова и с интересом наблюдал за происходящим.

Наконец Вера протолкалась и встала в передних рядах. Двое мужчин удерживали офицера в пехотном мундире, тот стоял не сопротивляясь. Третий выкручивал револьвер из его руки, а офицер будто и не замечал этого. Лицо его, плоское и рябое, с нелепыми черными усиками, было бледным, как папиросная бумага. Шагах в трех от него лежала девушка.

Очень красивая, черноволосая, в гимназическом сатиновом платье, голубом с белыми лентами, она лежала на спине, раскинув руки, и белая кашемировая шаль расплескалась как крылья. Кровавое пятно расплывалось на груди.

«Убил, убил, офицер убил, прямо в упор», – кружил вокруг многоголосый шепот и становился шумом прибоя. Веру знобило. Убитая лежала, повернув голову набок, черная прядь выбилась из прически и упала на мраморный лоб. Вера Федоровна проследила взгляд ее мертвых глаз. Быстро присела, подняла маленькую книжечку в зеленом сафьяновом переплете. И быстро пошла прочь.

Глава вторая

Доктор задремал, прикрыв лицо «Северским вестником». Бедняга, совсем измучил его этот пирожок, всю ночь на ногах провел. Ни шум, ни вокзальная суета его не беспокоят – спит сном человека с чистой совестью.

Ангелы таких на кончиках крыл носят, как в народе говорят.

Вера покосилась на краешек бумажника, который выглядывал из внутреннего кармана докторского дорожного пиджака, но не стала так зло над ним шутить. Он и так с ней измучился.

Села рядом и углубилась в чтение найденной книжечки, охраняя его сон.

Когда ударил паровозный гудок на соседнем пути – густой, протяжный, будто вырвавшийся из глотки доисторического зверя, – доктор пробудился. Всхрапнул, втянул газету, сорвал с лица, огляделся сонно. Светлая куцая бородка, которую он пытался отрастить для солидности, мелко задрожала.

– Что ж у нас, время? – он покосился на Веру. – Пора бежать. А что это, почему здесь, это что…

Он посмотрел на свой модный полосатый чемодан, купленный в Париже, и Верин чудовищных размеров черный чемоданище – Левиафан среди дорожных аксессуаров, прародитель, Чемодан Чемоданович, чья шкура была в трещинах и царапинах, о чью кожу тупились воровские ножи и заточки от Бомбея до Нью-Йорка.

Все эти вещи должны были располагаться в багажном отделении поезда, и, да, им пора бы уж в поезд, а не на скамейке прохлаждаться.

Доктор повернулся всем телом к Вере Федоровне. Практически вопрошая. Та безмятежно читала книжечку в зеленом сафьяновом переплете. Не видел раньше доктор у нее такой книжечки, цветочки, опять же, по краю от руки нарисованы, анютины глазки, – старательно, но не очень умело, а Вера Федоровна рисовала отменно, хотя и довольно сухо – в основном татуировки, языческих божков и профили туземцев. Цветочки средней полосы – это не для нее.

– Что ж это, Вера Федоровна, значит? – спросил он обреченно, хотя сам понимал, что: опять у Остроумовой ветер переменился и новая блажь вступила в свои права.

– Нам надо в Северске пожить. Некоторое время. – Вера захлопнула книжечку. – Вот, кстати, и носильщики.

– Я как ваш врач решительно протестую! – заявил Вениамин.

– Вы же говорили, что мне лучше!

– Разумеется, однако мне было бы намного проще наблюдать вас в домашних условиях.

Вера поднялась.

– Грузи, милый, чемоданы, сажай сверху этого господина, – распорядилась она. – И вези нас к извозчику.

И пошла по перрону к выходу.

Носильщик растерянно посмотрел на Авдеева и невольно потянулся к нему волосатыми ручищами. Был он сутулый, длиннорукий и щурился на один глаз, как алжирский пират из книжки, которую доктор читал своим племянникам.

– Да что ты, черт кривой, руки тянешь, – Авдеев подскочил, отмахиваясь газетой.

– Так ведь барыня сказала…

– Скажет под поезд сигать, ты и сиганешь? – передразнил Авдеев. – Пошутила она. Клади чемоданы и топай за мной.

Он пошел быстрым шагом, нагоняя Веру, а та уже сговаривалась с извозчиком и повелительно махала пухлой рукой в кружевной перчатке.

Вера Федоровна, когда не скакала по джунглям с мачете, любила принарядиться, смешивая в гардеробе вещи функциональные и бессмысленные.

Вениамин Петрович забрался в шаткую коляску, извозчик увязал чемоданы, забрался на козлы и, нежно похлопывая вожжами, покатил по мостовой, отсыпанной песком для смягчения неровностей и тягот пути – городской голова Иван Саввич Дача расстарался к визиту генерал-губернатора, который случился на прошлой неделе, – по каковой причине на Северск пролился неожиданный дождь благоустройства.

Впрочем, Авдеев о местном градоначальнике и думать не думал, а нервно поглядывал по сторонам и раздраженно мял «Северский вестник».

Самые мрачные предчувствия терзали доктора. Последний раз, когда Вера предпринимала подобные эскапады, все закончилось лихой погоней за цыганским фургоном в крымских степях.

Во главе воинской команды мчал доктор на разбитном лихаче Жоре Посторонись – самом дорогом в Одессе. Жора и сам водился с цыганами, лошадей менял, как воротнички, и меньше чем за пять целковых за кнут и не брался.

Тогда вышло все кучеряво, как выражались приставы.

Цыгане в таборе разбегались, как разноцветные мыши, бабы орали, младенцы вопили и ручной медведь, поддавшись общему умонастроению, уселся на землю и принялся выделывать свои штуки – хлопать лапами и показывать японского микадо.

Потом городовые долго катали по ковылям цыгана с опереточными усами в малиновой рубахе – местного барона Василия, а тот заламывал руки, плевался кровью, скалил розовые, как свежая лососина, зубы и причитал «Помилосердствуйте, господа», целуя желтую крымскую землю.

Вера в то время сидела в фургоне и с живым интересом следила за происходящим, но доктор Авдеев был готов поклясться, что ее прозрачные серые глаза в то же самое время видели нечто совсем иное.

Вот и сейчас Вениамин Петрович ожидал самого худшего – хотя чего было ожидать от отеля «Гранд Северск» – самого что ни на есть лучшего, как заверил извозчик, – кроме горячей ванны, водопровода, парового отопления, электрического освещения и хорошего ужина?

Доктор молчал, пока поднимали их чемоданы, пока коридорный рассказывал, как хитро устроены шнурки для связи с обслугой, где включается отопление и какими выключателями и электрическими лампами Эдисона оборудован отель – этим коридорный особенно гордился, но потом, когда они уже расположились в номерах по соседству и пили вечерний чай в ресторане внизу, Авдеев не выдержал:

– И по какой же причине мы здесь задержались?

Вера перелистнула страницу зеленой книжечки, с которой не расставалась весь вечер, что-то оттуда выписывая мелким муравьиным почерком в блокнот. Сделала пометку, подняла серые глаза.

– А я вам не сказала? – удивилась она. – По причине убийства.

Доктор достал ломтик лимона из чайной чашки и нервно прикусил.

– Опять… Вера? – спросил он дрогнувшим голосом. – Все вернулось?

Вера замотала головой и прядь темных волос выбилась из прически.

– Вениамин Петрович, дорогой, просто любопытный случай, ничего страшного. Ну просто убийство. Так сказать, загадка для ума. Обычное дело, на одну трубку, как говорил Шерлок Холмс. Ах да, вы же не читаете такое…

– Ну да, просто убийство, – повторил упавшим голосом Авдеев. – Загадка, какой обычно себя забавляют женщины. И какая же?

– Вам интересно? – Вера наклонилась. Глаза ее заблестели. – Рассказать?

– Сделайте милость, – обреченно сказал Авдеев. Он уже прикидывал, какие лекарства завтра надо будет купить в аптеке – приметил он на углу одну, что уж делать – профессиональное, – а какие выписать. Определенно, потребуются пустырник, валериана, раствор кокаина, возможно и опий. В Москву они вернутся точно не скоро: если уж Вера нашла себе дело, то, пока его не размотает, как котенок клубок пряжи, не отвяжется. А уж что с ней случится во время этого расследования – это знает только Господь Бог и немного доктор Авдеев. Поэтому он и слушал ее рассеянно, составляя в уме список успокоительных и снотворных средств.

– Ужасная история, – сказала Вера. – Любовь, растление, роковые страсти юной девушки. Насильственная смерть.

– Ну разумеется, как же иначе, – доктор налил еще кипятку из сверкающего медалями самовара, на боку которого значилось: «Товарищество В. О. Пелевин и сыновья».

– Зря смеетесь, история и правда грустная. – Вера перелистнула страницу. – Началась она примерно год назад. Жила-была девушка Оля, дочка главы местного отделения Южнорусского промышленного банка. А потом ее растлил приятель отца, их семейный доктор, который с детства ее наблюдал. Оле, кстати, не было и шестнадцати. Ох уж эти семейные доктора.

– Довольно грязная история, – сказал Авдеев, цепляя щипчиками синеватый осколок сахара. – И поэтому она умерла?

– Нет, ее убили вчера на вокзале, убил офицер. Конечно, его тут же арестовали… Я пока не дочитала, что там у них было. Но уверена, что все связано. В мире все вообще связано, Вениамин Петрович.

– Вера, вот скажите, зачем вам это?! – с неожиданной страстью воскликнул Авдеев. – Все эти смерти, убийства? Что вам в этой девочке? Пусть полиция разбирается, тем более что преступник пойман. Поедем в Москву, Вера Федоровна?!

Вера посмотрела на него своими неуловимыми глазами цвета чаячьего крыла и закрыла книжечку.

– Спокойной ночи, Веня.

Глава третья

«Дорогой Веня!

Не корите себя, вы не виноваты. Пирожок тоже. Такова моя природа. Если хотите, чтобы мы побыстрее покинули Северск, сделайте одолжение – посетите Коннозаводческое собрание, там гуляет весь городской бомонд.

Вам нужен доктор Малютин, он человек в городе известный, с большой практикой. Думаю, вам будет просто свести знакомство с ним, вас ведь профессор Бутаков на кафедру нервных болезней звал. А он как раз большой их знаток, уверена, вам будет что обсудить.

Вера в вас верит!»

Когда Вениамин Петрович встретился со своим завтраком континенталь в ресторане на первом этаже, Веры, разумеется, уже не было в отеле. Куда ее унесли индейские боги, Авдеев понятия не имел, потому свирепо начал читать записку, которую она оставила.

– Малютин, Малютин, – пробормотал он. Поймал за рукав официанта, бесшумно уносившего пустую чашку. – Любезный, вы знаете доктора Малютина?

– Алексея Ивановича? – с готовностью откликнулся официант. – Кто же его не знает! Светило! В Киевском медицинском преподавал! Кафедру нервных болезней! Лучший доктор в Северске!

– А клуб «Гамлет» у вас где? – обреченно спросил доктор.

Официант немедля сообщил, что в «Гамлет» его любой ванька свезет, потому что место известное, рядом с городским садом и там самая респектабельная публика обретается.

Вениамин Петрович вздохнул и отправился распаковывать свои рубашки.

Тем временем Вера Федоровна гуляла по солнечным улицам города Северска. Краткий визит генерал-губернатора много способствовал его благоустройству. Пахло свежей краской. Заборы и фасады домов на первой линии были выкрашены в предписанный желтый и зеленый цвета попеременно, отчего улица напоминала характерную коробку киевского монпансье «бонжурка». Два татарина тащили вдаль тележку со старьем, оглашая окрестности призывным кличем «старье берем». Ветерок трепал голые веточки лип, высаженных вдоль Преображенской улицы в два радующих глаз ряда.

Жизнь кипела в городе Северске утром в субботу. Вот прошел благообразный мужчина средних лет в английском котелке, помахивая тростью, проехали две-три рессорных коляски и следом ломовой извозчик, перевозя двустворчатый шкаф чудовищных размеров. Тот каким-то чудом, божьей помощью и хитрой системой ремней торжествовал над земным притяжением и не падал на мостовую. Приказчик у лавки, лузгая семечки, проводил его взглядом, но тут же переключился на двух гимназисток в светло-синих сатиновых платьицах. Те заметили, заторопились, хихикая. Вера притормозила, глядя на их гимназические платья, и вот уже мальчишка-газетчик бежит навстречу, размахивает «Северским вестником» и выкрикивает, разумеется, о страшном убийстве на вокзале.

Его Вера придержала, сунула пять копеек и пробежала глазами статью на первой полосе. Интересовало ее только одно – кому же поручено дело несчастного офицера-убийцы Семенова.

Ближайшего дворника она нашла на углу – здоровый сутулый мужик прислонился к афишной тумбе, оторвал край плаката и завертывал в него табачок. Там значилось: «Только два дня проездом в Северске маг, волшебный и индийский факир Николо Франчелли». Маг и волшебник в черном цилиндре и кровавого цвета бабочке укоризненно смотрел, как дворник толстыми, поросшими черным волосом пальцами проворно сворачивает цигарку. Железные легкие у человека, мог бы хоть газету для этого употребить, а не курить бумагу с краской.

– А что, отец, где у вас в городе сыскная часть? – спросила Вера, поравнявшись с дворником.

– Это какая сыскная? – равнодушно спросил дворник, облизывая афишную бумажку.

– Эта такая, где следователь Ремезов.

– Платон Сергеевич? – дворник чиркнул спичкой, привычно прикрыл огонек ладонью от весеннего ветерка, гуляющего по Преображенской. Окутался густым дымом, что твой дьявол со старинной гравюры. – Дык на Вшивой горке. По Преображенской, стало быть, а потом все правее забирайте, потом по Целебеевской и сверните на Бунинскую. Да только вам туда зачем? Негодное место.

– Нужда есть, значит.

– Ну тогда вы, барыня, возьмите извозчика, что ноги бить. Он вас мигом свезет.

– Ничего, отец, наши ножки с побежкой, а ручки с подхватом, – сказала Вера. – Будь здоров, не кашляй.

Она сунула ему двугривенный – дворник глухо уронил: «Благодарствую».

Вера любила пройтись, потому что она ногами думала. Буквально вышагивала идеи, выбраживала их. Она и цедила поток внешних впечатлений – холодный ветер с реки Шуйцы, щебет воробьев, грохот пролетки по мостовой, ругань мастеровых у подвальчика распивочной, высокое перистое облако, перечеркнувшее сатиновое небо как жемчужное крыло архангела, – все это собиралось в копилку, звенело и звякало и соединялось в узоры, как осколки калейдоскопа.

Нет ничего лучше, чем хорошая прогулка, особенно когда надо уложить в голове разные соображения. Тем более, это было необходимо, когда она делала первый ход, вступала в новое неизведанное пространство: о, Вера хорошо помнила вчерашнее чувство – будто холодные иголки кололи руки, проходили под кожей, они были будто карамельными и таяли, оставляя легкое ощущение сладости. И тления.

Со вчерашнего дня она вступила на поле новой смерти и везде примечала ее знаки – в вывесках, в пляске воробьев в лужах, в солнце, сверкающем на мокрых булыжниках. Милосердная гостья и безжалостный грабитель, она приходит ко всем, а Вера идет по ее следу.

Как ученый и исследователь предсмертных ритуалов она видела много уходов из жизни – мирных и тихих, где родные и близкие провожают человека и тот уходит, легко ступая по воздушным ступеням, как сказал бы поэт Бальмонт, и тяжелых, когда человек цепляется за существование и все его естество вопит, отказываясь принять приход смерти.

В смерти Оли Мещерской не было легкости. Там были отчаяние, обреченность и что-то еще сверх того, дьявольская неуловимая доля. Вот за ней Вера и кралась по следу – в отличных итальянских сапогах, кстати. На заказ сшитых в Милане.

Она отмахала два квартала, потом притомилась, вскочила на подножку конки и поехала, одной ногой болтая в воздухе. Кондуктору, который к ней сунулся с замечанием, Вера бросила в два раза больше за проезд, и тот отвязался. А уж до замечаний публики ей и дела не было – она занята. Она ловила мысли, как парус ловит ветер: взгляд ее блуждал по лицам и домам, пока не налетел на еще одну юницу, которая, развернувшись вполоборота, смотрела на нее во все глаза. На лице ее читался восторг. Опять гимназистка. Ну да, конечно, она же ищет знаки, но не такие же очевидные.

Вера мысленно плюнула и соскочила. Ловко увернулась от пролетевшей коляски, ответно послала по матушке извозчика, который приложил ее крепким словцом, и пошла по тротуару.

Итак, дневник, который она вчера подобрала, принадлежал Оле Мещерской. Как она и сказала Вене вчера – дочке местного банкира, а следовательно, девушке обеспеченной и избалованной, шестнадцати лет, ученице Первой городской гимназии, прозванной Немигайловской по причине того, что лет двадцать назад предыдущий губернатор, генерал-майор от инфантерии Яков Борисович Немигайло, пожертвовал изрядную сумму на ее строительство.

Предвыпускной класс.

Сейчас Оля лежала на съезжей и, вероятно, равнодушный полицейский врач, мучаясь изжогой, рассуждал о бренности человеческой жизни, глядя на ее белое обескровленное лицо.

Убийца ее был пойман с поличным. Он не отпирался и не сопротивлялся.

Из дневника – до крайности откровенного – было очевидно, что Оля вела беспорядочную жизнь и была в отношениях со многими юношами и мужчинами. И несчастный Семенов, которому она заморочила голову, был ее последним кавалером. Но вот отчего она решила дать ему этот дневник? И почему он ее застрелил – взрослый же мужчина, военный, не экзальтированный поэт-символист?

Все было слишком театрально, слишком напоказ.

Вера завернула на Бунинскую и оказалась на Вшивой горке. Сразу стало понятно, отчего это место носило такое название.

Северск, как и древняя первопрестольная столица наша Москва, Рим или же Константинополь, тоже стоял на некотором количестве холмов. На одних располагались присутственные места, на другом – древний кремль, почти разобранный за ненадобностью и плотно застроенный коровниками и огородами, на следующем – дома купеческие и дворянские. А тут, стало быть, доходные дома, блошиный рынок-толкучка и прочие фавелы, как их привыкла определять Вера после своего бразильского путешествия. Трущобы.

На самой горке стояли доходные дома в четыре этажа, а вниз спускался широкий овраг, покатые склоны которого густо облепили домишки, хибары, шалаши и прочие укрывища, какие никакой человек и жильем-то не назовет. На крышах этих убогих хижин еще кое-где лежал снег.

И все это роилось и шевелилось, человеческие существа, как приснопамятные гоголевские мухи, топтались по всему этому многострадальному пространству, рождая в столкновениях все многообразие человеческих отношений. Вдали сверкала лента реки Шуйцы.

От Вшивой горки пахнуло такой смесью земных ароматов, да еще и сверх того отчаянием и безысходностью, что Вера на миг задохнулась. Отвернулась – почти с усилием – и двинулась к участку. Понятно, отчего полицейские тут располагаются: руку протяни – и вот он, предмет их занятий. Наверное, прямо к порогу волны моря человеческого сыскные дела прибивают.

Уголовная часть на Вшивой горке располагалась в старинном купеческом доме, еще времен екатерининских, в три этажа. Сюда тоже дотянулась благоустроительная длань городского головы, потому деревянный фасад сверкал каплями свежей, еще не совсем застывшей зеленой краски, у входа лежала куча песку и щебня, а мостовая была разворочена. В самом ее нутре, копаясь в каменном крошеве, хмурый мастеровой стучал железным молотком по камням.

Рядом остановился округлый, похожий на жизнерадостного колорадского жучка, господин. Несмотря на ранний час, он был уже подшофе, а может быть, только закончил ночные возлияния и, наоборот, уже успел слегка протрезветь. Щеки его розовели, взгляд был романтически устремлен в туманную даль. Господину хотелось пообщаться.

– А что, брат, сильно похорошел наш Северск при нынешнем голове-то? – обратился он к мастеровому, поглаживая атласное брюшко полосатого жилета.

Тот оперся на молот, поднял хмурый взгляд.

– Да какой, етить, похорошел? Кучу песка вона видите? Там лужа была – в прошлом годе цельная свинья утонула. Богомольцы к ней ходили, к луже-то. Местночтимая лужа была. А как губернатор приехал – лужу и засыпали. Вот и все, матерь его, благоустройство.

Господина как ветром сдуло.

– Уголовная здесь? – коротко спросила Вера, чтя трудовую скорбь по легендарной луже.

Мастеровой неопределенно махнул рукой, и Вера ловко пробежала по доскам, проложенным поперек канав. Маневр городского головы был очевиден: чтобы облагородить Вшивую горку, требовались силы нечеловеческие, и потому он просто перерыл все в округе, чтобы затруднить губернаторские перемещения в заданном направлении и заодно продемонстрировать рвение к благоустройству. Голова был голова, что уж говорить.

Вера прошла сквозь скрипящие сени, миновала городового, который тряс за шиворот какого-то тщедушного гимназиста, и встала посреди зала.

– Где я могу найти господина Ремезова? Из сыскного.

– А вы по какому к нему делу? – поднял глаза ближний чиновник за столом в вольготно расстегнутом кителе защитного цвета. Он макнул стальное перо в пузатую мальцевскую чернильницу прессованного стекла и флегматично ожидал ответа.

– Касательно вчерашнего убийства. – Вера вспомнила, что она барыня, и несколько картинно приложила платок к носу. – На вокзале. Имею новые свидетельства и показания.

Гимназистик в руках у городового выпучил глаза, но тут же обмяк, потому что его тряхнули так, что зубы клацнули.

– Долго ты еще, Шеншин, будешь барагозить? – спросил городовой сурово, и гимназист забормотал, что прямо вот сейчас полностью все осознал и прекратил.

– То-то же!

– Дай ты ему метлу, пусть хоть вход почистит, а то ж засрано все, – посоветовал чиновник. – Извините, мадам, за выражения, тут у нас полиция, не Смольный.

Вера махнула платочком, показывая, что в силах пережить такие слова, и чиновник указал ей в сторону облупленной синей двери. Дело обычное – в таких городках сыскная и полицейская части располагаются вместе, в одном здании, для экономии места и средств. По узкому темному коридору она добралась до комнатки, которую грустно освещало солнце сквозь пыльное окошко размером с газетный лист и два тусклых газовых рожка на стене.

Старший следователь Платон Сергеич Ремезов был в цивильном, удручен и порядочно небрит. Левой рукой он чесал щеку, поросшую жесткой черной щетиной, а в правой держал бутерброд с черным хлебом и тремя крохотными рыбками, каких на Черноморском побережье именуют хамсой. Вера вошла в тот момент, когда он отправлял их в рот – как ненасытный Полифем спутников неугомонного царя Итаки.

При появлении Веры он поперхнулся, торопливо отхлебнул чай. Отвернул голову, утерся, тяжело выдохнул.

– Простите великодушно, госпожа…

– Остроумова. Вера Федоровна. Я проездом в Северске.

– Не ждал визита дамы. Чем обязан? – следователь окинул ее быстрым взглядом человека, привыкшего составлять словесные портреты.

Вера Федоровна Остроумова, роста выше среднего, волосы темные, глаза серые, лицо скорее округлое, подвижное, нос прямой, средних размеров. Сложена… хм… весьма пропорционально в нужных местах. Корсета на гостье он не заметил. Приезжая. Сразу видно.

Одета в темно-зеленый дорожный английский жакет, юбка прямая того же цвета, коротковата – до щиколоток, а в руках смелая для Северска крохотная шляпка с вуалеткой и небольшой матерчатый саквояж, много повидавший, но еще крепкий. Мещанка или обедневшая дворянка… подумал было Ремезов, но белоснежная рубашка со сложной вышивкой и высоким воротом его сбила с толку. Дорогая рубашка. А вот руки при этом у госпожи Остроумовой не барские – длинные сильные пальцы, неухоженные ногти, темная грубоватая кожа.

На лице тоже загар – в прошлом сильный, но уже постепенно уходящий. Черт знает что такое. Учительница, из благородных?

Дама держалась спокойно. Уверенно, уточнил Платон Сергеич, и это как раз и сбивало тонкое чутье следователя. Обычно к нему люди приходили в расстроенных чувствах, а тут совершенная безмятежность – словно они в гостиной разговор ведут за чашкой чая или на гулянии в городском саду встретились.

У Ремезова не слишком варила голова и, признаться, во рту с самого утра маковой росинки не было. В нос как ваты шомполом набили, а грудь тисками сдавило. Сегодня, когда он в присутствие прибыл, вид у него был такой, что сослуживцы сначала потешались – где, дескать, Платон Сергеевич вчера так накеросинился, а потом начали его отправлять домой. Сердобольный Епифанцев собрался уже позвать доктора Рагина, но тут Ремезов замахал руками – мол, он еще живой, а Рагин только трупы и горазд резать.

Самое обидное, что Платон Сергеевич и капли в рот не брал, уж лет пять как, но вот обычно в мае такое на него накатывало – и до середины июня следователь маялся, как невинная душа в аду.

– Так чем обязан? – не слишком любезно повторил он. Бутерброд с хамсой манил. А еще сильнее – кушетка в соседней комнате, куда Ремезов планировал переместиться, как только разберется с бумагами. И тут вот такое явление со шляпкой.

Не баловали его дамы визитами. Он опустил голову к бумагам, заскрипел пером, давая понять, что занят.

Хамса пахла резко, свежо, в голове шумело, будто к порогу комнаты подступало Черное море. Как там у Тютчева? «И море, и буря качали мой челн», «Сады-лавиринфы»… Чушь какая, какие еще лавиринфы, откуда это вообще…

Вера посмотрела на него с сочувствием, взяла стул у стены и переставила к столу. Следователь поднял глаза. Заинтересовался. Стул этот был железный и весил пуда два, отлит давно, в честь юбилея прошлого городничего – так сказать, оригинальный подарок местного купечества, – и всегда служил предметом шуток для Ремезова. Неприятным просителям он всегда предлагал подвинуть стульчик ближе и присаживаться.

– Гляжу, плохо вам?

Она перегнулась, взяла стакан с недопитым чаем – следователь дернулся, но в висках так заломило, что он аж прилег грудью на стол.

– Погодите немного…

В голове стучало и ломило, стена, оклеенная полосатыми зелеными обоями, пошла белыми пятнами, Ремезов порывисто задышал. Помру вот на работе, подумалось ему. И хамсы даже не поем. Еще и чай унесли. Тоска.

Дама меж тем вышла, а затем вернулась.

– Пейте. До дна.

Ремезов сосредоточил взгляд. В стакане кружилась мутная быстрая взвесь бледных чаинок, между которыми медленно вращались сухие ломкие кусочки чего-то, что следователь определил как цукаты. Пахло чаем и еще каким-то перечным, нездешним запахом.

– Не боитесь, Платон Сергеевич, я вас не отравлю.

Ересь какая-то. Травки. Что за чушь? Разумеется, не отравит – кто б додумался травить следователя посреди присутствия.

Ремезов пробормотал, что вовсе и не боится, и пригубил. Пахло чаем и слегка какими-то незнакомыми цветами. Вкус был своеобразный – томно-болотный, как бы определил Ремезов. Он поймал один из цукатов, раскусил и закашлялся. Горечь обожгла рот.

– Гадость какая! – Он сплюнул в платок и выбросил. Что за мерзость! И с чего он позволил хозяйничать здесь этой…

Он с изумлением понял, что боль в висках растворилась. Ясно стало в голове, прозрачно и светло, как в деревенской избе на Чистый четверг. И в носу посвежело и грудь уж не давит. В глазах аж защипало. Следователь распрямился, вдохнул полной грудью и еще раз взглянул на гостью глазами, омытыми неожиданной слезой благодарности. Которую, впрочем, он тут же смахнул двумя пальцами от переносицы, потому как не велит «Инструкция чинам сыскных отделений» слезы лить при посетителях.

– Ну что, легче вам, Платон Сергеевич?

– Значительно. – Следователь наконец смог разглядеть посетительницу. Ну никак он не мог угадать, что ее привело к нему. – Что это?

Он кивнул на стакан. Внутри у него все как-то даже искрилось, как после шампанского. Посетительница сразу сделалась ему симпатична, он закинул бутерброд с хамсой в ящик стола и приготовился внимать.

– Это сушеный помет игуаны и печень ягуара… шутка, шутка. – Вера Федоровна замахала шляпкой, глядя, как следователь побагровел. – Это гелиотроп элегантум и цеструм чилийский. Отменное средство южноамериканских туземцев. Помогает при болезнях дыхания и оказывает общеукрепляющее действие. У вас же это ваше недомогание каждый раз в это время?

Ремезов кивнул. Он, признаться, растерялся – с подобным поведением ему еще не приходилось сталкиваться. Вера Федоровна была одета респектабельно, даже богато – глаз у Ремезова был наметан, он оценил и удобный крой дорожного платья, которое совсем не стесняло движений, и вышивку на рубашке, и высокие ботинки со шнуровкой. Но слишком уж сверкали серые глаза, и двигалась она так, словно привыкла совсем к другой одежде. В движениях резка, в поступках быстра и самостоятельна. И не замужем – кольца на пальце нет. Стало быть, с кем-то прибыла в город.

– Так вот, это у вас сенная лихорадка, она же лихоманка, как в народе говорят, – продолжала Вера Федоровна. Голос у нее был низкий, бархатистый. Богатый голос. – Неужто вам не говорили? Цветет тут какой-нибудь цветок, который вы не выносите.

– Да я весь этот город не выношу… – Следователь вздохнул. – Верите, я всех наших эскулапов обошел! У самого Малютина был! В Киев ездил! Все руками разводят – нет, мол, причин, здоров как бык. А что до лихорадки – сказали на улицу не выходить, дышать через платок. Как будто я могу, как барышня, с платком по городу бегать. Надо мной весь Северск потешаться будет. Так что сердечно вам благодарен, вот от всего сердца благодарен за такую микстуру, Вера Федоровна.

– Я вам оставлю отвар, пейте утром по две ложки, – улыбнулась Вера.

Ремезов обрадовался как ребенок – шутка ли, пять лет мучается, как прибыл в Северск. И только вот госпожа Остроумова его избавила от этой напасти. Так что он готов, готов от всего сердца помочь ей в ее деле, если это будет в его силах.

– По правде сказать, у меня несколько необычная просьба. – Вера задумчиво вертела в руках небольшую книжечку в зеленом сафьяновом переплете. – Касательно вчерашнего убийства на вокзале. Нельзя ли мне взглянуть на тело погибшей?

– Так… – Ремезов растерялся еще больше. И чтобы потянуть паузу, вытянул портсигар, достал папироску. Вера бросила быстрый взгляд на него, и на мгновение следователю показалось, что она тянется попросить у него папироску, но он тут же отмел эту мысль. Кажется, она не из таких. А из каких? Что за птица залетела в прокуренную комнатушку сыскного отделения города Северска, где уже пятый год томится Платон Ремезов, усланный в этот заштатный Можай за слишком длинный язык и собственное мнение, расходящееся с начальственным?

– А чем, собственно, вызван такой необычный интерес?

Вера сжала книжечку и подалась вперед. На лице ее вдруг проступило выражение хищное и до того причудливое, что Ремезова мороз пробил.

– Понимаете, я ученая, – сказала она. – Я антрополог.

– А чем, простите, занимаются антропологи? – Ремезов окутался дымом, резкий вкус табака немного отрезвил его.

– Изучают быт и верования разных народов, туземных чаще всего. Но я занимаюсь антропологией смерти.

Ремезов закашлялся. И снова его накрыло то необычное, искрящееся чувство, и к нему примешивается страх – как будто с ледяной горы вниз следователь летит, а гора высокая, выше тех, что на льду Шуйцы на святки сколачивают и елками обсаживают. Далеко лететь, конца не видно.

– Однако выбрали вы себе занятие… – выдохнул он. – Где же такому учат?

– Положим, в Оксфорде. Так вот, так уж вышло, что я была свидетелем вчерашней трагедии на вокзале. Когда застрелили Олю Мещерскую.

Ремезов поморщился. Скверное дело. Не потому что темное – тут как раз ясно все, убийца пойман с поличным, сидит в камере, зубами, вон, клацает и в одну точку смотрит. Эх, а ведь боевой офицер, и поди ж ты, накрыло как бедолагу. И не потому что Оля Мещерская – дочка Виктора Мещерского, главы северского отделения Южнорусского промышленного банка. А потому что ползут пересуды от таких дел по городу, и грязь липнет к людям, и мерзко все это. Не должны шестнадцатилетние девочки путаться с офицерами вдвое себя старше и уж так умирать точно не должны.

– Это, значит, для вас интересный случай? – хрипло спросил Платон Сергеевич. – Там, в холодной, совсем девочка лежит. Ей бы жить и жить, замуж выйти, детей рожать, мужа радовать. А ее сейчас наш Рагин рассматривает, как этот ваш… препарат в анатомическом музее. Нечего вам там делать, Вера Федоровна. За лекарство спасибо, но, увы, никак вас к телу пустить не могу.

– Я потому и пришла, – серьезно сказала Вера. – Оля нехорошо умерла. Неправильно.

Ремезов резко затушил сигарету, закашлялся, отпил лекарственный чай. Хотел сплюнуть, но сдержался.

– Как будто можно правильно! – возмутился он. – Вы меня извините, но раз уж разговор повернул в такие материи, то я начистоту буду. Вы себе выбрали очень странный предмет для увлечения, а я, знаете, повидал смерть. Очень даже повидал.

Взгляд у него стал жесткий.

– Я, знаете, и в переделках в Ляоляне, и при Шахэ побывал. Холм одного дерева – не слышали, Вера Федоровна? А на этом чертовом холме все друзья полковые у меня полегли, прежде чем мы его взяли. А на черта, спрашивается? Чтобы потом японцам отдать? Так вот я здесь сижу не для того, чтобы ваше праздное любопытство удовлетворять, и девочка эта – вовсе вам не игрушка для развлечения. Антрополог… – с горькой усмешкой повторил он. И еще раз отхлебнул чайку – по телу прямо мурашки побежали, и мысль у следователя тоже куда-то побежала, и внимание его потекло куда-то в сторону соседней комнатки, где кушетка.

К его удивлению, Остроумова не стала спорить.

– Понимаю, Платон Сергеевич, – сказала она. – Что ж, спасибо за уделенное время, не смею вас задерживать. У вас дела важные, куда уж нам.

– Вера Федоровна, прошу вас, не обижайтесь, – на Ремезова накатила сентиментальность – как будто он рюмки две уж выпил и с отвычки захмелел. Давно такого не было – вот уже и войну вспомнил.

Остроумова улыбнулась и встала. А высокая какая, изумился Ремезов, выше него будет!

– Всего доброго, Платон Сергеевич. – Она вернула стул на место у стены и вышла. И в то же время следователя потянуло на кушетку, да с такой силой, что он едва доплелся до спального места и забылся сном небритого младенца.

Глава четвертая

Алым и лиловым цветет лиана тимбо и дарит она покой сердцам, а если переусердствовать с дозировкой, то и вечный.

Если же к отвару гелиотропа и цеструма чилийского добавить в умеренном количестве растертые цветки лианы тимбо ботикарио, которую европейские ботаники называют Dahlstedtia pinnata, то возникнет не только лечебный, но и седативный эффект. Сперва сила гелиотропа и цеструма будет разгонять сердце и прояснять разум, потому что оба этих растения принадлежат к горячим и усиливают теплую сторону человеческого тела. А потом прохладное дыхание цветов тимбо окутает человека и он погрузится в целебный сон. Долгий и продолжительный.

Вера спокойно прошла через зал – суеты и шума и без нее хватало, потому как на съезжую как раз доставили компанию крепко повздоривших извозчиков. Один из них, в фирменном синем кафтане, густобородый и крепко сбитый, помоложе, наседал на другого – тощего, с бородкой клинышком и мелкими поросячьими глазами, уж ветхого годами. Одет второй был не в пример хуже первого и по всему проходил по разряду ванек – захудалых мужичков, которые приезжают в город из окрестных деревень и ютятся на постоялых извозчичьих дворах, где спят по десять человек в одной комнате вповалку, едят одну луковицу на троих и кулаком закусывают, а на промысел выезжают ранним утром или ближе к полуночи, чтоб не гневить городовых и горожан худыми лошадьми и дрянною упряжью. Кой его черт погнал посреди бела дня на заработок – поди разбери. Из шума и склоки, которая продолжалась в участке, было ясно, что ванька в нарушение всяческих негласных правил перехватил дорогого клиента у городского извозчика, а тот, значит, обиды не стерпел и нанес ему оскорбление действием. Каковой след действия расплывался под глазом ваньки-старичка. Тот, в свою очередь, призывал в свидетели Матерь Божию Заступницу и господина пристава, выставлял бородку, щерил мелкие зубы и мелко плевался во все стороны.

Через присутствие можно было караван провести – никто б и глазом не моргнул.

Вера миновала свару, подхватила в углу развесистый цикас в горшке – его она приметила при входе. Пригнулась, вошла в двери. За ними обнаружилась узкая каморка, где переодевались двое городовых. При виде дамы с вечнозеленым веником они замерли – в кальсонах и со штанами в руках.

– Рагин где? – коротко спросила Вера, нависая над ближним полицейским и покачивая перистыми листьями. Городовой – белобрысый мужичок, такой белый, будто его в известковом растворе вымочили, – заморгал белыми ресницами, выпучил прозрачные до пустоты глаза.

– Да как обычно, ваше… барыня.

– Посылка ему, – сказала Вера нетерпеливо, – цветочный салон мадам Эпитэффи. Для освежения воздуха. Саговник поникающий. Там – это где?

– Так по коридору до конца и направо, – оживился второй городовой, упираясь ногой в штанину.

Вера удалилась, оставив их в смятении.

До конца и направо – там была лестница вниз, в подвал.

В обители доктора Рагина было холодно. Свет проникал через узкие окна цокольного этажа, кирпичные стены, небрежно заштукатуренные, покрывал тонкий, как смертный пот, конденсат. Вера выдохнула облачко пара и невольно начала думать, где тут в стенах устроены ледники и откуда они загружают лед – должно быть, с Шуйцы зимой.

Доктора не было, дверь в соседнюю комнатушку была приотворена, оттуда доносился звон склянок, но все внимание Веры приковало тело под простыней. Она поставила горшок на стол. Подняла простыню.

Оля Мещерская – белая, почти фарфоровая, прозрачная! Еще красивей, чем тогда, на вокзале. Вера наклонилась над телом. Внимательно рассмотрела лицо, нос, тронула рукой в перчатке бледные губы, осмотрела слизистые губ, не упуская мелких темных точек кровоизлияний, провела ладонью над грудью, животом, почти касаясь его подушечками пальцев.

Она не в первый раз видела мертвое тело, но каждый раз поражалась, как меняется человек – даже самые вульгарные и опустившиеся люди, умерев, обретают подобие благородства. В оставленном теле есть величие опустевшего храма.

Оля была рядом, совсем недалеко, за той гранью, которая не видима живыми, но явно ими ощущается.

Вера задумалась, заколебалась. Потом все же достала из кармана небольшие ножнички и срезала прядь темных волос.

– Исключительной красоты девушка, – раздался голос позади.

Вера обернулась, рука ее дрогнула, и она голым запястьем прикоснулась к мертвому телу. Набросила простыню и стремительно отошла от стола. Тоска захлестнула ее, такая тоска, что, будь она водой, ни за что не выплыть, не выгрести.

Она потянулась взглядом к бледному окну под потолком, вдохнула воздух, пропитанный запахами эфира, сулемы и спирта. Да, спирта особенно.

Если Ремезов был трезвенник и безвинно мучился от сенной лихорадки, то доктор Рагин был мертвецки пьян и этим, очевидно, наслаждался. Довольно молодой, среднего роста мужчина в халате поверх костюма стоял в дверях той самой каморки. Если он тут с утра рядом с телом, подумала Вера, то неудивительно. От стола, накрытого простыней, шел холод, который гнал по ее спине мурашки.

– Да вы не стесняйтесь, милое видение, не стесняйтесь. – Доктор помахал колбой, в которой, очевидно, плескалась сорокаградусная аква вита. – Говорил мне брат Келлер не соединять кокаин с алкоголем, да теперь уж, видать, поздно.

Он разлил содержимое колбы по пробиркам, гнездящимся в приборной стойке. Ноги у него уже в пляс шли, а рука была твердая. Подумал, начал возиться с пузырьками темного стекла, отколупывать ногтем плотно притертые крышки.

– Вам не предлагаю, дорогой призрак, вы же… как же там… дыша духами и туманами… а не сивушными маслами.

– Доктор, вы осматривали тело?

– Ну разумеется, это же моя обязанность. – Доктор откупорил склянку, и до Веры долетел яркий запах лимонного эфирного масла. – М-м-м… профессиональная…

По какой причине полицейский врач себе позволяет пить в покойницкой, Вере было решительно все равно – жизнь человеческая есть юдоль печали, и причин нализаться до положения риз у человека может быть великое множество. Ей ли не знать – за карточным столом вечерами у папеньки люди не то что состояния, ума порой лишались. Однако же сможет ли доктор Рагин подтвердить ее наблюдения?

– Тогда вы заметили, что Ольга не была девушкой? – нетерпеливо спросила Вера. Едва ли сюда ворвутся городовые со штанами наперевес, в броне сермяжной, но все же стоило поторопиться.

– Помилуйте, это и без осмотра было ясно. – Доктор капнул в первую пробирку пару капель из пузырька, посмотрел на просвет, поболтал скальпелем. Отпил. – М-м-м. Стоит добавить веточку повилики… Туманны ваши лики, протяжны ваши крики…

– Доктор, да вы поэт, – она подошла ближе. Только дурных символистских стихов возле мертвого тела не хватало. Так и есть, налился как клюковка, поняла Вера, был Иван, а стал болван.

– Прошу вас, соберитесь. Про Олю Мещерскую расскажите. Что вы выяснили при осмотре?

– Господи боже, ну вам-то там зачем это? – доктор указал дрожащим пальцем наверх. – Ну конечно она не была девушкой! Как же мне не знать, когда мы с Оленькой вместе… целых две недели…

Рагин сел на стул, нечетким движением поставил пробирку в стойку и поведал Вере историю яркой и быстрой любви, которая случилась у него с Олей Мещерской на нынешние святки. Мороз, солнце, санки, горки, искрящийся мех шубки, поцелуи обветренных губ, и ее легкость, легкость необыкновенная, и взгляд, сводящий с ума, и заря, визжащая о любви, и все ее юное презрение, и чуть заметное дрожанье руки…

Она бросила его в конце января, и с тех пор Рагин покоя себе не находил.

– И офицер этот… какой офицер… откуда офицер? Что за фамилия такая – Семенов? – изумленно спросил он. – Чушь какая-то, а не фамилия. Ладно бы Шеншин, я бы понял.

Он растер кулаком висок, поднял сухие воспаленные глаза на Веру.

– А вы настырный призрак.

– Не представляете насколько. А следы употребления кокаина вы тоже обнаружили? Кровоизлияния слизистой? Раздражение носоглотки?

– Господи, что за скучное видение, – сказал Рагин. – Разве это важно, когда она – там?!

Он указал в сторону стола, задел стойку и чуть не опрокинул все пробирки. Вера легко переступила ботинками, отходя назад. Сочувственно поглядела на доктора. Большего от него добиться было невозможно. Рагину бы поспать. Пора исчезать, как и должен это делать любой добропорядочный призрак.

Она вышла не прощаясь.

Городовых в каморке уже не было, и Остроумова покинула сыскную часть никем не замеченная, потому как спор между извозчиками все еще продолжался и настырный дедок призывал теперь в свидетели Господа Бога и портрет государя императора на стене.

Стоило пройтись, подумать, и она спустилась мимо Вшивой горки к набережной Шуйцы. Вид там был совершенно пасторальный. На том берегу расстилались тучные, как сказал бы старинный писатель, луга, где паслись многочисленные стада, среди которых бродили пастухи. И вероятно, пели свои унылые простые песни. Вера отсюда не слышала. За лугами вставал златоглавый Знаменский монастырь, а за ним синели у горизонта Чичиковы холмы.

Внизу по желтым пескам текла Шуйца, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок или грузными стругами, везущими зерно, дабы оделить алчный Северск хлебом. Утоптанная дорога вилась на высоком берегу, а вниз, к воде, сбегали быстрые тропинки. Козы провожали Веру ленивыми взглядами дьявольских желтых глаз, когда она спустилась к реке, присела на бревнышко и принялась прутиком чертить на влажном песке. Следовало уложить в голове все, что она узнала.

В дневнике Оли о докторе Рагине ни слова – или это была совсем уж незначительная интрижка для нее, или имелись еще такие же книжечки в сафьяновых переплетах. Начиная с прошлого лета, с того самого рокового времени, когда Оля Мещерская накрыла лицо платком, подставляя губы поцелуям господина Малютина, с тех самых пор в ее дневнике было много заметок о любовных победах (которые больше походили на ее жертвы), но все они были под литерами. Приказчик Н. Гимназист Ш. Корнет К. Был там и поручик С. Но доктора Р. не было.

Еще Веру занимал кокаин. У Оли Мещерской, разумеется, были деньги, однако пойти в аптеку и купить бодрящую продукцию немецкой фирмы «Марк» она не могла. Нет, конечно немыслимо. Город маленький, родители у нее – люди известные, и, конечно же, до них мигом донесут о запретных пристрастиях дочери. Да и аптекарь бы не продал.

Эрго – кто-то покупал ей кокаин и это был не доктор Рагин (что логично), потому что он наверняка использовал бы это как повод продолжить отношения. А Ольга между тем порвала с ним еще в январе, когда повстречала Семенова. Первые записи о нем датированы концом января. Встреча на катке. Оля с подружками и классной дамой, суббота, вечер. А там офицер Семенов. Летел быстро, как пуля, и лед разлетался под коньками.

Как пуля. Семенов ей и покупал? Или был кто-то еще? Только ли безумие легкомысленной молодости здесь или что-то еще? Зачем Оля так поступила, для чего играла со смертью? Не потому ли, что на самом деле умерла прошлым летом?

– Кто покупал Оле Мещерской кокаин? – повторила Вера, подхватывая прутиком солому, принесенную волной. – И почему все-таки Семенов ее застрелил? Из ревности? Что за глупый, нелепый поступок.

Разумеется, Вера Федоровна уже была в тех летах, когда понимаешь, что людям свойственно поступать нерационально и чаще всего во вред себе. Все, что погибелью грозит для сердца смертного, таит неизъяснимы наслаждения. Мало ли молоденьких дурочек гибнет по своей вине?

Кончают с собой офицеры и их любовницы, чиновники по особым поручениям и простые регистраторы, разорившиеся дворяне, промотавшиеся купцы, телеграфисты и машинистки, крестьяне и священники, гимназисты и гимназистки. Глотают крысиный яд, стреляются, прыгают с моста, вешаются. Смерть широкими шагами гуляет по стране, и кого можно удивить обычной любовной драмой? Ремезов прав. Но что странного в этом деле, мимо чего она не может пройти?

Дневник Оли Мещерской.

Это был путь девушки, которая с прошлого лета погружалась в ад и отчаяние все глубже – так глубоко, что в конце концов не выплыла.

«Оба – и убийца, и жертва, – ведут себя странно, – подумала Вера. – За жертву говорит дневник, по следам которого надо пройти, а с убийцей все-таки надо поговорить».

– Вероятно, придется вернуться к господину Ремезову и выложить карты, – вздохнула Вера. – Но сначала обед. И покупки. Интересно, как там Веня?

Над водой проплыло сочувственное мычание. Мимо в лодке двигалась корова, колебля на лоне залива лиловые тени берез.

Вера поднялась на высокий берег, посмотрела, как нежно зыблется жемчужная гладь Шуйцы под апрельским ветерком и вдаль по ней плывет рыжее парнокопытное.

На воде плясали блики, изменчивая сеть ярких осколков света, разбитых игрой волн. «Мы принимаем жизнь, как эту игру света, – подумалось Вере, – считаем эти блики реальностью, а они лишь танец света на шелковой плоти воды. Наш разум – радужная пленка на поверхности. Подлинная реальность глубока и неизмерима, мы ощущаем ее изгибы, но не ведаем, какими изменениями она порождена. Что за темные чудовищные тела движутся там, в глубине, двигая упругие пласты воды, мы не ведаем, но вот возникает рябь на поверхности – и мы говорим: эпидемия, война, революция. Убийство, наконец».

Вера помахала, и проезжающий мимо извозчик принял ближе, поравнялся с ней.

– В «Гранд»… – сказала она, усевшись. Задумалась, поглядела на широкую мужичью спину. Здоров был детина, мощная шея поросла рыжеватым волосом, жестким на вид и похожим на лошадиный. На шее у извозчика сидела муха, изворачиваясь и потирая лапками, будто радуясь удачной сделке, и суетливые ее движения навели Веру на другую мысль.

– А свези меня, сперва, братец, на толкучий рынок, есть у вас тут такой?

– Как не быть, есть, – проворчал извозчик, хлопнул вожжами и тронул с места лошадь. Ехал он осторожно, даже бережно, отметила Вера – берег и упряжь, и лошадь, хотя вид у него был вполне исправный – и пролетка, и фирменный кафтан, и картуз новый, сразу видно, не голь перекатная.

– А скажи, дружок, как тебя зовут?

– Тимофей, барыня, – пробурчал извозчик. Мимо – вспять – потекла Шуйца, медленно проматывая облака, гусей и радостные ветлы над водой, веющие на ветру светлой зеленью. Березки на том берегу махали руками, как девки в сарафанах.

– А по батюшке?

Извозчик даже обернулся, уставил на Веру удивленный серый с прозеленью глаз.

– Андреич.

– Скажи, Тимофей Андреич, где тут трактиры для вашего брата?

– Трактиры… – задумался извозчик, почесал бороду и начал излагать. Хорошая барыня, обходительная, да и день хорош – чего ж языком не почесать?

Доктор Авдеев между тем заполнил свой медицинский саквояж под завязку в местной аптеке Келлера, заглянул в Коннозаводческое собрание, где ему сообщил консьерж с сонными глазами, что для вступления в клуб, естественно, требуется рекомендация, но если он желает, то после шести у них ресторан открыт для всей приличной публики, и доктор Малютин всегда в шесть с половиной ужинает.

До вечера времени было еще более чем достаточно, поэтому Авдеев направился в «Гранд» передохнуть, а если повезет, так и повидаться с Верой.

Он переоделся, сменил дорожную парижскую куртку на светлый серый пиджак, немного легкий по московской погоде, но для Северска в конце апреля в самый раз – днем уже припекало, и небо начинало выцветать, обещая к середине июня невыносимую жару. Доктор искренне надеялся, что они к этому времени уже будут в родном Замоскворечье – и лично он – в тенистой прохладе своего флигеля, скрытого от основного дома за густым яблоневым садом, насаженным еще дедом, Мардарием Остроумовым, и вошедшим сейчас в самую силу. Там росли «антоновка», «штрифель полосатый», «царский шип», «пепин литовский», «ранет», «заячья пипка» и еще сортов двадцать, Авдееву неведомых. Осенью по крыше так лупили яблоки, что доктор иногда заснуть не мог. Но все равно – хорошо у него во флигеле!

«Хорошо там, где нас нет», – мрачно подумал он, спускаясь вниз. В курительной комнате стоял чад, хоть топор вешай, в углу два господина яростно спорили о деле Бейлиса, и доктор переместился во входную залу, где попросил чаю и уселся в кресле со стопкой газет.

Краткий миг покоя, золотой слиток дня, вложенный ему в руки, – серый лист газеты, пахнущий свежей краской, – звон мухи под потолком, которая билась в хрустальные электрические люстры, тишина и покой. Хоть немного покоя, пока Вениамин Петрович не прочел известие, что похороны Ольги Мещерской пройдут завтра на Первом городском кладбище, отпевание состоится в церкви Варвары Великомученицы. Тут он свернул газету, прицелился и пришлепнул муху, которая, себе на беду, присела на столик рядом.

Никакого покоя в этом городе.

Так он и сидел, делая выписки из четвертого номера прошлогоднего выпуска «Вестника психологии, криминальной антропологии и педологии», который захватил с собой в дорогу из Москвы. Наконец руки дошли. Когда он дошел до опытов по внушаемости и гипнотических приборов Артура Шожжеки, в залу вошла Вера. Следом ввалился швейцар с двумя большими узлами, набитыми каким-то тряпьем, и пирамидой коробок. Самая объемная была, очевидно, шляпной, и доктор приободрился: если Вера решила пройтись по магазинам, все не так плохо, это здоровый инстинкт всякой разумной женщины, особенно если она не стеснена в средствах.

Однако на кой черт ей понадобилось тряпье?

– Очень хорошо, что вы здесь, – Вера сняла перчатки, перевела дух. Поймала коридорного и указала на вещи. – Снесите это в мой номер, будьте любезны.

Присела на диванчик.

– Я побывала в уголовном, повидала жертву, пообщалась с местным полицейским врачом – о, там такая трагедия, Вениамин Петрович, я вам потом расскажу. Познакомилась со следователем по уголовным делам. Там, кажется, тоже трагедия или серьезно расшатанные нервы. Вам не кажется, что многовато трагедий для такого сонного городка?

Авдеев неопределенно пожал плечами. Не корми фобию, не подпитывай иллюзий, не позволяй больному развивать и строить его воображаемый мир.

– Осмотрела тело. Девушка употребляла кокаин.

– Обычное дело, – сказал доктор, потому что молчать уже было неприлично. – Его же сейчас даже в зубной порошок добавляют. Я сам выписывал лет пять назад вам лекарство от головной боли, помнится, с кокаином. Разумеется, если переусердствовать, то кокаин может быть токсичен, как и любое вещество.

– Кока принадлежала Великому Инке, кока есть тело мамы Коки, дар богов людям, – сказала Вера. – Если бы я знала про ваше лекарство, конечно же, не стала бы принимать. Дар без благодарности становится ядом.

– Что поделать, – развел руками доктор. – В другой раз заварю вам дубовой коры, она же вас не оскорбит?

– Никоим образом. – Вера постучала по столу и выжидательно посмотрела на него быстрыми серыми глазами. – А вы что-нибудь узнали?

– Ничем не порадую, – вздохнул доктор. – Малютин будет в клубе только вечером. Тогда я с ним и сведу знакомство, раз уж вам так хочется. И вот еще…

Он протянул газету, указав на известие о похоронах.

– Хорошо, что успела, – сказала Вера. – Тогда я пойду отдохну, а вас, Венечка, ждет Малютин.

– А что, собственно, я должен узнать?

Вера пожала плечами.

– Все. Есть ли у него кабинет с приемом пациентов, или он семейный доктор, факты из его практики, какие-то байки, заодно попросите совета – скажите, что у вашей пациентки обострение. Как раз из-за того, что она стала свидетельницей убийства Оли Мещерской. Оцените его эмоциональное состояние и реакцию, как будто вы допрашиваете очень хитрого больного, который хочет скрыть симптомы, симулирует здоровье и намерен досрочно выписаться. Все же он близкий друг Мещерского и человек, растливший его дочь. Только не подавайте виду, что вы это знаете! Сыграйте молодого специалиста, который консультируется у профессора, ему должно это польстить. Статусные мужчины любят, когда им оказывают почести. Все мужчины это любят.

Доктор Авдеев оскорбился и немедленно заметил, что он совсем не таков и ему как раз органически близки идеалы демократические, и профессиональное товарищество, а вовсе не иерархия – вот что соединяет всех врачей, и очень нелепо ставить его в подобное унизительное положение, заставляя играть роль начинающего врача, в то время как его сам профессор Бутаков…

Тут он замолчал и поджал губы, глядя, как веселится Вера. Не выдержал и сам улыбнулся.

– Сдаюсь! – поднял он руки.

– Вот и славно. – Вера поднялась, шелестя юбками. – Увидимся за чаем.

Глава пятая

Некоторые помнят себя с двух лет, некоторые с трех, большинство с четырех. Вера помнила, как прожила несколько жизней. Первая – самая радостная, размытая, но безотчетно счастливая, длилась от рождения до трех лет. Там были старенькая нянюшка Агафья и мама.

Кормилиц мама не брала, хотя Федор Остроумов мог хоть целую деревню белокурых крестьянок нанять для этой цели – отчего-то в народе считалось, что у блондинок молоко полезнее.

Весь мир тогда заключался в ее детской, и все, что наполняло Веру тогда, было озарено светом этого тихого счастья. Все, что они делали тогда, было хорошо – гуляли по двору, кормили смешных пестрых голенастых кур, подавали странникам и странницам, заполнявшим в воскресные дни остроумовский двор.

Во второй жизни появились отец, книги и числа. Папа был большой, борода у него была колючая и уже с сединой (он был старше мамы). От него пахло кислым табаком и железом – в те дни он как раз заканчивал строить корпуса новой остроумовской фабрики и сутками пропадал на стройке.

Книги были самые разные – уж на них отец не скупился: детская была завалена книжками «Товарищества Вольфа», самыми разными – и сказками Гауфа и Андерсена, и классикой вроде «Робинзона Крузо», и современными, такими как «Принц и нищий» или «Хижина дяди Тома», и историческими романами Вальтера Скотта, и детскими журналами – сколько для альбомов она вырезала картинок из «Задушевного слова», «Детского чтения» или «Родника»!

А числа стали первым образом бесконечности, который ее пленил. Вера до сих пор помнила холодный, до мурашек, восторг, который ее охватил, когда она поняла, что числа способны увеличиваться и что конца этой череде чисел нет и быть не может. Какое же было счастье – исписывать листы в альбоме бесконечной вереницей чисел, покрывая вечность паучьей вязью арабских цифр. Она будто созидала ледяной мост через космическую пустоту, подчиняя кипящий вакуум железному порядку умных чисел. На короткое время математика так захватила ее, что Вере, казалось, больше не нужны будут слова и она способна передать все оттенки смысла без них. Грустно ли ей было, и она чертила, безусловно, одиннадцать или сто одиннадцать, потому что единица – это одиночество, а что может быть грустнее, чем удвоенное или утроенное одиночество? Весело – значит, надо рисовать семерку или пятерку, веселые цифры, размахивающие локтями. Тройка – язык, озорство, шалости, двойка – изгибчивая нежность, четверка – сосредоточение, проистекающее от удвоенной нежности или от противоречивого соединения одиночества и озорства – так мрак и ночь в древнегреческой мифологии рождали свет и день, шестерка – злое веселье, одиночество, сложенное с праздником, или же удвоенное озорство, восьмерка – бесконечное сосредоточение и какое было ее счастье, когда она узнала, что восьмерка на боку и есть символ бесконечности. Значит, не она одна так понимает и видит числа, значит, Вера права – математика – универсальный язык, который в будущем отменит все границы между людьми!

А дальше Вера соединяла эти числа-чувства, пользуясь правилами арифметики, расширяя ловчую сеть восприятия и набрасывая ее на все, что попадалось на глаза. Вот смотрите, как нервно ходят гнедые в папиной коляске, дышат порывисто и дрожат упругие девятки их ног, а четырежды девять будет тридцать шесть, что значит прогулка, шалости и конфеты Абрикосова. А вот изогнутая девятка санок – полозья звенят, ветер бросает в лицо колючий снег, колючая борода папы, и елки, и высокие горки, нежные как двойка и безумные как семерка.

И тридцать один – горе, веселье, кончающееся одиночеством. В тридцать один мама умерла. Чахотка.

Тогда мир в первый раз переломился и наступила третья жизнь. Жизнь без нее.

Солнце и апрельское небо, полное болезненно-яркой синевы, ломкий белый лед по краям грязных луж и черные единицы галок, которые кружили над кладбищем, а потом расселись, как старухи, по березам, как на картине Саврасова.

И числа, числа, числа повсюду – весь мир был ими покрыт, и все они были единицами. Сколько бы она ни старалась, она – одна – единица и единица, одиннадцать, ей теперь всегда будет одиннадцать, и больше Вера не хотела считать.

Она прошла эту цифровую бездну насквозь и вышла с прозрачными серыми глазами, которые теперь одновременно смотрели на предметы этого мира и видели что-то еще. Она отреклась от чисел, сожгла все свои альбомы, но ради чего? Ее разум требовал пищи, требовал историй, грыз предметы и образы мира, испытывал их на изгиб, разрыв и прочность. Истории, истории, истории – она заполняла себя историями до отказа, проживала любовь Тристана и Изольды, обжигала руки золотом Нибелунгов, следовала за грустным лебедем Лоэнгрином и трагичным Дон Кихотом в его безнадежной борьбе, танцевала с Кармен и слушала обольстительные речи Дон Жуана, и шла дальше, дальше, скользя пальцами по корешкам и золотым обрезам. Папа пропал с головой в картах и бильярде – с утра до вечера в его комнатах стучал мел, гремели шары, билась посуда, цыгане орали песни, гитары и мониста звенели, а скрипки рыдали человеческими голосами. Там пили и играли по-крупному, но игра больше Веру не занимала как прежде. Раньше это было забавно – как следить за игрой изображений в зоотропе, калейдоскопе или за картинками в волшебном фонаре или играть в английские пузеля, складывая вырезанные из дерева или картона кусочки сложной картины в одно целое. Вера прежде чувствовала удовольствие, «складывая» таким образом папиных игроков – раз, два, три, – и вот он, голубчик, потеет оттого, что ему не та карта пришла.

Теперь же все было бессмысленно и пусто, словно соткано из дыма, и Вера бредет сквозь этот дым, и только книги уводят ее прочь.

А маленький Поля – младший ее брат Аполлон – шатался по пустому, заброшенному дому один, и Вера не могла его утешить, обнять: ей нужно, чтобы ее саму кто-нибудь утешил. Конечно, рядом были слуги и приходящие учителя, гувернер у Поли и гувернантки у нее – о, папа нанимал их десятками и менял едва ли не каждый день. Поначалу Вера не хотела никого видеть, но потом она бы, может, и не отказалась от толковой гувернантки, но у Федора Остроумова планка была слишком высока. Он хотел, чтобы гувернантка заменила Вере мать, чего, разумеется, требовать никак было нельзя.

Так прошел год и второй. Опять зима, ее день рождения, и единица сменилась тройкой, Вера обещала себе перестать считать, но веселая тройка шевелилась у нее во рту, толкая на авантюры. Она впервые удрала из дома. Улучила момент, когда дворник Анисим о чем-то встревоженно говорил с кухаркой, и шмыгнула в открытые ворота. План был простой и надежный, как швейцарские часы, – недалеко, в книжную лавку в конце улицы, а потом в кондитерскую за смородиновой пастилой и ананасными кубиками в шоколаде. Она родную Знаменскую знает как свои пять пальцев, что может случиться?

Стоял апрель – холодный, полный снега, апрель, такой же больной, как и тогда, два года назад. Вера куталась в шаль, которую накинула поверх шубки, и все равно ей было холодно. Книжная лавка отчего-то была закрыта, Вера подергала ручку, покрутилась в недоумении, потом взглянула в конец Знаменской, туда, где улица спускалась к реке, и увидела, что город тонет.

Москва вышла из берегов, подперла свинцовой спиной мосты, и хлынула на набережные. Красная шкатулка Кремля вдали стояла островом над морем мятежной воды. Эта внезапная прореха посреди города, прореха, в которой плавилось апрельское солнце, ошеломила Веру.

Вода прибывала медленно, стирала разницу между землей и небом, забирая все, что принадлежало прежде человеку. А народ вел себя совершенно флегматично, как будто Москва-река и не вышла из берегов, затопляя подвалы, выгоняя крыс и бедноту на свет, а случилось забавное развлечение. Бродили, зевали, крестили рот, болтали и швыряли корки от пирогов на землю.

«Река времен в своем стремленьи», – прошептала Вера, и вот тогда – при виде равнодушной реки, забирающей мостовую, она и поняла, что зрело в ней два года – такое же неудержимое желание отменить то, что случилось. То, что перечеркнуло все ее числа, безобразное, бесформенное, непросчитываемое зияние, через которое невозможно перебросить никакой мостик из чисел, букв или знаков. Черный прямоугольник в замерзшей земле.

Отсутствие мамы.

Вера решила отменить смерть. Полностью, категорически и радикально.

Но как это возможно? Ведь Вера была достаточно взрослой, чтобы понять, что это невозможно. И достаточно взрослой, чтобы искать невозможного. Что такое смерть? Факт, который мы принимаем как должное, потому что все чувства говорят нам – вот человек, которого мы прежде знали, теперь ушел, а перед нами лежит лишь пустая оболочка, лишенная и тени жизни. Бесконечно милая нам тень, которую отбрасывает в наше бытие ушедший.

Но верны ли все мои наблюдения? Точно ли я стою на кладбище и слышу, как комья мерзлой земли стучат о крышку гроба? Я ли слышу, как Поля кричит: «Мамочка»? Галки орут на березах, снег пахнет нежностью и влагой, земля чавкает под ногами.

Что значит «слышать»? Что значит «я»? Точно ли там, в деревянном ящике, лежит та, что была моей мамой? Что вообще существует в этом мире? В чем я могу быть уверена перед лицом все стирающей воды?

Только пройдя шаг за шагом путь, этот путь отрицания, редукции смерти, она или примет ее смерть, или упразднит ее окончательно.

А если сможет ее отрицать так безошибочно, значит, смерти больше не будет существовать для всех, потому что путь мысли, безупречно пройденный во всех своих звеньях, неотменим. Он становится фактом бытия, он меняет любого, кто с ним соприкоснется.

Так, в конце апреля 1895 года Вера Остроумова решила отменить смерть.

Глава шестая

Опять галки. Расселись, как старухи, на березах. До чего ж мерзкая птица.

Вера прошла по тропинке, встала поодаль от свежего провала ямы, за старой березой. К березе кренился мраморный ангел, под которым на постаменте вились золотые слова: «Покойся с миром, милый друг, ушла от нас во цвете лет». Почву по весне повело, и надгробие покосилось.

Вера прочла имя и даты. Тоже молодая девица. В прошлом году умерла. Мор в Северске, не иначе.

Вера была не в духе.

Вчера была ночь – такая же черная, как те, в Крыму, в Париже, в Ла-Чоррере. Пришли сны – те самые, которые начались после того, как она выпила шаманский отвар. Ей снилась лиана мертвых – проклятая лоза, выходившая из ее пупка к дымным небесам.

Она была телом, она была тленом, она была землей. И она же одновременно карабкалась по этой лозе, все выше над отелем, над Северском, сквозь облака к слепому пятну Луны. Лиана тянулась все выше, во рту вставал едкий привкус отвара, она поднималась, росла сама из себя, ощущая, как тычется слепой ее росток, нащупывает в воздухе причину собственного существования.

А затем, пробив твердые небеса, она выбросила крутящуюся верхушку в леденящую черноту. И разжала пальцы, отпадая от самой себя, но не отрывая взгляда от распахнувшейся перед взглядом бездны, полной звезд, ярче которых над ней висела Луна. Ослепительная, холодная, беспощадная и великолепная Луна, царица серебра – как мишень для стрелы охотника, предел и начало существования.

Такова ее смерть, которая была ее началом, поняла Вера, падая спиной – прочь от бархатной черноты, которую делал еще темнее сверкающий испятнанный диск, ее предел, задающий ее же начало.

«Мы рождаемся, неся впереди себя свой конец как единственную причину существования», – думала она, а падение все ускорялось, падение было неизбежным, в этом падении рождалось время ее жизни…

Она проснулась в холодном поту. Долго пила воду. Стояла у окна. Глядела на фонарь. Вход в отель освещался резким белым электрическим светом, давно ей привычным, а дальше по улице выстроились газовые фонари, мягкий свет которых не столько рассеивал, сколько разбавлял тьму. Тускло блестела влажная мостовая, на стеклах оседал пар от дыхания. Ночь, улица, фонарь и луна, бегущая в разрывах облаков.

Вера вспомнила сон, дрожь прошла по спине. Все те же видения, которые гонят ее по кругу, – улица, фонарь, ночь, тьма и лиана мертвых, по которой она то ли карабкается в верхний мир, то ли спускается в мир подземный. Но каждый раз срывается.

Уснуть она так и не смогла. Утром смотрела на Веню волком, что он так и не решился рассказать, что же такого разузнал от доктора Малютина. А рассказать ему хотелось, видно, что на языке слова, как караси на сковородке, прыгали.

Но Вера залпом опрокинула кофе с ликером, куда для бодрости замешала немного растолченных ягод гуараны, потом они взяли извозчика и поехали туманным утром к назначенному часу на кладбище.

Дорогой она смотрела в сторону и прокручивала в голове вчерашний визит в уголовную часть. Когда она добавила лиану тимбо? Ведь до того, как Ремезов отказал? Почему она решила, что он так поступит? Здесь чувство реальности начинало ее подводить: не могла же она предвидеть, что он не пустит ее к Оле, но почему-то насыпала ему в чай семена лианы.

Индейцы бы сказали, что ее вела сила шо или же юксин, мистическая сила жара всего живого, которая указала ей единственно верный путь действия. Как бы там ни было, именно благодаря тому, что Ремезов уснул, ее визит в покойницкую прошел без осложнений.

Хоронили Ольгу за городом, на новом кладбище, отделенном от города широкой площадью, полной мусора и всякой дряни, выступающей из раскисающего льда и снега. Здесь было холоднее. К тому же весна в этом году выдалась поздняя, снег не сошел еще и на открытых пространствах, а в оврагах лежал плотными синеватыми клиньями. Черные кузницы по краю площади выдували в небо темные столбы дыма.

Коляска тряслась, извозчик недобрым словом поминал градоначальника и местных кузнецов, которые загадили площадь так, что ни пройти ни проехать. Они миновали мужской монастырь – приземистые белые стены, игрушечные башенки и высокая золотая глава собора, встающая над деревьями. Над золотыми маковками кружились черные, будто сгустившиеся из дыма, галки.

На кладбище было довольно много людей – все-таки такое убийство! Девушка среди бела дня! Дочь самого Мещерского! Но близких Оли среди них не было. Толпились зеваки, которые не поленились в эту апрельскую распутицу потащиться на кладбище, бодро строчил в блокнот молодой человек в клетчатом кепи – очевидно, репортер местной газеты, топтались молодые люди в костюмах с венками в руках – посланные, очевидно, от банка Мещерского, богомольцы и богомолки в черном, местные нищие и прочие захожие.

Родители Оли Мещерской, как Вера уже успела разузнать, потолкавшись среди старух в кладбищенской церкви, отсутствовали, потому что в это время года ее мать, Анна Федоровна, всегда лечилась на кислых водах на Кавказе, поскольку давно страдала чахоткой. С ней же был и младший сын Мещерских, Анатолий. Разумеется, телеграмму на воды отбили, но на третий день родители никак не успевали.

Говорили, что с матерью случился нервический припадок. Говорили, что Мещерский пьет третий день. Много чего говорили, как всегда.

Так что хоронили Олю домочадцы, работники банка и какое-то количество праздной публики. Вот цветов было много, корзинами полкладбища уставили, не поскупился банкир. Каких только не было – и оранжерейных роз, и крымских тюльпанов, и ирисов, и камелий, и маргариток, и лилий, и азалий, и ноевских гиацинтов – прямиком из Сухума, и рододендронов в горшках. Гигантские венки из белых астр-иммортелей подпирали березы, арфа с человеческий рост, собранная из нежнейших эйлерсовских ландышей, клонилась к могиле, будто забытая мать.

«Бедная девочка, – подумала Вера. – Весь последний год она провела будто в аду и теперь уходит почти в одиночестве, заваленная цветами».

– Знаете, дикие племена по-разному прощаются с мертвецами, но одно у них общее, – сказала Вера доктору, который приютился с ней за березой. – Уход члена общины – знаковое событие для остальных, иногда это многодневный праздник, иногда горевание, иногда и то и другое, но никогда так поспешно и небрежно туземцы своих мертвых не хоронят.

– Очень странно, – согласился Авдеев. – Еще не так жарко, и к тому же есть средства сохранить тело. Вполне могли бы дождаться приезда родителей.

– Говорят, на скорых похоронах настоял семейный доктор, который, кстати, был в церкви, а потом уехал, – заметила Вера. – Удивительно, конечно, такое рвение к православным обрядам у врача. Я думала, вы все поголовно атеисты.

– Профессия способствует, – заметил доктор. – Но в любом случае без распоряжения родителей ее не стали бы хоронить.

– Что Малютин вам рассказал вчера?

– Ничего существенного, – пожал плечами Авдеев. – Пару случаев из практики, пошлый анекдот. Держался он отстраненно, я бы сказал, даже настороженно. Посоветовал, кстати, подвергнуть вас процедуре лечения электрошоком.

– Это не поможет, я у папеньки в шесть лет стащила аккумуляторную батарею в мастерской и лизнула клеммы… – рассеянно пробормотала Вера, выглядывая из-за березы. – С тех пор все и покатилось. Видите вон ту женщину? В этой дурацкой траурной шляпке десятилетней давности? Это Елизавета, экономка.

Доктор взглянул на низенькую полную женщину лет сорока с пухлым лицом и вздернутым поросячьим носом.

– А рядом кучер Мещерских, Зосима, – продолжала Вера, указывая на мужчину лет сорока пяти в кафтане, какие обычно носят небогатые провинциальные купцы. На голове у Зосимы торчал, как черный гнилой пень, старый господский цилиндр. Видимо, Зосима счел его подходящим для траурного события.

– Полагаю, они могут немало рассказать о жизни Оли Мещерской в последние месяцы. Родители, очевидно, уделяли бедняжке не слишком много внимания. А вон рядом, смотрите, женщина – маленькая, вся в черном. Зонтик у нее черный. Плачет в платочек. Ну такая, мышка в летах.

Доктор видел.

– Это классная дама Оли Мещерской, – с удовольствием заключила Вера. – Маргарита Смолянская. Все тут, голубчики. Кроме Малютина, он простился с Олей в церкви. Лицемер. А рядом, с таким длинным унылым лицом, на маринованный огурец похоже, мужчину видите? Это главный бухгалтер банка Мещерского.

– То есть вы смотрины устроили?

– Все, кто пришел к ее могиле, – подозреваемые.

– Господи, да в чем? – изумился доктор. – Вы же сами все видели! Нет сомнений в том, кто убил Олю! Убийца – Семенов, он пойман и ничего не отрицает.

– Видела, как и весь вокзал, – подтвердила Вера. – Вопрос только в том, что именно. Убийство? Самоубийство, замаскированное под убийство? Или нечто иное?

Вениамин Петрович покачал головой.

– Нет, нет, дорогая, вы меня в свою паутину не заманите, нет уж! – Он решительно сунул руки в карманы пиджака. – Вы меня за этим притащили сюда?

– Ну, Веня, может же быть мне просто скучно. Или я боюсь покойников.

Последнее предположение доктора окончательно возмутило. Он пробормотал нечто неопределенное, но выражающее сомнение в том, что Вере Федоровне хоть когда-нибудь может быть скучно. «Скорее, – предполагал доктор, – у нее опять зреет какой-то хитроумный план, в котором требуется мое участие». Но Вера в ответ неожиданно улыбнулась так слабо и беспомощно, что доктор, который был готов к ее обычной иронии и язвительности, растерялся.

– Вера Федоровна, а как ваше…

Она прервала его жестом. Опускали гроб. Четверо мужиков, сноровисто перебирая руками, опускали на веревках гроб. Влажная земля осыпалась с глинистых краев могилы. Священник сказал несколько фраз тихо, так, что они не долетели до них, люди начали прощаться. Вот Елизавета подошла, пошатнулась, захватила горсть земли слабой рукой и бросила вниз. Следом Зосима, а затем остальные домочадцы. Последней подошла классная дама, на краю она пошатнулась, словно ее потянуло вниз, уронила горсть земли и отошла.

– И вот это любопытно, – заметила Вера, указывая на двух девушек-гимназисток, которые тоже выглядывали из-за дерева. В легких коричневых пальто, закутанные в платки, они почти сливались с общим фоном. Ближе подойти они не могли, опасаясь встречи с классной дамой. – Барышни прогуливают.

Доктор пожал плечами.

– Подруги, вероятно.

– Все это очень грустно, – заключила Вера. – Из родных только прислуга и врач-растлитель.

Когда прощание закончилось, мужики взялись за лопаты и принялись закапывать. Работали они быстро и слаженно, сбросили чуйки и, оставшись в поддевках, махали лопатами в четыре руки. Потом старший отошел, присел на покосившееся гранитное надгробие, свернул самокрутку и принялся командовать остальными, которые ставили большой дубовый крест.

Народ разошелся, ушли и домашние Оли, и классная дама. Тогда к могиле боком подобрался какой-то кривой, коренастый и широкоплечий нищий в драном тулупе, из рукавов которого торчали поросшие черным волосом ручища. Схватился за крест, будто хотел его выдернуть, но только сильнее вдавил в землю. Вера заинтересовалась, но нищий, будто почуяв, что на него смотрят, дернулся, шагнул в сторону и исчез за рядами надгробий. Вера осталась. Она смотрела в прозрачный воздух, будто чего-то ожидая, и только когда Авдеев тронул ее локоть – сам невольно замирая от этого, как гимназист какой-то, – пришла в себя. Вдохнула глубоко, огляделась серыми призрачными глазами. Кивнула и пошла к выходу по боковой аллее.

– Так вы мне хотели показать могилу Мещерской?

– Нет, что вы… – Вера, казалось, еще не совсем вернулась из своего созерцания, глядела на верхушки берез, проклюнувшиеся редким зеленым пухом.

– Мы же с вами дочку в Первую гимназию хотим определить. Вот сейчас туда и поедем.

Доктор сбился с шага.

– Надо познакомиться с директрисой. Как же я без мужа приду, мы люди почтенные, недавно в Северск переехали. Вы вот торгуете медицинскими товарами, думаете открыть здесь производство бинтов, а я Ксюшу воспитываю, доченьку. Уже присмотрели квартиру в доходном доме Левашова, который с башенками, на Преображенской. Семь комнат, бельэтаж. Жалко, что центрального отопления нет, не добрался до Северска прогресс, но зато голландки в каждой комнате. Очень все продумано. А еще там мусоро-про-вод! Чудо какое.

Вера покачала пальцем со значением.

– И лифт для кухни, опять же. Кстати, Преображенская недалеко от Соборной, где располагается гимназия, так что ходить Ксюше будет легко. Девочка она старательная, но уж больно тихая, в отца. Мы ее дома обучали, но вот сейчас ей уже десять, и мы решили…

– Вера, Вера Федоровна, дорогая, пощадите! – Авдеев замахал руками. – Я это все не запомню, господь с вами. Что за авантюра?

– Да вам и не надо, я для себя повторяю, – сказала Вера. – Вам всего лишь нужно попасться на глаза дворнику и классным дамам. А дальше вы свободны до вечера, если только не хотите составить мне компанию и прогуляться до уголовной части.

Такого желания доктор не испытывал. Однако и оставлять Веру без надзора он не хотел. Разумеется, он мог бы догадаться, что она потащит его не просто на кладбище, а отведет ему особую роль в сегодняшнем дне – у Веры всегда несколько комбинаций сразу в голове складывалось. Единственный, кто мог выиграть у нее в шахматы, это был ее младший брат, Аполлон Остроумов. Но зато в покер, вист и любые другие карточные игры она и его обыгрывала.

– Я буду ждать вас на улице, – решил Авдеев, когда извозчик повернул на Соборную – широкую улицу, обсаженную кривыми тополями. Возле трехэтажного здания, обнесенного высоким решетчатым забором, коляска остановилась.

– Немигайловская, – причмокнул извозчик. Всю дорогу он баюкал раздутую щеку, перевязанную лохматой тряпицей, и сосал и облизывал больной зуб с такими охами и цоканьями, что к концу поездки доктор уже подумывал провести мужичку санацию ротовой полости, не слезая с козел.

Случись такое, Вера Федоровна записала бы все в блокнотик, мрачно подумал Авдеев. Как особый обряд врачебного племени.

По кованой решетке сада равномерно и однообразно, как чугунный прибой, повторялся фигурный вензель гимназии. Они прошли сквозь арку входа, Авдеев придерживал Веру под твердый решительный локоть и думал, сколько они еще пробудут в этом городе. Она играла в расследование с большим энтузиазмом и втягивала в эту игру все больше людей. «Нехорошо, – подумал Авдеев, – все это нехорошо кончится. Но что я могу? Связать ее и увезти силой? Вот тут настанет конец и практике, и всякой дружбе. Был бы жив старый Остроумов, он бы ее образумил».

Хотя Веня знал, что не образумил бы.

По раскисшим газонам прыгали галки, сушили серые спины камни дорожек, похожие на черепах, и сырым деревом пахли короба клумб, еще не разобранные после зимы. А вдоль бордюра уже пробивались крокусы, и они пошли вдоль них, словно по следу из хлебных крошек.

У парадного входа, в тени, дворник колол лед, избежавший апрельского солнца, и затем выбрасывал на мостовую. Толстые, синеватые на изломе сахарные куски блестели на солнце. Пахло влагой и гниловатыми листьями.

В просторном входном зале Вера царственно проплыла в гардероб – она умела так ходить, по-купечески, давала волю остроумовской породе, – сбросила жакет с плеч, даже не оборачиваясь, и доктор поспешно подхватил его.

– Прогуляйтесь по залу, Вениамин Петрович, осмотритесь. Вон там в углу, кажется, бюст Авиценны. Пообщайтесь с коллегой.

Она прервала классную даму, которая отчитывала двух младшеклассниц – красных, запыхавшихся от бега по сборному залу, спросила, где кабинет директора, и поднялась по лестнице, следуя указанному пути.

В гимназии царило нездоровое оживление. Девочки, которых она встречала, провожали ее любопытными взглядами, по углам перешептывались, где-то за зеленой стеной зимнего сада даже плакали. Ей показалось, что она пару раз услышала фамилию Мещерской. Кажется, Олю здесь любили.

Вера на мгновение остановилась в широком, сияющем натертым паркетом коридоре, посмотрела на огромные окна – в каждое будто вставлен кусок пронзительного апрельского неба, – и ей почудилось, что в дальнем конце коридора мелькнуло сатиновое платье Оли Мещерской. Шелест, шорох, шепот, и синие губы ее беззвучно смеются, и чулок сбился, и румянец на бледных щеках – вот же они, протяни руку и коснись.

На стенах, выписанные аккуратным каллиграфическим почерком, располагались цитаты великих педагогов. Вера миновала бюст Аристотеля, постучалась, дождалась ответа и вошла. Кабинет начальницы был необыкновенно чистый и большой. Морозы давно отступили, но дров в гимназии не жалели и от блестящей голландки тянуло теплом. Обстановка была примерно как в директорском кабинете на Бестужевских курсах, и Вера ощутила слабое приятное прикосновение ностальгии.

Высокие книжные шкафы вдоль стены – она привычно пробежала по полкам взглядом и с удовлетворением выхватила имена Монтессори, Ушинского, Песталоцци. На столе «Журнал министерства народного просвещения», «Педагогический вестник» и, вот уж удивительно, толстовское «Свободное образование». В ногу со временем идет начальница.

Вера смотрела на молочный пробор в аккуратно гофрированных волосах начальницы и думала, как он рифмуется со свежестью ландышей на письменном столе. На стене, над столом, во весь рост стоял государь-император в парадном мундире среди какой-то блистательной залы. Начальница подняла глаза от вязания. Она траура не носила, мельком заметила Вера.

Татьяна Михайловна, родная сестра доктора Малютина, слушала ее рассказ доброжелательно и рассеянно, пока Вера, комкая платочек и вздыхая, говорила о воображаемой дочке Ксении, о делах и прожектах мужа и планах на будущее.

– Боюсь, ничем не смогу помочь, – пожала она плечами. – Учебный год подходит к концу, и зачислить вашу дочь мы могли бы только в следующем году. Однако конкурс у нас десять человек на место, и я, право, не знаю, насколько ваша дочь сможет…

Вера тут же упомянула, что они, конечно, готовы поддержать гимназию и вообще товарищество Авдеева никогда на нужды образования и науки не скупилось, что вызвало благожелательный кивок начальницы. Она пообещала сделать все, что в ее силах, как только Вера напишет заявление и принесет документы.

– Вот только меня одно тревожит, – добавила Вера, поднявшись с мягкого гамбсовского полукресла и встряхивая перчатками. – Недавнее трагическое происшествие… На вокзале.

Спицы в руках начальницы остановились. Затем Татьяна Михайловна медленно накинула петлю.

– Какое происшествие?

– Убийство! – всплеснула руками Вера. – Девочка! Совсем юная! Ее застрелили средь бела дня. Кажется, она была ученицей вашей гимназии. Как же ее звали… Оля… Оля…

– Оля Мещерская, – подтвердила начальница. – Ужасная трагедия. Но что же поделать…

Она подняла на Веру темные глаза.

– Я хорошо ее знала. Не раз она сидела на вашем месте, не раз мы с ней говорили о ее поведении. Сколько раз она заливалась слезами, сколько раз просила ее простить. Ах, Оля, Оля…

Начальница покачала головой. Легко выпрямилась, обвела взглядом кабинет. В голосе ее зазвучала гордость.

– Поверьте, Вера Федоровна, мы очень много внимания уделяем и нравственности, и нормам морали в нашей гимназии. Любой, любой в Северске вам подтвердит, что Немигайловская гимназия – это знак качества, знак подлинного достоинства и чистоты. Никогда наши выпускницы и ученицы не давали повода себя обсуждать. И то, что случилось, легло тяжелым бременем на всех нас. Для всех нас это большое горе и удар.

Она вздохнула, спицы блеснули и чуть слышно звякнули друг о друга.

– Я понимаю, что так говорить непедагогично, но… бывают такие натуры, какие уже не спасти, как ни старайся. Они словно с самого рождения летят к своему ужасному концу. Как бабочки на огонь. Это так печально.

Вера даже не нашлась, что ответить – оригинальный педагогический подход начальницы ее ошеломил. Вот тебе и передовые идеи, вот тебе и новое воспитание, вот тебе и Песталоцци с Монтессори. Агнцев направо, козлищ налево.

– Да, но…

– Приносите документы, Вера Федоровна, мы будем рады, – начальница опустила глаза к вязанию, давая понять, что разговор окончен.

Вера спустилась по лестнице быстрым шагом. Вышла на крыльцо, взмахнула перчатками, увлекая за собой доктора, который уже о чем-то говорил с дворником. Пошла по влажной мостовой.

Ее никак не оставляли тихий стук спиц и шорох пряжи в большом и чистом кабинете. Казалось, что смерть Оли вообще ничего не значила, словно маленькая прореха, которую можно легко закрыть лишней петлей. Вера не хотела признавать, но она была зла.

– И что же вы узнали? – спросил доктор, когда пойманные дрожки запрыгали по крупным камням.

– Что она недолюбливала Ольгу, – рассеянно сказала Вера, покусывая шов замшевой перчатки. – Зачем-то начала ее обвинять в порочности.

– Ну, это закономерно, – сказал доктор. – Если с вашей ученицей случается беда, то трудно удержаться от обвинения жертвы.

– Икота-икота, перейди на Федота, – пробормотала Вера.

– Что-что? – дрожки подпрыгнули на ухабе, доктор качнулся ближе к ней, и Вера уловила слабый запах кофе и виски. Начал пить, бедняжка, изумилась Вера. Неужели это она так дурно на него влияет?

– Это магическое мышление. Если с кем-то случилась беда, значит, он нарушил священный запрет и за это наказан духами. У народов Полинезии такой запрет называется табу. Следовательно, если вести себя правильно, высокоморально, говоря словами Татьяны Михайловны, то с вами такого никогда не произойдет. А если произошло, значит, вы вели себя порочно. Безошибочная логика.

– В этом есть разумное зерно, – заметил Авдеев. Вера холодно посмотрела на него.

– Вы так думаете? Вы, Вениамин Петрович, мужчина. Полагаю, вы просто не понимаете, насколько жесток может быть наш мир к женщинам.

Доктор пробормотал, что как раз понимает и что читал брошюры «Союза женщин за равноправие», но в целом не очень согласен, что следует снимать всякую ответственность с женщин, потому что это, наоборот, их унижает и, следовательно, отнимает всякую субъектность, которая является неотъемлемым правом каждого мыслящего индивида…

Тут коляску еще раз тряхнуло, и доктор прикусил язык. А когда к нему вернулся дар речи, который является неотъемлемым правом каждого мыслящего индивида, момент был упущен. Поэтому он продолжил разговор с другой темы.

– Пока вы общались с начальницей про обычаи полинезийцев, я занимательно провел время с Ефимычем.

– С кем?

– С дворником. Ревматизм беднягу замучил.

– Я рада, что вы помогаете простому народу и даже не берете за консультации, – заметила Вера.

– Он, кстати, рассказал, что видел убийцу. Зимой. В феврале. Семенов приходил к гимназии. Шатался вдоль забора.

Вера задумалась, продолжая покусывать перчатку. Доктор искоса смотрел на нее, на крупные серые глаза и пухлые губы и с тревогой отметил то самое отстраненное выражение лица, словно Вера погрузилась глубоко в свое собственное существование, то самое, предшествующее обычно ее приступам.

– Февраль. К этому времени она уже порвала с Рагиным, – пробормотала Вера. Приподнялась и окликнула извозчика. – Все сходится. Дружок, давай к уголовной на Вшивой горке.

– Стал быть, в «Гранд» не надо? – с некоторым неудовольствием спросил мужик, поворотясь. Смена конечной точки маршрута его расстроила – очевидно, везти господ в «Гранд» было приятней, чем на Вшивую горку.

– Надо-надо, в «Гранд» свези вот господина, но по пути давай в уголовную.

– Смешно вы, барыня, говорите – по пути, – пожевал тот губами, – почитай в другом конце города.

– Городок невелик-то.

– Да места там такие, на ходу подковы снимут и кошель вынут, – проворчал мужик, вздохнул и хлопнул вожжами.

– Надо навестить Платон Сергеевича, – объяснила Вера, поймав недоуменный взгляд доктора. – Попытаюсь добиться встречи с Семеновым.

– Господи, зачем? Человек в аффекте застрелил девушку, что вы надеетесь еще узнать? Она подбивала его украсть полковую казну? Готовила покушение на губернатора? Приняла тайный иудаизм и намеревалась принести в жертву христианских младенцев?

– От вас, Вениамин Петрович, я таких шуток не ожидала, – с упреком сказала Вера. – Просто стыд.

– Простите, простите, Вера. – Доктор потер виски. – Я очень тревожусь за вас, вот и нервничаю.

– А я вот нет – вы же со мной, что может быть страшного?

«Все что угодно, – хотел сказать Авдеев, – все что угодно», – но только тяжело вздохнул.

Вера погладила его по руке. Голос ее смягчился:

– Ну Венечка, ну зачем вы так нервничаете? У вас же полным-полно лекарств, уверена, что вы скупили всю местную аптеку. Уверена, что у вас в саквояже и нашатырь, и камфора, и морфий припасены, так ведь? Чего вам бояться? Кольнете меня иголочкой, и все будет хорошо. О, а вот и уголовная. Ну, до вечера.

Авдеев не успел и рта раскрыть, как Вера поправила шляпку, опустила вуаль, спрыгнула с подножки и широким шагом пошла по доскам, переброшенным через какие-то грязные канавы. Доктор глянул на пестрый пейзаж Вшивой горки, распахнувшийся перед ним, потом на здание уголовной части и заколебался. Зато извозчик не раздумывал ни минуты, поддал кнутом и погнал лошадей прочь, распугивая с дороги местных обитателей грубыми окриками.

В части Веру опять не заметили – на сей раз посреди присутствия кружился хоровод расшитых юбок, алых рубах, звон монист и блеск смоляных кудрей. Городовые притащили трех цыганок, которых занесли в Северск ветер странствий и безденежье, и тщетно пытались обуздать вольную ромскую натуру. Вдоль стены топтались двое кучерявых молодцев, перебирая струны гитар. Для полноты картины не хватало медведя. Кряжистый красномордый полицейский, рыжий и лохматый, держащий одну из цыганок, совсем юную, мог бы его заменить. Та рвалась из его рук, оголяя плечи, как Свобода на полотне Делакруа, – впрочем, не до такой степени откровенно.

Вера проскользнула в уголовную, когда одна цыганка уже гадала чиновнику за столом, а вторая мела широкими рукавами по столам и с тех, как по волшебству, пропадали чернильницы, перья, часы и полезные мелкие предметы. Но никто этого не замечал, потому что голоса у дев звенели, гитары пели, и зубы их были похожи на жемчуг, а губы – на татарские помидоры.

Дверь была распахнута, Ремезов, вечный труженик, опять корпел над бумагами.

– Да закрывайте дверь! – рявкнул он, не поднимая глаз. – Епифанцев, что там за табор у вас?!

– Платон Сергеевич, здравствуйте. – Вера постучалась в дверной косяк. Следователь поднял взгляд. На лице его отразилось некоторое смятение.

– А! Это вы…

– Вера Федоровна.

– Да, Вера Федоровна. Да. Любительница мертвых. Антропософ!

– Антрополог.

– Да, я так и сказал. Чем обязан? Опять будете просить осмотреть тело? Так похоронили Мещерскую сегодня, слава богу.

– Я знаю, была на кладбище. Я бы хотела поговорить с Семеновым.

Следователь откинулся на стуле, потер висок. Открыл черный портсигар – тонкая позолота, восточный пейзаж, пагода и гора, мельком отметила Вера. Военный портсигар.

– Новый поворот, – усмехнулся он, выпуская дым в усы. – И с чего я должен вас допускать к преступнику? К убийце?!

– Во-первых, потому что предметом моих научных изысканий является в том числе и психология преступников. – Вера, не дожидаясь приглашения, присела на стул. – А во-вторых…

Она положила на стол книжечку в сафьяновом переплете.

– Что это? – Ремезов лениво покосился. – Ваша докторская о любви к мертвым?

– Дневник Оли Мещерской.

Платон Сергеевич нахмурился, взял книжечку. Пролистал. Прочел несколько записей, закашлялся и отложил дневник в сторону. Постучал пальцами по столу, не глядя на Веру.

– И откуда, позвольте спросить, он у вас?

– Нашла на месте преступления, на вокзале. Принесла вам, когда осознала важность улики.

– И когда же вы ее, хм, осознали?

– Совсем недавно, – искренне призналась Вера. – Поняла, что вы просто обязаны прочесть его. Возможно, он все меняет. В этом деле.

Следователь с сомнением посмотрел на зеленую книжечку.

– Я вас разочарую, но это только в брошюрках про пинкертонов зловещие тайны в дневнике могут перевернуть ход расследования. В жизни все гораздо скучнее. Что бы там ни было написано, это не меняет сути дела. Семенов пойман с поличным. Он сознался. Не вижу смысла в вашем с ним разговоре, у нас все-таки уголовная часть, а не зоосад для злодеев. И показывать его скучающим дамам я не намерен, это унизительно, он боевой офицер все-таки.

Не так начала, подумала Вера, Ремезов уже был готов отказать, как только меня увидел. А ведь расстались они хорошо. Что же случилось? Догадался, что она добавила в чай снотворное? Нет, тогда бы он ее на месте задержал. Или Рагин рассказал о ее визите? Да ну, он же был в стельку, допился до елкина.

Вера решила переменить тактику. Она сняла шляпку, поправила волосы, не без удовольствия наблюдая за взглядом следователя. Обольщать Платона Сергеевича она не собиралась, однако же мужское внимание все равно приятно.

«Вот же удивительно, – подумала Вера, – как над нами властна наша биология. Мужи полны жара, жены полны прохлады, все вещи стремятся к равновесию, а мне надо повидать убийцу».

– Как ваше самочувствие?

Ремезов оживился.

– Вот за чай ваш спасибо, от всего сердца. Все как рукой сняло! Уже второй день чувствую себя великолепно! Правда, проспал до вечера, не очень удобно.

– Это первичная реакция на чай, больше сонливости не будет. – Вера улыбнулась, открыла саквояж и выложила матерчатый мешочек.

– Заваривайте и пейте раз в день, по утрам, – посоветовала она. – До конца сезона активного цветения. То есть до июня.

Платон Сергеевич энергично постучал пальцами, подвигал усами, прокашлялся. Вера с интересом наблюдала, как благодарность сражается внутри следователя со служебным долгом.

Метод включенного наблюдения предполагает, что ученый погружен в среду наблюдения и живет той же жизнью, что и его предмет исследования. Это не актерское перевоплощение в чистом виде, антрополог ни на секунду не ослабляет рефлексии, не забывает о своей цели – сборе данных, однако, чтобы завоевать доверие информантов, он ведет себя так, как от него ожидают. С туземцами ты туземец, с разбойниками – разбойник, а закинула судьба на Вшивую горку – так горлань кабацкие песни. Не нарушай сверх меры негласных договоренностей, которые существуют меж людьми, пока не потребуется. Рядом с Ремезовым Вера была почти собой, почти Верой Остроумовой, исследователем и антропологом. Глаз у следователя наметан, и лгать ему не стоило. Да в этом и не было нужды. Достаточно было ослабить холодную хватку ее разума, чуть притупить остроту взгляда, чтобы Платон Сергеевич не напрягался и чувствовал себя уверенно.

– Возможно, в этом дневнике найдется причина поступка Семенова, – сказала Вера. – Вы упомянули в прошлый раз, что воевали. В Японской войне.

– Да. – Ремезов вынул еще одну сигарету, постучал о крышку портсигара. – Упоминал.

– И как я понимаю, Семенов тоже?

– Под Мукденом его контузило. Хотели списать, да он упросил докторов оставить в части. Друг его там погиб. Вообще, после того, что там с нами было, трудно к мирной жизни привыкнуть. Не каждому удается.

Ремезов говорил глухо, и Вера подумала, что и ему, вероятно, не очень это удалось.

– Вы же слышали про военный невроз? Наверняка же знаете про врачебные комиссии, которые его исследовали?

Следователь кивнул. Желтоватыми пальцами он продолжал стучать по черной крышке портсигара.

– Полагаете, у Семенова такой невроз?

– Исключать нельзя. С чего бы он, боевой офицер, застрелил девушку?

– Интрижка у него была. Голову вскружила эта вертихвостка, а нервы ни к черту. – Ремезов пошевелил усами. Видно было, что с женщиной обсуждать такие вопросы он не привык.

Вера кивнула на дневник.

– Прочтите, многое узнаете. И о Семенове, и о Малютине.

– А Алексей Михайлович здесь причем? – удивился Ремезов. – Что Мещерская про него написала?

Вера открыла запись прошлого лета – ту самую, первую, после которой тон дневника резко менялся. Ремезов прочел ее с видом человека, который прихватил изрядную понюшку табаку, но никак не может чихнуть.

– Чушь какая, – он откинул дневник. – Малютин был их семейным врачом, он Олю с детства наблюдал. Она ему как дочь была.

– И с родными дочерями такое случается, – ровным голосом заметила Вера. – Что уж говорить о пациентках. Наоборот, это облегчает дело. Оля привыкла ему доверять, воспринимала как близкого человека. А поскольку он доктор, то и стеснения не испытывала.

– Говорите все что угодно! Но на одной записи в дневнике убитой строить такие предположения… – следователь фыркнул. – Это может оказаться просто девичьей фантазией. В этом возрасте девушки часто воображают себе бог знает что. Малютин в городе – человек известный, шуму поднимется…

Он покрутил головой.

– Может, – согласилась Вера. – Но если дневник Мещерской ничего не меняет, то и мой разговор с Семеновым ничего не изменит?

Ремезов вздохнул.

– Вы не привыкли к отказам, да?

– Не привыкла, – признала Вера. – Платон Сергеевич, дорогой, вы здесь царь и бог, что вам мешает?

Следователь махнул рукой и поднялся.

– Вы и мертвого уговорите. Остапенко! Остапенко, черт глухой!

Явился Остапенко – белобрысый деревенский парень с испуганно-туповатым взглядом серых глаз. На щеке у него краснел оттиск цыганских губ, который он торопливо стирал рукавом. Ему было велено отвести госпожу к Семенову. Остапенко приоткрыл было рот от изумления, что к «убивцу» барынь допускают, но следователь затопал ногами, заревел, как медведь в лесу, что ему работать не дают тупыми вопросами, и стражника унесло как сухой лист.

Вера сердечно поблагодарила, но Ремезов отмахнулся и погрузился в бумаги. Дневник, впрочем, как заметила Остроумова, он все же прибрал в ящик стола. Молодец следователь, уликами не разбрасывается.

– Вот тут, значит, у нас он помещается, – Остапенко загремел ключами, отпирая глухую железную дверь с окошком.

– А кто в соседних? – Вера посмотрела на ряд дверей.

Юноша пожал плечами.

– Дак пустые. Только вон в дальней господа картежные размещаются. Только нам сюда…

Он растерянно посмотрел, как Вера подошла к камере и отвернула заслонку.

– Кого там черт принес? – проворчал худой чернявый мужчина, похожий на великого поэта Михаила Лермонтова – те же усики, острое лицо и печать общей брезгливой усталости. Товарищ его зевнул и сел на кровати, почесывая толстой рукой грудь через грязную серую рубашку. Был он дороден и здоров, как премиальный хряк на Нижегородской ярмарке. Рыжая борода по моде покойного императора падала на пухлую грудь, телеса его колыхались, едва сдерживаемые полотном рубахи. Вера, которая прочла все драмы Шекспира в девять лет, подумала, что великий Уильям определил бы его как Фальстафа. А Пушкин легко бы отдал роль Фарлафа.

– Остапенко, ты, что ль? Жрать неси!

– Да нет, он там кралю привел, – «Фарлаф» прищурился, довольно провел по пузу. – Ай молодец! Поделись, Остапенко!

Юноша покраснел, подбежал и стукнул рукоятью палаша по железу.

– А ну заткнулись там! – прикрикнул он. – Шваль! Ну зачем же вы, – с упреком обратился он к Вере. – Сказал же, вам сюда! – Он кивнул в сторону дальней камеры.

Семенов на нее не обратил внимания. Он лежал, повернувшись к стене, скорчившийся и совсем крохотный, как потерявшийся ребенок.

– Иван Федорович, это, к вам дама пришла, – Остапенко наклонился, потряс за плечо. – Она…

Он растерянно посмотрел на Веру.

– Дальше я сама, можете за дверью постоять.

– Так как же…

– Идите-идите, ничего страшного не будет, я могу за себя постоять.

– Да нет же, он же убивец, – упирался Остапенко. – Как я вас с ним оставлю?

– Господи, да ничего он мне не сделает! – разозлилась Вера. – Я сестра его!

– Как сестра? – оторопел стражник. – Какая сестра…

– По батюшке, Федор Степановичу, последние десять лет в Париже провела, сразу приехала, как узнала, – скороговоркой пробормотала Вера и почти силой вытолкнула Остапенко. – За дверью постойте! Имейте уважение!

– Да я имею… – Дверь перед его лицом захлопнулась. – Вот ведь барыня…

Вера выдохнула, повернулась и увидела, что Семенов сидит на кровати, не сводя с нее тусклых глаз. Спутанные грязные волосы падали на лицо.

– Папу моего звали Федор Ефимович, – сказал офицер. – Не знал, что он дочку на стороне прижил. Кто вы? Что вам надо?

Вера прошлась по камере, оценивая его состояние. Семенов не отводил от нее взгляд. А только что лежал лицом к стене. Нет, не так он прост, «убивец».

– Меня зовут Вера. Вера Федоровна Остроумова. И я здесь из-за Оли Мещерской.

Вера прислонилась к стене напротив кровати. Страха она, разумеется, не испытывала, потому что он не будет бросаться на нее, она в этом уверена. Ну и, конечно, потому что у нее при себе два стилета.

– Я прочла ее дневник.

Семенов вздрогнул, отвел взгляд.

– Тогда вы все сами знаете. Она не любила меня.

– Не думаю, что она вообще искала любви. Скорее спасения.

– Спасения?! – Семенов вскинул голову. – От чего?!

– От самой себя, – Вера прошлась по камере. – Почему она была на вокзале? Провожала вас?

– Мы хотели уехать вместе… – Семенов обхватил голову руками. – Из этого города, от всех этих людей. Я любил ее, больше жизни любил. Вы мне верите?

– Верю, – сказала Вера.

– Хорошо. Остальные не верят. Смеются. Баба, мол, с ума свела. А какая она баба, она как снежинка, как птичка. Я ее на руках носил. Я волосики сдувал. Я…

Семенов замолчал, закрыл руками лицо. Плечи его сотрясались. Вера неслышно приблизилась, точно так же, как приближался ее учитель, старый Аурэльо, когда показывал охоту на тапира. Склонилась над ним.

– Почему же вы ее застрелили? – шепотом спросила она.

Иван Федорович отнял руки от лица, уставился измученными глазами, полными слез.

– Я… не знаю. Меня как толкнуло изнутри, как будто граната внутри взорвалась. У меня такое иногда бывало, после контузии, накатывает, и я не помню, что потом. Доктор Малютин мне капли выписывал, говорил, что все пройдет, только покой нужен.

– Малютин? Вы у него наблюдались? Рецепт у вас есть? Что он вам давал?

– В вещах, забрали все, – Семенов пожал плечами. – Зачем он вам? Они успокоительные, я их в аптеке Келлера брал. Валериана и лаванда.

– А еще что Малютин делал?

– Разные процедуры. Притирания, массаж шеи.

– Гипноз?

На лице Семенова отразилось недоумение.

– Нет, с чего бы… О чем вообще… Кто вы такая?

– Врач, – выпрямилась Вера. – Исследую душевные болезни. Ваш случай очень показателен. Спасибо, Иван Федорович.

Она вышла. Остапенко загремел замками. В соседней камере загоготали и отпустили пару соленых шуточек. Вера в бразильских портах слышала и не такое, так что и бровью не повела, а вот Остапенко побагровел.

– Вы уж простите, – сказал он. – Шелупонь эта за языком не следит, чешет что попало.

– За что они тут?

– Да за ерунду! В ресторане драку устроили. Шулера, етить, – Остапенко шмыгнул носом, хотел плюнуть, но сдержался. – Денек помаринуются, вечером метлу в руки – и пусть мостовую метут. А потом на все четыре стороны.

– Они же шулеры?

Остапенко пожал плечами.

– Дак никто не заявляет ничего, все у них схвачено. У них там, на левом берегу, говорят, целый притон. Как же их ресторан называется, «Наяда», что ли?

Вера вежливо кивнула, принимая к сведению. Она думала над словами Семенова. Мог ли Малютин подтолкнуть его к убийству Мещерской? Вполне. Однако зачем это ему?

Допустим, Оля грозила раскрыть всему Северску глаза на моральный облик доктора Малютина – по крайней мере, ее зимний разговор с начальницей гимназии косвенно об этом говорит. Но убивать из-за этого? Кому поверят – вздорной ветреной девчонке или почтенному доктору, у которого в пациентах все уважаемые люди города? Тут и гадать нечего.

Нет, так просто этот ребус она не решит.

Размышляя обо всем этом, Вера вышла из уголовной части и с живым интересом посмотрела на Вшивую горку. Если бы она была энтомологом, то Вшивая горка представляла бы собой соблазнительную трухлявую колоду, обросшую мхом и ушедшую до половины в землю. О да, стоит только поддеть рычагом эту сгнившую древесную плоть, опрокинуть ее – и сразу же жадному взору представится великолепное многоликое и многолапое изобилие: в разные стороны брызнут ящерицы, многоножки, пауки, жуки, черви, личинки всех возможных форм, цветов и видов, десятки, если не сотни неисследованных и неописанных видов существ, каждое из которых ждет своего места в энциклопедии. Что же говорить о многообразии человеческих типов, которые роились в этих трущобах, – каждый из них ждал своего исследователя, взывал к инстинктам Веры, и ей стоило усилий игнорировать этот зов. Нет, она не может сейчас распыляться.

Вера любила ходить, потому что именно ногами мы по-настоящему узнаем город, наблюдаем, как улицы перетекают друг в друга, как фасады перекликаются меж собой, бедные заборы сменяются богатыми, – каждый дом отражает характер живущих в нем, и каждый отличается от соседей, как доходный дом не похож на купеческую лавку, а здание гимназии – на торговые ряды, жестяной петушок на дымоходе одного дома скрипит и смеется над деревянными драконами, которых устроил себе богатый домовладелец в доме по соседству, ветер колышет белье, висящее на заднем дворе, лохматый рыжий кот дремлет на дровах, забытый бумажный ангел в раме двойного окна танцует на скомканной вате, – и все эти детали складываются в неповторимую картину города. Они складываются во внутренний ландшафт, те пространства памяти, которые и составляют наше представление о прожитом.

Если взять извозчика, картина уже изменится, смажется, мы выиграем в скорости, но потеряем в полноте. «Если в будущем у людей будет транспорт еще быстрее, то город распадется, рассыплется на десятки, сотни знакомых мест, между которыми не будет связи, – подумала Вера. – Бедные люди будущего, они будут знать свой город лишь пятнами, обживать его клочками. К чему это приведет? К еще большей разобщенности и непониманию? К обособленности и крайнему индивидуализму, еще большему, чем сейчас?»

Вопрос, безусловно, интересный, но не настолько, как вопрос, зачем за ней уже два квартала – от самой Соборной площади – идут две гимназистки. Вера перешла улицу и вошла в распахнутые ворота городского сада.

Сад был как всякий провинциальный сад, устроенный для гуляний публики, – с полосатой старинной будкой, возле которой сидел на колченогом табурете городовой и забивал трубочку, глядя красными слезящимися глазами на собачку, которая гоняла голубей на дорожках. С весьма посредственными статуями меж дерев – наверняка творениями местного северского Родена или же студентов художественного училища, с прудиком, где лениво ворочались два красных карпа, мостиком над водой и уголком в восточном стиле (две сакуры и беседка с кривой японской крышей – так местные мастера поняли дальневосточный замысел). Самой примечательной в этом саду была набережная Шуйцы – диковатая и неблагоустроенная, но от того имеющая куда больше природной прелести.

«Как создать русский парк, – подумала Вера. – Разбейте парк английский и потом ничего не делайте сто лет».

На песчаной дорожке, идущей по краю сада, а именно набережной, – ниже уже шли дебри, непричесанные ветлы, меж которых стояли статуями рыбаки, детвора и собаки в изобилии, Вера и поймала преследовательниц. Выступила из-за дерева, когда они озирались, потеряв ее. Увидев ее, заметались, похожие на воробышков в своих коричневых пальто, разбросали крылья шалей, бросились прочь, да куда уж им.

– Да не бойтесь, я не кусаюсь, – Вера подхватила их под острые локотки и мягко, но настойчиво повлекла к ближайшей скамейке. – Разве что в полнолуние.

– Какое полнолуние… – пробормотала одна из девушек.

– Которое сегодня ночью. Ну, я вас слушаю, сестрицы. Кажется, у вас есть ко мне дело?

Девушки ошеломленно хлопали ресницами. Вера без труда узнала в них тех самых прогульщиц, которые были на кладбище сегодня утром. Одна глядела пронзительными синими глазами – отчаянная блондинка, тонкая и звонкая, еще год-два – и все мужские сердца от четырнадцати до шестидесяти будут разбиваться вдребезги, другая – полная, живая, чернявая, с густыми бровями, с быстрыми темными глазами-вишнями, пушистыми ресницами и невозможно белыми зубами – хохотушка, подумала Вера, наверняка и минуточки не может держать в себе, с такими зубами только хохотать. Вот на нее Вера пристально и посмотрела – и угадала, та заметалась, закусила губу и выпалила:

– А это вы про Олю Мещерскую всех расспрашиваете?

– Ну допустим, – согласилась Вера, садясь рядом. – Хотите про нее рассказать?

– А вам какое до нее дело? – резко спросила блондинка. – Вы что, репортер? Я слышала, в Петербурге есть женщины-репортеры…

– Ну, не совсем, – уклончиво ответила Вера.

– Тогда следователь из столицы? Нет, женщин же не берут в следователи. – Глаза блондинки вспыхнули. – Вы частный детектив? Верно ведь? Я угадала?! Как в «Сезоне отравленных зонтов»? Или в «Оккультисте»? Женщина-детектив!

– Ну…

– Признайтесь, вы расследуете это убийство? – подключилась полненькая.

– Так, барышни, давайте познакомимся! – Вера, ошеломленная натиском юных дев, вернула инициативу. – Меня зовут Вера Федоровна. Я просто интересуюсь этим делом. Сама по себе, в частном порядке.

Блондинку звали Татьяна, брюнетку – Лиля, и они ей решительно не верили. Вера вздохнула и пошла по проверенному порочному пути.

– Хорошо. Я не хотела говорить, но вы очень настойчивы. Я сестра офицера Семенова. Сводная. По отцу.

Глаза у девушек округлились.

– Сами понимаете, признаваться в этом не очень хочется после того, что Ванечка… то есть Иван совершил. Ужас просто. Как подумаю, кровь стынет.

Вера вытащила платок и мимоходом заметила, что его следовало бы поменять еще вчера.

– Так значит, вы ищете, как бы оправдать своего брата? – Таня поднялась со скамейки. – Тогда нам не о чем говорить…

– Нет-нет, что вы! – Вера в волнении схватила их за руки. – Какое уж тут оправдание, если весь вокзал видел, как он бедную Олю застрелил. Я просто хочу понять…

Она вновь схватилась за платочек и рассказала, какой Ваня был задорный и чувствительный мальчик, читал про рыцаря Айвено Вальтер Скотта и любил сказки Пушкина, а затем она уехала в Париж, и они долго не общались. А после Мукдена он так поменялся – она и подумать не могла, что Ваня так влюбится. И теперь она не хочет ничего, кроме как понять, что же за человек была Оля Мещерская, почему он так потерял от нее голову.

Лиля вздохнула, села и притянула Таню обратно.

– Она была удивительная, – сказала Лиля. – Как будто не отсюда. Как ангел… нет, не так. Как дева с горних высот. Вы читали Блока? «Она цвела за дальними горами. Она течет в ряду иных светил…»

Вера кивнула. Убрала платочек – нет, не время играть чувствительную старшую сестру.

– И отрывки неведомых слов, словно отклики прежних миров, где жила ты и, бледная, шла, под ресницами сумрак тая, – процитировала она.

Таня вскочила – теперь она смотрела на Веру почти с обожанием, с трепетом.

– Да, именно так, – задыхаясь, начала она. – Удивительно, что вы это понимаете, то есть удивительно, что именно вы среди всех, всех в этом городе. Этот город, он всех душит, понимаете…

Вера оглянулась. В луже купались воробьи, по Шуйце плыла баржа с песком, коровы мычали на том берегу. Рыбак выхватил из воды рыбу, и та блистала и изгибалась, трепеща живым серебром и перламутром.

– Понимаю, – кивнула она. Чего уж тут не понять – в пятнадцать мир кажется тюрьмой и клеткой, полной несправедливости и нелепых взрослых правил. Долгий путь, подумала она, придется пройти долгий путь, чтобы выбраться из этой паутины, и сил на это надо много. Не все выбираются.

– Расскажите про Олю, – попросила она.

И девушки рассказали.

Глава седьмая

Вениамин Петрович дремал в кресле, укрывшись «Северским вестником». Время ужина минуло – Вера, кстати, на нем и не появилась, – «Вестник психологии» он проштудировал и теперь вот отдыхал после рюмки хереса. Ехать в клуб и продолжать знакомство с Малютиным он не желал, потому что и в Москве он по клубам был не ходок. Вот с приятелями в театр или оперу – другое дело, или на скачки. Но что здесь смотреть? Выступление заезжего фокусника-итальянца в городском саду? Очередную дурную постановку Островского в местном театре?

Да и Малютин не вызывал у него никаких приятных чувств – поначалу он отнесся к нему настороженно, Авдеев даже сказал бы, что испуганно, словно его появление могло как-то ухудшить его дела. Потом, когда понял, что он не намерен открывать здесь практику, расслабился, начал вести себя, как старший товарищ, выяснять, много ли у него денег, а после третьей рюмки – настойчиво предлагать вложиться в какое-то местное предприятие, «со стопроцентной гарантией прибыли».

Нет уж, довольно с него местного общества. Да и потакать навязчивым желаниям пациентки – не та стратегия лечения, которой Авдеев придерживался. И где ее черти носят, уже восьмой час!

Доктор раздраженно отбросил газету, поднялся. В зале давно никого не было, за окнами зажглись фонари, заливая мостовую неприятным электрическим светом, по улицам медленно катились коляски, подманивая клиентов, и шел мимо в обилии праздный северский пешеход, скупой на копейку.

Он хотел уже подняться, постучать в номер – возможно, она проскользнула наверх, его не заметив, – как двери лифта со звоном раскрылись и оттуда вышла дама. Авдеев замер, пораженный длинными перьями казуара на шляпке, которые щекотали потолок лифта, и электрическим шорохом пышного газового шарфа, фиолетовым облаком окутывающего шею, и жакетом – из тонкой шерсти, по последней парижской моде, но больше всего – макияжем неизвестной дамы. Глаза дамы были будто очерчены углем и серебром, лицо казалось мраморным от белил, а губы – черными. На алебастровой белизны щеке (левой) была нарисована кровавая слеза. Все это он увидел в одно мгновение – как вспышка молнии разом охватывает небосвод и землю, подсвечивая и спящие дома, и немой лес вдали.

Дама царственно кивнула, опуская вуалетку. Она прошла мимо, обдав его запахами, до боли знакомыми, – и лишь когда она вышла, ошеломленный Авдеев вспомнил, где он слышал этот запах. Так пахли травы из саквояжа Веры.

Он схватил пальто и выбежал на улицу, но увы – загадочной дамы нигде не было. Доктор заметался, но поди узнай, в какой из черных колясок уносится в наступающую ночь декадентствующая дама из отеля «Гранд».

Мимо прокатили дрожки, в них сидел хмурый мужчина, похожий на опухшего от пьянства Лермонтова. На небо выплывала крутолобая южная луна, и облака тянули к ней свои дымные пальцы. От реки наплывал туман.

Авдеев вернулся в отель, кликнул коридорного, сунул ему целковый и спросил:

– Скажи, брат, а где у вас тут богема собирается?

– Кто? – опешил коридорный, крепко сжимая дареный целковый.

– Я говорю, всякие поэты и художники, есть же такие у вас в городе?

– А, так это вам в салон к Белке надо! Изабелле, то есть, – разулыбался юноша. – Так и скажите, вас любой свезет. Только зачем вам туда, доктор? Лучше в городской сад прогуляйтесь, или вот у нас в прошлом годе электротеатр «Модернъ» открылся, очень модное место. Там не только синема, там и лекции, например «Общество разумных развлечений»…

Авдеев оборвал его, ясно дав понять, что просветительские лекции – последнее, что его интересует. Коридорный оживился, глаза у него забегали, и он перешел на понимающий шепот.

– А, так если повеселиться вам охота, то это на тот берег надо, а у Белки разве веселье? Соберутся, напьются и давай стихи друг другу читать, скукота одна – ни песен, ни драки. Давайте я дружка кликну, есть у меня дружок-извозчик, он вас мигом на левый берег скатает. А там всякие удовольствия, какие пожелаете.

Очевидно, информация о салоне неведомой Белки рубля не стоила и потому коридорный решил, что следует его отработать. В полумраке коридора он играл бровями и гримасничал, всячески намекая, что господину доктору будет презабавно и увеселительно в тех местах, какие знает его дружок.

А может, и другой интерес у него был, черт знает. Авдеев решительно отказался от райских блаженств левого берега и вышел. Первый же извозчик на слова «в салон к Белке» кивнул, хлопнул вожжами и понес встревоженного доктора сквозь весенний туман, наползающий от Шуйцы.

Между тем Вера уже наблюдала богемную жизнь Северска с близкого расстояния. Именно сюда в последний год часто приходила Оля, именно здесь она часто находила кавалеров – впрочем, как сказали гимназистки, с Семеновым она познакомилась не здесь. Это явно было место не для офицера Семенова. Но вот кокаин, который во многом мог повлиять на поступки Оли, она, скорее всего, добывала тут. А значит, здесь наверняка есть люди, которые знали Мещерскую.

Вера задалась мыслью, какой же свободой пользовалась Оля в последний год и почему ее родители ничего не предпринимали. Неужели они ничего не знали и ни о чем не догадывались?

Салон декадентки Белки помещался в низеньком одноэтажном домике в четыре окна, за плотным дощатым забором, который уже устал и приналег под грузом прожитых лет на пышные кусты сирени, среди таких же домишек на окраине Северска. Один фонарь на углу, а дальше тьма пролегла вдоль улицы, где горят желтым окна и собаки брешут из-за каждого забора. А дальше, в конце улицы, провал в дымное небо и обрыв над Шуйцей. Край города, дальше река, поля и села. Тишина, летучие мыши над головой бесшумными тенями.

Свет от фонаря дотягивался до ворот и калитки, на воротах значилось «Изабелла Чарушина – шьем по парижским модам». Дальше вступал в свои права полумрак, в нем угадывалась скамейка у забора, на скамейке кто-то хихикал и целовался, а рядом флегматично тлел огонек сигареты. Вера открыла калитку, прошла во дворик. Там тоже топтались, гоготали, звенели бокалами. Кто-то в темноте, хмуро покашливая, доказывал единство Диониса, Христа и Змея Горыныча. Собеседник, судя по ломающемуся голосу, из гимназистов, совершенно его не слушал и восторженно пересказывал брошюрку Шопенгауэра, убеждая отказаться от воли к жизни и предаться неге смерти.

– Однако же Дионис, растерзанный и воскресший, символизирует собой Солнце истины… – не сдавался первый, в ответ на что гимназист гадко хихикал.

Три окна ярко горели, там двигались силуэты, а одно было погашено. В прихожей навалена верхняя одежда, под ногами – завалы из калош и зонтов, а из распахнутой двери доносятся символистские вирши. Кажется, что-то из Бальмонта.

Вера оставила шляпку и вошла в комнаты.

– У нас сбор, сбор! – подскочила к ней невысокая вертлявая брюнетка, подстриженная под мальчика и раскрашенная как Пьеро, с металлическим блюдом наперевес. На шее ее трепетала нитка крупного искусственного жемчуга, на груди – черная бумажная роза. – По три рубля! – прибавила она, пробежав цепкими глазами по платью Веры и ее гриму.

Три рубля упали на блюдо, и брюнетка тут же поднесла Вере фужер с шампанским – «Южнорусское игристое», товарищество купца первой гильдии Константина Кокосова, машинально прочитала Вера этикетку, оглядываясь.

В салоне Чарушиной было битком. Три небольшие комнатки, где толпилась, как чайки на скалах на птичьем базаре, вся северская богема. Брюнетка встала рядом.

– Вы у нас впервые, – заметила она, искоса поглядывая на Веру.

– Я проездом, из Парижа в Москву. – Вера пригубила шампанское. Господи, какую дрянь производит господин Кокосов. Постыдился бы, купец первой гильдии.

– Из Москвы в Нагасаки, из Нью-Йорка на Марс! – подхватила брюнетка. – Но, кажется, вы не шутите! Неужели и правда Париж?

– Ничуть.

– О Париж! – она закатила глаза и начала сыпать топонимами и именами: – Монмартр, Латинский квартал, Модильяни, Пикассо, Верлен и Рембо. А обедали ли вы на Эйфелевой башне? А что там Лувр?

Вера лишь улыбалась, позволяя ей вести разговор как хочется, и изучала посетителей салона.

– А костюм вы там купили? Я Белла, кстати! – Вера уже догадалась, что на нее насела хозяйка салона – лучшего варианта и желать было нельзя.

– Да, это из одна из моделей Габриэль Шанель, – небрежно заметила Вера. – Она в прошлом году открыла магазин на бульваре Малешерб. Весь Париж сходит с ума по ее нарядам.

Интересно, подумала она, что там в углу за жовиальный толстячок в кругу юных дев размахивает тонкой сигаретой? Мог ли он заинтересовать Олю? Что объединяет таких разных мужчин, как доктор Рагин, профессор Малютин и офицер Семенов? Что общего у них, что могло привлечь внимание Мещерской?

– Как интересно, это шерсть? – Белла, не спрашивая разрешения, провела пальцами по боку жакета, затем рука ее скользнула по груди. Вера сделала вид, что ничего не заметила.

– Да, джерси…

– Поразительно, ее же используют только для спортивных мужских костюмов! А эта юбка, что за прелесть! Прямой крой, строгий и простой силуэт! Умоляю! – Белла схватила ее за руку, жадно впилась черными глазами. – Позвольте мне снять мерки!

– Прямо сейчас?

– Запросто, у меня тут ширмочка, нас никто не потревожит, прошу вас! Я дам вам роскошный китайский халат с драконами, он идеально подойдет к вашему гриму! Вы ведь тоже пишете? Стихи, проза? Дайте угадаю! – брюнетка смерила ее взглядом. – Ну конечно же, стихи!

Вера кивнула, не желая вдаваться в подробности, но хозяйка сочла это полным согласием и повлекла ее за собой. Вера шла сквозь толпу, узкая рука Беллы держала ее пальцы крепко и была странно прохладна. В голове чуть шумело – шампанское ли тому виной? Она давно не пила, это правда, но всего лишь фужер? Не было ли там еще чего-то?

Вот нелепо будет попасть в такую ситуацию, подумала Вера. Вдохнула поглубже, ухватила с журнального столика еще один бокал и погрузилась во включенное наблюдение.

– За душу страшно им свою,

Им страшны пропасти мечтания,

И ядовитую Змею

Они казнят без сострадания! – блеял молодой человек, вставши коленом на стул и обнажив несвежие носки над штиблетами.

В углу справа приглушенно почти рычали: «Нет, мы не Штейнера, не йоги, не индусы! Мы не признаем периодических дробей культуры и символических цыфер на бледном челе учителя!», а в ответ им выспренно возражали: «Но все числа таинственны! Простые выражают преимущественно божественное, десятки – небесное, сотни – земное, тысячи – будущее. Только невежды смеют отрицать бездны древнего знания!», на что первый прорычал: «Так я невежда? Так попробуй мой невежественный кулак!» И далее все потонуло в гвалте и шуме.

Белла даже бровью не повела – очевидно, подобные происшествия были здесь часты.

– Там, кажется, кого-то будут бить, – до странности робко для себя самой заметила Вера. Не пора ли ей прекратить это неловкое общение? Она здесь для того, чтобы найти того, кто покупал Оле кокаин, а вовсе не для того, чтобы сближаться со швеей, увлеченной богемной жизнью.

– В споре двух ученых мужей побеждает физически более развитый, – заметила Белла. Обернулась, одарила ее улыбкой, неожиданно радостной и детской, в ней, сквозь грим и позерство, вдруг проступило что-то настоящее, и это повлекло Веру. Они прошли в дальнюю комнату – здесь было тише, свет был приглушенный, и очевидным центром комнаты выступал низкий стол темного дерева, на котором возвышался кальян и были рассыпаны карты Тарота. Компания, рассевшаяся на кушетках вокруг, была сумрачна и расслаблена. Кальян булькал, дева в белокуром парике и черной вуалетке с каплями искусственных брильянтов выпустила струю дыма, который долго не рассеивался под потолком, и хриплым голосом велела: «Тяните карту, Эдик». Эдик – юноша с уайльдовскими кудрями в полосатом костюме – послушно вытянул карту.

– Башня! – звучно произнесла дева и упала на кушетку.

– Созидающий башню сорвется, будет страшен стремительный лет, и на дне мирового колодца он безумье свое проклянет, – продекламировал пухлый молодой человек, жизнерадостный и румяный, кучерявостью похожий на барашка.

На Беллу и Веру никто не обратил внимания. Она завела ее за ширму в углу, вытянула из шкапа халат – и правда, тяжелый темно-зеленый шелк, золотые драконы струятся прочь, распахнув пасти. Вера сбросила жакет и, чуть помедлив, юбку, накинула халат. Прохладный шелк холодил кожу. Белла, ни секунды не теряя, принялась изучать крой юбки и жакета. Вера восхитилась таким профессионализмом и вспомнила, зачем она здесь. Пора и ей пройтись.

Швея, не оборачиваясь, пошарила под столом и вытянула початую бутылку шампанского. Протянула руку и наполнила Верин фужер.

– Чудо мое, Вера, я скоро, – сказала она. – Я же могу называть вас на ты? Ты же не торопишься? Ты расскажешь мне про Париж? И Москву?

Вера загадочно улыбнулась и удалилась. Кажется, этот салон начинал ей нравиться.

Томный юноша в мундире телеграфиста встал перед ней, припал к дверному косяку. На руке его блистал крупный серебряный перстень с черепом, на который он, видимо, возлагал немалые надежды.

– Женщина! Будь ангелом! Будь сестрой милосердия, – томно проговорил он. – Пожертвуй мне час, два часа, отгони от меня демона самоубийства!

– Потом, потом, – Вера отстранила его. – Вам еще рано умирать, друг мой, у вас долги и больная матушка.

– Как вы узнали? – телеграфист отшатнулся. – Вы ведьма?!

– Возможно, – Вера проскользнула мимо. Не надо быть ведьмой, чтобы догадаться, что на перстень ему не накопить, а мама у него в таких летах, что уже обостряются болезни.

Нет, она идет дальше, дальше.

– Хочу, чтоб всюду плавала свободная ладья,

И Господа и Дьявола хочу прославить я!

Дальше.

«Как вы думаете? Он спирит? Не уверен, не слышал, чтобы спириты пили столько водки».

Дальше.

Смешные репродукции на стенах – фламандцы, Дюрер, плакат с коронации императорского величества, что-то подражательное французам, семейные фотографии – юная Белла сидит на стуле, узнаваемая по ярко-черным глазам, но с длинными волосами, в гимназическом платье, и за ее спиной женщина – очевидно, бабушка, со сжатыми губами, в платье по моде тридцатилетней давности, – положила руку на плечо.

«Страшный мир! Он для сердца тесен!»

Дальше.

«Мы становимся идеальными молекулами оргийной жизни всемирного оркестра!»

Господи, какая чушь.

Все это она читала, все это она знает – повторы повторов, русское отражение французского символизма, чужие голоса из литературных журналов. Удивительно, впрочем, как в этой провинции они знают современные стихи, Вера ожидала услышать Надсона и Фофанова в лучшем случае, а тут Брюсов и Гумилев. Чье это благотворное влияние? Неужели Беллы?

Вера поймала себя на странном чувстве теплоты, с которым она подумала о хозяйке салона. Нет, нет, она здесь не за этим, она идет по следу смерти Оли Мещерской – она здесь бывала, и часто, что ее сюда привлекало – избалованную дочку банкира? Отблески иной жизни? Другой язык, другие смыслы? Но тут их нет, тут все игра и мишура, никто из этих людей не понимает даже значения слов, которые они используют. Зачем же Оля сюда стремилась? За зыбким ощущением жизни – мучительной и ускользающей, как в стихах Блока?

«Точно что-то в шампанское добавляют», – подумала она и допила фужер.

Прислонилась к стене – между гипсовым бюстом Гоголя с напомаженным носом и краем кресла, на котором сидел тот самый жовиальный толстячок с усиками, на которого она обратила внимание раньше. Рядом пристроился телеграфист, пораженный ее пророческими словами.

– Так вонзай же, мой ангел вчерашний!

В сердце острый французский каблук! – хрипло шептал толстячок, целуя пухлую руку барышни – очень юной, очень курсистки, совершенно невинной, с туго забранными в пучок волосами. Она, очевидно, смущалась и руку норовила выдернуть, но толстячок все елозил по ней усиками и не отпускал.

– Это кто? – спросила Вера у телеграфиста, с отвращением глядя на лысинку мужчины, которую тот старательно прикрывал зачесанными назад волосами.

– Вы не знаете Зябликова? – поразился юноша. – Вы приезжая? Угадал? Зябликов – наш первый поэт!

Он нагнулся к креслу.

– Кондрат Ефимыч, прочтите что-нибудь! Прошу! Из лучшего! Тут о вас не знают!

Поэт Зябликов повел глазами и начал:

– Я много жил, но понял мало,

Зачем моя слепая смерть

В меня вонзает свое жало!

С лица земли желая стерть!

– Потрясающе, – заметила Вера и ловко ускользнула, когда телеграфист потянул к ее уху губы.

Вечер разгонялся, как курьерский поезд на Николаевской дороге, а Вера так и не приблизилась к разгадке. Нужно было кого-то разговорить, и тут она услышала звон – бледный юноша с усиками стоял посреди зала и вилкой стучал по бокалу. Когда установилась относительная тишина, он начал, волнуясь и задыхаясь, и первые же слова сорвали Веру с места. Она подошла ближе – где-то она уже видела этого молодого человека.

– Господа, господа, – срывающимся голосом начал он. – Вы знаете, какая трагедия случилась недавно. Погибла Оля Мещерская! Чудовищно, невозможно поверить, во цвете лет…

Его не слушали, хлопнула пробка шампанского, захихикали у стены в ответ на замечания, а он стоял, белый как мел, и читал блоковское «Под насыпью, во рву некошенном», потом сорвался, закричал и его увели на улицу. Совсем юный, совсем мальчик, наверное, на год старше Оли, подумала Вера.

– Бедный, так мучается, – под локоть проскользнула тонкая прохладная рука, голос, чуть хриплый. Белла. Она повлекла ее к стене, в полумрак.

– Ты не знаешь, у нас и правда трагедия, застрелили Олю Мещерскую. Она здесь часто бывала. Никогда бы не подумала, в ней было столько жизни…

– Я слышала что-то, – равнодушно сказала Вера, подумывая, как лучше ускользнуть на улицу. – Так этот мальчик ее любил?

– Ее все любили, – заметила Белла, – нельзя было не любить, это было ее проклятие, она к себе мужчин притягивала. Быстро поняла, как это использовать, да…

Пальцы у Беллы были беспокойные, тонкие, ищущие – все скользили и скользили по шелку, по рукавам, по плечам.

– Ты же почитаешь свои стихи? Уверена, они гениальные.

– Обязательно, – пообещала Вера. – Ты закончила с мерками?

– Да, можешь переодеться. Или остаться в этом… – Белла улыбалась робко, а глаза у нее были резкие и яркие.

К черту, подумала Вера, сегодня она поэтесса из Парижа. Потолок чуть качается, они в толпе, ее дыхание совсем близко. Так близко, что чувствуешь запах вишни и шоколада. Необычная помада. Как будто какой-то афродизиак добавлен. Мускус и… дамиана?

– Этот мальчик… – спросила Вера, освобождаясь.

– Который? – медленно спросила Белла. Глаза у нее блестели мягким блеском. – Ах этот… Шеншин. Коленька Шеншин. Гимназист. На что он тебе?

Нет, определенно пахнет дамианой. Из Киева в Северск такую помаду везут, не иначе. А туда из Парижа, а в Париж из Марселя, а в Марсель из Рио-де-Жанейро.

– Он хорошо знал Мещерскую, – задумчиво сказала Вера. – Ей кто-то поставлял кокаин.

Декадентствующая швея только фыркнула. Вытянула из портсигара тонкую сигаретку, вставила в мундштук, чиркнула спичкой. Затянулась и выдула клуб дыма в лицо, дразнясь и улыбаясь. Вера ощутила знакомый сладковатый запах.

Гашиш.

– Тоже мне, секрет! – она вручила ей сигарету, обернулась и громко спросила: – Господа! Кто угостит даму беленьким?

И тут же со всех сторон к ней протянулись пудреницы и портсигары, наперебой – вот, Белла, все для вас! Она набрала горку и принесла Вере в ладошках (маленьких, почти детских, машинально отметила Вера) – вот, возьми, пожалуйста, и когда Вера покачала головой, рассмеялась и опрокинула вниз, рассыпая облако ей под ноги.

Хрипло завыл патефон, Белла потянула ее танцевать – точнее кружиться, Вера чувствовала кольцо ее тонких рук, провал жадного рта, глаза, молящие о чем-то несбыточном.

Поэт Зябликов раскинул руки, обнимая дев, и провозгласил:

– Вонзите штопор в упругость пробки,

И взоры женщин не будут робки!

Давно уж не робки, подумала Вера. Что я здесь делаю? Зачем держу за руку эту бесконечно грустную девушку? Для чего тлеет гашиш и мы выдыхаем отравленный дым друг в друга? Разве это сделает нас ближе? Разве хоть на шаг я продвинулась вперед в деле? Оля Мещерская лежит в холодной глине, погибшая, неотомщенная, неприкаянная, а она здесь – будто на странных, исковерканных поминках, и чудится, будто Олино легкое дыхание слито с дыханием Беллы и они составляют собой одну судьбу, разделенную между двумя жизнями. Бедные девочки, которые тянутся за невозможным.

Потому она не уходила, прикованная к Белле ее хрупкостью, дрожанием лопаток под ладонью – о, внутри этой девочки был черный саркастический смех, и мечты, слишком большие и дерзкие для Северска, и надежды, слишком несбыточные, и тоска по жизни большей, чем могла ей дать жизнь провинциальной швеи, и стихи, много чужих стихов, книжных выдуманных чувств, которые отравляют всякий незрелый ум, который склонен принимать мечты за действительное, а еще внутри нее скрывался хрупкий, почти птичий легкий скелет, и все это делало ее болезненно родной, мгновенно близкой, как будто Вера вышла за пределы своего тела и проникала в само ее естество. Это симпатия или безумие?

«Это гашиш и алкоголь, – сухо заметила антрополог Остроумова, не ослабляя железных тисков рефлексии. – Завтра будет ясно, что нет у вас ничего общего, и все, что ты испытаешь, – это сожаление и неловкость».

Но пока она держит ее в руках, и комната вращается вокруг них, и штукатурное небо с люстрой в шестнадцать тусклых свечей выгибается над головой, и по краю дрожит и зыблется нечто светлое, похожее на белое сатиновое платье с голубыми лентами…

Ее резко дернули за руку, Вера сбилась с шага, разорвала объятия. Доктор Авдеев держал ее за запястье. Лицо у него было белое, почти бескровное.

– Отпустите меня, Веня, – ровным голосом велела Вера.

– Что вы тут устроили?! – Губы его тряслись от бешенства.

– Не позорьтесь, не устраивайте скандал, – холодно заметила она. – Невинный танец…

– Это я не должен позориться?! – Авдеев задохнулся от возмущения. – В каком вы виде, Вера Федоровна? Что вы тут делаете? В объятиях этой… женщины?

– Веду расследование. И это Белла, хозяйка салона.

Белла тут же, рядом, смотрит своими дымчатыми звездными глазами.

– Твой муж? Любовник?

– Доктор.

Белла захлопала в ладошки – чистый ребенок, – отобрала у кого-то фужер и протянула его Авдееву.

– Выпейте, доктор! Мы все пьем в память Оли Мещерской, разделите с нами скорбную чашу!

Доктор заколебался, неуверенно отодвигая шампанское.

Вера была уверена, что Белла и не помнила об Оле до этого мгновения, но не могла не восхититься, как точно она выбрала жест. Пожалуй, и правда Северск ей тесноват, ждет ее другая дорога, и куда она приведет Беллу Чарушину, один бог знает, – Вера может только угадывать по отдаленным признакам грядущее, как римские гаруспики гадали по полету птиц и кровавому извиву их внутренностей. Она вздохнула. Венечка, будь он трижды неладен, прав.

– Прости, мне надо уходить.

Белла схватилась за ее ладонь.

– Мы же увидимся? Завтра? Послезавтра? Ты же не уезжаешь?

– Не уезжаю, – покачала головой Вера. – Но сейчас мне пора.

– Но ведь переодеться надо? – Опять чертенята запрыгали в ее глазах. Ах, Белла, не стоит ни на что рассчитывать с таким цербером за спиной, как доктор Авдеев.

Он будет стоять за ширмой (и правда стоял) и кашлять все время, так что Белла, без конца хихикая, успела обменяться с ней лишь парой быстрых взглядов.

И вот они уже выходят с крыльца, а Белла, проводив их, подхватывает под руку молодого высокого человека со стрижкой под Блока, который декламирует, обращаясь к уличному фонарю:

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Финала Вера не слышит, потому что Веня втискивает ее в коляску и гонит в «Гранд». Она успевает подумать, что все суета и тлен и Белла ее завтра забудет – надо же будет тачать юбки и шить блузки, иначе не на что будет устраивать очередные вечера, но потом с грустью понимает, что, нет, может и не забыть – краткая встреча вполне может испортить жизнь девочке, вечно, Вера, ты все портишь, и не в первый раз. Веня что-то ей выговаривает, но Вера не слушает – перед глазами бледный Шеншин и Белла, они кружатся и соединяются в одно сложное северское воспоминание.

Когда лифт вознес их на третий этаж, Вера окончательно пришла в себя. Отпихнула твердые пальцы, решительно прошла по коридору. Туман, окутавший ее в салоне Чарушиной, оставил голову, уступил место злости.

– Вениамин Петрович, что вы себе позволяете?

Веня опешил. Пошел пятнами. Даже заикаться начал от волнения, бедняжка.

– Я ваш доктор! Я несу за вас ответственность!

– Я что, признана недееспособной? – О, сколько яда могла вылить Вера, если хотела, в масло своего голоса, сама диву давалась. – Я, по-вашему, не отдаю отчета в своих действиях?

– Я не говорил этого, однако…

Вера толкнула дверь, входя в номер, следуя сложной интуитивной стратегии – сбить его с толку, увести из коридора на территорию, на которой он будет себя чувствовать неуверенно. Что там на столике у зеркала? Чулки? Отлично! Пусть отводит взгляд и нервничает. Право, Венечка, сколько у вас было женщин? Были ли вы вообще в борделе?

– И что вы думали там увидеть?

– Бог знает! Это просто вертеп!

– Веня, вы меня разочаровываете, – заметила Вера. – После Парижа и Крыма этот салон был просто сборищем праведников. Вы серьезно боялись за меня?

Доктор молчал, смотрел в пол и, кажется, даже немного сжимал кулаки. Господи, какой же он смешной! Вера сделала неуловимое движение рукой – Авдеев не успел его разглядеть, – и в руке ее возник тонкий стилет. Еще одно движение кистью – и стилет исчез.

– Вениамин Петрович, мне ничего не угрожало, меня окружали вполне милые люди, северская богема. Приличные люди, уверяю вас, – столкнись вы с ними днем, вы бы и не догадались, что они читают стихи Бодлера и пьют «Вино Марьяни».

– Но как же вы… там, в халате… как?

Вера повела рукой – дескать, спрятать стилеты от постороннего взгляда для нее ничего не стоит, хотя, по правде сказать, она их и не прятала. Наверное, скрытые ножны и привели Беллу в такое возбуждение.

Да, точно. Именно они.

– Я настаиваю, чтобы вы прекратили подобные фокусы и завтра же уехали в Москву, – глухо сказал доктор. – Иначе я снимаю с себя всякую ответственность за ваше здоровье.

– Неужели снимаете? – поразилась Вера. – Бросите дело батюшки? Семейную практику?

– Ей богу, Вера Федоровна, брошу! – твердо сказал Вениамин. – Сил моих больше нет терпеть ваши эскапады! Вы и лечиться не желаете, и нервы мне мотаете, и творите все, что вам в голову взбредет!

Вера подошла к нему – совсем близко, неприлично близко, и шепнула:

– Я и так буду делать все, что мне взбредет в голову, Венечка.

Ресницы у нее были пушистые, а глаза серые, темные в полутьме, и на краю блистал отсвет электрического фонаря. Она стояла так близко, как бывало только в детстве, и Вениамин Петрович ощущал запах ее дыхания, в котором угадывались шампанское, шоколад и что-то еще. Он не мог отвести взгляд от ее влажно блестящих губ, даже если бы и хотел.

– Если вы хотите в Москву, так помогите мне, – сказала она. – Не путайтесь под ногами, не устраивайте сцен. Чем быстрее я разгадаю эту загадку, тем быстрее мы поедем домой. Вы понимаете? Помогите мне… Пожалуйста.

Вера хотела сказать «не мешайте», но в последний миг угадала, что для Венечки это будет обидно – не может он еще отделять дело от чувств, да и мало кто из мужчин может, положа руку на сердце. И она верно поняла – по движению его тела увидела, как напряжение, готовность противостоять ушли, сменились открытостью. Ах как многого можно достичь одним «пожалуйста», если оно сказано верному человеку.

– Но что я… чем я могу вам… вы же ничего мне не говорите, черт возьми! – взорвался доктор. – Мечетесь по городу – с кладбища в гимназию, из гимназии в уголовную, а потом вот этот смрадный салон! И ничего мне не говорите! Поймите же!

Тут он порывисто схватил ее за руку, и Вера подумала, что подошла слишком близко и слишком много слабости вложила в свое «пожалуйста».

– Вы для меня много значите! Как подруга детства, как человек, как женщина, наконец!

Ну все, Венечка видел слишком много и слишком много себе вообразил. Пора возвращать доктора в реальность. Вера мягко, но уверенно отстранила его и высвободила руку.

– Я бы без вас не справилась, Веня. Честное слово. Давайте отдыхать, завтра поговорим и обсудим план действий. Поверьте, вы можете оказать мне неоценимую помощь.

Доктор постоял мгновение, будто решаясь – броситься к ней и целовать или мимо нее – лбом в переплет окна, потом качнулся, пожелал спокойной ночи и вышел.

Вера закрыла дверь и упала на кровать. Потолок подрагивал и порывался уплыть налево – очевидно, остаточные последствия гашишного отравления, повезло, что доза была невелика.

Она разделась и, уже нырнув под одеяло, вздохнула. Ну что она могла поделать, если Венечка для нее до сих пор остается младшим товарищем по играм, которого она запрягала в экипаж – колясочку, которую Гермоген сколотил из досочек? Как она забудет все их детские шалости и начнет видеть в нем мужчину, если он до сих пор ловит каждое ее слово и следит за всеми ее реакциями? Это так утомляет.

С этими неловкими мыслями Вера и заснула.

Глава восьмая

Кучер Зосима был самый обыкновенный русский барский кучер, какие обычны в богатых купеческих семьях. Выбился он в город из деревни под Северском, дед его Фома был грузовым возчиком, ходил с обозами и в Крым, и на Кавказ, и в Оренбург, где однажды и замерз вместе с лошадью и полной подводой кяхтинского чая. Отец Савва был домосед, дальше Северска от роду не выезжал и был ломовым – тягал шкафы, комоды, сундуки, кровати. Силы в нем было на пятерых, дожил он до счастливой старости и так сидел поныне в родной Зосимовой деревне Гнилуши, щурился подслеповатыми глазами на солнце и знай себе потюкивал молоточком по починяемому сапожку – освоил Савва на склоне лет сапожное дело и ловко управлялся с дратвой и шилом. Молоток в его руках был как игрушечный.

А Зосима – у барина. У самого Мещерского! Счастливый билет вытянул Зосима. Уж двадцать лет катает Виктора Павловича, и на хорошем счету у барина. Грех жаловаться – накопил и на домик, и на хозяйство, и мог бы себе уже давно уволиться и жить сам себе голова, да только все не увольнялся и катал Мещерского.

Любил он кучерское дело, и чувство это – когда ты не сам по себе, а при большом человеке, тож любил. И жалованье, что греха таить, тоже любил.

Вот и сидел он сейчас в Петровском трактире, который в конце Буяновой горки, на выезде из города, и пил. Не торопясь, со вкусом – не так, чтобы напиться вдрызг, а для достижения внутренней теплоты и благости. Дел у Зосимы не было, а вот повод имелся – барышня их померла, и помянуть ее следовало. От того стоял штоф на столе и на других столах поднесено было – половому он кивнул, и тот все исполнил в лучшем виде. Потому что Зосима печалился. Барышню, Ольгу Викторовну, знал он очень хорошо и все никак не мог уложить в голове, что ее больше нет. Да и как нет – зверски, на вокзале, из револьвера! Что ж за люди пошли, куда же белый свет катится?

Зосима опрокинул стопку и увидел, как за стол к нему подсел молодой человек. На вид мастеровой, поддевка потрепанная, но опрятная, рубаха хоть и мятая, но чистая. Картуз на голове, волос русый, глаза серые. Молод еще – ни бороды, ни усов, – а смотрит твердо. Ровный взгляд, уверенный. Нездешний парень, пришлый – по повадкам видать.

– Ты кто? – буркнул Зосима, закусывая луковицей. Ох, и ядреный лук был у хозяина, фиолетовый, крымский, слеза на аршин шибала, как куснешь.

Парень щелкнул пальцами, и половой, изворотливый настолько, что не разобрать, где у него был перед, где зад, тут же сгустился у стола, принес еще полуштоф красненькой и тарелку с колбасой и салом. Зосима жест оценил, взглянул с интересом.

– Иван я. Иван Федоров, – пояснил парень, разливая по стопкам. – А вы, я знаю, Зосима Саввич. Слышал, горе у вас.

– Да уж такое горе! – Зосима выпил, стукнул стопкой о стол и закручинился. – Барышню у нас убили посреди бела дня! Из левольвера!

– Ой, беда! – покачал головой парень. – Как же это так, дядя Зосима? Она же, говорят, совсем молоденькая была. Разве задолжала кому?

– Совсем дурак, что ли? – обиделся кучер. – Кому ж она могла задолжать, она же как птичка была! Ангелочек! Эй, дурак ты, иди куда шел, Ваня!

Парень замахал руками – мол, ничего он такого не имел в виду, и покойную барышню совсем обижать не собирался, да только все странно это, вот он и подумал…

– Подумал он, – обидно передразнил Зосима. – Индюк тоже думал, да в суп попал. Тебе какое дело, Ваня?

– Дак сочувствие выразить хочу, – объяснил парень.

– Ну выразил, – насупился кучер. – Ступай себе с Богом.

– Вот вы, дядя Зосима, зачем меня гоните? – обиделся парень. – Сидите тут один, как сыч на пне, нешто так хорошо? И не помянуть, и не поговорить толком. Я ж с уважением к вам, со всем пониманием…

Зосима набрал воздуху, чтобы послать нахального паренька по матушке, да так и осел, выпустил воздух, обмяк. Дурак молодой, а ведь прав, сколько Зосима в кучерах у Мещерского, а друзей так и не завел в Северске. Все друзья-приятели в родной деревне остались, а тут так – моргнуть и забыть. Да только какой интерес у этого парня к нему?

– Дак я работу ищу, – охотно пояснил парень, разливая по следующей. – А у вас дом большой, я слыхал. Может, и мне дело найдется. Я так-то и за лошадьми могу, и по хозяйству все, что потребуется. Все, что надо.

Зосима хлопнул еще одну стопку и потеплел сердцем.

– Хороший ты парень, Ваня, правильно все разумеешь, – сказал он. – Вежливый, с понятием. Да только нет работы у нас сейчас. Разве что для девки в доме, в помощницы Елизавете. Так-то Виктор Палыч половину прислуги уже рассчитал.

– Вот оно как! – поразился Иван. – А я-то думал, банкир, денег куры не клюют. Дай, думаю, попытаю счастья.

– Счастье-то было, да все улетело, – горько вздохнул Зосима.

– А что так? – Ваня разлил еще по одной. – Вроде же банкир, уважаемый человек. Дом – полная чаша.

– Чаша полна, да пить нечем, – махнул рукой Зосима, взял сало, уложил еще сверху луковицу и начал рассказывать.

Нелады у Мещерских начались уже давно. Сначала заболела барыня, Анна Сергеевна, мать Оли, – плохо заболела, всерьез. Чахотка. Да какая-то злобная, прилипчивая. Она, Анна Сергеевна, и без чахотки непростая была женщина – вышла замуж рано, рода она была старого дворянского, чуть не с Рюриковичами считались, и, конечно, если бы не бедственное положение семьи, Мещерский никогда бы руки ее не получил. Сам-то он дворянин без году неделя. Дед у него был из мещан, полковой лекарь, отец дослужился до потомственного дворянства по железнодорожному ведомству в Киеве, а внук уже вошел в высшее общество – со скрипом, конечно, но Мещерский быстро разбогател на железнодорожных концессиях где-то на Кавказе и состояние не прогулял, а пустил в оборот. Собственный банк сильно помог ему в налаживании связей.

В общем, давно у них уже не ладилось – Анна Сергеевна мужа не любила и закатывала ему регулярные оглушительные истерики. А когда заболела, совсем в доме тяжко стало. И прислуга побежала, и Оля от рук отбилась.

А вот Мещерский жену любил, похоже, потому возил ее на курорты – каждый год, то в Крым, то на кавказские горячие воды. По первости дочку с собой брали, но вот в последние года три оставляли ее одну. А у нее возраст нежный, опасный, тут догляд требуется.

– Вот господа уедут, а барышня-то почитай по полгода сама по себе, как трава растет, – объяснял Зосима. – Никто за ней не приглядывал, кроме доктора Малютина и Елизаветы, экономки нашей. Были, конечно, учителя. Но посуди сам, разве ж они родителей заменят? Вот и спуталась с офицеришком этим. Эх, барышня…

Кучер махнул рукой.

– Беда какая, – вздохнул Иван. – Может, у барина с женой не из-за чахотки все не ладилось? Ну, знаешь, по этой части, может, все не кучеряво…

– Я-то знаю, да тебе какое дело! – оскорбился кучер. – Ишь ты, пострел, нос суешь куда не следует. Лупануть бы тя промеж лопаток… Кучеряво ему!

Зосима втянул воздух, привстал, поискал глазами кнут, который сам же сунул в сапог, но Ваня замахал руками еще пуще и сказал, что это он так, бес попутал, давай вот лучше еще употребим водочки. Кучер употребил, крякнул и окосел еще сильнее.

– А еще знаешь что? – подмигнул он. – Ты хоть и наглец, наглец, не спорь, Ванюша, у меня племяши такие, как ты, знаю я вас – за каждой бабой бегаете, все у вас одна похабень на уме. Но вот щас ты прав.

Иван сбил картуз и на лоб упала волнистая русая прядь.

– О как!

– Анна Сергеевна-то, она как Олю родила, так и держала барина подальше. Врозь они спали, вот что.

– И что барин?

– А Виктор Палыч мужчина ж в самом расцвете… Ну сам понимаешь, естество требует, сам понимаешь.

Иван понимал и выяснил, что Мещерский катался по требованию естества на левый берег. Там, значит, девки на любой вкус, а может, что и похуже – Зосима не интересовался. А иногда к Мещерскому и Малютин присоединялся.

– Вдвоем в бордель, значит, захаживали, – кивнул Иван. – Дружеской компанией.

– Нет, там другое, – пробормотал Зосима, хрустя черемшой. – Ресторан там один, и рыла такие, что не приведи господь. И чего они там забыли, не знаю…

Тут он потерял нить, уткнулся взглядом в тарелку с маринованными опятами, выудил пальцами один, но до рта не донес – уронил. Опять наклонился к тарелке да и начал там клевать носом.

Пора было Ивану Федорову честь знать, а Зосиме – на боковую.

– Нет работы, стало быть, – подытожил Иван. – Ну, спасибо тебе, дядя Зосима, на добром слове. Говоришь, девка по хозяйству вам нужна?

Зосима уронил еще один опенок и кряхтя полез под стол.

– Ну это завсегда, за птицей приглядеть, за кролями… – донеслось оттуда.

– Кролями? – поразился Иван. – А на кой вам скотина?

– Да подарили на прошлые именины Ольге голубей и пару кроликов, – хмыкнул кучер. Опенок он нашел и держал в руке бережно, глядел на него любовно. – Голуби, слава тебе Господи, подохли, а вот кроля возьми и принеси приплод. Барышня что – поиграла и бросила, а мы возись. На мясо не велела забивать, сама забежит, погладит и убежит. А их корми, клетку вычищай, гладь опять же.

Зосима вздохнул и осторожно погладил гриб по липкой шляпке.

– Я тебе так скажу, Ваня, всякое живое существо любви хочет. Я, пока в деревне жил, в детстве, думал – городские дурью маются, собак в комнате держат, кошек там. Собака что? Должна воров гонять, на цепи. Во. А кошка в подвале – мышей ловить, а не вот это все…

Он нечетко повел рукой, и Иван ловко убрал стопку в сторону.

– А сам сена раз им принес, поглядел. Вот палец ему поднес… – Зосима поднял палец – твердый, корявый, похожий на ветку дерева. – А он нюхает, а нюхало у него морщится, и усики так и дергаются. Гладишь по ушкам, оно такое нежное, а в груди так и екает все… Так бы взял и…

Он вздохнул и сунул опенок в рот.

– Если сестра моя придет к вам, в имение, замолви словечко перед вашей Лизаветой, – попросил Иван. – Чтоб сразу не погнали, а то всякое бывает. Мы с ней вместе в Северске здесь.

Зосима, который уже клевал носом, закивал.

– Вера ее зовут, – сказал Иван. – Вера Федорова.

– Отчего же не сказать, скажу, раз человек хороший… – пробормотал кучер, укладываясь на стол.

Иван кликнул полового, дал ему двугривенный и попросил приглядеть за кучером. А себе спросил стопку масла – обычного, льняного, – выпил залпом и вышел.

В голове шумело. Улица немного качалась. День сегодня выдался солнечный, жаркий, и по разбитой дороге ветер нес пыль. Что за климат, только снег сошел – и уже жарища. Вера шла мимо дощатых заборов, крашенных желтым, серым или зеленым, – что приятно холодило, – и мечтала выйти к реке. Пара часов в прохладе на берегу – то, что ей надо.

И ради чего все эти страдания? Ради нюхала кролей? Впрочем, кое-что полезное Зосима все же сказал – Мещерский и Малютин катались на тот берег Шуйцы, но не за любовными утехами, а за чем-то другим. Что может привлечь мужчин, кроме удовольствий известного рода? Наркотики? Чушь, у Малютина был к ним доступ. Оставалось еще три мощных магнита. Власть, азарт и деньги.

Она пошла под уклон, потом свернула еще ниже, справедливо рассудив, что вода будет там, где ниже. Но у Буяновой горки сам черт ногу сломит в череде бесконечных Вышеградских, Шевченковских, Бочаровских и прочих улочек и через пару кварталов она поняла, что заблудилась.

Вера больше пригубляла, чем пила, но стопки три пришлось выпить. Она, разумеется, обильно поела и выпила масло – это замедлит процесс усвоения алкоголя, однако не выведет его полностью. Это сильно мешало расследованию.

И как ее развезло? Она же в портовых пабах эль пополам с абсентом пила, и ничего. А тут всего три стопки. Ее замутило, она нырнула в переулок, сунулась в пыльные колючие кусты и по методу римских патрициев избавилась от только что выпитого. Голова прояснилась, полегчало. Она нашарила и сорвала цветок мать-и-мачехи, кинула в рот. Удивилась крокусам, растущим меж кустов, не удержалась и сорвала один.

– Зачем же вы себя травите? – из окна прямо напротив выглядывала девушка лет четырнадцати. В руках книга, на лице сочувствие. Черноглазая, в белом легком платье. Смотрит с любопытством и совершенно без брезгливости. Опять гимназистка, что ж такое. Тургеневская, прости господи, девушка.

– Неужели нельзя без этого? – продолжила она с упреком.

Иван Федоров утер рот, выпрямился.

– Никак нельзя, барышня, – сказал он со вздохом. – Не мы такие, жизнь у нас такая. Среда заедает. Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет!

Девушка покивала – кажется, про непроглядный быт мастерового человека она читала. Нравы, понимаешь, Растеряевой улицы, «На дне» и прочая свинцовая мерзость бедняцкой жизни.

– Простите, а зачем вы… ну…

Иван выплюнул зеленую кашицу.

– Для свежести дыхания, – пояснил он и сказал для поддержания совершенно бесполезного разговора: – Вы уж извините…

– Я-то извиню, но вот за тем забором вдова Грицацуева живет. А вы только что съели ее крокус.

Иван заторопился, но девушка его остановила – скучно, здесь очень скучно, подумал он. И все же отчего она не в гимназии?

– Постойте, куда вы теперь…

– Работа не ждет, – объяснил Иван. – Как потопаешь, так и полопаешь. У всякого свое дело. Ваше вот – книжку читать.

– Скажете тоже, дело, – улыбнулась девушка. – Что ж за работа – читать!

Слово «читать» она сказала протяжно, совсем по-московски.

«Надо идти, – подумал Иван, – вон там, в конце улочки, уже зеленеется, туда на травку прилечь и все обдумать хорошенько. Не то здоровье стало».

– А что вы читаете?

– Это поэзия, это стихи. Вы такое не знаете, наверное! Вот, послушайте!

Любовь – обман, и жизнь – мгновенье,

Жизнь – стон, раздавшийся, чтоб смолкнуть навсегда!

К чему же я живу, к чему мои мученья,

И боль отчаянья, и жгучий яд стыда?

Надсон, ну конечно же, что еще читать в четырнадцать лет в Северске? Аж в горле пересохло.

– Ну, что скажете?

Что ж тут сказать крестьянскому сыну, только хмыкнуть – мол, вам бы пару коров да поросят, мигом бы вышибло все эти глупости.

– Барышня, у вас водички не найдется?

– Водички? – девушка повернулась и, сильно хромая, скрылась в комнате. Тут Иван понял, почему она сидит дома и читает книжки, и немедленно захотел уйти. Но не успел.

– Возьмите!

Он принял из тонкой руки чашку, выпил воды, кивнул. Вытер рот.

– Спасибо, барышня. Пойду я.

– Не пейте, пожалуйста, так много.

Прозрачные розовые пальчики сжимают чашку – такую же хрупкую, китайского фарфора, и томик Надсона. Иван кивнул и продекламировал:

– Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Все же, я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.

Девушка открыла рот, и, пользуясь заминкой, мастеровой человек Иван Федоров скрылся в пыльных переулках Северска.

Только через два квартала размашистой ходьбы, когда Вера вышла-таки к Шуйце и вдохнула влажный свежий воздух, ей окончательно полегчало. Она спустилась по склону, касаясь изумрудной юной травки, встала, опираясь ногой на толстый ствол ивы. На коре были вырезаны кривое сердце и имена – уже стертые ходом времени.

На том берегу, вдоль редких домишек, выбредших к реке, катилась тройка. Кучер привставал, погоняя лошадей, в коляске трепетало светлое женское платье, а рядом мужчина, и не один. Развеселые песни летели над водой, но слов было не разобрать – да и не требовалось. Все стирали расстояние и время – как синоним расстояния.

Почему она сразу не ушла, почему продолжила пустой разговор с этой девочкой? Потому что она похожа на Беллу, подумала Вера. И на Олю, и на Таню, и на всех юных девочек, которых она встречала, на ту, какой она сама была совсем недавно и очень давно.

Утром, когда Вера решила, что пора бы в дело вступить Ивану Федорову, она надеялась, что Зосима расскажет что-то более определенное о жизни Оли Мещерской. Но увы, он так же был далек от нее, как и все остальные.

Да был ли у Оли хоть кто-то близкий? Тот, кто мог знать о ее бедах, кому она могла бы рассказать все без утайки? Ни подруги, ни любовники не знали настоящей Оли – о да, офицер Семенов, сидящий сейчас в камере уголовной части, мог бы много рассказать о том, что недостаточно убить девушку, чтобы ее понять.

Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?

Как верно писал тот сластолюбивый старикан.

Река текла, катила свое изменчивое тело, и она задремала на берегу, под ивой, опустившей в воду тонкие ветви, а в прозрачной траве, будто рифмуясь с ними, вытянулись по течению зеленые и бурые нити водорослей. Они повиновались велению воды и послушно расстилались то вправо, то влево – так же, как метались под веками глаза Веры.

Она видела сон, которого не хотела видеть.

Глава девятая

Вениамин Петрович решил пройтись до клуба пешком. Светило солнышко, по мостовой прыгали воробьи, мимо влеклась конка, у ворот напротив стоял и плевался шелухой от семечек неопрятный толстяк с рыжей бородой, похожий на дьякона-расстригу.

Авдеев размышлял о том, что ему стоит предпринять дальше. Разумеется, вчерашний разговор (после этого безобразного салона, откуда он ее извлек) ни капли не повлиял на ее поведение. Чтобы Вера Федоровна отступила, потребуются обстоятельства непреодолимой силы. Например, землетрясение.

Утром ее в номере уже не было. Когда он постучался, пробегавший мимо служащий – молодой человек с щегольскими усиками и набриолиненным (так, что глаза слепило) пробором – сообщил, что со вчерашнего вечера оттуда никто не выходил, только утром какой-то мужчина, по виду разнорабочий, встретился ему на лестнице. Черт знает что, не отель, а проходной двор, возмутился Авдеев, на что коридорный клятвенно пообещал выяснить, откуда этот мастеровой взялся, куда направлялся, кто у него батюшка, кто у него матушка, а кто отец крестный и что он тут позабыл, черт окаянный.

Доктор даже боялся подумать, что бы это могло значить. Если у Веры развивается ее детективная мания, то ее немедленно следовало вывести из этого состояния, пока не наступил рецидив, – возможно, даже медикаментозным способом. Если он попросит помощи у того же Малютина, то он сможет подыскать пару крепких санитаров. Уверен, у него найдутся.

Что ж, она просила ей помочь – он ей поможет. Вывезти ее силой из города на природу – снять домик и прокапать соли лития по методу Хэммонда. Возможно, остроту маниакального синдрома удастся снять. Да, именно так и стоит поступить. Доктор Авдеев принял решение, и на сердце сразу стало легче.

Профессора Малютина он встретил в зале у бильярда, он как раз расправился со своим партнером, цедил коньяк и искал новую жертву, так что Веня очень удачно вошел в игру. Стуча по шарам и азартно (но в меру проигрывая), Авдеев завел разговор было о делах, но Малютин беседовать о больных и практике был не расположен, так что пришлось отложить до ужина.

Малютину было за пятьдесят, но был он еще свеж и крепок, широк в плечах и решителен в движениях. Каждый раз, загоняя шар в лузу, он довольно вскрякивал, задирая седую бороду, и приговаривал что-то вроде «кий в чехле не утаишь» или «средняя луза ласку любит» и тому подобное.

Авдеев отметил и английский пиджак, и жилет, и цепочку для часов рублей в полста, и сами часы – не из дешевых. Дела у доктора шли хорошо. В клубе к нему то и дело подходили, здоровались – звали то на обед, то сыграть в карты в субботу, то поехать стрелять горлиц в степь. Пожалуй, никаких трудностей с практикой у него в Северске быть не могло, подумал Авдеев, чего ж он так встревожился поначалу?

За ужином (под довольно заурядный совиньон) доктор наконец смог подступиться к делу. Начал издалека – обсудил «Курс психиатрии» Корсакова, по которому сам учился и страницы которого еще были живы в памяти, перескочил на журнал «Невропатология и психиатрия», а потом дело и до курьезных случаев дошло.

– Честно сказать, у меня не часто бывают такие сложные случаи, как ваш, – заметил Малютин после второй рюмки дижестива. – Тут, знаете, все обыкновенно, большей частью delirium tremens да женская истерия. Правда, была у меня одна пациентка, страдала лунатизмом, да…

Взгляд его слегка затуманился.

– Сложный случай… так что пришлось опробовать все, даже гипноз. Не помогло, к сожалению. Но таких маниакальных состояний не припомню, нет. Но в просьбе не откажу. Скажите, к какому часу прислать санитаров с каретой, и все мигом устроим. Про домик не беспокойтесь, есть у меня уединенная дача в десяти верстах, там вы вполне можете разместиться. Сочувствую я вам, доктор, конечно, дело у нас благородное, но уж больно хлопотное.

Авдеев поблагодарил от всего сердца, пропустил за компанию по стаканчику бренди и засобирался домой – уже было поздно, надо было проверить, не вернулась ли Вера (он очень надеялся, что вернулась). Но Малютин раскраснелся, разговорился, как и всякий старый пьяница, – Авдеев верно угадал по блеску глаз еще при первой встрече, что доктор любит поддержать силы алкоголем.

– Вообще, психика есть совершенно неведомая для нас стихия, – начал он, помахивая сигаретой и сыпя пепел на ковер. – Вот вы сторонник теории нервизма, не отпирайтесь, доктор, у вас в Москве все такие. А я, признаться, видел разное. – Он наклонился к нему, обдавая винными парами, и прошептал: – У меня больные по потолку бегали.

– В каком это смысле, Алексей Михайлович? – оторопел Вениамин.

– Натурально, руками цап-царап по стенам, потом на люстру, как обезьяна. Не здесь, нет, была у меня практика на селе, в Карпатах, в молодости. Но и здесь бывали случаи, да. Например, был случай нервной горячки, когда человек две недели не спал.

– Быть не может.

– Богом клянусь, глаз не сомкнул, ни минуты покоя не было целых две недели. Сильнейшее нервное возбуждение, военный синдром. На него даже снотворное не действовало. Ни-че-го! Ни ледяные ванны, ни связывание, ни обертывание в мокрые простыни. Только опий давал облегчение, но потом все снова возвращалось.

– Как же вы его вылечили?

Малютин развел руками.

– Сам-с переключился! Сам. Удивительный феномен этот Семенов, конечно.

– Вы сказали, Семенов?

Алексей Михайлович замешкался, полез в портсигар, прикурил еще одну.

– Кто сказал? – посмотрел он с недоумением.

– Вы сказали, что у вас был пациент, две недели не спал. Семенов.

Доктор пожал плечами.

– Черт его знает. Разве всех запомнишь? Знаете что, Вениамин Петрович, а поехали на левый берег? Я там такие места знаю, клянусь, не пожалеете! Там такие богини! Евтерпы! Терпсихоры! Феи и наяды! Не пожалеете!

Авдеев с трудом отговорился от столь щедрого предложения – мол, завтра сложный день и надо готовиться сами знаете к чему. Малютин на удивление легко согласился и, кажется, решился ехать сам. А что до их уговора, то пусть Вениамин Петрович пришлет посыльного по этому адресу, там у него кабинет, завтра он принимает с двух до шести. И все они устроят в лучшем виде. Если дело безотлагательное, то у него есть отдельная комната, где они могут больную на время запереть, там все оборудовано. Все-таки у него лучшая практика в городе.

На том и расстались. Малютин, напевая арию из «Летучей мыши», укатил к своим наядам на тот берег Шуйцы, а Веня, чувствуя легкую дурноту, поехал в «Гранд».

Чувства были премерзкие – будто он в грязи не только извалялся, но и наелся ее. Когда вернулся в гостиницу, коридорный, которого он уже прикормил рублями, как карпа хлебными крошками, подскочил и взволнованно зашептал:

– Два часа назад как заходил этот самый мастеровой, который утром был, я его, конечно, прогнал, потому как время позднее уже, нечего ему по гостинице шастать. Если дело какое есть, так ты скажи, я записку снесу, шататься не след тут. А госпожа Остроумова не приходила, нет-с.

Авдеев, движимый дурными предчувствиями, поднялся на третий этаж, постучался в номер. Услышал слабое «входите», и с сердца у него свалился целый горный хребет. Окно было распахнуто, ветер ворошил шторы, лампы были погашены. Доктор потянулся к выключателю.

– Не зажигайте свет, – попросила Вера. – Глаза режет. Идите сюда, на кресло.

Она сидела на кровати, закутавшись в одеяло, как сова, – только глаза блестели в лунном свете. Луна сегодня была щедрая, жирная, каталась, как ведьма, на хребтах домов. Волосы у Веры были распущены, вещи валялись на полу.

Вениамин Петрович первым делом сначала закрыл окно – вернее, попытался. Щеколда была выбита сильным ударом снаружи.

– Этот дурак коридорный меня не пускал, – пожала плечами она в ответ на безмолвный вопрос доктора. – Пришлось лезть по дереву, по карнизу. Хорошо, щеколды хлипкие. Надо было сунуть ему денег, но я как-то растерялась…

– Вы? Растерялись? – не поверил Авдеев, подвигая кресло и садясь рядом. Он осторожно взял ее прохладное запястье, проверил пульс. Замедленный. Щелкнул зажигалкой, освещая лицо, и поразился ширине зрачков.

– Вы ничего сегодня не употребляли?

– Только водку.

– Водку?! – ужаснулся доктор. – И сколько?

– Стопки три. Да вы и сами не без греха, Веня, я же слышу запах.

– Нет, я имел в виду ваши туземные снадобья. Вы их употребляли?

Вера покачала головой.

– Так и думал, что вы переоделись рабочим, – сказал Авдеев. – Как тогда, в Берлине. Но зачем?

– Как и тогда, Веня, по той же причине. Есть места, где себя свободно может чувствовать только мужчина, причем определенного сословия. Я была в трактире для извозчиков, на Буяновой горке, если вам интересно. Не кривитесь так, там довольно мило. Беседовала с кучером Мещерских, Зосимой. Выяснила, что Мещерский и Малютин часто ездили на левый берег Шуйцы.

– Меня он туда сегодня звал, – сказал Авдеев. – В бордель.

– Там что-то еще… – пробормотала Вера. – Так значит, вы встречались с Малютиным!

Она встряхнулась, в глазах появился блеск.

– Встречался. Хотел вас силой увезти в Москву. Просил у него знакомых санитаров.

Вера откинула волосы назад, посмотрела с интересом.

– И почему передумали?

– Я еще не передумал, – заметил Авдеев. – Но он упомянул, что к нему обращался Семенов и что он был в необычайном нервном возбуждении. Таком, что нельзя было снять никакими лекарствами. В том числе и гипноз не помог.

– Военный невроз, – сказала Вера. – И вы подумали, что я могу быть права?

– Скорее, что здесь слишком много совпадений.

– И Олю Мещерскую Малютин лечил.

Авдеев кивнул.

– Кажется, он упоминал о ней. Не называл имени, но говорил о девушке, страдающей лунатизмом. Полагаю, он не хочет, чтобы ее сейчас связывали с ним, все-таки убийство всколыхнуло весь город.

Вера долго не отвечала.

– Мне снился сон, – наконец сказала она. – Вернее, не совсем сон. Там, на берегу…

Она задумалась.

– Вы знали, что у индейцев есть поверье? Нельзя спать на берегу реки, иначе твоя душа может уплыть вместе с течением.

Авдеев, которого подобными сентенциями уже было не пронять, терпеливо ждал. Эту манеру Веры Федоровны он знал – в некоторые моменты разум ее работал удивительно, она словно шла к цели высказывания сразу многими путями одновременно. Как ручьи, ее мысли текли по множеству русел, чтобы попасть в одно море.

– Оля по городу ходила, а я за ней, а потом, знаете, как во сне бывает: я смотрю со стороны, а потом понимаю, что я и есть Оля Мещерская. Как бы она и не она одновременно. И внутри у меня дыра, Веня, вот здесь, в животе, и ничем ее не заполнить никак. Я ее руками хочу закрыть, а она все шире, подушкой, одеялом закрываю, а она все больше и глубже, и это так неправильно, что про меня маменька скажет, и папа, как я покажусь-то. Как прореха, как изъян, который ничем не залатать. И я туда вкладываю самые разные вещи, но все бесполезно…

Тут она замялась.

– И мужчин тоже туда, а она никак не заполняется. Не коситесь на меня так, Веня, я тоже читала Фройда, я знаю, что это может в его теории означать, да только Фройд не все сказал и его «Толкование сновидений» описывает опыт бюргеров, обитателей спокойной буржуазной Вены, а не нашу жизнь. Знаете ли, что такое Россия, доктор?

Авдеев, хоть и привык к прыжкам Вериной мысли, все равно опешил. От Оли Мещерской до образа России все же дистанция огромного размера.

– Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек, Венечка. Ледяная пустыня у меня в животе. Вот там-то мы и потерялись, Оля там осталась, а я вернулась.

– Далеко вы уплыли…

– О, не так далеко, как вам кажется. Ну что, укрепились в мысли меня сдать санитарам? Думаете, получится?

– Уверен, – твердо сказал Авдеев. – Я ваш лечащий врач, у меня вся ваша история болезни. В случае разбирательств поверят мне. Упечь человека в сумасшедший дом не так сложно. Сложнее его оттуда извлечь. Конечно, вы потом выберетесь, но время уйдет и ваша мания тоже.

Вера беззвучно рассмеялась, он угадал по движению плеч, по изменившемуся блеску глаз.

– А если я убегу? Переоденусь опять и в окно ночью сигану?

– Не убежите. Вас дело в городе держит, вы, пока с ним не развяжетесь, из Северска никуда не тронетесь.

– Опасный вы человек, доктор, не ожидала от вас.

Авдеев пожал плечами.

– Помилуйте, мы знакомы с детства, вы же легко определите, вру я или нет. Смысла обманывать нет никакого.

– И вот прямо сдадите? В волосатые руки мужиков? Они же меня бить будут, Венечка.

– Нет, конечно, я такого не допущу, – твердо заявил Авдеев. – Лично буду следить. Проверять состояние. Ночевать у палаты.

– Наивный вы все-таки человек… – вздохнула Вера. – Что же я еще видела там, во сне… Все рассыпается и забывается. Бойтесь Лермонтова, доктор, мертвые поэты опасны, они следят за нами…

Нет, все же бредит, решил доктор. Он заколебался, когда услышал о Семенове от Малютина, но теперь опять утвердился в мысли, что надо делать что задумано. Нужно дать ей снотворное, а завтра действовать по плану. Он набрал стакан воды, накапал туда лекарство и подсел к Вере.

– Что это? Ах, валериана. Думаете, я перевозбудилась и мне мертвые поэты мерещатся? Нет, подождите. Вы читали Конан Дойля?

– Похождения бригадира Жерара? – Авдеев наморщил лоб.

– Нет, рассказы о Шерлоке Холмсе.

– Кажется, читал, но давно… Я не поклонник такой литературы.

– Холмс – гениальный сыщик, – Вера зевнула. – Читателей привлекает дедуктивный метод, который он практикует. Холмс замечает самые незначительные детали и способен связать их в единое целое благодаря своей огромной эрудиции. По чернильным пятнам на пальцах и протертым локтям пиджака он может рассказать всю историю жизни посетителя. В рассказах это производит ошеломляющее впечатление на персонажей… читателям тоже нравится. Но в реальности любой может ошибиться, даже Холмс. Всего знать нельзя, а из фрагментов можно собрать неверную картину. Я смотрю на дело иначе.

– Как же?

– Детали похожи на ковер, не надо делать выводов на основе одной улики, надо отойти как можно дальше, только тогда разноцветные нити соберутся в узор. И станет понятно все. И мертвые поэты, и дневники, и левый берег Шуйцы, и кокаин, и салон портнихи-декадентки, и белые крокусы, и сатиновое платье, и властные доктора с семейной практикой… Не усматриваете сходства между вами, кстати?

– Ничуть, – сухо заметил Веня. – Это звучит оскорбительно.

– А вы не оскорбляйтесь, Венечка, вам не идет. Так вот, надо отойти и посмотреть на все как бы искоса, не стараясь увидеть, как бы во сне, – пусть в вас совершается бессознательная работа ума, которая может связать далековатые понятия и события. Преступление похоже на стихотворение, Веня.

– Признаться, странное сравнение.

– Отчего же? Разум человека устроен так, что он ищет соответствия и подобия всему в мире. Природа – храм, где строй живых колонн. Нам шепчет позабытые слова. Лес символов, раскрыв свои глаза. Глядит, как человек бредет сквозь сон.

– Опять поэзия?

– О, вы уже начинаете разбираться, Веня, смогли узнать Бодлера. Так вот, как и в стихотворении – исходным материалом преступления служит сырая материя жизни. Финал же – чернила на бумаге или кровь на платье, рифмы стиха сопрягаются так же, как обстоятельства преступления, облака на небе и отражение в реке равны отпечаткам на пистолете, рифмующимся с фронтовыми кошмарами. Сами ж причины преступлений, та самая сырая материя, как правило, обыкновенны, как и повод написать стихи – ревность, ненависть, ярость, злоба, корысть, алчность, страх, беспокойство. Мотив чаще всего обычен.

– Вот именно. У Семенова был мотив. Разочарование, боль от предательства. Он любил ее, а она его нет. Оскорбленная честь офицера. Для суда этого более чем достаточно, а вот ваши рифмы их не убедят.

– Пожалуй, вы правы. Военный невроз, расшатанные нервы. Я видела его, он раздавлен тем, что совершил. Я даже не стала бы допытываться, почему он поместил всю свою жизнь в эту девушку. Но почему она дала ему этот дневник и сказала, что не любит?

Доктор пожал плечами.

– Как вы сказали тогда, на вокзале? Мортидо? Стремление к смерти? Развившееся как следствие глубокой душевной травмы? Знаете что? Ну-ка пейте! Завтра все обговорим.

– Надеюсь, до того, как вы наденете на меня смирительную рубашку.

– Я полагаю, завтра вы будете благоразумны.

– Как знать, как знать… – она послушно выпила и легла на подушки.

– Спасибо, Веня, вы верный рыцарь нашей семьи, – пробормотала она. – Что бы мы без вас делали. И без Гермогена, и без Франца Иосифовича.

Авдеев поправил одеяло, подставил цветочный горшок к сломанной ставне, чтобы не хлопала ночью, пожелал покойной ночи и вышел.

Его тоже клонило в сон после выпитого, но, вопреки ожиданиям, он пролежал в постели еще часа два, разглядывая полосу света от фонаря, которая резала стены и потолок. Доктору не нравилось, что паранойя Веры как будто распространяется и начинает захватывать его. Не начал ли он подыгрывать ей в ее мании? Не пора ли все это прекратить ради нее самой?

Утром Авдеев встал пораньше – два будильника завел, чтобы подскочить к шести (ключ от двери ее номера он оставил у себя), но Вера спала сном младенца. Спала она и в восемь, и в девять, и проснулась только в десятом часу. Была весела и бодра, собралась в пять минут и вышла в своем зеленом дорожном платье.

Ни следа вчерашней меланхолии, живой блеск в глазах, жажда плотного завтрака и деятельности. Иного бы это обмануло, но не Вениамина Петровича. Он-то знал, что перепады настроения у Веры Федоровны круче железных русских горок, на каких они катались в Бельгии. Если вам не нравится настроение Остроумовой, просто подождите пятнадцать минут.

Вера окликнула коридорного, когда тот командовал двумя дюжими мужиками, которые тащили по лестнице раскидистую драцену. Авдеев вспомнил, что, кажется, растение стояло в конце коридора на их этаже. Увидев Веру, коридорный так и застыл с открытым ртом.

– Дружочек, э-э-э, Петр? Верно? У меня в номере щеколда на окне повредилась, распорядитесь, чтоб починили.

– То есть как это повредилась? – опешил тот.

– Ветер вчера такой сильный был, чуть ставни не снес, представляете? А вы не слышали?

– Ветер? – коридорный хлопал глазами. – Какой вчера ветер, тихо же было…

– Резкий перепад давления, загадочная атмосферная флуктуация, – Вера нетерпеливо хлопнула перчатками по ладони. – Можете на метеостанции свериться, есть же у вас в городе метеостанция?

– Да откуда бы ей взяться…

– Вот вы, Петр, не переспрашивайте попусту, а за плотником лучше пошлите. Потом в счет включите. Да… и наперед…

Она придержала его за рукав.

– Кто бы ни приходил ко мне в любое время – пропускайте без вопросов. Понятно?

Коридорный ловко спрятал деньги и кивнул.

– Вот и славно. А куда вы… э… конвоируете бедное растение?

– На солнышко переселяем, зима кончилась, – пояснил Петр. – У входа поставим.

– Все любят солнышко, – меланхолично заметила Вера. – Но вы бы поосторожнее, все-таки заморозки еще будут. Доктор…

Она повернулась к Авдееву.

– Чем бы вы хотели позавтракать?

– Обычным завтраком в ресторане отеля. Тут недурная говядина.

– Говядина на завтрак? – сморщилась Вера. – Что за привычки у вас! Нет, это скучно! Поищем что-нибудь более интересное, с видом!

Она кликнула извозчика, и тот посоветовал ресторан купца Соловьева: лучший вид, панорама Шуйцы, Чичиковых гор и Знаменского монастыря, центр города, самый бомонд и блеск.

Ресторан помещался на высоте, возле живописных развалин старого кремля, поросших ныне березками. Где раньше русский воин сталь в сталь рубился с юрким татарином, теперь бродили только козы с монгольскими глазами и задумчиво ели молоденькую травку. Рядом господа жизнерадостно поедали каре ягненка. Что коз ничуть не заботило.

– Предлагаю пари, – заявила Вера, когда им принесли заказ. Авдеев подавился яйцом пашот.

– Какое? – Он отпил минеральной воды «Альпийские ручьи» из собственной скважины купца Соловьева.

– Если я вас до двух часов не смогу убедить, что в убийстве Мещерской замешаны посторонние лица, то мы уезжаем первым же поездом. В противном случае вы мне поможете.

– Как же? Переоденусь кухаркой и буду на рынке продавцов гусей расспрашивать про семью Мещерских?

– Вы отвезете меня к Малютину на осмотр, – сказала она.

Авдеев так и застыл. Яйцо стекало с вилки.

– Что вы задумали? – насторожился он.

– Нужно прочесть записи Малютина, наверняка он вел дневники. Для этого нужен доступ к кабинету. Скажите, что вам нужна его консультация, потом отвлеките, расскажите про любимый череп на кафедре анатомии университета – был ведь у вас наверняка любимый череп, не скромничайте. А я осмотрюсь в кабинете.

– Какой череп, что вы несете?

– Ну, какая-нибудь бездомная бедняжка, тело которой досталось науке, – пожала плечами Вера. – Наверняка ее кости прельщали не одно поколение студентов, поди и губы ей красили?

Авдеев с ужасом понял, что, кажется, краснеет. Откуда Вера могла узнать про развлечения юных студентов-медиков, он даже не мог предположить.

– Не краснейте вы так! – Вера улыбнулась. – Я шучу.

– Страшная вы женщина, Вера, – мрачно сказал Авдеев. – И помогать вам не хочется.

– Тогда я могу вломиться к нему ночью, – предложила Вера. – Это рискованней, но тоже выполнимо.

Доктор поморщился.

– Иногда мне кажется, Вера Федоровна, что вы воспитывались в трущобах Хитровки. Что бы сказал ваш отец?

– Вы же знаете, после того как я вышла замуж, он со мной не разговаривал. Но если бы это был Поля, а не я, он бы, думаю, сказал что-то вроде: «Какого черта ты так копаешься? Найди мерзавцев, сдай их на съезжую и езжай домой». Папа был человек прямой, вы же помните.

Авдеев склонился к тарелке, не желая продолжать – разговор зашел за опасную черту. Нет, надо сосредоточиться на ее пари, это шанс увезти Веру отсюда. Он прикончил яйцо, отодвинул тарелку. Может быть, сблефовать?

– Тогда едем на вокзал за билетами прямо сейчас, потому что вы никак меня не убедите.

Вера перегнулась через стол и протянула карманное зеркальце.

– Правее от вас, за крайним столиком у входа. Двое.

Авдеев нахмурился. За крайним столом сидели двое мужчин, и оба казались ему неуловимо знакомыми.

– Где я их видел…

– Рыжего вчера, у отеля. Чернявого с усиками позавчера, утром. Впервые я увидела его на месте смерти Мещерской. А потом на съезжей обоих – знаете, где? В камере, рядом с Семеновым.

– Ничего не понимаю… – пробормотал Вениамин Петрович. – Почему они тут? И что делали возле «Гранда»? Зачем кому-то следить за нами?

– Давайте развеем ваше недоумение, – Вера отодвинула стул и решительно направилась к крайнему столику. Авдеев только успел в изумлении повернуться, а она уже была у столика.

Разговор был краток: несколько реплик – и Вера возвращается обратно с загадочной улыбкой на губах, а мужчины, спешно кликнув официанта, расплачиваются и выходят.

– Что вы им сказали? – доктор не понимал, что происходит, и это его очень беспокоило. Со вчерашнего вечера все развивалось, согласуясь с обычной картиной ее недуга: сперва лихорадочное возбуждение, которое провоцирует опасное поведение, потом слабость и угнетенное состояние психики. Привычные симптомы – Вера убеждает себя в том, что нужно расследовать загадочное преступление, потом идет по выдуманному следу, а затем, истощив силы, впадает в депрессию. Собственно, его задача – не допустить особенных безумств в маниакальной фазе и смягчить последствия депрессии. Для этого у него есть целый саквояж волшебных снадобий из аптеки Келлера. Но появление загадочных преследователей ломает всю стройную картину. Эдак и на самом деле можно поверить, что со смертью Мещерской связана какая-то тайна.

Вениамин Петрович уж, грешным делом, предположил, что Вера сама заплатила господам за столиком (дабы создавать загадочную видимость и наводить романтический ужас, с нее станется) – наняла же она на Сицилии целый отряд местных оборванцев, которые донимали достопочтенного кюре, которого она подозревала в убийстве его прихожанки, вдовы, – бедняжку нашли в пересохшем колодце, и Вера была уверена, что кюре пытался скрыть их преступную связь.

Но тут Остроумова вернулась за столик – весела и расслаблена, – заказала оранжад и заявила:

– Вечером нас с вами ждут на том берегу, в трактире «Наяда». Эти господа хотят поговорить со мной.

– Вы, я вижу, уверены в победе в пари, – сказал он. – Но что за странное предложение?

– Субъекты тоже занимательные. Вы знаете, они уверены, что я сестра бедняги Семенова. Оказывается, у них есть к нему какое-то дело, которое они очень хотят обсудить со мной, но почему-то вечером и только в этом трактире. Я думаю, что взять вас с собой будет правильным. Верно?

– Господи, а почему они решили, что вы его сестра?!

– Наверное, потому что я так сказала в уголовной части. Они, знаете, в соседней камере с Семеновым сидели. А говорила я громко.

Авдееву сперва показалось, что он ослышался. Но нет, Вера и правда представлялась сестрой убийцы. Уму непостижимо.

– Господи, зачем?!

– Глупый вопрос, чтобы привлечь внимание, конечно, – она поболтала соломинкой в бокале. – Вы как маленький, Веня.

– И правда, что это я, – доктор в смятении расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. – Логично. Чего я мог ждать от вас.

Вера подозвала официанта, расплатилась и поднялась, шурша юбкой.

– Ну так что же, поедем дальше?

– А теперь куда? – Авдеев был морально готов, что она решит нанести визит полицмейстеру, судье или поставит на уши всю городскую управу. Или, наоборот, соберется наведаться на Вшивую горку, нырнуть на дно, вложить персты в самые язвы города.

– У нас еще есть время до двух часов, – Вера подхватила его под руку и повлекла на улицу. – Пора поговорить с классной дамой Оли Мещерской.

Маргарита Сергеевна Смолянская, как объясняла Вера по дороге, слишком долго избегала ее внимания, но теперь им пора пообщаться. Как раз время прогулки, и они могут застать ее во дворе гимназии.

– Да с чего вы взяли, что она что-то знает? – слабо отбивался доктор, хотя и сам не верил в свои возражения, ведь Маргарита пришла на похороны Оли, тогда как остальным, очевидно, было запрещено туда являться. Недаром никого не было, кроме двух подруг Оли, которые сбежали с уроков.

– Рифма, рифма, доктор, я вчера говорила о том, что жизни переплетаются и перекликаются между собой. Все связано, даже если не связано, Вениамин Петрович. Если бы вы хоть раз попробовали отвар из лозы духов, вы бы меня поняли.

– Вот уж увольте.

– Ну тогда хотя бы Agaricus semilanceatus, они у нас на любом пастбище растут.

– Вера Федоровна, спасибо, я поберегу психику от подобных экспериментов.

– Да шучу я, Веня, вы серьезны сегодня до ужаса. Как, впрочем, и всегда.

– Зато вы веселы.

– Да, – признала Вера. – Что-то сдвинулось, что-то задрожало… Если достаточно долго дергать за нити, по ним прибежит паук. Или Минотавр.

Она привстала в коляске, пристально поглядела назад.

– Помяни черта. Один из наших преследователей едет за нами, – сказала она. – Опасаются, что мы не приедем вечером.

Авдеев повернулся – и верно: за ними в отдалении тащилась потрепанная коляска с понурой, мышиного цвета лошадью. Довольно далеко – пассажира не разглядеть. Это мог быть кто угодно, в том числе и один из тех посетителей. Или плод воображения Веры – она с равным успехом продуцировала гипотезы, примеряла маски и гонялась за невидимым. Если палить во все стороны, рано или поздно во что-нибудь попадешь.

– Ну хорошо, есть некоторые странности в происходящем, – признал доктор. – Но это ничего пока не доказывает.

Он сделал небольшую паузу и бросил быстрый взгляд на Веру.

– Скажите честно – это вы их наняли?

Остроумова только руками развела и рассмеялась.

– Чтобы вас убедить? Если бы мне хотелось вас мистифицировать, вы бы даже не заметили этого, Веня, поверьте, вы бы все принимали за чистую монету.

– Подозрение может быть частью мистификации, – не сдавался доктор. – Вы намеренно допускаете ошибки, чтобы я вас заподозрил в имитации заговора, чтобы отвлечь меня от вашей подлинной цели, которая скрыта намного глубже.

Вера озабоченно поглядела на него, сняла перчатку и дотронулась до лба. Авдеев, ошеломленный прикосновением ее прохладной ладони, замолчал, прекратил развивать свою гипотезу.

– Веня, вам вредно засиживаться в клубе. Этот Малютин мало того что пьяница, так и вас спаивает, и курит премерзкие сигары. Вам надо больше спать.

Веня отнял ладонь от лба, с отчаянием сжал ее, машинально фиксируя пульс – размеренный и спокойный.

– Умоляю, зачем мы едем к классной даме? Здесь нечего расследовать, Олю убили в порыве безумия. Когда же вы это осознаете и оставите ее в покое?

Вера вздохнула и терпеливо повторила как маленькому ребенку:

– Чтобы поговорить о Мещерской, конечно. Мы, кстати, снова муж и жена, помните? Дочка Ксения десяти лет, производство бинтов, новое дело в Северске, вы за этим, кстати, к Келлеру и заходили. Заходили, заходили, не отпирайтесь, в случае опасности вы всегда хватаетесь за свой саквояж с лекарствами.

Авдеев отпустил ее руку. Отступать глупо, стоит держаться ее нелепого пари – дотянуть до середины дня, зафиксировать ее поражение и потом поехать паковать вещи в «Гранд». Пока они тряслись в дрожках, он успел передумать. Совершенно неважно, подкупила Вера этих субъектов в ресторане или они и правда принимают ее за сестру убийцы, – к Вере Остроумовой вся эта история не имела никакого отношения. Они едут в Москву, и точка.

Маргариту Сергеевну они застали в гимназическом саду, в тени высоких лип, которые, наверное, еще при Немигайлове были высажены. Она сидела на скамейке и читала. Тургенева.

«Не бывает такого, – подумал яростно Авдеев, – классная дама, затянутая в корсет, как в шестидесятых, и томик модного Тургенева. Такое только в дурных романах. Но вот она – во плоти, страницы перелистывает».

Доктор остался стоять поодаль, но так, чтобы слышать разговор, щурился на яркое солнышко во влажном апрельском небе, а Вера подсела на скамейку. Он видел множество раз, как она общается, но все равно поражался ее способности перевоплощаться, вживаться в новый образ. Пошла бы на сцену Вера Федоровна – примой бы стала.

Вот и сейчас она подалась вперед, ссутулилась, шляпка с пером закачалась (только сейчас Авдеев сообразил, что она надела другую шляпку, не ту небольшую элегантную, похожую на изящную лодочку, по последней парижской моде, а старомодную, с широкими полями – не шляпка, а целая баржа с перьями, какие носили лет десять назад). Конечно же, какую еще носить в Северске провинциальной купчихе?

И голос стал ниже, вульгарней, и речь, пересыпанная южными словечками, потекла смягченная, совсем не московская. «Мархарита Серхеевна» – вот так зазвучала Вера.

– А я к вам с вопросом с одним, Маргарита Сергеевна, – зачастила она, дождавшись вежливого недоуменного ответа на свое приветствие. – Я же дочку Ксюшеньку к вам хочу определить, и с Татьяной Михайловной уже побеседовала, да, и гимназию посмотрела, ох, чудо, а не гимназия. Окон-то! Свету-то! Дворец! Все говорят – лучше Немигайловской нет гимназии в Северске.

Вера зажмурилась от важности и покачала головой.

– Но на сердце неспокойно у меня. Ой, не спокойно. Я же была на вокзале, когда такое несчастье с Мещерской случилось. Вот как вас ее видела, да. И никак не могу из головы выбросить – такая она несчастная лежала, в платьице своем. Прямо перед поездом…

Вера нырнула в платок, утирая слезы. Маргарита Сергеевна сидела неестественно прямо и отвечала тихим печальным голосом. Ровно то, что ожидал услышать Авдеев, – про ужасную трагедию, про то, что все глубоко потрясены смертью Мещерской, кивала, и голос у нее дрожал от неподдельных слез, которые упали на вышитый платочек. Дальше началась симфония охов и ахов, в которой Вера причитала, что боится за свою кровиночку, а классная дама уверяла ее, что ничего подобного никогда в гимназии не происходило и никогда больше не случится, что это безумный поступок сумасшедшего человека.

– А вы его знаете, этого убийцу? – Вера опустила платочек, отняла от дрожащих губ, сжала в бледных пальцах. – Офицера.

Маргарита Сергеевна вздрогнула, смешалась.

– Да нет, откуда, может быть, видела в городском саду. Право, не знаю, городок у нас небольшой. Я слышала, его полк стоял в Северске, а потом их перевели в Волынь. Вот когда они грузились, он Олю и застрелил. Ужас, ужас…

Сколько ей лет, задумался Авдеев. Тридцать пять? Сорок? Сорок пять? Женщина вне возраста, гладкие волосы – черные, с сединой, затянуты в плотный тяжелый узел прически, строгое синее платье с рукавами-фонариками, высокий воротник, брошь-камея на воротнике, а на броши – чей-то профиль. Узкое бледное лицо, темные впавшие глаза, в которых стоят тени, как в колодце. Длинные пальцы, тонкая ладонь.

– И почему он так мог поступить, не знаете?

Классная дама пожала плечами.

– Откуда бы, Вера Федоровна, бог с вами. Я про этого Семенова ничего не знаю. С ума он сошел от японских снарядов или допился до горячки, а тут ему Оля встретилась, кто же знает, что на него нашло. Как понять поступки безумного человека?

– Так разве они… у них не было… ну вы понимаете… я слышала всякое… – Вера покосилась на Авдеева и шепотом добавила: – Были вместе…

Маргарита Сергеевна возмущенно всплеснула руками.

– Конечно же нет! Оленька была, конечно, ветреницей. И головы многим кружила. Но чтобы связаться с таким… Вы его видели? Он же низенький, колченогий, лицо в оспинах. Просто горбун Нотр-Дама! Чтобы Оля с таким…

Она покачала головой. Вытянула часы на цепочке, открыла. Вера увидела фотографию юноши, почти мальчика, в военной форме.

– Ваш брат? Простите, ради бога, я просто вспомнила своего младшего брата… Так давно его не видела.

– Я с Петенькой уж не увижусь, – сказала классная дама. – Он под Мукденом погиб.

– Господи, какой ужас, – ахнула Вера. – Такой молодой, такой красивый.

Маргарита долго смотрела на фотографию, потом поднялась, убирая книгу.

– Простите, мне пора. Цените время жизни с вашими близкими, Вера Федоровна, оно так мимолетно.

Она попрощалась и ушла – быстро и плавно, с прямой спиной, словно плывя по влажной брусчатке. Вера проводила ее взглядом. Доктор уселся рядом.

– Под Мукденом… – пробормотала Вера, постучала пальцами по сырому дереву скамьи. – Погиб Петенька… мимолетно. Слово-то какое, как из книжек, стихов Бальмонта… Пе-те-нька.

– И что теперь? – поинтересовался Авдеев.

– Полагаю, я вас еще не убедила?

– Ничуть.

– А жаль, наша Маргарита Сергеевна о чем-то умалчивает. Она знает больше, чем нам рассказала…

– У вас все знают больше, Вера Федоровна, не Северск, а сплошные парижские тайны. Под маской овец таятся львы, в подземельях катакомбы и логовища преступников. Кладов зарытых здесь нет?

– Может, и есть, я курганы не копала, но скифы здесь кочевали. Хотите, организую экспедицию? Правда, археология – не моя специальность, но, чем черт не шутит, вдруг скифскую Трою отроем?

– Нет уж, могилы я еще не раскапывал!

– Ну как хотите, – пожала плечами Вера. – Тогда будем копать наше дело.

– Ваше, Вера, ваше выдуманное дело.

– Экий вы скептик, Веня. Как вы не видите, как все соединяется, одна деталь влияет на другую, один факт тянет за собой второй. Интересно же, начальница гимназии уверяла, что на Мещерской пробы ставить негде, а классная дама, которая просто по должности должна знать все о своих подопечных, утверждает обратное. Чистая ветреница. Как бабочка. Белая сатиновая бабочка.

– Какая бабочка?! Допустим, кто-то из них врет, нам-то что? – нетерпеливо спросил доктор. – Если мы поторопимся, успеем на вечерний поезд. Давайте же, нам пора.

– Вовсе не обязательно, что врут. Они обе могут быть уверены в своей правоте, – Вера в задумчивости покусывала шов на большом пальце перчатки. – В конце концов, большинство людей живет в окружении призраков своего воображения – и счастливы.

Доктор вздохнул. Если бы Вера поняла, насколько точно эти слова описывают именно ее состояние!

– Мы обязательно уедем отсюда, – пообещала Вера. – Честное слово. Сама домой хочу, как там Поля, так давно его не видела! Но сейчас нам надо в уголовную часть. То есть сначала к Келлеру, а потом в уголовную.

– Господи, и в аптеку, и в уголовную разом? Зачем?!

– Надо же убедить вас, а времени мало. Я хочу, чтобы вы осмотрели Семенова. Как консультант антрополога.

– Теперь я ваш консультант?

– И консильери, и консультант, и доктор, и друг… Ну не хмурьтесь!

– С какой же целью?

– Освидетельствовать его душевное состояние. И даже не возражайте, у меня еще полтора часа до конца нашего пари!

– Ну что ж, – Авдеев поднялся. – Тогда не будем терять время.

У него возникло дурное предчувствие, что он зря согласился на это пари. Наверняка она все просчитала и сыграла на его желании увезти ее из Северска – как иначе он бы начал ей помогать?

Глава десятая

Аптека Келлера Веру удивила.

– Очень интересное место, – заметила она, оглядываясь.

– Рад, что вы оценили, – Авдеев улыбнулся. – Обратили внимание на выбор лекарств? Казалось бы, провинциальная аптека, а как дело поставлено! Если чего-то нет, так по каталогам можно заказать, и Келлер обещает в течение двух дней привезти! Я в Москве иногда по две недели ловлю препараты, а тут…

– Да, да, – рассеянно согласилась Вера, озираясь по сторонам. – Выбор и правда большой. Но куда более интересно расположение.

Аптека Келлера была в два этажа – она занимала часть цоколя и первый этаж четырехэтажного доходного дома. Дом был новый, угловой, на пересечении Знаменской и Никольской, и аптека тоже была угловая. Вера насчитала три выхода – вход с торца по парадному крыльцу, боковой вход со Знаменской, вход в цокольный этаж с Никольской, и Вера была готова отдать руку на отсечение, что еще одна дверь, скрытая в глубинах аптеки, вела во внутренний двор. Вполне вероятно, что и в цокольном этаже есть неприметная дверца в соседний подвал.

Когда Вера все это изложила Авдееву, тот только поморщился и продолжил восхищаться аптечной номенклатурой.

– И совсем вы зря отмахиваетесь, – сказала Вера. – Все же делается с определенной целью, и помещение герр Келлер подобрал под свои нужды. Верно я говорю?

Аптекарь, Иван Фридрихович Келлер, только заморгал и развел пухлыми ладошками. Был он похож больше на пекаря, чем на аптекаря, – круглолицый, упитанный, невысокий, он катался колобком по аптеке, обгоняя двоих своих помощников, и всегда откликался первым на вопрос покупателя. Вот и сейчас он подкатился к ним, узнав своего недавнего клиента, который скупил у него недельный запас седатиков. Но к вопросу Остроумовой он был не готов.

– Простите, госпожа…

– Остроумова Вера Федоровна, – сказала Вера, не давая возможности суетливому аптекарю приложиться к ручке. Где он только такого набрался? – Зачем вам так много выходов, Иван Фридрихович?

– Так, право, странно, да мы ими и не пользуемся… – заморгал аптекарь. Вера прошлась, бросила взгляд на боковые двери. Покачала одну из них – та раскрылась без скрипа, за петлями исправно ухаживали.

– Я не очень понимаю… – тревожно провожая ее взглядом, продолжал аптекарь.

– Кокаин, – громко сказала Вера, и покупательницы – две степенные дамы, по виду гувернантки, вздрогнули и потрясенно закачали перьями на шляпках. Аптекарь аж присел.

– Госпожа Остроумова, вы зачем кричите? Если у вас есть рецепт, я с радостью вам отпущу чистейший кокаин… Доктор, я не очень понимаю…

Он обернулся к Авдееву, и тот закашлялся, подпустил строгости, да так, что Вера чуть не расхохоталась.

– Чушь, – заявила она, вытягивая коричневую склянку с полки и рассматривая ее. – Любая собака вам рецепт напишет, верно, доктор?

Вениамин Петрович растерянно выдохнул, не зная, как на это реагировать.

– Вообще-то это запрещено законом, – нашелся он.

– Послушайте, – сказал Келлер, – я занят, если у вас есть рецепт, я готов вас обслужить, в противном случае прошу меня извинить.

– Оля Мещерская, – еще громче сказала Вера, и на них стали оглядываться уже все посетители. Келлер побелел. – Вы ей продавали кокаин?

– Как можно! Госпожа Остроумова, не надо кричать, – зашептал он. – Я не понимаю… Хорошо, хорошо, я скажу вам… – замахал он руками, видя, что Вера оглядывается в поисках публики. – Только не кричите так. Прошу вас за мной.

Он юркнул в низенькую дверь меж двух высоких шкафов. Вера иронически поглядела на Веню, но тот сохранял непроницаемое выражение лица – редкость для него, надо заметить.

– Так чем же я могу вам помочь? Я совсем не понимаю… – в кабинете к аптекарю вернулось немного решительности.

– Все вы понимаете, Иван Фридрихович, – оборвала его Вера. – Я к вам пришла не просто так, следователь, господин Ремезов, в курсе…

Авдеев вздрогнул и, кажется, слегка пошатнулся, опираясь на стену. Но Келлер не заметил.

– Ольга принимала кокаин. Давно. Слизистые серьезно поражены. Взять его в Северске, кроме как у вас, совершенно негде. Отсюда вывод – вы или продавали ей напрямую кокаин, или…

– Не понимаю, отчего такой шум, – пробормотал аптекарь, отводя глаза. – В конце концов, это просто лекарство…

– Рецептурное лекарство. Под учетом. И к тому же оно вызывает зависимость… весьма серьезную зависимость. Вы же умный человек, вы же выписываете медицинские журналы. Или вы не слышали?

Аптекарь смотрел на стену, изучая на ней пожелтелый календарь за тысяча девятьсот седьмой год.

– Не понимаю, о чем вы… – твердо сказал он.

Вера оперлась о стол костяшками пальцев, подалась вперед. Она вспомнила со всей отчетливостью, как лежала под простыней Оля, ее бледные губы, вспомнила сатиновое платье на заплеванном, забросанном шелухой перроне, и на нее накатила ледяная волна, откуда-то из глубины тела, от надпочечников и селезенки.

– Закроют вашу аптеку, Иван Фридрихович, – вдруг сказал Авдеев. – Не выкрутитесь. Мещерский – не последний человек в городе.

Келлер выдохнул и обмяк, как сдувшийся шарик. Сел на стул.

– Не продавал ей я кокаин, Христом Богом клянусь, – сказал он. – Приходила она, да, регулярно. Но всегда с молодым человеком. Гимназистом, вот он и покупал. А у него все по рецепту, у меня все есть, все подшито. Как же его звали… Погодите!

Он потянулся к бюро, начал рыться в узких ящичках, потом начал их вытаскивать и множить бумажный хаос квитков и клочков на столе, пока не выхватил узкий листок.

– Шенш… Шеншин! – радостно воскликнул он. – Он самый, голубчик! Я же говорил, что все есть! Вот, все чин чином…

Он протянул им рецепт жестом любовника, поднявшего упавший платок прекрасной дамы сердца.

– А кто рецепт выписал?

Авдеев пробежал глазами беглые строчки.

– Профессор Малютин. Показания – хронические головные боли.

– И почему я не удивлена, – сказала Вера. – Бедняжка Шеншин, головушка у него болит. Как он выглядит?

– Кто? – оторопел аптекарь.

– Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, сиречь Парацельс, – едко ответила Вера. – Гимназист ваш как выглядит?

– Среднего роста, лицо узкое, бледное, нос такой… чуть влево загибается. И…

– Усики? – прибавила Вера. Маленький город Северск с большими тайнами. Видела она этого юношу, причем дважды – первый раз в участке, а второй – на вечере у портнихи-декадентки. Это же надо, вокруг него ходила! Она взяла рецепт у доктора.

– Пойдемте, Вениамин Петрович, – в дверях она обернулась. – Спасибо, Иван Фридрихович, вы очень помогли. Но из города пока не уезжайте.

После чего оставила совершенно потрясенного аптекаря, прошла в глубину аптеки, а доктор, недоумевая, следовал за ней.

Вера отодвинула помощника Келлера, долговязого рыжего молодого человека, который растерянно застыл с саше в руках, заглянула в одну дверь – кладовая, в другую – закрыта. Листок рецепта в пальцах у нее заколыхался, и, движимая сквозняком, она распахнула еще одну неприметную дверь, прошла по темному коридору, который освещался лишь узкой щелью дневного света впереди, чуть не полетела с невысоких ступенек и вышла на улицу.

– Я же говорила, что есть черный ход, – с удовлетворением сказала она. Вере нравилось, когда ее выкладки подтверждались реальностью.

– Допустим. Но зачем все это? – мрачно спросил Авдеев. – Можно было с ним поговорить иначе, не так… – он пошевелил пальцами, пытаясь подобрать слова: – Напористо. И что за белиберда про запрет выезда?

– У папеньки книга была, про псовую охоту, – задумчиво сказала Вера. – Господина Сабанеева сочинение. У отца много странных книг было, вы же помните, он очень хаотично собирал библиотеку. Например, помню брошюру о влиянии лунного света на рост растений. Так вот…

Они прошли по двору, обходя подводу с дровами, которую не торопясь разгружали дворники. Солнышко пригревало, но майские заморозки никто не отменял и потому жильцы запасались топливом впрок.

– «Выжлятники въезжают в остров, слегка похлопывая арапниками; увидав же волков в острову, они должны погнаться за ними и, направляя их бег в известную сторону, предуведомить борзятников криком», – процитировала она. – Я играю роль доезжающего, выжлятника. Заметив зверя, я подаю сигналы охотничьего рожка, дабы волки бросились спасаться в известные им лазы, где их уже ждут охотники.

– Не боитесь, что эти волки на вас бросятся? Или сбегут?

– Кто? Иван Фридрихович? – изумилась Вера. – Он не волк, он зайчик. Беленький. Как его порошок. К нему же весь Северск с поддельными рецептами ходит.

Доктор Авдеев признал, что такое вполне может быть. Однако это вовсе не значит, что Келлер замешан в смерти Мещерской.

– Напрямую нет. Но это еще одна соломинка, еще одна капля, еще одна…

– Рифма? – съязвил Авдеев.

– Рифма, – согласилась Вера.

– Зря вы в Оксфорд уехали, Вера Федоровна, вам надо было в поэты податься.

– Не могу, не получается, – вздохнула она. – Читать – сколько угодно, понимать – пожалуйста, а писать – не дал дара Господь, в макушку не целовал.

Она остановилась, посмотрела на него.

– А вы довольны, что стали доктором, Веня? Вы счастливы?

Авдеев растерялся.

– Разумеется, счастлив, – ответил он после заминки.

– И ни разу не хотели переменить свою участь? На что-нибудь? – Вера смотрела почти с изумлением.

Авдеев покачал головой. Никогда точно нельзя сказать, всерьез ли она говорит, или в словах ее таится какой-то скрытый смысл. За все время общения он уяснил, что лучше даже и не начинать играть с Остроумовыми в эти игры разума.

Хорошо, подумал он, что рядом нет Аполлона. Когда брат с сестрой сходились вместе, общаться с ними было совершенно невозможно – они будто бы говорили сразу на нескольких языках, из которых нормальный человек улавливал лишь один, и то фрагментарно. Остальные слои были просто недоступны, для людей чувствительных это было невыносимо, но вот натурам простым, вроде дядьки Гермогена, было легче – они просто не считывали ничего, кроме явного смысла, и потому Остроумовым приходилось под него подстраиваться, чтобы быть понятыми. Авдеев жалел в такие минуты, что он не Гермоген.

– Нет, я доволен своей жизнью и своим выбором, – сказал он. – Что может быть благородней, чем приносить людям пользу, лечить их?

– Вот и славно, – рассеянно сказала Вера, оглядывая улицу. – О, вот они, голубчики.

И верно – за поворотом притулилась та самая мышиная лошаденка, которая увязалась за ними из ресторана.

– Ну что, я выиграла пари?

Авдеев покачал головой.

– Кремень вы, Веня, просто кремень.

Вера улыбнулась, вытянула руку и звонко крикнула, подзывая проезжающий экипаж:

– Извозчик!

Глава одиннадцатая

– Что, опять?! – в голосе Платона Сергеевича Ремезова звучали точно такие же интонации, что и ранее в голосе Авдеева. – Что ж вам неймется! Дорогая Вера Федоровна! Сходили бы на реку! Погуляли! Раков бы половили!

Следователя они застали в момент гимнастических упражнений со стулом. Снявши китель, он приседал и держал стул на вытянутых руках. На нем стояла чашка чая, налитая всклянь.

И не проливалась.

– Не люблю раков, – откликнулась Вера. – На моего учителя немецкого похожи.

Ремезов выдохнул, присел и застыл на полусогнутых, удерживая чугунный предмет мебели.

– И. Что. Вам. Надо. На. Сей. Раз? – сквозь зубы выдавил он.

– Мы к вам по делу, Платон Сергеевич. Оказать помощь расследованию. – Вера с интересом склонилась над чашкой. – О, вижу, вы завариваете мой чай! Как самочувствие?

– Спасибо, гораздо лучше. – Следователь выпрямился, поставил стул у стены, попрыгал, помахал руками, медленно поднял их над головой, опустил и выдохнул.

– Какая у вас замысловатая гимнастика, – заметила Вера.

– Китайская, – Ремезов натянул китель. Уселся за стол. – Не представите нас?

Вера всплеснула руками, засуетилась, обернулась, и Авдеев заметил, что она вдруг до крайности стала похожа на свою саратовскую тетушку Варвару, которая в их детстве часто наезжала к братцу Федору в Замоскворечье с целым обозом сушеной вишни и наливок.

– Это доктор Авдеев, мой добрый друг и большой специалист в области нервных болезней. Восходящее светило московской науки, сам профессор Бутаков его звал на кафедру, верно, Вениамин Петрович? Лучшего специалиста вам не найти, ему ваш Малютин в подметки не годится.

– Ну, я бы так не говорил, – закашлялся Авдеев от такой лихости.

– Здравствуйте, доктор, – взгляд у Ремезова был лишен всякой приветливости. – Вы полагаете, что в вашем осмотре есть смысл? Его как раз уже осмотрел доктор Малютин, вот недавно ушел. Полагаете, что разбираетесь в нервных болезных лучше него, как уверяет Вера Федоровна?

Авдеев замялся – врать он никогда хорошо не умел и был совершенно солидарен с приставом, тем более что чувствовал себя очень неловко, участвуя в авантюре Веры. Однако тут послышался топот, в дверях показался совершенно белый городовой, задыхаясь, вцепился в косяк, чтобы его не унесло и заголосил:

– Платон Серге-еич! Платон Серге-еич! Семенов того… повесился!

Ремезов подскочил, разливая чернила.

– Как повесился?!

– Обыкновенно, за шею… Я захожу, а он на окне…

Следователь подскочил, отпихнул городового – тот аж повалился на пол – и побежал по коридору. Вера бросилась за ним, ухватив оторопевшего Авдеева. Остапенко, который принес недобрую весть, замотал головой и ломанулся следом.

Дверь в камеру была распахнута, Семенов лежал на полу, рядом валялась скрученная простыня. Один полицейский склонился над офицером, равномерно хлопая его по лицу широкой ладонью – шлеп, шлеп, шлеп, – будто кусок сырого мяса на разделочную доску швыряли. Другой стоял у стены, почесывая в затылке.

– Может, водой обдать, авось в чувство придет? Правда, он синий уже…

– Да что вы тут… – Ремезов застыл в проеме. – Как же вы допустили, черти окаянные?!

– А это не мы, Остапенко ж был дежурный, – забормотали городовые. – Мы на крик прибежали, думали, он на него полез, убивает пацана… А он на окне висит и не хрипит уже…

Авдеев отодвинул его и поспешно склонился над Семеновым.

– Так Платон Серге-еич, кто же знал! – запричитал Остапенко, опираясь на стену. – Как доктор ушел, он был спокойный, тихий, прилег поспать, значит. Поспал с часок, потом спросил чернила, бумагу. Ну, я думаю, чай письмо родным или прошение какое написать надо. Дал ему, он воды спросил, ну я и отошел. А как вернулся, он уже на окне висит и ногами дергает…

– Дубина! – Видно было, что следователь хотел сказать что покрепче, но бросил взгляд на Веру и сдержался.

– Вам не стоит на такое смотреть, Вера Федоровна, – сказал он.

– Я и не такое видела, – спокойно ответила она. – Веня, ну что?

– Жив, – ответил Авдеев, отнимая пальцы от сонной артерии офицера. – Еще бы немного – и все. Сняли вовремя. Ну-ка, братцы, помогите на кровать его уложить.

Городовые подняли Семенова и перенесли на кровать. Авдеев разложил свой саквояж, начал выкладывать инструменты.

– Епифанцев, Кривенко, свободны, – сказал Ремезов. – Ты, Остапенко, тут останься, на всякий случай.

Он вынул папироску, закурил, хотел усесться на стул, но кинул взгляд на Веру и галантно, хотя и немного неуклюже, предложил ей сесть. Но Вера уже разглядывала ремень, потом посмотрела на окно. Так и есть – Семенов зацепил скрученную простыню за решетку окна, обмотал вокруг шеи и затянул. Решительный человек.

Вера потрогала край решетки – высоковат для Семенова, ему на цыпочки пришлось встать. Постарался.

Вернулась ко входу и втащила Остапенко за рукав в камеру.

– Рассказывайте.

– Так все ж я уже… – заморгал белыми ресницами городовой. – Я глядь, он там, ногами дрыг, я в крик, стал быть, тут все, ну вот. И я знать тут…

– Очень выразительный брахиколон, – нетерпеливо оборвала его Вера. – Попробуйте себя в поэзии. По делу говорите, Остапенко, по делу. Что конкретно случилось и в какой последовательности?

– А как вы, госпожа, запах-то распознали? – опешил юноша. – Я же два дня назад как одеколоном пшикался, да и то разок – в лавке Караваева, французской лавандой! Неужто такой стойкий запах…

– Брахиколон – это односложный стихотворный размер, – заметила Вера. – Шел поп, глядь – столб, лбом бах и в гроб. Стихи такие.

– Вера Федоровна хочет сказать, что ты стихами со страху заговорил, – устало сказал Ремезов.

– А… – В глазах городового мелькнуло понимание. – За братца перепужались, вот, значит, вам чудится. Оно понятно, меня тоже чуть родимчик не схватил.

– За братца? – хрипло переспросил Ремезов.

– Ну да, за братца, Ивана Федоровича. Ну, убивца нашего.

– Это вот она сестра Семенова? – уточнил следователь, кивая в сторону Веры, которая изучала носки своих французских сапожков.

– Ну да, она ж и приходила к нему по вашему распоряжению.

– И то правда, по моему распоряжению, по щучьему велению, – пробормотал Ремезов. Он встал, прошелся по камере, поскрипывая сапогами. – Сестра, стало быть… Черт знает что такое. Устроили из части балаган.

– Дак я, ваше благородие… – встрял Остапенко, но Ремезов остановил на нем взгляд прозрачных бешеных глаз, и тот сразу сник.

Авдеев молча приводил в чувство неудачливого самоубийцу, но Вера и по его спине легко считывала все, что доктор думает о сложившейся ситуации. Правильнее всего было бы немедленно удалиться – и любой разумный человек, будь он хоть трижды антрополог, выживший среди южноамериканских туземцев, так и поступил бы.

Но Вера не могла. Потому что происходило именно то, о чем она долго рассказывала Авдееву – прямо сейчас свершалась та самая рифма преступления, одни события порождали другие, накладывались друг на друга, усиливая и резонируя. Ну не мог Семенов попытаться покончить с собой просто так, не мог!

– Вы не о том волнуетесь, господин следователь, – сказала она, и тут Ремезова прорвало.

Он забегал по камере в два раза быстрее и начал сухой скороговоркой объяснять, что он вынужден телеграфировать вышестоящему начальству, что и Веру, и Авдеева немедленно посадит рядом с Семеновым до выяснения их подозрительных личностей, а выяснять он может о-о-о-о-очень продолжительное время, сами понимаете, рук не хватает, вся уголовная бумагами завалена под самую крышу, и вот тогда-то Вера на казенных харчах посидит и вдоволь наперестукивается с любезным ее сердцу убийцей, пока суд не вынесет ему справедливый приговор, а Вера не уедет отсюда после уплаты серьезного штрафа, а он, Ремезов, в этот день обязательно – вот помяните его слово, Богородица и все святые угодники, – напьется как не в себя от радости, потому что должны же быть у человека хоть какие-то радости в жизни в этом проклятущем Северске.

Все это время Вера кротко слушала его, не поднимая глаз и чуть кивая повинной головой, которую, как известно, и меч не сечет, однако смирение ее отнюдь не умягчало следовательского сердца, а только пуще распаляло его раж. Но тут Семенов закашлялся, засипел и сел, хватаясь за горло. Поперек шеи у него наливалась синим и красным полоса. Он обвел всех дикими глазами.

– Вы… зачем… меня… зачем?

Ремезов замер посреди камеры и оборотился к нему, свирепо раздувая усы.

– Легко отделаться хотел, голубчик? – возмутился он. – Наделал дел, а потом в кусты? А ведь ты штабс-капитан, Семенов, три ранения имеешь, Георгий четвертой степени! Японцев не боялся, на штыки лез! Я же знаю, что ты три пулемета с одним штыком взял! Так какого же ты…

Ремезов выплюнул измочаленную сигарету, растоптал ее и сел на стул, тяжело дыша, закашлялся и расстегнул ворот кителя. Втянул воздух с тонким свистом, полез за сигаретой, но Вера вынула портсигар у него из рук. Следователь с изумлением поднял глаза.

– Дышите медленнее, – велела она. – Спокойнее.

– Да кой черт спокойнее… – возмутился Платон Сергеевич, дергая воротничок.

– Ну что ты стоишь, Остапенко, воды принеси, быстро, – сказала она, и городовой сорвался с места.

– У вас астматический приступ, – сказала она. – Довели вы себя с этой пыльцой. А еще сигареты.

Ремезов захотел возразить, но зашелся в приступе затяжного кашля, покраснел и в бешенстве застучал по колену рукой. Выпил принесенный стакан воды, поперхнулся и опять закашлялся, задавил вздох. Замер, со свистом втягивая воздух лишь верхушкой легких.

Вера отошла к стене, оценила обстановку.

Два боевых офицера, задыхаясь и растирая горло, не в силах что-либо сказать, сидели напротив и только угрюмо смотрели друг на друга. Квадрат света из окна лежал ровно между ними. И бледный Остапенко маячил в проеме двери, как тень отца Гамлета.

Как все, однако, рифмуется.

– Остапенко, для чего пришел доктор Малютин?

– Так проведать господина убивца, то есть Семенова, он его пациентом был.

– Ты в камере был?

– Никак нет, доктор попросил соблюдать эту… врачебну тайну.

– Да твою ж мать! Какая тайна, Остапенко… – взвился Ремезов и опять сжался, выкручиваемый спазмом в бронхах.

– Сколько он провел с ним наедине? – продолжала Вера.

Городовой пожал плечами.

– Да я не знаю… Дак чаю я попил и… – он замялся.

– Ну что?

– Цигарку сбегал покурить, – признался Остапенко.

– В деревню сошлю, – просипел Ремезов. – Коров… сторожить.

– Да цигарка ж одна, ваше благородие…

– Значит, минут десять, не меньше. Там еще языками зацепился, с дворником поболтал, на воробьев поглазел, полчаса как не бывало, – подытожила Вера. – Так оно было?

Остапенко понурился.

– Ничего подозрительного в камере не слышали?

– Никак нет. Ничего не слышал. Тиканье разве…

– Какое тиканье? – не понял следователь.

– Ну такое… тук-так, тук-так…

– Какое тиканье… Остап… енко… ты меня в гроб хочешь…

– Да как можно!

– Ну, Платон Серге-еич, не нервничайте, все выясним, – успокоила его Вера, но Ремезов отчего-то не успокоился.

– Было тиканье, – шепотом подтвердил Семенов. – Помню. Малютин пришел, спросил о самочувствии, поговорили. Дал выпить лекарство. Потом я уснул. А потом вот очнулся уже на кровати.

– То есть вы не помните, как хотели повеситься? – Авдеев озабоченно еще раз зачем-то проверил пульс, поймал взгляд Веры и пожал плечами. Семенов потер горло и криво усмехнулся.

Вера прошлась, взяла со стола железную кружку.

– Отсюда лекарство пили?

Штабс-капитан кивнул. Говорить ему было, очевидно, трудно, что неудивительно. Как трахею бедняге не раздавило. Вера поглядела на остатки чая.

От кружки шел слабый запах хлороформа.

– Что… что вы там унюхали, Вера Федоровна? – просипел Ремезов. Глаз у капитана был острый.

– Снотворное, вероятно, – Вера задумалась. – Доктор дал успокоительное, а потом господин Семенов проснулся и у него случился нервный приступ. Так сказать, делириум тременс, да, доктор? На почве потрясения.

Глаза Вениамина Петровича расширились, но он поймал быстрый взгляд Веры и неуверенно кивнул.

– Снотворное? – с сомнением переспросил Ремезов. – Тременс?

– Конечно. Алексей Михайлович же давно наблюдает господина Семенова. Вот и дал ему успокоительное.

– Верно, давно, – пробормотал следователь. Голос к нему постепенно возвращался. – Да вы откуда знаете?

– Я же сестрица его родная.

– Тьфу ты! – Следователь похлопал по карманам, потом свирепо уставился на портсигар в ее руках.

– От… от… отдайте, – потребовал он.

– Когда приступ пройдет, – спокойно сказала Вера.

– Доктора, наоборот, рекомендуют… – Ремезов опять закашлялся. – Дым… успокаивает…

– Врут ваши доктора, – Вера пожала плечами. – Впрочем, дело ваше, травитесь.

Она вручила ему портсигар, Ремезов вытянул сигарету, помялся и запихнул обратно.

– И что вы… сестрица… узнали…

– Вы же читали дневник, – сказала Вера. – Сложите факты вместе. Оля пишет о Малютине в дневнике, где компрометирует его, Малютин как врач наблюдает Семенова, Семенов убивает Мещерскую, Малютин посещает его, и Семенов пытается покончить с собой. По-моему, все очевидно.

– Но совершенно недоказуемо, – к Ремезову возвращался голос. – У Малютина практика на полгорода: и городской голова, и прокурор, и товарищ прокурора – все у него консультируются. К тому же они с Мещерским не просто друзья, а деловые компаньоны. Стал бы он развращать дочку своего ближайшего друга? Хороший адвокат легко объяснит это чередой совпадений и выставит меня дураком. Я говорю «меня», потому что вы отсюда уедете, а кашу расхлебывать мне. И вообще, воздержитесь от разговоров здесь…

Он многозначительно посмотрел в сторону Семенова, который прислонился к стене и растирал шею, погруженный в свои мысли. В другой руке у него была кружка с успокоительным, которое накапал Авдеев.

– Непременно уедет, сегодня же, – поддержал следователя Вениамин Петрович.

– Надеюсь на вас, доктор, – Ремезов посмотрел с благодарностью. Вот она, мужская солидарность.

– Ну что ж, тогда позвольте откланяться, – Вера повернулась к выходу. – Нас ждет поезд, еще вещи собирать.

– Зря вы меня сняли, – сипло сказал Семенов. – Все равно ж расстреляют. Я же не просто хотел уехать… я вместе с ней хотел. Мы в Южную Америку хотели уехать.

– Куда?! – Вера застыла в дверях.

– В Аргентину, – вздохнул офицер.

– Чтобы в пампасах пасти торос вместе с гаучос, – не сдержалась Остроумова. – Попивая мате. Зачем же в Аргентину, в Бессарабии полно степей, там бы и кочевали. Как Алеко с цыганами.

– Куда бы вы дальше Конотопа уехали? – заметил Ремезов. – На офицерское жалованье до Америки – что за блажь? Свела тебя девица с ума.

– Зачем же мне жалованье… – пробормотал Семенов, – когда есть офицерский капитал.

Ремезов вскочил. Лицо его побелело.

– Это что же ты, Семенов, товарищей обокрал? Капитал полка к рукам прибрал?!

Он задумался и хмыкнул в усы. Успокоился, взглянул на него с сочувствием.

– Совсем в голове помутилось? Зачем на себя наговаривать? Мало тебе умышленного убийства? Полк твой уехал с миром, и никто из начальства про пропажу капитала не говорил.

– Конечно, уехал, и капитал с ним уехал, – подтвердил Семенов. – Я хотел по пути его взять, раз уж с сейфом не получилось. Мы с Олей вместе хотели уехать, на том поезде…

– Каким сейфом? – остолбенел Ремезов. – Что за сейф, Семенов?!

– Тайный… сейф. За книгами… – он опустил голову и кренился к подушке. – А там пусто… куда банкир все деньги дел… Открыли, а там шаром покати.

– Как открыли?

– Обыкновенно, Оля код знала…

– Семенов! Семенов! – следователь обернулся к доктору. – Вы ему что дали?

– Валериану, настойку, – пробормотал Авдеев. – Вероятно, реакция на предыдущее снотворное. Пусть поспит, допросите его позже.

– Да уж допрошу, – пообещал Ремезов. – Все вытрясу. А вы…

– Все-все, уже уезжаем, – замахала руками Вера. – Сегодня же.

– А вы в Северске пока задержитесь, – сказал следователь.

Теперь уже доктор пришел в замешательство.

– Простите, Платон Сергеевич, но я как врач настаиваю, что Вере Федоровне необходимо как можно быстрее уехать.

– А я как следователь уголовной части говорю, что вам необходимо погостить у нас в городе, – повел усами Ремезов. – Еще…

Он взглянул на Веру.

– Три дня, не больше, – сказала она.

– Три дня, – заключил следователь. – И все это время прошу сообщать мне о ваших перемещениях.

– Но… – начал Авдеев.

– В интересах следствия! – отрезал Ремезов. – Все, прошу вас покинуть помещение части. Остапенко, а ты тут сиди и глаз с него не своди!

Ремезов прошел вместе с ними до самых дверей. Вера уж подумала, что следователь теперь глаз с нее спускать не будет, чтобы она опять чьей-нибудь сестрой не прикинулась, но у Платона Сергеевича были другие резоны. Он задержал ее, пока Авдеев ловил извозчика и тихо сказал:

– Что-то неладно с этим делом, Вера Федоровна, пожалуй, что вы и правы. Шулеров помните? Которые рядом с Семеновым сидели?

– Припоминаю, – заинтересовалась Вера.

– Так вот к Семенову в камеру кто-то хотел пробраться. Позавчера под утро. Думаю, что они, голубчики, подкупили ночного сторожа. Но не выгорело, спугнули их. Тогда они вернулись в камеру и ушли своими ногами, когда срок отбыли.

– Что ж вы их не задержали? Нашли бы способ…

– Я б нашел, – рассвирипел Ремезов и потянулся за сигаретой. – Да только мне доложили, когда их и след простыл.

Вера Федоровна хотела сказать, что ушли беглецы недалеко, но тут Веня уже второй раз ее окликнул, придерживая извозчика. Так что она быстро попрощалась, еще раз пообещала держать следователя в курсе и пошла к Авдееву.

Когда они уселись в коляску, доктор хмуро смотрел в сторону. И молчал.

– Верно вы сказали, Веня, сплошные парижские тайны города Северска, – весело сказала Вера. – Ну не хмурьтесь так…

Коляска прыгала по камням. Авдеев не отвечал, а только тихонько сопел, как игрушечный мёрклиновский паровозик, который Вера привезла из Парижа для саратовских племянников.

Вера попыталась его утешить:

– Технически я вас не убедила, это деус ин махина, уголовный бог из машины, воля случая, игра судьбы.

Вениамин Петрович засопел громче, растравляя пары.

– Вы выиграли, – сквозь зубы признал он. – Не понимаю, каким образом, но вы убедили Платона Сергеевича в реальности вашей фантазии.

– Да не я убедила, а Семенов! И Малютин! – всплеснула руками Вера. – Неужели вы не видите, что все становится сложнее с каждым шагом расследования? Все накручивается виток за витком! А знаете что? Давайте разрубим гордиев узел! Едем к Малютину. Вы же знаете адрес?

– И что мы там будем делать? – доктор взволновался. Идея, которая казалась ему еще совсем недавно разумной, – отвезти Веру и прокапать хорошенько, чтобы все фантазии из головы вылетели, – теперь выглядела очень сомнительно.

– Закончим серию визитов блестящим выпадом, ударной строкой, так сказать.

– Опять ваши метафоры…

– Вениамин Петрович, если Малютин каким-то образом заставил Семенова повеситься, это же прямое доказательство его причастности к смерти Мещерской!

– Да невозможно это! – воскликнул доктор. – Когда доктор ушел, Семенов спал, городовой сам сказал.

– Очень даже можно, – заметила Вера. – Он дал ему слабую дозу хлороформа. И тиканье, о котором говорил Остапенко, я думаю, что это метроном.

Авдеев несколько секунд размышлял, потом нахмурился.

– Вы хотите сказать, что он использовал медикаментозный гипноз? Усыпил его и внушил ему повеситься? Но это же невозможно, он же говорил сам, что Семенов не мог уснуть две недели, его только опий брал!

Вера пожала плечами.

– Вот его и спросим.

Однако планы их расстроились. Кабинет доктора Малютина оказался закрыт, а дворник, флегматично кормивший приблудную тощую рыжую кошку колбасными обрезками, сообщил, что доктор сегодня и не заезжамши, и вряд ли сегодня будет, разве что завтра. Прислал прислугу забрать кой-какие документы, а сам – нет, и не бывало.

– Странно, он говорил, что сегодня ведет прием, – удивился Авдеев.

– Вероятно, поменял планы, – предположила Вера, оглядывая прозрачными серыми глазами деревянный двухэтажный особняк, половину которого Малютин снимал под свой кабинет, и высокий дощатый забор, и заросший сад, вытягивающий корявые ветки над забором. За распахнутыми воротами в теплой пыли прыгали воробьи, потом они вспорхнули и на миг в проеме показалась морда – Авдееву почудилось, что медвежья. Но это был пес – чудовищный, лохматый, громадный, наверное по пояс ему.

– После попытки убийства Семенова.

– Мы не можем этого утверждать! – нервно заметил Авдеев. Признавать причастность коллеги по цеху к подобным вещам ему не хотелось.

– Как скажете, Венечка, как скажете. Какой у вас пес там, однако, славный, – заметила Вера, обращаясь к дворнику. – Откуда такой?

– Доктор привез с Кавказу. В прошлом месяце два пальца одному отхватил, – заметил дворник. – Влез, дурак, чего хотел – непонятно. Вот Брут его и шуганул.

– Так не поймали?

– Только пальцы нашли, – вздохнул дворник, очевидно огорчаясь, что Брут не предоставил вора в полном комплекте. – Я в полицию их снес, чтобы, значит, они преступника нашли, так они меня и погнали. Иди, говорят, Фаддей, паси гусей. Дурак на дураке там сидит, ей-богу. Платон Сергеевич, правда, у них голова, один меня выслушал, пальцы, значит, к делу приобщил. Сказал, что сыщет вора-то.

– Платон Сергеевич – голова, – подтвердила Вера. – Ну, мы пойдем тогда.

– Передать что доктору? Кто заходил-то?

– Скажите, что его давняя знакомая, Фемида Урановна, заглядывала, – сказала Вера. – Заждалась, повидаться хочет, еще заглянет.

Дворник важно кивнул, мол, все передаст в лучшем виде.

– Даже не думайте. – Авдеев сжал ее локоть для убедительности, когда они отошли.

– Веня, вы о чем? – подняла бровь Вера.

– Вы прекрасно знаете! Вы это чудовище видели? Оно же вас разорвет в клочья!

– Обязательно разорвет. И полетят клочки мои по закоулочкам.

– Вера Федоровна!

– Веня, отпустите, мне больно.

Авдеев разжал пальцы. Вот дурак, он и правда стиснул ее так, что наверняка синяк останется.

– Простите… ради бога… я просто испугался за вас.

Вера погладила его по плечу рукой в перчатке.

– Я знаю, Веня, знаю. Не нужно волноваться, я не полезу в пасть к этому монстру просто так, мне моя жизнь дорога. Но вас не удивило, что у Малютина во дворе такая тварь?

– Папенька ваш, помнится, тигра держал, – напомнил доктор.

– О, Мурзик! – Вера совсем по-детски расплылась в улыбке. – Совсем забыла! Ваша правда! Бедняжка, он совсем одичал после смерти папы, и его пришлось пристрелить.

– Вы обещаете, что не будете взламывать кабинет Малютина? Вера Федоровна, умоляю вас…

– Клянусь! – Вера подняла руку, смеясь. – Сегодня мне не до схваток с дикими зверями. Никаких кавказских барсов. Нам бы пообедать и отдохнуть. Вы же помните, что вечером визит в трактир «Наяда»?

Авдеев промолчал, его обуревали нехорошие предчувствия, ощущение грозы, надвигающейся из-за горизонта – ее еще нет, но ты уже чувствуешь движение воздуха, который качает верхушки деревьев, и небо вдали наливается чернотой, еще немного – и грянет, раскроит небо молния от края до края.

Такую волну подняла Вера в тихом Северске.

До «Гранда» они докатили быстро, но у входа им наперерез бросилась фигура, в которой доктор с неприятным изумлением узнал ту самую портниху, с которой он застал Веру в тот ужасный вечер.

– Вера, погодите, Вера! – она схватила ее за руки, прижала их к губам. – Куда же вы пропали?

– Что вы себе позволяете? – возмутился Авдеев.

– Веня, ступайте, мы пройдемся и поговорим. – Вера осторожно высвободила ладони. – Белла, дорогая, вы не нервничайте так.

– Я не могу… – засопел Авдеев. – Как я вас отпущу с этой особой?

– Все вы можете. Не будьте скучным дураком, – отрезала Вера. – Я никуда не денусь, у нас еще вечером дела, вы же помните. Все, Веня, идите уже. Я скоро вернусь.

И пошла с Беллой под руку, неторопливо, будто прогуливаясь.

Доктор только выдохнул и отправился в ресторан. Рекомендация Малютина пропускать по маленькой после обеда казалась ему теперь не такой уж и нелепой.

– Ну что вы, право, – смеясь, говорила Вера, держа тонкие дрожащие пальцы в своих ладонях.

– Вера, послушайте, послушайте меня, – зашептала Белка. – Куда же вы пропали?! Никак не могу выбросить из головы нашу встречу… Вам не понять, каково здесь жить, в этом городе, я тут как в клетке…

«Как же все не к месту и не вовремя», – подумала Остроумова. Как знала, что не стоит начинать все эти игры, что ей стоило просто зайти в салон и выйти, узнав необходимое! Худшего и придумать нельзя было – именно сейчас ей совершенно не нужна эта неловкая сцена. Но если Белку сейчас оттолкнуть, кто знает, что с ней будет дальше?

Зрачки у Изабеллы были как острие иглы, она, очевидно, себя плохо контролировала и в таком состоянии могла сотворить что угодно. Будто некая тень над ней кружилась, и Вера чувствовала, что в воздухе искрится и копится напряжение – та самая рифма преступления, рифма смерти, которую она впервые ощутила в этом городе на Северском вокзале.

– Ну что вы, Белла, что вы так разволновались? У меня были дела…

– Да, ваши дела! – саркастически откликнулась Белка. – Наслышана про них. Вы про смерть Мещерской весь город расспрашиваете. Неужели вам ее отец заплатил за расследование?

Вера опешила.

– С чего бы?

– Всем известно, у Мещерского денег куры не клюют, полгорода в его земельную ипотеку вложилось. А он денег набрал и укатил на курорты.

– Но здесь нечего расследовать, убийца же известен. – Вера решила разыграть карту доктора Авдеева.

– Тогда зачем она вам? Зачем вы приехали к нам?!

Вера задумалась. Это вопрос, который задавал ей Веня с самого начала и на который очень сложно было ответить. Чтобы восторжествовала справедливость? Для земной справедливости есть полиция, для небесной – Господь Бог. А ей что надо?

«Успокоения», – подумала Вера и поняла, что произнесла это вслух. Белла дико на нее посмотрела.

Они дошли до городского сада – как раз здесь она поймала двух гимназисток, которые устроили за ней слежку, и здесь же, в тени патриархальных лип, нашлась и для них с Беллой скамеечка. Укрытые плотной стеной сирени, отрезанные от мира, они остались вдвоем. Вера усадила ее на скамейку, села сама рядом.

– Вам нужно отдохнуть, – мягко сказала она. – Сколько вы спали?

– Не знаю, – Белка замотала головой. – Ничего не знаю, не понимаю. После нашей встречи все как в тумане. Я даже не помню, чем занималась весь прошлый день. Кажется, искала вас. Да. Искала. Сказали, что вы в «Гранде», ждала вас возле него. Все хотела сказать… Помните, зачем вы посетили нас? Впрочем, неважно, забудьте!

Она встала, но Вера удержала ее. Отпускать в таком состоянии ее будет безумием.

– Постойте, договорите.

– Нет, нет, я зря сюда пришла!

Начались шекспировские страсти, пошел принц Датский куролесить, подумала Остроумова.

– Я полагала, что в тот вечер произошло нечто… нечто особенное. Когда вы ушли, я ни о чем больше думать не могла, только о вас, о том, какая вы… нездешняя…

– Прошу вас, сядьте.

Белла охотно села. Вытянула тонкую папироску, закурила.

– Говорят, вы сестра этого убийцы… Это правда?

«Что за город, – вздохнула Вера. – Сплетни как пирожки разлетаются, никакой интимности».

– А что еще говорят?

Белка нервно затянулась.

– Говорят, что вы сумасшедшая… В это я верю, – она тревожно засмеялась. – Рыбак рыбака, как говорится… Давайте уедем? Прошу вас! Я тут больше не могу, не могу, понимаете?! Куда угодно. В Москву, в Париж, к черту на именины!

Вера только вздохнула, представив, как будет выглядеть их совместное с доктором и Беллой путешествие. Белла истолковала ее по-своему, она встала, нервно кусая губы, ухватила веточку сирени и принялась обрывать почки.

– Думаете, я ничего не понимаю? – с горечью спросила она. – Портниха-еврейка из какого-то захолустья. Ни ума, ни таланта, ни красоты. Зачем я вам нужна? Вы ведь забудете, как меня зовут, как только в вагон сядете! Забудете, не отпирайтесь!

Остроумова посмотрела на эту тонкую нервную девочку с сочувствием. Что бы она сейчас ни сказала, Белка ее не поймет. Для начала ей надо выспаться, успокоиться и прекратить чрезмерно стимулировать нервную систему посторонними веществами, подсказал ее здравый смысл, почему-то голосом Венечки, – и Вера с ним согласилась.

Поймала своими большими руками ее узкую ладонь, посмотрела в глаза, где метался сухой темный огонь, – пальцы ее вздрогнули, но ладонь Белка не отняла. Возможно, она делает большую глупость, наверняка даже, но оттолкнуть Белку сейчас было просто невозможно.

– Я не могу вам дать никаких ответов сейчас, – мягко сказала Вера. – У меня здесь дело, и пока я с ним не развяжусь, то не уеду. Но потом, обещаю, что возьму вас с собой в Москву. Три дня, уже даже два. И мы уедем.

Белла несколько мгновений испытующе смотрела на Веру. Все-таки она была умная – что-то прочитала в ее глазах, поняла что-то, скрытое меж ее слов, за умолчанием – ни да ни нет, а возможно. Наверное, то, что и сама Вера себе боялась сказать.

– Два дня. Я буду ждать, – сказала Белла. Выбросила веточку, нежно погладила ей пальцы и ушла – рвущаяся, тонкая, несчастная. Вера только вздохнула.

Она никогда не умела вести такие разговоры. Ни дружба, ни симпатия сейчас ей не нужны – люди влекутся к ней, как мотыльки, но огонь вокруг нее не для живых, это призрачное пламя. Оно не греет, а обжигает.

Вера никак не могла забыть тот сон – с растущей из пупка лозой духа, лианой мертвых. Смерть Оли Мещерской врастала в этот город, как язва, как отсутствие смысла. Чем больше Вера узнавала о ней, тем неуловимей становился ее образ – распутница, жертва, хищница, наивная девочка, растленное дитя, она будто жертва, которую Северск положил в основание своего существования. Почему она? Только ли это случайность? Или неизбежность?

Она пошла по усыпанным гравием дорожкам. Был уже вечер, и сад наполнялся горожанами, афиша у входа обещала две лекции от «Общества разумных развлечений» – о вреде пьянства и таинственной жизни на других планетах, на открытой площадке под аккомпанемент гитары и балалайки давали дивертисмент – какой-то калмык, разодетый под китайца, показывал простенькие фокусы, а вдоль высокого берега плавали наемные лодочки – кавалеры налегали на весла, а дамы прятались под кружевными зонтиками от лишних глаз.

Его она узнала сразу – хотя и не видела до этого. Доктор Малютин высаживался из коляски у входа и со смехом подавал руку какой-то даме. Он был такой, как и описывала его Оля, – красивый, крепкий, с серебряной бородой, элегантно разделенной на две части.

Он, очевидно, направлялся в «Элизиум» – ресторан, павильон которого примыкал к саду. Вера уже собралась перехватить его, не очень понимая, что ему скажет и что будет делать, она просто не могла пройти мимо. Будто невесомые руки легли на спину, подталкивая ее вперед, будто в ее сердце вошло чье-то чужое желание, и она посмотрела на его мужественное лицо с чувством, в котором смешивались страсть и ненависть. Но в последний момент остановилась – они прошли мимо, образ женщины усложнился, она увидела морщины вокруг глаз и слишком плотный слой пудры, дешевую нитку жемчуга, подшитый подол платья, пышную шляпку и почувствовала слишком сильный запах духов. И Вера поняла, что это за женщина, откуда она взялась. Да из тех самых краев, куда им сегодня с Авдеевым предстоит ехать. А затем она поймала на миг взгляд Малютина и остановилась. Это был тот самый привычный оценивающий мужской взгляд, взгляд, в воображении пробующий женщину на вкус, взгляд, какой мужчины даже не в силах сдержать, сталкиваясь с женщиной, но в нем не было радости предвкушения и самодовольства, как можно было бы ожидать. В конце концов, у Малютина предполагался интересный вечер. Было только лихорадочное желание этой радости, стремление забыть о чем-то, вытеснить за границы сознания что-то очень неприятное, и оттого он громко, с порога, начал требовать лучший столик и лучшего шампанского и хлопотал вокруг своей дамы на один вечер, и хохотал, задирая серебряную бороду.

Вера проследила за ним, пока он не сел за столик, и только тогда вспомнила, что не ужинала и что ее ждет в отеле Авдеев. И наверняка напридумывал себе черт знает что.

Она торопливо кликнула извозчика и поехала в «Гранд».

Глава двенадцатая

– При всей вашей любви к подобного рода местам не думаю, что нам здесь место, – сказал Авдеев.

– Я с вами редко соглашаюсь, но сейчас вы правы, Веня, – сказала Вера. – Тут никому не место.

Левый берег встретил их живописными покосившимися заборами с выпавшими досками, осевшими домишками, вросшими в землю, какими-то хижинами – родными сестрами хибар Вшивой горки – и кабаками – один другого страшнее. Мат, грязь, вонь от мусора, выброшенного в мелкие овраги здесь же, меж домами.

Время, нищета и горе серым порохом въелись в дерево и кожу здешних обитателей. Видно, что губернатор сюда отродясь не заглядывал. Да и городской голова о левом береге не печалился – и жили люди без пригляду и попечения как бог на душу положит.

Поначалу, как они переехали по мосту, окрестности казались не такими унылыми – у реки, на пологом песчаном берегу, на сваях, стояли длинные бревенчатые купеческие склады, за ними громоздились беленые стены провиантского склада, как сообщил словоохотливый извозчик. Рядом лепились и крепкие пятистенки, где селились левобережные богатеи, и садочки у них были, и огородики, и в целом жизнь казалась бедной, но достойной.

Но коляска прыгала по разбитой грунтовке все дальше, и по обеим сторонам улицы рос, расширялся тот самый хаос запустения и уныния, который поразил Авдеева.

«Ни фонаря, ни дворника, – подумал он. – Ночью тут сгинешь ни за грош. И свиньи сожрут».

Ресторан «Наяда» стоял посреди всего этого запустения на краю громадного оврага, задней своей частью нависая над ним, будто гнилое сердце левого берега. Очень удобное место, особенно при появлении полиции. Извозчик, который их сюда довез, лихо развернулся и покатил обратно. Они условились, что он вернется за ними через час, но, очевидно, ждать их у «Наяды» он не хотел.

Вера и сама бы не задержалась тут, если бы не необходимость.

На утоптанную грязную площадь выходили своими фасадами несколько черных трактиров – двери были распахнуты, и доносились крики и звуки явного физического насилия. От трактиров разбредались обитатели и, по мере сил, падали на разных от него расстояниях, как воины проигравшего битву войска. У кривого забора один левобережец лениво, без особого задора, дубасил другого оторванной доской. Мимо бежала собака с разодранным ухом. В грязи у ног Веры лежал и размокал башмак, хозяин башмака спал в трех шагах, прислонившись к разбитому фонарю.

Смрад, грязь, нищета. И черная трехэтажная громада «Наяды», щурившей на них свои маленькие окошки на фоне широкой полосы розового неба, где у горизонта плавилось багровое солнце.

– Явиться сюда – очень опасная идея, – заметил доктор.

– У вас же есть револьвер? Не отпирайтесь, я видела, как вы им в Крыму размахивали.

– Мне с вами скоро пулемет Гатлинга понадобится, – пробормотал Авдеев. – Осторожно, не наступите, тут дохлая крыса.

– Она не дохлая, Веня, она устала.

– Я вам верю, вы разбираетесь. За нами наблюдают. Это вы виноваты, кстати.

Вера ничего не ответила. Доктор был прав. Она решила, что на левом берегу она все равно в компании с доктором за местную не сойдет, да и ждали сестру офицера Семенова, женщину честную, так что маскироваться смысла не было. Но, пожалуй, спортивное платье от Габриэль Шанель и зонтик были лишними. Женщина она получалась честная, но с прибабахом.

За ними и правда наблюдали – с тех пор, как они въехали на площадь, а может и раньше. Но это Веру не волновало.

Ресторан «Наяда» был из тех мест, куда по своей воле ты пойдешь, когда уж в иные места не пускают. Широкая зала с закопченными стенами, набитая людьми, гремела голосами и визгливой музыкой, звякала приборами о тарелки, хохотала и орала. Папиросный дым клубился под черным прогибающимся потолком, посреди которого, как фея на балу у Сатаны, сияла тусклым светом замасленная стеклянная многоярусная люстра. Их явление не прошло незамеченным, с ближних столов начали разворачиваться такие хари, каких Вера и в кабаках Рио не видела, но тут к ним подскочили и ловко увели в отдельный кабинет. Кто был их провожатый, она даже не запомнила – так умело он семенил впереди, пришептывал «вам сюда-с, в бордовый-с» и нырял из тени в дым и обратно.

В «бордовом» кабинете, за облупленными филенчатыми дверьми, было потише. У стены стоял диван, на котором дремал человек, накрывшись солдатской шинелью, за столом сидело трое – уже знакомые Вере «Лермонтов» и «Фарлаф» – поджарый с усиками и рыжий неопрятный толстяк. Третий был незнаком – молодой, низенький, коренастый, весь налитой злобой, как раннее яблочко, зыркал из-под надвинутой мешковатой кепки.

Стол был уставлен грязной посудой, на которой вперемешку лежали и моченые яблоки, и засохшая яичница, и капуста кислая, и какие-то чугунки и даже, что поразительно, вазочки с вишневыми цукатами в сахарной пудре, которые повсеместно называют «балабушки» по имени самого знаменитого производителя – киевского купца Балабухова.

Троица ела поросенка. Обложенный яблоками, тот скорбно задрал пятачок к потолку.

– О, Вера Федоровна! – воскликнул «Лермонтов». – А мы уж заждались!

По древним штофным обоям, давно уж пропыленным и вылинявшим до цвета несвежей лососины, бежал по своим делам таракан. В углу пылал прокопченный камин, от которого волной шел жар.

Вера поигрывала зонтиком. Задача была трудная – она взволнованная и потрясенная сестра Семенова, которая в ужасе от злачного места, куда ее заманили преступные личности, но, движимая любовью к своему падшему запутавшемуся братцу, она все же явилась в это гнездо разврата и вертеп порока, дабы искупить его грехи, и прочая достоевщина.

– Да вы садитесь, – благодушно предложил рыжий. – В ногах правды нет.

Вера поджала губы. Покосилась на Авдеева, и тот выступил вперед. Сообразил наконец, что в подобной ситуации именно мужчина должен вступаться за женщину. Ведь проговаривали же по пути. Хотя, запоздало подумала Вера, ломать комедию уже не имеет смысла – она же сама их вычислила и подошла. Но допустим, это она от отчаяния, от горя обострились, так сказать, ее чувства.

Авдеев выступил вперед, обвел всех брезгливым взглядом. Руки он держал в карманах пальто – широких карманах, где легко мог уместиться короткомордый шестизарядный «бульдог».

– Господа, моя невеста сюда приехала только по одной причине – вы сказали, что можете рассказать что-то о ее брате, что может облегчить его участь. Я был против, но она настояла, чтобы приехать лично. Так что не задерживайте нас, время уже позднее.

– Можем, отчего же не рассказать, – «Фарлаф» отодвинулся от стола, вытер пальцы о грязную скатерть. – Рассказать – это мы завсегда, любим хорошую сказку, любим и присказку. Верно я говорю?

Он обвел взглядом стол. «Лермонтов» не отвечал, разглядывал Веру – она чувствовала его изучающий, сосредоточенный взгляд. Под столом перекатывался с десяток бутылок, а компания меж тем производит впечатление совершенно трезвой.

Вера шагнула вперед, словно движимая порывом, а на самом деле желая получше разглядеть стол, но доктор остановил ее легким движением руки.

– Меня зовут Вениамин Авдеев, я жених Веры.

Остроумова восхитилась. Поразительно, как Веня вошел в роль!

Молодой подскочил как пружина, качнулся к ним, буравя глазками из-под кепки. Обошел Авдеева по кругу, загоготал.

– Жених? Ну, совет да любовь, жених!

Спина у Авдеева закаменела.

– Если вам нечего сказать, мы уходим, – глухо ответил он.

– На место сядь, Зяма! – сказал «Лермонтов» и обратился к Вере: – Вы уж его простите, Вера Федоровна, он молодой, глупый.

Вера кивнула, чуть стукнула зонтиком в затоптанный ковер, постеленный на дощатый пол.

– Что вы хотели сказать про моего брата?

– А разве он вам братец, господин Семенов? – удивился «Лермонтов». – По батюшке у вас разные отчества. Да и фамилия у вас другая.

– Я сводная, – сдержанно ответила Вера. – Вы бы сами представились и объяснили, какие у моего брата могут быть дела с подобными господами.

Она кивнула в сторону Зямы, который вернулся на стул и чистил ножичком ногти. В ответ тот только злобно зыркнул из-под кепки. Ножичек у него был большой и совершенно разбойничий. Да и все остальное вокруг – и табачный дым под потолком, и грязная зала, и заплеванный ковер, и стол, заставленный бутылками, и рваные карты, брошенные промеж блюд, и пятна от пепла и табака, все было каким-то нарочитым.

Если играли в карты, то почему на столе еда? Вон же, в темном углу стоит еще один, ломберный, стол, тлеет зеленью в полумраке. Если пили, то почему трезвые?

– Я Николай Петрович, а это Ефим Матвеич, – охотно пояснил «Лермонтов», кивая на рыжего. – Мы тут проездом, коммерсанты мы, торгуем разным. А тут вот остановились, потому что поиздержались, сами понимаете, не всем в «Гранде» жить. Ну а Зяму вы знаете, парнишка грубоват, но полезен, он у нас для поручений всяких.

– И чем же, например, вы торгуете? – поинтересовался Авдеев.

– Спичками, – не моргнув глазом, ответил «Николай Петрович». – Бумагой писчей, вощеной, оберточной, товаром кабинетным. Да чем только не торговали мы, господин Авдеев, жизнь – штука разнообразная. Верно я говорю, Ефим?

Ефим дожевал кусок поросенка, утер широкой, как лопата, рукой подбородок с обвислыми армейскими усами и баками по моде государя императора Александра Второго и продекламировал:

– Торговали мы недаром неуказанным товаром!

– Ефим Матвеич не чужд словесности, – пояснил «Лермонтов». – Так вот о нашем маленьком деле. Мы, как я сказал уже, люди торговые, компаньоны. Здесь, в Северске, по делам, ждем, когда груз наш прибудет. Ну а пока ждем, стало быть, нет-нет да и сыграешь по маленькой. Иной раз в бильярд, иной раз в карты. И ваш братец нам задолжал. Изрядную сумму, надо сказать.

Деньги, просто деньги, с брезгливостью поняла Вера. Она, конечно, предполагала, что к чему-то подобному их визит и сведется, но как же с этим связана смерть Оли? И зачем они пытались пробраться в камеру к Семенову? Чтобы запугать?

– Сколько? – спросила она.

– Тысяч десять… да что уж там, почти одиннадцать, – махнул рукой «Лермонтов».

– Да откуда такие деньги! – возмутился Авдеев. – Он же не генерал!

Рыжий заухал как филин, затряс толстыми грудями.

– Генералы, знать, поболее проигрывали. Всяко случалось. Вот помню…

– Ефим Матвеич говорит, что фортуна переменчива, – вклинился «Лермонтов», бросая быстрый взгляд на товарища. – А братец ваш азартен сверх меры, удержу за столом не знает. Как берет карты в руки – и пошла писать губерния. Вот по маленькой, ставку за ставкой и проигрался.

Он развел руками.

– Мы все понимаем, человек он военный, заслуженный, герой, кровь за отчизну проливал…

– Ордена предлагал в уплату! Честью офицера клялся… – снова заухал Ефим Матвеич. Он так развеселился, что слезы брызнули из глаз и он утирал их рукавом.

– Мы, конечно, согласились подождать, только из уважения к ранениям вашего брата, но груз наш скоро прибудет и оставаться нам тут не с руки. Так что долг его надо погасить.

«Лермонтов» со значением посмотрел на Веру.

– А причем тут моя невеста? – холодно спросил доктор. – Она к долгам Семенова не причастна.

– Так сестрица же… Сестрица? – «Лермонтов» испытующе посмотрел на Остроумову. – Не чужая кровь. Тяжело ему там, в застенках-то. А будет еще тяжелее, после суда-то. Тюрьма что мышеловка, прихлопнет – не заметишь.

– Может и не доехать до Сибири, – подтвердил Ефим, вгрызаясь в поросячью ножку.

– Надо бы помочь братцу, кто, если не вы? – продолжил Николай Петрович.

Ловко они перекидывали друг другу реплики, заметила Вера. А Зяма, значит, для устрашения.

– Про долги я все поняла. – Она поковыряла ковер наконечником зонта. Черт знает, что тут у них творилось – то ли кровь, то ли вино, то ли соус карбонари, – грязища – подошвы липнут. Свиньи, а не картежные академики.

– Про поезд расскажите. Про убийство Оли Мещерской.

– А вот про это ничего мы не знаем, – развел руками Николай Петрович. – Была у него связь с этой гимназисткой, даже сюда он ее приводил, но вот зачем убил…

Он покачал головой сокрушенно.

– Такая была девушка…

– Факт, маруха – первый сорт, – подтвердил Зяма.

– Вся беленькая, как поросенок, – причмокнул Ефим жирными губами.

– Была, – согласилась Вера. Она повернулась к доктору. – Мы можем уходить.

«Лермонтов» привстал из-за стола.

– Так что же, Вера Федоровна? Братец ваш в тюрьме, сами видели, каково ему там. Неужто бросите?

Остроумова отметила, что про попытку самоубийства они еще не знают. Иначе бы обязательно и ее приплели бы.

– Деньги-то большие, – сказала она и незаметно пихнула Авдеева в бок. Тот прокашлялся, нахмурился.

– Какие вам деньги, мошенники вы! – твердо сказал он. – Всех вас к ногтю и на каторгу! Шулера вы! Я вас…

Тут локоть Веры ударил его под ребра, и доктор сбился и потерял остаток фразы.

– Тихо-тихо, – сказала она и уперлась зонтиком в набежавшего Зяму так, что тот закашлялся и попятился. – Доктор переволновался. Он хотел сказать, что нам нужно время. Четыре дня. И долг мы выплатим.

– И вовсе я…

– Вы сейчас меня проводите к выходу, – шепнула Вера Авдееву и обратилась к игрокам: – Время позднее, нам пора.

– Три дня, – мужчина, лежавший все это время на диване, откинул шинель и сел. В полумраке она увидела, как он почесал лохматую голову, посмотрел на Веру злыми умными глазами из-под сонных толстых век. Был он в плечах шире, чем Ефим Матвеич в пузе, руки у него были короткие, мощные, поросшие черным волосом, и во всех движениях чувствовалась большая физическая сила. В прорехах разодранной несвежей рубахи проглядывало смуглое тело.

Все остальные в его присутствии будто бы потерялись.

– Простите, а вы кто? – удивилась Вера.

Мужчина поскреб плотную черную щетину на подбородке.

– Три дня, – сказал он, игнорируя ее вопрос. – Иначе все будет нехорошо. Совсем нехорошо. Одиннадцать тысяч за братца вы, сударыня, принесете. И скажите своему жениху, что если он будет так за револьвер держаться, то, не ровен час, он в кармане у него выстрелит. И тогда будет он вам как жених совсем без надобности. И в полицию не ходите, хорошего для братца тогда не ждите.

– Мы принесем, принесем, – закивала Вера, подталкивая багрового Веню к выходу. Где она могла его видеть?

– Зяма, проводи гостей со всей любезностью, – распорядился неизвестный.

Зяма проводил.

Глава тринадцатая

Дом Мещерских располагался на высоком берегу Шуйцы, среди старинных купеческих домов. Был он в три этажа и выстроен по модному киевскому плану – с пышным порталом о шести колоннах, с круглыми угловыми башенками, остроконечными, с жестяными флюгерочками и с чудом чудным – оранжереей на крыше, оскорбляющей консервативный взгляд северчан стеклом и металлом.

По стенам вился узор болотных трав, он же повторялся в гнутой чугунной решетке забора, и спокойные горожане ворчали, проходя по улице мимо «ранжерии», как они быстро окрестили дом Мещерского, что-де дурные деньги рукам покоя не дают. Разбогател Мещерский на железнодорожных концессиях и земельных займах и швыряет на ветер ассигнации.

Раньше в Северске как строили? По утвержденным планам, где все чин чином расписано – какой дом для первой линии, какой для второй, где положено из камня строить, а где можно обойтись и деревом. Все там расписано до малейшего гвоздика: и какой краской надлежит фасад окрашивать и на сколько аршин от края дороги отступать. Вот оно как раньше было, раньше порядок, а нынче всяк строит как бог на душу положит.

На этом обыкновенно променад степенного горожанина уводил его далее, к старинным северским особнякам купцов первой гильдии Еремеевых и Мордашевых – зданиям темным и уже ушедшим в землю аж до подоконников, но зато выстроенным по всем стародавним, свыше установленным правилам, но жара накопленного возмущения прохожему хватало аж до церкви Святителя Николая, которая венчала холм дальше по улице.

Вера потрогала пальцем чугунные листья на решетке, отлитые с редким искусством. Не здесь банкир их заказывал. Дом был большой, и двор большой, он угадывался за зданием, Вера мысленно уже шла по нему, располагая на своих местах кухню, каретный сарай, конюшню, гостевой флигель, палисадник. А может, и небольшой парк там скрывается, переходит в песчаные береговые увалы, поросшие бурьяном и терном, которые круто сбегали к реке, перерезываясь узкими оврагами. Пойдешь гулять, оступишься – и прощай, головушка садовая, лететь тебе до самой реченьки. У ворот слева, в тени опушенных зеленью акаций, дремали гипсовые львы.

Вера вошла во двор, остановилась у черного хода как бы в нерешительности. Разгладила платье, платок поправила. Было тихо. По двору медленно брела белая, с рыжим пером, курица, загребая лапой весеннюю пыль. Дверь распахнулась, на крыльцо вышла женщина – в замасленном переднике, с красными распаренными руками, волосы ее были укрыты белым платком.

Кухарка, к гадалке не ходи. Отдуваясь, она выволокла полное ведро. Смерила Веру взглядом.

– Тебе чего? – спросила она, выплескивая под забор помои.

– К Елизавете Мелентьевне я, – скромно, но с достоинством сказала Вера. – Брат мой, Иван Федоров, с Зосимой вашим, кучером, говорил. Сказал, могу подойти, если работа надобна.

Коренастая, с красными распаренными руками, кухарка остановилась на крыльце. Уткнула кулак в бок.

– Зосима, Зосима, хрыч пьяный, – сказала она. – Как-бут он хозяин тут, Зосима твой! Ишь, распоряжается тут, ровно приказчик. Залил вон твой Зосима глаза с утра и в конюшне дрыхнет. А мы тут дом прибирай.

– Стал быть, нет работы? – кротко спросила Вера, оглядываясь. Курица добрела до сарая, поковыряла желтенький глазок мать-и-мачехи и скорбно побрела обратно.

– Работы всей не переделаешь, – вздохнула кухарка. – Горе у нас, барышню нашу застрелили. С револьверу. Вот поминки у нас, дел непроворот. Не слыхала, что ли?

Вера покачала головой.

– Мы недавно приехали, с Дерюгина мы.

– Это где такое? – задумалась кухарка.

– Дак за Севском.

– Далеко заехали, разве в Севске работы нет? Тебя как звать?

– Вера я, Вера Федорова, – она опустила глаза, уклоняясь от пристального взгляда кухарки. Та вытерла руки о передник.

– Я Оксана Пахомовна. Жди здесь, – велела она. – Спрошу Лизку.

Ждала Вера недолго – курица едва успела вновь пересечь двор, как кухарка вернулась.

– Елизавета Мелентьевна ждет тебя, – передразнила Оксана. – Прямо барыня, а не экономка. Через коридор пройдешь и направо. Да смотри не натопчи там, Дерюгино!

Вера кивнула и юркнула в приотворенную дверь, только и успев приметить, как кухарка ловко ухватила рыжеперую за нежную шею. Как говорится, зачем курица перешла дорогу? Чтобы попасть в суп.

Миновала кухню, чадную, полную прислуги, которая варила, пекла, резала и строгала, прошла по коридору и пришла в людскую, как по старинке именовали у них комнаты прислуги.

Лизка, Елизавета Мелентьевна, ждала ее там – женщина лет сорока с поросячьим вздернутым носиком и раскосыми, чуть монгольскими глазами. Вид у нее был чуть шальной, и Вера, грешным делом, подумала, что взяли ее в дом не только за профессиональные качества. Впрочем, ее дело не судить, а изучать человеческое в человеках, так что она совершенно спокойно предположила, что у экономки мог быть роман и с Малютиным, и с Мещерским. Она не за этим сюда пришла.

Экономка одобрительно осмотрела ее.

– Здорова ты, матушка, крепкая, – сказала она. – Это хорошо. Работу, значит, ищешь?

– Ищу, Лизавета Мелентьевна, – почтительно склонила голову Вера. – Работа нужна. Тятенька у нас хворый, ему в прошлом годе конь на живот наступил, он лежит, не встает.

– А что ж тебя замуж не взяли до сих пор-то? Нет, что ли, парней в Дерюгино? Ты вон какая здоровая, заместо лошади можешь плуг тащить.

Вера опустила глаза и постаралась пустить слезу. Это было сложно – от экономки несло кислым потом, в горле першило и хотелось чихать.

– Был жених, Ефимом звали, – глухо сказала она. – Сговорились родители, да и я не против была. Да только загибнул он. Поехали они с артелью в Чернигов, он полез на крышу, кровельщик он был, и сорвался. Насмерть и расшибся, хребет переломил себе… как хворост его переломало, ни единой косточки в теле не осталось целой.

Слезу-таки она выдавила и утерла ее платочком.

– А тятька, значит, уже больной был, мать тебя, глупую, второй раз замуж не снарядила, вот ты в девках и осталась? – подытожила Елизавета. – Жалко твоего Ефима, но мы все под Богом ходим. Про барышню нашу слыхала?

Вера кивнула, но губы поджала – к Ефимушке своему она уже успела привязаться, соколику и обидных слов про него слышать не хотела.

– Вот красавица была, каких не найти, – сказала экономка. – Ровно солнышко. А вот оно как все случилось…

Она вздохнула.

– Ну вот, слушай. Работы полно, это верно. Вторые поминки готовим, а хозяин половину прислуги рассчитал и хозяйственные деньги тож ополовинил, так что взять не могу. Но на сегодня работа есть – надо в жилых комнатах прибраться, Марфа слегла, так что бери тряпку и начинай полы протирать. Аглая тебе покажет, что где. А я тебя копейкой не обижу. Ну так что?

Вера кивнула, мол, дневной приработок лучше, чем вообще никакого, Елизавета Мелентьевна кликнула Аглаю – толстую рябую девку с масляными глазками, та вручила ей тряпку и погнала прибираться.

Ох и наползалась она на карачках в этот день! Прибрались они в гостиной, в жилых комнатах первого этажа, в старой детской, которая была заставлена мебелью в чехлах, в учительских комнатах, где приторно пахло гвоздикой, и во всех кладовых.

Аглая больше болтала и зевала, чем работала, и Вера сразу поняла, зачем она к ней приставлена – следить, чтобы приблуда из Дерюгина ничего не стащила. Но она быстро прониклась к ней расположением, вызнав про горькую судьбу Ефимушки, и вскоре они устроили перерыв – Аглая взяла молока и хлеба на кухне, и они расположились на первом этаже, в гостиной, возле теплой, протопленной с утра голландки.

С кухни потянуло борщом и блинами, а Аглая рассыпала крошки, вздыхала о барышне и рассказывала домовые сплетни – про кухарку Оксану, про Елизавету, у которой с кучером Зосимой были сложные любовные отношения, про старого их дворника Кондрата, который с пьяных глаз чуть не спалил сарай, взявшись выкуривать оттуда ос, про барышню, конечно, тоже говорила, но все пустое, не за что было и зацепиться – как ее обхаживал гимназист, тот самый Шеншин, как ей записочки свернутые все оставлял в ограде, а она нет-нет и пройдет по палисаднику и записочку выдернет. Он и сейчас к дому приходит, не может ее забыть.

– А она его любила, стал быть? А офицер этот – что тогда? – спросила Вера, стряхивая крошки в ладонь и закидывая в рот, точь-в-точь как ее прабабка-покойница из села Дерюгино.

Аглая фыркнула.

– Барышня? Ольга Викторовна? Да она никого не любила! Вот те крест, сколько тут разных кавалеров вилось, ровно осы возле сахара. Да только знаешь что?

Она пригнулась к ней, уперла взгляд раскосых глаз.

– Оса-то самая она и есть. Лицом в мать, а характером в отца – тот ничего не упустит, и она такая ж! Страшная порода эта мещерская, прости господи! Я ее хорошо знаю, ходила за ней последний год, прислуживала! Натерпелась!

Она покачала головой и мелко перекрестилась.

– Да чего уж теперь говорить! Упокой душу рабы твоей Ольги, отпусти грехи ей.

– А что батюшка ее?

Аглая фыркнула.

– Семь шкур сдерет и восьмой не пожалеет. Денег куры не клюют, а ему все мало. Слыхала же? Рассчитал половину людей в доме, а с остальных вдвое больше требует. Я, говорит, скоро приеду и все самолично проверю. Что бы, говорит, дом блестел.

– Так он ко вторым поминкам, стал быть, будет? – уточнила Вера.

Аглая закивала, но тут ее кликнули и она вышла, махнув в сторону прихожей и тряпки с ведром – дескать, там тоже приберись. У Веры уже, признаться, ломило спину и ныли руки, но она послушно взяла ведро и направилась в прихожую. Но быстро ее миновала, перешла в другое крыло и очутилась в обеденной зале с камином. Тишина, лепнина, зеленоватые обои и светло-янтарный мелкий паркет. Синие шторы были опущены, отчего казалось, что зала заполнена морской водой. Большие часы в углу монотонно тикали. И под это гипнотическое тиканье Вера неслышно проскользнула сквозь бирюзовую мглу. Дальше ей велено было не ходить, дальше был хозяйский кабинет. Она проскользнула в дверь, беззвучно закрыла за собой.

Здесь была полутьма – плотные шторы задернуты, газовые рожки погашены. Вера чуть сдвинула штору, и узкое лезвие солнечного света рассекло кабинет. На стене портрет хозяина, он оставался в полутьме, но что-то Веру в нем смутило. Как будто она видела этого человека… Очевидно, это был хозяин, Виктор Мещерский, но где она могла его видеть? Приземистый, широкий, с тяжелым каменным взглядом.

Потом, решила Вера. Времени мало, а перед ней стол банкира – орешек знания. Хороший стол, дуб и накладки из палисандра, в верхних ящиках бумаги, фляжка с коньяком, нож для бумаг, засохшая чернильница. Нижний ящик заперт. По обеим стенам шкафы – до потолка, за стеклами книги. Энциклопедии, экономическая и юридическая литература. Она присела, вынула стилет и надавила на язычок замка – просто наудачу. К ее удивлению, ящик открылся. Вера не знала, что найдет, но подборка порнографических книжечек вроде «В плену страсти», «За мгновение до страсти», «В аду страсти» и прочих брошюрок в духе «Когда я был мужчиной» в пересыпку с фотографиями, где упитанные красавицы и атлетические усачи демонстрировали акробатические трюки во славу Эроса, ее удивила.

Прав был Зосима, в голодном теле жена Мещерского держала.

Она поднялась, быстро огляделась – ей послышался шум и будто бы шаги. Семенов говорил о картине… и такая нашлась. Небольшая гравюра меж книг на открытой полке. А за ней – сейф. Разумеется, заперт, но это уже было неважно.

Все слова Семенова подтвердились: он был с Олей в кабинете отца и открывал сейф – и ничего там не нашел. Вот и пещера с сокровищами, но без сокровищ. Вера вернула картину на место, задвинула ящики и покинула кабинет. Удивительно, но Аглая появилась только минут через десять, облизывая жирные пальцы – на кухне, значит, угостилась блинцами, пока Вера тут в поте лица полы протирала.

За это время, будь она воровкой, все столовое серебро бы вынесла.

Потом она протирала в комнатах наверху и таскала воду из здоровенной бочки во дворе – хозяин все намеревался протянуть трубу и насосом подавать ее прямиком из Шуйцы, но пока только рабочие прокопали длинную неглубокую канаву на заднем дворе и разворотили забор. Чугунные трубы, закупленные Мещерским, так и ржавели под навесом возле конюшни, у старой коляски, под которой дремала коротколапая чернявая дворовая Жучка.

Верхние комнаты, как успела заметить Вера, тоже не все были отделаны – кое-где и обоев даже не было.

До самого вечера, пока солнышко не покатилось по золотым маковкам Знаменского монастыря, с них – на розовую тучку, изогнувшую спинку, а с нее – за синий лесок, поросший на Чичиковых холмах, не разгибала спины пришлая Вера из Дерюгино – Елизавета Мелентьевна все соки из нее намерилась выжать. Теперь в густеющих апрельских сумерках она вышла за ворота, сжимая в руке дневной заработок – целых пятьдесят копеек. Можно было поужинать в трактире, позволить себе и чай с баранками, пожалуй.

Экономка работой ее осталась довольна, звала завтра – надо было прибраться на заднем дворе, и кабы Вера и вправду искала работу, то стоило бы постараться, но у нее были сомнения, что Елизавета сможет ее взять в штат. Дела у Мещерского, кажется, шли неважно. Но с чего бы? Куда утекали его деньги? Уж не на левый ли берег Шуйцы, в карманы тех самых шулеров?

Впрочем, неважно, сейчас ей нужна горячая ванна и…

От ограды дома Мещерских отошел молодой человек, прошел мимо, и Вера так и застыла – пораженная его форменной высокой фуражкой с лакированным козырьком, гимназическим мундиром и бледным лицом с черненькими усиками. Юноша шел быстрым шагом, да еще в горку, и Вера, проклиная и Аглаю, и Елизавету, и весь свой трудовой день, на негнущихся ногах бросилась за ним.

Это же надо – гимназист Шеншин собственной персоной! На ловца и зверь.

– Молодой человек, – визгливо прокричала она, поравнявшись наконец, – угостите папироской!

Господи, что она несет? Вокруг тихие мещанские дома, люди за желтыми окнами с белыми занавесками чай пьют и детей по головке гладят, а она изображает бланкетную проститутку.

Шеншин дико глянул на нее и шарахнулся в сторону, но Вера была быстрее. Уцепилась за локоть как оголодавший клещ. По правде сказать, она изрядно запыхалась и теперь использовала юношу как буксир. Тот резво тянул вперед.

– Отстань, дура! – сказал гимназист. – Пьяная, что ль? Щас фараона кликну, он тебя на съезжую определит.

– А зови, – согласилась Вера Федоровна. – Я ему скажу, что ты дом Мещерских ограбить хотел, касатик.

Шеншин дурным карасиком дернулся с крючка, но Остроумова держала крепко.

– Да ты что несешь, баба ты глупая…

Тут они добрались до вершины холма, где высился первый газовый фонарь – посланник прогресса – возле темно-кирпичного здания Северского общества взаимного кредита. Они выплыли из весеннего быстрого полумрака, и в обманчивом газовом свете под вывеской «Уголь Меерсона и прочие удовольствия» гимназист разглядел лицо Веры.

– Вы… вы… – залепетал он. – Вы почему тут… Вы же были в салоне Чарушиной… И на похоронах Оли… И в участке тоже…

– Это я у вас хотела спросить, дорогой Шеншин, почему вы порог Мещерских обиваете, – строго спросила Вера. – Оставьте уже бедную девушку в покое. Она умерла!

– Я знаю, – тихо ответил Шеншин. И заплакал.

Глава четырнадцатая

– Сегодня утром я нашла под дверью, – Вера положила на стол игральную карту.

– Дама бубен, – задумался доктор. – Обронил кто-то?

– Думаю, это предупреждение, – Вера покрутила карту. Карта была из новой колоды и еще пахла типографской краской. – С левого берега. Вы, кстати, знали, что бубны означают деньги?

– Впервые слышу, – заметил доктор. – Соль передайте.

– Дама бубен – это Рахиль, она была скупа, – объяснила Вера. – Все карты имеют своих прототипов. Дама червей – Юдифь, дама пик – Афина, король треф – Александр Македонский, валет треф – Ланселот Озерный и так далее.

– Очень занимательно.

– За Рахиль Иакову пришлось работать семь лет, а потом еще семь, – сказала Вера. – Попотеть ему пришлось, чтобы выкупить ее. Наши друзья прозрачно намекают на долг.

– Стало быть, вы Рахиль… – Авдеев рассеянно кивнул.

После вчерашнего визита в «Наяду» он был неразговорчив и сумрачен, и Вера опасалась, что это он так переживает неудачу в ресторане. Что показал недостаточно мужественное поведение. Нашел, о чем беспокоиться! На взгляд Остроумовой, он был как раз чересчур брутален, отчего у них и возникли проблемы.

Игра, которую господа шулера разыграли перед ними вчера, была понятна – надо было запугать впечатлительную женщину и показать, что с ними шутки плохи. Этой же цели служила и карта под дверью – мы знаем, где вы живете, не вздумайте идти в полицию, про легавых еще Зяма вчера упомянул напоследок, сажая их на извозчика. Если учесть еще и попытку пробраться к Семенову (на что требовалась лихость, граничащая с наглостью), то портрет рисовался тревожащий.

У отеля с утра отирается пара оборванных мальцов, наверняка от «Наяды». Никуда им уехать без уплаты долга не дадут. Однако что за четвертый господин на диване? Он беспокоил Веру сильнее, чем все прочие: и Николай Петрович, которого она окрестила Лермонтовым за усики, и Ефим Матвеевич, который рыжий Фарлаф, и Зяма – шпана мелкая – ей были хорошо понятны. Когда надо, будут обходительны и вежливы, а когда потребуется – будут слюной брызгать и руки крутить, а то и ножичек под ребро сунут. Работа у них такая, воровская. Мог ли Семенов проиграть им одиннадцать тысяч? Да он и мать родную мог проиграть, у человека после Мукдена крышу снесло напрочь.

Но вот четвертый – птица другого полета, иного размаха. Очень он продуманно себя вел. Лежал все время, почти не видный под шинелью, оценивая обстановку, и только в конце поставил точку в разговоре.

– Что вы думаете? Веня?

Доктор хмуро пожал плечами, размазывая масло по куску хлеба. Вот бедняжка. Вера решила его подбодрить.

– Так вот, Рахиль, жена Иакова… – она постучала по карте пальцем, – была бесплодна. Но вымолила себе сына. Родила его и умерла. Сына, кстати, Иаков назвал Вениамином.

Доктор поперхнулся.

– Что вы… хотите этим сказать? – возмущенно спросил он.

– Познавательный рассказ. Из Библии. – Вера налила чаю. Кажется, Веня не приободрился, а разозлился. Хотя это тоже результат.

Повисло молчание. Доктор упорно втирал масло в бутерброд.

– Я в банк.

Молчание.

– В Южнорусский.

Упорное молчание.

– Сделать вид, что снимаю деньги для выкупа братца.

Продолжительное молчание.

– Веня, ну что это за игра в молчанку?

– В игры, Вера Федоровна, вы играете, – холодно заметил Авдеев. – А все вокруг для вас фигурки.

Он сердито отбросил нож.

– Для чего вы меня потащили в этот трактир?

– Не могла же я одна туда явиться! Я же вам все объяснила, Веня, попросила подыграть, зачем вы принялись изображать рыцаря без страха и упрека?

– Вы сказали: ведите себя, как обеспокоенный жених! – возмутился доктор. – По-вашему, как будет поступать мужчина, если его невеста оказывается в подобном месте?

– Не знаю, у меня не было такого опыта, я сама себе была мужчиной, – пожала плечами Вера. – Но я же вам объяснила – заманивают они нас для того, чтобы произвести впечатление. Я догадывалась, что Семенов им задолжал, но не думала, что столько. Полагаю, они непричастны к смерти Оли, но косвенно они на эту трагедию повлияли. Не будь долга, Семенов бы не пытался раздобыть денег.

Вера задумалась, и доктор занервничал.

– Что вы еще задумали?

– Ничего. Ровным счетом ничего. Сначала в банк, потом… еще в несколько мест. Ждите вечером.

– А мне что прикажете делать?

Вера вздохнула.

– Вообще, есть одно дело, Веня. Но вы же откажетесь…

– Верите ли, на все готов уже, чтобы мы отсюда уехали, – проникновенно сказал доктор. – Что нужно?

– Медицинские записи Малютина, – сказала Вера. – О лечении Мещерской и Семенова.

– Нет, ни за что! Чтобы я обманул коллегу, пробрался в его кабинет…

– Этот коллега совратил юную девочку и, я уверена, причастен к ее убийству.

– Но все же…

Вера пожала плечами.

– Вы спросили, чем можете помочь. Вы бы сильно облегчили мне задачу.

– У меня есть принципы, Вера Федоровна, – с достоинством и легкой обидой сказал Авдеев.

– Да-да, они помогают вам закрывать глаза на преступления. – Вера отодвинула стул от стола. – Что ж, мне пора. Хорошего дня.

Доктор подозвал официанта и попросил кофе, затем переместился на диван и раскрыл газету. Вера поднялась к себе, Авдеев посидел немного, хмуро шурша газетой, опустил ее и бросил взгляд на стол. Встал, взял забытую даму бубен и тоже вышел из ресторана.

В Южнорусском банке стояла сонная тишина. Двое служащих дремали за стойками, еще один – упитанный мужчина средних лет в полосатом щегольском жилете и крохотных очочках – у окна разгадывал крестословицу. Пустых стоек было значительно больше, заметила Вера.

– Рискованная, сомнительная и неблаговидная сделка с целью личной наживы, пять букв! – сказал он. – По вертикали, четвертая Р. Петр Ильич, что думаете?

– Афера, – сказала Вера, и взгляды служащих обратились к ней.

– Простите, банк сегодня не обслуживает, – подскочил любитель кроссвордов.

– Но я хотела сделать вклад, – царственно провозгласила Вера, и служащий разом переменился. Проводил ее в отдельный кабинет, где тут же явились чай и вазочка с вишневыми «балабушками». Вера вишню не любила, ей нравился абрикос, но не могла не заметить, что вазочки с сушеным киевским вареньем Балабухова стоят по всему банку.

– Хозяин наш, Виктор Павлович, очень «балабушки» уважает, – заметил служащий – Филипп Дементьевич, как он представился. – Управляющего сейчас нет, я пока могу заполнить бумаги.

Он с готовностью зашелестел стопкой листов. Вера лениво поясняла, что-де они планируют перебраться в Северск из Орла, что тамошний климат им совсем не подходит, особенно дочке, а у мужа дела в Киеве, мануфактура по производству бинтов, он, знаете, всякие подряды для армии берет, по медицинскому ведомству.

Муж, стало быть, скоро подъедет, вот и поручил ей узнать, какие условия в местном банке. Он ей всецело доверяет и позволяет распоряжаться деньгами. При этих словах глаза у служащего заблестели.

– Думаю, что мы быстро все оформим, – сказал он. – День-два, может быть. А не хотите ли капитал свой приумножить?

– Кто ж не хочет, копейка копейку родит, дорогой Филипп Дементьевич, – заметила Вера. – А каким образом?

– Да проще некуда, Вера Федоровна, дело надежное как часы! – воскликнул служащий. – Банк наш организует акционерную земельную ипотеку, может быть, слышали?

Вера не слышала, и служащий охотно растолковал ей, какое это выгодное дело. Всем, кто вложится в первоначальный капитал, гарантирован твердый ежегодный доход – государство гарантирует погашение обязательств банка в любом случае. Причем никакого риска, ведь вкладываться они будут в государственные бумаги, как того закон требует!

А прибыль!

Тут Филипп Дементьевич начал облизываться, как кот перед миской сметаны. И помещики свои земли в залог наперебой вносят, и крестьяне толпой бегут за ссудами, только успевай выдавать. Золотое дно!

– Дело на самом верху одобрено, – со значением сказал Филипп Дементьевич. – В правление наш Виктор Павлович входит.

– Право, не знаю, – задумалась Вера. – Надо с мужем посоветоваться.

– Конечно, посоветуйтесь, только не тяните. Я так вам скажу… – служащий понизил голос, – сам голова в общество вложился. И не только он.

Он загадочно покрутил указательным пальцем в воздухе, намекая на некоторые властные эмпиреи, о которых не в силах распространяться подробно.

Вера поняла, закивала перьями на шляпке, да так усиленно, что ветер поднялся в кабинете. Сгребла бумаги, которые обещала заполнить дома, но на выходе задержалась, спросила мимоходом:

– Любезный Филипп Дементьевич, мне бы на следующей неделе вексель погасить, сами понимаете, дел много – и дом обустроить, и прислугу нанять.

– Вексель? – служащий слегка растерялся, пухлое его лицо вытянулось. – Можно и вексель, отчего же нельзя, сколько там у вас?

– Да я с собой не взяла, садовая голова, – посетовала Вера. – Пустяки, тысчонок на пять.

Служащий несколько натянуто улыбнулся и сказал, что никаких проблем не возникнет. Вера обрадовалась и вышла.

У коляски прохаживался доктор Авдеев, запрятав руки в карманы. На мостовой стоял его докторский саквояж. Легкий весенний ветерок шевелил полы его льняного пиджака. Веня был сумрачен и романтичен.

– Думала, вы будете грустить и читать о модных способах трепанации, – заметила Вера, опираясь на поданную руку. Авдеев забрался в коляску следом, поставил саквояж в ноги. Вера уловила слабый аромат эфира.

– Передумал. – Он протянул ей карту, кивнул, мол, там, за спиной, что-то есть, но Вера и сама видела мышастую кобылу и потасканную бричку. – Не захотел вас оставлять.

– Ну, теперь они видели, что мы побывали в банке. Собираем деньги на оплату долга, – сказала Вера. – Никаких причин волноваться.

– И куда нам теперь? – вздохнул доктор. Вера посмотрела на него с сочувствием. Совсем умаялся Авдеев – и блеска в глазах нет, и волос потускнел.

– Потерпите, Веня, совсем немного осталось, – мягко сказала она. – Все части головоломки уже на месте, осталось их сложить. Давай, дружок, к «львиному» дому.

Извозчик хлопнул вожжами, и коляска мягко тронулась. Солнце садилось за дома, и по холодеющему небу протянулся насыщенной пурпурной полосой закат.

– «Львиный дом» – это доходный дом Мещерского, – пояснила Вера. – Он его перекупил в прошлом году у вдовы промышленника Федотова, там львы на фронтоне, он такой – несколько в шумерском стиле.

– Там подлинный образец шумерского искусства? – съязвил доктор. – Изразцы и профиль богини Иштар?

– Да нет, киевская артель львов налепила из гипса, – отмахнулась Вера. – Что характерно, в прошлом году Мещерский дом купил, а в этом уже продает. Вот, в «Северском вестнике» объявление о выставлении на торги. Интересно, по какой причине?

Доктор пожал плечами. Вопрос был риторический, нужный Вере для сцепления нитей ее рассуждения, потому он не торопился отвечать.

– Но в этом доме живет, не поверите, Маргарита Сергеевна. Классная дама Мещерской. Мне об этом рассказал гимназист Шеншин, бедный, влюбленный в Олю мальчик. Я вчера с ним встретилась…

Авдеев нахмурился.

– Это когда вы явились за полночь, одетая крестьянкой?

– Именно. Так вот, он утверждал, что именно Маргарита Сергеевна познакомила Семенова и Олю. И что она боевого офицера Семенова знает очень хорошо. А мне она сказала, что понятия не имеет, как Оля с ним встретилась. И что нам подсказывает логика? Что кто-то врет. Гимназисту врать нет никакой надобности. А вот классной даме…

Доктор молчал. Коляска обогнула высокую, канареечного цвета колокольню, с которой лился благовест. Что за праздник сегодня? Ах да, Благовещение!

Она окликнула извозчика, тот притормозил, и Вера, ступив на подножку, подала нищим-христарадникам, толпящимся на паперти.

– Ну же, Веня, вы мой голос сомнения, адвокат дьявола, сторонник здравого смысла! – воскликнула она, усаживаясь обратно. – Скажите, что все это просто совпадения, что я все подгоняю под свою схему, это просто систематизированный бред!

Вениамин Петрович постучал пальцами по дверце коляски. Потом тронул за плечо извозчика и что-то ему сказал. Тот кивнул, хлопнул кнутом, и пара меланхоличных гнедых кобыл пошла резвей.

– До вчерашнего визита в трактир я именно так и думал, – подтвердил он. – Но ваши хаотические действия действительно привели к тому, что со дна этого болота стали подниматься крупные рыбы. Эта уголовная публика, слежка, карта, которую подкинули к номеру… Это уже дурно пахнет.

Коляска остановилась. Вера выглянула и изумилась. Они стояли у дома, где размещался кабинет Малютина.

– Вы решились меня сдать в руки карательной психиатрии, Веня?

Авдеев спустился на мостовую, взял саквояж.

– Разговор со Смолянской вам ничем не грозит, – объяснил он. – Езжайте потом в «Гранд». А я постараюсь получить доступ к записям Малютина. В конце концов, мы же коллеги.

Вера порывисто нагнулась и поцеловала его в лоб.

– Спасибо, – сказала она. – Я знала, что могу на вас положиться.

Авдеев пробормотал что-то неопределенное и, путаясь в ногах, отошел от коляски.

Маргарита Сергеевна встретила ее в китайском халате из термоламы и в каком-то невообразимом платке, накрученном на голову наподобие индусской чалмы. Визит Веры ее очень удивил.

– Госпожа Авдеева, я вас не ждала…

Вера, не дожидаясь приглашения, прошла в комнату, осмотрелась – бирюзовые обои, мелкий паркет, трюмо, дробящее и утраивающее зеленоватое пространство комнаты, букет ландышей в стеклянной вазе, на стене крупно портрет молодого человека, ее брата, еще один – поменьше – на журнальном столике. Кружевные салфетки, блистающие полы, низенькая оттоманка и странным темно-бордовым пятном ковер на стене, будто кровавый след преступления.

Она взяла стул и села посреди комнаты. Холодные искры танцевали у нее под кожей, усиливаясь каждый раз, когда она смотрела на Маргариту. Оля была здесь, в этой комнате, полной пустой стерильной чистоты, без сомнения, сидела на этом стуле, говорила со своей классной дамой.

– Я не была с вами откровенна, Маргарита Сергеевна, – сказала Вера. – Впрочем, как и вы со мной. Так что мы квиты.

Смолянская робко присела на оттоманку.

– Я вас не понимаю, – призналась она, глядя на Веру с некоторой робостью. Перемена в ее поведении классную даму смущала.

– Я вовсе не хочу записать дочку в вашу гимназию. У меня и дочки нет, – вздохнула Вера. – Кровиночки. Ксюшеньки.

Она достала блокнот.

– Я пришла к вам из-за Оли Мещерской и Ивана Семенова.

Маргарита Сергеевна вздрогнула и отвела глаза.

– Мы уже говорили об этом.

Вера открыла блокнот и начала читать:

«Сейчас второй час ночи. Я крепко заснула, но тотчас же проснулась… Нынче я стала женщиной! Папа, мама и Толя, все уехали в город, я осталась одна. Я была так счастлива, что одна! Я утром гуляла в саду, в поле, была в лесу, мне казалось, что я одна во всем мире, и я думала так хорошо, как никогда в жизни. Я и обедала одна, потом целый час играла, под музыку у меня было такое чувство, что я буду жить без конца и буду так счастлива, как никто…»

Когда Вера закончила, Маргарита сидела, закрыв лицо руками и молчала.

– Зачем вы пришли? – Она отняла руки от лица, подняла заплаканные глаза. – Да, я знаю, я все знаю, что с ней случилось, бедная, несчастная девочка…

– Зачем вы познакомили ее с Семеновым?

Маргарита обхватила себя руками, качнулась. Замотала головой.

– Я не знакомила… Я его не знаю…

– Вы знали Семенова очень давно. Вы знали его…

Вера посмотрела на портрет безусого мальчика в форме, навсегда застывшего в своих девятнадцати. Погибшего под Мукденом. И догадка ее обрела уверенность.

– Он служил с вашим братом, – сказала она.

Смолянская подскочила, заходила по комнате.

– Уходите! – Она остановилась перед Верой. – Сию же минуту. Или я закричу.

Вера встала, она была выше почти на голову, и Маргарита Сергеевна невольно отступила, подавляемая странной силой, которая исходила от этой женщины. Ее прозрачные серые глаза были как пепел и камень, и она сказала голосом, в котором не было ни тени сомнения:

– Он причинил вам боль? Что он сделал? За что вы так с Олей поступили?!

Силы оставили Смолянскую, она села на оттоманку.

– Он Митеньку не спас, – сказала она потухшим голосом, кивая на портрет. – Когда они уезжали, Иван обещал, что приглядит за ним. Шутил, говорил, что как не присмотреть за родственником. Мол, себе не простит, если что случится. Мы помолвлены с Иваном были. Вот.

Она подняла взгляд на Веру.

– А потом Митеньку убили. А Иван вернулся. Живой. Простил себе, значит. Хотел жениться, да какая тут свадьба…

Она бессильно уронила руки.

– И вы решили ему отомстить? Свести его с Олей?

– К тому времени у нее уже было много романов, – сказала Смолянская. – Сначала я пыталась ей помочь… честное слово, пыталась! После того как с ней… это случилось, она рассказала мне. Я не могла поверить… Но она позволила себя осмотреть.

– И вы убедились, что она больше не девушка.

Смолянская кивнула.

– Я говорила с Татьяной Михайловной, пыталась даже встречу с Алексеем Михайловичем организовать. Он, разумеется, отказался… А потом Оля как будто надломилась внутри… но при этом стала еще красивее. Это так странно было, странно, страшно и… удивительно.

Она посмотрела на Веру с ужасом и восторгом.

– Она была как фонарь, в котором вместо масла горит вещество ее жизни. Я не знаю, как это объяснить, я не понимаю, как это возможно. После того как ее так уничтожили! В какую только грязь она ни окуналась, сколько мужчин переменила! И всех, всех их она просто растаптывала. Вы себе не представляете! И чем мерзее, чем страшнее было вокруг, тем ярче она была. Вы читали «Портрет Дориана Грея»? Так вот с Олей было то же самое, точь-в-точь.

– И вы решили, что она станет орудием вашей мести?

Маргарита Сергеевна спрятала лицо в ладонях.

– Я хотела, чтобы ему было так же больно, как и мне, – сказала она глухо. – Видит бог, я не хотела ее смерти.

Вера встала и вышла не прощаясь. Смолянская сидела на оттоманке и не пошевелилась, когда дверь закрылась. Только настенные часы продолжали отщипывать по кусочку от ее долгой-долгой жизни, которая лежала впереди.

Глава пятнадцатая

Этим утром Вера нашла под дверью короля бубен. Бородатый Гай Юлий Цезарь в тюрбане, сжимая скипетр, смотрел вдаль. Игральные карты, атласные, первый сорт. На обороте пеликан в гнезде выкармливал птенцов мясом своего сердца – давний герб Императорского воспитательного дома.

– Здравствуйте, господин консул и пожизненный диктатор, – пробормотала она. – Завтра, значит, будет туз. Пришло время оплаты.

Она ждала Веню допоздна, а потом заснула, так и не дождавшись. Неужели Малютин его споил? С этого подлеца станется! Бедный Венечка, он же совсем не умеет пить!

Она постучала в дверь номера Авдеева.

– Веня, как вы? Все ли хорошо?

Слабый неразборчивый голос доктора сообщил, что все лучше некуда и скоро он спустится к завтраку. Вера облегченно выдохнула и решила, что сегодня она возьмет апельсиновый сок вместо чая. А потом опустила глаза и увидела бурые капли на полу.

Ударила в дверь ладонью – в замке что-то грустно хрустнуло, и Вера вошла в номер Авдеева. Полумрак, окно задернуто, только у зеркала теплится свечка, и Веня там же сидит, но молчит отчего-то… Она нащупала выключатель. Лампы вспыхнули.

– Дверь зачем ломать, Вера Федоровна? – хмуро спросил доктор. Он сидел на табуретке в кальсонах, голый по пояс, и пытался правой рукой размотать бурую от крови повязку на левой. Вера охнула и бросилась к нему.

– Господи боже, что с вами случилось?

– Ножницы возьмите в саквояже, и там же повязку Листера. Такую, знаете, многослойную, карболкой воняет… черт!

Вера остановилась, но потом решительно продолжила снимать присохшую повязку.

– Поделом вам, Веня! Что случилось? Кто вас так…

Тут она сняла повязку и увидела рану.

– Вы совсем с ума сошли? Зачем вы полезли к этой псине? Что, Малютина в доме не было?

– Не было, – подтвердил доктор, морщась. – Протрите спиртом… хотя лучше давайте я.

– Так надо было вернуться, когда он будет! – Вера всплеснула руками. – О чем вы думали, на что вы надеялись?! Что за безумие?!

– Согласитесь, неприятно, когда кто-то близкий ведет себя безрассудно, – усмехнулся Авдеев. – Я все рассчитал. У меня была склянка эфира. Но, к сожалению, он подействовал не сразу. Слишком здоровая тварь.

Доктор охнул, когда Вера протерла место укуса раствором карболовой кислоты и наложила повязку.

– Поделом вам! – сказала она. – А если бы вы не успели усыпить пса? Если бы неверно рассчитали дозу? Веня, вы зачем это устроили? И почему вчера вечером не сказали мне, что ранены?

Доктор только вздохнул.

– Помогите рубашку надеть, – попросил он. – Ужасно есть хочется.

Вера помогла. Застегивая пуговицы, она обнаружила, что пальцы у нее отчего-то дрожат и из головы она никак не может выбросить обнаженную докторскую спину. Это, разумеется, была полная чушь, потому что следовало думать совершенно о другом. Не занесло ли в рану инфекцию, что Веня обнаружил в кабинете Малютина, и знает ли тот о проникновении в его кабинет? Чего доброго, в бега подастся, а это Вере совсем не нужно.

– Не заметит. – Веня терпеливо ждал, пока Вера намажет ему масло на хлеб. Как пострадавший на ниве ее расследования, он с гордостью и готовностью принял ее руку помощи за столом. Обе руки. – Я оставил все записи в том же порядке. Следов не оставил, стекол не бил, а пес при всем желании не сможет рассказать, что с ним произошло.

– Ну хорошо! А пострадали вы за что?! Смысл в вашем подвиге был? – нетерпеливо спросила Вера. – Или только чистый героизм?

Авдеев вздохнул.

– Не могу сказать, что говорю это с радостью, но признаю, вы были правы. Малютин действительно использовал медикаментозный гипноз при лечении Ивана Семенова. Помните, он сказал, что только опий помог снять нервоз? Так вот, затем он использовал метроном, чтобы ввести Семенова в гипнотическое состояние, а затем, с помощью ряда словесных формул, смог его избавить от бессонницы.

– Следовательно, у Семенова уже был контакт с Малютиным, он мог легко поддаться внушению, – продолжила Вера. – Хорошо, это объясняет, как он мог заставить его попытаться покончить с собой. Наверное, он мог спровоцировать и убийство Оли. Но почему Малютин был уверен, что она придет к нему?

– Потому что Семенов посещал его до самого отъезда полка. Малютин вел подробные записи бесед. Семенов говорил весьма откровенно. И о своей одержимости Мещерской, и о том, что они хотят убежать вместе. Вполне вероятно, что и о попытке ограбления он мог сообщить, под тем же гипнозом.

Авдеев потянулся к заварочному чайнику, но Вера опередила – сама налила чай, добавила кипятка из самовара, положила рядом два – как доктор любит – кусочка колотого сахара. Делала это она по двум причинам – из чувства вины и потому, что пыталась додумать стремительную мысль.

– А Олю он знал слишком хорошо, – пробормотала она. – С самого детства. Знал, как ее спровоцировать.

– У него несколько папок наблюдений за ней, – подтвердил Вениамин Петрович. – По правде сказать, такое внимание к пациентке несколько… избыточно.

– Вы хотите сказать, что он был в ней заинтересован не как в пациентке? – хрипло уточнила Вера. – И с какого возраста?

Авдеев поморщился как от зубной боли.

– С момента пубертата. Число осмотров возрастает, он назначает избыточные проверки, находит у нее самые разные болезни, к которым нет никаких показаний. Лунатизм, например.

Вера с благодарностью взглянула на него.

– Спасибо, Веня. Доедайте уже спокойно.

Она отсела, написала несколько записок и кликнула коридорного. Переговорила с ним, отдала записки и вернулась к столу.

– Хотите прилечь? А я вам почитаю ваш любимый «Вестник психиатрии»? Или, может, в шахматы?

Доктор помотал головой. На скулах у него проступили красные пятна, и стало очевидно, насколько он потрясен открывшимися обстоятельствами.

– Какие шахматы, что вы! Надо же немедленно ехать к Ремезову, надо арестовать Малютина и этих, в трактире! Надо мчать, гнать…

– Бежать, держать, обидеть! – замахала руками Вера. – Всех, всех арестуют, не волнуйтесь, Веня! Но пока, может быть, мороженого? В парке?

Авдеев упал на стул и ошеломленно посмотрел на нее.

– Не понимаю. Вы же меня так мучили, вы же в этом городе каждый камень переворачивали, во все дыры залезали, а теперь что же – мы просто сидим на месте?

– Именно так, – весело подтвердила Вера. – Сегодня днем мы ничего не будем делать.

– Но почему?!

– Потому что я хочу мороженого. А злодеев мы накажем вечером.

– Я скоро с ума двинусь, честное слово.

– Вениамин Петрович!

Доктор махнул здоровой рукой.

– Черт с вами! Я хочу лимонный щербет.

До самого вечера они проводили время в Северске как на курорте. Вера попробовала все сорта мороженого, прослушала лекцию «Общества разумных развлечений» о пользе вегетарианства, потом они пообедали в «Элизиуме» – каре ягненка и по бокалу медока, затем она купила еще две шляпки и покаталась в лодочке. Авдеев с раненой рукой хотел было остаться на берегу, не желая исполнять роль дамы с зонтиком, но Вера уговорила его.

– Вот они, голубчики, – кивнула она, когда лодку мощными взмахами весел отнесло уже на середину Шуйцы.

И верно, по берегу бродили посланцы «Наяды», которые были к ней приставлены со вчерашнего дня. Одного мальчишку совершенно босяцкого вида городовой уже погнал прочь из сада, а второй, юноша в штиблетах на босу ногу и полосатых штанах, сидел, скрывшись за газетой, и поглядывал в их сторону, но, кажется, гимназистки на соседней скамейке занимали его куда больше.

– Думаете, они ничего не заподозрят? – спросил доктор. – Вы же должны убиваться о брате.

– Я побывала в банке и отправила записку на левый берег, что принесу деньги.

– Вы сняли одиннадцать тысяч?

– Нет, конечно. На левом берегу нас будет ждать полицейская команда, которую как раз сегодня собирает Ремезов.

Она взглянула на наручные часы на узком плетеном ремешке.

– Вероятно, они приедут шестичасовым из Чернигова. Я попросила Платона Сергеевича еще два дня назад, надеюсь, он успел все организовать.

– Почему из Чернигова? Разве здесь нет полицейских? – Авдеев не все понимал, рука как-то сильно разболелась. Проклятый кабыздох занес-таки инфекцию.

Она взглянула на него, смеясь одними глазами.

– Конечно есть, и среди них есть люди, которые с охотой расскажут нашим друзьям на левом берегу о предстоящей облаве. Эти шулера весь город на крючке держат.

Лодка качнулась, он случайно выставил больную руку, оперся о борт. Боль вспыхнула, и он отчетливо вспомнил прошлую ночь, как перебирался через забор, как легко проник в кабинет Малютина и как на обратном пути, уже у самого забора, на него черной громадой бросился пес. Он налетел без лая и рыка, молча и бесшумно, как машина для убийства, и Авдеев вспомнил, как только выставил вперед инстинктивно руку, и тот начал ее рвать, пока он нашаривал бутылку с эфиром.

Лицо у него переменилось, Вера это заметила.

– Вам плохо? Сейчас вернемся.

– Нет, нет, – доктор заслонился от солнца, вспыхнувшего на речной волне. – Просто солнце… Скажите, почему вы уверены, что им непременно донесут? Это простые мошенники.

– Простые да не простые… – возразила Вера. – Впрочем, сегодня все разъяснится. А теперь… пойдемте в электротеатр.

И Авдеев покорно пошел в электротеатр, на совершенно пустое представление с фокусами, а потом еще в синема на «Анну Каренину» господина Мэтра – аж в двух частях, а потом они возвращались уже по вечернему Северску, и растущая луна плыла над городом, как серебряная ладья, пересекала узкие клинья высоких облаков.

У отеля их уже ожидал экипаж, но не привычная легкая однотонная пролетка или высокие дрожки, которые обычно рассекали по северским мостовым, а ландо с поднятой крышей, запряженное двумя вороными. Кучер в надвинутой на глаза шапке дремал, вытянув казенные сапоги, в каких обыкновенно расхаживают городовые. Услышав шаги, он подобрался, затеплил передние фонари. Пригляделся.

– Пора, Вера Федоровна?

Вера кивнула. Вступила на подножку, открыла дверцу.

– Вам бы дома остаться, Веня, – остановила она его, но Авдеев, морщась от боли, неловко забрался следом, отказавшись от ее помощи.

В ландо уже были двое, скрытые в темноте, но Вениамин Петрович слыхал их дыхание и шорохи. Несло крепким табаком, во мраке тлела сигарета, высвечивая красноватым блеском зрачки и освещая густые усы.

– Добрый вечер, Платон Сергеевич, – сказал Авдеев. – Вы с нами? С товарищем?

– Нет, мы по грибы с фонарем, – пробурчал следователь. – Есть тут рощица на левом берегу, там печерицы хорошо родятся.

– Какие печерицы, апрель месяц, господин следователь, – пробасил в темноту второй, тоже знакомый Авдееву голос.

– Ты, Остапенко, молчи, за умного сойдешь, – посоветовал следователь. – Все готово?

Вера кивнула, вынимая из-под сиденья ридикюль, откуда он тут, что за сумка, не видел такой, вяло удивился Авдеев. Руку крутило и дергало, и на него волнами накатывал озноб. Температура поднялась, отстраненно подумал он, вот тебе инфекция и, следовательно, воспаление. Нужно промыть будет рану потом, как вернемся.

Ландо покатило, привычно подбрасывая пассажиров на камнях. Авдеев прислонился к окошку и смотрел, как фонари качаются и протягивают к нему свои руки-лучи. Глаза отчего-то слипались, перед глазами все ходила и размахивала сумочкой Анна Каренина из недавней картины, ожидая поезда, но тот все опаздывал и опаздывал.

– …вы слушаете? Доктор? – спросил Ремезов. Вениамин Петрович усилием заставил себя прислушаться.

– Да.

– Вера Федоровна сказала, что у вас при себе револьвер.

Авдеев вяло кивнул.

– Ради бога, не размахивайте им! – попросил следователь. – Никаких резких движений, строго следуйте плану.

Ландо пересекло мост и покатило по кривым улочкам левого берега.

– Из Чернигова прислали пятнадцать человек городовых, – сказал Платон Сергеевич. – Они сошли в Жердево, на том берегу, и уже должны были подъехать к окраинам. Да Антон Петрович, полковник Костромского пехотного, выделил полувзвод своих орлов. А наши молодцы ждут отмашки на этом берегу.

Ландо выехало на площадь и остановилось возле трактира «Наяда», дымящегося кухонными трубами, исторгающего крики, рваные вопли скрипок и грязный желтый свет.

– Пять лет мечтал этот гадюшник вычистить, – сказал Ремезов. – У них же на каждом мосту по часовому стоит, чуть облавы едут, как они по норам прячутся. Ну ничего, сегодня дадим прикурить.

Он перегнулся и пожал руку доктору.

– Ради всего святого, держитесь плана! Мы с Остапенко и Епифанцевым будем тут, войдем сразу за вами, когда придет время.

Доктора потряхивало, он выпрыгнул и подал руку Вере. Та с готовностью оперлась, захлопотала, размахивая ридикюлем.

– Это там у вас выкуп? – спросил доктор. Музыка била по ушам и, кажется, качала его, как прибой щепку.

– Он самый. – Вера вцепилась в сумку, другой рукой за него и тревожно озиралась, вновь перенимая образ хлопотливой сестры Ивана Семенова.

– Вера Федоровна, – спросил Авдеев, когда они ступили на скрипящие грязные доски крыльца. – А какой, собственно, у нас план?

– Веня, вы что, все прослушали? Веня… – Она коснулась его лба. – Да у вас жар!

– Несомненно, – подтвердил доктор. – Что не помешает мне стрелять. Так какой у нас план?

Вера остановилась, поправила ворот его рубашки. Заколебалась, сказала:

– Просто держите револьвер наготове и стойте рядом со мной.

Затем быстро поцеловала его в горячие сухие губы и распахнула двери в трактир.

С их прошлого визита ничего не поменялось, кроме расположения тел за столами и на полу. Та же визгливая музыка, хохот, дым, звон и липкая грязь. Их ждали и тут же проводили в тот самый приватный кабинет.

Правда, теперь в нем было прибрано, вдоль грязно-розовых стен лежали узлы и чемоданы, закопченный черный камин все так же пылал багровым провалом в ад.

Вместо длинного обеденного стола в кабинете стоял зеленый ломберный. Четверка шулеров играла. Азартно, увлеченно, переругиваясь, хлопая по столу картами, перегибаясь через стол и хватая за грудки. Когда Вера и Авдеев появились в кабинете, наступила тишина.

– Мы вас заждались, – сказал тот самый, четвертый, Атаман, как его определила Вера. – Может, хотите сыграть партию-другую?

Вера покачала головой. Авдеев, как и обещал, стоял за ее спиной, борясь с головокружением. Дым, духота и лихорадка – не лучшее сочетание. Рукоятка револьвера ворочалась в липкой ладони черепом мертвой рыбы, панцирем ядовитого жука. Нажать четыре раза на крючок – и дело кончено, подумал он.

Вера бросила короткий взгляд на стол.

– Воздержусь, – сказала она. – А то, знаете, у вас стол дырявый, сукно липкое. Карты то клеятся, то проваливаются.

Петрович, который «Лермонтов», переглянулся с толстым Матвеичем-«Фарлафом».

– Ну что ж, нет так нет, – согласился Атаман. – Зяма, облегчи госпожу Авдееву, а то она никак с ридикюлем расстаться не может.

Зяма подскочил, надвинул кепочку на глаза и потек к ней, радостно расставляя руки.

– Не стоит, – быстро сказала Вера и сама подошла к столу, но вместо того, чтобы передать его Зяме, обогнула его и остановилась у камина. Занесла ридикюль над огнем.

Зяма так и застыл.

– Что за шутки?! – «Лермонтов» подскочил, швырнул карты на стол.

– Мы ждем еще одного человека, – объяснила Вера. – Потерпите, сейчас все прояснится. А вот и он!

В комнату ворвался доктор Малютин, растрепанный, тяжело дышащий, встал посреди комнаты. С диким изумлением он посмотрел на Авдеева.

– А вы что тут делаете…

Он не договорил, потому что увидел Атамана.

– Виктор, – хрипло сказал он. – Как ты… значит, ты правда здесь был?!

– Вот, Веня, познакомьтесь, Виктор Павлович Мещерский, глава Южнорусского банка, – сказала Вера. – И одновременно глава местной картежной шайки и предводитель банковских аферистов.

– Что ты тут делаешь, Алексей? – спросил Мещерский, не вставая из-за стола.

– Что я делаю?! – Малютин потряс кулаком, в котором была сжата записка. – Записку вот я получил! Что мой друг, чья дочь погибла страшной смертью, тайно прячется в трактире «Наяда». Как вор!

– Это мы потом обсудим, – с угрозой ответил Мещерский. – Пока другое дело надо закончить. А ты присядь пока.

– А тут все дела связаны, – спокойно сказала Вера. – Вы садитесь, Алексей Михайлович, в ногах правды нет. Впрочем, у вас ее нигде нет.

Малютин тяжело, почти с ненавистью посмотрел на Мещерского, потом перевел взгляд на Веру, но сел.

– Зяма, балай бабки у барыни! Уходить надо, – распорядился рыжий. Зяма дернулся, но застыл, когда Вера одной рукой подцепила кочергу, которую засунула в угли до этого и ткнула в его сторону.

– Ты на гец не бери, голец! – сказала она резко, помахивая кочергой. Юноша попятился, почесал в затылке.

– Вот те барыня, да ты музыку нашу знаешь? Откуда?

Вера помахала кочергой, оставляя дымный след в воздухе.

– Виктор Палыч, скажите всем своим друзьям, чтобы не дергались, потому что доктору нехорошо и он может случайно на крючок нажать. Веня, подойдите ко мне.

Авдеев вынул руку с револьвером, нервно ею потряс и подошел к камину.

– Как вы? – шепнула Вера.

– Приемлемо, – одними губами ответил Авдеев. – Долго еще?

– Потерпите немного, – сказала Вера. – По моему сигналу зажмурьтесь, пожалуйста.

Она обратилась к собравшимся в бордовом кабинете:

– Итак, господа, я хочу объяснить, что здесь происходит. Речь пойдет сразу о нескольких преступлениях…

– Какие преступления? – возмутился Петрович-«Лермонтов». – Что она тут нам бурчит?

Мещерский остановил его движением руки. Вера продолжила, дирижируя кочергой – хорошая была кочерга, с крюком, кованая, удобная вещь.

– Итак, первое дело, которое началось довольно давно, – это банковские махинации в вашем банке, Виктор Павлович. Я вас не виню, все так делают, перекладывают деньги из одного кармана в другой, здесь один кредит закрывают, там другой, но вы заигрались. Уж не знаю, на чем вы погорели – на армейских заказах, на зерне или на железнодорожном подряде, но факты налицо – банк ваш на грани краха, операций вы никаких не производите, вы знали, что этот год он не переживет и дивиденды вы выплатить не сможете. Собственно, наличности у вас уже нет, потому вы и прислугу сократили, и доходный дом продаете. И вот, зная о предстоящем крахе, вы решили подготовить себе состояние на черный день, для чего затеяли сбор первоначального капитала на земельный ипотечный банк. Никто бы вам его создать не позволил, да вы и не собирались – ваша задача была собрать взносы со всех видных жителей города и уехать. А помогал вам в этом доктор Малютин, ваш давний приятель и конфидент.

– Как уехать? – вскрикнул Малютин. – Ты же Анну и Анатолия в Пятигорск повез?! А потом тайком вернулся?! Так это правда? Про банк?!

– Не думаю, что в Пятигорск, – покачала головой Вера. – Скорее всего, в Ялту или Одессу.

– Зачем в Одессу? – не понял Малютин.

– Оттуда проще в Турцию попасть, – объяснила Вера. – Он вам о своих планах не сообщил, доктор? А вы так старались, всех своих именитых пациентов, наверное, убедили вложиться в новый проект?

– Поверить не могу… – Малютин поднялся на дрожащих ногах. – Я же для нашего дела столько сделал!

– Сядь, Алексей, – жестко сказал Мещерский. – Не понимаю, о чем вы вообще говорите, Вера Федоровна.

– Верно, вы же не обо всем еще знаете, – согласилась Вера. – Вы думаете, что вашу дочь убил Семенов. А на самом деле ее убил Малютин. Сначала растлил, а потом убил руками Семенова. Он наблюдал их обоих и спровоцировал Семенова с помощью гипноза.

Мещерский вздрогнул.

– Что? – переспросил он. – Что?

– Что за гнусная ложь! – Малютин снова подскочил. – Оля была нездорова, я был ее лечащим врачом! Я бы никогда… Как вы смеете?

– Именно поэтому у вас несколько томов с описаниями ее подробных осмотров? – вступил Авдеев. – Для этого вы ей давали опиаты и расшатывали ее нервную систему?

– Опий используют при лечении лунатизма!

– У нее не было лунатизма, – сказала Вера. – Оля оставила дневник, он у следователя. В нем она описала все, что вы с ней делали.

– Да вам откуда знать, это все чушь! Вы вообще… вы сумасшедшая. Виктор, она сумасшедшая, мне доктор Авдеев все рассказал, эта женщина помешанная!

– Что? – повторил Мещерский как-то растерянно, помешал карты на столе. Смахнул на пол. – Ты… Олю? Мою Олю?

Алексей Михайлович замер, сжался на стуле. Посмотрел на него затравленно, затряс бородой.

– Да врут они… врут, Виктор, ей-богу врут, ну сам посуди, как я мог, я же ее помню вот такой, как я мог, Виктор, Виктор…

– Убью, – коротко сказал Мещерский, поднимаясь из-за стола всем тяжелым телом. Пошел вперед мимо остолбеневших подельников. Малютин свалился со стула и пополз к двери, елозя каблуками по заплеванному ковру.

– Она сама, сама все сделала… – закричал он, не отрывая глаз от Мещерского. – Это не я, не я, я не убивал!

– Пора! – шепнула Вера Авдееву и швырнула ридикюль в костер. Грохот и ослепительная вспышка, в которой соединялся изумрудный и кроваво-багровый свет, вырвались из камина. Вера на ощупь, с закрытыми глазами потащила Авдеева в сторону, к стене, скрывая его за узлами с наворованным барахлом. Кабинет заволокло дымом, в котором слышались вопли и удары, но Вера и с закрытыми глазами знала, что происходит.

Вот по кабинету мечется рыжий «Фарлаф», ревя белугой:

– Бери лепилу на храпок, Зяма! Бей бубны!

«Лермонтов» трет глаза и полосует ножом воздух.

– Где они? Где эта стерва гренадерская?

Малютин упал и ползет, как червяк, к двери. А за ним, тяжело ступая, идет Мещерский, и Малютин воет, коверкая рот:

– Ненавижу, всех купил, меня купил, ненавижу…

А снаружи – столб дыма и многоцветного пламени бьет в ночное небо, окрашивая площадь и окрестные дома в фантасмагорические цвета, и виден он по всему левому берегу, и по речному шелку Шуйцы гуляют световые разводы, будто пятна бензина.

По изумрудной грязи бегут пурпурные солдаты и полицейские, со всех сторон они врываются в трактир, и тот взрывается свистом, гулом, голосами и выстрелами.

– Шухер!

– Вода льется!

– Фараоны всех грудят, векселя ломают!

– Голову на рукомойник всем положу, псы поганые!

– Амба, жабы всех жгут!

И прочее.

Веня оперся о стену, поднимаясь, и почувствовал, как его потянули прочь сквозь дым. Вера вела его быстро и уверенно, как будто ей глаза не выедал злой дым. Авдеев сбежал по ступенькам и на последней споткнулся – его словно потянуло сквозь зловонную гулкую трубу, наполненную дымом, гарью, криками, потом лицо обдало прохладой, под ногами заскрипели доски, и доктор взобрался в коляску. Упал на сиденье и сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Поезд прогремел уже по всем суставам моста через Шуйцу и выбрался за пределы северских пригородов. Остались позади и серо-рыжие, заросшие сосняком Чичиковы холмы, и уж маковки Знаменского монастыря уплыли прочь, и теперь поезд бойко шел по степи, еще только расцветающей, полной зелени.

Вдали медленно махала крыльями мельница, будто прощаясь, и Вера улыбнулась. Обернулась к своему купе.

Веня спал, подложив под голову саквояж, подогнув колени и даже во сне оберегая раненую руку. Лицо у него было во сне совсем детское, губы чуть дрожат – будто от обиды.

Вера вытянула вязаный плед из сумки, накрыла доктора. Прикрыла дверь их отдельного купе. Пошла по чистой ковровой дорожке – Вера взяла билеты в новый вагон первого класса, такой был один на весь поезд. Полированное дерево, бронзовые ручки, тишина, свежие занавески – все-таки они заслужили немного комфорта.

Она миновала общую спальную зону, где дремали пассажиры, рассевшись на диванах и обложившись вещами и снятой одеждой. Перешла в вагон второго класса и потом встала на открытой площадке вагона третьего класса. Из неприкрытой двери шел ток теплого нечистого воздуха, там было, как водится, битком. Мастеровой в замасленном картузе, увидев ее, смутился и перешел на другую сторону площадки. Вера встала, взялась за поручни.

Здесь, в желтом или сером вагоне, могла бы ехать Белка. Если бы она решилась тогда – взяла бы билет, схватила бы вещи и вошла бы в вагон в поисках свободного места. Но она стала говорить о маме, которую не может оставить, о заказах, которые надо доделать, о своем салоне – Вера не останавливала ее. Молча слушала, и в конце концов Белка расплакалась – легкими весенними слезами, тихо, как дождик, и целовала ей пальцы, говорила и говорила, и все это было мучительно и безнадежно. Отчего хорошие люди так бывают несчастны, а подлецы гуляют по свету припеваючи? Такими вопросами задался бы господин Чехов, а Вера не задавалась – она стояла на площадке, придерживая шляпку, и пила простор, глотала штрихи далеких телеграфных столбов, россыпи хуторов – крыши хат и беленые их стены, серо-зеленые облака рощ, лежавшие на земле, дороги, расползавшиеся во все стороны, как раки из мешка.

Небо над степью было прозрачное, разлинованное тонкими белыми штрихами облаков, и между землей и небом гулял апрельский ветер – неуемный, неостановимый, живой.

В жестяной коробочке в глубине Вериного саквояжа лежала прядь волос Оли Мещерской.

Content

Олейников Алексей
Легкое дыхание

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая