Крис Уоллес

Обратный отсчёт: 116 дней до атомной бомбардировки Хиросимы

Переводчик Юрий Чижов

Редактор Михаил Белоголовский

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Арт-директор Ю. Буга

Адаптация оригинальной обложки Д. Изотов

Корректоры О. Сметанникова, И. Астапкина

Компьютерная верстка М. Поташкин

Иллюстрация на обложке Gettyimages.ru

© Chris Wallace, 2020

Published by agreement with Folio Literary Management, LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Лоррейн, ты самое лучшее, что только может быть в любом путешествии

Начало отсчета:

116 дней

12 АПРЕЛЯ 1945 г.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Гарри Трумэну определенно хотелось выпить.

Шел 82-й день его пребывания на посту вице-президента. Как обычно, после обеда он занял свое место в зале заседаний Сената, где на этот раз обсуждали рутинный договор с Мексикой об использовании водных ресурсов. Сенаторы монотонно бубнили, и воображение унесло его прочь, на семейную ферму Трумэнов в Грандвью, штат Миссури, туда, где по-прежнему жили мать и сестра. Сидя за столом на трибуне, Трумэн достал бумагу, ручку и начал писать: «Дорогие мама и Мэри. Болтливый сенатор из Висконсина[1] все никак не угомонится, рассуждая о вещах, в которых ничего не смыслит…»

Присутствовать на подобных заседаниях в качестве председателя Сената входило в обязанности Трумэна. Однако всякий раз ему едва удавалось досидеть до конца. Мысли уносили его куда угодно, лишь бы подальше от этого места. Но в тот день он и представить себе не мог, как круто изменится его жизнь уже к вечеру.

Около 5 часов пополудни заседание Сената, к счастью, было окончено. Один, без сопровождения агентов Секретной службы, Трумэн направился через весь Капитолий, миновав ротонду и Скульптурный зал, в крыло Палаты представителей. Всегда элегантный, в сером двубортном костюме с белым платочком, выглядывающим из нагрудного кармана, и темной бабочкой в горошек, Трумэн вечно куда-то спешил. Вот и сейчас он по привычке шел своей стремительной походкой.

Пройдя по первому этажу Капитолия, открытому для посещений, Трумэн спустился на нижний уровень и вошел в комнату № 9, где располагался личный бункер спикера Конгресса Сэма Рейберна, в шутку называемый «отделом образования». Это было особое помещение Капитолия – в него пускали только по личному приглашению самого Рейберна. Ближе к вечеру, после завершения официального рабочего дня, члены Конгресса собирались здесь, чтобы обсудить стратегию, обменяться сплетнями и «жахнуть за свободу» стаканчик-другой. Трумэн считался завсегдатаем этого места. Он предпочитал бурбон с родниковой водой.

«Отдел образования»[2] был типичным капитолийским бункером метров около шести в длину, с массивными кожаными креслами, диваном и длинным столом красного дерева, который прекрасно гармонировал с винным шкафом. Единственное, что нарушало эту гармонию, – вычурный потолок, богато расписанный изображениями птиц, животных и растений. На торцевой стене бункера красовалась «одинокая звезда» – символ Техаса, откуда его хозяин был родом.

Когда Трумэн вошел, «мистер Сэм», как часто называли Рейберна, сообщил, что того разыскивают из Белого дома.

– Стив Эрли ждет, что ты перезвонишь ему прямо сейчас, – сказал он, имея в виду бессменного секретаря президента Рузвельта.

Трумэн, никуда не торопясь, приготовил себе выпить, уселся в кресло и лишь затем набрал номер коммутатора Белого дома: «National 1414».

– Это вице-президент.

Стив Эрли, взявший трубку на том конце, был предельно краток. Напряжение буквально звенело в его голосе. Он попросил Трумэна прибыть в Белый дом «как можно скорее, не привлекая внимания» и войти через главный вход на Пенсильвания-авеню. Рейберн, считавший Трумэна и без того бледным, позднее скажет об этом моменте, что тот «стал еще бледнее»[3].

– Господи Иисусе и генерал Джексон![4] – воскликнул Трумэн, как только повесил трубку.

Он был слишком взволнован, чтобы скрывать эмоции. Даже если он и пытался в тот момент сохранять спокойствие, получалось у него не очень. Объявив присутствующим, что его ждут в Белом доме «по делу особой важности», он встал, подошел к двери, взялся за ручку, но в последний момент обернулся.

– Парни, это не должно покинуть пределов комнаты. Похоже, что-то стряслось.

Трумэн вышел, плотно закрыл за собой дверь и побежал со всех ног по опустевшему в этот час Капитолию. Мраморные коридоры наполнились гулким эхом, пока он бежал мимо каменных генералов и политиков, мимо сенатской парикмахерской, пока взбегал по лестнице к своему офису. У него началась одышка. В офисе он схватил шляпу и успел только бросить, что отправляется в Белый дом, не объяснив причины. На это не было времени. Впрочем, даже если бы оно и было, причины он все равно не знал.

На улице лил дождь. Трумэн запрыгнул в свой служебный черный «меркьюри» и уже на ходу стал давать инструкции водителю, Тому Харти. Вице-президент и на этот раз пренебрег охраной. Непогода вызвала затор, и у Трумэна ушло больше десяти минут, чтобы добраться до Белого дома. Все это время он пытался понять, что же все-таки происходит.

Президент Рузвельт должен был находиться на курорте Уорм-Спрингс в Джорджии, где последние две недели восстанавливал силы после ялтинской встречи с британским премьером Уинстоном Черчиллем и Иосифом Сталиным.

Возможно, Рузвельт вернулся в Вашингтон? Сегодня утром здесь проходили похороны его старого друга Джулиуса Этвуда, бывшего епископа Епископальной церкви. Неужели президент приехал на церемонию, а теперь захотел увидеть Трумэна? Но с тех пор, как три месяца назад он стал вице-президентом, ему лишь дважды доводилось встречаться с Рузвельтом. Так почему же именно сейчас?

Машина свернула с Пенсильвания-авеню, миновала Северо-западные ворота и ровно в 17:25 подъехала к Северному портику Белого дома. У парадного входа Трумэна встретили швейцары, взяли у него шляпу и проводили к небольшому лифту, отделанному дубом.

Жена президента, Элеонора Рузвельт, ждала его в своем личном кабинете на втором этаже. Рядом с ней находилась ее дочь Энн со своим мужем, подполковником Джоном Беттигером, а также Стив Эрли. Обе женщины были одеты в черное.

Первая леди подошла к Трумэну, положила руку ему на плечо и сказала:

– Гарри, президент умер.

На мгновение ошеломленный Трумэн потерял дар речи. Только что он мчался в Белый дом, чтобы встретиться с президентом, а вместо этого узнает, что президент теперь он сам.

Однако через секунду он овладел собой.

– Могу ли я для вас что-нибудь сделать? – спросил он у миссис Рузвельт.

– А можем ли мы что-нибудь сделать для вас? – ответила она вопросом на вопрос. – Ведь вы оказались в непростой ситуации.

Спустя несколько минут, в 17:47, мир облетела новость: Франклин Делано Рузвельт, человек, который возглавлял нацию вот уже 12 лет, провел ее через Великую депрессию и Пёрл-Харбор, а теперь уверенно вел к победе во Второй мировой войне, умер от кровоизлияния в мозг на 64-м году жизни.

Белый дом, обычно пустовавший в отсутствие Рузвельта, моментально пришел в движение. Заседание Кабинета назначили уже на 18:15. Трумэн распорядился, чтобы пригласили лидеров Конгресса и вызвали председателя Верховного суда США Харлана Стоуна для проведения процедуры вступления в должность и принятия присяги. После этого ему оставалось сделать еще одну вещь.

Ровно в 18:00 он позвонил своей жене Бесс в их скромную квартирку с двумя спальнями на Коннектикут-авеню. Трубку взяла Маргарет, их дочь. Она еще ничего не знала и, как обычно, начала подшучивать, но он перебил ее и потребовал, чтобы та позвала к телефону мать.

Обычно Трумэн ничего не скрывал от Бесс, но сейчас времени на разговоры не оставалось. Он кратко сообщил ей о смерти Рузвельта и о том, что за ней и ее матерью, Мэдж Уоллес, которая жила вместе с ними, выехала машина. Ему хотелось, чтобы обе они были рядом, когда настанет время принести присягу.

Сказав это, Трумэн повесил трубку. Он понимал, насколько эта новость потрясла жену. То, что Рузвельт может не дожить до конца своего четвертого срока, было ее главным кошмаром с того самого дня, когда прошлым летом он принял предложение стать вице-президентом. Теперь этот кошмар стал реальностью.

Когда Трумэн вошел в Зал Кабинета, тот еще пустовал, и он первым сел за большой стол[5]. Позднее один из членов команды Рузвельта опишет Трумэна как «маленького человека, который сидел в большом кожаном кресле и ждал»[6]. Когда все члены Кабинета, находившиеся в тот момент в Вашингтоне, собрались, Трумэн встал.

– Я хочу, чтобы каждый из вас остался на своем месте и продолжил работу. И я также хочу довести до конца все начинания президента Рузвельта.

После заседания ждали прибытия председателя Верховного суда и семьи Трумэна – женщинам пришлось протискиваться сквозь огромную толпу, собравшуюся перед их новым домом. Потом какое-то время искали Библию, пока не нашли на столе управляющего экземпляр из тех, что бесплатно распространяют «Гедеоновы братья».

Наконец в 19:09 Трумэн и Главный судья Стоун заняли свои места возле камина в Зале Кабинета. Семья Трумэна и высшие должностные лица встали за ними полукругом. Харлан Стоун начал процедуру присяги.

– Я, Гарри Шипп Трумэн, – произнес он, решив, что буква «S» перед фамилией должна означать среднее имя, перешедшее по мужской линии, хотя на деле это был собирательный инициал, который никак не расшифровывался.

– Я, Гарри Эс Трумэн, – поправил судью будущий президент.

Этой оплошностью дело не ограничилось. После того как Трумэн уже принес присягу, Главный судья указал ему, что тот в нарушение протокола водрузил правую руку на Библию. Пришлось все повторить, чтобы рука, как полагается, была поднята. Когда присягу наконец провели по всей форме, Трумэн поочередно поцеловал Библию, жену и дочь.

Сразу после этого он выступил с кратким обращением к членам Кабинета, в котором повторил свое намерение продолжать дело Рузвельта и отметил, что всегда рад выслушать беспристрастный совет, но при этом дал понять, что окончательные решения будет принимать сам. В отношении же принятых решений он всецело рассчитывает на их полную поддержку.

Когда встреча закончилась и члены Кабинета стали расходиться, к Трумэну подошел Генри Стимсон, военный министр. Он хотел поговорить тет-а-тет «по неотложному делу».

77-летний Стимсон был легендарной личностью. Он уже послужил пяти президентам и только что перешел под начало шестого. Когда они остались наедине, Стимсон предупредил, что тема непростая. О ее деталях он расскажет позже, а сейчас важно, чтобы Трумэн был осведомлен о «работе над колоссальным проектом» по созданию «новой взрывчатки невероятно разрушительной силы». Проект настолько засекречен в силу своей потенциальной опасности, что о нем знают лишь единицы. Стимсон заверил, что подробный отчет он предоставит[7] через несколько дней, когда Трумэн обустроится на новом месте.

Это была вся информация. Краткое загадочное сообщение Стимсона озадачило Трумэна. Ему и без того предстояло осмыслить многое: смерть Рузвельта, реакцию американцев, внезапно свалившуюся ответственность за военные действия в Европе и на Тихом океане. Теперь к этому добавился «проект» Стимсона – нечто, о чем он вообще не имел понятия. Позднее он скажет, что в этот день на него «обрушился целый мир»[8].

«Я решил, что лучше всего мне отправиться домой, как следует отдохнуть и набраться мужества», – записал он в своем дневнике[9].

Обратный отсчет:

113 дней

15 АПРЕЛЯ 1945 г.

ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

По всем прогнозам, уже должна была наступить весна. Однако под ногами человека, шагавшего по особо секретной военной базе, расположенной на укромном плато в штате Нью-Мексико, хрустел свежевыпавший снег. Человек шел прямо по снежному полю, направляясь кратчайшим путем к наскоро построенному кинотеатру.

Это был Джулиус Роберт Оппенгеймер – научный руководитель Манхэттенского проекта, американской масштабной секретной программы по созданию атомной бомбы. В любое другое утро он бы сидел в своем офисе, занимаясь отчетами о ходе работ, перебирая заметки или отвечая на срочные звонки из Вашингтона. Пока за пределами Соединенных Штатов бушевала Вторая мировая война, надежно укрытая группа ученых во главе с Оппенгеймером сосредоточила все свои силы и опыт на создании «гаджета» – прототипа чудовищного оружия массового поражения.

В любое другое утро, но только не в это. В это воскресенье он собрал потрясенных ученых, военных, техников и администраторов, живущих в закрытом городе Лос-Аламос, чтобы почтить память президента Рузвельта. Поминальные речи не были его коньком – ему предстояло произнести первую в своей жизни.

Оппенгеймер, блестящий физик-теоретик, легко объяснял своим коллегам и аспирантам из ведущих университетов сложные научные теории о том, как устроена наша Вселенная. Он знал шесть языков, прекрасно разбирался в классической литературе и восточной философии. Он специально выучил санскрит, чтобы прочитать в оригинале Бхагавадгиту.

Но вот прошло три дня с тех пор, как на курорте в Джорджии умер Теодор Рузвельт, и все это время Оппенгеймер мучительно подыскивал слова для поминальной речи.

Он глубоко переживал утрату, и на это были причины. Рузвельт провел Соединенные Штаты через самые мрачные времена. Больше 12 лет он был хозяином Белого дома, вступив в должность на пике Великой депрессии. Не покладая рук он внедрял грандиозные программы, восстановившие экономику и вернувшие американцам веру в себя.

Когда 7 декабря 1941 года японские войска атаковали американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор на Гавайях, нация вновь обратила свой взор на Рузвельта. Тем воскресным днем большинство американцев узнало о воздушном налете по радио, когда вещание было прервано официальным сообщением. Япония? Люди недоверчиво качали головами и крутили ручки своих приемников. Неужели это правда? Как такое возможно? На следующий день Рузвельт по радио обратился к Конгрессу и нации с речью, которая будет пробуждать в душах отклик еще многие годы. Он назвал нападение «вероломным» и «подлым». 7 декабря 1941 года стал «днем, навсегда опороченным бесчестьем»[10].

Президент дал своему народу обещание:

– Независимо от того, сколько времени нам потребуется, чтобы отразить эту преднамеренную атаку, праведный гнев поможет американскому народу одержать безоговорочную победу.

Конгресс объявил Японии войну. Спустя четыре дня Германия объявила войну Соединенным Штатам. Нация была мобилизована. Для многих американцев Франклин Делано Рузвельт оказался единственным главнокомандующим, которого они когда-либо знали. Его избирали президентом четыре раза. И вот, через три с половиной года после начала Второй мировой войны, когда союзники были в шаге от победы в Европе, а война на Тихом океане достигла кровавой развязки, Рузвельт внезапно умирает.

Участники Манхэттенского проекта ощутили нависшую над ними неопределенность. Несколько лет назад именно Рузвельт санкционировал исследования и опытно-конструкторские работы, собрав вместе самые светлые умы для дела, которое, как он надеялся, однажды положит конец войне. Рузвельт сыграл важную роль в привлечении крупных корпораций – DuPont, Standard Oil, Monsanto и Union Carbide – к разработке, производству и эксплуатации принципиально нового оборудования и строительству целых заводов, задействованных в создании оружия. Научные и промышленные лаборатории отдавали в проект своих лучших ученых, способных генерировать идеи. Все это было очень затратно, рискованно и покрыто завесой полной секретности.

Никто не знал, продолжит ли Гарри Трумэн этот проект. Как сказал позже физик Филип Моррисон, «в тот момент наверху у нас не осталось никого»[11].

За ответами команда Лос-Аламоса обратилась к Оппенгеймеру. Он был гением теоретической физики, но его дарования не ограничивались наукой. Этот острый ум проникал в суть любой проблемы и выдавал ясные, лаконичные решения. Коллеги описывали его как мыслителя, способного думать быстрее любого известного им человека. Сейчас эта ясность была нужна как никогда раньше.

Оппенгеймер при росте 183 см весил около 60 кг – его худоба граничила с истощенностью. Одевался он при этом как денди: стильные серые костюмы, голубые рубашки и галстуки, начищенные до блеска ботинки и замшевые шляпы. Своей сигаретой, небрежно свисавшей с нижней губы, ярко-голубыми глазами и пронзительным взглядом он притягивал женщин и пугал мужчин. Щеголеватый и самоуверенный «Оппи» чувствовал себя одинаково комфортно и на коктейльной вечеринке, и на университетской кафедре.

Сын эмигранта из Германии, сделавшего состояние на импорте текстиля, Оппенгеймер рано начал подавать надежды и сумел оправдать их. Всего за три года он с отличием окончил Гарвард. Затем в возрасте 22 лет получил кандидатскую степень по физике в Гёттингенском университете, где учился у знаменитого Макса Борна. Несколько лет Оппенгеймер совмещал работу преподавателя сразу в двух престижных заведениях – Калифорнийском университете в Беркли и Калифорнийском технологическом институте в Пасадене, чередуя семестр в одном и семестр в другом. В отличие от многих профессоров того времени, он был ярким, чуждым условностей, артистичным преподавателем, который заражал аудиторию своим энтузиазмом. Читая лекции, он не заглядывал в свои записи и умел органично вплетать в грандиозные математические концепции образцы поэзии и литературы. Он повторял, что на самые важные вопросы наука все еще не дала ответов, и призывал своих студентов проникать в тайны природы. Как выразился один из его коллег, Оппенгеймер поднял «уровень изощренности американской физики до неизведанных ранее высот».

Студенты были им просто очарованы. Они мотались за профессором из Беркли в Пасадену и обратно, увлеченные его эксцентричностью и жизнелюбием, его пристрастием к непрожаренным стейкам, крепким сортам мартини, острым блюдам и сигаретам. Будучи опытным наездником и яхтсменом, он, как казалось, имел друзей повсюду.

Однако у личности Оппенгеймера были и темные стороны. Его блеск порой омрачали меланхолия и раздражительность. Он не выносил пустых разговоров. Он мог оборвать любого на полуслове, особенно если считал, что тема не способствует развитию интеллекта. Студенты, которые задавали скучные вопросы, прилюдно подвергались унижению. Один из постоянных сотрудников Оппенгеймера описывал его как человека «пренебрежительного до грубости».

В 1942 году, когда Оппенгеймера назначили руководителем Манхэттенского проекта, некоторые из его коллег восприняли это назначение скептически, предполагая, что с таким характером и административным опытом ему нельзя доверить даже «ларек с гамбургерами». И такому человеку предстояло навести мосты между инновационным, независимым миром науки и косными армейскими порядками.

Оппенгеймер полностью погрузился в работу над самым эффективным, как он считал, средством положить конец войне. Он убедил всемирно известных ученых оставить свои семьи и переехать в секретную лабораторию по созданию атомного оружия в Лос-Аламосе – глухом местечке, окруженном глубокими каньонами и высокими пиками южной оконечности Скалистых гор. Оппенгеймеру удалось хорошо сработаться и с военными, включая генерала Лесли Ричарда Гровса, выполнявшего в проекте аналогичную функцию со стороны армии.

Со временем, как отмечали друзья и коллеги Оппенгеймера, он превратился в поразительно эффективного и обаятельного администратора. В Лос-Аламос съехались крупнейшие физики мира, в том числе шесть лауреатов Нобелевской премии. Каждый из них был невероятно амбициозен, но каким-то образом Оппи заставил работать всех вместе. По словам одного из участников проекта, Оппенгеймер был просто незаменим.

К апрелю 1945 года он уже отлично справлялся со своей ролью научного руководителя проекта. Ему было всего 40. Со своей женой Китти и двумя маленькими детьми он занимал небольшой коттедж на изолированной территории Лос-Аламоса. Некогда эксцентричный профессор теперь устраивал в своем доме званые обеды для ученых и военных. Веселье обычно начиналось засветло, с сухого мартини, и выплескивалось на лужайку перед домом уже после захода солнца.

Население Лос-Аламоса к этому времени выросло с нескольких сотен человек в начале проекта до восьми тысяч ученых и военных, включая присоединившиеся к ним семьи. Город площадью 218 кв. км, получивший неофициальное название «Гора», был обнесен трехметровым забором с колючей проволокой. Внутри города тянулся еще один забор, отделявший техническую зону, в которую могли попасть только обладатели допуска высшей степени секретности. Именно в этой зоне находился офис Оппенгеймера. Там же располагались и гигантские исследовательские лаборатории. Идя по улицам Лос-Аламоса, начисто лишенным зеленых насаждений, Оппенгеймер то и дело приветствовал встречных, подобно мэру маленького городка. Он всегда сохранял самообладание, был любезен и не лез за словом в карман.

Но 12 апреля новость о смерти президента выбила его из колеи. Первым в тот день Оппенгеймера, подавленного, охваченного чувством невосполнимой утраты, встретил офицер разведки Томас Джонс.

Офис Джонса находился в здании, соединенном крытым переходом с офисом Оппенгеймера. Джонс уже собирался уходить, когда зазвонил телефон. Голос в трубке сообщил о смерти Рузвельта. Поначалу Джонс усомнился.

– Вы уверены? – спросил он.

Ему подтвердили информацию. Потрясенный, он какое-то время сидел в полной тишине, понимая, что должен встать, пойти и рассказать об этом другим. База была закрыта от внешнего мира: никаких радиостанций, газет. Ближайший город, Санта-Фе, находился в 56 км. Согласно картам, Лос-Аламоса вообще не существовало. Поэтому почти все здесь узнавали новости, в том числе и плохие, из громкоговорителя в технической зоне.

Первым делом Джонс решил рассказать все Оппенгеймеру. Он выбежал из своего офиса в переход, который связывал здания, и на полпути увидел знакомую фигуру, шагавшую ему навстречу.

Оппенгеймер уже был в курсе, но отказывался верить.

– Это правда? – только и спросил он.

– Да, Оппи, – тихо произнес Джонс.

Впрочем, надежда услышать другой ответ была невелика.

Вскоре о смерти президента стало известно всем находившимся в технической зоне. Работа встала. «Вы слышали новость?» – обращались друг к другу люди. Одни ошеломленно молчали, другие плакали. Все высыпали из лабораторий в коридоры и на лестницы. Никто не хотел в этот момент оставаться один.

Джонс видел, как сильно был потрясен Оппенгеймер, каким мрачным и бледным стало его лицо. Они постояли в переходе, обменялись теплыми словами о президенте; оба согласились с тем, что он спас нацию. Оппенгеймер вспомнил добрые дела, которые успел сделать Рузвельт, отметил его интеллект и «притягательность личности»[12].

На самом деле Оппенгеймер и Рузвельт практически не были знакомы в реальной жизни. Они соблюдали почтительную дистанцию и общались преимущественно через посредников. Рузвельт всякий раз подчеркивал «огромную важность» работы, которую контролировал Оппи в Лос-Аламосе.

В письме Оппенгеймеру от 29 июня 1943 года Рузвельт попытался сгладить возникшие трения между учеными и генералом Гровсом, жестким военным куратором проекта. Рузвельту доложили, что среди ученых начались нервные срывы, вызванные давлением сроков, которые те считали утопическими. Участники проекта были также возмущены постоянным надзором за их жизнью. Некоторые сомневались в том, что бомбу вообще когда-либо удастся создать, а работу с таким опасным материалом называли безумием.

Письмо Рузвельта подтверждало статус Оппенгеймера как лидера элитной группы ученых, вынужденных работать в условиях строгой секретности и «специальных ограничений». Президент призывал Оппенгеймера убедить сотрудников проекта в том, что эти ограничения необходимы. Он просил передать им свою признательность за ту тяжелую работу, которую они выполняли, и за «личные жертвы», которые они принесли на алтарь общего дела.

«Не сомневаюсь, что их беззаветный и бескорыстный труд будет продолжен. Что бы ни планировал враг, американская наука достойно примет любой вызов», – писал Рузвельт[13].

Сейчас, когда Оппенгеймер готовился к траурному собранию, он прекрасно знал, что кое-кто из ученых продолжает сомневаться в проекте создания атомной бомбы. Недавно такие влиятельные физики, как Лео Силард, стали заявлять о нравственном неприятии самой возможности использования ее в военных целях. Силард составил петицию и начал сбор подписей тех, кто считал так же.

Но в этот день Оппенгеймер хотел, чтобы все споры были на время отложены. Он закончил писать поминальную речь уже глубоко за полночь, а утром увидел, что его сад, улицы и весь город оказались покрыты снегом. Физик Моррисон позже назвал этот снег «небесным утешением»[14].

Обычно оживленные улицы были пустынны. Как и вся Америка, Лос-Аламос погрузился в траур. Но на мостовой перед кинотеатром снега не было – его вытоптали сотни людей, ожидавших сейчас внутри. Джонс встретил Оппи у дверей и проводил в зал. Тот снял и вручил ему свою знаменитую замшевую шляпу.

Оппенгеймер медленно поднялся на сцену, и толпа, плотно заполнявшая ряды деревянных скамеек, притихла. Тем, кто знал Оппи уже давно, он показался вдруг таким же хрупким, каким был в молодости, когда блистал в Калифорнии. Многим из присутствующих, Джонсу и Моррисону в том числе, пришла мысль, что, возможно, это означает конец проекта.

Оппенгеймер замер на фоне приспущенного звездно-полосатого флага и какое-то время стоял молча. Затем очень тихо, почти шепотом, он начал свою поминальную речь, которая должна была приободрить тысячи сотрудников Лос-Аламоса.

– Три дня назад, когда мир узнал о смерти президента Рузвельта, многие из тех, кто никогда не плачет, плакали; мужчины и женщины, не привыкшие молиться, возносили молитвы Богу. Многие из нас взглянули в будущее с глубокой тревогой; многие из нас ощутили неуверенность в том, что наша работа будет доведена до конца; все мы вдруг вспомнили, насколько это драгоценная вещь – масштаб личности одного человека[15].

Нам выпало пережить годы величайшего зла и ужаса. Рузвельт был нашим президентом, нашим главнокомандующим и нашим лидером в самом настоящем, неискаженном значении этого слова. Во всем мире люди взирали на него как на путеводную звезду, видели в нем символ своих надежд на то, что зло этой эпохи никогда не повторится впредь, что огромные жертвы, которые уже принесены и которые еще предстоит принести, станут дорогой к новому миру, более подходящему для обитания человечества. В такие тяжелые времена люди осознают свою беспомощность, свою глубокую зависимость. Чем-то это напоминает средневековье, когда смерть доброго, мудрого и справедливого короля повергала его страну в отчаяние и скорбь.

Затем Оппенгеймер обратился к тексту, который вдохновлял его многие годы.

– В священной книге индусов Бхагавадгите говорится: «Человек – это создание, сущность которого – вера. Что есть его вера, то есть и он». Веру Рузвельта разделяют миллионы мужчин и женщин в каждой стране мира. И это – причина, чтобы сохранить надежду, причина, по которой мы должны посвятить себя надежде на то, что его добрые дела не прервутся с его смертью.

После этих слов люди в зале, ученые и их близкие, поднялись со своих мест и долго стояли так молча, скорбно опустив головы.

Ясности в отношении того, как поступит Трумэн с Манхэттенским проектом, не было, но Оппенгеймер как мог пытался сохранять оптимизм.

– Рузвельт был великим архитектором. Возможно, Трумэн окажется неплохим плотником, – сказал он в этот день своему другу, физику Дэвиду Хокинсу[16].

Но Оппенгеймер не был в этом уверен. Наверняка он знал только одно: после нескольких лет интенсивных исследований и миллиардов, потраченных из бюджета, ученые в Лос-Аламосе должны добиться результата, и как можно скорее.

Обратный отсчет:

105 дней

23 АПРЕЛЯ 1945 г.

УЭНДОВЕР, ШТАТ ЮТА

Полковник Пол Тиббетс скорчил гримасу и отодвинул телефонную трубку, из которой доносился разъяренный рев, подальше от уха. Звонили из полиции Солт-Лейк-Сити. В этот уик-энд несколько пилотов из отряда полковника нагрянули в город и прошлись по нему, точно ковбои, пригнавшие скот. Теперь полицейский оглашал длинный список учиненных ими беспорядков – от езды на красный свет и превышения скорости до пьяного дебоша в отеле «Юта» с участием женщин легкого поведения и драки с местными хулиганами.

Тиббетсу оставалось только вздохнуть. Он и его люди слишком долго торчали на этом аэродроме посреди пустыни. 509-й смешанной авиагруппе определенно пора было покинуть Уэндовер и схватиться, наконец, с настоящим врагом.

Полковник заверил полицейского, что совсем скоро они избавят от своего присутствия и полицию, и город. Если же пилотов высшей квалификации упекут за буйный уик-энд, это вряд ли что-то исправит, но уж точно не позволит им внести свой вклад в дело национального масштаба.

Полицейский вынужден был согласиться. Сказав еще пару слов утешения, Тиббетс повесил трубку.

Все последние месяцы напролет полковник подвергал своих подчиненных беспощадным тренировкам, при этом не посвящая в детали предстоящей операции. Пилотам было известно только то, что их готовят к секретному заданию – некоей бомбардировке, которая сможет положить конец войне. И вот его парни готовы, но где же бомба? Этот вопрос не давал Тиббетсу покоя. Он уже с закрытыми глазами мог добраться в Лос-Аламос и обратно, а ему по-прежнему говорили, что ученые все еще «клепают» ее. Эти умники хотят создать совершенное оружие – нет бы остановиться на том, что уже имеют. Похоже, они бесконечно будут улучшать конструкцию, проводить свои тесты, вносить изменения, прежде чем дадут Тиббетсу сбросить эту проклятую штуковину. И конечно, в голове его сидел еще один вопрос: сработает ли новое оружие вообще?

Здесь, в Юте, Тиббетс не только успокаивал копов и доставал ученых из Лос-Аламоса. Он руководил сложной военной операцией высокой секретности с участием сотен пилотов, штурманов, бомбардиров и техников. Только он и еще несколько человек знали о ее истинной цели. Поэтому все рабочие вопросы в 509-й авиагруппе решались через полковника.

Его жена Люси и двое маленьких детей жили в небольшом доме на краю летного поля, но сам он бывал там редко. Задание настолько поглотило его, что игры с детьми и вечерние разговоры с женой остались лишь в воспоминаниях. Такое особое усердие было одной из причин, по которым командование поручило ему возглавить эту работу. Собранный и выносливый, он пришел в Военно-воздушный корпус Армии США за несколько лет до начала войны. Но самое главное, как метко отметил один генерал, Тиббетс был «лучшим, черт его подери, пилотом» во всей армии. Его летный опыт был жизненно важен для этого опасного задания. От пилота, который в итоге должен был полететь, требовалось не только предельно точно сбросить атомную бомбу. После этого ему предстояло идеально выполнить разворот и спикировать, чтобы уклониться от взрывной волны. Любая ошибка – и самолет разорвет на куски.

Если кто и мог проделать такое, то это был он – статный, уверенный в себе красавчик с ямочкой на подбородке. Этот парень с внешностью экранного героя был пилотом бомбардировщика с огромным летным опытом, полученным в реальных боях. В 1942–1943 годах он сопровождал генералов Дуайта Эйзенхауэра и Марка Кларка во время их миссий в Северную Африку. Однажды в Алжире Тиббетс безупречно посадил самолет с Кларком на борту под огнем зенитных пушек и пулеметов.

Тиббетс провел десятки бомбардировок в Северной Африке и Германии. Затем его перевели в Соединенные Штаты, чтобы он возглавил программу испытательных полетов «суперкрепости» B-29. Этот самолет, разработанный корпорацией Boeing, мог летать быстрее и выше, чем его предшественник, «летающая крепость» B-17, и при этом с большей бомбовой нагрузкой. B-29 был способен преодолевать без посадки расстояния в 5 тыс. км – как раз то, что требовалось американским военным, чтобы добраться до Японии. Однако первые испытания бомбардировщика закончились гибелью летчика, и некоторые считали его слишком опасным для полетов.

Не раз доказав свое бесстрашие, Тиббетс ожидал того же и от других пилотов. Будучи решительным командиром, он был еще и перфекционистом, чем сильно раздражал некоторых коллег. Но самого его это не особенно волновало. Пока он здесь главный, «поступать правильно» – значит выполнять его приказы.

Тиббетс родился в городе Квинси, штат Иллинойс, в семье бывшего пехотного капитана, прошедшего Первую мировую, а в мирное время посвятившего себя оптовой торговле конфетами. Именно это обстоятельство послужило причиной увлечения юного Пола Тиббетса авиацией. Свой первый полет он совершил на биплане в возрасте 12 лет благодаря рекламной кампании шоколадного батончика «Бэби Рут». Отец Пола стал региональным дистрибьютором нового продукта и нанял местного пилота, чтобы тот сбросил партию сладостей на толпу людей.

Мальчик прознал о готовящемся трюке и стал упрашивать пилота взять его с собой. Отвечать за сына заказчика пилот не хотел и сперва отказал, но отец все-таки дал согласие на полет. Сияя от счастья, Пол отправился на склад помогать рабочим прикреплять крошечные бумажные парашюты к шоколадкам, чтобы те опускались на землю плавно.

Наконец конфеты погрузили на борт, Тиббетс залез в кабину, уселся в кресло рядом с пилотом и пристегнулся. Взревел мотор, пилот нажал на рычаг дросселя, и самолет взмыл в воздух. Ветер бил мальчику в лицо, но от этого его улыбка становилась только шире. Они быстро вышли на заданную траекторию. Пилот стал кружить над толпой, давая публике возможность получше рассмотреть биплан, а Тиббетс принялся выбрасывать за борт батончики, прямо в толпу. Спустя годы он пошутит, что это была его первая бомбардировка. С того момента, как самолет оторвался от земли, он навсегда заболел небом. «Ничто другое уже не могло меня обрадовать так, как это возбуждение, знакомое каждому летчику»[17].

Отец, однако, хотел, чтобы сын стал врачом. Какое-то время Тиббетс посещал Западную военную академию в Северном Альтоне, штат Иллинойс, а в 1933 году поступил в Университет Флориды. После занятий он частенько приходил в аэропорт Гейнсвилл, чтобы полюбоваться самолетами. В какой-то момент он решил, что пришла пора научиться летать самому, и стал брать частные уроки пилотирования по $7 за полчаса в воздухе. Тиббетс оказался прирожденным летчиком и быстро перерос в мастерстве своего инструктора.

После второго курса он перевелся в Университет Цинциннати, чтобы завершить первую ступень своего медицинского образования. Там его приютил друг отца, доктор Альфред Гарри Крам, хирург. По выходным Тиббетс обычно работал санитаром в его госпитале, но, когда выпадали часы досуга, предпочитал проводить их в аэропорту Ланкен, болтаясь без дела в компании пилотов.

Доктор Крам заметил интерес Тиббетса к небу и поддержал его стремление осуществить мечту. Возможно, он сможет сделать карьеру в гражданской авиации? Но Тиббетс хорошо знал, что отец не одобрит этого.

Однако в конце 1936 года все закрутилось само собой. «Хочешь научиться летать?»[18] Объявление в журнале Popular Mechanics будто предназначалось именно ему. Летать Тиббетс, правда, уже умел, но его внимание привлекла следующая строка: «Воздушный корпус Армии США ведет набор пилотов». Тиббетс, которому уже исполнился 21 год, на следующий же день отправил почтой заявление и прямо перед тем, как поехать домой на праздники, получил ответ: его включили в программу подготовки. Отныне он – курсант летной школы.

Приехав домой, он тут же выложил родителям, что покидает университет и поступает на военную службу. Отцу эта новость сильно не понравилась.

– Я оплачивал твою учебу, покупал тебе автомобили, давал деньги на гулянки с девушками. Но с этого момента ты обеспечиваешь себя сам. Если тебе не дорога твоя жизнь, поступай, как знаешь. Мне все равно.

Мать Тиббетса, Энола, спокойно дождалась, пока ее муж выговорится, и, когда тот переводил дыхание, произнесла в тишине почти шепотом:

– Пол, если ты действительно хочешь летать, с тобой все будет в порядке.

Это успокоило Тиббетса. Он поступает правильно, и ничего плохого с ним не случится.

Слова матери Тиббетс будет вспоминать каждый раз, попадая в переделку на боевом задании. В тот февральский день 1937 года, когда он впервые отбывал на авиабазу, мать сказала ему напоследок:

– Сынок, когда-нибудь мы будем по-настоящему гордиться тобой.

И с тех пор, вот уже на протяжении восьми лет, он всегда поступал правильно.

После прохождения базового курса летной подготовки на аэродроме Рэндольф-филд в Сан-Антонио, штат Техас, Тиббетса направили в Джорджию, в Форт-Беннинг. Там он встретил Люси Уингейт, миниатюрную красавицу-южанку. Они полюбили друг друга и в 1938 году сыграли свадьбу.

Тиббетс быстро продвигался по службе в Воздушном корпусе, который в 1941 году переименовали в Военно-воздушные силы США. Вскоре после прибытия в июне 1942 года в Европу его назначили командиром эскадрильи 97-й авиагруппы тяжелых бомбардировщиков.

Свое первое боевое крещение Тиббетс получил, выполняя дневную бомбардировку территории оккупированной Франции в августе 1942 года. В общей сложности он совершил 25 боевых вылетов на «летающей крепости» B-17 – бомбардировщике по имени «Красный Гремлин».

При подготовке операции «Факел» по вторжению союзников в Северную Африку Тиббетс успешно доставил из Лондона в Гибралтар генерал-майора Кларка, а спустя несколько недель по тому же маршруту переправил генерал-лейтенанта Эйзенхауэра, главнокомандующего силами союзников.

Мастерство Тиббетса высоко ценил его командир, генерал-майор Джимми Дулиттл, уже ставший армейской легендой. Среди прочего Дулиттл возглавлял дерзкий налет бомбардировщиков на Токио в 1942 году – первую американскую атаку, совершенную вглубь территории острова. По мотивам этой истории позднее был снят фильм «Тридцать секунд над Токио», где Дулиттла сыграл актер Спенсер Трейси.

Когда в феврале 1943 года Тиббетса вызвали к командиру, он решил, что ему опять предстоит везти куда-то очередную штабную шишку. Но вместо этого Дулиттл сообщил ему о приказе генерала Генри «Хэпа» Арнольда, командующего Военно-воздушными силами.

– Генерал Арнольд хочет, чтобы лучший из моих старших офицеров с опытом полетов на B-17 вернулся в Соединенные Штаты. Они там строят новый самолет, B-29, и, похоже, у них куча проблем. Дело прямо для тебя[19].

Через месяц Тиббетс прибыл в США и вместе с инженерами Boeing сразу приступил к испытательным полетам. В Аламогордо, штат Нью-Мексико, он должен был помочь одному профессору рассчитать уязвимость B-29 при атаках истребителей. Работа Тиббетса заключалась в том, чтобы проверять теории в условиях имитации боевых действий. B-29, предназначенный для испытаний, должен был быть полностью оснащен оружием и обшит броней, но, когда Тиббетс приступил к работе, он узнал, что самолет будет готов не раньше чем через десять дней. Тогда он решил испытать «скелет» B-29 – без пушек и брони. Машина, ставшая на три тонны легче, поразила Тиббетса легкостью управления и способностью набирать большую высоту. Это он для себя отметил особо.

В марте 1944 года армия создала в Гранд-Айленде, штат Небраска, тренировочную школу для экипажей B-29. Тиббетс стал ее начальником по оперативным вопросам. Это было обдуманное решение: у него было больше часов налета на «суперкрепости», чем у любого другого пилота. Но назначение оказалось недолгим. В сентябре Тиббетса вызвали на секретную встречу в штаб-квартиру Второй воздушной армии США в Колорадо-Спрингс.

Тиббетс ничего не знал о встрече заранее. Ему даже не было известно, кто на ней будет присутствовать. Внутренне собравшись, он вошел в конференц-зал и увидел трех человек. Это были полковник Джон Лансдейл из армейской разведки, капитан военно-морских сил Уильям «Дик» Парсонс, «эксперт по взрывчатым веществам», и профессор Норман Рамзей, физик из Гарварда.

Лансдейл сказал, что хочет задать Тиббетсу несколько вопросов о его военной карьере, однако вскоре они стали касаться его жизни «на гражданке». Некоторые были очень личными. «Похоже на допрос», – мелькнула у Тиббетса мысль. Наконец Лансдейл сказал, что у него остался последний вопрос:

– Вас когда-нибудь подвергали аресту?[20]

Тиббетс глубоко вздохнул и ответил утвердительно. Когда ему было 19 лет и он учился в колледже, «один любопытный полицейский с фонариком» застукал их с девушкой на заднем сиденье его машины, на парковке в Северном Майами-Бич, штат Флорида. Позднее, впрочем, обвинение было снято. Об этом его проступке все присутствующие уже и так знали – было проведено предварительное расследование. Для них важно было узнать, скажет ли Тиббетс правду. И когда он это сделал, стало ясно, что этот человек им подходит. Затем в беседу вступил генерал Узал Жирар Энт, командующий Второй воздушной армией, и сразу перешел к делу.

Он рассказал Тиббетсу о Манхэттенском проекте, о плане создания бомбы столь мощной, что ее взрывная сила будет равняться «25 тыс. тонн обычной взрывчатки». Тиббетс был выбран для участия в разработке способа доставки атомной бомбы в небо Германии или Японии. Его миссия получила кодовое название «Сильверплейт». Энт предупредил, что, если тот кому-либо проговорится, его отдадут под трибунал.

Тиббетс мог получить все, что сочтет необходимым, – от людей до любых материалов. Если кто-то воспротивится его требованиям, ему достаточно сказать, что запрос делается для операции «Сильверплейт». Это означало неограниченные полномочия.

Для проведения тренировочной программы Тиббетс выбрал аэродром Уэндовер, удаленную базу на границе штатов Юта и Невада. Он начал подбирать в новую авиагруппу людей, припоминая подходящих ребят из экипажей, которые летали с ним в Европе и Северной Африке, а также участвовали в программе переподготовки для B-29.

Первыми в его списке оказались капитан Теодор Ван Кирк по прозвищу «Голландец», бывалый штурман, и майор Томас Фереби, бомбардир, – оба из его экипажа «Красного Гремлина». В те времена Ван Кирк и Фереби, двое молодых парней, любили пропустить стаканчик, зайти в казино или просто пошататься по Лондону, и Тиббетс, бывало, присоединялся к ним.

Фереби прибыл на Уэндовер первым. На боевых вылетах за поражение вражеских целей отвечает бомбардир, и, по мнению Тиббетса, Фереби в этом деле не было равных. Уроженец небольшого городка в Северной Каролине, высокий и статный, он был школьной звездой бейсбола и даже пробовал свои силы в «Бостон Ред Сокс».

Своими усами, протяжным и мягким южным говором этот любитель азартных игр и женщин напоминал героя «Унесенных ветром», воплощенного Реттом Батлером.

Вскоре после Фереби приехал и Ван Кирк. В отличие от своего друга, он уже остепенился. Моложавый, даже похожий на юнца, Ван Кирк женился на девушке из своего родного Нортамберленда в Пенсильвании. В свои 24 года он был заметно скромнее Фереби, но обоих, так же как и их командира, отличало стремление сделать все наилучшим образом. Дальнейший список они составляли уже втроем.

Следующим в нем оказался Джейкоб Безер – крепкий и саркастичный еврейский парень из Балтимора, который учился на инженера в университете Джона Хопкинса. Безер сразу ухватился за предоставленную возможность. Когда Германия напала на Польшу в сентябре 1939 года и развязала Вторую мировую войну, Безер стал упрашивать родителей, чтобы те позволили ему вступить в Королевские военно-воздушные силы Великобритании. Он всей душой ненавидел нацистов. Его родственники во Франции и Германии оказались жертвами безжалостного гитлеровского геноцида. Родители Джейкоба разделяли его чувства, но все же настояли на том, чтобы он закончил учебу. Когда японцы атаковали Пёрл-Харбор, терпение Безера иссякло. На следующий же день он был зачислен в Военно-воздушные силы армии США.

Однако прошло уже три с лишним года, а Безер еще ни разу не был на боевом задании. После прохождения базовой подготовки его направили в Гарвард изучать радары. Эта новая технология приобретала все большее значение, и Безер стал одним из лучших специалистов по радарам.

Безер неоднократно подавал рапорт о переводе в боевую часть, чтобы «отомстить за своих родных в Европе», но каждый раз ему отказывали. Теперь он вынужден был обучать радиолокации новичков. Когда Тиббетс отобрал его в свою команду, тот как раз собирался подавать очередной рапорт.

Точно так же Тиббетс выдернул старшего сержанта Джорджа «Боба» Кэрона, стрелка. Когда Кэрон добрался до Уэндовера, затерянного в пыльной пустыне примерно в 200 км к западу от Солт-Лейк-Сити, его униформа представляла собой жалкое зрелище, а воротничок в нарушение правил был расстегнут. Пока его с пристрастием досматривал военный патруль, раздался знакомый голос:

– Боб, неужто это ты?[21]

Через мгновение Тиббетс уже жал ему руку. Лицо Кэрона расплылось в улыбке, а патруль замер по стойке смирно. Командир тут же отвел Кэрона к себе и стал посвящать в нюансы предстоящей им работы.

– Боб, мне нужен человек, который знает свое дело и сможет обучить других. И при этом будет держать рот на замке, – сказал Тиббетс[22].

– Полковник, никто не узнает, что я вообще здесь, – ответил Кэрон.

Выбор пал также на капитана Роберта Элвина Льюиса, дерзкого летчика, уроженца Бруклина. Тиббетс был инструктором Льюиса, когда тот переучивался на B-29. Если Тиббетс был Джо Ди Маджо среди пилотов, то Льюис был Тедом Уильямсом[23]. Лучшим военным летчиком Льюис считал себя, и многие разделяли его мнение.

К тому времени, когда набралось уже достаточно людей, чтобы укомплектовать дюжину экипажей, в распоряжении Тиббетса были лучшие пилоты, штурманы и бортинженеры армии США. Важнейшими из качеств этих парней Тиббетс считал верность и умение хранить тайну. Он готов был терпеть любые их выходки до тех пор, пока обеспечивалась секретность операции.

На первом же инструктаже 509-й авиагруппы, состоявшемся в сентябре 1944 года, он особо подчеркнул:

– Вы ни с кем не должны обсуждать, где вы, кто вы и чем занимаетесь. Ни с женой, ни с матерью, ни с сестрой, ни с подружками, ни с кем бы то ни было еще[24].

В подтверждение серьезности своих слов он отправил нескольких не в меру болтливых парней служить на Аляску.

Экипажи Тиббетса обучались, анализировали и тренировались уже долгие месяцы. Чтобы хоть как-то заглушить затянувшееся ожидание, они с головой уходили то в работу, то в развлечения. Наступила весна, а они по-прежнему сходили с ума в этом Уэндовере. Пора было двигаться дальше.

Тем временем командование готовило новый плацдарм для 509-й авиагруппы на острове Тиниан – крошечном, но стратегически важном клочке суши в Тихом океане, в 2500 км к югу от Токио. Этот остров, захваченный американскими военными в июле 1944 года, стал ключевой авиабазой. Тиниан идеально подходил для нанесения бомбардировщиками B-29 ударов по японским городам, а морем можно было легко доставлять на остров все необходимое.

И Тиббетс решил покончить с ожиданием. В один прекрасный день он набрал телефонный номер штаб-квартиры ВВС в Вашингтоне, произнес: «Сильверплейт» – и доложил, что 509-я авиагруппа готова выступать. Процесс был запущен. Передислокация должна была занять несколько недель. 26 апреля они двинутся на запад по Западно-Тихоокеанской железной дороге, чтобы добраться до Сиэтла. Там бо́льшая часть наземных служб сядет на корабль и отправится к острову Тиниан. Чуть позже вылетят и сами B-29.

Тиббетс приступил к выполнению плана, но вскоре ему позвонил адъютант генерала Гровса и сообщил, что он должен немедленно прибыть в Вашингтон. «Генерал недоволен», – скупо добавил адъютант, и Тиббетс отправился в путь.

Он еще не успел переступить порог кабинета, как Гровс начал на него орать. Какого черта полковник приказал отправить 509-ю? Начальник проекта он, Гровс, разве это неясно? Это равносильно неподчинению.

Тиббетс спокойно выслушал ругательства Гровса. Он отлично понимал, почему генерал устраивает ему разнос. Гровс хотел поставить его на место. Об отправке 509-й Тиббетсу следовало сначала доложить ему. Но, когда генерал закончил свою тираду, он сделал именно то, чего Тиббетс от него ожидал: расплылся в улыбке и хлопнул его по плечу.

– Черт возьми, однако вы заставили нас шевелиться, – сказал он. – Теперь нас уже не остановят[25].

Тиббетсу оставалось только надеяться, что генерал прав. Ему просто надоело ждать, пока весь мир сражается.

Обратный отсчет:

104 дня

24 АПРЕЛЯ 1945 г.

АРХИПЕЛАГ ОКИНАВА, ЯПОНИЯ

Стоя на капитанском мостике эсминца ВМС США, Дрейпер Кауфман рассматривал в бинокль море, остров и небо над ним. По направлению к эсминцу мчалась девятиметровая фанерная лодка – неприметное суденышко, одно из тех, на которых ходили американские элитные команды водолазов-подрывников. Сейчас они возвращались с очередного разведывательного задания.

Небо содрогалось от грохота артиллерии: снаряды вылетали в сторону Окинавы и разрывались вдалеке дымными облаками.

Со стороны острова тоже что-то надвигалось. Кауфман перевел взгляд повыше и увидел на горизонте нечто напоминающее стаю птиц. Это приближались волны японской авиации, грозившие захлестнуть американский флот.

– Камикадзе, – пробормотал Кауфман[26].

Он уже успел повоевать в самых жестоких боях на Тихом океане: в сражениях за Сайпан, Гуам, Иводзиму. Он погружался в океан вместе со своими водолазами и взрывал минные заграждения, установленные для уничтожения американцев при высадках на дальние острова, на которых окопались японцы.

Здесь, на Окинаве, бои длились уже почти месяц, и казалось, что конца им не будет. Кауфман ясно понимал: прежние кампании были всего лишь разминкой перед этой. Окинава оказалась чертовски крепким орешком.

Этот холмистый остров, покрытый густым кустарником и деревьями, испещренный окопами и усеянный бункерами, защищали десятки тысяч японцев, полных решимости стоять насмерть. Враг, в рядах которого было немало новобранцев, даже не помышлял о капитуляции.

Сколько времени еще понадобится союзникам, чтобы захватить это богом забытое место? И когда это все-таки случится, победу праздновать все равно будет рано. Во всяком случае, в ближайшее время. Кауфман это прекрасно понимал.

Следующим шагом после Окинавы должно было стать вторжение на внутреннюю территорию Японии. Дата операции еще не была назначена, но военное командование США уже открыто заявляло о ней в газетах, готовя общественное мнение к неизбежным ужасам и кровопролитию.

Неделей раньше генерал Джозеф Стилуэлл, командующий американскими частями в Китае, Бирме и Индии, заявил, что, несмотря на уничтожение всех японcких военно-морских сил на Тихом океане, «враг сильнее, чем в начале войны» и американским частям предстоит столкнуться с «отчаянным сопротивлением»[27].

Армия призывала в свои ряды все больше американцев и готовила их к вторжению. За месяц до своей смерти Рузвельт заявил, что «крупнейшая мобилизация в вооруженные силы»[28] в истории США завершится до конца июня. Призыв коснулся всех: и мужчин старшего возраста, и вышедших в отставку военных, и военнообязанных, «получивших отсрочку», среди которых были ученые, фермеры и даже монахи, – все получали повестки, чтобы армия могла возместить крупные потери в живой силе.

Кауфман был всей душой предан военному флоту и полон решимости служить своей стране. Он умел решать проблемы и всегда оставался оптимистом. Но в тот день, находясь на борту эсминца «Гилмер» и видя, как приближаются самолеты, пилотируемые смертниками-камикадзе, ему предстояло проверить свой оптимизм на прочность.

Кауфман спустился на нижнюю палубу и с улыбкой встретил причаливших к борту водолазов-подрывников.

– Отличная работа! – прокричал он сквозь грохот пушек и треск пулеметов. – Лучше бы мне было нырнуть с вами, чем торчать на этом мостике.

Подчиненные знали, что он говорит буквально. Будучи офицером-практиком, он нередко отправлялся вместе с ними на рискованные задания.

Кауфман привык воспитывать личным примером. Этому он научился у своего отца, тоже морского офицера. Старик Джеймс Кауфман уже дослужился до адмирала, и Дрейпер твердо решил пойти по его стопам.

Однако, хотя он и был сыном адмирала, его армейская карьера была мало похожа на приятное путешествие. Кауфмана приняли в академию Военно-морских сил США, но по окончании учебы в 1933 году из-за слабого зрения не допустили к офицерской службе. Вместо этого ему пришлось работать в нью-йоркской пароходной компании. После того как в сентябре 1939 года Германия вторглась в Польшу, Европу охватила война. К весне 1940 года Франция и Англия отчаянно пытались остановить нацистский блицкриг. И Кауфман тоже хотел выполнять свой долг. Поэтому он бросил работу и вступил в Американский добровольческий корпус скорой помощи во Франции. Этот поступок шокировал его семью. Родные переживали за безопасность Дрейпера. Он так объяснил им свое решение в письме: «Я думаю, бывают времена, когда за некоторые вещи нужно драться, даже если в этот момент кажется, что это не в твоих личных интересах». Но вскоре после прибытия во Францию Кауфман оказался в плену у немцев. Спустя несколько недель Франция пала.

Кауфман был американцем, и немцы решили отпустить его, но с условием, что он отправится домой. Если же попадется снова, то будет отвечать по законам военного времени. Кауфман пересек испанскую границу и сразу отправился в Англию. Эскадры самолетов люфтваффе каждую ночь бомбили Лондон. Рушились дома; целые кварталы были охвачены пожарами. Великобритания оставалась единственной страной в Европе, которая все еще противостояла Гитлеру. Вместе с тысячами британцев Кауфман слушал по радио пламенные речи премьер-министра Черчилля, которые давали народу надежду в момент отчаяния.

Дрейпер Кауфман и не подумал уехать домой. Он записался в Королевский военно-морской добровольческий резерв и научился обезвреживать мины. В этом деле он добился таких успехов, что вскоре стал старшим офицером по разминированию. В ноябре 1941 года адмирал Честер Нимиц попросил Кауфмана создать школу разминирования для ВМС США. И вот спустя почти десятилетие после окончания Военно-морской академии Кауфман наконец стал офицером флота.

Об атаке на Пёрл-Харбор он узнал, набирая рекрутов для школы разминирования. Пришлось ускориться. Вербовка кадров, выстраивание учебного процесса, руководство школой в пригороде Вашингтона – время настало беспокойное. Дни он проводил в кабинетах и учебных классах, а если выдавался свободный вечер, то делил его с Пегги Такерман, лучшей подругой своей младшей сестры. Они были знакомы не первый год, поэтому и сыграли свадьбу, прежде чем он отправился с группой своих учеников на базу в Форт-Пирс во Флориде, где его люди могли бы тренироваться в условиях Атлантического океана.

Именно там были сформированы команды водолазов-подрывников. Сначала Кауфман обучал их обезвреживать бомбы и мины на суше, после чего отправлял в море. Конечной целью было обезвреживание искусственных заграждений и мин, которые топили боевые корабли и десантные суда, доставлявшие войска к месту сражения.

Опыт Кауфмана привлек внимание адмирала Ричмонда Тернера, командующего морским десантом на Тихом океане. Удары с моря стали важнейшей частью стратегии США в войне против Японии. Американские военные разработали тактику «прыжков по островам», захватывая один за другим ключевые острова и укрепляясь на них, пока основная территория Японии не оказалась в пределах досягаемости бомбардировщиков. Прочно удерживаемые острова американцы обходили вдоль береговой линии в поисках слабых мест обороны противника.

В ходе боев возникли проблемы. Хотя наступления планировались до мельчайших деталей, десантные операции оставались рискованными. После продолжительных обстрелов врага с линкоров и авианосцев наступала очередь десантных судов, которые доставляли войска и боевую технику. Они выдвигались в нескольких километрах от берега и шли тщательно рассчитанными эшелонами к намеченным точкам высадки. По мере приближения к берегу, особенно на мелководье, десантным командам приходилось не только выдерживать встречный огонь, но и преодолевать естественные и искусственные препятствия: рифы, деревянные сваи, заградительные мины и фугасы.

Первые десантные операции обошлись американцам в тысячи жизней. Офицеры понятия не имели, какая на месте высадки глубина и есть ли на мелководье заграждения. Стало ясно, что здесь необходима разведка. Каким-то образом нужно было исследовать дно на подходах к берегу, чтобы устранять или обходить подводные препятствия.

Здесь-то и вступал в игру элитный отряд водолазов-подрывников Кауфмана.

Подводники-новобранцы проходили изнурительную тренировочную программу, включавшую шесть недель физических испытаний. Первая, «адская», неделя была самой тяжелой – семь дней непрерывных физических нагрузок с короткими перерывами на сон и еду. Их униформа во время заданий больше походила на пляжный наряд: плавки, защитные очки и ласты, которые, кроме прочего, защищали ступни от ядовитых кораллов. К рукам и ногам крепились ножи, взрывные комплекты и специальные пластины с водостойкими карандашами для создания подробных карт под водой. Они покрывали тела жирной голубовато-серой краской на алюминиевой основе для маскировки и защиты от холодной воды. «Чтобы стать "амфибиями", нам требовалась хорошая физическая форма, ясный ум и боевой дух. Иначе бы мы просто не выдержали этот курс. Ведь мы воевали как есть, голышом», – вспоминал старшина электриков Гарольд Ледиен[29].

Их небольшие десантные шлюпы были сделаны из фанеры; на каждом имелась надувная резиновая лодка, чтобы доставлять на берег все необходимое, а после операции подбирать пловцов. Но, несмотря на кажущуюся несерьезность экипировки, к тому времени, когда подводники отправились на Окинаву, они уже доказали свою ценность. Операция по вторжению стала во многом зависеть от них.

Кауфман руководил 12 командами на Окинаве – крупнейшей группе островов архипелага Рюкю, в который входили также острова Керама и Иэдзима. В каждой команде было по 100 человек плюс небольшой штаб. Перед началом наступления водолазы проделали огромную работу. Нищая, густо населенная крестьянами Окинава была выбрана по единственной причине: она находилась достаточно близко к врагу. Окинаву и самый южный из основных островов Японии, Кюсю, разделяло чуть больше 500 км. Проще говоря, это был лучший плацдарм для вторжения.

Команды Кауфмана должны были расчистить для него путь.

При помощи взрывов водолазы прорубали судоходные каналы в коралловых рифах. Однажды, чтобы проделать канал 9 м шириной и 90 м длиной, который бы позволил колесному транспорту добираться до берега во время отлива, им пришлось задействовать 16 тонн взрывчатки. Взрыв оказался настолько мощным, что на некоторых американских кораблях решили, что их атакуют.

В другом месте высадки команда водолазов обнаружила 3100 заостренных деревянных кольев, переплетенных между собой колючей проволокой, к которым вдобавок крепились мины. Это заграждение было сооружено на коралловом рифе на глубине около 2 м под водой. И пока американские канонерки отвлекали внимание врага, ведя огонь над головами водолазов Кауфмана, те закрепили на кольях взрывчатку и разом уничтожили преграду.

Другая разведгруппа нашла 260 крошечных посудин, спрятанных в пещере. Это были «лодки смертников», которые нагружали взрывчаткой и под управлением морских камикадзе направляли к американским кораблям. Кауфман приказал взорвать и их.

Параллельно с подрывными работами люди Кауфмана вели разметку глубин на рифах и подмечали лучшие места для высадки на берег. Будучи около 100 км в длину и 16 км в ширину, остров Окинава имел десятки километров береговой линии. Всякий раз, когда готовилась очередная армейская или флотская высадка на новом месте, обращались к Кауфману.

1 апреля 180 тыс. солдат и морских пехотинцев высадились на Окинаве.

Водолазы Кауфмана понадобились и во время высадки на Иэдзиму 16 апреля. Для его людей это была обычная работа, но, когда Кауфман позднее слышал название этого острова, каждый раз он вспоминал о своем друге Эрни.

Эрни Пайл, легендарный военный корреспондент, был убит на Иэдзиме 18 апреля выстрелом снайпера. Пайл прошел вместе с солдатами пол-Европы и совсем недавно прибыл на Тихий океан. Он хотел сделать очерк о командах Кауфмана. Это «наполовину рыбы, наполовину психи», метко написал о них Пайл, но Кауфман попросил его притормозить публикацию. Японцы тоже читали газеты, и водолазы могли стать легкой добычей в море, если бы японские стрелки поняли, что за ними надо следить.

– Позволь объяснить тебе это так, – сказал Кауфман Пайлу. – Я что-то вроде менеджера бейсбольной команды, который выиграл десять матчей подряд в одной и той же грязной рубахе, и теперь не собирается ее снимать, пока не проиграет. Как бы она ни воняла[30].

Пайл покачал головой.

– Да это самый плохой аргумент против свободы прессы в США из всех, что я слышал[31].

Кауфман понимал, почему Пайл так торопится написать о его водолазах-подрывниках. Дело было не только в сенсации. Пайл действительно хотел, чтобы эти парни получили «признание американского народа, которое они заслужили».

Известие о смерти Пайла потрясло Кауфмана и многих других, кто его знал. Сначала Рузвельт, теперь Эрни. Не говоря уже о тех жертвах, которые ежедневно приносились на алтарь войны.

Итак, Кауфман убедился, что все поднялись на борт эсминца. Он дал команду перекусить и отдохнуть. Бои усиливались, и впереди их наверняка ждали новые разведзадания, новые залпы вражеских орудий, новые атаки камикадзе. Годы войны позади. Годы войны впереди. Со всех сторон их окружала смерть. Смерть без конца.

В тот момент Кауфман не знал ни о Лос-Аламосе, ни о мощной бомбе, которую там создавали. Он знал только то, что японцы будут биться до последнего солдата, а после Окинавы их ждет следующая цель. Самая крупная. Самая кровавая.

И если сейчас Окинава кажется адом, то впереди будет кое-что пострашнее.

Обратный отсчет:

103 дня

25 АПРЕЛЯ 1945 г.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Гарри Трумэн стал президентом всего 12 дней назад, но уже успел показать свой особый стиль работы. При Рузвельте совещания Кабинета затягивались надолго, поскольку тот привык потчевать свою команду нескончаемыми историями. Трумэн же предпочитал деловой подход, быстро улаживая вопросы, переходя от одного пункта повестки к следующему.

– Все, что он говорил, касалось конечных решений, – отметил член Кабинета Генри Уоллес, которого Трумэн когда-то сменил в должности вице-президента, а сейчас оставил министром торговли, как и при Рузвельте. Правда, затем Уоллес добавил двусмысленный комплимент: – Порой даже казалось, что он спешит принять решение прежде, чем его обдумать[32].

Однако впереди его ждала совсем другая встреча. Решение, которое Трумэну предстояло принять по ее результатам, обещало стать самым трудным в его карьере, да и в карьере любого президента. Накануне Трумэн получил письмо от военного министра Стимсона: «Я полагаю, нам крайне важно как можно скорее поговорить по вопросу особой секретности». Далее Стимсон напоминал ему о короткой вечерней беседе после президентской присяги. Теперь он хотел посвятить его в подробности: «Думаю, вам следует узнать об этом безотлагательно».

Прочитав письмо, Трумэн оставил под ним распоряжение для своей команды: «Включить в список на завтра, среду, 25-го».

Еще год назад мало кто мог помыслить, что Трумэн станет вице-президентом, а уж тем более заменит Рузвельта в качестве главнокомандующего. Когда летом 1944 года Рузвельт пошел на четвертый срок, лидеры Демократической партии постарались не допустить Генри Уоллеса на должность вице-президента. Он был слишком интеллектуален, а его взгляды – слишком левыми. И, поскольку здоровье Рузвельта ухудшалось, они опасались, что в конечном счете Уоллес окажется в его кресле до конца президентского срока. Но кто сможет подвинуть Уоллеса? Несмотря на свое слабое здоровье, Рузвельт отказывался от мысли, что страной может руководить кто-то другой.

Пока президент продолжал игнорировать эту проблему, лидеры партий перебирали возможных кандидатов. Имелся Джеймс Бирнс, бывший сенатор и судья Верховного суда, которого Рузвельт убедил оставить юстицию, чтобы возглавить Управление военной мобилизации. Трумэн согласился выступить с речью на предстоящем съезде демократов в поддержку кандидатуры Бирнса. Баллотировался также лидер сенатского большинства Олбен Баркли. Но Уоллеса все это ничуть не беспокоило. Опрос института Гэллапа в июле 1944 года показал, что предложение Трумэна поддержали лишь 2 % избирателей.

Сам Трумэн, младший сенатор из Миссури, был весьма симпатичным человеком – умным, трудолюбивым, общительным. При росте 175 см он отличался решительным характером, говорил прямо, любил крепкое словцо и преуспевал на ухабистом политическом поприще. Его карьера была, мягко говоря, извилистой. Фермер, кассир в банке, агент по продажам, торговец галантереей (последнее предприятие загнало его в немалые долги). В молодости он служил офицером-артиллеристом и был отмечен наградой как ветеран Первой мировой.

В 1922 году Трумэн разорился и остался без работы[33]. Неизвестно что бы с ним сталось, если бы не бывший сослуживец Джим Пендергаст. Дядя Джима, Том Пендергаст, был видным политиком от Демократической партии в Канзас-Сити, и ему срочно требовался кандидат на должность судьи в округ Джексон – по сути, его представитель в этом округе.

Пендергаста считали коррупционером, а Трумэн умел произвести благоприятное впечатление. Он сделал акцент на честности, дав клятву не украсть ни цента, пообещал заасфальтировать грунтовые дороги и в результате выиграл с перевесом чуть менее чем в 300 голосов. Так в 38 лет он начал карьеру политика.

Его следующий шаг по политической лестнице может показаться неправдоподобным. В 1934 году в американском сенате освободилось место от штата Миссури. Пендергаст сделал предложения трем кандидатам, но все они отказались. Время истекало. В сенате уже заседал один человек от Миссури, но он был из Сент-Луиса, а Пендергасту нужен был свой сенатор, который бы защищал интересы его организации на западе штата, в Канзас-Сити.

Когда ребята Пендергаста обратились к Трумэну, он тут же назвал им причины, по которым их предложение не имело смысла:

– Я никому не известен и у меня нет денег.

Люди Пендергаста обещали поддержать его финансово и организационно. Трумэн понял, что ему выпал шанс.

Он поднял свой послужной список и сделал ставку на решенную им проблему дорог. Как сказал школьный учитель Трумэна, «этот парень вытащил округ Джексон из грязи». Его предвыборная кампания «Поддержим Рузвельта» была простой и понятной, но значила для людей очень много: шел второй год «Нового курса»[34]. А самое главное, его поддерживал политический аппарат в Канзас-Сити. Когда он выиграл внутрипартийные выборы, что обеспечило его избрание в демократическом штате Миссури, газета St. Louis Post-Dispatch заклеймила его «посыльным Пендергаста».

Однако он сумел привлечь к себе внимание в качестве председателя специального сенатского комитета по наблюдению за ходом Национальной оборонной программы, почти сразу получившего известность как «комитет Трумэна». Работа комитета заключалась в расследовании нарушений при заключении контрактов по оборонным заказам.

В июле 1944 года он и представить себе не мог, что будет работать бок о бок с Рузвельтом. Совершенно точно, что и Рузвельт не помышлял об этом. Как раз тогда он как-то сказал в разговоре:

– Я едва знаю Трумэна. Да, он бывал здесь несколько раз, но не произвел на меня особого впечатления.

Однако у влиятельных лиц правящей партии на его счет имелись другие соображения. Когда они внимательно изучили круг потенциальных кандидатов, оказалось, что у каждого полно «скелетов в шкафу». Чем выгодно отличался на их фоне Трумэн? Откровенно говоря, лидеры демократов просто полагали, что его кандидатура на роль вице-президента меньше других способна навредить Рузвельту на национальных выборах.

Трумэн несколько раз противился попыткам вовлечь его в предвыборную гонку. В конце концов он объяснил причину своего упрямства: согласно платежной ведомости, его жена Бесс получала официальное жалованье в Сенате в размере $4500 в год. Трумэн был уверен – и оказался прав, – что это всплывет, если его внесут кандидатом на пост вице-президента.

Трумэну было всего шесть лет, когда в воскресной школе Индепенденса, штат Миссури, он впервые увидел Элизабет «Бесс» Уоллес. Малыш Гарри был сражен наповал голубоглазой девочкой со светлыми волосами. Ему понадобилось пять лет, чтобы набраться храбрости и впервые заговорить с ней, хотя они вместе ходили уже в четвертый класс.

Бесс была единственной девушкой, за которой ему довелось ухаживать. Когда им было по 20, в отношении Бесс он проявлял такую же настойчивость, как и в любых других своих предприятиях, но, несмотря на это, она отвергла его предложение. И только в 1919 году, когда 35-летний Трумэн вернулся из Франции, с войны, они поженились.

На протяжении всей их совместной жизни он обсуждал с женой большинство вопросов, как личных, так и политических. Бесс даже получила от него прозвище – «Босс». Маргарет, их единственная дочь, рассказывала, что, когда ее отец выступал перед публикой, он всегда смотрел на Бесс, ожидая ее одобрения[35].

Поэтому можно сказать, что она действительно выполняла работу, числясь в штате Сената. Бесс была доверенным советником и главным спичрайтером Трумэна. Она напрямую высказывала мужу все свои соображения. Правда, одной из немногих сфер, где она не могла оказать на него влияния, была его склонность к ругательствам.

Трумэн любил вспоминать историю про то, как в одной из своих речей он несколько раз использовал слово «навоз». Во время этой речи их друг наклонился к Бесс и сказал:

– Думаю, вам стоило бы подсказать Гарри какое-нибудь более пристойное слово.

На что Бесс ответила:

– У меня ушли годы на то, чтобы заставить его говорить «навоз»[36].

Это была хорошая шутка, но Трумэн понимал, что он вряд ли сможет ею отделаться, когда люди узнают, что его жена сидит на сенатском окладе.

Однако опасения оказались напрасными. В день открытия съезда Роберт Ханнеган, председатель Национального комитета Демократической партии, пригласил Трумэна в свои апартаменты в чикагском отеле. Партийные лидеры решили дать ему возможность самому услышать телефонный разговор Ханнегана с Рузвельтом, который в тот момент находился в Сан-Диего.

– Боб, – спросил Рузвельт, – вы уже договорились с тем парнем?

– Нет, – ответил Ханнеган, – он самый упрямый осел в Миссури, с которым я имел дело.

– Отлично. Тогда скажите сенатору, что, если он хочет развалить Демократическую партию в разгар войны, вся ответственность за это ляжет на него, – ответил президент[37].

Трумэн немедленно взял трубку и после того, как выразил свою озабоченность в последний раз, сказал:

– Я всегда выполнял приказы главнокомандующего. Выполню и этот.

Рузвельт тут же словно забыл о новом кандидате. После их вступления в должность в январе 1945 года он ни разу не допустил своего вице-президента к дискуссиям на высшем уровне, особенно в вопросах подготовки и осуществления военных планов Америки в Европе и на Тихом океане.

Но все это осталось в прошлом. Сейчас был полдень 25 апреля, Трумэн сидел в президентском кресле, а в Овальный кабинет к нему вошел министр обороны Стимсон. Он вручил президенту краткую, отпечатанную на машинке докладную записку и подождал, пока Трумэн прочтет ее. Первое же предложение было как удар в лоб. «В течение четырех месяцев мы, вероятно, закончим создание самого грозного оружия в истории человечества – бомбы, способной уничтожить целый город».

В записке говорилось, что разработка оружия ведется в сотрудничестве с Великобританией, но при этом только Соединенные Штаты контролируют все ресурсы, необходимые для его создания и последующего применения. «Ни одна другая страна не сможет достичь этого в ближайшие годы».

Однако далее сообщалось, что, несомненно, через несколько лет у ряда стран, начиная с Советского Союза, появятся необходимые технологии. В самом конце Стимсон делал заключение: «Мир в своем нынешнем состоянии нравственного и технического развития, в конечном счете окажется во власти такого оружия. Другими словами, современная цивилизация может быть полностью уничтожена».

Пока Трумэн читал, через боковой вход по подземным коридорам в Белый дом провели генерал-майора армии Лесли Гровса. Он вошел в Овальный кабинет сразу, как только президент закончил читать докладную записку. В Пентагоне тщательно подготовили эту встречу. Если бы репортеры увидели Стимсона и Гровса, входящими вместе, это бы породило волну домыслов.

Уже в момент своего рождения в 1867 году Генри Стимсон был обречен стать представителем истеблишмента Восточного побережья. Выпускник Академии Филлипса в Эндовере, Йеля и Школы права Гарвардского университета, он стал военным министром еще при президенте Уильяме Говарде Тафте. В 1929 году Герберт Гувер назначил его государственным секретарем. Именно на этом посту он закрыл подразделение госдепартамента, занимавшееся дешифровкой дипломатической корреспонденции, произнеся свою знаменитую фразу: «Джентльмены не читают чужих писем».

В 1940 году он снова возглавил военное ведомство, а через год узнал о разработке атомной бомбы. В рамках Манхэттенского проекта Стимсону было поручено организовать так называемый комитет S-1.

Человеку, который сейчас вводил Трумэна в курс дела, еще не так давно, в июне 1943 года, приходилось держаться от него подальше. Тогда комитет Трумэна разнюхал кое-что и начал задавать лишние вопросы насчет оборонного проекта в городе Паско, штат Вашингтон. Стимсону пришлось лично позвонить сенатору Трумэну.

– Я хорошо осведомлен по этому вопросу. Во всем мире есть только два или три человека, которые вообще о нем знают… Все это часть очень важного секретного проекта.

Трумэн сразу уловил суть дела.

– Я понял ситуацию, господин министр. Можете больше ничего не говорить. Если вы лично заверяете, мне этого достаточно.

Теперь, в возрасте 77 лет, Стимсон выглядел уже не таким крепким, как когда-то. Будучи единственным республиканцем в кабинете Рузвельта, он, как казалось, органичнее бы смотрелся в XIX веке, нежели в двадцатом. Щегольские усы, прямой пробор посередине, хронометр на золотой цепочке в кармашке жилета. Несмотря на все свои почетные титулы и значимый пост, он предпочитал, чтобы к нему обращались не иначе как «полковник Стимсон» – в память о днях службы артиллерийским офицером во Франции во время Первой мировой войны[38]. Однако при этом никто не считал его пережитком прошлого. Стимсон продолжал оставаться весьма уважаемым и влиятельным человеком в Вашингтоне.

Генерал Гровс, находившийся здесь же, в Овальном кабинете, возглавил Манхэттенский проект в 1942 году, на этапе производства. Это был подходящий человек для такой работы. При росте 183 см он весил свыше 110 кг и выглядел довольно внушительно. Усы щеточкой дополняли его устрашающий вид. Гровс исполнял обязанности, опираясь на свои «природные качества, которые вы можете называть склонностью к деспотизму, властолюбием, наглостью, самонадеянностью или как вам заблагорассудится, но именно они позволили держать все под жестким контролем»[39].

Семья Гровса эмигрировала в Америку за восемь поколений до его рождения. Питер Гровс, его прапрадед, принимал участие в Американской революции. Свои ранние годы Лесли Гровс провел на военных базах, мотаясь по всей стране вместе с отцом, армейским капелланом. Он закончил Военную академию в Вест-Пойнте четвертым по успеваемости среди сокурсников.

Гровс делал карьеру в Корпусе военных инженеров армии США и уже курировал до этого один крупный проект – строительство Пентагона в 1941–1942 гг. На тот момент это было крупнейшее офисное здание в мире, которое обошлось бюджету в $31 млн. Здание покрывало собой более 13 гектаров земли, площадь его помещений составляла 557 тыс. кв. м, а две парковки вмещали до 8 тыс. автомобилей.

Люди, работавшие под началом Гровса, описывали его как человека безжалостного. Один из его инженеров сказал, что при общении с ним «в мозгу будто включался сигнал тревоги»[40]. Он отдавал приказы даже офицерам более старшим по чину. Некоторые называли его хулиганом, но он смог заставить военное министерство построить новую штаб-квартиру менее чем за полтора года.

Однако Пентагон, несмотря на свои размеры, померк на фоне Манхэттенского проекта. Создание атомной бомбы оказалось дьявольски сложным процессом. Прежде всего страна должна была научиться производить ядерное топливо. Затем Гровсу предстояло выяснить, как безопасно запустить процесс деления атомного ядра и вызвать цепную реакцию в нужный момент и в нужном месте. И все это требовалось провернуть в условиях полной секретности.

К апрелю 1945 года над проектом работали более 125 тыс. мужчин и женщин по всей территории Соединенных Штатов. Гровсу пришлось следить за тем, чтобы ни малейшего намека на столь масштабное предприятие не просочилось за его пределы. Информацию следовало держать в тайне и от широкой публики, и от множества любителей сплетен среди военных.

Своей нынешней работой Гровс был в некотором смысле обязан ненависти, которую Адольф Гитлер питал к евреям. В 1933 году, когда тот пришел к власти в Германии, нацистские гонения на евреев заставили бежать из страны сотни ведущих ученых, профессоров и исследователей.

Физик Лео Силард из Берлинского университета нашел убежище в Лондоне, где его осенила поистине фантастическая идея. Он предположил, что расщепление атома – мельчайшей из частиц, образующих химические элементы, – приведет к цепной реакции, которая «высвободит энергию в промышленных масштабах». Это позволило бы начинить атомную бомбу, которая была предсказана в книге Герберта Уэллса «Освобожденный мир».

Спустя пять лет группа немецких ученых подтвердила предположение Силарда, расщепив атомы урана путем их бомбардировки нейтронами. Высвободившейся в результате процесса деления ядра энергии было достаточно для создания бомбы. Но предстояло пройти еще очень большой путь от лабораторных исследований до реального поля боя.

Силард, который стал преподавателем Колумбийского университета в Нью-Йорке, и его коллега-физик Энрико Ферми доказали, что уран является элементом, наиболее подходящим для создания цепной реакции. Силард опасался, что, если немецкие ученые создадут атомную бомбу, Гитлер использует ее для достижения своей цели – мирового господства арийской расы.

Но как предупредить лидеров свободного мира об этой угрозе? Силард обратился за советом к своему старому преподавателю, тоже иммигранту, которого звали Альберт Эйнштейн.

К концу 1930-х годов этот физик германского происхождения был самым известным в мире ученым. Его имя стало синонимом слова «гений». Эйнштейн, удостоенный Нобелевской премии в 1921 году, разработал новаторские теории, которые заставили пересмотреть традиционное понимание времени, пространства, материи, энергии и гравитации. В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, Эйнштейн находился с визитом в Соединенных Штатах. Будучи евреем, он решил остаться в Америке и получил должность в новом Институте перспективных исследований в Принстоне.

Теперь Эйнштейн взялся решить вопрос, мучивший Силарда. В письме от 2 августа 1939 года он сообщил президенту Рузвельту следующее: «Одна бомба такого типа, доставленная на лодке в порт и взорванная там, вполне может разрушить весь порт вместе с прилегающими территориями»[41].

Эйнштейн проинформировал Рузвельта, что ученые в Америке и Британии уже проводят ядерные исследования, но, по некоторым признакам, Германия делает то же самое. «Мне стало известно, что Германия в настоящее время прекратила продажу урана, добытого в шахтах на территории захваченной Чехословакии». Он отметил также, что сын одного высокопоставленного немецкого чиновника стал куратором Института кайзера Вильгельма в Берлине, где в тот момент воспроизводились американские опыты с ураном.

Рузвельт серьезно отнесся к предупреждению Эйнштейна и организовал собственную «цепную реакцию». Президент учредил Консультативный комитет по урану, который должен был накапливать радиоактивные материалы для текущих исследований и разработок. Деятельность комитета оставалась довольно вялой вплоть до марта 1941 года, когда Черчилль попросил Рузвельта отдать ядерной программе «высший приоритет». Британцы активно проводили свои исследования под руководством физика Нильса Бора, но их лаборатории постоянно подвергались атакам немцев. В результате Консультативный комитет получил кодовое название S-1 и перешел под начало Гровса.

Одним из первых, кого Гровс привлек к работе, стал Оппенгеймер в роли научного руководителя. Ведущие ученые были рассеяны по всей стране, и Гровс решил собрать их на специальных объектах, где они смогли бы совместно вести разработку оружия.

Основной объем работ, согласно его плану, ложился на три объекта под кодовыми названиями X, Y и W. Каждый из них должен был специализироваться на отдельном направлении. Сами секретные базы предстояло создать с нуля. Первую, проект X, решено было разместить в штате Теннесси, в сельской местности, примерно в 25 милях к северо-западу от Ноксвилла. Инженеры и подрядчики прибыли в этот район, известный как Ок-Ридж, в феврале 1943 года и построили исследовательские лаборатории, офисные здания и дома для сотрудников, защищенные заборами и постами охраны. Проект X представлял собой обогатительную фабрику – источник оружейного урана для атомных бомб. Здесь рабочие при помощи цепной реакции кропотливо выделяли из тонн урана крошечные порции изотопов урана-235. Чтобы заполнить ураном-235 один блок объемом с бутылку, требовались тысячи тонн сырья. Обогащенный уран хранили в неприметном искусственном гроте неподалеку от заброшенной фермы. Гровс хотел накопить как можно больше радиоактивного вещества, поэтому он построил в Ок-Ридже первый в мире графитовый ядерный реактор. В нем использовали уран для создания второго вида ядерного топлива – плутония. Плутоний-239 имел больший взрывной потенциал, чем его исходный элемент. В природе плутоний встречается редко, а расщепляемый плутоний-239 в принципе не имел другого применения, кроме ядерных взрывов. За несколько месяцев Ок-Ридж создал немалый запас урана-235 и плутония-239, но Манхэттенскому проекту требовалось больше. В сентябре 1944 года в Хэнфорде, штат Вашингтон, построили объект W – еще одну обогатительную фабрику. Внезапно Соединенным Штатам понадобился уран, причем в большом количестве.

Единственные известные месторождения в Штатах находились в Скалистых горах на территории Колорадо, но их было слишком мало. Гровс обратился к Бельгийскому Конго. Бельгия капитулировала перед нацистами в 1940 году, но ее колония все еще оставалась на стороне союзников. В 1943 году Корпус военных инженеров армии США стал предоставлять бесплатные услуги по строительству для бельгийской горнодобывающей компании, которой принадлежали урановые рудники в Конго.

Следующим шагом Гровса, располагавшего теперь запасом топлива, был поиск места для сборки бомбы. Оппенгеймер предложил Гровсу Лос-Аламос, где провел часть своего детства. Отдаленная местность подходила идеально, и вскоре там выросла лаборатория по исследованию и созданию атомного оружия – объект Y.

В целом Оппенгеймер и Гровс ладили друг с другом, но генерал настаивал на том, чтобы гражданские служащие в Лос-Аламосе работали в условиях полной секретности и были по-военному расторопны. Его бесцеремонность задевала многих независимо мыслящих ученых, которые боялись его визитов в Лос-Аламос. Неприязнь была взаимной: со своей стороны, Гровс считал ученых «детьми, чокнутыми и надменными».

– Я – импресарио грандиозной оперы с бюджетом в два миллиарда долларов и тысячами капризных звезд, – говаривал Гровс[42].

И вот сейчас, 25-го апреля, в Овальном кабинете эта «опера» приблизилась к своей премьере. Генерал Гровс вручил президенту доклад на 24 страницах, который описывал деятельность комитета S-1 во всех деталях. Трумэн читал свой экземпляр, а Стимсон и Гровс изучали второй.

Доклад начинался с раздела «Цель разработки»: «Успешная разработка атомной бомбы предоставит Соединенным Штатам оружие колоссальной силы, которое должно стать решающим фактором быстрой победы в текущей войне и сохранения жизней и материальных ценностей американцев».

Гровс детально описывал невообразимую силу нового сверхоружия: «По оценкам, взрывная мощность каждой бомбы составляет от 5 тыс. до 20 тыс. тонн в тротиловом эквиваленте, а в дальнейшем возможно увеличение и до 100 тыс. тонн».

В докладе Гровса была подробно объяснена природа взрывной силы расщепленного атома, описан процесс изготовления бомбы и рассказана история Манхэттенского проекта с момента его возникновения в 1939 году до перехода к производственному этапу с «чрезвычайными мерами безопасности», принятыми для сохранения полной секретности операции.

Далее шел раздел «Зарубежная деятельность». Согласно представленной в нем информации, с 1943 года Советский Союз проявлял «большой интерес к нашей работе, а его дипломаты, информаторы и шпионские группы в Соединенных Штатах прилагали усилия для получения конкретной информации о проекте».

Что касается Германии, то в докладе отмечалось большое количество немецких ученых, работавших в области атомной энергии, и сообщалось, что с 1941 года стали поступать сведения о том, что Германия «собирается применить атомную бомбу огромной силы». Но, поскольку теперь нацистский режим приближался к краху, авторы доклада констатировали, что «у Германии уже не будет возможности использовать атомную бомбу в этой войне».

Завершался доклад следующим выводом: «Атомная энергия под контролем миролюбивых стран должна обеспечить мир во всем мире на грядущие десятилетия. В случае же ее злонамеренного использования она способна привести к уничтожению нашей цивилизации».

Дочитав, Трумэн засыпал Стимсона и Гровса вопросами. Его потрясло то, что такой крупный и дорогостоящий проект, включающий производственные объекты по всей стране, до сих пор оставался в секрете. Он спросил, когда бомба сможет быть приведена в боевое состояние, и Стимсон повторил то, что уже было написано в докладе: «В течение четырех месяцев».

Трумэн понимал, что бомба сможет резко приблизить окончание войны. Но его беспокоили также непосредственное влияние, которое она окажет на международные отношения, особенно между американцами и русскими, и долгосрочные последствия для всей планеты.

Во время чтения доклада Трумэн несколько раз застревал на технических подробностях, а прочитав, сказал, что его трудно усвоить в один присест.

– Я не люблю читать бумаги, – пожаловался он.

Гровс ответил, что упростить итоговый доклад невозможно.

– Мы не сможем рассказать вам еще более сжато. Это действительно большой проект[43].

При этих словах последние сомнения президента в том, поддерживать ли деятельность комитета S-1, рассеялись.

Вся встреча, включая чтение доклада, заняла около 45 минут. Трумэн решил не сохранять свою копию, посчитав это «нецелесообразным».

После встречи Стимсон покинул Овальный кабинет и отправился домой, чтобы, как всегда, вздремнуть после обеда. Президент же, потрясенный тем, что узнал только что, продолжал размышлять над пугающим предупреждением Стимсона: бомба может оказаться «настолько мощной, что в конечном счете уничтожит весь мир».

Трумэну стало страшно.

Обратный отсчет:

90 дней

8 МАЯ 1945 г.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Овальный кабинет был битком набит американскими и британскими генералами, членами Кабинета, газетчиками и радиокорреспондентами. Тут же находились жена и дочь президента. Через 10 минут, ровно в 9:00, должны будут включиться микрофоны и Трумэн сделает важное заявление для страны.

Обычно сдержанная на подобных мероприятиях публика гудела в предвкушении. Трумэн обменивался шутками с журналистами. Да, он встретил свой 61-й день рождения, но не эта новость главная. Хорошо, он зачитает им свое обращение прямо сейчас, но они все равно ничего не смогут отправить в редакции, пока он не выйдет в эфир.

– Расслабьтесь, у вас еще будет куча времени, – сказал президент[44].

Репортеры засмеялись. Трумэн театрально откашлялся и громко зачитал:

– Немцы сдались. Война в Европе окончена.

Это не стало новостью ни для кого из присутствующих. Прошел почти год с того дня, как союзники штурмовали пляжи Нормандии и устремились к Берлину с запада, пока Советский Союз наступал с востока.

Германия уже была на грани поражения – в марте союзники форсировали Рейн и проложили прямой путь к восточным землям и Берлину. Но Гитлер отказывался капитулировать. Генерал Эйзенхауэр как в воду глядел, сказав: «Никто не знает, как поведет себя немец на своей территории. Пока он сохраняет упорство».

Нацисты крепко удерживали последние рубежи на своей земле. В ожидании финального сражения Гитлер окопался в бетонном бункере, спрятанном на глубине 17 м под его канцелярией в Берлине.

К началу апреля силы союзников захватили промышленные центры на реке Рур. В результате интенсивных бомбардировок в руины превратились целые города. 16 апреля американские части достигли Нюрнберга – места проведения массовых митингов нацисткой партии, на которых Гитлер произнес самые безумные из своих речей. Он приказал отстоять Нюрнберг любой ценой, но город пал спустя четыре дня, 20 апреля, прямо в день рождения фюрера.

По мере продвижения к Берлину союзники встречали все больше свидетельств подлинного зла Третьего рейха: десятки концентрационных лагерей – фабрик смерти, где нацисты уничтожили миллионы евреев, цыган, гомосексуалистов и прочих «нежелательных» лиц. Их убивали в газовых камерах, вешали, морили голодом, избивали до смерти. Тела изможденных узников складывали, как дрова.

30 апреля, когда на бункер падали бомбы, Гитлер и Ева Браун, его многолетняя подруга, ставшая за день до этого женой, совершили самоубийство. (Позднее немецкие солдаты сожгли их тела в саду канцелярии.) Неделей позже Германия капитулировала. В ночь на 7 мая фельдмаршал Вильгельм Кейтель подписал акт о безоговорочной капитуляции и приказал немецким частям сложить оружие.

И вот сейчас для Трумэна настало время сообщить эту новость своей уставшей от войны стране. Толпа чиновников и репортеров направилась из Овального кабинета в Дипломатическую приемную, откуда Рузвельт столько раз выходил в эфир. Теперь пришла очередь Трумэна, дождавшись сигнала, зачитать свою речь.

– Это торжественный и радостный час. Очень жаль, что Франклин Делано Рузвельт не дожил до этого дня, – начал президент[45].

Он напомнил американцам об огромной цене, которую заплатили союзники, чтобы «освободить мир от Гитлера и его кровавой шайки».

– Давайте не будем забывать… о той скорби и душевной боли, которые переживают сегодня во многих наших домах… Отдать свой долг нашему Господу, нашим погибшим и нашим детям мы сможем только трудом, неустанным посвящением себя той ответственности, которая легла на нас.

Если бы я мог дать вам девиз на ближайшие месяцы, этим девизом стало бы слово «работа». Работа и еще раз работа. Мы должны работать, чтобы закончить войну. Пока что мы победили только наполовину.

Трумэн напомнил американцам, что, хотя война в Европе и завершена, Дальний Восток «остается в рабстве у вероломных японцев. Наш ратный труд завершится только тогда, когда безоговорочно капитулирует последняя японская дивизия».

На этом речь Трумэна была окончена. Все обращение заняло 2,5 минуты.

Десятки миллионов американцев, слушавших эту речь, сразу по ее завершении, не сговариваясь, вышли на улицы, чтобы отпраздновать победу. Бары открылись в этот день раньше обычного и тут же заполнились посетителями. Незнакомые люди на радостях обнимались и плакали. По всей стране выходили специальные выпуски газет с кричащими заголовками. «День Победы в Европе настал. На очереди – Япония»[46] (Pittsburgh Press), «Япошкам примеряют погребальное кимоно»[47] (Hattiesburg American, Миссисипи). Шапка нью-йоркской Daily News на их фоне выглядела просто и лаконично: «Все в прошлом»[48].

ОК-РИДЖ, ШТАТ ТЕННЕССИ

Рут Сиссон услыхала возгласы, доносившиеся с проходной огромного оборонного завода в Ок-Ридже. Она спросила, что там за шум, и кто-то крикнул ей в ответ, пробегая по коридору:

– Нацисты капитулировали!

– Ну разве это не чудо? – просияла женщина, работавшая рядом.

– Верно, чудо, – повторила за ней Сиссон. – Слава богу!

Сердце Рут затрепетало. Ее дорогой Лоуренс, насколько она знала, воевал сейчас в Германии. Может быть, он вернется домой? Теперь армии не понадобится так много солдат, ведь Германия повержена. Хотя война на Тихом океане все еще идет. Судя по тому, что пишут в газетах и говорят по радио, там еще далеко до победы.

Рут хотелось ликовать вместе со всеми, но в ее мысли закрались тревожные опасения. Что, если японцы не сдадутся? Что, если Соединенные Штаты решат вторгнуться в Японию? Что, если людей, которые уцелели в Европе, отправят туда? Ее радость была омрачена тревогой. В тот момент Рут не знала, что она работает над секретным оружием, – тем самым, которое сможет закончить войну и спасти жизнь ее парню. Оно было настолько секретным, что рабочих предупредили: никаких вопросов. Просто приходите на завод, делайте что должны и уходите домой.

И пока все вокруг торжествовали, Рут, вспомнив слова президента, вернулась к работе – она отслеживала показания приборов гигантской машины, установленной в цехе. Работа, хоть и скучноватая, но успокаивала и отвлекала ее от тревог.

Парень Рут, Лоуренс Хаддлстон, обычно писал ей два-три раза в неделю, но с тех пор, как его отправили в зону боевых действий, письма стали приходить реже. Лоуренс был военным медиком. Он успел побывать в самых кровопролитных сражениях на западном фронте, включая высадку в Нормандии и битву в Арденнах.

Арденнская операция стала последним наступлением Германии в ходе войны. Она продолжалась шесть зимних недель, с 16 декабря 1944-го по 25 января 1945 года. Тридцать немецких дивизий атаковали измотанные боями американские части в 136 км от дремучего Арденнского леса в Бельгии. Гитлер планировал вбить клин – расколоть надвое передовые силы союзников, и ему это почти удалось. Американская армия все-таки разгромила немцев, но ценой 100 тыс. убитых и раненых.

Служба Лоуренса заключалась в спасении тех, кого еще можно было спасти. Рут боялась, что ужасы войны наложат свой отпечаток на ее возлюбленного. Ведь он был таким спокойным и чутким. В своих письмах он почти ничего не писал о работе или о войне, зато всегда расспрашивал ее о доме, о ней самой. Что она делала в эти выходные? Как поживают ее мать и отец? Рут отвечала на письма сразу, стараясь быть оптимистичной. Она рассказывала о новых песнях, которые слышала по радио, о фильмах, семейных обедах, репетициях хора. Она просила Лоуренса по возможности беречь себя, чтобы, как только он вернется с войны, они смогли начать совместную жизнь.

Но за последние недели Рут не получила ни одного письма. Ее сердце трепетало еще и в надежде, что этот великий для Америки день станет счастливым и для нее. Может быть, дома ее ждет письмо?

Когда смена закончилась, Рут торопливо зашагала к автобусной остановке у проходной. Снаружи автобус представлял собой не что иное, как фургон для скота, который тащил за собой грузовик. Внутри фургон был оборудован скамейками и печкой. Когда он подъехал, из него высыпали рабочие следующей смены, а Рут забралась внутрь и села на скамейку. Все пассажиры обсуждали утреннюю новость.

По дороге Рут смотрела на весенние цветы вдоль обочины грязной узкой дороги, на деревья с распускающейся листвой. Автобус периодически останавливался, чтобы выпустить людей, то у ворот фермы, то у извилистой тропинки, исчезающей где-то в холмах. Рут не переставала думать о Лоуренсе. Где он сейчас? Что делает?

В ее биографии не было ничего особенного. Она выросла в Оливер-Спрингс, маленьком городке неподалеку от Ноксвилла. В 1943 году окончила школу, переехала в соседний Клинтон и устроилась на чулочно-носочную фабрику. Жила она в пансионе на Мэйн-стрит в одном квартале от места работы. Из заработанных денег откладывала на колледж, куда мечтала поступить, чтобы стать учительницей.

Рут была довольно высокой девочкой, выше многих сверстниц. Каштановые волосы до плеч она завивала и убирала назад, из-за чего казалась старше своих 17 лет. Ей так нравились платья и губная помада, но позволить себе все это она смогла, лишь когда доросла до вечерних прогулок.

Как-то, нарядившись, с лучшей подругой Челси Дэвис они пошли на вечерний сеанс в кинотеатр «Ритц», а затем заглянули в семейную аптеку Хоскинсов, где был буфет с газированной водой и можно было подкрепиться. Все места возле стойки были уже заняты, и девушки поспешили сесть за единственный пустой столик поодаль. Вскоре к ним подошли два приветливых молодых человека.

– Вы не будете против, если мы сядем рядом? – спросил один из них, представившись Лоуренсом.

Девушки были не против, и вскоре все четверо уже болтали, поглощая гамбургеры и картошку фри.

Рут частенько вспоминала песни, которые в тот вечер выдавал музыкальный автомат: «In the Blue of the Evening» Фрэнка Синатры и «Taking a Chance on Love» Бенни Гудмена. Они поболтали о фильме, о работе, об общих знакомых. Лоуренс Хаддлстон был симпатичным парнем: рост под 1,75, грудь колесом, короткая стрижка, сильные руки и широченная улыбка.

Рут согласилась встретиться с ним следующим вечером.

Они посмотрели тот же фильм, что и накануне, а потом долго гуляли по Мэйн-стрит. Стояла безоблачная летняя ночь. Небо было усыпано звездами. Они шатались по улице и рассказывали друг другу о себе. Рут была старшая из семи детей и при этом единственная в семье девочка. Ее отец заведовал лесопилкой и держал небольшую ферму, где рядами росли помидоры, картошка и кукуруза. Во время Великой депрессии он подкармливал овощами с этого огорода работников лесопилки. Как старшая из детей, Рут помогала родителям сажать рассаду, пропалывать грядки и собирать урожай, доить коров и заготавливать сено. Это была трудная, напряженная жизнь. Рут мечтала о чем-то лучшем. Колледж мог стать для нее билетом в светлое будущее.

Лоуренс в ответ рассказал, что ему довелось поучиться в колледже. Он играл в американский футбол и получил стипендию в Уэслианском колледже в Теннесси, где выступал нападающим. Это было здорово, но потом умер его отец, оставив мать одну с пятью детьми: братом и четырьмя сестрами. Брат пошел служить в военно-морской флот, а Лоуренс бросил колледж и пошел работать на алюминиевый завод Alcoa, чтобы обеспечить семью.

Они помолчали. Затем Лоуренс сказал, что его отца доконало горе. Так же как и у отца Рут, у него была ферма, которая позволяла им выжить. Но администрация долины Теннесси воспользовалась правом государства на принудительное отчуждение частной собственности, чтобы построить водохранилище и плотину Норрис Дам. Это был один из амбициозных проектов Рузвельта по выводу страны из депрессии. Плотина обеспечила электричеством земли по эту сторону Великих Дымных гор, но тяжелый осадок на душе остался. Его отец выстроил новую ферму, но правительство отобрало и ее – на этот раз она оказалась на месте будущего оборонного завода в Ок-Ридже, который «возник в одночасье».

– Они вернули ему гораздо меньше, чем земля стоила на самом деле, – сказал Лоуренс.

Он взял Рут за руку. Она почувствовала, что настал момент для чего-то важного.

– Я только что получил повестку на призывной пункт, – произнес он.

Рут замерла.

– Меня еще не призвали. Я даже не знаю, когда это произойдет, но все равно боюсь, – сказал Лоуренс. – Не войны. Я боюсь за мать. Она не очень хорошо себя чувствует, а, чтобы растить девочек, ей нужны деньги, которые я получаю на заводе.

Именно в этот момент в сердце Рут затеплилась любовь к Лоуренсу. Мужчина, который так печется о своей маме, не может быть плохим человеком!

– Думаешь, мы когда-нибудь еще встретимся? – спросил он.

Рут ответила не колеблясь:

– Да, мне бы этого хотелось.

Они стали встречаться. Лето сменила осень, а они все так же могли гулять по Мейн-стрит ночи напролет, распевая веселую песенку Бинга Кросби «Oh, What a Beautiful Morning». Иногда по вечерам они ездили в Ноксвилл на большом черном «шевроле» Лоуренса.

После Дня благодарения стало известно, что Лоуренса призовут в январе. Для Рут настало время привести его в свой дом и познакомить с семьей. Матери Рут, Беуле Мэри Сиссон, не нравились парни, с которыми встречалась дочь, но Лоуренса она полюбила. Он был покладистым и ответственным. Родители Рут благословили их.

В ночь перед тем, как отправиться на призывной пункт, Лоуренс предложил Рут выйти за него замуж, когда он вернется с войны.

– Мне надо об этом подумать, – сказала она.

Ответ был приготовлен заранее. Ведь хотя она и любила Лоуренса, но еще не достигла совершеннолетия. Нет, пока она не была готова к замужеству.

Лоуренс пообещал ей, что не откажется от своих намерений. Он будет настойчивым, пока не услышит «да».

Когда в армии выяснилось, что в колледже Лоуренс изучал анатомию, его отправили на курсы военных медиков. В марте 1944-го он написал Рут, что его отправляют в Европу. Сможет ли она приехать на военную базу недалеко от Гадсдена, штат Алабама, чтобы проводить его?

Рут спросила у отца разрешения. Тот согласился при условии, что она возьмет в провожатые брата.

И вот ранним утром Рут и ее брат сели в автобус транспортной компании Greyhound и провели в пути целый день. Рут была так взволнована, что тараторила без умолку. Она рассказала брату о своих страхах, о том, как переживает за Лоуренса. В новостях можно было услышать, что части союзников находятся в Северной Африке, в Италии, на Сицилии, но эти названия ни о чем не говорили большинству людей в аграрных районах Теннесси. Неужели Лоуренса пошлют воевать в одно из этих мест? А затем, рано или поздно, его отправят во Францию, потом в Германию. Об этом было даже подумать страшно.

Когда они вышли из автобуса, Лоуренс уже ждал их. В коричневой униформе он выглядел очень эффектно. Улицы были запружены солдатами. Рут с братом на два дня остановились в отеле, в центре города. Лоуренс показывал им окрестности, водил в рестораны, в кино (на комедии), пытался подшучивать над страхами Рут, которые он читал на ее лице. Он уверял, что с ним все будет хорошо, что у него, в отличие от некоторых парней, нет дурных предчувствий. Но ей этого было недостаточно. За столиком в кафе Рут пристально посмотрела ему в глаза.

– Ты должен поберечь себя, – сказала она.

– Хорошо, поберегу, – кивнул он.

Свидание пролетело быстро. На автобусной станции, когда пришло время прощаться, Рут почувствовала застрявший в горле ком. Она не знала, увидятся ли они еще когда-нибудь. На глаза наворачивались слезы, но она не позволяла им течь, чтобы Лоуренс не увидел, как она плачет. Они обнялись и поцеловались.

– Увидимся, когда я вернусь, – мягко произнес он.

– Я люблю тебя, – сказала Рут.

Она отвернулась и прошла в автобус мимо водителя. Упав на сиденье, она зарыдала в голос. Брат сел рядом с ней и обнял за плечи.

Лоуренс писал часто. Он отважился и тоже стал использовать в письмах заветное слово.

«Я знаю, милая, нас разделяют огромные расстояния, но сердца наши рядом. И, может быть, скоро мы тоже окажемся вместе. С каждым днем я люблю тебя все сильнее. Держи свой подбородочек выше, любовь моя. Ради меня», – написал он 9 июля 1944 года.

Время шло. Рут получала письма, иногда – посылки. Однажды он прислал флакон изысканных французских духов D'Orsay Pino-Nice. Благоухать ей особо было негде и некогда, но всякий раз, когда она открывала флакон, то думала о своем любимом на далекой войне.

Однако не все было так романтично. Когда умерла мать Лоуренса, известить его об этом пришлось Рут. Он взял с нее обещание написать ему, «если что-нибудь случится с матерью». И вот она сдержала слово. В тот момент, когда она писала ему письмо с печальным известием, что-то странное произошло в ее душе. Рут внезапно поняла, что не сможет жить без этого человека. Она полюбила его очень глубоко. С легким сердцем она написала, что согласна стать его женой, когда он вернется.

Тем временем до Рут дошли слухи, что можно получить новую работу. Неподалеку почти мгновенно вырос целый город, вмещавший 30 тыс. человек. Это был какой-то военный завод. Никто о нем ничего не знал, кроме того, что прямо сейчас туда требуется очень много рабочих. Вместе с отцом Рут пришла устраиваться в Ок-Ридж в августе 1944 года.

Первое, на что она обратила внимание, – это усиленная охрана. В глухом заборе протяженностью в несколько миль было семь пропускных пунктов, через один из которых они и вошли. Отцу дали работу в механическом цехе где-то на просторах этого огромного комплекса. Рут тоже получила место, но никто так и не сказал ей, в чем будет заключаться ее работа. Об этом она узнала только в свой первый рабочий день.

Тогда ее начальник сказал, что все они пришли сюда, чтобы помочь выиграть войну, но рассказывать об этом никому нельзя. Впрочем, Рут уже и так догадалась. Возле проходной стоял здоровенный билборд с изображением Дяди Сэма с закатанными рукавами и трех обезьян, закрывающих себе лапками глаза, уши и рот. Снизу была надпись следующего содержания:

Все, что ты видишь здесь,

Все, что ты делаешь здесь,

Все, что ты слышишь здесь,

Пусть и останется здесь,

Когда ты уходишь отсюда.

Рут была назначена оператором в «кубикл». Но «кубиклы» на заводе даже близко не напоминали те, что заполняли офисы по всей Америке. Ок-Риджский «кубикл» представлял собой высокий крутящийся стул перед одним из 1152 калютронов – специальных машин, которые обеспечивали электромагнитный процесс обогащения урана. Рут наблюдала за важным этапом создания атомной бомбы, но ей об этом никто не сказал. Операторы понятия не имели, что производили машины, которыми они управляли. Как в старом анекдоте про военных: «У меня работа до того секретная, что я и сам не знаю, чем занимаюсь».

Сами калютроны имели высоту около 2,5 м, возвышаясь от пола до потолка. Каждый из них был снабжен такой же высокой панелью управления со множеством датчиков, тумблеров и кнопок регулировки – совсем как в кабине пилота. Рут научили обращаться с приборами: если стрелки начнут сильно отклоняться влево или вправо, ей следовало «вернуть их туда, где им полагается находиться».

Женщины работали по восемь часов: иногда в дневные, но чаще в вечерние и ночные – «кладбищенские», как они их называли, – смены. За машинами наблюдали 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Рут сразу подметила, что все операторы, как и большинство работников этого сектора, были юными девушками, недавно окончившими школу. Каждая сидела на своем стуле и внимательно следила за неведомыми приборами.

Постепенно странная работа превратилась в рутину. Выйти на смену, пройти через пост охраны, отметиться у начальника, пройти в «кубикл», в течение восьми часов поддерживать баланс стрелок на циферблатах. Когда Рут не могла справиться с этим, она звала начальника. Если и он не мог, калютрон выключали и вызывали техников.

Все, что от нее требовалось, – внимательно следить за приборами. Рут понятия не имела, что за машина стоит перед ней, что означают все эти показания и что происходит, когда она возвращает стрелки на место. Это ее не касалось. Да ей и самой было все равно.

Калютрон был создан всего за несколько месяцев до этого в Калифорнийском университете в Беркли Эрнестом Лоуренсом. Первыми операторами опытных образцов машины были ученые со степенями. Вначале возникли сомнения по поводу того, что женщины без специального образования и подготовки смогут управлять таким оборудованием. Но генерал Гровс быстро обнаружил, что девушки справляются с этой работой даже лучше ученых. Физики были слишком озабочены выяснением того, какой атомный процесс вынудил отклониться стрелку в очередной раз, тогда как «калютронные девушки» при возникновении проблемы просто звали начальство. Оказалось также, что они лучше справляются с регулировкой приборов – ученые возились с этим куда дольше.

Работа помогала Рут рассеять тревогу. Наблюдение за калютроном просто не оставляло времени для мрачных мыслей.

Но война собирала свою жатву и в Теннесси. Недавно Рут побывала на похоронах своего друга детства, рядового Вирджила Гудмена, погибшего в Европе. Вместе они бегали по школьному двору, играли в «цепи кованые», вместе пели в церковном хоре. Закрывая глаза, Рут теперь видела убитую горем семью Вирджила у его могилы на Батлерском кладбище.

Рут не хотелось быть суеверной, она старалась не думать о худшем, но это было сильнее ее. В минуты уединения на заводе или перед сном в своей постели, она шептала молитву: «Боже, спаси и сохрани Лоуренса. Не дай ему погибнуть».

Автобус резко затормозил прямо у почтового ящика. Рут спрыгнула на землю и вынула из него несколько писем. От Лоуренса ничего не было. Она вздохнула и пошла по тропинке ко входу в дом. Солнце садилось. Небо полыхало оранжевым, красным, пурпурным. Прохладный ветерок доносил запахи сосны и жасмина. Но Рут не замечала всего этого. В ее голове крутился один и тот же вопрос: «Где ты, мой милый Лоуренс?»

Ей оставалось только надеяться, что сейчас он не на пути к Тихому океану.

Обратный отсчет:

70 дней

28 МАЯ 1945 г.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Полковник Тиббетс сидел в кресле и тихо закипал от злости, пока генералы занимали свои места на этом важном совещании в Пентагоне. Где Безер, черт его дери? Кто-нибудь обязательно спросит о радаре – например, сможет ли враг на расстоянии отключить предохранители и активировать бомбу. Ответить на этот вопрос не мог никто, кроме Безера, его главного специалиста по радиолокации.

Тиббетс понимал, что они должны проработать каждую деталь, суметь ответить на любой вопрос. Бомба должна быть испытана до окончания грядущей Потсдамской конференции – встречи на высшем уровне с участием Трумэна, Черчилля и Сталина. Ведь «гаджет» был не просто оружием. Ему отводилась роль фигуры, может быть, даже ферзя, на шахматной доске глобальной политики.

Теперь, когда Германия капитулировала, три лидера намеревались встретиться, чтобы определить границы новой послевоенной Европы. Этот вопрос обсуждался в феврале 1945 года в Ялте. В ходе той недельной конференции Сталин пообещал Рузвельту и Черчиллю, что после разгрома Германии Россия объявит Японии войну. И хотя лидеры продолжали совместные боевые действия на Тихом океане, напряженность в отношениях между тремя державами нарастала. Черчилль настаивал на свободных и честных выборах в Восточной Европе, но Сталин противился этому. Он не желал уходить из тех частей Восточной Европы, которые его войска отвоевали у Германии. Союзники опасались, что Сталин никогда не покинет эти страны, и это сможет стать причиной нового конфликта.

Действующее ядерное оружие могло дать Соединенным Штатам мощный козырь, когда переговоры возобновятся. Никто заранее не знал наверняка, сработает ли атомная бомба, но Тиббетс, Гровс и Оппенгеймер были уверены, что испытания пройдут успешно. Опережая события, они даже разработали план применения бомбы в боевой обстановке.

По этой причине Тиббетс и находился здесь, в конференц-зале Пентагона. Вместе с другими он сидел за столом совещаний и ждал начала встречи, чтобы продолжить обсуждение чудовищных по своей сути вопросов. Какой из японских городов принести в жертву? Что нанесет наибольший урон военным и окажет самое сильное психологическое воздействие на японскую империю?

Комитет по утверждению целей уже дважды заседал в мае в лос-аламосском офисе Оппенгеймера. Все соглашались с тем, что первый атомный взрыв должен быть достаточно эффективным, чтобы важность этого оружия по достоинству оценили во всем мире. Члены комитета изучили места, по которым союзники еще не наносили бомбовые удары, – нетронутые процветающие города, которые японцы считали стабильными и безопасными.

Было выбрано пять возможных целей.

КИОТО. Согласно меморандуму Комитета, прежняя столица Японии была промышленным городом с населением в 1 млн человек. «Это место эвакуации множества людей и предприятий из разрушенных районов. С психологической точки зрения преимущество заключается в том, что Киото – интеллектуальный центр Японии, где люди способны лучше осознать значение такого оружия»[49].

ХИРОСИМА. Важный армейский склад и грузовой порт в центре промышленного района. «Размеры города таковы, что большая его часть может быть существенно повреждена. Расположенные по соседству холмы позволят сфокусировать взрыв, что значительно увеличит разрушительный эффект».

ИОКОГАМА. «Важный урбанизированный промышленный район, который до сих пор не подвергался бомбардировкам. Здесь сосредоточено производство самолетов, станков, электрооборудования, а также доки и нефтеперерабатывающие заводы».

КОКУРА. Один из крупнейших арсеналов Японии, который окружен городскими промышленными предприятиями. «Арсенал предназначен для легкой артиллерии, противовоздушной обороны и защиты прибрежных плацдармов».

НИИГАТА. Стратегически важный портовый город. «Его значение возрастает по мере разрушения других портов».

На первом заседании, как только военный министр Стимсон увидел список, то сразу вычеркнул из него Киото. Он питал нежные чувства к этому городу, некогда посетив его и сохранив в своей памяти как «святыню японского искусства и культуры».

В этот понедельник Комитет по утверждению целей собрался вновь. Ровно в 9 утра Тиббетс увидел генерала Томаса Фаррелла, заместителя Гровса, входившего со своей командой в конференц-зал. Один из офицеров плотно закрыл за собой высокие двери и раздал толстые папки с описанием потенциальных целей. Каждая из них содержала крупномасштабные карты объектов, фотографии разведки, сопутствующие данные, а также планы спасательных мероприятий в воздухе и на море – на случай если в ходе операции что-то пойдет не так.

В это время лейтенант Джейкоб Безер, о котором Тиббетс не знал уже что и думать, громыхая сапогами взлетел по лестнице и остановился, переводя дыхание, в холле, в нескольких метрах от конференц-зала. Тиббетс дал ему недельный отпуск для поездки к родным в Балтимор, но взамен взял клятву, что он прибудет на совещание ровно в 9:00. Безер успел на утренний поезд, но тот ехал дольше обычного. Затем на вокзале Юнион-Стейшн пришлось долго искать такси. Несмотря на это, Безер опаздывал всего на 5 минут. Он уже подходил к дверям конференц-зала, когда его остановила охрана словами: «Запретная зона».

Офицер Женского корпуса армии США вышла на шум из приемной. Должно быть, Безер ошибается. Лейтенанту нечего делать на совещании «всех этих шишек»[50].

Безер настаивал на своем, но у нее тоже был приказ, и она не отступала.

– Выпейте кофе, расслабьтесь и вы забудете, что когда-то вообще сюда приходили, – сказала она.

Но вместо этого Безер уселся в приемной. Он знал, что не сможет войти в зал, что Тиббетс находится там и что сейчас он его проклинает. Когда заседание окончится, полковник устроит ему разнос.

«Опять влип, и, как всегда, не по своей вине», – подумал Безер.

Низкорослый, худой, с карими глазами и такими же по цвету волосами, зализанными назад и разделенными пробором, Безер был очень неглуп и выделялся как яркая личность. По каждому вопросу он имел свое мнение, но при этом старался быть рубахой-парнем и ладить со всеми. Ему приходилось нелегко в отряде с таким количеством альфа-самцов.

Сейчас Безер нервно теребил фуражку и пытался представить, о чем говорят в конференц-зале. Он надеялся, что до официального выговора не дойдет, – ведь до операции с его участием оставалось всего ничего. Когда нацистская Германия напала на Польшу, Безер был еще слишком юн, чтобы отправиться в армию без согласия родителей. Тогда он напомнил матери и отцу их собственную романтичную историю про то, как медсестра по имени Роза влюбилась в раненого солдата по имени Николас в интерьерах госпиталя Первой мировой.

Но родители все равно сказали «нет», и Безер продолжил обучение в Университете Джона Хопкинса на факультете машиностроения. Днем он с головой погружался в книги, а вечерами подолгу засиживался с приятелями в балтиморских барах. Он вспомнил, как провел субботний вечер 6 декабря 1941 года, обильно заливая устрицы мексиканским пивом и канадским виски[51].

На следующий день после обеда Джейкоб все еще мучился от похмелья в своей кровати, когда отец распахнул дверь его комнаты и закричал:

– Пёрл-Харбор атакован! Мы объявили войну Японии.

Безер выполз в гостиную, где родители слушали радио. Комментатор Ганс фон Кальтенборн сообщал, что японцы без предупреждения нанесли массированный удар.

– Соединенные Штаты атакованы, и они смогут ответить на эту атаку, – сказал голос из радио[52].

Безер тут же принял решение: он подаст документы в Воздушный корпус Армии США. Ему еще не исполнился 21 год, но на этот раз родители выразили готовность подписать бумаги.

На следующее утро он прибыл на призывной пункт и обнаружил там длинную очередь из парней с точно таким же намерением. Закончив в октябре 1942 года курс базовой подготовки, он получил звание второго лейтенанта. В своем выпуске, насчитывавшем 250 курсантов, Безер был одним из лучших. Однако, вместо того чтобы отправить воевать, командование послало его во Флориду – осваивать новое секретное оборудование под названием «радар».

Радиолокационные станции для поиска удаленных объектов и измерения расстояния до них стали важным оружием на этой войне. Сражения все чаще выигрывал тот, кто первым обнаруживал вражеские самолеты, корабли или подводные лодки. Чтобы добиться в этом преимущества, британские и американские ученые совместно разработали технологию радиолокации, которая позволяла «видеть» на сотни миль даже ночью.

Радар посылал в пространство радиоволны и анализировал их отражение после того, как они сталкивались с каким-нибудь объектом – на воде, под водой или в воздухе. В начале войны Англия использовала радары, чтобы построить сеть эффективной противовоздушной обороны. Это дало преимущество в период сражения за Британию, когда самолеты немецких люфтваффе пытались бомбежками сломить упорство англичан. Радиолокационная система позволяла не только обнаруживать приближавшиеся вражеские самолеты, но и оценивать расстояние до них, определять количество машин, их направление и высоту полета.

Радар имел еще одно важное применение, непосредственно связанное с атомной бомбой. В первые годы войны артиллерийские снаряды оснащались ударными взрывателями. Они представляли собой небольшие запалы, которые срабатывали, когда снаряды попадали в цель, и подрывали основную часть взрывчатки, разлетавшейся облаком шрапнели. Но затем был изобретен радиолокационный взрыватель, который представлял собой блок в наконечнике снаряда с миниатюрным радаром внутри. Бомбы и артиллерийские снаряды, использующие радиоволны для определения расстояния до объекта, могли быть взорваны в воздухе до того, как они столкнутся с целью поражения, и это позволяло покрыть смертоносной шрапнелью бóльшую площадь. Если говорить о самолетах, в которые сложно попасть из зенитки, то радиолокационный взрыватель превращал промах в попадание.

Инженеры в Лос-Аламосе пытались сконструировать радиолокационный взрыватель для атомной бомбы. Снабженная таким бесконтактным взрывателем, она могла быть взорвана на заданной высоте. Ученые подсчитали, что взрыв ядерного заряда в небе над японским городом даст максимальный разрушающий эффект. Тогда энергия взрыва будет направлена сперва вниз, а затем ударная волна распространится вокруг. Какая высота была бы оптимальной для взрыва бомбы? Расчеты показали: 600 м над городом.

Однако руководители Манхэттенского проекта и ученые знали, что бесконтактный взрыватель, находящийся под контролем радара, имел один крайне опасный недостаток. Волна радара – это, в сущности, та же радиоволна, и если узнать частоту, то не составит труда перехватить ее или заглушить. Если это произойдет, то атомная бомба может взорваться слишком рано или, наоборот, слишком поздно, а может и не взорваться совсем. Специалист по радарам, которому предстояло отправиться на это задание, должен был обладать высочайшим мастерством, чтобы обнаружить и нейтрализовать воздействие японского радара.

Безер, несомненно, входил в число лучших профессионалов по радиолокации среди военных. Он учился на отлично, а затем и сам начал обучать офицеров. Со временем Безер стал специалистом по устранению недостатков новых радаров. Во время войны оборонные компании непрерывно совершенствовали электронное оборудование. Если оно работало некорректно, компании привлекали Безера к решению проблем. Иногда это подразумевало создание новых деталей, например специальных антенн, и модификацию оборудования.

Но работа в тылу не приносила Безеру удовлетворения. Сводки в газетах и по радио просто сводили его с ума. Весной 1944 года он сказал свой семье и друзьям:

– В Европе полным ходом идет война, а я в ней не участвую[53].

Он продолжал рваться на фронт, и наконец его направили в эскадрилью бомбардировщиков B-29 в Уэндовере. Безер был уверен, что уже совсем скоро он будет сражаться по-настоящему. Но, когда в сентябре 1944 года поездом Западно-Тихоокеанской железной дороги он прибыл в Уэндовер, первая мысль его была такой: «Куда это, черт возьми, меня занесло?» Он разглядывал унылый пустынный пейзаж с чахлым кустарником, постиравшийся на мили вокруг. Выбеленный солнцем городишко, пара магазинов на главной улице, ветхость и запустение. «Если Соединенным Штатам когда-нибудь пропишут клизму, вставлять ее надо будет именно здесь», – подумал Безер[54].

По прибытии на аэродром он не успел даже присесть в казарме, как всех построили на инструктаж. Командир, а это был Тиббетс, явно не привык говорить лишнего. Он представился и предупредил, что всем прибывшим предстоит очень жесткий курс подготовки. Те, кто его пройдет, вскоре отправятся за море и примут участие в победоносном завершении войны. Позже они узнают необходимые подробности, но рассказывать о них нельзя никому. Затем неожиданно, ко всеобщему восторгу, Тиббетс дал всему составу двухнедельный отпуск до начала подготовки. Всем, кроме Безера. Его он отвел в свой кабинет, где уже ждали несколько человек в форме. «Плохи мои дела», – подумал Безер.

– Лейтенант, с вами сейчас побеседуют перед тем, как дать допуск к секретной работе, – сказал Тиббетс[55].

Ему стали задавать обычные вопросы: какую школу он окончил, какую прошел военную подготовку, какой опыт получил на действительной службе?

Затем один из собеседников посмотрел Безеру прямо в глаза и спросил:

– Вас не пугает реальный воздушный бой?[56]

Безер едва не подпрыгнул:

– Реальный бой – это то, что мне нужно!

Офицеры заулыбались и попросили его подождать во дворе. Через 15 минут он был принят в команду.

Пока что Безер ничего не знал о своей будущей работе, но он хорошо понимал, что страховой взнос за его жизнь явно начинает дорожать.

С этого момента события в жизни Безера развивались лавинообразно. На следующий же день после беседы он вместе с Тиббетсом вылетел на базу ВВС Киртленд под Альбукерке. Когда они вышли из самолета, их встретил полковник Лансдейл, офицер армейской разведки, и посадил в свой зеленый седан. Несколькими неделями ранее он присутствовал в Колорадо-Спрингс, где Тиббетса выбрали руководителем миссии. Лансдейл повез их за 100 км на север от Альбукерке. Это был первый визит Тиббетса и Безера в Лос-Аламос.

– Все, что вам известно, держите в секрете, – напомнил им по дороге Лейнсдел.

В Санта-Фе они взяли еще одного пассажира, в штатском. Это был Норман Рамзей, физик, заместитель руководителя проекта по научным и техническим вопросам – высокий, худощавый, привлекательный молодой человек. «Похоже, не все ученые бородаты и седовласы», – подумал Безер. Позднее он узнает, что большинству из тех, кто занимался разработками в Лос-Аламосе, было от 20 до 30 лет.

Километров за 50 до конечной цели Безер обратил внимание, как меняется ландшафт. Подпрыгивая на ухабах, они медленно поднимались на плато по узким грунтовым дорогам. Вокруг, насколько хватало глаз, громоздились горы Сангре-де-Кристо, от вида которых захватывало дух. Достигнув плато на высоте 2 тыс. с небольшим километров над уровнем моря, они оказались в отрезанном от мира, практически недоступном месте.

Пейзаж, который открылся им наверху, тоже был по-своему впечатляющим. «Лос-Аламос? Я бы так не сказал»[57], – подумал Безер. Высокий забор с натянутой по верху колючей проволокой больше напоминал тюрьму. Когда они миновали пост охраны, Безер увидел множество наспех построенных зданий. Они занимали огромную территорию, по которой сновали тысячи военных и штатских.

Машина подъехала к одной из таких построек. Лансдейл повел Тиббетса в офис Оппенгеймера, а Рамзей предложил Безеру осмотреть его лабораторию. Там стали открываться важные подробности проекта. Как оказалось, Безеру предстоит работать с подразделением, которое называлось «группа доставки». Оно отвечало за баллистику бомбы и ее доставку к цели. Рамзей сообщил, что пока они продвинулись не так далеко, как хотелось бы. Времени оставалось все меньше, а с системой подрыва возникли некоторые проблемы. При взрыве в воздухе приходилось учитывать множество факторов: ландшафт, погодные условия… и радиоволны.

Совсем скоро Безер будет знать каждую деталь пускового механизма бомбы, включая крошечный радар. Он научится пресекать вражеские попытки с помощью другого радара блокировать операционную систему устройства или вызвать преждевременную детонацию. Рамзей сказал, что им нужно будет уменьшить до минимума чувствительность бомбы к любым радиопомехам, поэтому Безеру предстоит близкое знакомство с ней.

Слушая ученого, Безер вдруг осознал, насколько важно его задание. Военные операции всегда рискованны, но эта миссия была самой рискованной из всех возможных. Если он не справится со своей работой как надо, бомба может взорваться по дороге к цели.

По словам Рамзея, то, как выглядит вся программа, было известно лишь нескольким людям. Безеру придется летать на каждый взрыв на полигоне, а затем на каждую испытательную бомбардировку, «пока доктора не скажут, что больной здоров». Тогда еще никто не знал, сколько бомб будет построено, сколько их будет взорвано и сработают ли они вообще.

За весь разговор Рамзей ни разу не произнес слов «атомная бомба», употребляя уклончивые выражения вроде «высвобождение фундаментальных сил Вселенной»[58] и «цепная реакция». Он перечислял имена ученых, причастных к проекту: Энрико Ферми, Нильс Бор, Ханс Бете, Лиза Мейтнер, – все это были светила научного мира. Их имена Безер знал по урокам физики и даже читал работы некоторых из них.

После экскурсии Безера представили другим ученым, которые познакомили его со своими участками работы. В их речи уже появились некие «атомные снаряды», взрыв которых будет сопровождаться вспышкой «ярче тысячи солнц». И только к концу дня Безер наконец узнал, что они создавали не что иное, как атомную бомбу. «Атомная бомба». Казалось, это что-то из области научной фантастики. Но еще более фантастичным Безеру казалось то, что он, еврейский мальчик из Балтимора, может оказаться частью Истории. Если, конечно, не погибнет раньше.

Дни складывались в недели, недели в месяцы. Безер курсировал между Уэндовером и Лос-Аламосом и постепенно узнавал о бомбе все больше. Точнее, о бомбах. Их было две: «Толстяк» и «Малыш».

Трехметровый «Малыш» весил 4350 кг и был начинен ураном. «Толстяк» весил на 300 кг больше, а его заряд был сделан из плутония. В основе обеих бомб лежал один и тот же принцип: если к радиоактивному сердечнику приложить достаточную силу, это создаст цепную реакцию, которая высвободит колоссальную энергию.

В корпусе «Малыша» находился взрыватель, подобный взрывателю артиллерийского снаряда. Уран был разделен на две части: «пулю» и «мишень». «Пуля» представляла собой девять составленных вместе урановых колец, вложенных внутрь стального кожуха толщиной 1,5 мм. Она располагалась на одном конце орудийного ствола длиной 182 см, вмонтированного в бомбу. На другом его конце находилась «мишень» – полый цилиндр из основного количества урана. По сигналу радара бесконтактного взрывателя внутри ствола происходил выстрел «пулей», которая со скоростью 1100 км/ч должна была поразить «мишень». Это столкновение вызывало цепную ядерную реакцию. «Малыш» был крайне нестабильным устройством: как только в него помещали порох, любая случайная искра могла вызвать атомный взрыв.

Взрывной потенциал «Толстяка» был выше, чем у «Малыша», но требовал иного спускового механизма. Чтобы достичь скорости, необходимой для начала цепной реакции, понадобился бы пушечный ствол длиной 9 м. Вместо этого ученые разработали механизм взрыва, направленного внутрь. Заряд бомбы состоял из плутония весом 2400 кг. При срабатывании бесконтактного взрывателя одновременно взрывались 32 пары детонаторов. Этот взрыв сжимал плутониевое ядро размером с апельсин до размеров лайма, что приводило к искомой цепной реакции.

Вне Манхэттенского проекта об этих вещах не знал почти никто, все хранилось в строжайшей тайне. Но лейтенант Безер, сидевший сейчас в приемной возле конференц-зала Пентагона, знал о секретном оружии больше, чем высшие чины, находившиеся внутри.

Он был уверен, что уже попал в черный список Тиббетса. «Все пропало», – подумал Безер, но в этот момент до него донесся шепот. Возле стойки в приемной он увидел майора, который что-то выспрашивал у женщины в униформе, после чего обратился к нему.

– Ваша фамилия Безер? – спросил майор.

– Так точно, – ответил Безер.

– Тогда какого вы здесь прохлаждаетесь, когда вас ждут внутри? – рявкнул тот.

По пути в конференц-зал Безер не сдержался и послал пленительную улыбку офицеру Женского корпуса.

Когда он вошел в зал, Тиббетс указал ему на место рядом с собой. Безер начал было шепотом объяснять свое опоздание, но его прервал капитан, обратившийся к комитету. Капитан предлагал, чтобы Военно-морские силы разместили в 5 км от берега подводную лодку, оснащенную новейшей системой наведения по радиолучу LORAN (аббревиатура от Long Range Navigation, или «навигация дальнего действия»). Это должно было помочь им сориентироваться на подступах к цели. В случае чрезвычайной ситуации луч смог бы направить B-29 к подводной лодке, чтобы спасти бомбардировщик на море.

Закончив, капитан поинтересовался мнением присутствующих, и, когда очередь дошла до Безера, тот ответил прямо:

– Чушь собачья.

Генерал Фаррелл попросил Безера объясниться.

– Дело в том, что подводную лодку не удастся удержать на месте, потому что ее будет сносить приливом.

С разрешения генерала Безер подошел к доске, взял мел и в подтверждение своих слов начал строчить уравнения. Он быстро произвел вычисления, показывающие влияние ветра и приливных течений. Чтобы система LORAN могла работать, лодке пришлось бы находиться в надводном положении.

– Но подводная лодка не может торчать над водой в 5 км от японского берега. Она обязательно подвергнется нападению, – закончил Безер[59].

Фаррелл был впечатлен, а Тиббетс наконец-то выдохнул: Безер свое дело сделал.

Комитет вернулся к изучению списка. Спустя несколько часов собравшиеся достигли единодушия: оптимальной целью для первой бомбы будет Хиросима. На 285 тыс. человек гражданского населения в городе размещалось 43 тыс. военных. Здесь базировалась штаб-квартира Второго командования – группировки сухопутных войск императорской армии под началом фельдмаршала Сюнроку Хата. Когда союзные войска начнут вторжение на территорию Японии, именно его подразделения будут противостоять им на острове Хонсю. Вокруг Хиросимы находилось множество военных объектов: верфи, аэродром, завод запчастей для военных самолетов. В то время как центр города был застроен железобетонными зданиями, цеха предприятий и другие постройки на окраинах в основном были деревянными.

Прежде чем назначить дату бомбардировки, предстояло проработать еще массу деталей, но Тиббетс, как и все остальные присутствующие, уже понимал, что Хиросима – это идеальная мишень.

Обратный отсчет:

68 дней

30 МАЯ 1945 г.

КИМИТА, ЯПОНИЯ

Очередной нескончаемый день для Хидэко Тамуры начался с того, что вместе со своей лучшей подругой Миёси она выбежала из здания храмовой школы и по длинной лесенке спустилась к бегущей воде. Водопровода в школе не было, и дети из храма Дзенсё умывались в ручье. Девочки визжали, брызгая на себя ледяной водой. По дороге обратно они перепрыгивали через ступеньки, а поднявшись, поспешили в здание школы, чтобы успеть одеться.

Прозвенел гонг – сигнал к утренней сутре. Хидэко и Миёси схватили свои священные тексты и побежали в зал для молитв. Там они опустились коленями на соломенные циновки и хором с другими детьми нараспев прочитали мантру «Наму Амида Буцу», воспевающую милосердного Будду Амиду. После этого дети расселись за длинным узким обеденным столом перед мисками с рисом. Какими бы голодными ни были девочки, они старались растянуть свой завтрак. Ведь в храме Дзенсё их ожидало не так уж много занятий, помимо изнурительной работы.

Хидэко ненавидела это место, хотя и понимала, почему родители отправили ее сюда из Хиросимы. Все боялись американских самолетов. Эскадрильи B-29 накрывали зажигательными бомбами уже многие японские города. Хиросиме пока везло, но это был лишь вопрос времени.

Когда по соображениям безопасности правительство эвакуировало детей из Хиросимы в сельскую местность, родители не протестовали. Никто не желал расставаться со своими детьми, однако все понимали, какому риску они подвергаются в городе. Взрослые утешались обещаниями правительства кормить эвакуированных детей досыта и обучать их в школах.

Но, как только Хидэко оказалась здесь, в деревне Кимита, она быстро узнала, что ее десятилетние сверстники ходят в школу только в дождливые дни. Все остальное время они работают на свежем воздухе.

Одна группа детей занималась добычей соснового масла для самолетов, выкорчевывая в лесу огромные корни и разводя под ними костры. Другая – выкапывала тяжелые камни для строительства укреплений. Поначалу Хидэко таскала в заплечных носилках камни со дна карьера, но ремни так натерли ее плечи, что над ней сжалились, выдали лопату и отправили копать.

К концу дня Хидэко обычно выбивалась из сил. Самое частое, что можно было услышать от детей: «Я хочу есть». Когда не хватало еды, они небольшими группами отправлялись в окрестные горы для сбора съедобных растений.

Прожив в Кимите уже почти два месяца, Хидэко сильно тосковала по дому. Ее мать и отец были добрыми, заботливыми родителями. Отец Хидэко, Дзиро Тамура, был вторым сыном основателя Tamura Industrial Group – компании, штаб-квартира которой находилась в Хиросиме, а заводы, производившие резиновые изделия, размещались по всему Дальнему Востоку. Дзиро работал юристом, но хотел посвятить свою жизнь рисованию. По воспоминаниям дочери, густые темно-каштановые вьющиеся волосы «делали его похожим на художника, которым он всегда хотел стать». Дзиро был прекрасным пловцом, и Хидэко улыбалась, когда вспоминала широкие папины плечи. Он сажал ее на них по вечерам после ужина, и они отправлялись гулять по городу, разглядывая товары в уличных лавках. Она гордилась тем, что ее видели с папой.

Родители Хидэко познакомились на бейсбольном матче в Токио. Университет Кэйо, в котором учился Дзиро, играл с университетом Васэда. На трибуне он заметил красивую девушку, пришедшую со своей матерью. После игры Дзиро проводил их домой и, как полагается, попросил у матери разрешения ухаживать за дочерью. Но та ему отказала. Для матери было немыслимым удовлетворить такую смелую просьбу без должных формальностей. Ухаживание допускалось только по соглашению между семьями, а в этом случае семьи принадлежали к разным общественным классам. Но Дзиро был настойчив.

Кимико – стройной высокой красавице с большими выразительными глазами и длинными густыми ресницами – приходилось работать вне дома, чтобы помочь своей овдовевшей матери оплачивать счета. Она любила западную культуру и моду. Строгим кимоно и поясу оби она предпочитала шляпы и каблуки, фильмы и книги, в частности Льва Толстого, Эдгара Аллана По и Генри Уодсворта Лонгфелло.

Семья Дзиро запретила ему ухаживать за девушкой из рабочего класса, но к тому моменту он уже был безнадежно влюблен. Когда они с Кимико поженились, семья отреклась от него и Дзиро пришлось заняться продажами в токийской фирме Nissan Motors. Спустя несколько лет на свет появилась Хидэко, и это примирило родителей со своевольным сыном. Молодая пара радовалась жизни. Их дом в Токио был полон друзей и смеха.

На полках в их книжном шкафу стояли книги западных писателей. Хидэко училась читать по «Белоснежке» и «Спящей красавице», а позднее зачитывалась «Робинзоном Крузо» и «Гекльберри Финном». Укачивая Хидэко, мать пела ей песенку о весне, и девочка, засыпая, видела в окне отца, который, накинув халат, писал очередной пейзаж в своей импровизированной студии. Он восхищался французскими импрессионистами, особенно Полем Сезанном.

Но в 1938 году для них наступил черный день, когда Дзиро получил страшную «красную бумагу». Его призвали в Императорскую армию для войны с Китаем. Кимико и маленькая Хидэко покинули Токио и переехали в Хиросиму, в усадьбу семьи Дзиро, на те три года, что он должен был отслужить.

Молодой офицер вернулся из армии в 1941 году, но статус ветерана не спас его от новой войны. Спустя годы Хидэко помнила эти голоса по радио и то, как взрослые неожиданно стали говорить почти шепотом. Хидэко услышала, как ее тетя сказала, что Япония теперь воюет с Соединенными Штатами и Великобританией. Эти страны стали врагами Японии. Хидэко никак не могла этого понять. Они что, хотят убить нас? Она спросила, можно ли теперь смотреть американские фильмы и ее любимого Чарли Чаплина? Но тетя зашипела на Хидэко, чтобы та говорила потише:

– Что, если кто-нибудь нас услышит и решит, что мы не патриоты?

Взрослые уговаривали ее не волноваться. Но как она могла не волноваться? Она же видела их лица.

Через месяц после Пёрл-Харбора пришла новая «красная бумага», и Дзиро отправился на военную базу в Хиросиме.

Хидэко и ее мать во второй раз переехали к семье отца. Там она стала посещать престижную Академию Сэйби, принадлежавшую японским вооруженным силам. Это было время оголтелого патриотизма. В школе на уроках учителя рассказывали о мистическом происхождении империи, о том, как пара божеств взбивала мутные воды, как упавшие капли превратились в острова, как их небесный внук был послан на остров Кюсю, чтобы править всей Японией. Ученики разучивали песни о японцах, отдавших свою жизнь стране.

Однако к 1944 году настроения изменились. Все больше семей теряли своих родных на далеких островах, таких как Сайпан и Гуам. Гибло все больше и больше кораблей. Правительство ввело карточки на продукты питания и топливо. С прилавков исчезали товары, фабрики закрывались, а японские города горели после безжалостных налетов американских B-29. Но Хидэко по-прежнему была избавлена от ужасов войны. Хиросиму до сих пор ни разу не бомбили. Она продолжала играть с Миёси и кузинами, а ее отец служил на военной базе неподалеку и приходил домой ночевать.

К началу 1945 года Хиросима изменилась настолько, что стала казаться каким-то другим городом. Повсюду были выкопаны бомбоубежища, между домов стояли цистерны с водой на случай чрезвычайного положения. Семейная жизнь и занятия в школах то и дело прерывались воздушными тревогами. Это были учения по тушению пожаров от зажигательных бомб. У каждого жителя на одежде появился ярлычок с именем и адресом, чтобы в случае гибели тело можно было опознать.

Кимико пережила Великое землетрясение Канто, случившееся в 1923 году, которое унесло жизни 140 тыс. человек. Она подробно рассказала дочери, как нужно себя вести, если «последний штурм» Японии придется на Хиросиму. Враг, предупредила мама, будет атаковать с неба. Если Хидэко при этом окажется запертой в доме, она должна прижаться к тяжелой мебели – в случае обрушения в завалах под мебелью может остаться безопасное место, наставляла ее мама. Второе, что должна будет сделать Хидэко, – это как можно скорее найти выход из дома, чтобы не остаться в кольце огня от зажигательных бомб. Оказавшись на улице, она должна изо всех сил бежать к реке и при этом на бегу накрыть голову капюшоном или подушкой. Самолеты часто возвращаются, чтобы добить спасающихся людей. Кимико повторяла эти инструкции снова и снова, и они отпечатались в памяти Хидэко навсегда. Она слушала маму, но не верила ей до конца – ведь завтрашний день не может так сильно отличаться от сегодняшнего.

И все же 10 апреля всех детей собрали и вывезли из Хиросимы.

Мама Хидэко, не разгибаясь, до поздней ночи строчила на швейной машинке, готовя для маленькой дочки, уезжавшей в Кимиту, одежду и багаж. Потом собрала коробку с едой – поездка предстояла долгая. Затем они еще раз внимательно перебрали вещи, и напоследок мама вложила в руку Хидэко небольшой мешочек.

– А это часть нас самих, – сказала она. – Обрезки папиных ногтей и прядка моих волос.

Хидэко была сбита с толку.

– Время сейчас непредсказуемое, – сказала ей мама. – Мы должны быть готовыми ко всему. Если что-нибудь случится со мной и с папой, пусть тебе останется на память от нас хоть что-нибудь.

Хидэко была потрясена. Она не знала, как ей относиться к сказанному. Да, она уезжает из-за того, что города бомбят, что в них стало слишком опасно для детей. Но она никак не могла связать все это со своим городом, со своими родителями. Это просто не умещалось в ее голове. Чувствуя, что страх овладел ее дочерью, Кимико поспешила добавить, что такое может произойти только в самом крайнем случае. Скорее всего, когда война окончится, они будут ждать ее здесь, в Хиросиме.

– Мама, а сколько этого придется ждать? – спросила Хидэко.

– Я не знаю, – ответила Кимико. Она улыбнулась: – Я пережила землетрясение в Токио, смогу пережить и это. Обещаю тебе, что буду рядом еще долго-долго. И ты тоже будешь рядом со мной.

В предрассветных сумерках огромную вокзальную площадь заполонили родители с детьми. Многие плакали, другие – сдерживали слезы. Из динамиков непрерывным потоком лились речи, прославляющие тех, кто терпит невзгоды и добивается победы. Взрослые призывали детей к стойкости.

Хидэко назначили старшей в группе девочек, которая помогала маленьким детям садиться в поезд. Когда пришла ее очередь занять свое место в вагоне, она поискала глазами маму, чтобы помахать ей на прощание, и увидела, что Кимико прижимает к глазам платок. Хидэко, самостоятельная и упорная, совсем как ее мама, все же не перестала быть маленькой девочкой. Чувства вдруг разом переполнили ее. Она разревелась. Всхлипывая, Хидэко добралась до своего места, но все же смогла собраться и выполнить возложенные на нее обязанности – устроить перекличку своих одноклассников и убедиться, что в вагон сели все. Раздался свисток. Поезд тронулся, и, пока он набирал ход, Хидэко смотрела в окно. Вдоль путей за поездом бежали взрослые, что-то выкрикивая и размахивая руками, – так, будто могли больше никогда не увидеть своих детей.

Путешествие было долгим. В дороге Хидэко старалась утешать других девочек, но даже спустя несколько часов некоторые еще продолжали плакать. За окном возвышались горы, проплывали соломенные крыши домов. Поезд прибыл на станцию возле храма Дзенсё в Кимите уже глубокой ночью. Время здесь как будто остановилось. «Когда же оно снова пойдет вперед? – думала Хидэко. – Когда нас отправят обратно домой? Будут ли мама с папой скучать по мне так же, как я по ним?»

Унылые дни, заполненные тяжелой работой, тянулись один за другим, но лучше не становилось. И Хидэко решилась действовать.

Она знала, что администрация школы проверяет корреспонденцию и в город отправляются письма только жизнерадостного содержания. Ей нужно было найти способ отправить родителям письмо в обход цензоров, чтобы рассказать в нем всю правду о трудовом лагере, голоде, грязи и молить о спасении.

«В городе, может быть, и опасно, но хуже, чем здесь, уж точно не будет», – решила Хидэко. Ей так не хватало мамы.

Обратный отсчет:

66 дней

1 ИЮНЯ 1945 г.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Старые кости Генри Стимсона ныли. После двух бессонных дней, литров кофе, бесконечных споров, изучения карт и вопросов материально-технического обеспечения Временный комитет был готов дать свое заключение: применимо ли атомное оружие, или война с Японией и дальше будет вестись по старинке? Окончательное решение вынесет Трумэн, но мнение комитета имело большой вес.

Решение давалось тяжело. Умудренный опытом министр военного ведомства внимательно изучил вопрос со всех сторон: удар по экономике, вред окружающей среде, этичность применения столь разрушительного оружия против собратьев по разуму. Чем больше Стимсон слушал выступавших, тем чаще он возвращался к одному и тому же вопросу: сколько погибнет гражданских? С лица земли могут быть стерты целые города, уничтожены миллионы невинных людей, земля будет выжжена и отравлена на целые десятилетия. Последствия окажутся ужасающими.

Но, похоже, другого способа заставить Японию капитулировать не осталось.

Страна была вымотана войной. После атаки на Пёрл-Харбор прошло более трех лет, а вся общественная жизнь продолжала вращаться вокруг войны. Заводы массово производили танки и самолеты. Школы выдавали аттестаты зрелости, и их получатели все так же призывались на военную службу и отправлялись за море. Женщины и дети все больше становились похожи на беженцев в собственной стране, ведь продукты, ткани, одежду и домашнюю утварь по-прежнему продавали по карточкам. Когда Германия капитулировала, это вызвало волну оптимизма: может быть, война с Японией тоже скоро закончится? Может быть, все, кто воюет, вернутся домой к Рождеству? Но с каждым днем эта надежда угасала.

Президент Трумэн нисколько не преувеличивал, когда, выступая перед Конгрессом, заявил, что «легкой победа не будет»[60]. Как минимум требовалось увеличить численность американских войск на Тихом океане до 4 млн человек. Союзники обещали помочь, но Трумэн не тешил себя особыми надеждами.

– Мы еще не столкнулись с главными силами японцев, – сказал он конгрессменам, – а это четыре миллиона военных и еще несколько миллионов мужчин призывного возраста, которые пока не мобилизованы.

Выступление Трумэна стало для Америки, лелеявшей надежду, отрезвляющим душем. Газеты и радио, кадры хроники в кинотеатрах со всех сторон обрушивали на уставших от войны американцев новости о нескончаемых сражениях, бомбардировках и жертвах.

Передовица газеты, лежавшей на столе Стимсона, в частности, сообщала, что закаленная в боях Первая армия США, которая возглавляла поход от Нормандии к Берлину, теперь передислоцируется на Тихий океан. На другой странице была статья о миссии американских баптистов, которая обнаружила свидетельства военных преступлений: двумя годами ранее на Филиппинах японские солдаты обезглавили 11 пасторов и 9-летнего сына одного из них. Еще одна заметка называла сумму, которую Америка уже потратила на борьбу с нацистами и японцами: $280 млрд. Газета рассказывала об Осаке – городе, который недавно был сожжен в ходе американских бомбардировок. Репортер приводил слова генерала Кертиса Лемея, ответственного за жестокий налет: «Как ни крути, все равно гибнет много гражданских»[61].

Стимсон питал отвращение к этой войне из-за массовых разрушений. Конечно, он был солдатом, но, кроме того, гуманистом, дипломатом, поборником нравственности и норм международного права[62]. Он считал, что войну «надо удерживать в рамках человечности». Авиация должна ограничиваться «допустимыми военными целями»[63].

Но Вторая мировая война отбросила благородные правила ведения боевых действий. Армии Германии и Японии безжалостно убивали мирных жителей в городах и селах, истребляли в лагерях смерти «нежелательных лиц». Стимсон всегда настаивал на том, что Америка – другая. Умышленные массовые убийства гражданских лиц аморальны. И вот теперь его страна была готова применить оружие, которое убьет много невинных людей. Его мучила дилемма: он одновременно испытывал благоговейный трепет перед мощью этого оружия и приходил в ужас при мысли о количестве его жертв. Стимсон назвал бомбу «чудовищем Франкенштейна»[64] и в то же время «средством достижения мира во всем мире».

Своими опасениями он поделился с Трумэном.

– До сих пор Соединенные Штаты имели репутацию честного игрока и поборника гуманизма, – сказал в разговоре с президентом Стимсон, – и это самый важный залог мира во всем мире на ближайшие десятилетия. Я считаю, что правило щадящего обращения с гражданским населением должно действовать и при использовании любого нового вида оружия[65].

Приближался день проведения первого испытания бомбы на полигоне, и Стимсон спешил разработать принципы правомерного использования ядерного оружия как в военное, так и в мирное время. С благословения Трумэна в начале мая он учредил Временный комитет, которому предстояло действовать, пока не будет создана постоянная организация по контролю за ядерным вооружением.

Стимсон сам встал у руля комитета. В него вошли также восемь видных представителей промышленности, науки и политики, в том числе Вэнивар Буш, инженер-электрик, который курировал правительственные научные исследования во время Второй мировой войны, и Джеймс Конант, президент Гарвардского университета. Четыре руководителя Манхэттенского проекта, включая Оппенгеймера и Энрико Ферми, представляли в комитете научное сообщество.

Генерал Гровс поддержал идею Стимсона. Комитет должен был показать миру, что «важнейшее решение об использовании бомбы было принято не в закрытых кабинетах военного министерства, а скорее стало общим решением группы специалистов, мыслящих самостоятельно и не подверженных влиянию людей в форме».

Комитет впервые собрался 9 мая и немедленно приступил к решению сложных вопросов. Стимсон обозначил проблему, стоящую перед группой.

– Джентльмены, на нас ложится ответственность рекомендовать стране сделать такой шаг, который может изменить ход развития всей цивилизации, – сказал он.

Важно было оценить бомбу как нечто большее, чем новое оружие. В ней сокрыты «революционные перемены в отношениях человека и Вселенной»[66], предостерег он, которые могут означать в том числе и «гибель человечества».

Старый солдат не был единственным, кого волновали вопросы нравственности и исторические перспективы применения нового оружия. Комитету предстояло развеять сомнения значительного числа ученых, работавших над проектом. Критически настроенных представителей научного сообщества возглавлял Лео Силард – тот самый физик, который в 1939 году убедил Эйнштейна написать Рузвельту письмо с предупреждением о возможном создании Гитлером ядерного оружия. Теперь у Силарда появились серьезные сомнения.

Он руководил физиками Металлургической лаборатории Чикагского университета – группы, занятой производством оружейного плутония для бомб. Силарда беспокоила доминирующая роль военных в руководстве Манхэттенским проектом. Два месяца назад он организовал своих коллег с целью потребовать введения ограничений на использование атомного оружия. Силард подготовил открытое письмо Рузвельту, в котором убеждал президента проявлять сдержанность, принимая решения об использовании бомбы, и разослал его в несколько учреждений, работавших в рамках Манхэттенского проекта. Но на стол президенту письмо так и не попало.

После смерти Рузвельта Силард смог организовать встречу в Белом доме с Трумэном, но в последний момент его направили к Джеймсу Бирнсу, представителю президента во Временном комитете. Силард с двумя коллегами посетил Бирнса в его доме в Спартанберге, штат Южная Каролина. Однако встреча прошла не так, как ему бы хотелось.

Силард сказал Бирнсу, что провел много бессонных ночей, размышляя о «разумности испытания атомного оружия и его применения»[67]. Другие страны активно работали над собственными ядерными программами и должны были создать свои бомбы в ближайшие несколько лет. «Возможно, самая большая опасность, которая нас поджидает, – это то, что, продемонстрировав свое оружие, мы ускорим гонку производства этих устройств между Соединенными Штатами и Россией», – предостерег он[68].

Но Бирнс, в прошлом сенатор и верховный судья, а в ближайшем будущем государственный секретарь Трумэна, был прирожденным политиком. Для него атомная бомба олицетворяла власть США над другими странами. Бомба, полагал Бирнс, нанесет поражение Японии и удержит Советский Союз от расширения своего влияния в Азии и Европе.

Силард ушел разочарованным, сказав, что Бирнса больше беспокоит поведение Советов после войны, чем моральная цена применения оружия массового поражения. Но он не сдался. Он собрал подписи ученых-единомышленников и принялся убеждать американское правительство не использовать бомбу против гражданского населения.

Ученые из Манхэттенского проекта во главе с Джеймсом Франком, лауреатом Нобелевской премии 1925 года по физике, изложили свою точку зрения в сверхсекретном докладе. Они утверждали, что долго сохранять в секрете атомные разработки не удастся, и предсказывали гонку ядерных вооружений. Вместо бомбардировки японских городов предлагалось ограничиться испытанием в безлюдном месте, поскольку этого было бы достаточно, чтобы никто не осмелился напасть на Америку в страхе перед сокрушительным возмездием.

Временный комитет собирался в мае четыре раза, в том числе в последний день месяца, а сегодня, 1 июня, проходило уже новое заседание. К этому времени возражения Силарда и Франка были отклонены. На повестке дня стояло рассмотрение разрушительного потенциала бомбы и его влияния на стремление японцев продолжать войну.

Кто-то из членов комитета выразил сомнения в разрушительной силе нового оружия, заявив, что по своему эффекту взрыв «будет не сильно отличаться от авиаудара любой существующей эскадрильи».

Ему возразил Оппенгеймер. Да, ученые пока не могут сказать точно, какой будет сила взрыва. Она может быть в диапазоне от 2 тыс. до 20 тыс. тонн динамита, однако визуальный эффект в любом случае «обещает быть впечатляющим»[69], заверил Оппенгеймер. Взрыв вызовет «ослепительное сияние высотой от 3 до 6 км»[70]. Он будет представлять опасность для всего живого в радиусе по крайней мере 1 км. Идеальная цель для такого оружия – сосредоточение войск или военных производств. В заключение Оппенгеймер озвучил прогноз: от взрыва могут погибнуть до 20 тыс. человек.

Артур Комптон, член научно-консультативной группы комитета и нобелевский лауреат, спросил, могут ли они устроить бескровную демонстрацию силы, чтобы японцы убедились в бесполезности продолжения войны.

Но собравшиеся отвергли эту идею. Бирнс заметил, что, если рассказать японцам, где будет сброшена бомба, это побудит их привезти туда американских военнопленных.

Стимсон привел другой аргумент: что, если бомба просто не сработает? «Ничто не смогло бы подорвать наши миротворческие усилия лучше, чем такая анонсированная демонстрация, которая закончилась бы провалом. А это было вполне вероятно», – написал он позднее[71].

Существовал и еще один фактор. Соединенные Штаты не располагали бомбой, которую можно взорвать понапрасну. Они еще не успели произвести достаточно урана-235 и плутония для создания дополнительных бомб. «Было жизненно важно получить необходимый эффект быстро и с тем немногим, чем мы располагали», – вспоминал Стимсон[72].

В конце заседания Оппенгеймер подвел итог:

– Мнения наших коллег-ученых по поводу первого применения этого оружие разделились. Они варьируются от предложения провести сугубо техническую демонстрацию до военного применения, которое наилучшим образом может принудить врага к капитуляции. Те, кто выступает за чисто техническую демонстрацию, хотели бы поставить само применение атомного оружия вне закона. Они выразили опасения, что если мы применим это оружие сейчас, то на будущих переговорах наша позиция окажется ослабленной. Их оппоненты подчеркивают возможность спасения жизней многих американцев путем немедленного военного применения и считают, что это только улучшит международное положение, так как они озабочены скорее предотвращением войны, чем запрещением оружия. Мы склоняемся к точке зрения последних. Мы не можем провести такую техническую демонстрацию, которая положила бы конец войне. И мы не видим приемлемой альтернативы военному применению[73].

После этого Стимсон подтвердил свое согласие с Оппенгеймером. Единственный способ заставить японского императора Хирохито и его военных советников капитулировать – это вызвать «сильнейший шок, который станет убедительным подтверждением нашей способности разрушить империю». Стимсон добавил:

– Такой действенный шок спасет во много раз больше американских и японских жизней, чем потребует[74].

Стимсон хорошо знал, что по прогнозам их ожидали огромные потери среди американских военных во время вторжения в Японию. Было неясно, сколько японцев при этом погибнет, защищая свою родину. Сражения могли бы тянуться годами. Этого не хотел никто.

Итак, 1 июня после заседания Стимсон был готов действовать. Его комитет совместно с учеными рассмотрел все возможные сценарии и пришел к согласию по трем ключевым вопросам:

● атомное оружие должно быть использовано против Японии как можно скорее;

● его целью должны стать военные объекты, окруженные домами или другими строениями, подверженными разрушению;

● оружие должно быть применено без предупреждения.

Теперь Стимсон мог направить рекомендации Трумэну. Однако, если он и члены комитета полагали, что проблема решена, они глубоко заблуждались. Это стало лишь началом долгих и жарких споров, которым суждено будет продолжаться еще десятилетия.

Обратный отсчет:

53 дня

14 ИЮНЯ 1945 г.

ОМАХА, ШТАТ НЕБРАСКА

Неделька выдалась горячая и утомительно долгая. Ждать, пока со сборочной линии сойдет наконец улучшенный B-29, помогали литры виски, кулачные бои и то, что в отелях обычно называется «поразвлечься». Капитан Роберт Элвин Льюис и восемь членов его команды были готовы сесть в свою новую «суперкрепость» и вернуться на несколько дней в Уэндовер. Там им предстояло упаковать вещи, после чего присоединиться к своим – 509-й смешанной авиагруппе, переброшенной на остров Тиниан.

Но события приняли иной оборот. Когда 7 июня они прибыли в Омаху, чтобы принять собранный по спецзаказу бомбардировщик и поскорее на нем вернуться, оказалось, что самолет все еще не готов. Поэтому Льюис дал своим ребятам команду «вольно».

Ну а ребята повели себя так, как умели: выпивка, выбитые стекла, ревнивые мужья и полиция. Только вмешательство Льюиса спасло их от кутузки. Впрочем, такое уже случалось. Их капитан сам имел репутацию сорвиголовы, и парни были преданы ему всей душой.

Льюис родился в Нью-Йорке, вырос в Нью-Джерси, а после атаки на Пёрл-Харбор был зачислен в Воздушный корпус Армии США. Любитель острых ощущений, он вскоре стал отчаянным летчиком-испытателем. Среди его достижений имелся полет на B-29 с Чарльзом Линдбергом, легендой авиации. Линдберг остался под впечатлением от того, как Льюис управлялся с этой сложной машиной, и даже сказал ему, что был бы счастлив, если бы он отправился с ним в первый в истории полет через Атлантический океан.

Затем был Кертис Лемей – колоритный генерал авиации с неизменной сигарой в зубах. Свой первый полет на B-29 Лемей совершил в компании Льюиса, и тот наглядно показал ему проблемы этой машины. Как только они приземлились, Лемей прямо на аэродроме присвоил пилоту чин капитана.

Льюис удостоился похвалы не только от этих двух выдающихся авиаторов, но также и от Тиббетса – его командира на испытаниях B-29. Тиббетс сам обучал Льюиса, и под его наблюдением тот стал одним из лучших пилотов нового самолета во всем Воздушном корпусе. Льюис совершил уже сотни вылетов на «суперкрепости» и вывел самолет из двух аварий, вызванных техническими сбоями. В таких ситуациях он всегда сохранял спокойствие.

Когда Тиббетс был назначен руководить секретной миссией, то сразу же привлек к ней Льюиса. Тиббетс уважал его мастерство, но эти двое не всегда ладили. Если Тиббетс был воплощением строгости и не позволял себе даже пуговки, расстегнутой не по уставу, то Льюис был его полной противоположностью: 26-летний задира в рваной летной куртке, к светлым волосам которого прилагались луженая глотка и крепкие кулаки. Он оставался уличным мальчишкой, который решал споры в драке, но при этом не был отпетым хулиганом. Льюис опекал аутсайдеров и в целом заботился о команде. Однако он еще ни разу не участвовал в реальном бою. Это не добавляло ему очков и явно мучило.

На испытаниях «суперкрепости» Льюис поначалу сблизился с Тиббетсом, но, когда в Уэндовер для участия в секретной программе прибыли Ван Кирк и Фереби, летавшие с Тиббетсом в Европе, их отношения изменились. Старые приятели становились похожи на трех мушкетеров, когда дело доходило до воспоминаний, жутких и веселых, о приключениях в небе над Германией, Францией и Англией. У Льюиса на руках были мозоли от штурвала, но вставить в их разговор ничего героического он, увы, не мог.

С Ван Кирком и Фереби он, впрочем, неплохо ладил. Они частенько играли в карты до поздней ночи, но в картах Фереби был настоящий ас, почти профессионал, и Льюис всегда проигрывал кучу денег. Как-то Тиббетс в шутку посоветовал ему просто не играть с Фереби.

– Оставайся в своей лиге, – сказал он.

Это тоже порядком уязвило Льюиса. Он и без того считал Фереби с его пижонскими усиками и внешностью Кларка Гейбла высокомерным типом.

Не способствовало хорошим отношениям и то, что Льюиса держали в неведении относительно миссии. Все, что он знал: их готовят для какого-то крупного дела. 24 ноября 1944 года в письме к родителям он жаловался, что его одолевают скука и разочарование: «Сегодня был самый обычный рутинный день. Утром инструктаж, потом практические занятия по бомбометанию, перерыв на обед (обед тут хороший) и снова практика. Я не спрашиваю, зачем это все. Никто не спрашивает»[75].

Спустя пару недель Льюис пошел в отрыв. Вообще-то он просто хотел навестить родных на Рождество, но тут, как назло, узнал, что старший бортинженер 509-й собирается в тот же город, да еще на собственную свадьбу. 17 декабря Льюис и бортинженер «одолжили» на базе двухмоторный транспортный самолет C-45 и отправились в путешествие длиной в 4 тыс. км. Их путь лежал в Ньюарк, штат Нью-Джерси. По дороге они попали в тяжелые метеоусловия. Радиостанция, высотомер и компас самолета отказали, когда они пролетали над Колумбусом, штат Огайо. Льюис снизил высоту до минимума, пытаясь ориентироваться по свету фонарей вдоль шоссе, но из-за снежной мглы видимость была практически нулевой. Он продолжил лететь на восток и в конце концов сумел приземлиться в Ньюарке с почти пустым топливным баком.

После Рождества Льюис и новобрачные встретились в аэропорту. Гражданским лицам запрещалось летать на военных самолетах, поэтому Льюис нацепил на юную леди летную куртку и фуражку и так провел ее на борт. На обратном пути они снова попали в снежную бурю и на этот раз совершили вынужденную посадку. Самолет прибыл на базу только 29 декабря. Тиббетс был в ярости. Он сказал Льюису, что тот заслуживает трибунала, тюрьмы или как минимум лишения погон. Льюис, однако, не считал свой проступок тяжелым.

В течение недели Тиббетс обдумывал, как поступить. Он вынужден был признать, что лететь без приборов в такую непогоду мог только человек со стальными нервами. Да, Льюис был незаурядным пилотом. Военно-воздушные силы нуждались в его мастерстве, и Тиббетс решил замять это дело. Льюису он сказал, что не хочет разрушать его жизнь, но с этого момента тот будет под его личным контролем. И если он снова что-нибудь учудит, отвертеться ему уже не удастся.

С тех пор прошло шесть месяцев. Все это время Льюис демонстрировал образцовое поведение. И сейчас он надеялся, что ему не придется держать ответ за этот загул в Омахе. Тиббетс ведь должен понимать, что это их последняя возможность пожить полной жизнью перед отправкой на Тиниан. А там – кто знает, что будет с ними дальше?

Льюис понимал, что на секретное задание, в чем бы оно ни заключалось, скорее всего, пойдет именно его команда. Во время учебных полетов командиром экипажа в основном был сам Льюис, но, когда на борту присутствовал Тиббетс, ему приходилось пересаживаться в кресло второго пилота.

Команда, конечно, считала, что первым пилотом должен по праву быть их командир. Тиббетс летал редко, в основном занимаясь бумажной работой и общаясь с большим начальством. Однако все понимали, что, возможно, все-таки он будет управлять самолетом при нанесении «первого удара». Тиббетс был испытанным в боях пилотом – на войне ему доверяли перевозить самого Эйзенхауэра. К тому же он имел неординарные организаторские способности.

Месяцем ранее Тиббетс посетил авиазавод Глена Мартина в Омахе, чтобы выбрать самолет для своего особого задания. Он посоветовал инженерам изменить бомбардировщики B-29 для 509-й авиагруппы таким образом, чтобы они стали более легкими и быстрыми. Было снято все навесное оборудование, кроме задней орудийной башни, а также значительная часть броневой обшивки. Новые форсированные двигатели с винтами регулируемого шага позволяли самолету двигаться с большей скоростью и улучшали его маневренность. Бомболюки увеличили настолько, чтобы в них проходили «Малыш» с «Толстяком», и снабдили системами пневматического привода, позволяющими как можно быстрее открывать и закрывать их.

Тиббетса не особенно волновало то, как относятся к нему подчиненные. Он был полностью сосредоточен на подготовке 509-й к выполнению миссии. Тренировки продолжались до тех пор, пока все не начинали делать все как надо. Часть его эскадрильи провела первые три месяца 1945 года на Кубе, отрабатывая действия в условиях высокогорного побережья и полетов над океаном, а также совершенствуясь в дальней аэронавигации. Высотная бомбардировка была новой тактикой, и Тиббетс жестко требовал от экипажей точных попаданий. Они улучшали навыки резкого пикирования – по мнению Тиббетса, этот маневр был единственным способом уклониться от взрыва атомной бомбы. Вернувшись в Уэндовер, экипажи продолжили тренировочные полеты, отрабатывая на этот раз сброс моделей предназначавшихся Японии бомб в натуральную величину. А в конце весны почти все экипажи были отправлены на остров Тиниан – крошечную точку на карте.

Тем временем Тиббетс разъезжал между Уэндовером, Вашингтоном и Лос-Аламосом, посещая всевозможные заседания. Под его началом находились 1800 человек – элитная группа, которой была поручена первая в истории подобная миссия. Он был слишком занят, чтобы сближаться с подчиненными. И кроме того, он держал от них в секрете одну маленькую деталь: после того как бомба будет сброшена, экипажи вместе с бомбардировщиками могут быть уничтожены ударной волной. Не было никаких гарантий и в том, что бомба не взорвется во время ее транспортировки к цели. Он и его люди летели навстречу смертельной опасности.

Однако Льюис и его парни в Омахе этого не знали. Когда их новенький В-29 выкатили из ангара, экипаж занял свои места для испытательного полета. Все пристегнулись. Льюис дал бортинженеру команду запустить двигатели. Их звук оказался таким ровным, что просто ласкал слух. Этот первый полет, а затем и долгий перелет на Тиниан, Льюис совершал в кресле командира воздушного судна.

Обратный отсчет:

49 дней

18 ИЮНЯ 1945 г.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Гарри Трумэн жил в Белом доме один. Вот уже две недели, как Бесс взяла Маргарет, свою мать и уехала с ними на лето в Индепенденс. Одиночество было не по душе президенту.

Он даже начал воображать, что звуки, которые раздавались посреди ночи в большом пустом доме, были голосами призраков бывших президентов: вот Эндрю Джексон, а вот и Тедди Рузвельт, и все они спорят с Франклином Рузвельтом. Трумэн бродил по дому, заглядывал в комнаты, в чуланы, которые еще не исследовал, и жалел сам себя.

«Дорогая Бесс, – писал он в одном из своих многочисленных писем жене, – всего два месяца назад я был относительно счастливым и довольным жизнью вице-президентом. Но все изменилось настолько, что кажется порой нереальным… Я сижу здесь, в этом старом доме, занимаюсь иностранными делами, читаю доклады, пишу речи – и одновременно слушаю, как по коридорам разгуливают призраки и даже заходят ко мне в кабинет»[76].

Но как бы сильно он ни скучал по своей семье, была еще одна проблема, которая тревожила Трумэна куда сильнее: как окончить войну на Тихом океане? Он знал о Манхэттенском проекте и его ужасающем потенциале. Он постоянно общался со своими советниками и генералами. Он получал множество самых разных рекомендаций. И он должен был принять решение о дальнейших действиях, включая даже свертывание всей операции.

В этот день, 18 июня, в 15:30 Трумэн собрал свой военный кабинет, в который входили офицеры Комитета начальников штабов и высшие гражданские чиновники из военного министерства. В зале находились несколько титанов политической жизни США середины XX века: генерал армии Джордж Маршалл, который позднее станет государственным секретарем; военный министр Генри Стимсон; его помощник Джон Дж. Макклой, который в дальнейшем будет занимать посты от верховного комиссара по делам Германии до президента Всемирного банка и члена комиссии Уоррена, расследовавшей убийство Кеннеди.

Не менее компетентными были и другие участники этой встречи: министр военно-морских сил Джеймс Форрестол; адмирал флота Уильям Леги, который, так же как и при Рузвельте, являлся начальником личного штаба президента; адмирал флота Эрнест Кинг, возглавлявший военно-морские операции; генерал-лейтенант Икер из Военно-воздушных сил армии США, который представлял генерала Генри «Хэпа» Арнольда, приходившего в себя после сердечного приступа.

Повестка дня была такой же незаурядной, как и люди, собравшиеся в зале: как принудить Японию к безоговорочной капитуляции и положить конец Второй мировой войне. Трумэн в течение нескольких недель выслушивал разные мнения по поводу атомной бомбы. Временный комитет рекомендовал использовать ее против Японии как можно скорее и без предупреждения – «чтобы произвести глубокое психологическое воздействие на максимально возможное количество жителей».

Трумэн придерживался другого мнения. Он предпочитал провести бескровную демонстрацию оружия перед тем, как применять его на поле боя. Но тут возникали две проблемы. Во-первых, если оружие не сработает, это только усилит решимость Японии продолжать войну. А во-вторых, к выбранной точке бомбардировки японцы вполне могли согнать пленных американцев.

Наряду с тем, что большинство военных выступало за использование нового сверхоружия, были и примечательные исключения. Например, генерал Дуглас Макартур, командующий войсками США на Тихом океане, считал, что «поражение Японии было неизбежно», а значит, неразумно применять настолько разрушительное оружие. Генерал Дуайт Эйзенхауэр, главнокомандующий силами союзников в Европе, выдвигал тот же аргумент.

Начальник личного штаба президента адмирал флота Леги, имевший самый высокий военный чин в стране, был категорически против атомной бомбы по другой причине: он заявил, что эта «чертова штука» никогда в жизни не сработает, и назвал ее «самой несусветной чушью в мире».

Именно таков был расклад мнений 18 июня, когда Трумэн созвал своих высших военных и гражданских советников, чтобы вынести окончательное решение. Президент предоставил первое слово генералу Маршаллу, который сказал, что положение на Тихом океане «практически идентично» тому, которое сложилось в Европе накануне дня высадки союзников в Нормандии. Маршалл предложил аналогичный план действий: массированное вторжение на территорию Японии, которое могло бы начаться 1 ноября на острове Кюсю, «сократив японцам до минимума время на подготовку к обороне»[77].

Маршалл озвучил предполагаемые потери. Он отметил, что количество американцев, убитых, раненных и пропавших без вести в течение первых 30 дней в Нормандии, составило 42 тыс. человек. Сходные по размерам потери американские части понесли в ходе ожесточенных боев за Окинаву.

– Но есть основания полагать, что первые тридцать дней на Кюсю обойдутся нам не дороже цены, которую мы заплатили за Лусон, – подчеркнул генерал.

Он имел в виду высадку 9 января 1945 года и последующее сражение за главный остров Филиппин, оказавшееся для американцев менее кровопролитным и стоившее 31 тыс. человеческих жизней.

– Это жестокий факт, – сказал Маршалл, – но на войне нет легкого, бескровного пути к победе, и военачальники должны решать неблагодарную задачу: сохранять внешнюю непоколебимость, чтобы поддерживать решимость личного состава.

Предполагаемая высадка на Кюсю уже имела и кодовое название: «Олимпик». Маршалл назвал поразительно точное число военных, которых надо будет привлечь к этой операции, – 766 700 человек. Трумэн спросил начальника своего штаба Леги, какова его оценка возможных потерь. Адмирал сослался на то, что на Окинаве американские войска потеряли 35 % живой силы. Для операции «Олимпик» эта доля составила бы четверть миллиона человек.

По некоторым оценкам, возможные потери могли быть даже выше. Штаб генерала Маршалла считал, что суммарно вся наземная кампания по разгрому Японии, которая в секретных документах значилась как «Даунфол», или «Низвержение», будет стоить от полумиллиона до одного миллиона жизней. При этом вторжение на главный остров Хонсю могло бы начаться не ранее марта 1946 года. Другими словами, война при таком варианте развития должна была растянуться еще на месяцы, если не на годы.

Затем президент обратился к Стимсону. Он спросил у военного министра, уверен ли тот, что «вторжение в Японию белых людей не приведет к еще большему сплочению японцев». Стимсон ответил, что, вероятнее всего, так и будет. Министр военно-морских сил Форрестол добавил, что вся операция до полного завершения сможет занять год-полтора.

Трумэн сказал, что надеется заручиться твердым обещанием России вступить в войну в августе и, возможно, этим сократить ее продолжительность. Адмирал Леги допустил возможность предъявить Японии не столь суровое требование – безоговорочную капитуляцию – из опасения, что оно только укрепит решимость врага и его готовность убивать американцев.

Но президент понимал, что любое смягчение формулировки о капитуляции может привести к политическому взрыву. Он не был готов к попыткам изменить общественное мнение по этому вопросу.

Трумэн уже хорошо представлял, насколько высокой может оказаться цена вторжения в Японию. Нынешняя кампания по захвату Окинавы показывала это наглядно. Согласно первоначальным планам американских штабистов, для установления контроля над островом требовалось всего два дня. На деле сражение за 20 квадратных километров продолжалось уже 78-й день. Даже после того, как японцы потеряли на острове 100 тыс. из 120 тыс. человек и явно проигрывали, тысячи японских солдат продолжали драться, нередко подрывая себя гранатами, чтобы избежать плена. Если враг так яростно бьется за Окинаву, на что он пойдет, чтобы защитить основную территорию?

И тем не менее президент отдал приказ начальникам штабов начать подготовку по плану вторжения на Кюсю. Правда, добавил, что «примет окончательное решение позже».

Когда встреча уже закончилась и члены военного кабинета собрались расходиться, Трумэн вдруг спохватился: Джон Макклой, помощник военного министра, так и не сказал ни слова.

– Макклой, – обратился к нему президент, – никто не покинет это помещение, пока вас не выслушают. Как вы считаете, у меня есть разумная альтернатива только что принятому решению?

Макклой бросил взгляд на своего босса, министра Стимсона, который в ответ одобрительно кивнул и сказал:

– Излагайте[78].

Джон Макклой был более важной фигурой, чем можно было подумать о помощнике военного министра. Он обладал большим авторитетом в юридических кругах Нью-Йорка. Стимсон привез его в Вашингтон в качестве своего эмиссара по улаживанию конфликтов и старался дать ему возможность взвесить каждое ключевое решение, касающееся войны.

Оказалось, Макклою было что сказать. Только что в течение часа подробно обсуждался план наступления, численность войск и потери, однако ни разу не была упомянута атомная бомба, хотя именно она могла бы окончить войну до конца года и спасти сотни тысяч американских солдат.

– Да, я считаю, что альтернатива у вас есть, – сказал Макклой президенту. – Нам всем надо бы провериться, все ли у нас в порядке с головой: ведь мы даже не обсудили какие-то иные способы прекратить войну, кроме очередной высадки.

Затем он сделал то, чего никто на этой встрече так и не осмелился сделать: он начал говорить о бомбе. Несмотря на то что все участники заседания были в курсе Манхэттенского проекта, в помещении повисла оглушительная тишина. Позднее он вспоминал об этом моменте: «Как только я произнес слово "бомба", имея в виду атомную бомбу, то даже представителей этого клуба избранных оно будто шокировало. Никто не упоминал о бомбе вслух; это было все равно, что упомянуть "Череп и кости" [тайное студенческое братство Йельского университета] в приличных кругах Йеля. Этого просто не делали».

– Я бы сообщил им [японцам], – продолжил Макклой, – что у нас есть бомба, и рассказал бы, что это за оружие. И если они по-прежнему откажутся капитулировать, то думаю, что с моральной точки зрения нам стало бы проще сделать им наглядное предупреждение.

Ответ последовал незамедлительно. А что, если бомба не сработает? Тогда Соединенные Штаты останутся ни с чем, а японцы осмелеют еще больше. Но Макклой продолжал стоять на своем.

– Все наши ученые сказали, что эта штука сработает, – парировал он.

Выслушав всех собравшихся, Трумэн закончил встречу словами, что им следует «обсудить это», и одобрил планы наземного вторжения с участием 766 700 американских военных.

Было совершенно ясно, что решение по атомной бомбе невозможно принять до проведения успешных испытаний. А до тех пор это был всего лишь амбициозный научный проект.

ОУШЕНСАЙД, ШТАТ КАЛИФОРНИЯ

Оушенсайд оказался безмятежным, живописным пляжным оазисом. После целого года опасных миссий Дрейпер Кауфман с трудом привыкал к тишине.

Впрочем, прибыл он сюда не в отпуск. Здесь начиналось его очередное непростое задание. Голова Кауфмана была забита множеством связанных с этим вещей, но, как ни старался, он не мог забыть Окинаву – его преследовал постоянный грохот орудий и треск пулеметов, боевой клич японцев «банзай», крики ужаса и предсмертные стоны.

Однажды ночью, стоя на капитанском мостике эсминца «Гилмер», он увидел летевший прямо на него самолет камикадзе. Корабельные пушки открыли сплошной огонь, самолет удалось подбить, но он все-таки врезался в «Гилмер», словно пылающий факел. Удар пришелся на носовую орудийную башню – один моряк был убит, трое ранены. «Сама мысль о том, что кто-то может броситься на тебя с бомбой в руках, вызывает крайне некомфортные ощущения», – писал Дрейпер домой, явно пытаясь скрыть ужас тщательно подобранными словами[79].

После Окинавы Кауфмана отправили на военную базу в бухту Субик на Филиппинах, чтобы он прочитал там «курс лекций». Такая формулировка означала, что речь идет о подготовке большой группы водолазов. Бухта Субик устраивала Кауфмана во всех отношениях. Там находился его отец, вице-адмирал, и они наконец-то смогли бы встретиться.

Джеймс «Реджи» Кауфман работал в тесном контакте с генералом Робертом Эйхельбергером, командовавшим Восьмой армией, которая вела долгое и кровопролитное сражение за Филиппины. Вице-адмирал Кауфман работал в штабном модуле, и Дрейпер поспешил туда, как только сошел на землю. Отец и сын не виделись много лет, но сын знал, что отец гордится им. В 1940 году Дрейпер бросил работу и записался в Американский добровольческий корпус скорой помощи, не сказав об этом отцу. Америка тогда еще не вступила в войну, и Кауфман вспомнил длинное письмо, которое написал ему отец. Он спрашивал, зачем Дрейпер это сделал, и очень просил вернуться домой.

«Мне непонятен твой поступок»[80], – писал адмирал своему сыну. Военные Дрейпера к себе не взяли. Так, может быть, он просто влип в какую-то историю и потому сбежал? «Повторюсь: ты должен вернуться ко мне, потому что я никогда не подводил тебя в трудную минуту». Кауфман-старший понимал, что его сын уже взрослый мужчина и уговаривать его вряд ли имеет смысл. Письмо он закончил словами о том, что душой всегда будет с ним. «Я очень люблю тебя. Я всегда тобой восхищался и во всем тебе доверял. Что бы ты ни собрался делать и что бы я ни подумал о твоем решении, хочу, чтобы ты знал: я сделаю для тебя все, что смогу. Люблю тебя. Папа».

Дрейпер Кауфман знал, что все эти годы отец следил за его судьбой: и тогда, когда он работал с британскими и американскими саперами, и после, когда стал руководить водолазами. Прошло ни много ни мало пять лет – им казалось, что минула целая вечность, – и вот наконец воссоединение состоялось. Однако встреча оказалась не такой радостной, как они себе представляли. Оба были измождены войной. Оба уже забыли, что значат слова «дом», «отпуск», «семья». И главное, оба знали, что дальше будет только хуже: впереди их ждало вторжение в Японию.

Планы вторжения еще были в разработке, но и отец, и сын уже понимали, что водолазы-подрывники будут играть крайне важную роль в этой операции. Дрейперу предстояло выступить в первых рядах. До сих пор ему удавалось оставаться невредимым. Но удача – капризная штука.

Спустя пять дней Дрейпер Кауфман прибыл в Оушенсайд. Его командиры хотели, чтобы он подготовил там несколько новых команд. Теперь, когда Окинава была завоевана, Соединенные Штаты создавали на архипелаге гигантскую военно-воздушную и военно-морскую базу – стартовую площадку для неизбежного вторжения на основную территорию Японии. За одну ночь организовать такое невозможно. Прежде всего требовалось стянуть больше техники и людей, подготовить контингент, выработать четкий детальный план.

Основная территория Японии – это те же острова, только большие. Подразделения Кауфмана создавались специально для такой «островной» войны. Они расчищали берег для высадки десанта: составляли карты прибрежных вод и подводных препятствий, обезвреживали установленные мины, тайно выходили на берег и вели разведку. «Сколько моих ребят поляжет? – думал Кауфман. – И сколько это все будет длиться?»

Для него не было секретом, что Соединенные Штаты стремятся как можно скорее окончить войну. Признаки этого стремления были видны невооруженным глазом. Калифорнийские газеты наперебой обсуждали послевоенные планы, пытались прогнозировать, что будет, когда солдаты вернутся домой. Всем ли хватит жилья? Все ли получат работу? Американская экономика бурлила, выпуская товары военного назначения, но в какой-то момент заводам придется вернуться к производству автомобилей, стиральных машин и мороженого.

Кауфман не знал, когда намечено вторжение. Он даже не был уверен в том, что это знают его командиры. Пусть над этим ломают голову в Пентагоне, а у него и так есть чем заняться. По акватории Тихого океана были разбросаны 24 его команды, которые он начал отзывать с поля боя в Оушенсайд, чтобы в течение месяца те прошли переподготовку. Работы для них предстояло так много, что командование приняло решение создать новую флотилию водолазов-подрывников. Она должна была быть разделена на две эскадры, каждая со своим флагманом. Было очевидно, что военно-морской флот готовится к затяжным боям.

Кауфман посмотрел вдаль и увидел на горизонте корабль, а над ним – самолет. Мирная картина моментально пробудила в его сознании кошмарные образы, вынесенные из боя. Страх стал его постоянным спутником. Он видел, как яростно воевали японцы на тех далеких островах. И мог только догадываться, с каким ожесточением они будут драться за свои города.

Обратный отсчет:

36 дней

1 ИЮЛЯ 1945 г.

ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

До дня испытания бомбы оставалось две недели, и обстановка в Лос-Аламосе накалялась. Совсем скоро Трумэну предстояла поездка в Германию на встречу с британским и советским лидерами. Первому ядерному испытанию дали кодовое название «Тринити» и назначили на 16 июля. Только по его результатам президент сможет узнать, есть ли у Америки козырь для окончания войны с Японией и в непростых отношениях с Советским Союзом. Это была рискованная игра.

Трумэн не потерпит провала. Гровс даже не станет обсуждать задержку. Оппенгеймер старался избавиться от мысли, что годы работы могут оказаться потраченными зря, и все более жестко подгонял и себя, и своих сотрудников. Выбора уже не оставалось.

Двух недель было явно недостаточно для решения всех оставшихся технических проблем. Испытательный полигон примерно в 370 км к северу от Лос-Аламоса все еще продолжали оборудовать. У них была только одна попытка, чтобы сделать все правильно.

Ученые и инженеры находились на грани нервного истощения. Гровс требовал работать все быстрее и не принимал никаких оправданий. Дата испытаний приближалась с неумолимой скоростью; все работали в несколько смен и в Лос-Аламосе, и на полигоне – при 40-градусной жаре. Все еще не были готовы формы для отливки бомбы и оборудование, позволяющее измерить параметры взрыва. Люди спали прямо за рабочими столами и в палатках посреди пустыни. Оппенгеймер был настолько завален делами, что часто забывал поесть. Он исхудал до 52 кг. Глядя на него, Гровс опасался, что тот может свалиться от изнеможения.

Причина царившего напряжения заключалась не только в сроках и переутомлении. По мере того как приближалась дата испытания, ученые начинали задаваться экзистенциальными вопросами о нравственной стороне создания и применения настолько смертоносного оружия. Физик Филипп Моррисон выступил на заседании Комитета по утверждению целей и поделился своими сомнениями с Оппенгеймером, Гровсом и другими военными. Моррисон считал, что японцев следует поставить в известность о новом оружии и дать им возможность капитулировать. Это предложение отвергли и генералы, и его непосредственный шеф. Моррисон покинул заседание, удрученный тем, что программу полностью контролируют военные, а ученые никак не способны повлиять на их решения.

Петиция Лео Силарда с требованиями ограничить использование атомного оружия побывала и в Лос-Аламосе. Здесь многие ученые согласились с тем, что военные должны продемонстрировать разрушительные способности бомбы на примере испытательного взрыва, а не сбрасывать ее на город с мирными жителями. Физик Эдвард Теллер принес петицию Оппенгеймеру, но тот отказался ее подписать. Ученые «не имеют права прибегать к политическому давлению такого рода», сказал ему Оппенгеймер.

Десятки коллег Теллера подписали этот документ сразу, другие – взвешивали все «за» и «против». Среди последних была и Лилли Хорниг, химик, одна из немногих женщин-ученых в Лос-Аламосе. Она была здесь новенькой: вместе с мужем Дональдом, руководителем группы Манхэттенского проекта, они поселились в секретном городе всего год назад. Подписание петиции могло поставить под удар ее карьеру, а ведь ей пришлось преодолеть столько препятствий, чтобы закрепиться в этой научной сфере, подавляющее большинство в которой составляли мужчины. Для нее это был вопрос принципиальный.

Подобно многим ученым Манхэттенского проекта, Лилли Швенк родилась за границей. Она происходила из семьи чешских евреев: ее отец был химиком, а мама – детским врачом. Семья иммигрировала в США и поселилась в городке Монклер, штат Нью-Джерси. Родители готовили ее к карьере ученого с детских лет. Маленькая Лилли любила бывать в лаборатории отца – огромной комнате со сверкающими мензурками, пробирками и колбочками. Отец дарил их дочери в качестве миниатюрной посуды для кукольного домика и постепенно привил ей любовь к химии на всю жизнь. Лилли изучала химию в частном женском университете в городе Брин-Мар, штат Пенсильвания, который окончила в 1942 году, чтобы затем продолжить учебу в Гарварде.

В то время женщины редко учились в аспирантуре, а ученые степени по точным наукам получали и вовсе единицы. В Гарварде Лилли быстро поняла, что к ней относятся как к студенту второго сорта. Профессора не скрывали того, что несколько женщин, принятых на факультет, – это вынужденная замена воевавшим мужчинам. В научном корпусе аспирантуры не было даже дамской комнаты. Ближайшая находилась в соседнем здании, а профессора, у которого хранился ключ от нее, еще надо было найти.

Прежде чем Лилли приступила к занятиям, ее вызвали на встречу с профессорами факультета естественных наук в Зал отделения, название которого в ее случае приобретало недобрый смысл. В помещении стоял длинный стол для переговоров, а вокруг на стенах висели портреты прежних председателей факультета. Разумеется, все они были белыми мужчинами. Профессора уселись за одним концом стола, а Лилли велели занять место за противоположным. Ученые мужи выразились предельно прямо: поскольку физическая химия всегда дается девушкам тяжело, ей придется для начала пройти гарвардский базовый курс по этому предмету.

Лилли была ошеломлена. Она напомнила им, что вообще-то она аспирант и поступила в Гарвард не для того, чтобы заново проходить азы. Когда профессора поняли, что так просто запугать ее не удастся, они предложили сделку – квалификационный экзамен по физической химии. Если Лилли сдаст его, она сможет учиться в аспирантуре.

Именно тогда Лилли сблизилась с Дональдом Хорнигом, гарвардским студентом, с которым она познакомилась в первый же свой день в университете. Дональд – спокойный и серьезный молодой человек из Милуоки – работал над докторской диссертацией по физической химии. Он сразу проявил интерес к этой стройной миниатюрной девушке с выразительными глазами и был рад одолжить ей свои конспекты и ответить на все вопросы. Лилли успешно сдала экзамен и доказала, что профессора ошибались на ее счет.

Лилли и Дональд полюбили друг друга и в 1943 году – в год выпуска – поженились. Докторская диссертация Дональда называлась «Исследование ударной волны, вызванной взрывом». Его пригласили работать в Лабораторию подводных взрывов Океанографического института Вудс-Хол в городе Фолмут, штат Массачусетс. Вскоре после этого шеф Дональда Хорнига сделал ему загадочное предложение: заняться непонятной работой в неизвестном месте.

– Интересное дело, – сказал Хорниг, – кому это я понадобился?[81]

– Этого я вам сказать не могу, – уклончиво ответил шеф.

– А что за работа меня там ждет? – спросил Хорниг.

– Ничего не могу вам сказать и об этом. Дело совершенной секретности, – продолжал темнить шеф.

– Скажите хотя бы, в какой части страны это находится? – не унимался Хорниг.

Шеф молчал как партизан.

– Ладно, но хоть сторону света вы можете назвать? Север, юг, запад, восток?

– Увы, даже это не в моей компетенции, – ответил тот.

Хорниг подумал и отказался. Но в тот же день, чуть позже, трескучий селектор в его лаборатории сообщил, что «Дональда Хорнига просят к телефону из Санта-Фе, Нью-Мексико».

Звонил химик Георгий Кистяковский, руководивший в Лос-Аламосе созданием специального взрывателя для атомной бомбы. Он заверил Хорнига, что сделанное ему предложение вполне легально, однако до тех пор, пока они не достигнут соглашения, предоставленные факты будут отрывочными.

– Тут все взбесились, когда вы сказали «нет», – сообщил ему Кистяковский. – Просто вы – первый, кто отказался[82].

Хорниг ответил Кистяковскому, что сначала должен поговорить с Лилли, но тут же раздался еще один звонок, от президента Гарвардского университета Джеймса Конанта. Он был одним из немногих штатских, знавших о Манхэттенском проекте: Рузвельт назначил его первым уполномоченным по научным связям с Соединенным Королевством и, кроме того, он входил во Временный комитет. Конант поинтересовался, «что, черт возьми, происходит» и почему это Хорниг ведет себя так непатриотично.

– Запомните, Хорниг, вас выбрал сам дядя Сэм, – сказал Конант[83].

Хорнига не нужно было призывать к патриотизму. Он тут же бросился домой и рассказал обо всем Лилли. Та не сразу поддержала его желание переехать, но, когда Кистяковский предложил ей должность в Лос-Аламосе, Лилли согласилась. Супруги купили подержанный шестилетний «форд» и на истертых шинах проделали 3,5 тыс. км до Нью-Мексико.

Хорниг сразу приступил к разработке взрывного устройства, которое должно было привести в действие плутониевую бомбу. А вот Лилли в отделе кадров Лос-Аламоса начали задавать вопросы, к делу не относящиеся, например насколько быстро она умеет печатать.

– Я – не печатаю, – отрезала Лилли[84].

Машинопись и впрямь не входила в перечень дисциплин для получения степени магистра химии в Гарварде.

В конце концов ее определили в лабораторию химии плутония проверять растворимость и радиоактивность его солей. Работа была скучная, а радиация могла нанести вред репродуктивным способностям, и настойчивая Лилли сумела перевестись в группу взрывчатых веществ, где создавали заряды для атомного оружия.

Со временем жизнь Хорнигов в Лос-Аламосе наладилась. Лилли и Дональду было по 23 и 24 года соответственно, и среди ученых, работавших над проектом, оказалось немало их ровесников. В часы досуга они вели бурную общественную жизнь – с дружескими обедами, вылазками в окрестные горы, походами и прогулками верхом. Они даже организовали своими силами музыкальный театр. Лилли помогала с декорациями, а Дональд играл в оркестре на скрипке.

Но никакие развлечения не могли помочь чете Хорнигов забыть, что они постоянно находятся в тени нависшей над ними бомбы. И по мере того, как день испытания приближался, Лилли все больше задумывалась над возможными результатами своих трудов. Ученые несут моральную ответственность перед будущим, и вот настал момент твердо обозначить свою позицию. После некоторых колебаний Хорниги поставили под петицией свои подписи.

Обратный отсчет:

35 дней

2 ИЮЛЯ 1945 г.

ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Чем меньше времени оставалось до назначенной даты, тем сильнее охватывала генерала Гровса шпиономания. Он требовал соблюдения режима полной секретности на всех участках исследовательских и опытно-конструкторских работ. У каждого в Лос-Аламосе был один и тот же адрес – «Почтовый ящик № 1663». Вся переписка регулярно проверялась. Повсюду стояли щиты с плакатами, еще больше нагнетающими обстановку секретности: «Болтун – находка для шпиона» или «Я? – Да, ты. Помалкивай об этой работе!»

Офицеры службы безопасности присутствовали в каждой лаборатории, на всех без исключения предприятиях, вовлеченных в проект. В самом его начале казалось логичным сосредоточить их усилия на возможном шпионаже со стороны Германии. Военная разведка считала, что только нацисты располагали опытом и производственными мощностями для использования американских технологий и соответствующих разведданных. Японии и Италии для создания атомной бомбы явно не хватало промышленной инфраструктуры и сырьевой базы.

Однако теперь место Германии занял Советский Союз – он располагал всем необходимым. Формально Советы были союзниками Америки, но вопрос о доверии даже не стоял. Гровс понял это сразу. В первую же неделю его пребывания на посту военного руководителя Манхэттенского проекта контрразведка выследила советских агентов. С целью получить от ученых информацию они завербовали при посредничестве американских коммунистов нескольких сотрудников Национальной лаборатории Лоуренса в Беркли, штат Калифорния.

Гровс с самого начала определил первостепенные цели политики безопасности: держать в неведении немцев относительно достижений американских ученых; сделать так, чтобы первая атомная бомбардировка стала для всех полной неожиданностью; и, наконец, беречь детали ядерной программы от лап Советов.

Важной частью работы контрразведки была тщательная проверка каждого сотрудника. Военные хотели убедиться, что ученые и вспомогательный персонал не поддадутся шантажу. Это означало изучение биографий во всех подробностях. Подозрительной оказывалась любая связь с коммунистами.

Гровс испытывал что-то вроде отвращения к коммунизму, но он знал, что немало научных сотрудников Манхэттенского проекта заигрывали с левой идеологией. В период между двумя мировыми войнами Европу заполонили анархисты, социалисты и вольнодумцы всех мастей. Многие из них были университетскими профессорами и учеными. Великая депрессия вызвала симпатии к коммунистическим идеям; большинство ученых, принимавших участие в проекте, в какой-то момент так или иначе оказывались под воздействием пропаганды или имели друзей среди крайне левых. Многие, включая Оппенгеймера, бежали от фашизма и уехали работать на Запад.

Сам Оппи не интересовался политикой, пока Гитлер не пришел к власти и еврейских профессоров не стали отстранять от работы. Он содействовал созданию фонда помощи переехавшим в Америку еврейским физикам, читал «Капитал» Маркса, в котором тот объясняет свою теорию эксплуатации рабочих капиталистическими системами, общался с членами коммунистической партии, хотя и не имелось никаких доказательств того, что сам он вступил в ее ряды. Оппенгеймер поддерживал десегрегацию и борьбу за права трудящихся, а также передавал деньги антифашистам во время гражданской войны в Испании, используя для этого свои связи с коммунистами. При этом его жена, Китти, была не только членом коммунистической партии, но и вдовой борца за права рабочих, который добровольно вступил в Батальон Линкольна[85] и погиб в Испании, сражаясь с фашистами. Когда Советский Союз в 1939 году заключил с Германией пакт о ненападении и следом за нацистами ввел войска в Польшу, Оппенгеймер отмежевался от коммунистического движения и направил свои усилия на борьбу с фашизмом.

У ФБР имелось толстое досье на Оппенгеймера, среди знакомых которого было так много предполагаемых коммунистов. В нем физик рассматривался как «профессор, имеющий коммунистические симпатии». Когда Гровс предложил военному комитету кандидатуру Оппенгеймера на должность главы Манхэттенского проекта, несколько голосов было против. Но Гровс поручился за его лояльность. Кроме того, найти более квалифицированного кандидата для управления Лос-Аламосом было сложно. В конце концов твердая поддержка Гровса сделала свое дело, но агенты безопасности продолжали на всякий случай следить за физиком.

Гровс был прагматиком. Он осознавал, что некоторые ученые Манхэттенского проекта могли поддаться влиянию коммунизма во время Великой депрессии, когда коммунистическая партия активно выступала за сплочение безработных и отстаивала права трудящихся. Но при этом генерал был уверен, что его люди раскроют любого, кто симпатизирует Советскому Союзу больше, чем Соединенным Штатам.

Одной из серьезных проблем стала проверка огромного числа ученых, родившихся за границей и привлеченных к работе над проектом. Их прошлое, как правило, оставалось загадкой. Гровс допускал, что нелояльные лица могли успешно пройти процесс отбора.

Лос-Аламос превратился в настоящий кошмар для службы безопасности. Здесь работало слишком много людей, стремящихся к общей цели. Для пресечения возможности шпионажа генерал Гровс настаивал на том, чтобы ученые работали изолированно друг от друга. Он требовал ограничить круг людей, имевших полное представление о ходе работ и их масштабе.

Оппенгеймер занимал прямо противоположную позицию. Он одобрял встречи ученых из разных отделов, призывал их делиться результатами и работать сообща. Часто Оппи и сам руководил такими дискуссиями. Они стимулировали изобретательность, эффективность и дух сотрудничества. Но встречи ученых облегчали шпионам сбор информации, а Гровс понимал, что такие утечки будут вредить Америке еще долгое время после окончания войны.

Обратный отсчет:

34 дня

3 ИЮЛЯ 1945 г.

ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Человек помятого вида неторопливо шел мимо армейских домиков и временных лабораторий Лос-Аламоса. Он держал перед глазами блокнот и улыбался. Ни длинные предвечерние тени, ни солнечные блики, скользившие по склонам гор Сангре-де-Кристо, – ничто не могло отвлечь его от блокнота.

Уильям Лоуренс работал на ходу, систематизируя, редактируя и переставляя цитаты в своей голове. Он только что провел длинное интервью с одним из ведущих ученых проекта и хотел убедиться, что все из рассказанного собеседником понял верно.

Внешность Лоуренса была словно создана для того, чтобы ее обладатель мог не привлекать к себе внимания: мужчина под 60, а на вид еще старше, с едва уловимым восточно-европейским акцентом, вогнутой переносицей и гладко зачесанными назад темными волосами. Его костюм был слишком большим, а старомодный широкий галстук казался антиквариатом даже по меркам Лос-Аламоса. Можно было бы принять его за ученого или инженера, если бы не блокнот и ручка, а также всюду следовавшая за ним по пятам свита из офицеров армейской контрразведки.

По вечерам Лоуренс усаживался за стол, чтобы записать события минувшего дня и вписать их в общую картину. Однако, чтобы обобщить все то, что он узнал за несколько месяцев работы в Лос-Аламосе и на других исследовательских площадках Манхэттенского проекта, время еще не пришло. Он продолжал собирать материал, отдавая себе отчет в том, что впереди грядут важные события, которые и приведут его повествование в порядок.

Лоуренс был научным обозревателем The New York Times. Для освещения исторической миссии его лично выбрал генерал Гровс и начиная с апреля предоставил уникальную возможность знакомиться с ходом работ в рамках Манхэттенского проекта и посещать Лос-Аламос – секретный мир, который Лоуренс называл «Атомленд-на-Марсе».

Он имел отличную репутацию в сфере научной журналистики и входил в число репортеров, которые в 1937 году разделили Пулитцеровскую премию за научные публикации. Армейская разведка тщательно изучила прошлое Лоуренса. Сам он не вызывал сомнений, но по его биографии можно было снимать фильм-нуар.

Лейб Вольф Зиев, именно так его звали когда-то, родился в Литве. Еще подростком он принял участие в русской революции 1905 года, когда разгневанные рабочие по всей империи начали бастовать из-за плохих условий труда. Царь ответил насилием: сотни безоружных рабочих были убиты и ранены. Своим вогнутым носом Лоуренс был обязан ружейному прикладу русского жандарма. Чтобы спасти сына от ареста, мать вывезла его из России в Германию в бочке с солеными огурцами. Затем он бежал в Соединенные Штаты, где начал новую жизнь под новым именем: Уильям Леонард Лоуренс («Уильям» – от Шекспира, «Леонард» – от Леонардо да Винчи, а «Лоуренс» – от названия улицы, на которой он жил в Роксбери, штат Массачусетс). Он поступил в Гарвард, но во время Первой мировой войны бросил учебу на юридическом факультете, чтобы записаться в армию США. Его отправили во Францию переводчиком в Корпус связи – подразделение, которое обеспечивало обмен сообщениями между командирами и боевыми частями.

Вернувшись домой, Лоуренс решил стать журналистом. Два года он проработал в газете The New York World, а в 1930 году перешел в The New York Times, где стал одним из первых научных журналистов Америки. Лоуренс, жадно поглощавший научно-фантастические романы, страстно интересовался физикой и загадками Вселенной. Но что более важно, он мог объяснять своим читателям сложные научные концепции.

До войны Лоуренс освещал вопросы медицины и физики, химии и астрономии. Как научный обозреватель ведущей национальной газеты, он был знаком с выдающимися учеными. В 1940 году ему довелось присутствовать на лекции Оппенгеймера по высшей математике в Массачусетском технологическом институте. Содержание лекции оказалось слишком сложным для него, и по ее окончании Лоуренс подошел к Оппенгеймеру и попросил кое-что разъяснить. Оппенгеймер наотрез отказался, сказав, что эта тема «не для широкой публики»[86].

Лоуренс и глазом не моргнул. Он ответил, что всего лишь должен стать первым и описать другим то, что поймет.

– Ну и что вы поняли? – спросил Оппенгеймер.

Лоуренс на простом и понятном языке пересказал фрагменты лекции так, что их понял бы даже дилетант. Это произвело на Оппенгеймера впечатление.

– Такой подход мне в голову еще не приходил, – сказал он[87].

С этого момента трудностей в отношениях с Оппенгеймером у Лоуренса не возникало. Журналист сразу осознал всю значимость атомной энергии. На конференции, которая прошла в феврале 1939 года в Колумбийском университете, он узнал о расщеплении атомного ядра от физиков Энрико Ферми и Нильса Бора и смог быстро оценить возможности, которые цепная реакция давала военным. В статье «Атом сдается», опубликованной журналом The Saturday Evening Post в сентябре 1940 года, Лоуренс дал свое пророческое описание светлой и темной сторон использования атомной энергии. Это предвидение настолько испугало Гровса, что в 1943 году он попросил редакцию журнала оповещать его «немедленно», если кто-нибудь запросит номер с этой статьей.

Самое крупное задание Лоуренс получил в апреле 1945 года, когда Гровс посетил редакцию The New York Times на Манхэттене. Генерал понимал, что однажды правительству придется что-то рассказывать общественности об атомной бомбе. Он решил, что Лоуренс вполне сгодится для этой работы.

Эдвину Джеймсу, ответственному редактору газеты, Гровс сказал, что его репортер нужен для секретного проекта. Он предупредил, что Лоуренс «пропадет» на несколько месяцев и не сможет публиковать ничего, пока проект не закончится. Кроме того, все написанное им не станет достоянием одной газеты, а перейдет в распоряжение других новостных СМИ.

Джеймс подписал соглашение о неразглашении и вызвал Лоуренса в свой кабинет. Первым делом Гровс и ему предложил подписать такой же документ, намекнув, что разговор потребует «абсолютной секретности».

Он сообщил Лоуренсу, что тот на время практически исчезнет с лица земли, и добавил, что работа предстоит не только с одобрения правительства, но и под полным правительственным контролем. Ни одна статья, ни одно предложение, ни одно слово Лоуренса не выйдут за пределы установленного круга лиц, пока Гровс не даст на это согласие. Лоуренс займется также подготовкой пресс-релизов и, по мере необходимости, других официальных сообщений.

Эти условия Лоуренсу не понравились, но он догадывался, что речь идет о некоей грандиозной истории, возможно имеющей отношение к атомной бомбе. Поэтому в ответ репортер поставил новому начальнику свое принципиальное условие: ему предоставят полный доступ. Гровс согласился, и сделка состоялась.

Лоуренсу пришлось сказать своей жене Флоренс, что он уезжает на неопределенное время и свяжется с ней при первой же возможности. С тех пор он постоянно был в дороге. Он видел огромные заводы по обогащению урана в Ок-Ридже, штат Теннесси, реакторы, производящие плутоний, в Хэнфорде, штат Вашингтон, Металлургическую лабораторию Университета Чикаго, где Ферми в 1942 году впервые осуществил управляемую цепную реакцию, а также мозговой центр всего проекта – лабораторию в Лос-Аламосе.

В этих бесконечных разъездах он общался с учеными, и чем глубже становилось его понимание, тем большее благоговение охватывало его перед величием замысла. Порой, чтобы сохранить объективность, ему приходилось умерять свой энтузиазм, напоминая себе, что он – не чирлидерша, а Манхэттенский проект – не бейсбольная команда.

Президент Гарварда и член Временного комитета Джеймс Конант как-то заметил Лоуренсу:

– Когда настанет время все рассказать, люди просто не поверят. Все это даже фантастичнее, чем у Жюля Верна[88].

– Они поверят, если это сработает, – ответил тот.

Лоуренсу нравилась его затяжная командировка в Страну научных чудес. Вокруг разворачивались тайны мироздания и происходили вещи, «возможные только во сне». Позже он скажет, что «словно побывал на Марсе».

Объяснить дилетанту принципы действия атомной бомбы – задача не из легких, но Лоуренс не хотел чересчур все упрощать. Он искал баланс между простотой и сложностью, постоянно что-то записывая в своем блокноте, играя словами и образами, расчленяя ученую тарабарщину на самые простые элементы. Все его записи подлежали военной цензуре, поэтому приходилось соблюдать осторожность. Как репортер он еще никогда не подвергался столь сильному давлению, но оно того стоило. Ведь чтобы история получилась интересной, ее нужно рассказывать правдиво и с самого начала.

«Ключ к атомной энергии был найден в 1939 году, когда ученые сделали открытие: уран с атомным весом 235 (уран-235) – редкую форму этого элемента – можно расщепить и превратить в огромное количество ядерной энергии. Иначе говоря, энергии ядра его атома. Проблема заключалась в том, что в природе атомы урана-235 перемешаны с атомами обычного урана (урана-238), имеющими другой вес. Причем атомы урана-235 составляют лишь 0,7 % от этой смеси. Поскольку оба вида урана являются "двойниками" (изотопами), обладающими одинаковыми химическими свойствами, их нельзя разделить химическими средствами. Физические методы их концентрации существовали тоже только в теории, поскольку на практике для производства всего одной унции урана-235 с использованием тысячи лучших на тот момент аппаратов понадобилась бы тысяча лет».

Покончив с прозой технических подробностей, Лоуренс знакомил читателей с тем, как всего за три года ученые и инженеры создали целый мир, где сбываются мечты, где «то, что казалось невозможным еще вчера, воплотилось в реальность ошеломляющих масштабов благодаря магии воображения, силе мысли и воле к работе, помноженным на чрезвычайное положение, в котором оказалась страна».

Лоуренс не знал, когда его очерки увидят свет – это зависело от того, чем через две недели закончится испытание бомбы. Тем не менее он подготовил к публикации лучшие из них, сделал необходимые пояснительные врезки, чтобы ничто не помешало ему уложиться в сроки и по-настоящему прочувствовать восторг, который сулила эта величайшая сенсация в истории.

Ведь он будет там, в Лос-Аламосе, когда испытатели нажмут пусковую кнопку. Он станет свидетелем рождения атомной эры.

Обратный отсчет:

21 день

16 ИЮЛЯ 1945 г.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Гарри Трумэн проснулся с непривычным для себя чувством. Ему было страшно. За три месяца в должности президента это была его первая зарубежная поездка. И здесь, в Германии, он столкнулся с новым вызовом.

Трумэн прибыл накануне вечером, чтобы принять участие в Потсдамской конференции. На встрече «большой тройки», в которую, помимо него, входили Черчилль и Сталин, ему предстояло заменить Рузвельта. Но, несмотря на всю тщательность подготовки к конференции, Трумэн не был уверен, что готов выступить на самом высоком мировом уровне.

Тем временем на другом конце света – в Аламогордо, штат Нью-Мексико, – ученые после семи лет исследований, разработок и конструирования готовились взорвать первую в истории атомную бомбу.

Трумэн не мог заставить себя отвлечься от мыслей об этом испытании. Сейчас президента и Нью-Мексико разделяли восемь часовых поясов. Все, что он мог делать, – это просто ждать. Ждать, прекрасно осознавая, что непредсказуемые результаты испытания могут кардинально повлиять на отношения между великими державами. Если бомба сработает, думал он, «у меня появится молот против этих ребят»[89].

Сама перспектива сесть за один стол с Черчиллем и Сталиным не давала Трумэну покоя уже несколько недель. Когда президент 7 июля покидал США, он записал в своем дневнике: «Разговаривал с Бесс прошлой ночью и накануне. Ее совершенно не радует мой визит к мистеру Россия и мистеру Великобритания. Меня, впрочем, тоже». И далее: «Как я ненавижу эту поездку! Но мне придется ее совершить, и из трех вариантов – выиграть, проиграть или сыграть вничью – мы должны выиграть»[90].

За несколько дней до конференции Трумэн велел подготовить повестку и включить в нее основные проблемы, которые предстояло обсудить лидерам: вызывающее тревогу доминирование Советского Союза в Восточной Европе; будущее лежавшей в руинах Германии; сионизм; стратегию победы в войне с Японией. Последняя тема вызывала особую озабоченность Трумэна. Сталин до сих пор не выполнил обещание, которое он дал на конференции в Ялте, – объявить Японии войну, и сейчас Трумэн хотел настоять на том, чтобы русские, наконец, вступили в бой[91].

Больше всего нового президента волновало, как он поладит с двумя лидерами. Рузвельт и Черчилль провели вместе в общей сложности более ста дней. Нередко их встречи проходили в Белом доме. Порой они засиживались до поздней ночи, обсуждая военные планы и делясь друг с другом историями, которых у каждого накопилось немало. Рузвельт полагал, что у него сложились хорошие отношения и со Сталиным.

Трумэн не сомневался в своей способности налаживать диалог с людьми. Он хорошо знал, что «трудные» вопросы на самом деле бывают не такими уж и трудными. Как только люди усаживаются лицом к лицу и начинают обсуждать проблемы, они могут преодолеть любые разногласия. И все же впереди предстояла встреча самых крупных игроков мировой политики. На такой уровень Трумэн еще никогда не поднимался, не говоря уже о том, чтобы играть там ведущую роль.

Президент, его главные советники и команда из ста с лишним человек провели в море восемь дней. Они отправились в Европу на крейсере ВМС США «Огаста». Значительную часть своего времени Трумэн посвящал беседам с новым госсекретарем Джеймсом Бирнсом, в том числе во время прогулок по палубе. В каюте помощника капитана был создан передвижной ситуационный штаб, имевший канал прямой связи с Комнатой карт в Белом доме, выполнявшей там аналогичную функцию. Благодаря этому Трумэн ежедневно получал свежие новости. Вместе со своей командой он много работал, изучая доклады госдепартамента по основным проблемам, – а их было великое множество, – с которыми США сталкивались по всему миру.

Каждый вечер в 18:00, перед ужином, оркестр из 30 музыкантов давал концерт, а в 20:00 в покоях Бирнса показывали фильм. Однако президент предпочитал покер в своей каюте[92].

За картами Трумэн и его люди обменивались репликами, но это не был типичный разговор игроков в покер. Всех интересовало будущее Черчилля, поскольку в Великобритании только что прошли выборы. Голоса еще подсчитывали, но мало кто сомневался, что Черчилль победит.

Была и другая тема для разговоров – атомная бомба. Начальник личного штаба Трумэна адмирал Леги продолжал утверждать, что испытание провалится.

– Это самая большая глупость из всех, что мы когда-либо делали. Бомба не взорвется. Говорю вам это как специалист по взрывчатке, – заверял он.

И вот сегодня утром, 16 июля, Трумэн проснулся в Бабельсберге – небольшом лесистом пригороде Берлина. Здесь, на берегу озера Грибницзее, он остановился в доме № 2 по Кайзерштрассе, на вилле в три этажа, украшенной лепным декором.

Трумэн с самого начала почувствовал себя неуютно в этом доме, записав в своем дневнике: «Он выкрашен в грязно-желтый вперемежку с красным. Замковый стиль Франции, разрушенный попытками немцев скрыть его французское происхождение… Дом, как и все другие вокруг, был опустошен русскими – не осталось даже чайной ложечки. Но американский командующий, будучи человеком энергичным, сумел задержать один из поездов с трофеями и выгрузить из него достаточно скарба, чтобы сделать это место пригодным для жизни. Правда, все здесь – из разных комплектов»[93]. Несмотря на цвет виллы, ее тут же окрестили «Белым домиком».

Официальные лица сообщили президенту, что дом еще недавно принадлежал немецкому режиссеру, главе нацистской киноиндустрии, которого якобы сослали в Сибирь. Но правда оказалась куда более мрачной. В действительности здесь жил со своей семьей известный книгоиздатель. За два месяца до приезда Трумэна советские солдаты разграбили дом, изнасиловали дочерей хозяина и приказали семье убраться в течение часа.

Трумэн поселился на втором этаже. Его апартаменты включали в себя спальню, кабинет и ванную комнату, которую он делил с начальником своего штаба. Хотя, по словам президента, интерьер виллы был сущим «кошмаром», но имелась проблема и посерьезней. На окнах не было сеток, и комары, прилетавшие жарким днем с озера, заставляли всю президентскую команду «лупить себя»[94], покуда не становилось прохладнее.

Предполагалось, что конференция начнется в тот же день, но этого не случилось. Сталин еще не приехал, и русские не спешили делиться новостями о том, когда он появится. Черчилль поселился на другой вилле неподалеку. В день, когда на 11:00 был намечен его визит в резиденцию Трумэна, сам Трумэн был уже на ногах в 6:30. Его дочь отметила, что так рано за последние десять лет он еще ни разу не вставал.

До этого дня Трумэн никогда не встречался с Черчиллем. Как и большинство людей во всем мире, он хорошо знал британского премьер-министра по кинохронике и радиообращениям, по его вдохновляющему голосу и убедительным речам, по той лихости, с которой он бросил вызов нацистской военной машине. Но на деле Черчилль, прибывший в «Белый домик», был куда менее внушителен. Он казался старше своих 70 лет, выглядел усталым и разочарованным национальным лидером империи, клонившейся к закату.

Они проговорили два часа. В основном беседа носила светский характер. Трумэн сообщил, что он подготовил повестку дня для конференции, и спросил, сделал ли это Черчилль. Премьер ответил, что он в этом не нуждается. Черчилль явно был впечатлен новым президентом. Впоследствии он отметил «несомненную решительность» Трумэна, а также его «самоуверенность и твердость намерений». В завершение встречи два лидера «жахнули за свободу» по порции виски. Адъютант Черчилля сделал вывод: премьер-министр «очарован» президентом[95].

Чего нельзя было сказать о Трумэне. «Он нес всякую чушь о величии моей страны, о том, как он любил Рузвельта, как он собирается любить меня и т. д. и т. п. Я уверен, что мы поладим, если он не будет пытаться втюхать мне эту слезливую чепуху»[96], – записал Трумэн в дневнике.

Днем, ввиду загадочного отсутствия Сталина, президент решил совершить незапланированную поездку по Берлину. Она обещала сильные впечатления.

Он поехал в открытой машине вместе с госсекретарем Бирнсом и адмиралом Леги. Примерно на полпути к городу они увидели 2-ю бронетанковую дивизию США, в полном составе выстроившуюся вдоль одной из обочин автобана. Это была настоящая демонстрация силы – 1100 танков, грузовиков и джипов. Президент обозревал войска, сидя в полугусеничной машине разведки. Цепочка людей и техники растянулась на такое расстояние, что президент проезжал мимо нее в течение 22 минут[97].

– Это самая мощная группа сухопутных войск, которую я когда-либо видел, – сказал Леги. – Не понимаю, как можно их остановить, если они действительно захотят куда-то попасть.

– Их еще никто и не останавливал, – ответил генерал командования[98].

Трумэн продвигался к центру Берлина. Руины вокруг ужасали. Четвертый по величине город мира был завален грудами обломков, оставшихся после налетов британских и американских бомбардировщиков, а затем и обстрела русской артиллерией. Караван президента медленно двигался среди руин гитлеровской столицы – мимо рейхсканцелярии и того самого балкона, с которого фюрер произносил свои речи, мимо Колонны Победы, Бранденбургских ворот и парка Тиргартен.

В дневник Трумэн записал: «Всему виной глупость Гитлера. Он превзошел самого себя, пытаясь захватить слишком большую территорию. И этого человека без морали поддержал народ. Никогда еще я не был свидетелем столь печального зрелища и столь гневного возмездия».

В Первую мировую Трумэн служил офицером артиллерийского полка и хорошо знал, как выглядят руины и опустошение. Но все это даже близко не было похоже на то, с чем он столкнулся сейчас. По улицам брели нескончаемые вереницы бездомных стариков, женщин и детей, которые везли в тележках или тащили на себе в узлах оставшиеся пожитки. Молодых мужчин не было видно совсем: большинство из них пали жертвами бредовых идей Гитлера. В жарком июльском воздухе висел смрадный запах смерти. Однако даже произведенное впечатление не нарушило ясности мышления Трумэна. «Я никогда не видел такой разрухи[99]. Но я пока не знаю, научило ли их это чему-нибудь или нет», – написал он.

Президент ждал известия о результатах испытания атомной бомбы – оружия настолько разрушительного, что если оно окажется боеспособным, то навсегда изменит саму природу войны и возможности человека в деле уничтожения себе подобных. Об этом он думал после увиденного в Берлине.

«Я размышлял о Карфагене, Баальбеке, Иерусалиме, Риме, Атланте[100], Пекине, Вавилоне, Ниневии; о Сципионе, Рамзесе II… Шермане, Чингисхане, Александре… Я надеюсь на мир, хотя бы какой-нибудь, но боюсь, что орудия убийства опережают мораль на несколько столетий, тогда как если мораль догонит их, исчезнут сами причины их существования».

АЛАМОГОРДО, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Дональд Хорниг, словно дозорный, сидел в будке, установленной на вершине 30-метровой стальной башни посреди пустыни Нью-Мексико, и поеживался при виде дождя, стекавшего с крыши. На платформе рядом с ним покоился «гаджет» – первая в мире атомная бомба. Раздался раскат грома, и будка ощутимо задрожала.

Одинокая башня как гигантский громоотвод возвышалась над открытой местностью. Что, если молния попадет в нее? Об этом Хорниг старался не думать. Ядерное оружие весом в 4 тонны было полностью готово к испытанию. И оно могло бы уже начаться, если бы не грозовой фронт. Так же как и Трумэну на другом конце света, Хорнигу оставалось только ждать.

В 10 км от башни Оппенгеймер разместил центр управления. «Гаджет» планировали взорвать на рассвете, но испытание откладывалось из-за сильной грозы. Армейский метеоролог заверил, что скоро она прекратится, но это не помогало ждать. Люди в центре управления готовы были делать что угодно: грызть ногти, курить сигареты одну за другой, – лишь бы ослабить напряжение. Генерал Гровс с каждой минутой заводился все больше, заявив, что во всем виноват метеоролог.

Но переносить испытание на другую дату никто не хотел – слишком много было потрачено общих усилий, чтобы добраться до этого этапа. На проведении испытаний настаивал прежде всего сам Оппенгеймер, тогда как Гровс считал, что у них слишком мало плутония, чтобы тратить его на эксперименты. Но Оппенгеймер оставался непреклонным. Он утверждал, что без полноценного испытания останутся сомнения в эффективности оружия, особенно в боевых условиях. Мир еще не имел дела с ядерным взрывом. Мнения о том, сколько энергии высвободится, сильно разнились. Некоторые ученые из Лос-Аламоса до сих пор сомневались, что устройство вообще сработает.

Испытание плутониевой бомбы имело решающее значение. Если в отношении «Малыша», бомбы с начинкой из урана, у ученых были основания надеяться, что все получится, то плутониевый «Толстяк» вызывал серьезные сомнения. Предстояло убедиться в работоспособности имплозивной конструкции бомбы. Несколько таких бомб находились на стадии сборки – ожидалось, что они будут готовы в ближайшие месяцы.

«Гаджет», рядом с которым на вершине башни сидел сейчас Хорниг, имел плутониевый заряд. Место для испытания Оппенгеймер начал искать еще в мае 1944 года. В поисках плоского изолированного участка дикой местности лидеры Манхэттенского проекта прошерстили весь Нью-Мексико, Техас и Калифорнию. Наконец Кеннет Бейнбридж, физик-экспериментатор, отвечавший за подготовку испытательного полигона, нашел подходящее место в пустыне штата Нью-Мексико. Оно находилось примерно в 370 км к югу от Лос-Аламоса и представляло собой отдаленный уголок авиабазы «Аламогордо», расположенный на суровом участке пустыни под названием Хорнада-дель-Муэрто, или «Путь мертвеца». Оппенгеймер, вдохновленный поэзией Джона Донна, дал испытанию название «Тринити»[101].

Бейнбриджу поручили задачу не из легких – создать полноценную научную лабораторию посреди пустыни. В результате были возведены стальная башня для поднятия «гаджета» и три бетонных бункера, из которых участники Манхэттенского проекта могли безопасно наблюдать за ходом испытания. Бейнбридж арендовал ранчо и превратил его в полевую лабораторию и базу военной полиции. Дороги, ведущие к этому месту, разровняли и покрыли асфальтом, а вдоль них проложили сотни миль проводов и кабелей.

Ученые готовились измерить ключевые аспекты реакции, симметрию имплозии и количество высвобожденной энергии. Больше всего их беспокоила радиоактивность, связанная со взрывом. Они не могли надеяться, что всю радиацию унесет в верхние слои атмосферы, поэтому армия готовилась эвакуировать жителей из окрестных поселений. Специалистам в бункерах на всякий случай выдали карты с путями отхода.

Ориентируясь на Потсдамскую конференцию, Оппенгеймер назначил проведение испытания «Тринити» на понедельник, 16 июля. Бомбу должны были взорвать ровно в 4:00. Утром 11 июля Оппенгеймер попрощался со своей женой Китти и с тех пор с работы пока не возвращался. 14 июля он встретился в Альбукерке с военными, которые прилетели из Вашингтона, чтобы лично присутствовать при историческом событии. Ночью, когда ученые в очередной раз испытывали пусковое устройство Хорнига, которое до этого момента показывало себя безупречно, оно не сработало. Начальник Хорнига, Георгий Кистяковский, однако, заверил Оппенгеймера и военное начальство, что внутри «гаджета» оно выполнит свою функцию как надо.

На рассвете 15 июля под стальную конструкцию башни въехал грузовик. Водитель откинул брезентовый полог, и в лучах восходящего солнца заблестел предмет, ничуть не похожий на бомбу. Это был странного вида металлический шар, поверхность которого покрывали провода, переключатели, винты и датчики. Внутри снаряда весом более 3,5 тонны находилось 6 кг плутония, заключенного в оболочку из взрывчатки. Рабочие осторожно подняли «гаджет» и переложили его на разложенные матрасы.

В полу будки из гофрированной стали, установленной на вершине башни, открылся люк и опустились стальные тросы. Рабочие прикрепили их к бомбе. Электрическая лебедка начала медленно поднимать ее. Когда «гаджет» был уже на самом верху, один из тросов внезапно оборвался, и бомбу качнуло вбок. Кто-то из наблюдателей на земле непроизвольно вскрикнул. Бомбу удалось выровнять, и она благополучно прошла через люк. Как только снаряд оказался на отведенном ему месте, техники приступили к сложному процессу установки электродетонаторов в отверстия стального корпуса.

Оппенгеймер сильно нервничал. Да, конструкция оружия была крайне сложной, но сейчас на полигоне находилось много людей, которые прекрасно знали, как оно работает. Устроить диверсию для них не составит труда. Оппенгеймер просто не имел права оставлять бомбу без присмотра на всю ночь. Поэтому он и попросил Хорнига «добровольно» присмотреть за ней до утра.

У Хорнига появилось достаточно времени для размышлений, чтобы попытаться понять, почему Оппенгеймер поручил это задание именно ему. Может быть, потому, что прошлой ночью отказало его пусковое устройство? Или потому, что он был одним из самых молодых руководителей групп Манхэттенского проекта и поэтому не представлял особой ценности? А может быть, Хорниг просто был единственным из ученых, кто мог забраться на башню высотой 30 м? Как бы то ни было, Лилли Хорниг была не в восторге от такого задания.

Уже в сумерках он подъехал к башне, влез на самый верх и устроился в будке. Одной из стен не было вовсе, а в трех других отсутствовали окна. Обстановка была спартанской: телефон, 60-ваттная лампочка, свисающая с потолка, и раскладное кресло. Хорниг вытащил из заднего кармана книгу в мягкой обложке, уселся и начал читать. Это был сборник юмористических рассказов Гарри Аллена Смита «Декамерон на необитаемом острове».

Ни разу до этого Хорнигу не доводилось нести караульную службу. Если бы диверсант и в самом деле пробрался на башню, то отбиваться от него пришлось бы телефонным аппаратом или же легкой во всех отношениях книжицей. Когда опустилась ночь и горизонт озарили молнии, Хорниг почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Ему стало по-настоящему страшно. Начался ливень. Оставалось только надеяться, что башня и пустыня вокруг уже достаточно намокли для того, чтобы молния ударила прямо в землю. О другом сценарии, при котором мощный электрический импульс спровоцирует атомный взрыв, ученый старался не думать. Случись так, он бы все равно об этом не узнал.

Зазвонил телефон, и наконец-то Оппенгеймер предложил Хорнигу спуститься с башни и присоединиться к нему в бункере. Хорниг в последний раз осмотрелся и, словно прощаясь, положил руку на уродливую махину. Больше никто никогда не увидит ее.

Дождь продолжал лить стеной. В местности, где за год выпадало около 76 мм осадков, к середине июля уже выпало больше ста. Пустыня оказалась покрыта водой, дороги развезло. Когда Хорниг вошел в бункер, ему бросилась в глаза лужа на полу. Выпив чашечку кофе, он присоединился к томящимся в ожидании коллегам. Он не спал уже 72 часа.

В 4:30, согласно плану, Хорниг занял позицию возле пульта управления. Он положил палец на выключатель, который блокировал весь процесс в случае, если что-то пойдет не так. Теперь он оказался последним, кто мог остановить взрыв. В повисшей тишине внезапно ожил радиоприемник и зазвучала ария из испанской оперы. Сквозь непогоду пробился радиосигнал из Мексики. «И что дальше?» – подумал Хорниг.

Чтобы снять напряжение, ученые стали заключать пари на мощность взрыва. Эдвард Теллер сделал самую большую ставку: взрыв будет эквивалентен 45 тыс. тонн тротила. Прогноз Оппи оказался скромнее – 3 тыс. тонн. Гровс порядком рассердился, когда Энрико Ферми предложил дополнительные ставки: подожжет ли бомба атмосферу и если да, то уничтожит лишь Нью-Мексико или весь мир заодно?

Гровс опасался, что кое-кто из самых осторожных ученых сможет уговорить Оппенгеймера отложить испытание. Ферми предупредил его, что сейчас неподходящий момент для взрыва атомной бомбы: все вокруг может залить радиоактивным дождем. Порывы ветра достигали 13 м/с.

– Может случиться катастрофа, – сказал он Оппенгеймеру.

Джек Хаббард, армейский метеоролог, уверял всех, что гроза прекратится к рассвету, но Гровс ему уже не верил.

Гровс и Оппенгеймер должны были принять решение. Ни тот ни другой ждать уже не хотели. Первый понимал, что ему будет нечего сказать Трумэну. Второй беспокоился о коллегах: они напряженно и долго работали, чтобы уложиться в назначенные сроки. Все были на пределе своих сил. Получится ли быстро подготовить новое испытание, если отложить это? Время взрыва передвинули на 5:30 утра. Оставалось только надеяться.

Как и предсказывал Хаббард, к утру ветер и дождь прекратились. Вскоре после пяти Гровс отправился в другой бункер, чтобы следить за обратным отсчетом оттуда. По протоколу они с Оппенгеймером должны были находиться в разных бункерах на случай непредвиденных обстоятельств. Нельзя было потерять обоих руководителей проекта сразу.

Тем временем на холме в 32 км к северо-западу от эпицентра заняли свои места корреспондент The New York Times Уильям Лоуренс и наблюдатели из Вашингтона. От Альбукерке их доставил караван из трех автобусов, трех автомобилей и грузовика с радиооборудованием. Лоуренс написал, что они очутились в центре пустыни Нью-Мексико, «затерянные в пространстве, без признаков жизни вокруг, без единого огонька до самого горизонта»[102]. Теперь смотровая площадка на холме – их пристанище вплоть до «нулевого момента».

Пока же все сгрудились вокруг солдата, который при свете фонарика зачитывал им инструкцию, как нужно вести себя в момент «удара». По короткому сигналу сирены, означающему «готовность пять минут», каждый должен найти себе место, где можно принять горизонтальное положение; по длинному сигналу сирены, означающему «готовность две минуты», все должны «немедленно лечь лицом к земле и спрятать глаза».

«Не смотрите на вспышку. Переворачивайтесь на спину только после того, как она закончится, и смотрите на облако взрыва. Продолжайте лежать, пока не пройдет взрывная волна (две минуты)», – гласила инструкция[103].

Лоуренс увидел, как несколько ученых смазывают свои лица и руки солнцезащитным кремом. И это в ночной кромешной тьме, за 32 км от ожидавшейся вспышки. Но он понимал, что эти люди больше, чем кто-либо другой, знали о «возможностях атомной энергии, вырвавшейся на свободу».

И вот в центре управления по громкой связи начал звучать обратный отсчет. Наблюдатели в базовом лагере принимали его по радио в диапазоне FM. Томас Джонс, офицер армейской разведки, знал, что скоро у него появится уйма дел. Он должен был сделать так, чтобы мощный взрыв остался незамеченным окрестными жителями. У южных границ полигона, в Эль-Пасо и Амарилло, штат Техас, он разместил своих людей. Когда обычные граждане начнут сообщать о чем-нибудь из ряда вон выходящем, предстояло намеренно вводить их в заблуждение. Джонс надеялся, что ему придется иметь дело только с такого рода активностью населения, – никто ведь и понятия не имел, что еще могло случиться из-за этой бомбы.

На отметке в две минуты Оппенгеймер пробормотал:

– Господи, как тяжело от этого на сердце[104].

Пошел отсчет последних секунд. Все в бункере легли на пол, ногами к эпицентру взрыва. На некоторых ученых были защитные очки для сварщиков. Что именно произойдет в «нулевой момент», оставалось для всех загадкой. Это мог быть и просто конец всему.

Все это время Хорниг продолжал держать палец на аварийном выключателе. Пороховой взрыватель приводился в действие автоматическим таймером. В 5:30 от бункера к башне и далее к взрывателю должен промчаться электрический импульс. За одну миллионную долю секунды 32 заряда вокруг ядра бомбы взорвутся. Это сожмет плутониевый шар размером с апельсин до размера лайма и вызовет взрыв самого «гаджета». Прервать этот процесс мог только Хорниг. Он больше не чувствовал усталости. В его голове звучал лишь обратный отсчет. За 30 секунд до взрыва на пульте вспыхнули четыре красные лампочки, а стрелка вольтметра скакнула вправо – знак того, что пороховой взрыватель находится в полной готовности. Хороший знак. Ждать оставалось несколько секунд.

В это же время в другом бункере Гровс в гнетущей тишине скрипел челюстями. Сейчас он мог думать только об одном: что будет, если «обратный отсчет дойдет до нуля и ничего не случится».

И вот, наконец, прозвенел зуммер. Началось. В 5:29:45 электрический импульс по проводам достиг детонаторов. Все 32 запала сработали одновременно, сдавив плутониевый шар в центре бомбы. Катастрофическая ядерная реакция была запущена.

Через одну 30-миллионную долю секунды предрассветную тьму разорвала вспышка, за которой последовали мощная взрывная волна и оглушительный грохот. Свет «ярче полуденного солнца», вызванный взрывом мощностью 20 тыс. тонн в тротиловом эквиваленте, видели на расстоянии свыше 300 км, а гул от него докатился и до более отдаленных мест. В одно мгновение над землей возник гигантский желто-оранжевый плазменный шар, из которого стало расти грибовидное облако. Оно поднялось на высоту около 12 тыс. км. Жар опалил пустыню. Стальная башня испарилась, а под ней образовалась воронка глубиной два и диаметром 300 м. Стадо антилоп, которое паслось возле башни, просто исчезло. В радиусе 1,5 км от взрыва не осталось никаких признаков жизни. Ни гремучей змеи, ни травинки. Только радиация. Увидеть ее не мог никто, но все понимали, что она там есть.

Люди в бункерах переживали бурю эмоций: шок, радость, облегчение. «Гаджет» сработал! Военных потрясла абсолютная, небывалая сила оружия. Генерал Томас Фаррелл, находившийся в бункере, услышал «страшный рев, предупреждающий о конце света»[105]. Для Гровса взрыв стал откровением. В тот момент он понял, что военное дело изменилось навсегда.

– Я больше не считаю Пентагон надежным убежищем, – сказал он[106].

Вспышка была настолько яркой и длилась так долго, что Джеймс Конант, наблюдавший за ней со смотровой площадки, решил, что «огонь поглотил весь мир»[107]. Эдварду Теллеру показалось, будто «в темной комнате раздвинули плотные шторы и в нее ворвался поток солнечного света»[108]. Кистяковский, который находился в бункере, сказал так:

– Я уверен, что когда наступит конец света, то последний человек в последнюю миллисекунду существования Земли увидит то, что увидели мы[109].

Не менее впечатляющим оказался и вид сверху. Примостившись между командиром экипажа и вторым пилотом бомбардировщика B-29, физик Луис Альварес находился в 24 км от эпицентра на высоте 9 км над землей. Неожиданно «яркий свет заполнил все [его] поле зрения». Затем он увидел огненный шар и грибовидное облако. Он собирался сделать снимок, но обнаружил, что в суете забыл фотоаппарат. Поэтому Альварес, имея «навыки черчения», набросал ядерное облако от руки.

Местные жители, встревоженные яркой вспышкой и оглушительным шумом, начали обрывать телефоны администрации авиабазы. Люди Джонса потчевали их заготовленной басней. Гражданским и полицейским они сообщали, что взорвался склад боеприпасов, но все остается под контролем. Корреспонденту Associated Press в Альбукерке тоже все утро названивали люди и пытались узнать, что случилось. Репортер отвечал им, что, если военные не дадут ответа, он поделится собственными догадками, но армия все-таки сделала официальное заявление: «Поступило несколько запросов по поводу громкого взрыва, случившегося сегодня утром на территории авиабазы Аламогордо. Взорвался отдаленный склад боеприпасов, на котором хранилось значительное количество взрывчатки и пиротехники. Никто не погиб и не пострадал… В силу того, что погодные условия оказывают влияние на вещества, оставшиеся после взрыва газовых снарядов, может потребоваться временная эвакуация некоторого количества гражданских лиц силами армейских подразделений»[110].

Тем временем корреспондент Уильям Лоуренс испытывал благоговейный ужас. Вот что он записал в тот день: «Атомная эра началась на рассвете 16 июля 1945 года ровно в 5:30 по горному военному времени[111] на участке полупустыни примерно в 50 милях по прямой от Аламогордо, штат Нью-Мексико, за несколько минут до прихода на Землю нового дня.

Этот исторический момент можно сравнить только с тем, когда в глубокой древности человек впервые научился добывать огонь, заставил его работать на себя и начал свой путь к цивилизации. Сегодняшний взрыв впервые высвободил огромную энергию, заключенную в самом сердце атома, и такого яркого света наша планета еще не видела. Вспышка, озарившая на несколько мгновений землю и небо, была подобна свету сверхновых звезд»[112].

Тем временем люди, непосредственно работавшие над бомбой, реагировали куда менее восторженно. Поздравляя Оппенгеймера, генерал Гровс расплылся в широкой улыбке.

– Я горжусь вами, – сказал он.

– Благодарю, – только и смог произнести в ответ обычно словоохотливый Оппенгеймер.

Однако он тоже испытывал гордость. Он верил, что бомба приблизит конец войны. Но при мысли о будущем цивилизации Оппенгеймеру вспомнились строки из «Бхагавад-гиты»: «Я – Смерть, Разрушитель Миров».

Из тех, кто увидел взрыв, одни продолжали ликовать и хлопать друг друга по спинам, другие же притихли. Их эйфория уступила место трезвому размышлению. Бейнбридж, руководитель испытаний, назвал взрыв «омерзительным и ужасающим зрелищем»[113].

Теперь для всех было ясно, что произойдет, если бомбу сбросят на японский город. Да, это могло приблизить конец войны. Но какой ценой? Когда Оппенгеймер подошел к Бейнбриджу, чтобы пожать ему руку, тот не сдержался. Он взглянул Оппенгеймеру прямо в глаза и сказал:

– Теперь все мы сукины дети[114].

Обратный отсчет:

20 дней

17 ИЮЛЯ 1945 г.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

На следующий день президент Трумэн с утра пораньше уже работал за своим письменным столом на втором этаже «Белого домика». Именно там накануне он и узнал сенсационную новость.

Как только пробило 8 вечера, явились военный министр Стимсон и генерал армии Джордж Маршалл. Помощники доложили Трумэну, что военные прибыли по важному делу. Тот факт, что Стимсон находился здесь, в Германии, был сам по себе красноречив. Президент не приглашал министра в Потсдам. Перед отъездом он сказал Стимсону, которому должно было исполниться 78, что хочет избавить его от «перенапряжения»[115]. Но тот и слышать об этом не хотел и пообещал принести письмо от начальника медицинской службы, подтверждающее его отменное здоровье. Трумэн согласился, понимая, насколько важна эта поездка для ветерана американской политики.

В тот момент, когда прибыли Стимсон и Маршалл, президент беседовал с госсекретарем Бирнсом. Стимсон вручил Трумэну телеграмму из Вашингтона. Это было первое сообщение о ядерном испытании, которого он с таким нетерпением ждал.

«Операция проведена сегодня утром. Оценка еще продолжается, но результаты кажутся удовлетворительными и уже превосходят ожидания. Необходима местная пресса, поскольку интерес распространяется на огромные расстояния. Доктор Гровс доволен. Он вернется завтра. Буду держать вас в курсе».

Трумэна охватило сильное волнение. Одна из главных проблем, стоявших перед ним с момента вступления в должность, разрешилась: атомная бомба сработала. Теперь он перестает быть младшим партнером на этой встрече и сможет выступить на Потсдамской конференции с чрезвычайно веским аргументом. Успешное проведение испытания «Тринити» снова вселило в него уверенность и оптимизм. Отныне Америка обладает самым мощным оружием из всех, когда-либо созданных.

И вот сегодня, 17-го числа, незадолго до полудня Трумэн, подняв глаза от бумаг, увидел его – Иосифа Сталина, «стального человека», советского диктатора. Трумэн знал его только по кинохронике, где тот возвышался в кадре над своими генералами, партийными функционерами и крестьянами. Здесь же, с высоты своих 165 см он взирал на Трумэна снизу вверх, как на какого-нибудь выскочку.

Сталин носил простую форму цвета хаки. Единственными украшениями ему служили золотая звезда Героя Советского Союза на кителе и красные лампасы на брюках. Гладко зачесанные назад волосы и массивные щетинистые усы дополняли стиль. Белки глаз отливали желтизной, словно были насквозь прокурены[116]. Землистый оттенок его рябого лица в Москве называли «кремлевским загаром»[117]. Зубы неопределенного цвета были покрыты трещинами. Бывший галантерейщик из Миссури встретил своего гостя в светлом двубортном костюме, двухцветных туфлях, бабочке в горошек и с неизменным платочком, выглядывающим из нагрудного кармана.

Сталин извинился за то, что опоздал на день. Трумэн попытался пошутить, назвав его «дядей Джо», как это делал раньше Рузвельт, но лицо Сталина осталось непроницаемым. Гость из России был настроен по-деловому.

Трумэн сразу сказал Сталину, что не любит играть в дипломатические игры, и это была правда: обычно он просто говорил «да» или «нет» после того, как выслушивал все аргументы. Кажется, вождю народов это понравилось.

Затем Сталин заверил Трумэна, что сдержит свое обещание, которое дал в Ялте, и к середине августа объявит войну Японии. Президент был приятно удивлен и испытал огромное облегчение. В Потсдам он приехал главным образом ради этого и, выходит, добился своего еще до начала конференции. В тот день Трумэн записал в дневнике: «Он вступит в войну с Японией 15 августа. Тогда японцам и придет конец».

Приближалось время обеда, и Трумэн пригласил Сталина присоединиться к нему. Сначала тот отклонил предложение. «Не скромничайте, если голодны», – настаивал Трумэн, и в конце концов гость согласился. Персонал столовой оперативно подготовил дополнительные порции согласно меню. На первое подали крем-суп из шпината и пумперникель – немецкий ржаной хлеб из муки грубого помола. Основным блюдом была печень с беконом. Откушав, Сталин удовлетворенно разгладил усы. Он так нахваливал вино, что позднее президент вынужден был отправить на его виллу пару дюжин бутылок.

Когда Трумэн спросил Сталина, как, по его мнению, умер Гитлер, генералиссимус ответил, что тот, вероятно, все еще жив и прячется «в Испании либо в Аргентине». Сталин умолчал, что у русских есть протокол вскрытия тела Гитлера и что он покончил с собой в собственном бункере. Они поговорили об Испании, об итальянских колониях в Африке. Слушая собеседника, Трумэн подумал, что, пожалуй, сможет вести с ним дела. Как и все русские, Сталин был грубоват и прямолинеен, к тому же «дьявольски умен».

Официальное открытие Потсдамской конференции было назначено на 17:00 того же дня. Встреча, которая благодаря Черчиллю получила кодовое название «Конечный пункт», состоялась во дворце Цецилиенхоф – бывшем загородном доме немецкого кронпринца. У входа во дворец развевались флаги трех стран – звездно-полосатый, «Юнион Джек» и красное знамя с серпом и молотом. Но хозяевами встречи были Советы, и они никому не давали в этом усомниться. Вдоль длинной подъездной аллеи выстроились красноармейцы, держа в руках винтовки с примкнутыми штыками. Двор украшала клумба с гигантской семиметровой звездой из красных гераней, гортензий и роз.

Дворец с четырьмя флигелями насчитывал 176 комнат, поэтому каждая делегация имела собственный вход и отдельные помещения. Сама конференция проходила в зале приемов, обшитом темным дубом, с высоким потолком и застекленным эркером, выходящим на озеро. В середине зала стоял круглый деревянный стол 3,5 м в диаметре, покрытый красной скатертью, на которой по центру были установлены три флажка. Перед участниками расставили пепельницы.

Каждой делегации за столом было отведено пять стульев; вторым рядом сидели помощники. Трумэн находился в центре американской команды. Справа от него сидели госсекретарь Бирнс и адмирал Леги, слева – бывший посол США в Москве Джозеф Дэвис и Чип Боулен, эксперт госдепартамента по Советскому Союзу, которому предстояло выполнять обязанности переводчика.

Британскую делегацию отличала одна деталь: Черчилль пригласил за стол своего оппонента на всеобщих выборах, кандидата от лейбористской партии Клемента Эттли. Он сделал это на тот случай, если после подсчета голосов Эттли станет новым премьер-министром.

Трумэну было комфортно в такой обстановке[118]. Она напоминала ему игру в покер за большим карточным столом. Однако президент остро чувствовал, что здесь, для этих людей, он оставался дебютантом. Все знали, что он – простой чиновник, который до прихода в Белый дом всего-навсего десять лет занимал должность окружного судьи. Черчилль и Сталин определенно ощущали свое преимущество перед ним.

Первым делом участникам надо было избрать председателя. И, как человек, привыкший к высоким ставкам в игре, Сталин сделал первый ход. Он предложил кандидатуру Трумэна, указав на то, что тот был единственным из присутствующих официальным главой государства. Черчилль поддержал.

Президенту это не особенно понравилось, но он был готов к такому повороту. Он тут же предложил объявлять повестку следующего дня конференции до того, как закончится работа по повестке текущего дня. «Я не хочу просто так сидеть и обсуждать, – пояснил Трумэн. – Я хочу принимать решения». А еще, несмотря на то что Черчилль и Сталин, как ему было известно, вставали поздно, Трумэн предложил начинать переговоры в 16:00, а не в 17:00. Его предложения тоже были поддержаны.

Но уже вскоре между участниками конференции возникли острые разногласия. Трумэн напомнил про обещания Сталина, которые тот дал Рузвельту и Черчиллю на Ялтинской конференции в феврале, и прежде всего его обещание свободных выборов в правительства стран Восточной Европы, освобожденных от нацистов. По факту же Советы по мере продвижения к Германии создавали в Польше, Венгрии, Чехословакии и других странах марионеточные режимы. Кроме того, Сталин вдруг заявил свои права на долю германского флота, который отошел Великобритании. В первый день Трумэн закрыл заседание спустя 1 час 45 минут после начала.

По окончании встречи русские пригласили членов делегаций на изысканный фуршет. Гостям предлагались гусиная печень, икра, бесконечные разновидности мяса и сыра, а также впечатляющий выбор вин и водок. Уже позже Трумэн узнал, что такой размах – обычное дело для Советов.

Вскоре после 7 вечера он отправился в «Белый домик». На контрольном пункте в 10 минутах езды от Цецилиенхофа автомобиль президента остановили русские. Вскоре появился лейтенант и стал орать на своих солдат, посмевших задержать американского лидера. Адмирал Леги прошептал Трумэну:

– Держу пари, что он закладывает за воротник с самого утра.

Президент был доволен прошедшим днем. Вечером он написал Бесс, по которой уже соскучился:

«Я так боялся, что не понимал, идут ли дела по Хойлу[119] или нет. В любом случае начало положено и я получил то, за чем приехал. Сталин идет на войну 15 августа без всяких условий… Могу сказать, что теперь мы закончим ее на год раньше, и все мои мысли – о тех ребятах, которые останутся в живых. Это главное»[120].

Атомная бомба прошла испытание. Предварительные данные показывали, что успех достигнут. Но Трумэн по-прежнему оставался сторонником наземного вторжения в Японию и затяжного кровавого конфликта.

Обратный отсчет:

19 дней

18 ИЮЛЯ 1945 г.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Следующим утром министр Стимсон примчался на виллу Трумэна и вручил ему телеграмму из Вашингтона, которая пришла ночью от Джорджа Харрисона, его специального помощника по Манхэттенскому проекту.

«Доктор только что вернулся полный энтузиазма и с уверенностью, что малыш такой же здоровенький, как и его старший брат. Сияние его глаз доходило отсюда до Хайхолда, и я мог бы услышать его крики даже на своей ферме».

Дешифровщики в армейском центре сообщений были озадачены: неужели 77-летний Стимсон стал отцом? Но их услуги не понадобились: министр сам перевел телеграмму Трумэну.

«Доктор» (генерал Гровс) считал, что плутониевая бомба, испытанная двумя днями ранее, была такой же мощной, как и еще не испытанная урановая. Расстояние, на котором был виден взрыв, равнялось расстоянию, разделяющему Вашингтон и Хайхолд, усадьбу Стимсона на Лонг-Айленде, то есть 400 км. Взрыв был слышен за 80 км, что соответствовало расстоянию от Вашингтона до фермы Харрисона в Вирджинии.

Трумэну, который собирался отобедать с Черчиллем, эти новые сведения заметно приподняли настроение. С телеграммой в кармане он совершил шестиминутную прогулку на виллу премьер-министра. Два лидера обедали наедине. С самого начала Манхэттенского проекта Черчилль и Рузвельт поддерживали по этому направлению партнерские отношения. Накануне вечером Стимсон поделился с премьер-министром первыми отрывочными сведениями об успешном испытании. Теперь Трумэн сам рассказал ему последние новости.

Черчилль был явно доволен. Трумэн знал, что его партнер ненавидит идею вторжения в Японию, опасаясь, что при этом погибнет миллион американцев и, возможно, не менее чем вдвое от этого числа британцев. Теперь, судя по всему, выход найден. Возможно, кровавого кошмара, намечавшегося примерно через год, удастся избежать. Черчилль считал, что это «сверхъестественное оружие» сможет положить войне конец «одним-двумя интенсивными ударами»[121].

Два лидера стали обсуждать, рассказывать ли про бомбу Сталину, а если да, то когда. Трумэн сказал, что им стоит подождать до окончания конференции. Черчилль же предложил проинформировать генералиссимуса чуть раньше и продемонстрировать, что они не держат этого в секрете от него. Трумэн согласился с таким аргументом и принял решение поделиться новостью со Сталиным после одного из заседаний. Черчилль высказал соображение, что ему следует рассказать о некоем «новом грандиозном факте», но не сообщать «подробностей».

Премьер-министр заметил также, что бомба сделала ненужным обещание СССР вступить в войну. Все должно было закончиться еще до того, как Советы войдут в Маньчжурию, захваченную Японией. Трумэн согласился с ним, по крайней мере в тот момент. Вечером этого дня он записал в дневник: «Полагаю, японцы загнутся еще до прихода России. Я уверен, что это произойдет, когда над их родиной возникнет Манхэттен»[122].

После обеда Трумэн нанес визит вежливости на виллу Сталина. Хотя президент только что отобедал, ему пришлось выдержать еще один изысканный русский фуршет с бесчисленными тостами.

Когда два лидера наконец остались наедине, Сталин передал Трумэну ноту, полученную от японцев. Посол Токио в Москве сообщал, что император Хирохито хочет договориться о прекращении войны. Американцы и британцы ожидали того, что японцы попытаются поссорить союзников, предложив одним сделку на лучших условиях, чем другим. Сталин предложил запросить подробности, чтобы «усыпить японцев». Президент ответил, что не верит в честность их намерений.

На Трумэна произвело впечатление, что Сталин так откровенно рассказал о японской ноте и даже посоветовался с ним на предмет ответа. Возможно, Советы и впрямь намеревались быть честны со своими союзниками, однако на протяжении всей Потсдамской конференции стороны не были до конца открыты друг с другом. Американские шифровальщики к этому моменту уже взломали код японцев, и Трумэн знал содержание послания из Токио. Но в беседе со Сталиным он притворился удивленным.

В 16:00, как и настоял президент, большая тройка вернулась за стол переговоров. Трумэн вел себя так же деловито, как на заседаниях своего Кабинета. Один из наблюдателей позже вспоминал, что президент говорил «четко и по делу… Если Рузвельт в отношении Черчилля и Сталина был теплым и дружелюбным, то Трумэн оставался любезно отстраненным»[123].

Однако на фоне четких действий Трумэна сказать того же о Черчилле было нельзя. Он произносил длинные бессвязные речи и казался неподготовленным. Один из ключевых пунктов касался того, что делать союзникам с послевоенной Германией. «А что мы считаем Германией?» – спросил Черчилль. Ведь Советы уже захватили огромную территорию в восточной части страны.

Сталин ответил резко. Германия, по его словам, «есть то, что стало с ней после войны. Никакой другой Германии не существует». Трумэна это высказывание чрезвычайно впечатлило. Он сделал русскому коллеге высочайший комплимент, когда сказал своему помощнику: «Из всех, кого я знаю, Сталин похож на Тома Пендергаста, как никто другой». Такое сравнение со своим политическим боссом в Канзас-Сити говорило о многом.

На одном из заседаний Трумэн черкнул записку и передал ее бывшему послу Дэвису: «Джо, как я держусь?» Дэвис ответил: «Вы подаете мяч на тысячу процентов. За этим столом вы держитесь лучше всех».

Но уже через два дня после начала конференции энергичный и решительный президент испытал разочарование. Работа продвигалась медленно. Черчилль, по его мнению, был слишком разговорчив, а «Сталин все время бурчал, но и так было ясно, что он имеет в виду»[124].

Своему дневнику Трумэн пожаловался: «Я не собираюсь торчать в этом ужасном месте все [лето] лишь затем, чтобы выслушивать речи. Для этого я могу сходить и дома в Сенат»[125].

Обратный отсчет:

18 дней

19 ИЮЛЯ 1945 г.

ОК-РИДЖ, ШТАТ ТЕННЕССИ

Гостиную наполняли голоса, раздававшиеся из радиоприемника марки Crosley. Рут Сиссон гладила блузки и сорочки, одновременно слушая вечерние новости. Американские самолеты превращали японские города в кромешный огненный ад. Бомбардировщики поражали цели, расположенные в 500 км от моря, в глубине основной территории. Токио лежал в руинах. Казалось, скоро все должно закончиться, но Япония по-прежнему отказывалась капитулировать.

– Почему император не прекратит это? Они что, будут драться до последнего человека? – вопрошал хорошо поставленный дикторский голос.

Рут хотела выключить радио, но ее отец, как обычно сгорбившись на диване, ловил каждое слово.

Она разложила на гладильной доске свое розовое платье в цветочек и внимательно осмотрела его воротник. Это платье было на ней в день прощания с Лоуренсом. С тех пор оно износилось настолько, что вот-вот готово было пойти по швам. Может быть, мама сможет его починить? На новое денег все равно нет.

Беула, мать Рут, прислушивалась к новостям из кухни, где она готовила суп. Дети то выбегали из дома, то возвращались, шумно хлопая сеткой от насекомых. «Пройдет еще пара лет и братьев тоже заберут в армию», – подумала Рут.

– Наверняка он скоро вернется домой, – сказал Уильям Сиссон дочери[126].

Рут улыбнулась отцу, повесила платье на плечики и выключила утюг. Выйдя на крыльцо, она посмотрела вдаль, на деревья, окружавшие ферму. Он был где-то там, за ними, далеко-далеко, ее жених Лоуренс Хаддлстон. Его последние письма были из Англии, и он не знал, как долго еще там пробудет. «Мы сможем увидеться через несколько месяцев», – написал он. Ему тоже не терпелось вернуться домой, обнять ее и уже, наконец, сыграть свадьбу. Рут пыталась читать между строк. Лоуренс повидал так много ужасных вещей, а будущее обещало их еще больше. В письмах он не вдавался в подробности, но это как раз ее и тревожило.

После капитуляции нацистов прошло почти три месяца, но большинство американских солдат и моряков, воевавших в Европе, все еще оставались под ружьем. На оборонных предприятиях и в горных общинах восточного Теннесси женщины то и дело говорили, что их мужей, братьев, сыновей и просто парней перебрасывают из Европы прямиком на Тихий океан. Домой никто еще не вернулся. Может быть, поэтому Рут и не получала писем от Лоуренса? Наверное, он просто не хотел делиться с ней плохими новостями.

Родители, родственники, друзья, дикторы в радиоэфире, незнакомые люди в автобусе – все вокруг говорили о войне. Рут это порядком надоело. Когда в Европе война закончилась, она подумала, что так много людей на заводе теперь не понадобится. Но она ошибалась. И у них, и на многих других фабриках, выпускавших оружие, продолжали нанимать рабочих. Алюминиевый завод Alcoa, на котором раньше работал Лоуренс, регулярно печатал объявления в газете The Knoxville Journal, приглашая людей работать по 48 часов в неделю. Находилось место и для подростков – на неполный рабочий день.

Все понимали, что солдаты в ближайшее время не вернутся. Правительство готовилось нанести последний, сокрушительный удар по Японии. Лоуренс снова окажется там, на передовой. Эта мысль приводила Рут в ужас. Он ведь медик. Сколько еще жизней ему предстоит спасти? Сколько раз его ранили самого? А может быть, он уже убит? Все было засекречено. Но люди, как могли, пытались заглянуть в будущее, и земля полнилась слухами.

Отец Рут вышел на крыльцо, потянулся, зевнул.

– Ты в порядке? – спросил он.

Рут кивнула.

Он постоял рядом, помолчал. Слова были не нужны. Она хорошо знала, что ему не все равно. Но ничто из того, что он мог бы сказать, не подняло бы ей настроение.

Пришли кузины Мэри Лу и Тельма. Может быть, они отвлекут ее от мрачных мыслей?

Вернувшись в комнату, Рут взяла газету, чтобы глянуть киноафишу. Она переворачивала страницы, но на каждой была война: Потсдамская конференция, Советский Союз. Рут не любила политику. Все, чего она хотела, – поступить в колледж, получить образование, стать учительницей, ходить в кино, выйти замуж, купить дом, создать семью. Конечно, после того, как закончится эта война. Если она когда-нибудь закончится. Если такой день вообще когда-нибудь наступит.

Обратный отсчет:

17 дней

20 ИЮЛЯ 1945 г.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Настроение Трумэна ухудшалось. Конференция топталась на месте, многословный Черчилль продолжал разглагольствовать, а лаконичный Сталин наотрез отказывался идти на уступки союзникам. Трумэна уже «тошнило от всего этого».

«Я должен напоминать им по крайней мере раз в день, что президент в роли Санта-Клауса больше не выступает и моя главная забота – это интересы США. Следовательно, я хочу выиграть японскую войну и хочу, чтобы они оба в этом участвовали», – писал он Бесс[127].

По мере того как обсуждение европейских проблем заходило в тупик, Трумэн все больше акцентировал внимание на ультиматуме Японии. Основным вопросом здесь оставался статус императора Хирохито после возможной капитуляции.

Благодаря «магической» аппаратуре для дешифровки, Трумэн был в курсе «сверхсекретной» переписки министра иностранных дел Того и посла Японии в Москве Сато. Японцы надеялись убедить Сталина заключить с ними мир, ослабив таким образом рычаги влияния США и Британии. Того выставлял ситуацию в следующем свете: «Если бы сегодня, когда мы еще сохраняем свою силу, англо-американцы с уважением отнеслись к чести и существованию Японии, они могли бы спасти человечество, положив конец войне. Если, однако, они продолжат неумолимо настаивать на безоговорочной капитуляции, японцы будут единодушны в своей решимости вести бескомпромиссную войну».

«Честь и существование» подразумевали, что император, так или иначе, останется на своем посту. Только это могло «положить конец войне». Но, если Соединенные Штаты будут добиваться «безоговорочной капитуляции» и смещения императора с Хризантемового трона, «бескомпромиссная война» будет продолжена.

Команда Трумэна раскололась по вопросу дальнейших действий. Позиция США и Великобритании всегда предусматривала только «безоговорочную капитуляцию», точно так же как и по отношению к нацистам в Европе. Никаких отсрочек, никаких условий. Только капитуляция. Но теперь министр Стимсон и адмирал Леги убеждали президента, что Соединенные Штаты должны отказаться от «безоговорочности» капитуляции. Они понимали, что любое решение японцев о прекращении войны в конечном счете должно быть одобрено императором. И если ему будет угрожать судебное преследование, пойдет он на это куда менее охотно.

Госсекретарь Бирнс, однако, имел другое мнение. С момента «бесчестного» нападения Японии на Пёрл-Харбор требование США было единственным: полная капитуляция без каких-либо условий. Рузвельт не отступал от этого принципа в течение всего кровавого конфликта на Тихом океане. Бирнс считал, что, если Трумэн смягчит это требование в первые же месяцы своего пребывания у власти, американцы его просто «распнут».

Другой проблемой оставалось вступление в войну России. Если Советы вторгнутся в Китай и Корею, а затем в Японию, они наверняка постараются установить в Азии такой же режим, какой навязывают сейчас в Восточной Европе. Подобная перспектива вызывала тревогу. Государственный секретарь Бирнс категорически настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты сделали все возможное для прекращения войны, прежде чем в нее вступит СССР.

Но это могло означать только одно: применение атомной бомбы. Трумэн по-прежнему сомневался, сработает ли она в боевых условиях. А если сработает, то заставит ли это японцев капитулировать? Он все еще хотел, чтобы, несмотря на возможные последствия в отдаленном будущем, к борьбе присоединился Советский Союз.

Прогресс за столом переговоров отсутствовал начисто, а между тем предстояло решить еще массу вопросов по Японии. Вдобавок ко всему на вилле стояла сильная жара, из-за которой президент становился все более раздражительным. Нужно было услышать свежее мнение, и он пригласил на обед боевых генералов Дуайта Эйзенхауэра и Омара Бредли.

«Айк» Эйзенхауэр олицетворял победу союзников в Европе. Он руководил успешными кампаниями в Северной Африке и Италии, прежде чем в 1943 году был назначен верховным главнокомандующим союзными экспедиционными силами. Именно он отвечал за высадку союзников в оккупированной нацистами Европе 6 июня 1944 года. В День «Д» побережье Нормандии штурмовали более 150 тыс. бойцов союзных войск. Вторжение кардинально изменило ход войны в Европе в пользу союзников, а Эйзенхауэр стал истинным американским героем.

Брэдли был не настолько известен широкой публике, хотя тоже являлся крупным военачальником. В День «Д» он командовал американскими солдатами. Это его войска первыми вошли в Германию, а когда война закончилась, взяли под контроль значительную часть страны. Кроме того, Брэдли, так же как и Трумэн, был родом из Миссури. Генералу был по душе его новый главнокомандующий, которого он считал «прямым, без претензий, трезво мыслящим и волевым» человеком.

За обедом они втроем обсуждали военную стратегию на Тихом океане. Применять или не применять бомбу? Впрочем, у Брэдли сложилось впечатление, что президент для себя все решил. Он не спрашивал у генералов совета, но один совет Эйзенхауэр все же позволил себе ему дать.

Три дня назад, когда Стимсон сообщил Эйзенхауэру о проведенном испытании, того охватило «ощущение подавленности»[128]. Теперь он поделился с президентом своими «дурными предчувствиями». Во-первых, Япония уже потерпела поражение. Применять такое страшное оружие не было необходимости. Во-вторых, он считал, что Соединенные Штаты «не должны шокировать мировое общественное мнение», став первой страной, которая настолько усугубит и без того кровавую суть войны и применит оружие по-настоящему массового поражения.

Эйзенхауэр также посоветовал Трумэну не торопить Сталина присоединиться к войне. Подобно другим советникам президента, он предвидел то, как Советы поведут себя на Дальнем Востоке, и это его беспокоило. Однако Трумэн по-прежнему хотел, чтобы русские вступили в войну.

Беседа с двумя военачальниками дала Трумэну еще больше поводов для размышлений. Он итак не был уверен, что бомба сработает вне тщательно контролируемых условий Аламогордо, что успешная атака станет достаточным «шоком» и заставит Японию капитулировать. Теперь же в топку его сомнений были подброшены и слова Эйзенхауэра. Разве он хочет стать тем человеком, который объявит новую эру, где войны ведутся с применением столь ужасной технологии?

Нет, пока он будет придерживаться плана вторжения в Японию. Но Трумэн понимал, что уже очень скоро ему придется принять это непростое решение: использовать новое оружие или нет?

Обратный отсчет:

16 дней

21 ИЮЛЯ 1945 г.

ТИНИАН

Полковник Тиббетс только что закончил готовить заметки для очередного важного совещания. Он протер глаза, зевнул и растянулся на койке, чтобы немного вздремнуть. Что ни день, то какая-нибудь чертовщина: новые сложности, стычки, неразбериха. И после того, как пришла шифрограмма от генерала Гровса, все это только усилилось.

Испытание в Нью-Мексико прошло успешно. До этого момента проект был, по сути, теоретическим. Просто уравнения и формулы, на которые угрохали $2 млрд. Но теперь атомная бомба стала реальностью. Все сомнения Тиббетса исчезли. Он стал натаскивать своих людей еще жестче, понимая, что следующий атомный взрыв будет произведен в боевых условиях.

Самолеты его эскадрильи совершали вылазки в воздушное пространство Японии и сбрасывали «бомботыквы» – оранжевые шары, начиненные 2,5 тонны взрывчатки и снабженные бесконтактными взрывателями. Они взрывались в небе над целью в точности как будущая атомная бомба. Это была отличная практика.

Однако один человек из летной команды всегда оставался на земле. Это был лейтенант Джейкоб Безер. Каждый раз, когда он просился в полет, Тиббетс отвечал отказом. Безер считался лучшим специалистом по радарам во всей армии, и рисковать им перед важным заданием было бы глупо. Его задачей было обеспечить защиту от радиосигналов, с помощью которых японцы могли взорвать атомную бомбу до того, как ее доставят к цели.

Но просто так стоять и смотреть, как экипаж идет к самолету, оставив его одного, Безер не мог. Нужно было предпринять хотя бы еще одну попытку, и он припустил к Тиббетсу, чтобы изложить свои доводы.

– Полковник, всего лишь один вылет, – выпалил он, врываясь в комнату.

Тиббетс лежал на койке. Он открыл глаза и вздохнул. Ему нравился Безер. За последний год они много общались в Уэндовере, Лос-Аламосе и Пентагоне. Но сейчас на Тиббетса свалился груз невероятной тяжести. Это началось в мае, когда 509-я смешанная авиагруппа прибыла на Тиниан – нетронутый райский остров, покрытый дикими рощами и полями сахарного тростника. Его ландшафт идеально подходил для базирования аэродромов. «Морские пчелы» – строительные батальоны ВМС – высадились на Тиниан со своими бульдозерами уже через несколько дней после того, как в июле 1944 года он был захвачен.

Один военный строитель родом из Нью-Йорка обратил внимание, что с воздуха остров похож на Манхэттен. Поэтому, когда по территории будущей авиабазы прокладывали дороги, их расположили в точности как на карте Большого Яблока и дали соответствующие названия. Самым оживленным стал перекресток Бродвея и 42-й улицы. Многие солдаты, тосковавшие по дому, были рады вдруг оказаться на Парк-авеню, Мэдисон-авеню или на Риверсайд-драйв. 509-я смешанная авиагруппа стояла на углу 125-й улицы и Восьмой авеню. Пилоты гордо называли свой район «Колумбийским университетом», хотя в настоящем Нью-Йорке они бы находились в самом сердце Гарлема.

Очень быстро остров стал таким же оживленным и шумным, как и город, по плану которого он создавался. Теперь это была крупная база военно-воздушных сил США, которая идеально подходила для нанесения ударов по основной территории Японии.

В армейских шифровках Тиниан носил кодовое название «Пункт назначения». Точно так же называлась и группа Тиббетса, состоявшая из 1200 человек и 18 модифицированных B-29. 509-я стала самостоятельным полноценным подразделением, в которое вошли 393-я эскадрилья бомбардировщиков, 320-я транспортно-десантная эскадрилья, 390-я группа авиасообщений, 603-й отряд воздушных инженеров и 1027-й отряд материально-технического обеспечения. Позднее прибыла специальная группа, которая получила название 1-й артиллерийской эскадрильи. В нее входили специалисты по обращению с атомным оружием.

С первого же дня на острове Тиббетс постоянно взаимодействовал с высшим командованием, в том числе с генералом Лемеем, командующим 20-й воздушной армией, и адмиралом Нимицем, главнокомандующим Тихоокеанским флотом. Подопечные Тиббетса жили в относительной изоляции недалеко от северного летного поля – одного из двух аэродромов на острове. Взлетно-посадочная полоса этого аэродрома была длиной 2590 м и стала самой протяженной на тот момент в мире. С нее тяжелогруженые бомбардировщики могли взлетать и на нее же садиться.

Последние несколько месяцев стали самыми бурными в карьере Тиббетса. Каждый день возникали проблемы, большие и маленькие, и, казалось, все они требовали его личного внимания. Полковник начал быстро уставать. Частенько он выходил из себя. Спал в лучшем случае несколько часов, и то не всегда.

Бо́льшая часть проблем возникала из-за режима секретности, в котором существовала 509-я. Даже старших офицеров дозволялось инструктировать лишь в самых общих чертах. Миссия Тиббетса сильно отличалась от обычных бомбардировок, которые совершали другие эскадрильи. Их командиры не понимали, что происходит. Да и никто не понимал. Для всех прочих на Тиниане люди из 509-й авиагруппы были «кучкой маменькиных сынков». Над ними потешались. Кто-то даже сочинил о них издевательский стишок. Его размножили на мимеографе и распространили по острову. Были там и такие строки:

Вот наши «секретные» рулят на взлет,

Куда полетели – никто не поймет,

А завтра – опять, и никто не узнает,

Куда эскадрилья «секретных» летает.

Но коли домой через месяц, пойму:

«Секретные» выиграли эту войну.

Бригадный генерал Джон Дэвис, командующий 313-м бомбардировочным авиакрылом, был заинтригован группой Тиббетса. Однажды любопытство пересилило и он стал расспрашивать полковника о его задании. Когда Тиббетс ответил ему, что не имеет права об этом говорить, Дэвис закипел. Генерала возмущало бездействие Тиббетса на базе. Экипажи Дэвиса наработали большой боевой опыт в небе над Японией, и он заявил, что подчиненные Тиббетса могли бы узнать для себя много нового, если бы соизволили посещать его инструктажи, которые проводят самые опытные офицеры. Тиббетс пожал плечами и отправил на инструктаж трех своих пилотов. После этого Дэвис спросил у Тиббетса лишь одно:

– У вас в экипажах все такие, как эти парни, которых вы прислали к нам сегодня утром?[129]

Тиббетс ответил утвердительно.

– Черт возьми! – воскликнул генерал. – Они деморализуют всю школу. Они знают о самолетах и навигации больше, чем мои инструкторы.

На этом инструктажи закончились. Но было немало и других желающих поставить 509-ю вровень со всеми. Например, Билл Ирвин, офицер Лемея, который заведовал техническим обслуживанием сотен бомбардировщиков B-29, базировавшихся на острове. Ирвин не понимал, почему машинам Тиббетса требовались особые условия. В его голове не укладывалось, что B-29 может быть каким-то иным. Он настаивал на том, чтобы механиков Тиббетса присоединили к остальным, а самолеты полковника перевели в режим центрального техобслуживания. Но Тиббетс не мог позволить, чтобы кто-нибудь, кроме его механиков, возился с модифицированными B-29. И он снова сумел настоять на своем.

В течение месяца Тиббетс уже трижды летал в Соединенные Штаты на встречи с высшим командованием. Он должен был присутствовать и на испытании «Тринити» в Нью-Мексико, но Том Фереби, его бомбардир и доверенное лицо, срочно вызвал своего командира на Тиниан.

Сообщение Тиббетс получил, приземлившись в аэропорту Ланкен в Цинциннати. Он собирался встретиться со своим старым наставником, доктором Альфредом Гарри Крамом, который когда-то посоветовал ему уйти из медицины и делать карьеру в авиации.

Фереби в подробности не вдавался, но Тиббетс без лишних вопросов бросил все и поспешил вернуться на Тиниан. Фереби встречал его на поле у самолета.

– У меня плохие новости, Пол. Действительно плохие[130].

Оказалось, атомную бомбу передают другому подразделению и дело уже идет полным ходом. Тиббетс ответил, что разберется с этим.

За спинами заговорщиков стоял генерал Лемей. Тиббетс знал, что тот и понятия не имел, сколько сил и времени было затрачено на обучение экипажей и подготовку миссии. До самого последнего времени Лемей вообще не был посвящен в тайну атомной бомбы. Сейчас он знал только то, что сверхоружие существует и что вскоре его применят. Он рассказал об атомной бомбе своему подчиненному, офицеру оперативного отдела полковнику Уильяму Бланшару. Как выяснил Тиббетс, Бланшар и затеял интригу. Этот умный, амбициозный и достаточно искушенный в политике человек понимал, что в случае успеха атомная бомба прославит летчиков, сбросивших ее, и что они войдут в историю как люди, закончившие войну. Но какие именно это будут люди? Вот эта странная компания, которую только что прислали на Тихий океан? Бланшар хотел, чтобы вся слава досталась его парням.

Но вот чего Бланшар не мог знать, так это технологии доставки оружия, которую 509-я отрабатывала уже не первый месяц. В подчинении у Тиббетса находились 18 пилотов, которые могли справиться с этой задачей лучше, чем любой из людей Лемея. Полковник мог действовать в обход Лемея, и поступи он так, на этом бы все и закончилось. Но Тиббетс решил разобраться с генералом лично. Он не собирался отдавать свое первенство. Тиббетс пришел к нему в кабинет и прямо спросил, не врут ли слухи. Лемей ответил утвердительно.

Когда-то Тиббетс был дерзким молодым офицером, который позволял себе повышать голос и проявлять гнев. С годами он научился держать себя в руках, поэтому сделал глубокий вдох и «вежливо, но твердо» сказал, что намерен выполнить это задание сам. С момента создания 509-й авиагруппы ей было разрешено действовать по своему усмотрению, без постороннего вмешательства. Если кто-то из подчиненных Лемея захочет проверить мастерство экипажей группы, он может присоединиться к одному из учебных полетов.

На следующий день Бланшару было приказано отправиться вместе с Тиббетсом в учебный полет к соседнему острову Рота, который все еще находился в руках японцев. Планировалось сбросить несколько «бомботыкв» на аэродром. Самолетом управлял лучший экипаж 509-й: в кресле первого пилота сидел сам Тиббетс, вторым пилотом был Роберт Льюис. Бланшар пристегнулся, Тиббетс завел двигатели и скомандовал трогаться. Впереди Бланшара ожидала прогулка, которую тот никогда не забудет.

B-29 подлетел к цели в тот самый момент, который заранее вычислил штурман, «Голландец» Ван Кирк. Фереби сбросил бомбу и она попала точно в цель. Тиббетс тут же развернул самолет на 155 градусов – этот вираж предстояло совершить на секретной миссии, чтобы уйти от взрывной волны. Бланшара вдавило в кресло с такой силой, что он оказался практически парализован. Его лицо побелело.

– Достаточно, – прохрипел он. – Я удовлетворен.

– А мы еще нет, – сказал Тиббетс.

В качестве вишенки на торте он сделал так, чтобы у полковника сложилось четкое представление об усовершенствованных характеристиках самолета, которые тот приобрел в результате модификации. Выглядело это как череда каскадерских трюков над съемочной площадкой. Несмотря на такое отступление от плана полета, B-29 приземлился всего на 15 секунд позже, чем запланировал Ван Кирк. Едва самолет произвел торможение, Бланшар выскочил из него как ошпаренный.

Больше ни от него, ни от Лемея Тиббетс не услышал ни одной претензии к квалификации 509-й авиагруппы.

Но что же Безер? К нему Тиббетс был безжалостен. Безер пошел в армию, чтобы бомбить Германию, и Тиббетс это прекрасно знал. Свою историю Безер рассказывал уже тысячу раз, но до сих пор еще так и не побывал в бою.

– Пол, я всего-навсего хочу слетать на одно боевое задание! – крикнул Безер. – Я должен увидеть, что это такое!

Тиббетс вскочил с койки.

– Черт побери, лейтенант Безер! – рявкнул он. – Я сказал «нет», значит «нет»! Выметайтесь из моей комнаты и займитесь своими делами. А в следующий раз, когда вы придете с просьбой, вы будете называть меня «полковник Тиббетс»! Вам это понятно?[131]

Безер вытянулся по стойке смирно, развернулся кругом и выскочил за дверь.

Вскоре по базе разнесся слух, что «старик сегодня не в духе»[132].

Обратный отсчет:

13 дней

24 ИЮЛЯ 1945 г.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Гарри Трумэну требовалось время. Президент находился в Потсдаме уже десятый день. Он понимал, что, если задействовать атомное оружие все же придется, решение об этом следует принять как можно скорее. Без приказа президента военные не могли действовать дальше, а он по-прежнему тянул с решением колоссальной важности.

Вскоре после 9 утра военный министр Стимсон прибыл в «Белый домик», и его провели в кабинет Трумэна на втором этаже. Стимсон принес зашифрованное сообщение из Вашингтона:

«Совершенно секретно. Оперативный приоритет. Военному министру лично в руки от Харрисона.

Операция может быть проведена в любое время с 1 августа в зависимости от степени подготовки пациента и состояния атмосферы. По мнению самого пациента, есть неплохие шансы с 1 по 3 августа, хорошие шансы 4 и 5 августа и почти неизбежный внезапный рецидив ближе к 10 августа».

Трумэн понял смысл сообщения: бомбу можно будет использовать против японцев через восемь дней. Он ждал эту новость и все-таки сказал Стимсону, что еще размышляет над тем, стоит ли предупредить японцев. Даже в эти последние дни, когда уже все были готовы – и экипажи самолетов, и ученые, а в проект, начатый Рузвельтом в 1942 году, в общей сложности были вложены миллионы человеко-часов и миллиарды долларов, Трумэн все еще хотел дать японцам последнюю возможность капитулировать без принуждения.

За три дня до этого Стимсон привез Трумэну сообщение от генерала Гровса. Это был первый полный отчет об испытании бомбы, которое прошло неделей раньше. Сообщение шло так долго, потому что Гровс не рискнул отправлять его телеграфом и снарядил курьера, который перевез пакет через Атлантику на самолете.

Трумэн слушал Стимсона, читавшего отчет вслух для него и госсекретаря Бирнса. Это был текст на 14 страницах, набранный с двойным интервалом. Стимсон был так взволнован, что постоянно запинался. В итоге на ознакомление с отчетом ушел почти час[133].

Гровс сообщал, что результат превзошел все ожидания. «Впервые в истории произведен ядерный взрыв. И какой взрыв! …По моим оценкам, высвобожденная энергия составила от 15 тыс. до 20 тыс. тонн в тротиловом эквиваленте…

В течение непродолжительного времени в радиусе 32 км наблюдался эффект, сопоставимый со свечением нескольких полуденных солнц; на несколько секунд возник огромный огненный шар… Вспышку ясно видели в Альбукерке, Санта-Фе, Силвер-сити, Эль-Пасо и других местах на расстоянии около 290 км… Образовалось массивное облако, которое стало с огромной силой подниматься вверх, достигнув субстратосферы на высоте 12,5 км».

Гровс цитировал своего заместителя, генерала Томаса Фаррелла, руководившего полевыми работами в Лос-Аламосе. Фаррелл так оценивал новое оружие применительно к войне с Японией: «Теперь у нас есть средство, чтобы обеспечить ее скорейшее завершение и спасти жизни тысяч американцев».

Слова Стимсона дали почувствовать президенту «совершенно новую степень уверенности»[134]. На следующий день министр доставил депешу Гровса Черчиллю. Британский премьер ответил в своем неподражаемом театрально-пророческом стиле: «Стимсон, каким был порох? Тривиальным. Каким было электричество? Невыразительным. Но атомная бомба – это ярость Второго пришествия».

Хотя бомба и укрепила уверенность Трумэна в том, что он сможет закончить войну на своих условиях, все же он не оставлял надежды на разрешение конфликта без нее. Он продолжал искать выход. Решение должно было стать частью Потсдамской декларации в форме тщательно сформулированного ультиматума, который предъявят Японии три страны, находящиеся с ней в состоянии войны: Соединенные Штаты, Великобритания и Китай.

Этот документ по-прежнему содержал призыв к безоговорочной капитуляции. Трумэн не упоминал в нем бомбу прямым текстом, но декларация содержала в себе соответствующую угрозу: «Полное применение нашей военной мощи, подкрепленное нашей решимостью, будет означать неизбежное и полное уничтожение японских вооруженных сил и столь же неизбежное и полное опустошение родины японцев».

И вновь Стимсон стал убеждать Трумэна убрать слова «безоговорочная капитуляция». Он сказал, что японцы воспримут такое заявление как требование отказаться от своего императора, и предложил заменить формулировку на что-нибудь менее однозначное, например написать, что союзники будут «вести войну против Японии, пока она не прекратит оказывать сопротивление»[135]. Главное – убрать из декларации императора.

Однако госсекретарь Бирнс не поддержал это предложение. Он напомнил Трумэну, что тот подтвердил намерение США добиваться «безоговорочной капитуляции» в своей первой речи перед Конгрессом через четыре дня после того, как стал президентом. С такой формулировкой капитулировали нацисты. А сегодня общественное мнение Америки все более ожесточается против японцев и их императора.

Газеты пестрели рассказами о зверствах врага. В мае широкую известность получила фотография американского военнопленного, который с завязанными глазами и со связанными руками стоит на коленях, а японский солдат готовится отрубить ему голову.

Июньский опрос института Гэллапа показал: лишь 7 % американцев считают, что император сможет остаться на троне, пусть даже в качестве марионетки. Треть респондентов хотела, чтобы его казнили как военного преступника. Безоговорочная капитуляция была требованием к Японии еще со времен атаки на Пёрл-Харбор. Любая другая формулировка рассматривалась бы как уступка.

Прежде чем президентский ультиматум окажется в Токио, с ним должны были ознакомиться и дать одобрение китайцы. После этого Япония получала последнюю возможность избежать разрушений, не имеющих аналогов в истории человечества.

Несмотря на тягостные предчувствия, Трумэн все более отчетливо понимал: он должен сбросить бомбу. Манхэттенский проект дал ему оружие, способное положить войне конец. Какими бы тяжелыми ни были потери японцев, они упорно отказывались сдаваться. Они сами не оставляли ему выбора.

Но этот факт не делал принятие решения менее мучительным. Из того, что президент записал в своем дневнике на следующий день, видно, насколько серьезно он осознавал всю важность своего выбора: «Мы изобрели самое ужасное оружие в истории. Возможно, это тот самый разрушительный огонь, предсказанный пророками еще в долине Евфрата, в скором времени после Ноя и его легендарного ковчега»[136]. Эти мысли не давали ему покоя долгими бессонными ночами.

И вот сегодняшним утром, 24 июля, сидя в своем кабинете на вилле, главнокомандующий приступил к рассмотрению оперативных соображений. Позднее Трумэн будет вспоминать: «Это оружие должно было быть применено против Японии в промежутке между тем моментом и 10 августа. Я приказал военному министру, господину Стимсону, использовать его так, чтобы целями стали военные объекты, солдаты и моряки, но не женщины и дети. Даже если японцы – дикари, если они жестоки, безжалостны и фанатичны, мы как ведущая мировая держава не могли сбросить эту бомбу ни на старую, ни на новую их столицу (Киото и Токио)»[137].

В 11:30 Черчилль и группа британских военных прибыли в столовую «Белого домика» на совещание начальников штабов США и Великобритании. Возможно, Трумэн еще продолжал сомневаться, но то, что он услышал, укрепило его решимость идти вперед.

Первым делом он обратился к генералу армии Джорджу Маршаллу. Президент спросил его, какие, по последним оценкам, понадобятся жертвы, чтобы победить японцев на их территории. Маршалл рассказал о только что завершенной кровавой битве за Окинаву, в которой американские войска убили более 100 тыс. японцев, причем ни один японец не сдался. Маршалл сказал, что мирные граждане также скорее предпочтут совершить самоубийство, чем попасть в плен.

Подобная картина наблюдалась и в ходе бомбардировок японских городов. После того как Соединенные Штаты за одну ночь уничтожили в Токио более 100 тыс. человек, это, по словам Маршалла, «не возымело никакого эффекта. Да, бомбежки разрушают японские города, но на моральный дух японцев они, насколько мы можем судить, не влияют».

Маршалл сказал Трумэну, что необходимо «шокировать [японцев] действием»[138]. Одним из способов это сделать могло стать вторжение на главные японские острова. Такая операция, по словам Маршалла, будет стоить от 250 тыс. до 1 млн жизней американских солдат и приведет к таким же потерям со стороны японцев. Другие военные согласились в оценках с Маршаллом. Все настаивали на том, что нужно закончить войну к ноябрю 1946 года.

Затем Трумэн спросил Стимсона, в каких городах размещены преимущественно военные производства. Министр прошелся по списку и назвал Хиросиму и Нагасаки. В этот момент Трумэн и сообщил собравшимся, что принял решение. Он использует атомную бомбу. Он «долго и тщательно» обдумывал вопрос, хотя ему и «не нравится это оружие». Но, поскольку оно готово и находится в рабочем состоянии, он чувствует, что его применение становится неизбежным.

Отказ от этого тоже имел бы свою цену. Чем ближе линия фронта подходила к основной территории японцев, тем более ожесточенно сражался враг. За три месяца, прошедшие с момента вступления Трумэна в должность, потери американцев на Тихом океане оказались лишь вдвое меньше, чем за три предыдущих года войны. Ни одно военное подразделение японцев не сдалось. Империя готовилась к вторжению, к самой кровопролитной из всех битв. Численность ее постоянной армии насчитывала более 2 млн человек, а все гражданские или уже получили оружие, или были обучены обращению с ним.

Позднее Трумэн сказал:

– Мне пришло в голову, что четверть миллиона наших парней в расцвете сил стоят пары японских городов[139].

Итак, президент принял решение и должен был действовать. Необходимо было рассказать Сталину о Манхэттенском проекте и существовании нового сверхоружия. В 19:30, по окончании дневного заседания во дворце, Трумэн подошел к советской делегации и через русского переводчика обратился к Сталину. Он не стал просить о частной встрече и просто, «между делом», сообщил тому, что США обладают новым оружием необычайной разрушительной силы.

Сказав это, Трумэн внутренне напрягся. Он не знал, как отреагирует Сталин. Рассердится ли он от того, что Соединенные Штаты реализовали такой крупный исследовательский и конструкторский проект и при этом годами держали его в секрете от своего союзника?

Но Сталин ответил лишь, что рад слышать такую новость, и выразил надежду, что Соединенные Штаты «удачно используют это против японцев».

И все. Никаких вопросов о принципе действия оружия. Ни слова о том, что хорошо бы поделиться им с русскими. Американцы и британцы были шокированы. Американский переводчик даже усомнился в том, что сообщение было верно понято Сталиным.

Затем Черчилль подошел к Трумэну и спросил:

– Ну, как прошло?

– Он не стал задавать вопросов, – ответил президент.

Но на самом деле Сталин был заинтересован. Просто он не был удивлен. Советы сами проводили исследования в этом направлении уже в течение трех лет. И они имели своего шпиона внутри Манхэттенского проекта. Ценную информацию Москве передавал Клаус Фукс, физик из Лос-Аламоса.

Фукс стал коммунистом много лет назад, после того как его семья подверглась преследованиям за высказывания против Третьего рейха. (Его отца отправили в концлагерь, а мать довели до самоубийства.) Он вступил в коммунистическую партию Германии, поскольку считал, что только коммунисты способны эффективно противостоять нацистам. В конце концов Фукс бежал из Германии и получил в Англии докторскую степень по физике. В 1942 году он вместе с другими британскими учеными отправился в Нью-Йорк, чтобы работать над Манхэттенским проектом в Колумбийском университете. Там с ним и познакомился член коммунистической партии по имени Раймонд, который был агентом советской разведки.

В Лос-Аламосе Фукс начал работать в 1944 году. 2 июня 1945 года, за шесть недель до того, как Трумэн рассказал Сталину о сверхоружии, Фукс встретился с Раймондом в Санта-Фе. Сидя в своей машине, он достал из портфеля и передал конверт с секретными данными о «Толстяке», в том числе о его плутониевой начинке, взрывателе и электропроводке. Там же был и эскиз самой атомной бомбы. Несмотря на то что американские ученые радушно приняли Фукса в Лос-Аламосе, он оставался искренним приверженцем коммунизма и хранил верность Советскому Союзу, а не Соединенным Штатам.

При всем мнимом безразличии, которое Сталин проявил к сообщению Трумэна, один из членов российской делегации слышал, как той же ночью он обсуждал новость с Вячеславом Молотовым, министром иностранных дел. Молотов сказал, что пора «ускорить процесс» разработки советской бомбы. Впоследствии один видный историк подметит, что «гонка ядерных вооружений XX века началась во дворце Цецилиенхоф в 7:30 вечера 24 июля 1945 года»[140].

Обратный отсчет:

12 дней

25 ИЮЛЯ 1945 г.

ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Узнав, как прошло испытание «Тринити» в Аламогордо, жители Лос-Аламоса устроили вечеринку прямо на улицах. В этот великий для них день виски текло рекой, а ученые и технические специалисты плясали под бой барабанов бонго.

Спустя некоторое время вернулись очевидцы, которые взволнованно рассказывали о том, что они видели и чувствовали тем утром в пустыне. Внезапная вспышка. Обжигающе-яркий свет. Огромный плазменный шар, который увеличивался в размерах и менял цвет: желтый, оранжевый, затем красный. Грибовидное облако, поднявшееся высоко в небо. Мощный грохот, последовавший за взрывом, который было слышно на расстоянии десятков километров.

Ученые, инженеры и военные работали так долго и усердно, что не говорить о своих впечатлениях они просто не могли. Это было действительно уникальное событие. Им довелось увидеть нечто сверхъестественное. И пережили они это вместе с Оппенгеймером – человеком, которого считали гением своего времени. Общими усилиями они раскрыли одну из тайн Вселенной.

Но потом эйфория быстро сошла на нет.

Некоторые из ученых посмотрели правде в глаза: они создали не что иное, как оружие массового уничтожения. И скорее всего, устройство, которое они создавали с таким энтузиазмом, вскоре сожжет дотла японский город, всех мужчин, женщин и детей в нем.

Темпы работ в Лос-Аламосе упали. Ученые начали открыто обсуждать моральный аспект использования атомного оружия. Кистяковский, химик, который участвовал в разработке взрывателя, заявил, что новая бомба ничуть не хуже, чем постоянные бомбардировки японских городов. Другие считали, что это был приемлемый компромисс: японское население погибнет, чтобы остались в живых военные союзных войск.

Среди тех, кто переживал особенно тяжело, был физик Роберт Уилсон.

– Мы сотворили нечто ужасное, – сказал он одному из коллег[141].

Другие чувствовали вину из-за того, что слишком долго определялись со своей моральной позицией – им следовало сразу присоединиться к Силарду и Франку. Некоторые считали, что еще есть время отговорить военное командование от использования атомной бомбы без предупреждения японцев.

Оппенгеймер боролся с депрессией всю свою жизнь, и сейчас он чувствовал, как знакомая тьма вновь накрывает его. В залах заседаний, при обсуждении с военными предстоящей бомбардировки японских городов, перед его мысленным взором возникали картины того, что будет там, внизу – грядущий холокост, выжженные городские кварталы. Энн Уилсон, секретарь Оппенгеймера, заметила перемены, которые с ним произошли. Теперь иногда по пути из дома в техническую зону он бормотал: «Бедные человечки… Бедные человечки…»[142] Она понимала, кого тот имеет в виду.

Тем не менее Оппенгеймер смог отделить одни мысли от других и продолжил работать с Гровсом. Взрыв должен был оказать на японцев максимальное психологическое воздействие. Генерал Томас Фаррелл и полковник Джон Мойнахан, ответственные за бомбардировку Хиросимы, получили от него список указаний.

«Не позволяйте им сбрасывать бомбу сквозь облака или в пасмурную погоду, – писал Оппенгеймер. – Цель должна быть видна… Определенно нельзя бомбить во время дождя или тумана… Не допустите взрыва бомбы на слишком большой высоте… иначе цель не получит достаточных повреждений»[143].

Чудовище Оппенгеймера было уже почти на свободе. Однако, в отличие от доктора Франкенштейна, он не мог его уничтожить. Все, что он мог, – это попытаться ограничить ущерб.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Гарри Трумэн гордился своим умением принимать решения, но даже он испытывал сейчас внутренний конфликт. Еще никому и никогда не приходилось принимать решений, подобных этому. Ночами он не мог уснуть, ворочаясь в «Белом домике» среди парков Бабельсберга. Возможно, в этом были виноваты безжалостная жара и непривычная обстановка, а может быть, все дело было в другом.

Как минимум он сильно скучал по своей семье. Как-то раз, поговорив с Бесс по телефону, он записал в дневнике, что «начал придумывать причины, по которым смог бы прервать конференцию и уехать домой». Он жаловался, что получает мало писем от нее и от их дочери Маргарет; то просил жену «передать юной леди, что ее папа еще не разучился читать», то велел ей «целовать малышку»[144]. Между тем «малышка» была уже 21-летней особой.

Разговоры с Бесс доставляли ему огромное удовольствие. «Нет, твой вкус к шляпкам совсем не эксцентричный», – утешал он ее в одном из писем. Но для самого президента они становились утешением ненадолго. В те дни Трумэн жаловался на сильные головные боли – он страдал от них всю жизнь, когда испытывал серьезный стресс.

Казалось бы, выбор был очевиден. Генерал Маршалл привел ужасные цифры потерь, которые ожидали американцев в случае вторжения на территорию Японии: более года войны и сотни тысяч убитых и раненых. Но первая в мире ядерная бомбардировка означала уничтожение целого японского города и десятков тысяч мирных жителей. Более того, она являла человечеству доселе неведомую разрушительную силу. Трумэн осознавал возможные последствия. В тот день он повторно записал в своем дневнике: «Мы изобрели самое ужасное оружие в мировой истории».

И все-таки, несмотря на свое смятение, президент отдал министру Стимсону приказ действовать: историческое решение начали переводить на язык бюрократии.

Инструкции высшей степени секретности получили ключевые военачальники: командующий Стратегическими военно-воздушными силами США генерал Карл Спаатс, командующий подразделениями армии США на Тихом океане генерал Дуглас Макартур и командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Честер Нимиц.

«509-я смешанная группа 20-й воздушной армии доставит первую особую бомбу, как только погодные условия позволят совершить визуальную бомбардировку (ориентировочно после 3 августа) по одной из следующих целей: Хиросима, Кокура, Ниигата и Нагасаки. Самолет с бомбой будут сопровождать дополнительные воздушные суда с военным и гражданским научным персоналом на борту, который займется измерениями и регистрацией параметров взрыва. Самолеты с наблюдателями будут находиться на расстоянии нескольких миль от места бомбового удара».

Трумэн знал, что, если первая атомная бомба не сможет положить войне конец, в арсенале у Соединенных Штатов останется еще одна. Причем вторая бомба сделана из плутония, а не из урана, а значит, обладает еще большей разрушительной силой.

Похоже, даже тогда Трумэн надеялся на последний шанс не использовать бомбу, если японцы все же капитулируют. Об этом можно судить по тому факту, что президент пришел в бешенство, когда узнал, что американские дипломаты в Китае до сих пор не получили проект Потсдамской декларации, который накануне им выслали телеграфом. А когда они его получили, то не смогли оперативно передать китайскому лидеру Чан Кайши. Тот должен был утвердить ультиматум, прежде чем его направят японцам.

Обо всем этом президент постоянно размышлял. В дневнике он оставил такую запись: «Мы вынесем предупреждение, в котором потребуем от японцев сдаться и спасти свои жизни. Я уверен, что они этого не сделают, но мы дадим им шанс. Для мира, конечно, хорошо, что эту бомбу не изобрели ни Гитлер, ни Сталин. По всей видимости, это самая ужасная вещь, которую люди когда-либо изобретали, но она может стать и самой полезной»[145]. И вновь Трумэн использовал слово «ужасная» по отношению к бомбе.

В то утро заседание конференции оказалось еще более драматичным. Черчиллю нужно было вернуться в Лондон, чтобы узнать о результатах всеобщих выборов, которые состоялись тремя неделями ранее. И грозный премьер стал проявлять беспокойство. Накануне ночью он увидел сон, которым поделился со своим врачом. «Мне приснилось, что жизнь окончилась. Я видел, причем очень явственно, свое мертвое тело, покрытое белой простыней, на столе в пустой комнате. Я узнал свои босые ноги, которые торчали из-под простыни. Все было совсем как наяву». Черчилль дал этому сновидению свое собственно толкование: «Возможно, это мой политический конец»[146].

Беспокойство испытывал не только Черчилль, но и его возможный преемник Клемент Эттли, лидер лейбористской партии, который с самого начала входил в состав британской делегации. Эттли имел невыразительную внешность, был лысоват, носил аккуратные усы и очки в круглой оправе. Даже тем жарким летом в Германии он был одет в костюм-тройку. Черчилль любил называть своего оппонента «овцой в овечьей шкуре». Оценив его на конференции, Сталин отметил, что «мистер Эттли не кажется человеком, который жаждет власти».

В конце заседания Большая тройка расположилась перед дворцом, позируя для общей фотографии. Трумэн встал в центре и скрестил перед собой руки таким образом, чтобы обменяться рукопожатиями с обоими коллегами. Все трое улыбались кинооператорам и фотографам, скрывая свои истинные чувства.

Трумэна отвезли на его виллу вместе с бывшим послом Дэвисом. Конференция протекала не самым лучшим образом. Сталин отказывался идти на какие-либо компромиссы в том, что касалось выработки курса для послевоенной Европы.

Но для Трумэна это была лишь одна из многих тем для размышлений. Он находился в состоянии стресса и был подавлен. Теперь его беспокоила возможная реакция конгресса на отсутствие положительных сдвигов в Потсдаме. Он сказал Дэвису, что, если Палата представителей и Сенат не поддержат его дипломатический дебют на мировой арене, он рассмотрит вариант своей отставки с поста президента.

Но только ли в конференции было дело? Или его смятение стало следствием принятого решения о кардинальном шаге на Тихом океане? Пытаясь деликатно поднять настроение президента, Дэвис ответил, что о его отставке «даже страшно подумать»[147].

Обратный отсчет:

11 дней

26 ИЮЛЯ 1945 г.

ТИНИАН

Капитан Джеймс Нолан и майор Роберт Фурман не были членами экипажа военного крейсера США «Индианаполис». За десять долгих дней, выйдя из Сан-Франциско, они прошли на нем уже 9 тыс. миль по водам, кишащим японскими подводными лодками, и все это время делали вид, что один из них вовсе не врач, а другой – не инженер. Все, чем они занимались, – это сменяли друг друга в каюте, где к внутренней переборке был приварен странный герметичный контейнер в форме ведра.

Только Нолан и Фурман знали, что находится внутри этого контейнера, выложенного изнутри свинцом. Полученный ими приказ был прост: один из них должен постоянно быть рядом с контейнером и охранять его. Внутри находился оружейный уран-235 стоимостью $300 млн, которому предстояло стать начинкой первой в истории боевой атомной бомбы.

Экипаж не знал, что за таинственный груз везут на их корабле, но его важность не подлежала сомнению. Моряки имели строгий приказ: если «Индианаполис» начнет тонуть, то прежде, чем спасать себя, им следует поместить контейнер на плот и обеспечить его плавучесть. Чтобы сохранить полную секретность, старый крейсер шел в одиночку, без сопровождения других кораблей или самолетов.

Крейсеры не были предназначены для поиска подводных лодок – эта задача поручалась эсминцам. Более того, «Индианаполис» даже не имел гидролокатора, что делало его особенно уязвимым в случае скрытой атаки.

Нолан и Фурман не были специально обученными охранниками. Нолан был врачом, специалистом по радиологии, акушерству и гинекологии. Он поступил на военную службу в 1942 году и был завербован для участия в Манхэттенском проекте. В Лос-Аламосе Нолан создал госпиталь, где родились десятки детей, включая дочь Оппенгеймера. Со временем он занялся изучением воздействия радиации на здоровье человека.

Инженер Фурман, выпускник Принстона, тесно сотрудничал с генералом Гровсом и Пентагоном. Позднее Гровс назначил его руководителем внешней разведки Манхэттенского проекта. Он стал начальником службы, следившей за попытками нацистов создать атомную бомбу. Фурман координировал отчаянные шпионские операции по похищению немецких ученых и захвату складов с урановой рудой. Однажды в Бельгии диверсионная группа под его началом захватила 31 тонну урана. Под огнем немецких снайперов Фурман сумел благополучно доставить руду в порт и отправить ее в Соединенные Штаты.

Эта странная парочка встретилась в Лос-Аламосе 14 июля. По пути в Сан-Франциско они пережили несколько аварий, едва не закончившихся катастрофой. Недалеко от Альбукерке у автомобиля лопнула шина, его занесло на горной дороге, и они едва удержались над обрывом. После того как стало известно об успешном испытании атомной бомбы, напарники с грузом сырья для ее изготовления сели на «Индианаполис». По кораблю они расхаживали в форме офицеров армейской артиллерии, которая выдавала их с головой. Команда корабля быстро заподозрила неладное.

Когда кто-то из моряков поинтересовался у Нолана, снарядами какого калибра тот обычно стрелял, он не смог придумать ничего лучше, чем просто изобразить руками размер. Мореплавателем он тоже был неважным. Бо́льшую часть путешествия Нолан провел в каюте, страдая от морской болезни. Тем временем пятиметровый ящик, в котором перевозили взрыватель бомбы, был закреплен на палубе и находился под охраной вооруженных морских пехотинцев. Слухи о таинственном ящике быстро распространились по кораблю. Что там? Секретное оружие? Норман и Фурман были немногословны, а капитан Чарльз Маквэй III знал не больше своих матросов.

По окончании плавания «Индианаполис» бросил якорь в полумиле от острова Тиниан. Ящик переместили с палубы на десантное судно, а Нолан и Фурман, с трудом удерживая тяжелую канистру, спустились в поджидавшую их шлюпку. На берегу шлюпку уже встречали рабочие, готовые к приему спецгруза. Уран и взрыватель перенесли на берег и на грузовике отвезли в монтажный ангар, чтобы там поместить внутрь бомбы.

Вторая часть урановой начинки, так называемая пуля, которая должна была вызвать взрыв, на тот момент еще не прибыла. На Тиниан ее доставляли другим путем – на борту бомбардировщика B-29, вылетевшего с авиабазы ВВС Гамильтон в Калифорнии. Два других B-29 с плутонием для второй бомбы вылетели в это же время.

По завершении секретной миссии «Индианаполис» без прикрытия отправился на Филиппины, где собирали военные корабли для вторжения в Японию. Но крейсер туда так и не дошел. Через четыре дня после доставки урана «Индианаполис» атаковала японская подводная лодка, и он затонул в Тихом океане. Из 1200 спаслись только 317 моряков.

Тем временем Трумэн и другие лидеры были шокированы новостью: Черчилль проиграл всеобщие выборы. Человек, который провел Великобританию через самое тяжелое время, больше не был премьер-министром. Британское правительство отныне возглавлял Клемент Эттли. Узнав это, Сталин приостановил работу конференции на несколько дней.

Но, несмотря на перемены, Потсдамская декларация все же была опубликована. Японские лидеры предупреждались о том, что отказ от безоговорочной капитуляции приведет к их «неизбежному и полному уничтожению».

Конечно, японцам могло показаться, что это пустое бряцание оружием. Но Трумэн уже был готов сбросить атомную бомбу и превратить угрозы в кошмарную реальность.

Обратный отсчет:

8 дней

29 ИЮЛЯ 1945 г.

ТИНИАН

В предрассветных сумерках на краю взлетно-посадочной полосы северного летного поля выстроилась шеренга из пилотов, бортинженеров, штурманов и бомбардиров 509-й авиагруппы. Офицер разведки зычным голосом инструктировал их перед дневным заданием. Все цели – заводы по переработке нефти и фабрики – располагались на главных островах Японии. По словам офицера, ожидался зенитный огонь «от умеренного до слабого».

Роберт Льюис открыл выданную ему карту и протянул ее Ван Кирку. Их целью был промышленный комплекс в Корияме. На сегодняшнем задании Ван Кирк заменял его постоянного штурмана. «Дело рук Тиббетса, не иначе», – подумал Льюис с некоторой обидой.

Он попытался сосредоточиться на полученном задании, но мысли неуклонно возвращались к предстоящей секретной миссии. Без сомнения, в той команде будут Ван Кирк и Фереби, а не его ребята. Льюису это не нравилось.

Как и многие военные летчики, он был суеверным и ревностно защищал свою «территорию». Этот B-29 с бортовым номером 82 на фюзеляже был его самолетом. Льюису нравился рев его моторов, инжекторная система впрыска топлива, мягкое кресло. Он пилотировал эту модифицированную «суперкрепость» с тех пор, как она выкатилась из заводского ангара в Омахе. Он летал на ней в Уэндовер и на Тиниан, совершил немало тренировочных полетов и бомбардировок, и почти всегда с одним и тем же экипажем. Этот самолет обкатал он, а не Тиббетс. И некоторые из его ребят испытывали те же чувства.

Льюис ладил практически со всеми, но комфортнее всего чувствовал себя среди служащих рядового состава. Он «недопустимо сокращал дистанцию, чтобы быть одним из них», вспоминал Боб Кэрон, стрелок хвостового отсека. Когда Льюис проводил свободное время со своим экипажем, он мог запросто снять офицерскую куртку и напялить ее на кого-то из подчиненных.

С Ван Кирком и Фереби, старыми сослуживцами Тиббетса, дружба у Льюиса не заладилась. Ван Кирк это признавал. Временами Льюис увязывался за ними в увольнение, и тогда они проставлялись «двумя-тремя стаканчиками крепкого пойла, чтобы поскорее избавиться от него»[148]. Они считали, что Льюис был слишком дерзок, чтобы принимать верные командные решения.

Более того, Ван Кирк полагал, что после того, как Льюис слетал в самоволку домой на Рождество, Тиббетсу следовало отдать его под трибунал. Позже Ван Кирк скажет, что Льюис был «хорошим пилотом», но для выполнения секретного задания им нужен был настоящий командир.

Хотя Ван Кирк и не ладил с Льюисом, он понимал, что члены экипажа должны приспосабливаться друг к другу, что бы они ни думали. Любимый самолет Льюиса под номером 82 стоял на техобслуживании, поэтому в тот долгий день ему и Ван Кирку предстояло пилотировать бомбардировщик капитана Чарльза Суини. Его самолет носил скромное имя «Великий артист».

Инструктаж подошел к концу, экипажи развезли по машинам. Самолет Льюиса стоял в очереди на взлет четвертым, сразу за бомбардировщиком «Необычайный груз», который пилотировал майор Джеймс Хопкинс. Льюис сидел в кабине, смотрел, как начинают вращаться пропеллеры впереди стоящего самолета, как он выруливает на взлетно-посадочную полосу, и вдруг услышал громкий металлический скрежет. На его глазах, как в замедленной съемке, бомболюк «Необычайного груза» открылся и на полосу выпала 5-тонная бомба. Хопкинс остановил самолет.

Льюис затаил дыхание. В нескольких шагах от его B-29 лежала огромная бомба, которая, если взорвется, уничтожит все в радиусе сотен метров.

«Паршиво», – подумал Льюис.

Он не хотел, чтобы его экипаж охватила паника, и максимально спокойным голосом рассказывал своим ребятам о том, что происходит снаружи. По рации они услышали, как Хопкинс связывается с диспетчерской башней. Через минуту подъехали машины аварийной службы и скорая помощь.

Пожарные залили бомбу специальной пеной. Рабочие закатили под брюхо самолета кран-лебедку, наложили на бомбу хомуты, дюйм за дюймом приподняли ее и завели под нее платформу. После этого опасный груз отбуксировал небольшой трактор.

– Отбой, парни. Можете расслабиться, – прохрипел из динамика голос диспетчера.

Но Льюис прорычал в характерной для него манере:

– Какого черта! Мы получили задание и должны взлетать!

Через несколько минут Льюис и его люди уже летели в сторону Кориямы. Дорога туда и обратно заняла 13 часов. Обошлось без потерь, повреждений и травм, но все порядком вымотались. На летном поле их встречал Тиббетс. Льюиса он поприветствовал особо.

Тиббетс только что вернулся с Гуама, где вместе с высшим офицерским составом поздравил генерала Карла Спаатса со вступлением в должность командующего Стратегическими военно-воздушными силами США на Тихом океане. Спаатсу предстояло взять на себя руководство продолжающимися бомбардировками Японии и, что более важно, провести операцию с атомной бомбой. Тиббетс знал Спаатса еще по Европе – он летал под его началом на дневные задания. Именно Спаатс назначил Тиббетса пилотом, когда высшему командованию потребовалось совершить безопасный полет в зону военных действий.

Тиббетс уже знал об утреннем инциденте на аэродроме. Он выразил Льюису благодарность за проявленную выдержку. Но Льюис не стал тратить время на разговоры, а сразу насел на Тиббетса с требованием подключить его вместе с экипажем к выполнению предстоящей секретной операции.

– Мои люди – это лучшее, что у вас есть, – сказал Льюис.

Тиббетс не стал возражать. Он внимательно посмотрел Льюису в глаза и сказал:

– На это задание полетишь ты[149].

Это был первый раз, когда Тиббетс завел речь о возможном составе исторического экипажа. Льюис покраснел. В тот момент он решил, что Тиббетс назначает его, Льюиса, пилотом судьбоносного B-29. Он был в полном восторге от того, что наконец-то вернул себе расположение Тиббетса, как это было во времена переподготовки на B-29. Тогда они частенько подшучивали друг над другом. Тиббетс описывал Льюиса той поры как «молодого, буйного и холостого» парня, который всякий раз на месте новой дислокации спешил туда, «где поярче огни, в поисках молоденьких девушек».

Как-то раз Тиббетс назвал Льюиса «молодым бычком»[150]. Льюис попросил объясниться. На это Тиббетс рассказал ему анекдот. Два быка, старый и молодой, провели целую зиму в хлеву. Весной фермер выпустил их в поле, на краю которого паслось целое стадо телочек. Молодой бычок тут же распалился не на шутку:

– Бежим скорее, поймаем и трахнем какую-нибудь!

Но старый и мудрый бык остудил его пыл:

– Сынок, лучше подойдем по-тихому, не спеша, и трахнем их всех.

Льюис рассмеялся и с тех пор называл Тиббетса «старым быком». По крайней мере, до тех пор, пока они не прибыли на Тиниан.

Но в тот день, вернувшись с задания, Льюис ошибся. Он слышал только то, что хотел услышать. Тиббетс даже и не думал доверять Льюису управление самолетом. Да, он включил его в экипаж, но тому предстояло лететь вторым пилотом. Кто же займет командирское кресло – такой вопрос перед Тиббетсом не стоял.

Обратный отсчет:

6 дней

31 ИЮЛЯ 1945 г.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Президент Трумэн отсутствовал в Вашингтоне уже 25 дней. Все это время он хотел только одного: поскорее выбраться из Потсдама и вернуться домой. Он точно не знал, что для него хуже: эмоциональное истощение или политическое разочарование.

Он позвонил Бесс по трансатлантической линии, и этот разговор заставил его «еще сильнее тосковать по дому». Матери и сестре в Миссури он написал: «Ну вот и еще одна неделя прошла, а я все еще в этой богом забытой стране»[151].

Однажды вечером, после очередного бесплодного заседания конференции, когда кортеж Трумэна выезжал из дворца, один из офицеров армейского отдела по связям с общественностью напросился к президенту в машину. Когда они вдвоем оказались на заднем сиденье, полковник обратился к нему:

– Господин президент, послушайте, я знаю, что вы здесь без жены. Если вам понадобится что-нибудь… ну, вы понимаете… буду рад организовать это для вас.

– Прекратите! Больше ни слова, – резко оборвал его президент. – Я люблю свою жену. Она и есть моя возлюбленная. Я не хочу иметь дела с подобными вещами. И я не желаю, чтобы вы когда-либо произнесли еще что-то в этом роде.

Остаток пути до «Белого домика» Трумэн и полковник провели в молчании.

Развитие событий в мире мало способствовало улучшению настроения президента. 26 июля, когда китайцы наконец прислали свое согласие, Соединенные Штаты опубликовали Потсдамскую декларацию, в которой потребовали «безоговорочной капитуляции» Японии. В частности в ней говорилось следующее: «Для Японии настало время решить, будет ли она и дальше оставаться под контролем своенравных, милитаристски настроенных руководителей, неразумные планы которых поставили японскую империю на грань уничтожения, или же она пойдет по пути разума».

В дополнение к обычным методам Соединенные Штаты передали врагу сообщение, разбросав над местами скопления людей по всей территории Японии 600 тыс. листовок.

Токийские чиновники отмалчивались два дня. Наконец 28 июля премьер-министр Кантаро Судзуки заявил, что его правительство не считает декларацию «имеющей большое значение».

– Мы должны «мокусацу» ее, – сказал он.

Это японское слово буквально означает «убить молчанием». Власти Японии, сами того не осознавая, пренебрегли последней возможностью избежать яростного возмездия.

Более того, они продемонстрировали решимость к продолжению войны. Вскоре за этим последовала новая волна атак самоубийц-камикадзе на американские корабли. Один из их самолетов врезался в «Каллаган» – эсминец, который стал последним затонувшим судном этой войны. Все 48 человек, находившиеся на его борту, погибли.

28 июля произошло еще одно событие. В Германию вернулся новый британский премьер-министр, невзрачный Клемент Эттли. Гарри Трумэн и все в его команде были поражены тем, что народ Британии отверг Черчилля, «английского бульдога», который вдохновил соотечественников на борьбу и в конечном счете привел страну к победе.

Преемник Черчилля не произвел впечатления на Трумэна. Своей дочери Маргарет он написал так: «Мистер Эттли не настолько проницателен, как старый толстяк Уинстон, а мистер [Эрнест] Бевин изъясняется слишком высокопарно для министра иностранных дел». И добавил в подтверждение своих слов: «Мне действительно нравился старина Черчилль… а эти двое – просто зануды».

Но сегодня, 31 июля, после завершения Потсдамской конференции, Трумэн думал прежде всего о том, что произойдет вскоре на Тихом океане. Утром, в 7:48, его разбудили еще одной телеграммой из Вашингтона с грифом «совершенно секретно».

«Проект Гровса (S-1) настолько опережает график, что теперь необходимо ваше утверждение пресс-релиза не позднее среды, 1 августа».

Речь шла о заявлении для прессы, над которым команда американских советников работала несколько недель. Это было первое официальное уведомление мира о том, что Соединенные Штаты создали атомную бомбу, а теперь впервые использовали ее в качестве оружия на войне.

Президент взял карандаш и написал на обороте телеграммы: «Предложения одобрены. Издавайте пресс-релиз, когда будете готовы, но не раньше 2 августа. ГСТ». Он хотел уехать подальше от Потсдама и Сталина до того, как сбросят бомбу.

В письме горячо любимой жене Трумэн сообщил о планах своего возвращения через Англию: «Я буду так рад увидеть тебя и Белый дом, где я хотя бы в постели смогу побыть без присмотра. Поцелуй мою девочку [Маргарет]. Люблю и еще раз люблю. Гарри. P. S. В Плимуте меня ждет обед с Лаймовым королем»[152].

Обратный отсчет:

5 дней

1 АВГУСТА 1945 г.

ТИНИАН

После завтрака Тиббетс вернулся в свой кабинет, запер дверь и уселся за стол. «Малыш», как его нарекли создатели, был практически собран, за исключением двух небольших кусков урана, хранившихся на складе боеприпасов здесь же на острове. Уран должны были поместить внутрь бомбы прямо перед тем, как ее загрузят в самолет.

Точная дата удара все еще была неизвестна. Говорили только, что после 3 августа. Но уже настало время, чтобы сделать следующий шаг. Тиббетс положил перед собой несколько листов бумаги, взял ручку и начал составлять документ высшей степени секретности, который обдумывал не одну неделю: оперативный план первой в истории атомной бомбардировки.

Тиббетс опирался на свой опыт боевого летчика и командира элитной эскадрильи. Он знал, на что способны его люди. Спрашивал он с них строго, и это выявляло их лучшие качества. Многое из того, что их ожидало впереди, оставалось неясным, – например, никто не был до конца уверен, что бомба сработает в боевых условиях, – однако он не сомневался, что его ребята все сделают безупречно.

Для выполнения миссии требовалось семь бомбардировщиков B-29. Высшее начальство дало целям приоритет в следующем порядке: Хиросима, Кокура, Ниигата. Тиббетс поведет ударный самолет и сбросит бомбу исходя из погодных условий. Было решено не полагаться на зыбкие долгосрочные прогнозы военных метеорологов, а выслать вперед три самолета, с которых сообщат о текущих метеоусловиях над всеми тремя целями. Информацию передадут на самолет Тиббетса. Если над Хиросимой погодные условия будут неважными, он сменит курс и направится в сторону Кокуры или Ниигаты.

Пятый, запасной, B-29 будет стоять на Иводзиме. Если у самолета с бомбой на борту возникнут технические неисправности, его посадят на Иводзиме, а бомбу перенесут в запасной бомбардировщик, на котором Тиббетс продолжит выполнение миссии.

Еще два B-29 будут сопровождать Тиббетса к цели. Их функция – не защита, а наблюдение. На одном будет оборудование для измерения силы взрыва, на другом – съемочная аппаратура для фотоотчета. Незадолго до сброса бомбы самолеты сопровождения отстанут и пропустят Тиббетса вперед. В итоге над Хиросимой его самолет появится в одиночку, чтобы застать японцев врасплох. Риск быть застигнутыми в воздухе, конечно, был, но Тиббетс знал, что у Японии осталось совсем немного самолетов и летчиков.

Закончив составлять оперативный план, Тиббетс вложил его в конверт, чтобы отправить спецрейсом командованию на Гуам.

Следующей задачей, стоявшей перед полковником, был выбор самолетов, которые отправятся на задание вместе с ним. Это не заняло много времени. Для метеоразведки он отобрал три B-29, каждый, как полагается, со своим именем: «Стрит-флеш», «Джаббит III» и «Фул-хаус». «Большой переполох» стал запасным самолетом на Иводзиме, «Великому артисту» предстояло везти научное оборудование, а «Неизбежному злу» – фотоаппаратуру. Каждый самолет был укомплектован высококлассным экипажем. Тиббетсу осталось сделать последнее – решить, кто полетит с ним на безымянном ударном самолете под номером 82.

И вновь выбор был очевиден. Тиббетс уже понимал, кто ему нужен. Большинство из тех, кого он отобрал, были кадровыми военными – парнями, которые летали вместе с ним еще в Уэндовере. Само собой, Ван Кирк и Фереби. Одного Тиббетс считал лучшим штурманом, другого – лучшим бомбардиром в армии. Джейкоб Безер, специалист по обнаружению вражеских радаров и противодействию им, наконец-то отправится на первое боевое задание. Так же как и капитан Уильям «Дик» Парсонс, флотский эксперт по вооружению и артиллерист. Уроженец Эванстона, штат Иллинойс, он работал над бомбой в Лос-Аламосе с самого начала проекта. С ним полетит и его помощник, второй лейтенант Моррис Джеппсон из Карсон-Сити, штат Невада, специалист по атомной бомбе.

Сержант Боб Кэрон, стрелок хвостового отсека из Бруклина, был одним из фаворитов Тиббетса. Они познакомились еще на испытаниях B-29. Кэрон никогда не садился в самолет без своей счастливой бейсболки «Бруклин Доджерс». В случае непредвиденной атаки над Хиросимой их смог бы защитить только он.

Весь экипаж Тиббетса насчитывал 12 человек. В него вошли только те, кто точно мог справиться со своей работой в критической ситуации. Одни были молчаливы, другие общительны, но всех объединяло одно общее качество – уверенность в себе. На должность бортинженера он выбрал сержанта Уайетта Дюзенбери из Лансинга, штат Мичиган, – непревзойденного игрока в покер, который так хорошо разбирался в двигателях B-29, что экипаж начал называть их «моторами Дюза». Его помощником стал Роберт Шумард из Детройта. При росте 193 см он был выше всех членов экипажа, включая своих лучших друзей – рядового Ричарда «Джуниора» Нельсона, радиста из Лос-Анджелеса, и сержанта Джозефа Стиборика из Тайлера, штат Техас, который в качестве оператора радара должен был вести наблюдение за вражескими самолетами. В экипаже была представлена вся география Соединенных Штатов: оба побережья, Средний Запад и Юг.

Тиббетс разослал сообщения офицерам, приказывая им по очереди явиться на инструктаж. Первым пришел Чарльз Перри – он заведовал столовой. К нему у Тиббетса была только одна просьба: требовался «достаточный запас ананасовых оладий начиная с 3 августа»[153]. Эти оладьи были любимым лакомством Тиббетса, и всякий раз перед вылетом на задание он съедал несколько порций. Таков был его суеверный ритуал, и он не хотел сглазить миссию.

Когда пришел капитан Чарльз Суини, Тиббетс поставил его в известность, что «Великий артист» станет летающей фотолабораторией. Следующим был капитан Клод Эзерли, который узнал, что в его «Стрит-флеш» загрузят научную аппаратуру. Тиббетсу нравился Эзерли: он был отличным пилотом, хотя и слегка непредсказуемым. В ходе налета на Токио цель, порученная Эзерли, оказалась скрыта облаками. Вместо того чтобы повернуть назад, он вдруг решил сбросить бомбу на дворец императора Хирохито. Вдобавок к плохой видимости, никто точно не знал, где находится дворец Хирохито, и бомба в цель не попала.

Однако если бы финт все-таки удался, это могло повлечь за собой стратегический провал. Хирохито считался более умеренным, чем его военачальники. К тому же японцы поклонялись ему как божеству, и если бы император погиб, то они могли бы вообще никогда не сдаться, даже после атомной бомбардировки. Когда Тиббетс узнал об этой выходке, он устроил Эзерли «разнос в самых непристойных выражениях», которые тот когда-либо слышал.

К концу дня каждый знал свое задание. Тиббетс выбрал Льюиса вторым пилотом, несмотря на их напряженные отношения. Он считал его «компетентным и заслуживающим доверия»[154], но, в отличие от других, сообщил ему о своем решении не сразу. Тиббетсу казалось, что назначение Льюиса на роль второго пилота «само собой разумеется» и ему не нужно специально вызывать его.

Однако у Льюиса были свои предположения на этот счет. И когда вдруг выяснилось, что он займет место второго пилота, а не первого, душа его оказалась уязвлена. И рана эта останется с ним на всю жизнь.

Обратный отсчет:

4 дня

2 АВГУСТА 1945 г.

ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Проснувшись, Гарри Трумэн почувствовал облегчение. Пора было отправляться домой. Он провел в предместье Берлина, который называл не иначе как «этот ужасный город», 17 дней. Потсдамская конференция завершилась накануне вечером. Для него она стала большим разочарованием.

Сталин заблокировал предложения Трумэна и Черчилля, а затем и Эттли, почти по всем пунктам. Он сохранит за собой все завоевания Красной Армии в Восточной Европе и Германии. Авторитарные правительства, учрежденные им в этих странах, останутся на своих местах. Германия будет разделена, а ее столица Берлин окажется в глубине советского сектора.

Спустя годы президент признал, что в Потсдаме был «невинным идеалистом». Он назвал Сталина «отъявленным русским диктатором» и добавил постскриптум: «А ведь мне еще понравился этот сукин сын»[155].

Начальник штаба Трумэна, адмирал Леги, дал верную оценку новому балансу сил: «Влияние Советского Союза в Европе того времени оказалось неоспоримым и всемогущим… Одним из факторов этого стал упадок мощи Британской империи… Двумя крупными державами в мире неизбежно становились Советский Союз и Соединенные Штаты».

Леги сделал следующий вывод: «Потсдам привлек внимание всего мира к борьбе двух великих идей: англо-саксонских демократических принципов управления и агрессивной, экспансионистской тактики полицейского государства сталинской России. Это стало началом "холодной войны"».

Тем не менее Трумэн получил от Потсдама то, чего он больше всего хотел еще до начала конференции: обязательство Сталина начать войну против Японии в августе. Удовлетворенность президента этим достижением ясно показывала, что он продолжал сомневаться: сработает ли атомная бомба в реальной ситуации, а если сработает, то заставит ли это японцев капитулировать? Обещание Сталина дало Трумэну эффективный запасной план войны на Тихом океане.

В 7:15 утра 2 августа президентский кортеж покинул территорию «Белого домика» в Бабельсберге. В 8:05 самолет президента «Священная корова» поднялся в воздух и взял курс на Плимут. Трумэн попросил не устраивать на аэродроме никаких прощальных церемоний. Полетев в Англию вместо того, чтобы пересечь Ла-Манш на корабле, он сократил себе обратный путь в Соединенные Штаты на два дня.

Но прежде, чем взойти на палубу корабля ВМС США «Огаста» и отправиться домой, он разделил обед с «Лаймовым королем».

– Добро пожаловать в мою страну, – приветствовал Трумэна Георг VI на борту линейного крейсера «Ринаун» Королевского военно-морского флота.

Президенту были оказаны воинские почести: тысячи британских и американских солдат выстроились по стойке смирно.

После торжественной встречи Трумэна провели в королевскую каюту. Георг хотел знать все о событиях Потсдамской конференции и о «нашем новом ужасающем взрыве».

При этих словах король достал меч, который подарила сэру Фрэнсису Дрейку королева Елизавета, и, демонстрируя его, помахал клинком перед Трумэном. «Это было мощное оружие, – вспоминал Трумэн, – но король сказал, что оно как следует не сбалансировано».

За обедом, в меню которого входили «суп, рыба, отбивные из молодого барашка, горошек, картофель и мороженое с шоколадным соусом», два лидера «говорили почти обо всем и ни о чем конкретно». Однако Трумэн обнаружил, что король информирован на удивление хорошо.

Георг заговорил об атомной бомбе и стал обсуждать ее во всех подробностях. Его особенно интересовали долгосрочные возможности использования атомной энергии в мирных целях. В числе приглашенных за столом сидел адмирал Леги, который опять усомнился в том, что бомба сработает.

– Не думаю, что она будет настолько эффективной, как все ожидают, – сказал он. – По мне, так это больше похоже на профессорские мечтания.

– Адмирал, а вы бы не хотели заключить небольшое пари? – предложил король, придерживающийся на этот счет иного мнения[156].

После обеда Георг проводил президента на «Огасту». Трумэн записал в дневнике, что король провел смотр караула, прошелся вдоль строя моряков, «пригубил виски Haig & Haig, расписался в корабельной гостевой книге, взял по автографу для каждой из своих дочерей и королевы и после соблюдения некоторых формальностей отбыл на свой корабль».

Крейсер «Огаста» отчалил, и мысли президента вернулись к бомбе. ВВС США сбросят ее, когда корабль будет плыть посреди Атлантики. На борту крейсера находились несколько репортеров из президентского пула, которые во время плавания были оторваны от мира и не имели возможности пересылать новости. Поэтому Трумэн принял решение собрать их и рассказать об истории Манхэттенского проекта и о неизбежном применении оружия. Мерриман Смит, легендарный репортер United Press, так описал эту встречу: «Трумэн был рад тому, что мы располагали оружием, которое приблизит конец войны. Но он был встревожен самим фактом разработки такого чудовищного средства разрушения»[157].

Смит и другие журналисты испытали волнение и разочарование одновременно. «Это была самая крупная новость с момента изобретения пороха. Но что нам было с ней делать? Ничего. Просто сидеть и ждать».

ГУАМ

Тиббетс и Фереби склонились над огромным снимком Хиросимы, который был сделан с воздуха и теперь лежал на картографическом столе. Они могли разглядеть каждую деталь: улицы, реки и прочие ориентиры. Им и раньше не раз доводилось изучать карты городов, но здесь можно было увидеть все в более высоком разрешении. Они искали оптимальную мишень для бомбы.

Вскоре после того, как Тиббетс отправил свой план операции Лемею, его и Фереби вызвали в штаб-квартиру генерала на Гуаме. Генерал сообщил им, что при выборе цели необходимо учесть слишком много деталей, чтобы обсуждать это на бумаге. Сейчас, в своем кабинете, Лемей согласился с тем, что Хиросима – это правильный выбор. Там находились тысячи японских военных, а на заводах города все еще производили оружие. Пока они изучали фотографию и обсуждали примечательные детали, Лемей пригласил полковника Уильяма Бланшара и предложил присоединиться к ним.

Тиббетс и Фереби недолюбливали Бланшара: тот пытался копать под 509-ю авиагруппу и сорвать ее участие в атомной бомбардировке, чтобы отправить вместо нее одну из своих эскадрилий. Но сейчас для пререканий не было времени. У Лемея возник непростой технический вопрос.

План предусматривал падение бомбы на город с высоты 9,5 км. Но не окажется ли проблемой боковой ветер? Достаточно сильный его порыв может сбить бомбу с курса.

Бланшар с этим согласился. Он предположил, что самолету лучше лететь по ветру. Если ветер дует по ходу движения, это уменьшает риск непопадания в цель.

Но Тиббетс считал иначе. Он сказал, что, судя по его личному опыту, движение против ветра снижает воздействие боковых порывов, и это даст бомбардиру больше шансов для точного удара.

– Наша главная задача – поразить цель, – сказал Фереби. – Мы отправляемся туда, чтобы сбросить бомбу, а не за тем, чтобы осторожничать[158].

Военные вновь погрузились в молчание и уткнулись в карту. Перед ними было детальное изображение города, через который, лавируя между домами и фабриками, протекала река Ота. В нескольких местах ее пересекали мосты, разделявшие Хиросиму на сектора.

– Итак, где будет точка прицеливания? – спросил Лемей бомбардира Фереби.

Фереби, не раздумывая, ткнул пальцем в мост Айой посреди карты. Мост был хорошо заметен, поскольку центральная опора придавала ему Т-образную форму на фоне черной воды. Лемей и Тиббетс согласно кивнули.

– Это лучшая точка прицеливания из всех, что я повидал на этой чертовой войне, – сказал бомбардир[159].

На этом встреча закончилась, и Тиббетс с Фереби сразу отправились обратно на Тиниан, гадая относительно даты атаки. Ответ они получат еще до того, как закончится этот день.

Обратный отсчет:

3 дня

3 АВГУСТА 1945 г.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Дрейпер Кауфман сидел в коридоре Пентагона в ожидании, когда его вызовут, и теребил пуговицы на рукавах. Недавно их опять пришлось переставлять. За последние пару месяцев он скинул не меньше 20 кг, и его жена несколько раз подгоняла ставшие слишком просторными форменные брюки и рубашки.

Кауфман прибыл сюда, чтобы передать адмиралу Рэндаллу Джейкобсу, начальнику Главного управления личного состава ВМС, запечатанный конверт. Командир Кауфмана, адмирал Ричмонд Тернер, сообщил ему на организационном заседании в Маниле только то, что это крайне важное письмо. Кауфман понятия не имел, что там в конверте и почему курьером выбрали именно его. Он уже и так неделю торчал в Вашингтоне, посещая всевозможные заседания, так что черт бы с этим письмом. И все же это было довольно странно. Если бы сообщение в письме было действительно таким уж важным, Тернер бы просто позвонил Джейкобсу или отправил ему телеграмму.

Но сейчас это уже не имело значения. Кауфман был здесь, и скоро он вручит конверт Джейкобсу, возможно, немного поговорит с адмиралом, а затем отправится на очередное заседание. В Пентагоне они шли сейчас безостановочно, поскольку войска готовились к крупнейшей военной операции в истории США под кодовым названием «Олимпик». Это было не что иное, как первый этап вторжения в Японию. О подробностях операции и о том, какую роль отвели ему, Кауфман узнал в июне, на Филиппинах.

Крупное наступление начнется 1 ноября, а его целью станет Кюсю – самый южный из главных островов Японии. Этот остров – одна из немногих территорий, на которые может быть высажен десант. Вторжение на Кюсю будет представлять собой одновременную высадку на трех разных пляжах. Кауфман назначен руководить одним из таких десантов. Как только плацдармы будут завоеваны, американские войска продолжат наступление вглубь острова. Будут оперативно развернуты авиабазы и доставлено подкрепление для второго, более масштабного наступления – операции «Коронет». Эта вторая операция предусматривает высадку на Хонсю – самый большой остров Японии, на котором расположен Токио.

Начало операции «Коронет» было назначено на 1 марта 1946 года. Похоже, воевать предстояло еще долго.

Генерал Макартур предсказывал, что нападение на Японию приведет к самым кровопролитным сражениям в мировой истории. Он считал, что первые плацдармы на Кюсю могут обойтись Америке в 50 тыс. жизней. Прогнозы сильно различались, но, согласно планам военных, в ходе одной только операции «Олимпик» могли погибнуть до 450 тыс. американских солдат и моряков. Последние годы войны показали, что чем ближе подходила линия фронта к Японии, тем более жестоким и фанатичным становился враг. Гражданское население могло отступить вглубь страны и вести партизанскую войну годами после того, как правительство капитулирует. «Сколько еще американцев должно погибнуть в Японии?» – думал Кауфман.

Сейчас он наслаждался каждым мгновением своей поездки в Вашингтон. Он был счастлив побыть дома с женой Пегги, искренне радовался встречам с друзьями и семьей. Он будто увидел их всех по-новому и чувствовал, что они стали ближе ему, чем раньше. Впервые он испытывал пессимизм, когда думал о предстоящей миссии и о своих водолазах. Вероятно, этот его приезд – последний. Он пытался отделаться от тягостного чувства, но оно не проходило.

Кауфман услышал свою фамилию и вошел в кабинет адмирала Джейкобса. Он отдал честь и вручил конверт. Джейкобс прочитал письмо Тернера, затем взглянул на Кауфмана и сказал:

– Вы уходите в двухнедельный отпуск. Прямо сейчас. Это приказ[160].

Кауфман был огорошен. Он и без того провел в Вашингтоне уже неделю, так почему ему еще и предоставляют отпуск?

Поразмыслив, он пришел к выводу, что это проделки Тернера. Последнее время Кауфман был колоссально загружен. Он разрывался между Оушенсайдом, где готовил своих людей к операции, и Филиппинами, где помогал командованию в доработке планов массивного вторжения. Работая на износ, он забывал поесть и потерял счет времени. Держался при этом он неплохо, но похудел до 56 кг.

Тернер, командующий силами морских десантников США на Тихом океане, заметил это. Несколько недель назад, когда отощавший Кауфман прибыл на совещание планировщиков, Тернера поразил его изможденный вид. Кауфман был одним из самых изобретательных командиров в штабе, и Тернер собирался задействовать его в ближайшие месяцы. Нужно было что-то предпринять.

Тернер был человеком суровым. Он никогда не проявлял сердечности или эмоций, но Кауфман понял, что за этим «трюком» Тернера стоит милосердие. Ему подарили две недели отдыха, чтобы он мог оценить заботу адмирала.

Кауфман почувствовал прилив благодарности. Теперь он сможет кое-куда съездить, завершить незаконченные дела и со всеми попрощаться. Он понимал, что должен по максимуму использовать этот отпуск. Его время неотвратимо близилось. Через две недели он уедет, чтобы занять свое место в первых рядах вторжения, и вернуться живым он уже не надеялся.

Обратный отсчет:

2 дня

4 АВГУСТА 1945 г.

ХИРОСИМА

Хидэко Тамура была умной и храброй девочкой. И очень своенравной. Она добилась того, чего хотела. Вместе со своей подругой Миёси она стояла сейчас на верхней площадке длинной лестницы и смотрела на улицу далеко внизу. Девочки ждали своих спасительниц.

– Уже поздно, – сказала Миёси. – Они не приедут[161].

– Я знаю, что приедут, – ответила Хидэко. – Я точно знаю. Я это чувствую.

– Они бы уже приехали, – жалобно произнесла Миёси.

Вот уже несколько месяцев Хидэко и ее подруга жили в этой глухомани, посещая школу при храме. Конечно, возвращаться в Хиросиму было опасно. Американские самолеты вовсю бомбили японские города. В результате этих бомбежек были убиты и ранены сотни тысяч простых людей. Хидэко помнила, как мама, читая газету, плакала при виде фотографий горящего Токио. Все понимали, что удар по их городу – это всего лишь вопрос времени.

В свои десять лет Хидэко еще не до конца осознавала опасность. В городе, заслышав сигнал учебной тревоги, она вместе со всеми бежала к ближайшему убежищу. Но самолеты так и не прилетали.

Хидэко хотела всего-навсего того же, что и американский президент, пересекавший на корабле океан в другой части света, – вернуться домой.

После долгих стараний ей все-таки удалось сообщить маме, что она больна и несчастна. Школьные учителя читали письма, которые дети отправляли родителям. Писать о нехватке еды и воды, а также о тяжелом принудительном труде на благо империи категорически запрещалось. Но однажды Хидэко придумала план: они с Миёси написали «настоящие письма без цензуры», а затем спустились по длинной лестнице в деревню и отправили их через почтовое отделение.

Вскоре девочки узнали, что матери собираются их забрать. Несмотря на войну, они вернутся домой! Близилось время обеда, но они не ощущали голода, продолжая всматриваться в надежде увидеть своих мам. И вот этот момент настал. Две женщины наконец показались из-за угла, и дочери с визгом бросились вниз по лестнице. Хидэко и Миёси прижались к своим мамам и заплакали от радости.

Как только утихли первые восторги и девочки собрали свои вещи, матери вдруг заговорили о том, чтобы снять комнату и ненадолго остаться в этом тихом городке.

– Каждую ночь в Хиросиме идут воздушные налеты, – сказала Кимико. – А здесь мы хотя бы сможем выспаться как следует[162].

Хидэко и Миёси возмутила эта идея. Им так хотелось уехать, что они принялись протестовать.

– Мы больше не можем тут оставаться, – уговаривала маму Хидэко. – Нужно ехать домой прямо сейчас.

В конце концов девочки согласились поехать следующим утром, 5 августа, в воскресенье. Им предстояло совершить долгую поездку обратно в Хиросиму. Впервые за последние месяцы Хидэко и Миёси были счастливы. Скоро они увидят родных и друзей. Об опасности, которая поджидала их в городе, они даже не вспоминали. Нет, все, о чем они могли сейчас думать, – это то, как будут спать в своих кроватках, играть во дворе; словом, продолжать прежнюю жизнь с того места, на котором она прервалась. Нужно было просто дождаться рассвета.

ТИНИАН

Они только что приземлились после короткого пробного полета, но Джордж Кэрон почувствовал, как вспотел в своем летном костюме. Солнце стояло высоко, тропический воздух был пропитан влагой. Кэрон знал, что попахивает от него не очень, но сказать ему об этом все равно было некому. Да, иногда управлять хвостовой турелью в одиночку не так уж плохо.

Кэрон снял свою бейсболку «Доджерс» и вытер лоб рукавом.

– В три часа на инструктаж, – бросил ему кто-то. – И прихвати удостоверение.

Похоже, намечалось что-то важное. Возможно, что и то самое.

На инструктаж были вызваны только семь экипажей. Кэрон почувствовал себя избранным. Его переполняли надежды. Может быть, сегодня он наконец узнает, в чем состоит секретная миссия, к которой его готовят уже десять месяцев – с тех пор, как он прибыл на Уэндовер.

Кэрон пересек бетонированную площадку перед ангаром и увидел, что штабной модуль, в котором назначен инструктаж, оцеплен морскими пехотинцами с винтовками M1 наперевес. Парни из военной полиции проверяли удостоверения личности. Внутри длинного узкого помещения с низким потолком и тусклым освещением были расставлены скамейки. Перед ними над неким подобием кафедры висел большой белый экран. Напряжение было просто разлито в воздухе. Люди набились плотно, все переговаривались вполголоса.

Офицеры разведки вывесили на двух меловых досках увеличенные аэрофотоснимки городов. На стенах модуля были закреплены предупреждающие таблички: «Неосторожный разговор может стоить жизни».

Кэрон уселся в последнем ряду, надеясь, что за ним уже никого не будет. Он сдвинул бейсболку на затылок, а когда показался старший офицер, и вовсе снял ее. Свободная форма одежды была нарушением устава, за это могли и наказать. Глубоко вздохнув, он потер козырек своей счастливой бейсболки. Он носил ее практически не снимая, даже на боевых вылетах, когда экипаж обязан был надевать летные кепки.

Бейсболка пришла по почте в апреле прямо из главного офиса «Бруклин Доджерс». Незадолго до этого Кэрон написал Бранчу Рики, президенту и генеральному менеджеру команды: «Слыхал я, что клубы высшей лиги высылают свои кепки боевым экипажам, и вот стало мне интересно… может ли наш экипаж получить таковые от лучшего клуба лиги – от "Доджерс"»[163].

Рики не ответил, но отозвался его помощник, Боб Финч. Он написал, что ни одной свободной бейсболки у них не осталось, поэтому слать им нечего. Тем не менее Кэрон письменно поблагодарил Финча за ответ: «Огорчительно, конечно, что не смогу ее получить, но вполне понимаю, как вам сложно пойти навстречу всем подобным просьбам, которых вы, без сомнения, получаете в избытке. Один из наших ребят посоветовал мне написать в другой клуб, но будь я проклят, если сделаю это. Хоть сам я и не был дома уже три года и ни одной игры «Доджерс» за все это время не видел, но мое место на трибуне держит младшая сестра – она болеет вместо меня»[164].

Финча так растрогало это письмо, что он все-таки нашел лишнюю бейсболку и выслал Кэрону, сопроводив ее запиской: «Всякий, кто способен написать такое письмо, несмотря на разочарование, вызванное отказом, заслуживает всего самого лучшего на свете. Надеюсь, когда-нибудь вы прогуляетесь в этой бейсболке по главной улице Токио»[165].

Последняя строчка вызвала у Кэрона улыбку. Токио волновал его меньше всего. Он предпочел бы прогуляться в новой бейсболке по Флэтбуш-авеню со своей женой Кей и их маленькой дочкой. Он сильно тосковал по Нью-Йорку. Возможно, сегодняшний инструктаж станет поворотной точкой этой долгой дороги домой. Во всяком случае, он на это надеялся.

Вскоре появился Льюис с красным от гнева лицом. Сегодня он был вынужден объяснять своим людям – штурману и бомбардиру, что секретная миссия пройдет без их участия, и сразу вслед за этим отправился в сложнейший тренировочный полет вместе с Ван Кирком и Фереби. Это было мучительно. В груди у него до сих пор ныло с того момента, когда ему пришлось сказать своим парням, что их просто «подвинули»: Ван Кирк и Фереби были «мальчиками Тиббетса». Льюис понимал, как тяжело сейчас на сердце у всего экипажа. В довершение он и сам только что узнал, что не будет пилотировать ударный самолет, а полетит вторым пилотом.

Вперед вышли капитан Парсонс, его помощник, второй лейтенант Джеппсон, и группа технических специалистов. Парсонс достал из портфеля бобину с кинопленкой и передал ее одному из техников. Тот заправил пленку в проектор и нацелил его на белый экран.

Парсонс тщательно готовился к этому докладу. Он должен был рассказать о бомбе так, чтобы не вдаваться в детали. Те, кому надо, узнают о них позднее, а сейчас было важно объяснить экипажам, что будет представлять для них опасность.

Ровно в 15:00 к собравшимся вышел Тиббетс. Его форма была идеально выглажена и сидела на нем как влитая. Шепот в зале моментально стих.

– Вот и настал момент, – произнес он. – Совсем недавно наши успешно испытали новое оружие, которое мы собираемся применить. У нас есть приказ сбросить его на врага[166].

Сверяясь с текстом приказа, Тиббетс перечислил намеченные цели. Никто не удивился, узнав, что секретный боезаряд сбросит B-29 под номером 82. Ведь это был бомбардировщик самого Тиббетса.

Затем слово взял Парсонс и сразу перешел к делу.

– Бомба, которую вам предстоит сбросить, – это нечто совершенно новое в военной истории, – сказал он. – Это самая мощная бомба из всех, которые когда-либо были созданы. Мы думаем, что она уничтожит почти все в радиусе 5 км.

Летчики зашумели. Кэрон даже подумал: не ослышался ли он?

Парсонс ни разу так и не использовал словосочетание «атомная бомба», но он зачитал им еще не опубликованную статью о Манхэттенском проекте для «Ридерз Дайджест». Местами она казалась научной фантастикой, местами – комиксом. Парсонс кивнул технику возле проектора, аппарат включился, однако тут же начал фырчать, а пленка запуталась и остановилась. Техник что-то поправил, но и это не помогло: перфорация вновь соскочила с шестеренок и машина принялась жевать целлулоид. Собравшиеся разразились смехом: техник по работе с самым сложным в мире оружием не смог совладать с обычным кинопроектором.

Но Парсонс был невозмутим. Он велел остановить проектор и стал словами описывать зафиксированные на пленке кадры испытания нового оружия.

– Вспышку в момент взрыва было видно на расстоянии более шестнадцати километров, – начал Парсонс. – Солдата в трех километрах от эпицентра свалило с ног взрывной волной. Другой солдат на расстоянии более восьми километров от взрыва временно ослеп. Девушка из города, расположенного за много километров, которая всю жизнь была слепой, увидела вспышку. Сам взрыв слышали на расстоянии восьмидесяти километров[167].

Воцарилась тишина. Теперь все слушали, затаив дыхание.

– Никто не знает точно, что произойдет, когда бомбу взорвут прямо в воздухе. Этого еще никто не делал, – сказал Парсонс, поворачиваясь к доске[168].

Он нарисовал на ней грибовидное облако и, вновь обернувшись к аудитории, сообщил, что это облако поднимется на высоту не менее 9 км, «но прежде, чем оно возникнет, вас ожидает вспышка намного ярче солнца».

Люди заерзали на скамейках. Не нужно быть гением, чтобы сообразить: все экипажи окажутся в пределах досягаемости взрыва и грибовидного облака.

Один из офицеров разведки достал темные очки вроде тех, что носят сварщики. Парсонс объяснил, что во время взрыва они должны быть на всех членах экипажей. До сих пор не были известны последствия взрыва, ударной волны и радиации. Чтобы снизить риск для остальных, самолет Тиббетса пролетит над целью один. Ударная волна могла вывести самолет из строя и даже разрушить его. Никто не гарантировал, что этого не произойдет.

А что будет с экипажем? Ван Кирк не мог не задаться этим вопросом. Разве вся эта миссия – не самоубийство? Где-то в одноэтажной Пенсильвании его ждали жена и сын, которых он так долго не видел. Да и все тут, не только он, хотят жить. У каждого была своя цель, Ван Кирк знал это: семья, работа, планы на будущее. Но есть еще и такая штука, как долг, напомнил он себе. Нужно прогнать эти мрачные мысли, ведь на задании ему потребуется ясный ум.

Парсонс уточнил еще некоторые детали, после него выступили офицеры разведки, и вновь поднялся Тиббетс, чтобы завершить инструктаж. В полной тишине все взоры были обращены к нему.

Тиббетс сказал, что гордится всеми, кто здесь находится, всеми, кто отдал так много сил работе, не зная, в чем состоит их миссия. Теперь, если все пройдет по плану, война будет окончена, а тысячи жизней спасены.

– Все, что мы делали до сих пор, – мелочи по сравнению с тем, что мы собираемся сделать, – подытожил он[169].

Удивленные и взволнованные, все молча стали выходить наружу, на яркое послеполуденное солнце.

Обратный отсчет:

1 день

5 АВГУСТА 1945 г.

ТИНИАН

После вчерашней кошмарной субботы, когда на Тиниане разбилось несколько самолетов и погибли люди, генерал Фаррелл был готов начать все с нуля. Этим воскресным утром он встал с восходом солнца, надел свежую форму и приготовился узнать прогноз погоды. Ему нужен был только хороший прогноз. Фаррелл был штатным командиром, которого генерал Гровс назначил своим заместителем по Манхэттенскому проекту. В 53 года за плечами Фаррелла были бои на Западном фронте Первой мировой, преподавание на кафедре гражданского строительства в Вест-Пойнте, изучение физики бомбы в Лос-Аламосе и участие в испытании «Тринити». Теперь все было готово к тому, чтобы доставить бомбу к цели и сбросить. Все, кроме погоды.

Они уже несколько дней колдовали над метеокартами и фотографиями, но тайфун у берегов Японии не позволял атаковать. Может быть, сегодня? Фаррелл энергично зашагал к штабу. Его ждала масса дел, но все упиралось в сводку погоды.

Ее принес адъютант около 9:00. Старый вояка пробежал глазами прогноз и просиял: в ближайшие 24 часа облака над Японией рассеются. Именно эту новость он и ждал. Появились идеальные условия для того, чтобы сбросить «Малыша».

Фаррелл немедленно передал сведения Гровсу, который, в свою очередь, проинформировал генерала Джорджа Маршалла. В ответ незамедлительно были спущены команды: бомба должна быть сброшена на следующий день, 6 августа. Самолеты взлетят ночью, в 2:45, и спустя шесть часов будут над Хиросимой, которую от острова Тиниан отделяли 2400 км.

На полдень Фаррелл назначил брифинг с участием «Объединенного комитета начальников Тиниана» (куда входили он сам, контр-адмирал Уильям Пернелл и капитан Уильям Парсонс), высших офицеров и ученых, причастных к миссии. В ходе брифинга они подробно рассмотрели каждую деталь задания по доставке бомбы к месту взрыва, после чего Парсонс, специалист по взрывчатым веществам, заявил нечто, само по себе подобное разорвавшейся бомбе.

Мало кто знал об атомном оружии больше, чем «Дик» Парсонс, выпускник Военно-морской академии, который работал в Манхэттенском проекте с 1943 года. Парсонс был прекрасным организатором, прирожденным лидером, экспертом по взрывчатке, другом Оппенгеймера и его соседом в Лос-Аламосе. Жена Парсонса, Марта, часто сидела с детьми Оппенгеймеров. Его умение находить и устранять неисправности пригодилось для решения проблемы взрывателя бомбы – именно он придумал спусковой механизм, основанный на принципе огнестрельного оружия, который должен был взорвать «Малыша».

Парсонс поделился с собравшимися тем, что ему не дает покоя предстоящий взлет с бомбой, находящейся в полной боеготовности. На Тиниан он прибыл несколько дней назад и стал свидетелем крушения перегруженных B-29, которые не смогли вовремя оторваться от взлетно-посадочной полосы. Похоже, не один генерал Фаррелл плохо спал этой ночью после случившейся накануне катастрофы.

– Если мы грохнемся на взлете и самолет загорится, атомный взрыв может уничтожить половину этого острова, – сказал Парсонс офицерам[170].

Фаррелла передернуло.

– Я буду молиться, чтобы этого не случилось, – пробормотал он[171].

Парсонс же предложил нечто большее, чем молитвы. Он взялся привести оружие в состояние готовности уже после взлета. Для этого одну из частей урана и начинку взрывателя надо было вставить в корпус бомбы по пути к Хиросиме. Если самолет разобьется при взлете, они потеряют лишь экипаж и машину, а не бомбу и остров.

– Вы, правда, можете это провернуть? – спросил Фаррелл[172].

– Нет, – признался Парсонс, – но у меня есть еще целый день, чтобы этому научиться[173].

– Бомбовый отсек слишком тесный, – усомнился Тиббетс.

– Мне это под силу, – повторил Парсонс. – Никто другой не сможет, а я смогу.

Если Парсонс сказал, что сможет, значит, так оно и будет – командиры в нем не сомневались. Однако Гровсу решили ничего не рассказывать, поскольку это могло привести к отмене приказа генерала и новым задержкам.

К полудню Тиббетс был на северном летном поле и наблюдал, как «Малыша» трейлером перемещают из сборочного ангара в погрузочную яму. Затем буксир подтянул к ней большой серебристый самолет.

Полковник смотрел на бомбу и думал о ее разрушительной силе. Трудно было представить, что эта уродливая 3,5-метровая штуковина скоро рванет, как 20 тыс. тонн тротила. Бомбы, которые он сбрасывал на Европу и Северную Африку в 1942 году, были просто новогодними хлопушками по сравнению с этой – их понадобилось бы 200 тыс., чтобы достичь ее разрушительной мощи.

С большим уважением он вспомнил Оппенгеймера и других волшебников из Лос-Аламоса. Плод их титанических усилий находился сейчас перед ним и ждал, когда его загрузят в чрево самолета. Скоро вся ответственность ляжет на Тиббетса. «Малыш». Тиббетс усмехнулся. Почему они дали бомбе такое имя? Маленькой ее не назовешь, как ни крути. При весе в четыре с лишним тонны это был настоящий монстр по сравнению с любой бомбой из тех, что ему довелось сбрасывать. Матовая серая краска и стабилизатор делали ее похожей на торпеду, но она была слишком широкой в обхвате, чтобы казаться изящной. Кэрон сказал, что она похожа на «мусорный бак с прикрученным стабилизатором».

Двое ребят остановились и нацарапали на бомбе послание: «Привет императору от парней с "Индианаполиса"».

Пока Тиббетс наблюдал за ними, у него родилась идея.

На месте дислокации 509-й развернулась кипучая деятельность. Все службы – инженерная, связи, радаров, средств противодействия, вооружения, фотосъемки и даже столовые – работали вовсю. Нужно было осмотреть, смазать и заправить семь самолетов, проверить и зарядить бортовые орудия, настроить радиоаппаратуру, радары, прицелы, автопилоты и компасы.

В жизни Безера этот день оказался самым хлопотным. Валять дурака было некогда. Он должен был установить специальные радиолокационные антенны на самолет Тиббетса, на два самолета наблюдения и еще на запасной самолет, который улетал на Иводзиму, чтобы при необходимости заменить ударный.

Но была одна проблема: оборудование, которое подсоединялось к антенным решеткам, было уникальным и подходило только к конкретной антенне. Если им придется садиться на Иводзиме и менять самолет, Безеру понадобятся инструменты, чтобы переставить оборудование на новую машину. Он должен был убедиться, что бортинженер самолета, отправлявшегося на Иводзиму, имеет необходимые инструменты для снятия обтекателей антенн и замены герметичных прокладок. Причем прокладки ему понадобятся тоже особые. И все это нужно было сделать прямо сейчас. Список дел разрастался как снежный ком.

За день до вылета Тиббетса вдруг осенило, что его самолету не хватает имени. У всех B-29, летевших с ним на это задание, уже были имена. Например, яркое «Стрит-флеш», или каламбурное «Бокс Кар»[174], как у Фредерика Бока. Прежний бомбардировщик Тиббетса, B-17, на котором он воевал в Европе, носил имя «Красный Гремлин».

Полковник всегда осознавал значение этого полета, но только сейчас понял, что если бомба сработает как надо, то его бомбардировщик войдет в историю. И первая в мире атомная бомба никак не могла быть сброшена «самолетом с бортовым номером 82».

Срочно требовалось что-нибудь возвышенное, поэтичное и не слишком тяжеловесное.

«Что бы посоветовала мне мама?» – подумал Тиббетс. Спокойная уверенность этой отважной рыжеволосой женщины с детства была для него источником силы. Когда он ушел из университета, где изучал медицину, и отец решил, что у него не все дома, Энола Гей Тиббетс встала на защиту сына. «Пол, если ты действительно хочешь летать, с тобой все будет в порядке», – вспомнил он ее слова[175].

«Энола Гей». Это звучало красиво. К тому же Тиббетс ни разу не встречал других женщин по имени Энола.

Он встал из-за стола и прошел в соседнюю комнату, где Ван Кирк и Фереби резались в карты. Несколько месяцев назад, когда мать полковника приезжала к нему в Уэндовер, они познакомились с ней. Что? Назвать самолет в честь его мамы? А почему бы и нет? Пусть это будет на счастье. Тиббетс улыбнулся, написал на листе бумаги имя своей матери и отправился на аэродром, чтобы найти техника.

– Напиши это на главном самолете, красиво, крупными буквами, – сказал ему Тиббетс.

Техник все так и сделал.

Парсонс, мокрый от пота, весь перепачканный, заканчивал работу. После того как «Малыша» подняли в самолет, он забрался в бомбовый отсек и два часа ползал в жутко тесном пространстве, не предназначенном для людей, волоча за собой инструменты и мешочки с бездымным порохом – кордитом. Он снимал заглушки с пушечного ствола, которым была оборудована бомба, вкладывал в него четыре мешочка с кордитом, урановую «пулю», потом все это вынимал, а затем вставлял обратно. Он проделывал это снова и снова. Он уже почти до блеска натер бомбу своей формой, а его руки, черные от графитовой смазки, продолжали запоминать движения до автоматизма. Внутри самолета стояла жарища, 38 ℃, пот разъедал глаза, но Парсонс не прекращал работу, пока не убедился, что справится с ней во время полета.

Теперь он точно знал: когда B-29 будет в воздухе, все пройдет как надо. План был рискованный, но ему поможет Джеппсон. Чтобы добраться до бомбы, сперва они должны миновать узкий проход. Затем Парсонс согнется в три погибели, отсоединит провода детонатора, снимет заглушку с орудийного ствола, вложит мешки с кордитом, поставит заглушку на место и снова подключит все провода обратно.

Когда на горизонте покажется Хиросима, оружейники включат пусковую схему. Джеппсон достанет из встроенного аккумулятора зеленые предохранительные заглушки и заменит их рабочими красными. Только тогда ядерное оружие будет готово к использованию.

Время шло, и те, кто остался без дела, пытались расслабиться в этом хаосе. Католики отправились в церковь на воскресную службу, атеисты бросали мяч, резались в карты или просто дремали.

Ближе к вечеру офицеры стали подтягиваться к штабу 509-й. Тиббетс, Льюис, Ван Кирк и Фереби уже ждали остальных. В четверть пятого наконец показались Стиборик, Шумард, Нельсон и Дюзенбери. Некоторые из них были в майках после игры в софтбол с другими экипажами. Пришло время сделать групповой снимок.

Фотограф настроил объектив и попросил солдат и сержантов присесть на корточки. Офицеры остались стоять вторым рядом. Этот снимок должен был стать первым фотодокументом миссии. Все разом сказали «cheese». Кто-то в шутку отчитал Кэрона за то, что он отказался снять бейсболку «Бруклин Доджерс». Все понимали, что им предстоит, но в тот момент никто не думал об опасности.

После фотосессии до ужина еще оставалось время. Льюис со своими парнями сел в джип и поехал на аэродром, чтобы осмотреть самолет. У въезда на летное поле их притормозил военный патруль, но Льюис выпрыгнул из джипа и отправился на своих двоих, чтобы полюбоваться вблизи на серебристый бомбардировщик, сияющий в лучах солнца.

Внезапно раздался его крик:

– Какого черта они испоганили мой самолет?

Льюис имел в виду надпись жирными черными буквами, которая шла по фюзеляжу прямо под окном кабины пилота: «Энола Гей».

В ярости он позвонил начальнику технической службы.

– Кто дал самолету такое имя?

Начальник отказался говорить, чем еще больше разозлил Льюиса. Он потребовал, чтобы техники удалили надпись, но офицер сказал, что не может этого сделать.

– Да что вы несете? Кто вам велел это намалевать?

Начальник технической службы нехотя сдался и ответил на его вопрос.

Эта последняя капля буквально вывела Льюиса из себя. Сначала Тиббетс вышвыривает из экипажа нескольких его парней. Затем он решает, что будет первым пилотом. А теперь это? Разъяренный Льюис бросился к штабу и ворвался в кабинет Тиббетса.

Он попытался задать свой вопрос как можно спокойнее, но вышло не очень:

– Это вы… приказали механикам… написать имя… на моем самолете?

У Тиббетса на такую чушь не было времени.

На завод в Омаху он приехал сам, и сам же принял этот B-29 прямо с конвейера. Да, Льюис частенько пилотировал самолет, но только потому, что Тиббетс постоянно мотался на планерки в Вашингтон, Лос-Аламос и на острова в Тихом океане. Льюис просто брал у него самолет, как тинейджер берет машину у родителей. Это был его самолет, Тиббетса. Если бы он захотел написать на нем что угодно, он бы это сделал. И он написал имя своей матери. Разрешения Льюиса на это ему не требовалось.

– Мне и в голову не могло прийти, что ты будешь против. Я назвал самолет в честь моей матери, – сказал Тиббетс.

Матери? Льюис понимал, что продолжить возмущаться сейчас было бы крайне неучтиво. Злость не утихала, но что оставалось делать? Тиббетс был его командиром. Он глубоко вздохнул, повернулся на каблуках и вышел из кабинета. Когда годы спустя Тиббетсу задали вопрос об этом инциденте, он ответил кратко:

– Меня как-то не особо волновало, будет Боб переживать по этому поводу или нет.

Тиббетс не стал объяснять Льюису, почему он выбрал такое имя. Не стал рассказывать о том, как мать поддержала его решение уйти в летчики или как в трудных ситуациях в небе над Северной Африкой или Европой он вспоминал ее утешительные слова. Готовясь к этому сверхсекретному заданию, Тиббетс почти не думал о том, что будет, если миссия пойдет не по плану. Но, когда беспокойство все же охватывало его, «выводил» из этого состояния именно голос матери.

К восьми вечера вся авиабаза была на ногах. Десяток офицеров наземных служб получили указания к действию. Ученых проводили в безопасное место, подальше от северного летного поля. Нельзя было рисковать жизнями незаменимых атомщиков в случае «внепланового» ядерного взрыва.

На аэродроме по краям взлетно-посадочной полосы «A» через каждые 15 м стояли пожарные машины. В случае аварии специальному подразделению предстояло взять территорию под контроль, чтобы предотвратить радиоактивное загрязнение.

В модуле, где был устроен сборный пункт, Тиббетс провел краткий инструктаж всех семи экипажей, принимавших участие в миссии. Он уточнил маршруты, по которым предстояло лететь, высоту на каждом из отрезков и радиочастоты, на которых будет поддерживаться связь. В первоначальный план были внесены два изменения. Во-первых, Тиббетс сменил их радиопозывной Victor («Победитель») на Dimples («Котлован»). Он сделал это на случай, если враг нашел способ перехватывать их разговоры. Во-вторых, первую часть полета они совершат на высоте менее 1,5 км, чтобы Парсонс смог зарядить бомбу в негерметичном бомбовом отсеке.

До вылета предстояло убить еще несколько часов.

В штабной столовой Чарльз Перри и его кашевары готовили еду для боевых экипажей, чтобы те могли отужинать сразу после полуночи. Были там и любимые ананасовые оладьи Тиббетса. Впрочем, едой соблазнились немногие. Кто-то пошел на исповедь, кто-то просто валялся в койке, вспоминая дом и любимых, кто-то писал им письма. Были и такие, кто слегка прикладывался к бутылке, чтобы успокоить нервы.

Безер надеялся немного поспать, но ему помешал Тиббетс. До того как начать предполетный инструктаж, полковник вызвал Безера в свой кабинет и познакомил его с Уильямом Лоуренсом, корреспондентом The New York Times.

– Билла прикомандировали к военному ведомству, чтобы писать о нашем проекте, – сказал полковник Безеру и повернулся к Лоуренсу: – У вас двоих много общего. Лейтенант Безер составит вам хорошую компанию на ближайшее время.

Безер сразу понял, что слова Тиббетса означают: «Пожалуйста, займи его, и пусть он нас не донимает»[176]. Поскольку Безер был самым образованным в экипаже, ему так и не удалось поспать. Они проговорили с Лоуренсом несколько часов.

Безер сразу понял, что Лоуренс «достаточно умен, чтобы понять самую сложную научную теорию и изложить ее на языке, доступном простому читателю». Они оба принадлежали к числу тех немногих на Тиниане, кто побывал в Лос-Аламосе и был в курсе того, что там происходит. Хотя в присутствии Безера еще никто ни разу не произнес слова «атомная бомба», он знал все о смертоносном грузе, который они везут.

Лоуренс рассказал любознательному Безеру об испытании «Тринити», объяснил, как можно использовать в мирных целях ядерные технологии, и добавил:

– При условии, что нам хватит мудрости обуздать их и направить на благо человечества.

Он назвал грядущее событие «началом новой эры», но предупредил:

– Теперь нам подвластны фундаментальные силы Вселенной, которые могут привести нас и к тысячелетнему процветанию, и к гибели цивилизации.

Молодому лейтенанту такой высокопарный слог показался несколько неуместным. Когда экипажи вызвали на последний инструктаж в штаб 509-й, он обнадежил Лоуренса, сказав, что, возможно, им еще удастся побеседовать перед вылетом.

По дороге в штаб Безер встретил Эда Долла из научной группы. Они перебросились парой слов, а затем Долл вручил Безеру аккуратно сложенный лист рисовой бумаги с цифрами. Безер узнал их – это была радиочастота, которую радар бомбы должен использовать во время падения, чтобы измерять расстояние до земли.

– А почему бумага такая странная? – спросил Безер[177].

– Если что-нибудь случится и возникнет риск угодить в плен, комкай ее и глотай, – ответил Долл.

Сперва Лоуренс со своими апокалипсическими видениями, теперь эти коды на рисовой бумаге. Безер невольно задумался: а вернется ли он живым?

Обратный отсчет:

9 часов 15 минут

6 АВГУСТА 1945 г.

ТИНИАН

Наконец-то. Больше никаких тренировок, никаких учебных полетов. Теперь их ждало настоящее дело. В полночь Тиббетс собрал экипажи, принимавшие участие в миссии. Настало время сказать им правду. Не всю, но хотя бы столько, сколько позволено было услышать.

– Мы тренировались месяцами, и вот пришло время сдавать экзамен. Скоро мы узнаем, ждет ли нас успех, или мы провалились. Возможно, благодаря нашим стараниям сегодня к вечеру история совершит крутой поворот, – сказал Тиббетс. – Мы отправляемся на задание, чтобы сбросить бомбу, которая отличается от всего, что вы когда-либо видели или о чем когда-либо слышали. Ее разрушительная сила эквивалентна 20 тыс. тонн тротила.

Тиббетс сделал паузу, ожидая вопросов, но экипажи молчали.

Полковник прошелся по пунктам плана: один запасной B-29 летит на Иводзиму, три самолета летят в Японию для метеоразведки над возможными целями, и три – ударный и два с наблюдателями на борту – к основной цели.

Окончательный инструктаж проводился только для экипажей трех последних самолетов: «Энолы Гей», «Великого артиста» и «Неизбежного зла».

Полковник повторил то же самое, пункт за пунктом. Все уже видели фотографии с испытания «Тринити», знали о разрушительной силе оружия, но внутренне каждый продолжал сопротивляться самой мысли о том, что одна бомба может быть настолько смертоносной. Это оставалось где-то за пределами понимания, пока Тиббетс не раздал присутствующим специальные очки, похожие на те, что используются при электросварке. Он предупредил, что смотреть без них на вспышку ни в коем случае нельзя. За целый год командования этой группой полковник, согласно инструкции, ни разу не произнес слов «атомный» или «ядерный».

В нескольких четких фразах Тиббетс сформулировал правила успешного выполнения задания. Делайте свою работу. Выполняйте приказы. Не срезайте углы и не рискуйте.

Каждый из присутствующих понимал, что миссия смертельно опасна, но Тиббетс знал это, как никто другой. В его кармане лежала маленькая картонная коробка с 12 капсулами цианида. Днем военврач Дональд Янг зашел в кабинет полковника и протянул ее через стол.

– Надеюсь, вам не придется ими воспользоваться, – сказал он.

За несколько дней до этого Янг и члены экипажа обсуждали, что надлежит делать, если им придется спасаться до или после того, как они сбросят бомбу. Попади они в плен, японцы непременно подвергнут их пыткам.

– Будь я проклят, если дамся им в руки, – сказал Парсонс[178].

У каждого члена летного экипажа, отправлявшегося на задание, всегда был с собой пистолет. Этот раз тоже не был исключением, но Янг сказал им:

– Куда легче проглотить пилюлю, чем вышибить себе мозги[179].

Впереди их могли поджидать и другие опасности. Бомбардировщик Тиббетса и самолеты сопровождения могли быть серьезно повреждены или даже уничтожены взрывными волнами. К тому же бомба могла сдетонировать по пути. Причин, по которым они могли погибнуть, было предостаточно, поэтому Тиббетс и пригласил капеллана.

Обратный отсчет:

9 часов

Полковник представил своих людей капитану Уильяму Дауни, 25-летнему лютеранскому капеллану. Дауни вынул из кармана конверт, на обратной стороне которого он начертал слова молитвы специально для этого случая. Он знал, что у людей, стоящих перед ним, особое задание, которое как-то сможет приблизить конец войны. Капеллан попросил всех склонить головы и прочитал молитву:

– Отец Всемогущий, да услышь молитву любящих Тебя. Молим Тебя, пребудь с теми, кто летает в высотах небес Твоих, кто идет на бой с врагом нашим. Молим Тебя, спаси и сохрани их, пока летят они по предписанным им путям. Пусть, как и мы, познают они силу Твою и могущество и пусть, вооружившись мощью Твоей, закончат эту войну. Молим Тебя, чтобы скорее настал конец войне и чтобы мы снова познали мир на земле. Люди, которые летят этой ночью, да спасутся милостью Твоей и вернутся невредимыми. Мы пойдем вперед, уповая на Тебя, зная, что мы в заботливых руках Твоих, ныне и вовеки. Во имя Иисуса Христа, аминь[180].

Безер почтительно стоял рядом и размышлял о том, почему еврейские обычаи предписывают возносить благодарственные молитвы уже после случившегося, а не «заранее просить об одолжении». Впрочем, он понимал, что даже такая молитва вряд ли сможет навредить.

После этого экипажи отправились подкрепиться. Сержант Эллиот Истерли, приписанный к столовой, постарался создать в помещении праздничную атмосферу, украсив стены бумажными тыквами в честь «бомботыкв», которые сбрасывала 509-я авиагруппа. Каждый пункт меню сопровождался шуткой: овсяные хлопья («Нафига?»), колбаса («Точно не известно, но по вкусу напоминает свинину»), яблочное повидло («Это что-то вроде солидола»). Всего насчитывалось более 30 блюд, в том числе бекон, яйца, стейк, ананасовые оладьи. Многие, правда, слишком нервничали, чтобы есть с аппетитом, и просто сидели, отщипывая от еды кусочки. Тиббетс залил в себя несколько чашек черного кофе. Он пытался завязать с парнями непринужденную беседу и делал вид, что спокоен как слон.

Но это, конечно, было не так. Полковник испытывал сильное напряжение, почти страх. Ему еще придется как-то справляться с этим чувством.

Чуть ли не единственным, кто оставался невозмутим, был Безер. На его подносе громоздились тарелки: овсянка, яичница, баранья отбивная, кварта молока и несколько ломтей солдатского хлеба с маслом. Раз уж идти на смерть, то хотя бы с полным желудком.

Обратный отсчет:

8 часов

Выйдя из столовой, Тиббетс и его люди направились в жилые модули, чтобы забрать летное снаряжение и личные вещи, которые могут понадобиться в шестичасовом полете до Хиросимы. Тиббетс собрал свои курительные принадлежности: сигареты, сигары, трубки и табак для них. Он прыгнул в джип к Ван Кирку и Фереби, и они покатили к месту общего сбора.

Пока они стояли там, дожидаясь грузовика, Ван Кирк вспомнил, сколько всего им пришлось провернуть на борту бомбардировщика за последние два дня. Он вообще был перфекционистом: всему полагалось свое место, а в этом полете особенно. Вместе с Фереби они основательно выдраили кабину и рабочие отсеки самолета, выгребли из самых укромных уголков гору фантиков, жвачек и пару женских трусиков, завалившихся туда еще в Омахе.

Ван Кирк уже распланировал в уме свои действия на маршруте. Бо́льшую часть пути он будет ориентироваться по звездам. Он считал, что астронавигация – это самый точный и при этом естественный способ попасть из пункта А в пункт Б. На этом задании требовалась идеальная точность. В Европе и Северной Африке он мог видеть какие-то ориентиры на земле, но здесь, над просторами Тихого океана, все было иначе. Ван Кирк скрупулезно подготовил свое рабочее место. Здесь были карты, диаграммы, карандаши, бумага, дрейфометр, показывающий отклонения курса, и старомодный секстант для измерения углового расстояния между видимыми объектами.

Фереби, в свою очередь, удостоверился, что его бомбовый прицел Нордена работает как надо. Во время полета бомбардиру особенно делать нечего, но, когда настанет его время, от него будет зависеть все. После того как откроется бомболюк и бомбардир визуально захватит цель, управление самолетом на минуту перейдет в его руки. Он должен будет точно соотнести скорость движения самолета со скоростью смещения падающего объекта и в нужный момент, подлетая к цели, сбросить бомбу. После этого он вернет управление пилотам и снова уйдет со сцены.

Сейчас оба друга молча стояли в теплой ночи, чувствуя, как земля отдает накопленный за день августовский зной. Скорей бы уже взлететь.

Наконец грузовик подъехал, люди запрыгнули в кузов. На всех были боевые бледно-зеленые комбинезоны, а их документами теперь стали личные жетоны. По дороге к самолету никто не проронил ни слова. Да это было и ни к чему.

Обратный отсчет:

7 часов 38 минут

Первыми взлетели три самолета метеоразведки. Следом за ними в воздух поднялся бомбардировщик «Большой переполох», который направился на Иводзиму, чтобы быть там наготове в случае неполадок с «Энолой Гей».

Обратный отсчет:

7 часов 10 минут

Когда грузовик с экипажем «Энолы Гей» подрулил к самолету, то оказалось, что их B-29 сияет в лучах прожекторов, а на взлетно-посадочной полосе столпилось больше сотни людей: фотографы, кинооператоры и те, кто просто пришел пожелать парням удачи. Выглядело это словно голливудская премьера. Генерал Гровс уж очень хотел запечатлеть исторический вылет.

Тиббетс буквально остолбенел. Он знал, что им придется фотографироваться, но не подозревал, что это будет вот так. Столько репортеров ради одного самолета? Они явно не были готовы к такому вниманию. Экипаж был одет кто во что горазд. Тиббетс особо не придирался к соблюдению формы одежды – главное, чтобы ребята делали свое дело и делали его хорошо. Сегодня он тоже не стал требовать от них соблюдения устава в этом вопросе, поэтому парни нацепили на себя свои счастливые амулеты: Кэрон, само собой, бейсболку «Доджерс», Стиборик – вязаную лыжную шапочку, а остальные просто напихали в карманы четки, кроличьи лапки и т. п.

Репортеры тут же накинулись на них: встаньте так, улыбнитесь эдак, скажите пару слов на камеру. Безер увидел в этой толпе Лоуренса и подошел к нему пожать руку. Тот просто исходил от зависти. Изначально предполагалось, что он будет с ними на ударном самолете, но это переиграли из технических соображений. Теперь, если получится, Лоуренс полетит со второй атомной бомбой, а сейчас ему оставалось только пожелать юному Безеру удачи.

Под шумок к экипажу незаметно присоединился Льюис. Он уже смирился с тем, что командиром будет Тиббетс, и радовался, что хотя бы сам отправится на задание. Льюис открыл было рот, чтобы переброситься парой слов с парнями, но тут перед ним возник Лоуренс и всучил блокнот и ручку. Не желает ли он вести журнал полета «Энолы Гей», чтобы позднее опубликовать его в The New York Times? Льюис подумал и согласился. А экипажу он сказал так:

– Парни, эта бомба стоит дороже, чем авианосец. Мы ее склепали, чтобы выиграть войну, так что не облажайтесь. Давайте, сделаем все по высшему классу[181].

Время уже истекало, но штатный фотограф 509-й еще не успел сделать официальный снимок экипажа. Как обычно, офицеры возвышались, стоя над солдатами и сержантами, присевшими на корточки. Когда фотограф попросил всех встать поплотнее, Кэрон вдруг почувствовал, что кто-то услужливо подставил под его зад ботинок. Он оглянулся и увидел ухмыляющегося Ван Кирка. Раздался взрыв хохота.

Когда последний групповой снимок был сделан, Тиббетс обратился к экипажу:

– Отлично, – сказал он. – А теперь за работу.

Обратный отсчет:

7 часов 5 минут

«Энолу Гей» отбуксировали на стартовую позицию. Тиббетс выполнил предполетную проверку, а затем дал Дюзенбери команду запустить двигатели. Моторы работали ровно. Давление масла и топлива, показания датчиков – все указывало на «полную эффективность». Закончив проверку, Тиббетс помахал толпе, и самолет покатил к юго-западному концу взлетно-посадочной полосы.

На диспетчерской вышке к Лоуренсу и капеллану Дауни присоединился генерал Фаррелл, чтобы посмотреть на взлет.

Тиббетс вглядывался в полосу, уходившую вдаль на три с лишним километра. В стороне от нее чернели обгоревшие обломки четырех B-29, разбившихся накануне вечером.

Обычно максимальная взлетная масса самолета с бортовым номером 82 не превышала 62 тонны. Сегодня «Энола Гей» весила все 68 тонн. И дело было не только в бомбе. В хвосте дополнительно был размещен запас топлива, чтобы уравновесить «Малыша» в переднем отсеке. Равновесие самолета было критически важно, особенно при взлете. Если к концу полосы B-29 не наберет достаточную скорость, он не сможет оторваться от земли. А на Тиниане океан начинался ровно там, где заканчивалась взлетно-посадочная полоса.

Многие знали, что Тиббетс умеет сохранять хладнокровие в бою, под огнем противника. Однако сейчас он сжимал штурвал с таким напряжением, которого не испытывал с момента своего первого боевого вылета в 1942 году. «Это просто еще один взлет. Ты ведь это проделывал уже столько раз. Все в порядке», – успокаивал он себя. Но его ладони покрылись каплями пота. На его первом боевом вылете B-17 нес в общей сложности около тонны бомб. Теперь же в утробе самолета была всего одна, но весом 4 тонны. Та самая. Он должен совладать со своими нервами. Ведь от него зависит так много жизней!

Тиббетс переключил внимание на экипаж. Все были на своих местах, и он вызвал диспетчера:

– «Котлован» восемьдесят два – вышке «Северный Тиниан». К взлету готов.

Диспетчер дал добро, и Тиббетс сказал Льюису:

– Поехали.

Он до упора открыл дроссели, и самолет пошел на разгон. Полковник хотел выжать максимально возможную скорость, прежде чем задрать нос самолета. Когда перегруженная «Энола Гей» с ревом мчалась по полосе, кое-кто из экипажа приготовился к худшему. Льюис вцепился в штурвал так, будто это он управлял самолетом. У всех на уме был один вопрос: взлетим или рухнем? Дауни, стоя на вышке, молился за них, глядя, как B-29 приближается к концу полосы.

Расстояние до океана стремительно сокращалось, но скорость вращения винтов все еще была ниже 2550 оборотов в минуту – по расчетам Тиббетса для взлета нужен был именно такой показатель. Льюис нервно смотрел на приборную доску.

– Слишком тяжелый, – пробормотал он. – Слишком медленный.

Тиббетс не обратил на эти слова внимания. Отменять взлет он не собирался. В самый последний момент он потянул штурвал на себя и «Энола Гей» нехотя поднялась в воздух. Ван Кирк выдохнул и записал в своем штурманском журнале: «Я выглянул и увидел воду. Значит, мы все-таки оторвались от земли».

На вышке раздались радостные крики. Экипаж вздохнул с облегчением.

Обратный отсчет:

6 часов 30 минут

Двигатели монотонно гудели. Приборы показывали полный порядок. Кэрон в хвосте бомбардировщика дал несколько пробных очередей из пулемета 50-го калибра. Все работало как часы.

Парсонс хлопнул Тиббетса по плечу и показал вниз. Пора было заряжать «Малыша».

Тиббетс вел самолет на высоте чуть выше 1,5 км, прямо над облаками. Парсонс и Джеппсон открыли дверь бомбового отсека и спустились на рабочую платформу. Они подобрались к раме, которая удерживала бомбу над закрытыми дверцами бомболюка. В темноте ветер с шумом врывался сквозь щели. Парсонс вклинился между стенкой и бомбой и приступил к работе. Джеппсон светил ему фонариком и подавал инструменты, как медсестра хирургу на операции. Парсонс хорошо подготовился, его исцарапанные руки работали четко, но обстановка действовала на нервы. Дело было не только в том, что бомба могла взорваться. От океана, плескавшегося далеко внизу, их отделяли только тонкие алюминиевые дверцы, не рассчитанные на вес человека, поэтому любое неосторожное движение могло стать последним.

Парсонс аккуратно отсоединил провода, снял заднюю заглушку орудийного ствола, вставил уран, четыре пакета с кордитом, снова подключил провода и поставил заглушку на место. По системе внутренней связи между бомбовым отсеком и кабиной Парсонс сообщал Тиббетсу о каждом своем действии. Эту непростую работу он проделал за 20 минут.

– Бомба поставлена на взвод, – наконец доложил он Тиббетсу[182].

Полковник по радио передал информацию на Тиниан и стал набирать крейсерскую высоту.

Обратный отсчет:

3 часа 30 минут

Над Иводзимой к «Эноле Гей» присоединились «Великий артист» и «Неизбежное зло». Теперь их курс лежал прямиком на Японию. Впереди ждал долгий перелет с заряженной бомбой на борту. Многие не спали уже в течение суток и устроились подремать. Тиббетс решил сделать обход и первым делом пошел в хвостовой отсек, проведать стрелка Кэрона.

После того как Кэрон проверил пулемет, ему предстояло несколько часов провести в темноте. Он поудобнее улегся в своем складном кресле, приваренном к переборке, и, покуривая «Лаки Страйк», крутил четки, которые подарила ему мать. В уголке он пристроил фотокарточку с женой и дочкой.

Кэрон был рад компании полковника. Они немного поговорили о миссии, о фотографиях грибовидного облака с испытания «Тринити», о непостижимой физике, стоящей за всем этим. Когда Тиббетс уже поднялся, чтобы уйти, Кэрон задал ему последний вопрос:

– Полковник, мы расщепляем атомы?[183]

– Их самые, – ответил Тиббетс.

Он подозревал, что кое-кто из парней уже догадался, но произносить это ему самому запрещала инструкция.

Тиббетс вернулся в кабину и попросил Льюиса последить за автопилотом, чтобы вздремнуть. Да, бомба была подготовлена, но полет проходил гладко. Льюис записывал в блокнот свои наблюдения для Лоуренса. Парсонс и Джеппсон склонились над специально изготовленной консолью, подключенной к электрической цепи бомбы. Ван Кирк глянул поверх них и спросил Джеппсона:

– А что, если зеленые лампочки погаснут и загорятся красные?[184]

Джеппсон покачал головой:

– Тогда у нас будет чертовски много неприятностей[185].

Тиббетс откинулся в кресле, прикрыл глаза и сразу уснул. Льюис не преминул сделать в блокноте такую запись: «Пока "старый бык" Тиббетс дремал, Льюис присматривал за "Джорджем" (так мы называем автопилот)».

Обратный отсчет:

2 часа 15 минут

Джеппсон вернулся в бомбовый отсек, на этот раз один. Он пробрался к бомбе, вынул три зеленых заглушки-предохранителя, заменил их красными и тем самым активировал встроенный аккумулятор.

– Она ожила, – передал Джеппсон.

Настало время официально поделиться секретной информацией с экипажем. Тиббетс включил канал общей связи.

– Мы перевозим первую в мире атомную бомбу, – объявил он во всеуслышание.

У кого-то из экипажа перехватило дыхание, а кто-то даже не удивился. Льюис издал тихий протяжный свист и подумал: «Теперь все встает на свои места».

Ему стало не по себе. «Бомба подключена к источнику питания, – записал он в блокнот. – Забавное это чувство – знать, что она у тебя прямо за спиной. Постучу-ка я по дереву»[186].

Безер вытащил громоздкий магнитофон. Тиббетс наставительно сказал экипажу:

– Когда бомба будет сброшена, лейтенант Безер запишет реакцию каждого на то, что мы увидели. Эта запись делается для истории. Следите за языками, парни, и не трепитесь по внутренней связи.

Тем временем Безер внимательно следил за радиочастотами. Бомба была оборудована тремя взрывателями. Радиолокационный взрыватель, который отвечал за то, чтобы атомный взрыв произошел в воздухе, беспокоил его больше всего. Он был настроен на особую, малоиспользуемую частоту. Безер не хотел никого пугать, но сам прекрасно понимал, что если японцы вдруг появятся на этой частоте прямо сейчас, то бомба взорвется.

Обратный отсчет:

51 минута

Самолеты метеоразведки достигли городов-целей. Пилот бомбардировщика «Стрит-флеш» передал зашифрованное сообщение: «Облачность менее трех десятых на всех высотах. Совет: бомбить основную». Тиббетс включил внутреннюю связь и коротко сказал:

– Это Хиросима.

Он повернулся к радисту Ричарду Нельсону и приказал ему отправить Уильяму Уанне, начальнику службы безопасности эскадрильи на Иводзиме, сообщение всего в одно слово: «Основная».

Обратный отсчет:

25 минут

Остров Сикоку, расположенный восточнее Хиросимы, «Энола Гей» прошла на высоте 9,5 км. Стояла ясная погода. Условия для сброса бомбы были идеальными. Члены экипажа начали узнавать дороги и реки, знакомые им по картам и аэрофотоснимкам.

Обратный отсчет:

10 минут

На горизонте показалась Хиросима. Бомбардировщик приближался к ней со скоростью 322 км/ч на высоте 9467 м над уровнем моря. Ван Кирк и Фереби издалека заметили Т-образный мост Айой.

– Десять минут до точки прицеливания, – объявил Ван Кирк[187].

Обратный отсчет:

3 минуты

Начался заход на цель. Тиббетс передал управление «Энолой Гей» Фереби.

– Теперь это все твое, – сказал он.

Фереби прижал левый глаз к видоискателю бомбового прицела.

– Цель захвачена, – доложил он.

В блокноте Льюиса появилась очередная запись: «Пока мы бомбим цель, можно сделать небольшой перекур».

Обратный отсчет:

1 минута

– Надеть очки, – приказал Тиббетс экипажу.

Момент настал. Пути назад не было.

Обратный отсчет:

58 секунд

Т-образный мост Айой вошел в зону досягаемости.

Обратный отсчет:

43 секунды

Дверцы бомболюка открылись. Фереби нажал на кнопку. «Малыш» соскользнул с крюка, на котором висел, и выпал из самолета на высоте 9,5 км, прямо над мостом.

– Бомба сброшена! – крикнул Фереби[188].

Нос «Энолы Гей» внезапно приподняло метра на три, когда Тиббетс резко заложил вправо на 155 градусов.

Фереби смотрел, как бомба, вращаясь, набирала скорость.

– Все четко, – сказал он по внутренней связи.

– Что-нибудь видишь? – спросил Тиббетс Кэрона.

Стрелок в башне хвостового отсека боролся с перегрузкой. Кровь отлила от его головы.

– Ничего! – прохрипел он.

Безера при повороте тоже размазало по переборке. На мгновение он потерял способность даже оторвать от нее руку, чтобы включить магнитофон. Бомба все еще падала над мостом Айой. Ничего не происходило. Неужели все зря?

Тиббетс снова крикнул Кэрону:

– Видишь что-нибудь?!

В этот момент яркая белая вспышка, ярче полуденного солнца, осветила самолет.

И мир изменился навсегда.

Обратный отсчет:

Огненный шквал

За 43 секунды в свободном падении «Малыш» пролетел почти 9 км. Он взорвался на высоте 576 м над Хиросимой, примерно в 160 м к юго-востоку от моста Айой. В этот момент «Энола Гей» была уже в 10 км от точки сброса, удаляясь на предельной скорости, которую позволяли развить моторы.

Однако до безопасной зоны было еще далеко. Тиббетс внутренне приготовился встретить ударную волну, прикидывая, выдержит ли ее самолет или это их последние мгновения? Сидя спиной к городу, он не мог видеть разрушения, но понимал, что они должны быть очень сильными. Он даже мог попробовать их на вкус: зубы начало ломить, а во рту появился свинцовый привкус. «Наверняка это радиация», – подумал он.

Со своего места в хвосте самолета Кэрон мог видеть ударную волну, которая приближалась со скоростью звука. Она выглядела как дрожащее марево над асфальтом в жаркий день. «Святой Моисей, вот и оно», – пронеслось в голове Кэрона.

– Полковник, она идет на нас, – только и успел сказать он в микрофон[189].

Волна ударила по самолету в 14,5 км к востоку от Хиросимы. B-29 содрогнулся и заскрипел. Раздались крики экипажа. Казалось, «Энола Гей» развалится прямо сейчас. Скрежет металла напомнил Тиббетсу о зенитных обстрелах, когда снаряды рвались рядом с бомбардировщиком во время боевых вылетов над Европой и Северной Африкой. Парсонс подумал о том же самом.

– Зенитки! – закричал он, прежде чем понял, что это ударная волна.

Льюис описал это так, словно «великан ударил по самолету телеграфным столбом».

Сильная тряска прекратилась так же быстро, как и началась.

Из всего экипажа B-29 видеть причиненные разрушения мог один только Кэрон. Когда ударная волна прошла, он попытался словами обрисовать другим, то, чему стал свидетелем, но не смог. Тиббетс повернул самолет так, чтобы город увидел каждый. Когда Хиросима, а точнее, то, что от нее осталось, предстала перед глазами членов экипажа, их охватили сложные чувства: смесь изумления и скорби.

Багряное грибовидное облако поднималось на высоту почти 14 км над разрушенным ландшафтом. Роберту Шумарду, помощнику бортинженера, показалось, что это души погибших воспаряют на небеса.

Город внизу затянуло черным дымом. Ван Кирку это напомнило «котел с кипящим мазутом». Тиббетс увидел образ из «Ада» Данте: чад, «поднимавшийся снизу, как нечто кошмарное и живое»[190]. Из клубов дыма вырывалось пламя. Все вместе «бурлило, как раскаленная смола».

Кэрон не мог оторвать взгляд от облака. Благодаря красноватой сердцевине оно «было похоже на лаву или патоку, залившую весь город»[191].

Фереби, бомбардир, разглядел «обломки, которые кувыркались в облаке, – куски строений, превращенных в мусор и кипящую грязь»[192].

Ричарду Нельсону облако показалось «таким громадным и высоким»[193], что оно грозило поглотить самолет.

Безер включил магнитофон. Необходимо было что-то сказать для отчета, но в тот момент никто не смог произнести ничего внятного. Все были потрясены. Магнитофон пришлось выключить.

У Льюиса был настоящий шок. Только что он видел внизу оживленный город с лодчонками в узких каналах, с троллейбусами, спешащими по улицам, со школами и домами, фабриками и магазинами. Теперь все это было уничтожено. Город исчез у него на глазах. Он превратился в «гигантскую мешанину из клубов дыма, обломков и пламени». Льюис попытался что-нибудь записать в свой блокнот для газеты, но все, что он смог, это нацарапать короткую фразу: «Боже, что мы наделали?»[194]

Они увидели достаточно, и Тиббетс повернул самолет к Тиниану. «Мир никогда больше не будет прежним», – подумал он в тот момент, а позднее записал: «Война, это бедствие человечества от начала времен, теперь получила силу запредельного ужаса».

В то же время они испытали облегчение. Миссия была выполнена.

– Думаю, войне настал конец, – сказал Тиббетс Льюису.

Он набил табаком трубку, раскурил ее и набросал несколько слов, чтобы Нельсон передал их на базу. Основная цель подверглась визуальной бомбардировке с хорошими результатами, никакого сопротивления в виде истребителей или зенитного огня не было встречено.

Вслед за ним Парсонс передал на базу свое сообщение: «Визуальные эффекты оказались значительнее, чем на испытаниях в Нью-Мексико».

ХИРОСИМА, ЯПОНИЯ

Хидэко Тамура лежала под обвалившимся потолком своей комнаты и кричала. Только вчера она вернулась домой, в дедушкину усадьбу, а сегодня ее комната, книги, игрушки, объятия мамы и папы, солнечное утро и осознание, что больше она не вернется в кошмарный детский лагерь, – все это рухнуло в одно мгновение. Рухнуло, как и сам дом, в котором она находилась.

Хидэко сидела и думала о маме, которая вместе с другими «принудительными добровольцами» помогала сносить заброшенные дома. Тем утром Кимико решила было не ходить на эти работы: ее вымотала долгая поездка за дочерью, да и хотелось просто побыть с ней, – но в конце концов все же пошла.

Вскоре после маминого ухода Хидэко услышала сирену воздушной тревоги и включила радио. К Хиросиме приближались три вражеских самолета. Спустя несколько минут диктор объявил, что самолеты развернулись, и тревогу отменили.

Хидэко устроилась поудобнее с книгой, которую накануне дала ей двоюродная сестра, и погрузилась в чтение.

Внезапно ослепительная вспышка озарила страницы. Прежде чем потерять на секунду сознание, она успела поднять глаза, увидела сквозь деревья в окне «громадную надвигающуюся полосу белого света» и услышала рев, похожий на шум огромного водопада.

В чувства ее привел оглушительный взрыв. Земля задрожала, все вокруг начало падать. В голове Хидэко раздался мамин голос: «Найди что-нибудь крепкое и держись за это».

Девочка успела ухватиться за массивный шкаф, прислоненный к двум поперечным балкам. Будто в замедленной съемке, она видела, как падают на пол и разлетаются вдребезги папины очки, настольная лампа, как улетает куда-то вниз корзина с зимней одеждой. Шкаф тоже начал крениться, из него посыпались полки. Стало вдруг так темно, будто кто-то погасил солнце. Хидэко почувствовала, что ее придавило. Ею овладел ужас. Она поняла, что сейчас умрет, в этой полной темноте, и неожиданно для себя вдруг смирилась, решив, что не будет сопротивляться.

Грохот и тряска прекратились так же внезапно, как и начались. Густая пыль, повисшая в воздухе, стала рассеиваться. До сознания Хидэко постепенно дошло, что она жива, что ее спасли крепкие балки. Но вылезти из-под обломков дома она по-прежнему не могла. Тогда она закричала.

– Кто-нибудь! Помогите! Пожалуйста!

Ее услышала тетя Фумико и бросилась разгребать завал. Хидэко отделалась ушибами и глубоким порезом на правой ступне. Тетя Фумико тоже пострадала не сильно, а ее маленькая дочка и вовсе была только напугана. Вместе с Хидэко они обыскали развалины дома и помогли выбраться другим родственникам. Кто-то был ранен, кого-то оглушило. Все плакали. Хидэко поняла, что дальше ей самой придется позаботиться о себе.

Она нашла дорожную сумку, достала из нее пару штанов, легкие спортивные туфли без шнуровки, обмотала листами бумаги рану и вложила их внутрь правой туфельки. Она спаслась, значит надо и дальше следовать наставлениям мамы на случай бомбежки. Теперь предстояло выбраться из развалин дома, если она не хотела погибнуть от пожара. Об этом рассказывали по радио на примере бомбардировок Токио и других больших городов. Люди сгорали дотла, потому что не могли выбраться из своих домов.

– Нельзя нам здесь оставаться, – громко сказала Хидэко, чтобы ее услышали все родственники. – Сейчас начнется пожар. Пожалуйста, давайте уйдем. Надо бежать к реке![195]

Но на ее призыв никто не отозвался.

И тут случилось то, чего она и боялась. Из-за разрушенных стен фабрики вырвался огромный огненный шар и покатился по улице оранжевой волной, поглощающей все на своем пути. Хидэко в ужасе закричала:

– Пожар! Пожар!

Но родные словно не замечали надвигающейся беды. Хидэко вновь будто услышала голос мамы: «Беги к реке со всех ног». Она выскочила на улицу и помчалась к реке Ота, которая протекала в километре от их дома. Вода защитит ее. Может быть, у реки уже собрались люди, которые смогут помочь ей.

Хидэко бежала среди апокалипсического пейзажа, заполненного мертвыми и умирающими. Некоторые люди, еще живые, были без кожи. Другие, с пустыми глазницами, кричали от боли. Раскаленный ветер высосал их глаза. Вокруг по земле ползали молодые и старые и молили о помощи. Хидэко вдруг подумала: может быть, одно из этих страшных существ – ее мама?

– Мама, где ты? – закричала она. – Я не могу тебе помочь! Я не знаю, где ты!

Она боролась со страхом и старалась унять слезы. Она молилась и просила Бога, чтобы он помог ей найти маму. Испуганная десятилетняя девочка, бегущая среди огня, развалин и тел, вдруг начала петь песенку. Ту самую, которую пела ей мать перед сном. Песенку о весне.

«Боженька, я ничего не могу изменить. Но ведь ты – всемогущий. Передай по ветру мою песенку маме. Пожалуйста, утешь мою Кимико. Ведь ты знаешь, где она».

Хидэко редко плакала, но в тот день слезы душили ее, не давая петь. Она бежала к реке мимо живых и мертвых, пела и плакала.

Девочка не задумывалась, что происходит. Она не знала в какой хаос погрузилась вся Хиросима и пригороды. Военные базы за пределами города внезапно оказались отрезанными, лишившись радио- и телефонной связи. Когда спасатели наконец прибыли, они были потрясены увиденным. По радио сообщили: «Практически все живое – и люди, и животные – сожжено заживо».

К тому времени, когда Хидэко добежала до реки, она уже знала это. Теперь ей предстояло выжить самой.

В АТЛАНТИЧЕСКОМ ОКЕАНЕ

В это время в другом полушарии крейсер американских ВМС «Огаста» пересекал океан. Шел четвертый день похода. Судно достигло долготы Ньюфаундленда, до дома оставался всего один день пути. Передвижной ситуационный штаб, оборудованный в каюте первого лейтенанта, принял совершенно секретное сообщение из Военно-морского ведомства в Вашингтоне. Для его расшифровки пришлось использовать специальное криптографическое оборудование, имевшееся на борту корабля.

На часах было 11:45, когда в столовую на корме, где Трумэн обедал в обществе шести офицеров, вбежал капитан ВМС Фрэнк Грэм. Он вручил президенту расшифровку и карту Японии, на которой красным карандашом была обведена Хиросима.

«Получена информация относительно Манхэттена. Результаты четкие и во всех отношениях успешные. Видимые эффекты сильнее, чем на испытании».

Трумэн пожал руку капитану и произнес:

– Это величайшее событие в истории.

Через 10 минут Грэм принес второе сообщение, на этот раз от министра Стимсона, который вернулся в Вашингтон раньше президента.

«Большая бомба сброшена на Хиросиму. Первые сообщения указывают на полный успех, даже более очевидный, чем на предшествующем испытании».

Трумэн вскочил и через весь стол крикнул госсекретарю Бирнсу:

– Теперь нам пора домой!

Он постучал по стакану кончиком серебряного ножа. Когда все в столовой затихли, президент объявил, что буквально только что получил два подтверждения «удара, нанесенного по Японии новым оружием ужасающей мощности». Взрывчатка, использованная в нем, в 15 тыс. раз превосходит мощность одной тонны тротила[196]. Присутствующие разразились аплодисментами.

Увлекая за собой Бирнса, президент поспешил в кают-компанию, чтобы сообщить новость собравшимся там офицерам.

– Мы выиграли войну, – заявил он сходу.

Когда весть разнеслась по «Огасте», она пришлась по душе команде. Неужели война скоро закончится и они вернутся домой?

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Вернувшийся в Вашингтон помощник пресс-секретаря Белого дома Эбен Айерс собрал репортеров, чтобы сообщить им нечто «важное». Когда президент отсутствовал в Белом доме, жизнь здесь обычно замирала, поэтому среди присланных газетами репортеров было много новичков.

Айерс вышел к ним, держа в руках пачку листов.

– У меня тут для вас чертовски хороший материал. Это заявление президента, которое начинается следующими словами, – и Айерс зачитал вслух первый абзац.

«Шестнадцать часов назад американский самолет сбросил на Хиросиму одну-единственную бомбу, которая сделала этот город непригодным для жизни. Бомба имела мощность более 20 тыс. тонн в тротиловом эквиваленте. Это более чем в две тысячи раз превышает мощность британской "Гранд Слэм", которая до сих пор считалась самой разрушительной бомбой из всех, когда-либо применявшихся в истории войн».

От себя Айерс добавил:

– Дальше в тексте дается объяснение. Речь идет об атомной бомбе, которая высвобождает энергию атома. Подобное произошло впервые.

Но репортеры уже не слышали его. Они мчались к выходу, чтобы расхватать на ходу копии заявления и скорее позвонить в редакции своих газет. Кто-то из журналистов крикнул:

– Да это просто адский материал![197]

ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Оппенгеймер ждал, когда зазвонит телефон. Он отправил в Вашингтон физика Джона Мэнли с инструкциями: тот должен отзвониться ему сразу, как только получит какие-нибудь новости о бомбардировке. И до сих пор – ничего. Оппенгеймер машинально повернул ручку радиоприемника и, к своему удивлению, вдруг услышал голос Трумэна.

Президент объявлял нации о том, что атомная бомба сброшена. Спустя мгновение зазвонил телефон. Это был Мэнли. Он сообщил Оппи, что капитан Парсонс, специалист по оружию, послал с борта «Энолы Гей» телетайп о том, что все прошло согласно плану, но Гровс не давал ему позвонить, пока Трумэн не выступит по радио.

Оппенгеймер рассвирепел.

– За каким чертом я вообще отправил тебя в Вашингтон? – крикнул он и бросил трубку[198].

Но телефон тут же зазвонил вновь. Теперь это был Гровс.

– Я очень горжусь вами и всеми вашими людьми, – сказал генерал[199].

– Все прошло хорошо? – спросил Оппенгеймер.

– Судя по всему, взрыв был оглушительный.

– Это хороший повод, чтобы все почувствовали себя лучше. Передаю свои самые сердечные поздравления. Путь был неблизкий, – сказал Оппенгеймер.

– Да, – согласился Гровс, – это был долгий путь. И, знаете, я считаю, что одна из самых толковых вещей, которые я сделал в жизни, – это назначение вас директором Лос-Аламоса.

– У меня на этот счет есть сомнения, генерал Гровс.

– Но вы же знаете, что я никогда не доверял вашим сомнениям.

В этот момент по всему Лос-Аламосу включились громкоговорители:

– Внимание! Внимание! Одно из наших устройств было успешно сброшено на Японию[200].

Отовсюду послышались аплодисменты. Некоторые тут же принялись отмечать это событие прямо в технической зоне. Физик Отто Фриш услышал, как по коридору бегут люди и радостно кричат:

– Хиросима разрушена![201]

Телефоны раскалились добела, когда сотрудники Лос-Аламоса начали бронировать столики в ресторанах Санта-Фе. Фриш считал «отвратительными» празднества по случаю гибели людей, пусть даже они и были врагами Америки. Многие думали так же. Они не могли смириться с тем фактом, что столь мощное оружие было создано с их помощью. Еще никто точно не знал, сколько людей погибло и что осталось от несчастного японского города.

Тем же вечером все собрались в импровизированном кинотеатре, где несколько месяцев назад Оппенгеймер произносил поминальную речь после смерти президента Рузвельта. Зал был переполнен, и Оппи, как обычно, прошел по центральному проходу от задних рядов к сцене.

Когда утихли аплодисменты, он вскинул руки над головой и сжал кулаки, словно король ринга на Мэдисон-сквер-гарден[202]. В наступившей тишине Оппенгеймер сказал, что событие состоялось благодаря упорной работе всех собравшихся. О результатах взрыва судить пока рано, но он уверен, что японцам «это не понравилось». Единственное, о чем он сожалеет, так это о том, что они не успели создать бомбу достаточно быстро, чтобы сбросить ее на нацистов.

Дональда и Лилли Хорниг не было на этом собрании. Они поехали в Милуоки, чтобы навестить семью Дональда. Его брат, служивший на флоте, приехал в отпуск, имея предписание отправиться на Тихий океан. Все понимали, что речь идет о вторжении в Японию.

Город встретил Хорнигов специальными выпусками газет. «Атомная бомба сброшена!» – кричали заголовки.

Дональд Хорниг сразу сообразил, что теперь его брату ничего не угрожает. Он испытал невероятное облегчение. Но, обсудив новость с Лилли, они пришли к выводу, что это сомнительная радость. Данные о разрушениях, согласно газетам, были «просто невероятными».

Чувство вины будет преследовать эту пару еще долгие годы.

ОК-РИДЖ, ШТАТ ТЕННЕССИ

Рут Сиссон изо всех сил боролась со сном. Работа была монотонной, а кубикл таким теплым и уже почти родным. Рут знала, что ее крутящийся стул сконструирован таким образом, чтобы она могла сидеть только прямо, наблюдая за приборами. Если бы она задремала, то непременно свалилась бы на пол. К счастью, ее смена уже заканчивалась.

Неожиданно из коридора донеслись крики, гиканье и свист. В зал вошел один из начальников и сообщил «колютронным девушкам», что Америка сбросила на Японию бомбу настолько мощную, что та убила десятки тысяч людей. Он не стал вдаваться в детали, сказал только, что конец войны теперь не за горами, и с гордостью добавил:

– Каждая из вас помогла сделать эту бомбу.

Женщины принялись хлопать в ладоши.

В этот день Рут тоже ликовала, но по-настоящему праздновать пока боялась. Не сейчас – война еще не закончилась. Вот когда японцы сдадутся, а Лоуренс вернется к ней, тогда они и устроят праздник.

В автобусе по дороге домой кто-то заметил вслух, что уже совсем скоро наступит мир. На это водитель сказал, что в Хиросиме дотла выгорели 13 квадратных километров и никого не осталось в живых.

Когда Рут вернулась домой, мать с кухни крикнула ей:

– Ты слышала новость?

Рут просто кивнула.

– Может быть, скоро Лоуренс будет дома, – вырвалось у матери.

Конечно, Рут тоже надеялась на это, но на нее вдруг навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Мать поставила перед ней тарелку с яичницей, однако дочь даже не притронулась к еде. Она встала из-за стола и пошла в свою комнату. Постоянные мысли о Лоуренсе и неизвестность основательно вымотали ее.

Но было еще кое-что, о чем она никому не сказала. Рут оказалась причастной к убийству всех этих людей. Где-то в глубине своей души она чувствовала, что ее предали, заставив работать над созданием страшного оружия и не сказав при этом ни слова. Теперь на ее руках была кровь невинных жертв.

Она долго пыталась уснуть, но так и не смогла. Каждый раз, закрывая глаза, Рут видела одно и то же: 13 квадратных километров почерневшего города.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Дрейпера Кауфмана новость о Хиросиме застала дома. Услышанному он поверил не сразу. Когда же сомнения рассеялись, он поделился новостью со своей женой Пегги. Вместе они пошли в Вашингтонский кафедральный собор, чтобы помолиться. Их молитва была о том, чтобы война скорее закончилась и не унесла больше ни одной жизни с обеих сторон.

ТИНИАН

Когда на горизонте показался Тиниан, Тиббетса и весь экипаж вновь охватило праздничное возбуждение. Конечно, они испытали радость, как только поняли, что миссия выполнена, но постепенно общее настроение на «Эноле Гей» изменилось. Всплеск адреналина и пережитый ужас измотали их. На высоте полета грибовидное облако было видно почти за 700 км.

Члены экипажа пытались найти слова, чтобы описать увиденное. Новичков, кроме Безера, среди них не было, все уже по многу раз летали бомбить объекты, видели взрывы и дым, поднимавшийся после поражения целей. Но то, что предстало их взглядам сегодня, оставалось за гранью понимания.

По пути на Тиниан команда забросала Тиббетса вопросами, и он наконец смог ответить на большинство из них. Полковник рассказал о Манхэттенском проекте, о том, как ученые потратили годы, чтобы превратить сомнительную теорию в оружие массового поражения.

Фереби был обеспокоен. Он не успел надеть очки перед вспышкой, и теперь волновался, не потеряет ли зрение. Кроме того, ему не давали покоя грибовидное облако и радиоактивность самой бомбы. Не случится ли так, что все они окажутся стерилизованными? Ведь они столько времени провели рядом с ней. Парсонс заверил Фереби, что с ними все будет в полном порядке – лично он никогда бы не стал обниматься с «Малышом» в бомбовом отсеке, если бы считал это опасным.

Все с облегчением рассмеялись. Остаток полета был похож на «пижамную вечеринку», когда все устраиваются поудобнее и болтают о всякой всячине. Многие даже задремали. По прилете их наверняка ждет большая шумиха, и кто знает, когда они снова смогут поспать.

В 14:58 «Энола Гей» коснулась посадочной полосы. На аэродроме собрались две сотни генералов, включая Спаатса и Фаррелла. Как это положено на торжественных мероприятиях, Тиббетс вышел из самолета первым. Полковник отдал Спаатсу честь, но, когда протянул ему руку, тот вместо рукопожатия приколол на мятый летный комбинезон Тиббетса крест «За выдающиеся заслуги». Позднее каждый из членов экипажа и все причастные к этой миссии были награждены Серебряной звездой.

Усталых парней рассадили по джипам и повезли в медицинский модуль, где Джеймс Нолан, тот самый врач, который принимал роды в Лос-Аламосе и доставил партию урана на крейсере «Индианаполис», осмотрел их на предмет радиационного поражения. Он проверил зрение Фереби и каждому дал заключение о состоянии здоровья.

Когда во время разбора полета генералы услышали о грибовидном облаке, огненном шквале, черной пелене и смерти, разом забравшей целый город, поверили не все. Но вскоре они смогли убедиться, что все обстояло даже страшнее, чем в этих рассказах.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

7 августа ровно в 11:00 президент Трумэн вернулся в Белый дом. Первым делом он пригласил в свой кабинет на втором этаже нескольких министров и сотрудников своего аппарата, которые не ездили с ним в Германию. Пока они прибывали, он поиграл на рояле и позвонил Бесс, сообщив ей о своем благополучном возвращении. Она ответила, что на следующий же день покинет Индепенденс, чтобы вернуться в Белый дом. Когда приглашенные собрались, всем наполнили бокалы и Трумэн начал рассказывать о дипломатических играх, участниках и сплетнях Потсдама. Встреча была оживленной, говорили много и о многом, кроме одного – бомбардировки Хиросимы. Бойня оказалась слишком масштабной и шокирующей, чтобы обсуждать ее, потягивая напитки.

Однако в официальном заявлении президент сообщил о том жестком выборе, который придется сделать японским чиновникам после Хиросимы:

– Если сейчас они не примут наши условия, то пусть ожидают разрушительного града, подобного которому на Земле еще никогда не видели.

Так оно и случилось.

На следующий день, 8 августа, Советский Союз объявил Японии войну. Советские танки и авиация вторглись в Маньчжурию. Скептики называли эту последовательность событий «удобной» для Сталина и подозревали, что Советы заинтересованы скорее в расширении своей империи на Дальнем Востоке, чем в разгроме Японии.

Тем временем американские самолеты разбросали над японскими городами листовки с предупреждением о второй ядерной атаке. «У нас есть самое разрушительное оружие из всех, когда-либо изобретенных человеком… Мы только начали использовать это оружие против вашей страны. Если у вас есть сомнения в этом, поинтересуйтесь, что случилось в Хиросиме».

Японские лидеры продолжали хранить молчание.

ТИНИАН

На следующий день, 9 августа, 509-я группа доставила «Толстяка» с плутониевым зарядом к Нагасаки. Эта миссия стала кошмаром еще до того, как началась: сплошные нестыковки и вынужденные экспромты.

Генерал Лемей предполагал, что Тиббетс снова сядет за штурвал, но тот отказался, заявив, что летал к Хиросиме только для того, чтобы доказать саму возможность подобной бомбардировки. Он хотел дать шанс и другим своим ребятам войти в историю, однако за подготовку операции отвечал по-прежнему сам.

Изначально в качестве ударного самолета Тиббетс поручил капитану Чарльзу Суини пилотировать «Великого артиста». Предполагалось, что 11 августа Суини разбомбит Кокуру, японский центр производства боеприпасов. Но, изучив прогнозы метеорологов, полковник изменил планы. Поскольку ожидалось несколько дней плохой погоды, Тиббетс перенес атаку с 11-го на 9 августа. Оставшегося времени было недостаточно, чтобы подготовить «Великого артиста» – после Хиросимы он был загружен научным оборудованием. Поэтому в качестве ударного самолета Суини приказали пилотировать «Бокс Кар». Сам же Фредерик Бок должен был пересесть на «Великого артиста», оборудованного мониторами и датчиками.

На этот раз корреспондент The New York Times Уильям Лоуренс летел на ударном самолете, чтобы рассказать историю всему миру.

«В течение последних двух дней я наблюдал за сборкой этого рукотворного метеора, – писал Лоуренс, – а минувшей ночью находился в составе небольшой группы ученых и представителей армии и флота, которым выпала честь присутствовать на церемонии его погрузки в "суперкрепость" на фоне угрожающе черного неба, озаряемого вспышками молний. Выглядит это устройство весьма элегантно. На его создание ушли миллионы человеко-часов, и, несомненно, оно стало самым мощным концентратом интеллектуальных усилий в истории. Еще никогда на одной проблеме не фокусировалось столько умов»[203].

Неполадки начались уже на взлетной полосе. Перед самым взлетом экипаж Суини обнаружил, что сломался насос подачи топлива из резервных баков. Это означало, что они не смогут использовать 640 галлонов топлива, находившихся в хвосте самолета. Времени на замену насоса не оставалось. Согласно инструкции, Суини остановил двигатели и приказал всем покинуть самолет.

Тиббетс, генерал Томас Фаррелл и другие военачальники принялись ожесточенно спорить прямо на полосе. Суини сказал, что они не смогут использовать запасы топлива и это сулит им большие проблемы. Но Тиббетс и слышать об этом не желал.

– Это чертово топливо тебе вообще не понадобится, – отрезал он. – Оно находится в хвосте лишь для того, чтобы уравновесить бомбу спереди.

Во время миссии в Хиросиме они не использовали никакого резервного топлива. Или садись за штурвал, или уходи – таким было требование полковника к Суини.

– Говорю вам, надо лететь, – повторял он.

Суини немного подумал и наконец решился.

– Черт с ним. Я хочу это сделать. Мы отправляемся[204].

Экипаж переглянулся и полез обратно в самолет.

Суини вылетел с Тиниана с опозданием более чем на час.

Во время долгого перелета Лоуренс пытался понять, что он чувствует, думая о жителях Нагасаки. «Разве не жаль этих обреченных? Только не тогда, когда вспоминаешь о Пёрл-Харборе или батаанском марше смерти[205]», – записал он[206].

В качестве оружейника полетел офицер флота Фредерик Эшворт. Поскольку заряд «Толстяка» был плутониевым, ему не нужно было собирать бомбу после взлета, но залезть в бомбовый отсек, чтобы сменить зеленые предохранительные заглушки на рабочие красные, все же пришлось. Он выполнил свою работу и пошел вздремнуть, но его разбудили. Экипаж был напуган: красная лампочка на консоли мигала, бомба была активирована и тикала. В отличие от Парсонса, Эшворт не был знаком с внутренним устройством бомбы. Он кинулся изучать светокопии инструкций, а тем временем все приготовились к худшему. Через какое-то время Эшворт со своим помощником, лейтенантом Филипом Барнсом, спустились в бомбовый отсек, сняли кожух и внимательно осмотрели переключатели. Два из них оказались случайно повернуты в боевой режим во время установки рабочих заглушек. Барнс вернул переключатели в начальное положение, и лампочка перестала мигать.

Однако на этом проблемы не закончились. «Бокс Кар» должен был встретиться с двумя самолетами наблюдения, но, когда он подлетел к точке встречи, там оказался только один. Суини продолжал кружить в ожидании третьего самолета, сжигая топливо, а тем временем Эшворт начал нервничать. Он убедил Суини не терять время и лететь на Кокуру.

Но небо над Кокурой оказалось затянуто облаками, а японские зенитчики открыли по ним огонь. На борту «Бакс Кара» не был никакого другого оружия, кроме «Толстяка», чтобы защищаться. Суини решил облететь город еще раз, чтобы бомбардир Кермит Бихан попробовал найти просвет в облаках. По инструкции, в случае зенитного обстрела и низкого уровня топлива миссию следовало прервать, но Суини чувствовал, что они зашли уже слишком далеко, чтобы просто так повернуть назад. Он принял решение перейти на запасной план и лететь к Нагасаки.

«Сама судьба избрала Нагасаки окончательной целью», – записал Лоуренс, верный своему стилю[207].

В приморском городе Нагасаки жили 253 тыс. человек. Когда «Бокс Кар» оказался над точкой прицеливания, Бихан из-за облаков какое-то время не мог разглядеть ее. На секунду облака разошлись, и он закричал:

– У меня дыра!

В 11:20 экипаж надел защитные очки и сбросил «Толстяка».

Бомба взорвалась на высоте 576 м над городом. Плутониевая начинка породила силу, эквивалентную 21 тыс. тонн тротила – в полтора раза больше, чем при взрыве «Малыша». Бомба отклонилась от точки прицеливания примерно на 3 км, но урон тем не менее нанесен был катастрофический. Около 40 тыс. человек погибли мгновенно. Еще 70 тыс. умерли от ран и болезней, вызванных радиацией. Зона разрушений в поперечнике насчитывала 5 км. Более трети из 50 тыс. зданий города оказались в руинах. По иронии судьбы был уничтожен завод боеприпасов, где производились торпеды, выпущенные по Пёрл-Харбору.

«Несмотря на то что кабина самолета была освещена ярким солнцем, все мы увидели гигантскую вспышку, которая пробилась сквозь темные стекла наших очков и залила все ослепительным светом, – написал Лоуренс о пережитом. – После первой вспышки мы сняли очки, но сияние продолжалось – голубовато-зеленый свет, озарявший все небо вокруг. Мощная взрывная волна ударила по нашему воздушному судну и заставила его содрогнуться от носа до хвоста. Следом на наш самолет с разных сторон обрушились еще четыре удара, каждый из которых звучал как пушечный залп.

Наблюдатели в хвосте самолета увидели огромный огненный шар, будто вышедший из недр земли. Он извергал громадные кольца белого дыма. Затем они увидели гигантский столб пурпурного огня 3 км высотой, с невероятной скоростью устремившийся в небо.

К тому времени, когда воздушное судно сделало еще один поворот, столб пурпурного огня достиг нашей высоты. Прошло всего около 45 секунд. Мы с благоговением наблюдали, как он взлетает, подобный метеору, но только запущенному с земли, а не прилетевшему из космоса, и словно оживает, поднимаясь в небо сквозь белые облака. Это был уже не дым, не пыль и даже не огненное облако. Это было живое существо, новая форма жизни, рожденная прямо на наших глазах, взирающих с изумлением»[208].

«Бокс Кар» направился в ближайшее безопасное место. Они сожгли слишком много топлива. Самолет уже не мог вернуться на Тиниан, поэтому они взяли курс на Окинаву. «Благодаря слепой удаче и последним парам топлива»[209], как позднее сказал Тиббетс, Суини ухитрился приземлиться на острове. Но даже это было рискованно. Самолету пришлось садиться на скорости 225 км/ч, превышая норму примерно на 50 км/ч. Он промчался в 7 м от строя груженых бомбардировщиков B-24 и остановился в самом конце взлетно-посадочной полосы.

Когда самолеты в итоге вернулись на Тиниан, обошлось без торжественной встречи. Разбор полета походил скорее на трибунал. Были изучены каждое упущение, каждая из причин, по которым миссия несколько раз могла закончиться катастрофой. В конце генерал Лемей посмотрел в глаза Суини и произнес:

– Выходит, ты облажался, Чак?[210]

Однако он не стал возбуждать дело, поскольку это было «нецелесообразно». Самолет благополучно вернулся, бомбу сбросили, пусть и далеко от цели. Сейчас все надеялись, что Япония наконец одумается и капитулирует и больше никому не придется летать на такие дьявольски сложные задания.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Пока горел Нагасаки, мир ждал от японцев ответа. Вечером 9 августа Трумэн выступил по радио с обращением к американскому народу. Он начал с результатов Потсдамской конференции, но вскоре перешел к бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки, призывая население Японии немедленно покинуть индустриальные города, которые являлись вероятными целями.

– Я осознаю трагическое значение атомной бомбы, – сказал президент. – Мы использовали ее против тех, кто без предупреждения атаковал нас в Пёрл-Харборе, против тех, кто морил голодом, избивал и казнил американских военнопленных, против тех, кто полностью отказался подчиняться требованиям международных законов ведения войны.

Трумэн еще раз подчеркнул, что выбор остается за Токио:

– Нам придется использовать ее, пока мы полностью не лишим Японию возможности продолжать войну. Остановит нас только капитуляция японцев.

Специалисты Манхэттенского проекта заверили Трумэна, что смогут изготовить еще одну атомную бомбу в течение восьми дней.

Император Хирохито не сомневался в том, что Соединенные Штаты продолжат атомные бомбардировки, если империя не сдастся. Его военачальники яростно сопротивлялись капитуляции, поэтому император сам начал переговоры.

Хирохито обратился к своему народу по радио. Его подданные, обычные граждане Японии, впервые услышали голос своего императора.

– Теперь у врага есть новое, ужасное оружие, которое способно уничтожить множество невинных жизней и причинить неисчислимый ущерб, – сказал Хирохито. – Если мы продолжим сражаться, это приведет не только к окончательному краху и уничтожению японского народа, но и к полному исчезновению человеческой цивилизации[211].

Японцы издавна считали императора духовным воплощением своей родины. Безоговорочная капитуляция должна была положить конец его правлению и уничтожить их культурную самобытность. 10 августа Япония представила Соединенным Штатам план капитуляции с условием, что император останется церемониальным главой государства.

На это Трумэн оставил в своем дневнике такую запись: «Наши условия "безусловны". Они хотели оставить императора [и] мы сказали им, что подскажем, как это сделать, но условия выдвигаем только мы».

Союзные державы приняли план капитуляции с оговоркой, что условия разрешения конфликта продиктуют Соединенные Штаты. Хирохито передал свой ответ командующему войсками США в Японии Дугласу Макартуру.

Во вторник, 14 августа, в 16:05 Трумэна известили о том, что Япония официально приняла условия капитуляции. Через три часа он созвал репортеров в Овальный кабинет. Президент встретил их стоя, возвышаясь над своим рабочим столом. Рядом с ним с одной стороны стояли Бирнс и Леги, с другой – многолетний госсекретарь Рузвельта Корделл Халл.

Среди журналистов была и Сью Джентри, корреспондент газеты The Examiner из Индепенденса, штат Миссури, которая этим утром брала интервью у первой леди, уроженки тех мест. За чаем Трумэн намекнул, что если она задержится в Белом доме, то «сможет заполучить сенсацию»[212].

Президент был одет не просто с иголочки, а подчеркнуто нарядно: двубортный темно-синий костюм, голубая рубашка, галстук в серебристо-синюю полоску и, разумеется, платочек в нагрудном кармане. При включенных софитах кинооператоров он начал читать заявление.

– Сегодня днем я получил послание от японского правительства. Я считаю этот ответ полным принятием Потсдамской декларации, которая предусматривает безоговорочную капитуляцию Японии.

Генерал Макартур назначался верховным командующим союзников в Японии и должен был официально принять капитуляцию врага.

Новость разлетелась моментально, и страну охватило ликование. Вторая мировая война окончательно завершена. Ее цена для Америки оказалась колоссальной: 405 799 убитых и 670 864 раненых. С учетом численности населения Соединенных Штатов на тот момент каждый 136-й американец был убит или ранен.

Для мира в целом эта цена была и вовсе немыслимой. Погибли 72 млн человек, в том числе 47 млн мирных жителей.

И вот все это закончилось. На площади Лафайет-сквер перед Белым домом начали собираться жители Вашингтона. Толпа все разрасталась, пока не достигла 75 тыс. человек. Под хор гудящих клаксонов одни забирались на крыши машин, другие вставали друг за другом и отплясывали кубинскую конгу. Все стали скандировать:

– Мы хотим Гарри! Мы хотим Гарри!

Около 7 вечера президент и первая леди вышли на Северную лужайку Белого дома. Президент воздел руку, изобразив пальцами букву «V» в знак победы, и толпа взорвалась аплодисментами. Затем, по словам одного из очевидцев, «Трумэн, словно дирижер, начал махать руками десяткам тысяч ликующих американцев, которые так внезапно материализовались перед его дворцом».

Чета Трумэнов вернулась в Белый дом, и президент позвонил маме в Миссури.

– Это был Гарри, – сообщила его мать своим гостям, положив трубку. – Он всегда мне звонит, когда что-нибудь происходит.

Затем Трумэн позвонил Элеоноре Рузвельт.

– В этот торжественный час мне бы хотелось, чтобы не я, а президент Рузвельт передал послание нашему народу, – сказал он[213].

После этого Трумэн снова вышел к толпе, на этот раз держа в руках микрофон.

– Это великий день, – обратился он к людям. – День, которого мы ждали. Это день свободных правительств мира. Это день, когда исчезли фашизм и полицейское правление.

Тем вечером улицы Вашингтона заполонили полмиллиона людей. Праздновали везде: в больших и малых городах, в Америке и по всему миру.

Для Трумэна и страны это был конец страшной битвы. Но это было также и начало новой эры, нового мира, который отныне изменился навсегда.

Эпилог

Пока большинство американцев торжествовало по поводу окончания войны на Тихом океане, а заодно и изобретения нового сверхоружия, вынудившего японцев сдаться, были и те, кто сразу забил тревогу.

На следующий день после бомбардировки Хиросимы The New York Times опубликовала шесть триумфальных статей. Но полоса газеты с колонками редакторов производила совсем иное впечатление: «Вчера человек высвободил энергию атома, чтобы уничтожить другого человека, и это открыло новую главу в истории человечества… Мы одержали победу на Тихом океане, но посеяли ураган».

Хэнсон Болдуин, военный редактор газеты, поделился своими опасениями: «Американцы стали синонимом разрушения. Теперь мы первые, кто применил оружие с неизвестными эффектами, способное быстро принести нам победу, но шире, чем когда-либо, разбросать семена ненависти»[214].

Предупреждения поступали со всей страны, из всех зон политического спектра. Консервативная Chicago Tribune писала: «Не исключено, что целые города и все их жители будут уничтожены за долю секунды единственной бомбой»[215].

Брюс Бливен писал в либеральной New Republic: «Нет никаких сомнений в том, что [атомная бомба] со своими возможностями – это наиболее значительное событие в истории человечества для многих поколений. По крайней мере, теперь становится актуальной истина, что человечество либо научится жить в мире, либо столкнется с разрушениями фантастических масштабов».

Но первыми забили тревогу именно ученые, еще до Хиросимы, и теперь они продолжили свой протест против атомных бомбардировок. В ноябре 1945 года была создана Федерация ученых-атомщиков, в которую вошли около тысячи человек, работавших в Лос-Аламосе, Ок-Ридже, Хэнфорде и Чикаго. Эти люди, «в галстуках-бабочках, рубашках с короткими рукавами и воротничками на пуговках»[216], лоббировали Конгресс, выступая против военного контроля над ядерными технологиями. В 1946 году была создана Комиссия по атомной энергии, которую возглавили штатские.

В том же году Лео Силард, который написал петицию и возглавил протестное движение еще до разрушения Хиросимы, вместе с Альбертом Эйнштейном и другими создал Чрезвычайный комитет ученых-атомщиков. Его миссия заключалась в поощрении использования атомной энергии в мирных целях. Но в условиях разраставшейся холодной войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом группа вскоре прекратила свою деятельность.

Уже в 1960-е годы Силард предпринял новые попытки в этом направлении, основав «Совет за мир, пригодный для жизни» (Council for a Livable World). Он предупреждал об опасности гонки вооружений, но ядерное соперничество между Востоком и Западом только усиливалось.

Эйнштейн тоже выразил сожаление о своей причастности к созданию атомной бомбы. Он не был участником проекта S-1, поскольку в 1940 году ему отказали в секретном допуске из-за его пацифистских убеждений. Однако он сыграл свою роль, обратив на проблему внимание Рузвельта.

– Если бы я тогда знал, что немцы не преуспеют в создании атомной бомбы, я бы и пальцем не пошевелил, – сказал он впоследствии.

В 1954 году, за пять месяцев до своей смерти, Эйнштейн заявил: «В жизни я сделал одну большую ошибку, когда подписал письмо президенту Рузвельту, посоветовав делать атомные бомбы»[217]. Его единственным оправданием, сказал он, была обеспокоенность из-за того, что немцы развивают собственную ядерную программу.

Но все петиции ученых, все редакционные полосы с предостережениями в тот момент не имели значения для большинства. Война закончилась, и по прошествии четырех лет ожесточенных кровопролитных боев американцы благодарили судьбу.

Опрос института Гэллапа, проведенный через несколько дней после разрушения Хиросимы и Нагасаки, показал, что 85 % американцев одобряют решение об атомной бомбардировке. После нападения на Пёрл-Харбор, после нескольких лет постоянных сообщений о злодеяниях японских военных враг не вызывал особого сочувствия.

В сентябре 1945 года доктор Джордж Гэллап писал: «Хотя такие бомбы с их разрушительной силой и представляют угрозу для безопасности всего человечества, общественное мнение убежденно, что атомная бомба приблизила конец войны и указала путь к полезному использованию атомной энергии в будущем».

Но мнение американцев формировала не только сама война. Правительство проводило умелую пиар-кампанию. Частью этой кампании была цензура: поток пресс-релизов обрушил на публику «тщательно отобранную информацию об испытании ″Тринити″, атомных процессах, производственных предприятиях, сообществах, видных персонах проекта и перспективах обуздания ядерной энергии. Хорошо организованная программа публичных пресс-релизов раскрывала эпизоды этой истории удивительно подробно»[218].

При этом о гибельных последствиях атомных взрывов для населения Хиросимы и Нагасаки американцам рассказывали как можно меньше. За этим стоял генерал Макартур, верховный командующий оккупационными силами в Японии. Он настоял на строгом запрете информации о разрушениях, причиненных бомбардировками.

Силами 32-х японцев был снят документальный фильм о полном уничтожении Хиросимы и Нагасаки. Американские власти конфисковали его. Первыми свидетельствами для многих американцев стали не фотографии, а рисунки. Японская пара, художники Тоси и Ири Маруки, отправилась в Хиросиму на поиски родственников вскоре после бомбардировки. Свои рисунки они опубликовали в 1950 году в книге под названием «Вспышка-взрыв»[219] (Pika Don).

Но в этой завесе молчания случались и прорехи. Австралийский репортер Уилфред Бэрчетт, первый иностранный журналист, посетивший Хиросиму, отправил в Лондон депешу азбукой Морзе, чтобы избежать цензуры. The Daily Express опубликовала его статью 5 сентября 1945 года, и она разошлась по всему миру.

«Хиросима, – писал он, – не похожа на город, подвергшийся бомбардировке. Она выглядит так, будто по ней прошел чудовищный паровой каток и выдавил из нее жизнь. Я описываю эти факты настолько беспристрастно, насколько могу, в надежде, что они станут предупреждением для всего мира. На этом первом атомном полигоне я увидел самую ужасную рукотворную пустыню из тех, что успел лицезреть за четыре года войны. Остров в Тихом океане, подвергшийся бомбардировке, по сравнению с этим покажется раем. Нанесенный ущерб куда больше, чем могут передать фотографии».

Большинство американцев в течение первого года после бомбардировки не имело представления о том, что сотворило их правительство. Уильям Шон, легендарный редактор журнала New Yorker, почувствовал, что здесь скрыта еще не рассказанная, но очень важная история. Он поручил военному корреспонденту Джону Херси через Китай попасть в Хиросиму и провести там месяц, беседуя с выжившими, а после тем же способом вернуться в Соединенные Штаты и написать репортаж. Таким образом, он мог избежать цензуры Макартура.

Влияние, оказанное работами Херси, переоценить невозможно. Он привез свидетельства шести выживших после взрыва людей и рассказал о его ужасных последствиях. Он познакомил американцев с новым японским словом «хибакуся», означающим «люди, пострадавшие от взрыва». Граждане Америки впервые узнали, что же на самом деле произошло в Хиросиме.

Шон понимал, какой материал оказался у него в руках. Он убедил издателя напечатать статью объемом 31 тыс. слов отдельным выпуском 31 августа 1946 года, без использования товарного знака New Yorker. Полный текст статьи зачитали по радио. В редакции газет по всей стране разослали сигнальные экземпляры. Многие редакторы призывали аудиторию своих газет прочитать этот выпуск. Все 300 тыс. его экземпляров разошлись мгновенно. В том же году было продано еще 3 млн экземпляров этого текста, изданного в виде книги.

Херси рассказал историю о шести хибакуся: двух женщинах, двух врачах и двух священниках – методистской церкви и немецком священнике-иезуите. Это было путешествие в «Ад» Данте – ужасающие рассказы о мгновенной смерти, о невообразимых страданиях и радиационном облучении. Те, кто видел вспышку, но не погиб сразу, были «в одном и том же кошмарном состоянии: лица полностью сожжены, глазницы пусты, а жидкость, оставшаяся от глаз, стекала по щекам». Каждый, кто это прочел, начинал понимать, что же случилось на самом деле. У многих возникло чувство ответственности за произошедшее. «Они стали объектами первого грандиозного эксперимента по использованию атомной энергии».

Один из героев Херси, уже после выхода книги, начал свою собственную гуманитарную деятельность. В 1950-х священник Киёси Танимото отправился в Америку и посетил 256 городов. Он собирал деньги на создание Всемирного центра мирных инициатив в Хиросиме, который смог бы стать лабораторией подобных проектов.

Во втором дополненном издании книги Джон Херси рассказал о сюрреалистическом переживании Танимото во время этой поездки. 11 мая 1955 года его пригласили в телевизионную студию, чтобы он дал интервью, которое поможет собрать средства для антиядерного движения. По крайне мере, ему так сказали.

Однако на деле в телестудии проходили съемки популярного национального шоу «Это твоя жизнь», ведущий которого, Ральф Эдвардс, любил удивлять своих гостей, разыскивая неожиданных людей из их прошлого. В студию пришел миссионер, который когда-то наставлял Танимото в христианском вероучении, за ним – давний друг по школе богословия, а потом появился персонаж-«шокер».

Вошедшего коренастого человека Эдвардс представил как капитана Роберта Льюиса, второго пилота «Энолы Гей» во время бомбардировки Хиросимы. Льюис поделился своей версией событий того ужасного дня. «Танимото словно окаменел», – писал Херси.

Напоследок Льюис вручил ему нечто от экипажа «Энолы Гей». Это был банковский чек.

Несмотря на то что теперь американцы были глубоко встревожены и расстроены случившимся, большинство из них по-прежнему поддерживало принятое решение о бомбардировке. Согласно опросу института Гэллапа, общественное одобрение этой акции никогда не опускалось ниже 53 %. В конце концов, атомная бомба закончила войну, – вероятно, на целый год раньше, чем она закончилась бы в случае вторжения. А это сохранило жизни сотен тысяч американских солдат.

Шли десятилетия, и дебаты на тему бомбы меняли свою окраску, следуя за изменчивыми течениями американской политики. В 1958 году автор статьи, опубликованной в журнале National Review, заявил, что подлинной целью бомбардировки была вовсе не Япония. Гарри Элмер Барнз утверждал, что враг уже был разгромлен. «Десятки тысяч японцев, которых зажарили в Хиросиме и Нагасаки, были принесены в жертву не ради прекращения войны или спасения жизней американцев и японцев, но ради укрепления американской дипломатии в отношении России»[220].

В 1960–1970-е годы историки из числа «новых левых», такие как Гар Альперовиц, придерживались того же мнения: бомба стала заблаговременным предупреждением для Советов в начале холодной войны. И Трумэн был готов разыграть эту карту. Во время блокады Берлина 1948–1949 годов он разместил бомбардировщики B-29, подобные «Эноле Гей», в пределах досягаемости германской столицы. Во время войны в Корее Трумэн направил B-29 и туда.

Споры то утихали, то разгорались с новой силой на протяжении десятилетий, параллельно развертывающейся гонке вооружений. В 1949 году СССР испытал свое ядерное оружие. Возникла новая доктрина национальной безопасности – взаимное гарантированное уничтожение, или MAD (Mutual Assured Destruction). Согласно ей, ни Соединенные Штаты, ни Советский Союз не могли нанести ядерный удар по врагу, поскольку не смогли бы предотвратить ответный удар, способный уничтожить страну.

США и СССР периодически заключали договоры о контроле над вооружениями, начиная с частичного запрета на ядерные испытания в 1963 году. Но это привело лишь к ограничению количества ракет и боеголовок, а не к полному их уничтожению.

По мере того как ядерные технологии становились доступнее, они распространились в «горячие точки» планеты. Индия и Пакистан десятилетиями конфликтовали по поводу своей границы – теперь обе страны располагают ядерным арсеналом. Считается, что на Ближнем Востоке только одна страна имеет ядерное оружие – Израиль. К возможности создавать собственное ядерное оружие все ближе Иран. Северная Корея также продолжает наращивать свой потенциал в этом направлении и строит баллистические ракеты большой дальности, позволяющие нанести удар по Соединенным Штатам.

Между тем споры по поводу Хиросимы продолжаются и поныне. В 1995 году Национальный музей воздухоплавания и астронавтики Смитсоновского института в Вашингтоне объявил о проведении выставки по случаю 50-й годовщины бомбардировки. Авторы выставки хотели побудить посетителей пересмотреть свое мнение о сбросе бомбы с учетом случившегося тогда и продолжающейся сейчас гонки вооружений.

Но группы ветеранов и политиков возмутились тем, что выставка однобоко освещает те события, исключительно сочувствуя японцам, а это оскорбляет память американских солдат, погибших на Тихом океане. «Голландец» Ван Кирк, один из членов экипажа «Энолы Гей», выразил недовольство выставочным путеводителем:

– В одном месте тут говорится, что по отношению к японцам бомбардировка была в первую очередь местью и проявлением американского расизма. В другом – что мы все просто спятили. Так вот, мы – не спятили.

В итоге проект выставки сильно сократили, а гвоздем программы стал фюзеляж «Энолы Гей». В споры оказался втянут даже самолет. В течение многих лет он стоял на базе ВВС Эндрюс недалеко от Вашингтона. Его крылья проржавели и были изрядно уменьшены охотниками за сувенирами. В 2003 году самолет полностью отреставрировали, и теперь он входит в коллекцию Смитсоновского Центра Удвара-Хейзи, расположенного недалеко от вашингтонского аэропорта имени Даллеса на севере штата Вирджиния.

Некоторые историки утверждают, что Япония и так бы сдалась в 1945 году, даже если бы Соединенные Штаты не сбросили бомбу или не вторглись на ее основную территорию. 8 августа СССР объявил Японии войну, отправив миллионную армию в оккупированную Японией Маньчжурию. Остается открытым также вопрос, мог ли Трумэн более ясно дать понять лидерам в Токио, что он готов оставить императору его статус в рамках «безоговорочной капитуляции». Ведь все эти детали могли стать преимуществом. Во всяком случае, так они выглядят спустя десятилетия после принятого решения.

Помните адмирала Леги, начальника штаба Трумэна, который постоянно твердил, что бомба не сработает? В своих послевоенных мемуарах он писал: «Японцы уже были побеждены и собирались капитулировать… Лично я полагал, что, применив ее первыми, мы переняли этические стандарты, обычные для варваров Темных веков». Однако нет никаких свидетельств того, что Леги когда-либо делился этой мыслью с Трумэном до Хиросимы.

Общественное одобрение атомной бомбардировки уже никогда не вернулось к уровню 85 %, как это было через несколько дней после атаки, но оно по-прежнему удерживает позиции. В 2005 году, в день 60-й годовщины Хиросимы, 57 % опрошенных поддержали факт применения бомбы, 38 % – не одобрили его. Наблюдался резкий разрыв между поколениями. Семь из десяти американцев в возрасте старше 65 лет сказали, что применение атомного оружия было оправданно. С ними согласились менее половины тех, кому не исполнилось и 30 лет.

Это возвращает нас к человеку, который принял трудное решение. Время шло, менялись политические ракурсы, а Гарри Трумэн так и остался непоколебимым. Через два месяца после Хиросимы, 25 октября 1945 года, президент впервые встретился с Робертом Оппенгеймером. Трумэн хотел, чтобы он поддержал закон, который дал бы правительству контроль над атомной энергией. Но у человека, на котором лежала основная ответственность за разработку бомбы, появились дополнительные соображения.

– Господин президент, – сказал Оппенгеймер, – я чувствую, что мои руки в крови.

Позднее Трумэн так пересказал свой ответ:

– Я сказал ему, что эта кровь на моих руках и пусть она беспокоит только меня.

После ухода Оппенгеймера президент сказал своему госсекретарю Дину Ачесону:

– Я больше не хочу видеть этого сукина сына в своем офисе[221].

В 1948 году Трумэн наконец встретился с Полом Тиббетсом, человеком, который сидел за штурвалом, когда сбросили бомбу.

– Что вы об этом думаете? – спросил его президент.

– Господин президент, я сделал то, что мне приказали, – ответил Тиббетс.

Трумэн хлопнул ладонью по столу.

– Вы чертовски правильно все сделали. А я – тот парень, который вам приказал[222].

Трумэна до конца жизни спрашивали о его решении. И он всегда его отстаивал. В письме своей сестре Мэри от 1948 года он писал: «Это было ужасное решение. Но я принял его, чтобы спасти 250 тыс. ребят из Соединенных Штатов, и я приму его снова в подобных обстоятельствах. Это остановило японскую войну»[223].

В начале 1960-х один телевизионный продюсер пришел к Трумэну с предложением съездить в Хиросиму, чтобы встретиться в мэрии с выжившими после бомбардировки.

– Я поеду в Японию, если вы этого хотите, – сказал он. – Но я не буду целовать их задницы.

Поездка так и не состоялась.

В 1965 году в своей лекции бывший президент снова заговорил о спасении жизней американцев:

– Я не мог в тот момент заботиться о том, что история скажет о моем личном моральном облике. Я принял то единственное решение, которое сумел принять. Я сделал то, что считал правильным[224].

Но пусть последними будут слова Трумэна, которые он сказал в интервью известному мастеру некрологов Олдену Уитмену в 1966 году. Это было интервью для статьи, которую опубликовали после его смерти в декабре 1972 года:

– Мне не нравилось это оружие, но я не мог позволить себе терзаться угрызениями совести, потому что в конечном счете можно было спасти миллионы жизней.

При всех вопросах к моральной стороне атомной бомбардировки невозможно представить, что Гарри Трумэн сделал бы иной выбор. Заняв президентское кресло, он еще ничего не знал о проекте Рузвельта, утвержденном за три года до этого, в который уже были вовлечены более 100 тыс. человек и вложены $2 млрд. А всего через три месяца атомную бомбу уже успешно испытали.

Высшее командование подсчитало, что обычная война против Японии потребует колоссальных жертв: по меньшей мере 250 тыс. американцев будут убиты и 500 тыс. ранены. Бои должны были продолжаться больше года. И вдруг у Трумэна появилась возможность спасти эти жизни и закончить конфликт.

Те, кто продолжает сомневаться в его решении, не должны забывать о том, что Трумэн выслушивал мнения множества консультантов, советовался с разными людьми, в том числе с Эйзенхауэром, который выступал против использования бомбы. Он испытывал муки выбора бессонными ночами и размышлял о своем решении в разгар немецкого лета, преследуемый жестокими головными болями. Из его апокалипсического послания, в котором он пишет про «огненное разрушение… в эпоху долины Евфрата», явственно следует, что он прекрасно осознавал масштаб этой ставки.

Всего через 116 дней после вступления в должность новый, неискушенный в международной политике лидер принял одно из самых важных в истории решений. Он положил начало ядерной эре, создав такой мир, в котором будущее человечества висит на волоске.

На сегодняшний день на нашей планете скопилось 50 тыс. ядерных бомб и боеголовок, каждая из которых намного мощнее «Малыша» или «Толстяка». Их суммарная взрывная мощность эквивалентна нескольким миллионам взрывов в Хиросиме. Но по-прежнему единственной страной, которая использовала это оружие в военных целях, остаются Соединенные Штаты.

Постскриптум

Жизнь продолжалась, и Америка переживала бум. Солдаты, моряки, морские пехотинцы и летчики возвращались на родину, строили дома, создавали семьи, предприятия и общины. Они поступали в колледжи, согласно закону о военнослужащих, или возвращались к той работе, которой занимались до войны. Женщины, трудившиеся на фермах и фабриках, уступали свои рабочие места мужчинам. Заводы переоборудовали на выпуск гражданской продукции: автомобилей, бытовой техники и прочих потребительских товаров. На окраинах городов стали вырастать «спальные районы». Чтобы соединить города между собой, была проложена система федеральных автомагистралей, которые простирались от побережья до побережья.

Но для многих пожар войны так никогда и не угас.

ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ

Рут Сиссон

В тот день, когда Рут услышала о капитуляции Японии, она наконец впустила в свою жизнь праздник. Лоуренс, ее возлюбленный, прибыл в Нью-Йорк и позвонил ей оттуда. Срывающимся голосом он сообщил, что не может дождаться, когда вернется домой. Скоро его демобилизуют, но когда именно, он не знает. А пока он здесь, в Большом яблоке, ему нужно «купить кое-что важное».

Через неделю Лоуренс в военной форме появился на пороге ее дома, сияя от счастья. Ошеломленная Рут бросилась ему на шею. Они так и стояли, целуясь и обнимаясь, пока домашние Рут не вышли на крыльцо, чтобы разделить их радость. Наконец-то он дома.

– Протяни руку, – сказал Лоуренс, продолжая улыбаться[225].

Она пожала плечами и ответила:

– Ладно.

Он вынул из кармана небольшую коробочку, открыл и надел ей на палец колечко с бриллиантом – ту самую «важную вещь» из Нью-Йорка.

– Я так долго этого ждал, – произнес он уже серьезно.

Следующие несколько дней пролетели как одно мгновение. Рут показала колечко всем подружкам, съездила на завод, чтобы подать заявление об уходе, и нанесла визит сестрам Лоуренса. Они принесли цветы на могилу его матери. Когда пришло время назначать день свадьбы, Лоуренс сказал, что сначала он должен выполнить одно непростое поручение.

Во время войны он сдружился с одним парнем из Лейк-Сити – города в штате Теннесси, который был неподалеку от его родных мест. Во Франции, в пекле сражения, Лоуренс нашел своего друга истекавшим кровью. Он был ранен осколком в живот. Лоуренс видел, что парня уже не спасти, опустился рядом с ним на колени, сделал укол морфина, чтобы облегчить страдания и попробовал утешить словами. Но его друг тоже все понимал. Он привлек Лоуренса к себе, стянул со своего пальца кольцо и достал из кармана брюк бумажник.

– Пожалуйста, позаботься, чтобы мои родители получили это. Расскажи им, как я погиб, – прошептал он.

Лоуренс кивнул и взял эти вещи. Он носил с собой кольцо и бумажник до конца войны. Теперь настало время выполнить данное обещание.

– Поедешь со мной? – спросил он Рут.

– Конечно, – ответила она без колебаний.

Через несколько дней, когда деревья в горах стали менять цвет, они отправились в Лейк-Сити.

– Он молчал всю дорогу, – вспоминала Рут. – Он так боялся этого.

Лоуренс не знал, как звали родителей друга, только то, что они были прихожанами Первой баптистской церкви. Пастор помог им найти дом. Их проводили в гостиную, и Лоуренс рассказал родителям о последних днях своего друга.

– Ваш сын был храбрым солдатом, – сказал он, передавая бумажник и кольцо.

Плакали все – и мать с отцом, и Лоуренс, и Рут, и пастор.

По дороге домой Лоуренс немного разговорился о том, что повидал на войне, о своих обязанностях медика, но в подробности вдаваться не стал – он не хотел пугать Рут.

9 ноября 1945 года они отправились в Россвилл, штат Джорджия, и расписались в окружном суде. Когда они вышли из здания и стали спускаться по ступеням, из радиоприемника в припаркованной рядом машине донеслась та самая песня, которую они распевали, гуляя вдвоем, – «Oh, What a Beautiful Morning».

После того как Рут ушла с завода, она поступила на вечернее отделение Университета Теннесси, стала учителем первого класса, а затем, получив степень магистра педагогики, и школьным завучем.

Лоуренс же так и не смог до конца вернуться с войны. По ночам он просыпался от собственного крика, мучимый кошмарами. Как и большинство мужчины его поколения, он держал все в себе. Сегодня мы называем это состояние «посттравматическим стрессовым расстройством». Оно поразило тысячи ветеранов Второй мировой войны, но, прежде чем его научились выявлять и лечить, прошли десятилетия. Травма этих людей не имела выхода, поэтому те, кто прошел войну, страдали молча.

У Лоуренса развилась язва, и он умер в 1971 году. Рут так и не вышла больше замуж. В момент написания книги, в конце февраля 2020 года, ей исполнилось 94 года. Она любит рассказывать своим шестерым внукам истории о том, как когда-то росла в горах, работала на секретном оборонном заводе и помогла выиграть войну. «Я прожила хорошую жизнь. Я была счастлива», – говорит Рут[226]. Но время от времени, вспоминая прошлое, она вдруг испытывает чувство вины.

Хидэко Тамура

В тот день, когда бомба разрушила ее город, Хидэко смогла добежать до берега реки Ота. Там она увидела взрослых и детей, молитвенно сложивших руки. Пожилой мужчина, отец семейства, громко читал молитву о спасении людей, оставшихся под обломками. Хидэко тоже склонила голову и помолилась за маму и папу, который должен был в тот день находиться в порту.

– Боже, прошу тебя, убереги их, пожалуйста, – шептала она.

Следующие несколько часов Хидэко провела как в тумане. Она помнит, что где-то скиталась, потом ехала на грузовике за город, стучала в двери, ела сухие соевые бобы, которые незнакомцы раздавали выжившим. Как и сотни других оглушенных и потрясенных людей, она бесцельно бродила по дорогам, не понимая, что происходит.

Наконец какой-то человек на велосипеде отвез раненую девочку к своей семье. Хидэко накормили и одели, пока ее спаситель ходил по Хиросиме и разыскивал ее родных. Спустя несколько часов она узнала, что папа, бабушка и дядя Хисао выжили, но маму найти все еще не могли.

Дзиро, отец Хидэко, увез девочку в маленькую деревню, где у его семьи был дом в совместном владении. Каждый день они с Хидэко и другими родственниками ездили в Хиросиму и искали Кимико. Они обходили спасательные станции, школы, полицейские участки и храмы, чтобы осмотреть живых и мертвых. Некогда шумный город исчез. Хиросима превратилась в «ужасное место, пропитанное запахом гниющей плоти и смерти». Обгоревшие, раздувшиеся тела лежали прямо на улицах, но опознать их было невозможно.

Люди, находившиеся близко к эпицентру взрыва, просто испарились. Хидэко видела их тени, оставшиеся на стенах и тротуарах. Ее подруга Миёси тоже погибла. Чтобы справиться с ужасом, Хидэко часто напевала в те дни мамины песни – свои любимые колыбельные и другие мелодии.

Наконец в сентябре они встретили соседку, которая в момент взрыва была рядом с Кимико. У них был перерыв. Рядом стояло заброшенное бетонное здание. Вспышка почти ослепила их. Кимико сразу натянула свою соломенную шляпу и побежала внутрь здания, но оно рухнуло, и обломки завалили ее и других.

Соседка привела Дзиро на это место. Среди обломков он нашел останки обугленных тел. Возле одного из них лежала старая армейская фляжка, которую Дзиро когда-то отдал своей жене. Обезумев от горя, он опустился на колени и руками собрал пепел Кимико в свой платок.

Хидэко умоляла отца отвести ее в это место, но тот отказался. Время шло, но чувство вины не оставляло ее, – ведь это она вынудила маму вернуться из деревни в Хиросиму 5 августа. Если бы она не настояла, то в момент бомбардировки они находились бы в той далекой деревне. И мама, и Миёси были бы живы.

Оценки количества убитых и раненых при бомбардировке менялись на протяжении многих лет. По данным сводного отчета Обзора стратегических бомбардировок Соединенных Штатов, изданного 1 июля 1946 года, около 70 тыс. человек было убито и 50 тыс. ранено. Но окончательное число погибших, включая тысячи умерших от лучевой болезни в ближайшие после бомбардировки недели и месяцы, оценивается в 135 тыс. Из них только 20 тыс. были военнослужащими.

После войны отец Хидэко построил дом на берегу реки Ота неподалеку от Хиросимы. Там она полюбила смотреть на «закаты, которые озаряли движущуюся воду, впадающую в залив».

Хидэко рассказывает, что никто не чествовал выживших как героев. «Все вели себя очень осторожно по отношению к вам. Вы были крайне нежелательны всюду. Вы быстро уставали, поэтому работодатели не хотели рисковать. У вас рождались дети-уроды, поэтому вы были нежелательным партнером для брака. В стране, где преобладали браки по договоренности, то, что вы из числа выживших, ни к чему хорошему привести не могло»[227].

В 17 лет Хидэко набралась смелости, чтобы покончить с собой. Она пришла на платформу вокзала и уже собиралась броситься под колеса приближавшегося локомотива, но тот внезапно издал пронзительный гудок и резко затормозил. Оказалось, что под этот же поезд бросился пожилой мужчина, который стоял на платформе ближе к нему, чем Хидэко.

Учитель в методистской миссионерской школе убедил ее, что стоит продолжить жить в этом новом мире, который 6 августа 1945 года пришел на смену миру старому и знакомому.

Хидэко уехала в Соединенные Штаты и в 1953 году получила диплом социолога в колледже Вустера, штат Огайо. Она вышла замуж за американца, родила здоровых детей и продолжила свое образование в Университете Чикаго – именно там, где ученые Манхэттенского проекта в 1942 году впервые осуществили управляемую ядерную цепную реакцию. Она стала психотерапевтом и социальным работником в отделении радиационной онкологии госпиталя при университете.

Сегодня доктор Хидэко Тамура Снайдер говорит, что прошлое изменить невозможно. Она приехала тогда в Соединенные Штаты, потому что здесь можно было получить образование. И хотя ее воспоминания о тех днях свежи, она старается не мучить себя ими. Вместо этого она стала активисткой движения за мир, чтобы никто больше не смог испытать те же страдания, что и она.

6 августа 2007 года – ровно через 62 года после того, как бомба разрушила Хиросиму, – родилась внучка Хидэко.

– Это было словно рождение самой надежды, – сказала она. – Это изменило тон и ощущение моей печали. Я смогла переключиться на волну новой жизни[228].

УЧЕНЫЕ И ГЕНЕРАЛЫ

Роберт Оппенгеймер

Оппенгеймер, как и многие другие ученые, полагал, что после Хиросимы и Нагасаки ядерное оружие и его технологии должны находиться под строгим контролем международного научного сообщества.

В одночасье он оказался одним из самых известных ученых в мире. По мере того как росла его популярность, усиливалась и его депрессия. Оппенгеймер все тяжелее воспринимал новости о размерах человеческих страданий в Японии. Он опасался, что политики и генералы станут слишком охотно использовать ядерные бомбы в конфликтах будущего.

Поэтому Оппенгеймер просто вышел из проекта. Правительство собиралось продолжить свою программу ядерных исследований и разработок в Лос-Аламосе, но Оппи не захотел в этом участвовать. В октябре 1945 года он ушел с должности научного руководителя программы и на церемонии, посвященной его уходу, поделился своими мыслями:

– Если атомным бомбам суждено стать новым оружием в арсеналах воюющего мира или в арсеналах стран, готовящихся к войне, то наступит момент, когда для человечества слова «Лос-Аламос» и «Хиросима» станут проклятиями[229].

После войны Оппенгеймер вернулся к преподавательской работе, заняв должность в Институте перспективных исследований в Принстоне – независимом центре теоретических исследований для докторов наук, где работали Альберт Эйнштейн и другие ведущие ученые. Он решил посвятить себя теме безопасного использования атомной энергии. В 1947 году его единогласно избрали председателем генерального консультативного комитета вновь созданной Комиссии по атомной энергии – гражданской организации, контролирующей атомную отрасль.

Но, когда Советский Союз испытал свое ядерное оружие, Америку накрыло страхом и подозрительностью. Оппенгеймера поглотила эта трясина. Его перестали называть «отцом атомной бомбы» и заклеймили как угрозу национальной безопасности.

Американцы в течение многих лет постоянно слышали о «красной угрозе» – намерении коммунистов захватить Америку и весь мир. Соединенные Штаты были единственной страной с ядерным арсеналом, но безопасность, которую едва почувствовали американцы, полностью улетучилась 29 августа 1949 года, когда Советы взорвали свою первую атомную бомбу. Советская ядерная программа оказала сильнейшее давление на Соединенные Штаты, заставив их разработать еще более мощное оружие – водородную бомбу. Противодействие Оппенгеймера созданию этого более совершенного ядерного оружия для некоторых кругов оказалось равносильно измене. В 1954 году Комиссия по атомной энергии провела публичные слушания о допуске Оппенгеймера к секретной информации. Ему припомнили его давние коммунистические симпатии. Оппенгеймер отрицал какие-либо связи с коммунистической партией, но сказал, что был знаком с коммунистами в конце 1930-х – начале 1940-х годов.

– Я не считал их опасными, и некоторые из заявленных ими целей казались мне разумными, – сказал он.

Комиссия по атомной энергии решила, что хотя Оппенгеймер и остается лояльным, но представляет потенциальную угрозу безопасности, поскольку его связь с известными коммунистами «выходила далеко за рамки благоразумия и самоограничения». Оппенгеймеру отказали в доступе к атомным секретам. Один из самых известных людей в мире – человек, который сделал науку престижным занятием, «живой символ новой атомной эры» – был изгнан из своей сферы деятельности, и его заменили такие ученые, как Эдвард Теллер – «отец водородной бомбы».

Но произошло нечто странное. В результате многие американцы стали видеть в Оппенгеймере ученого-мученика, человека, который заплатил за свою честность слишком дорого. В публичных выступлениях он редко говорил о Хиросиме, но если говорил, то выражал искреннее сожаление. В июне 1956 года он прямо назвал бомбардировку «трагической ошибкой».

В 1963 году, через девять лет после того, как Комиссия по атомной энергии отобрала у Оппенгеймера допуск к секретной информации, он был отмечен высшей наградой в этой области – премией Энрико Ферми в размере $50 тыс. за «выдающийся вклад в теоретическую физику, а также научное и административное руководство». Награду вручил президент Линдон Джонсон.

В начале 1966 года врачи обнаружили у Оппенгеймера рак горла, и через год он умер. К этому времени его общественная репутация была восстановлена. В сенате представитель штата Арканзас, демократ Уильям Фулбрайт, почтил память Оппенгеймера следующими словами:

– Давайте помнить не только то, что для нас сделал его уникальный гений. Давайте также помнить и то, что мы сделали с ним.

Дональд и Лилли Хорниг

Для многих ученых и профессоров капитуляция Японии стала окончанием их работы в Лос-Аламосе. Когда бомбу сбросили, они сразу начали планировать следующие шаги.

Дональд Хорниг, тот самый физик, который провел бурную ночь наедине с бомбой перед испытанием в Нью-Мексико, стал доцентом Университета Брауна. Позднее он заведовал химическим факультетом в Принстоне, а в 1964 году стал научным консультантом президента Линдона Джонсона. Шесть лет спустя его назначили президентом Университета Брауна.

Его жена Лилли защитила докторскую диссертацию по химии в Университете Брауна, а позднее стала пламенным защитником прав женщин в сфере высшего образования и основала некоммерческую организацию, занимавшуюся этим вопросом. Они оба подписали петицию Лео Силарда, но позднее заявили, что не сожалеют о своем участии в Манхэттенском проекте. В отношении использования ядерной энергии в качестве оружия они испытывали смешанные чувства.

– Думаю, мы были рады, когда это сработало, – сказала Лилли в конце своей жизни. – Но каждый из нас несет свою долю вины. Было убито много людей. Все это очень сложно. Вы чувствуете вину за те унесенные жизни, но, конечно, настоящая причина – это сама война. Война, а не оружие, которое вы используете[230].

Над этим вопросом ломали головы многие ученые. Во время работы над Манхэттенским проектом большинство из них настолько было поглощено задачей превращения теории в действующую бомбу, что мало кто задумывался о нравственной стороне и трагических последствиях своей деятельности. Мысли о разрушительной силе оружия настигли их позднее, и кое-кто даже оказался раздавлен этим грузом ответственности – ролью, которую они сыграли в разработке атомной бомбы.

Генерал Лесли Гровс

После окончания войны Гровсу присвоили чин генерал-лейтенанта. В 1948 году он ушел в отставку и устроился в Sperry Rand Corporation, занимавшуюся оборонными подрядами. В течение многих лет Гровс оставался одним из главных сторонников Оппенгеймера и во многом разделял его опасения по поводу ядерного оружия.

«Когда День победы над Японией наконец пришел, он стал поводом для трезвых и глубоких размышлений каждого из нас, всех, кто так много и долго трудился, чтобы помочь ему настать, – писал Гровс. – Мы закрыли насущную проблему войны, но при этом открыли дорогу неизвестности»[231]. Позднее он заявил:

– Это оружие должно оставаться под контролем Соединенных Штатов, пока все страны на планете не станут стремиться к миру так же, как мы.

Гровс умер в 1970 году, не дожив месяца до своего 74-го дня рождения. Некролог воздал ему хвалу как «энергичному армейскому инженеру, который возглавлял Манхэттенский проект». Один журналист добавил к этому, что «Гровс обладал мужеством, необходимым для этой работы».

ЖУРНАЛИСТ

Что касается Уильяма Лоуренса, то бомба стала для него темой всей оставшейся жизни. Однако его работа, так же как и работа многих других участников Манхэттенского проекта, подверглась резкой критике со стороны последующих поколений.

В конце 1945 года The New York Times опубликовала десять эксклюзивных очерков Лоуренса. В следующем году его удостоили Пулитцеровской премии за репортаж-свидетельство о бомбардировке Нагасаки и последующие статьи о разработке, производстве и значении атомной бомбы.

Премия оказалась только началом его известности. В 1946 году автор фразы «атомный век» опубликовал книгу «Рассвет над нулевой отметкой: история атомной бомбы» (Dawn Over Zero: The Story of the Atomic Bomb). В народе Лоуренс получил прозвище «Атомный Билл».

В течение 34 лет он оставался штатным сотрудником The New York Times – репортером и редактором. В 1964 году он вышел на пенсию, а умер в 1977 году, в возрасте 89 лет. В некрологе The New York Times Лоуренса назвали одним из первых в стране научных журналистов, а его самым крупным эксклюзивным материалом стали статьи о рассвете ядерной эры. Отмечалось, что его стиль отличался использованием «ярких, но простых образов», которые «были понятны людям».

Но в 2004 году, спустя 27 лет после его смерти, группа журналистов призвала Пулитцеровский комитет лишить Лоуренса премии. Журналисты утверждали, что за свои очерки Лоуренс «получал жалованье в военном министерстве», что после атомных бомбардировок он опубликовал на первой полосе The New York Times статью, в которой оспаривал тот факт, что «лучевая болезнь убивает людей». «Повторяя, как попугай, сообщения правительства, он сыграл решающую роль в полувековом замалчивании смертоносных последствий бомбардировки», – говорилось в их обращении.

The New York Times отказалась добровольно вернуть его Пулитцеровскую премию.

ЭКИПАЖ

По возвращении в Соединенные Штаты членов экипажа «Энолы Гей» встретили как героев, так же как перед этим на Тиниане.

Через несколько лет после войны NBC выпустила в эфир радио-шоу под названием «История атомной бомбы: живые и мертвые». Знаменитости, такие как комик Боб Хоуп, и военачальники, такие как генерал Дуайт Эйзенхауэр, зачитывали сцены ключевых моментов из истории бомбы. Роберт Льюис озвучивал выдержки из своего блокнота, в том числе ту самую запись: «Пока мы бомбим цель, можно сделать небольшой перекур».

Кто-то из членов экипажа остался на военной службе, другие вернулись к гражданской жизни. Роберт Шумард стал менеджером по продажам в компании, занимающейся водоснабжением и отоплением в Детройте. Джордж «Боб» Кэрон, стрелок хвостового отсека в бейсболке «Бруклин Доджерс», стал инженером-конструктором Sundstrand Corporation в Денвере.

По мере распространения ядерного оружия некоторые из них тоже стали задаваться вопросами о моральном аспекте бомбы.

Роберт Льюис

На протяжении многих лет капитану Роберту Льюису приходилось неоднократно объяснять журналистам, что он имел в виду, когда написал в своем блокноте фразу: «Боже, что мы наделали?» В интервью 1960 года для военной программы по случаю 15-й годовщины Хиросимы Льюис сказал, что он ничуть не сожалеет о миссии и что его фраза истолкована неверно.

– Что наделало человечество, придумав и создав такую бомбу, как эта, для уничтожения самого себя? – пояснил он свою запись.

Полетел бы он сейчас, если бы смог снова добровольно участвовать в миссии? Льюис ответил без колебаний:

– С моей стороны не было бы никаких сомнений, защищать ли мою страну. Ни малейших. Если бы понадобилось вновь сбросить атомную или водородную бомбу, я бы с готовностью это сделал.

Какое-то время Льюис работал гражданским пилотом, затем вернулся в качестве менеджера на фабрику по производству кондитерских изделий в Нью-Джерси, на которой работал до войны. Он женился, воспитал пятерых детей и всю жизнь возвращался мыслями к миссии.

Ему довелось встретиться с выжившими из Хиросимы, и он даже стал другом одному из них, преподобному Губерту Шифлеру. В то утро, когда упала бомба, Шифлер находился в восьми кварталах от эпицентра. Спустя годы Льюис неожиданно для всех увлекся скульптурой. Свои работы он создавал из камня. Одно из его творений называется «Божий ветер в Хиросиме».

В 1971 году блокнот с записями, которые Льюис делал на задании, был продан Дэвиду Киршенбауму, торговцу редкими книгами и рукописями, за $37 тыс. Позднее рукопись была перепродана предпринимателю Малкольму Форбсу. Для своей семьи Льюис сделал шесть рукописных копий блокнота. В 2015 году одну из них продали за $50 тыс.

Спустя годы Льюис все еще держал обиду на Тиббетса. В переписке и беседах с историком 509-й авиагруппы Джозефом Папальей Льюис сетовал, что в книгах и фильмах миссию описывают неточно. Особенно он был зол на телевизионный фильм NBC, который пел дифирамбы высшему начальству. «Солдатам и сержантам всегда достается грязная работа, – писал он в 1981 году. – Могла бы выйти отличная история, если рассказать ее устами солдат и сержантов. История о том, как проходило обучение, об их личном опыте и чувствах».

Тем не менее он сумел отнестись ко всему этому философски:

«Через пятьсот лет, если Земля еще останется, 6 августа 1945 года будут вспоминать как день, когда мир стал свидетелем появления нового ужасающего оружия, а вовсе не то, кто был пилотом или бомбардиром – Джонс или Смит. Папа Иоанн Павел хорошо сказал, когда на днях посетил Хиросиму: "Помнить Хиросиму – значит посвятить себя миру и возненавидеть войну"».

Льюис умер в 1983 году в возрасте 65 лет. До самого конца жизни его преследовали картины горящего города. Все произошло в точности, как он записал в тот день в своем блокноте: «Проживи я сто лет, все равно не смогу выкинуть из головы эти несколько минут».

Томас Фереби

После Второй мировой войны Фереби остался служить в армии. Большую часть службы, за время которой разразились конфликт в Корее, война во Вьетнаме, а также затяжная холодная война, он провел в Стратегическом командовании ВВС. В отставку он вышел в чине полковника в 1970 году.

Фереби женился, у него родились четверо сыновей. В отношении бомбардировки он никогда не выражал сожаления о своем участии, говоря:

– Это была работа, которую надо было просто сделать.

В конце 1999 года Фереби сообщил друзьям, что у него рак поджелудочной железы и что ему осталось жить всего шесть месяцев. Он попросил их «сказать о нем что-нибудь хорошее на похоронах», на что Ван Кирк, пытаясь рассмешить его, ответил:

– Если только смогу что-нибудь припомнить.

Фереби умер в марте 2000 года. Ему был 81 год. Ван Кирк и Тиббетс присутствовали на панихиде в церкви города Моксвилл, в Северной Каролине. К старости Фереби обрел покой: он ухаживал за розарием, ловил с сыновьями окуней и играл в мяч с внуками. Его жена Мэри Энн справедливо заметила, что у ее мужа была и другая жизнь, кроме атомной бомбы.

– Том был добрым, заботливым и щедрым человеком, – сказала она.

Над камином в гостиной их дома висела фотография B-29 в полете. Ее подписали Тиббетс, Ван Кирк и двое других членов экипажа.

На похоронах Ван Кирк все-таки нашел подходящие слова. Он сказал, что Фереби был бомбардиром-волшебником, но еще и мастерски играл в покер:

– Готов побиться об заклад, что на небесах сейчас идет крупная игра с нашими умершими друзьями. Все, что я могу сделать, – это надеяться, что к моему прибытию они займут для меня местечко за столом.

Теодор «Голландец» Ван Кирк

Последний из оставшихся в живых членов экипажа «Энола Гей», Ван Кирк, умер в 2014 году. Ему было 93 года. После войны Ван Кирк вернулся к жене и сыну в Нортамберленд, штат Пенсильвания. Он получил степень магистра химического машиностроения в Университете Бакнелла, а затем долгие годы работал в компании DuPont.

Как и его сослуживцы, Ван Кирк отстаивал необходимость бомбардировки.

– Мы сражались с врагом, о котором было известно, что он никогда не сдается и не признает поражения, – сказал он. – Поэтому сложно было увязать войну и нравственность в одном решении.

Джейкоб Безер

Джейкоб Безер был единственным, кто слетал на обе атомные бомбардировки. Он оставался на военной службе до 1946 года, а затем начал долгую и успешную карьеру в оборонных проектах компании Westinghouse Electric. Он вернулся в Балтимор, женился и воспитал четверых сыновей.

Безер умер в июне 1992 года. Он оставил после себя текст речи, с которой должен был выступить на научной конференции. В ней Безер уверенно говорит о том, почему Соединенные Штаты использовали бомбу:

«В Америке для избранных нами лидеров во время войны нет ничего более естественного, чем стремиться одержать победу с минимальными потерями. Для наших вооруженных сил избыточное использование огневой мощи было способом достижения желаемого эффекта, и оно применялось с первого дня войны. Хороший пример тому – бомбардировки имперских городов. Использование атомных бомб против Японии стало последовательным шагом такого подхода».

Безер был абсолютно уверен, что именно бомбардировки положили конец войне на Тихом океане.

«Меня часто спрашивают, раскаиваюсь ли я в том, что мы сделали в 1945 году. Уверяю вас, у меня нет ни малейшего раскаяния и я никогда не стану извиняться за то, что было предпринято ради окончания Второй мировой войны. Гуманная война – это оксюморон. Война – это варварство по определению. Пытаться отличить приемлемый метод убийства от неприемлемого просто нелепо».

Но при этом он понимает, что при 50 тыс. единиц атомного оружия в мире «ядерная война будет означать конец человечества». Именно это не давало покоя всем, кто был связан с Манхэттенским проектом. Они открыли секреты атома, но поставили цивилизацию на грань уничтожения.

Приближаясь к концу своей жизни, Безер написал: «Решение проблемы заключается не в сожалениях о том, что уже произошло, а в индивидуальном и коллективном посвящении себя искоренению самой войны и ее причин». И предупредил: «До сих пор система сдерживания работала. Но вечно так продолжаться не может».

Пол Тиббетс

Служба Тиббетса не закончилась после миссии в Хиросиме. Он остался в Военно-воздушных силах, а в 1959 году получил чин бригадного генерала. До ухода в отставку в 1966 году он служил командиром двух бомбардировщиков Стратегического командования ВВС. После он поселился в Колумбусе, штат Огайо, и стал председателем совета директоров компании Executive Jet Aviation. Тиббетс остался одним из самых известных пилотов в истории, имя которого выбито в Национальном зале славы авиаторов. Он умер в 2007 году в возрасте 92 лет.

Как и другие члены его экипажа, Тиббетс никогда не колебался, отстаивая необходимость миссии. В одном малоизвестном интервью по случаю 50-й годовщины бомбардировки Хиросимы Тиббетс, уже будучи генералом, сказал:

– Я считаю, что это оружие уберегло Соединенные Штаты и союзников от вторжения в Японию. Я уверен, что, предотвратив такое вторжение, мы спасли многие и многие жизни. Я не рискну судить, сколько именно, но считаю, что это положило быстрый конец войне… Жизни, потерянные в результате взрывов, были жертвами войны, а на войне такое случается.

Однако Тиббетсу продолжали задавать вопросы о нравственном аспекте оружия массового уничтожения, и он попытался объяснить свою позицию:

– Если вы собрались воевать, то, как я полагаю, ваша цель – выиграть войну. Вы ее выигрываете, используя все имеющиеся в вашем распоряжении средства. И если вам удалось заполучить оружие более мощное, чем у ваших врагов, остается только одно – применить его.

Когда Тиббетса спросили, сожалеет ли он о чем-нибудь, он ответил прямо:

– Меня уже спрашивали об этом и раньше, и я могу заверить вас, что абсолютно не испытываю чувства вины… Я не испытываю каких-либо угрызений совести. Это было задание, военное задание во время войны.

Тиббетс многие годы поддерживал тесные связи с Ван Кирком и Фереби. Для Тиббетса 1942 год, проведенный вместе с ними в Европе, стал лучшим временем в его жизни. Каждый вылет был смертельно опасным: по «Красному Гремлину» били зенитки, пока они бомбили германские города. Они жили настоящим, кутили в ночных лондонских клубах, играли в азартные игры, не спали ночами и встречали рассветы. Они сражались за Америку, демократию и свободу. Им не было еще и 30 лет.

С годами дружба Тиббетса, Ван Кирка и Фереби стала только крепче. В 1989 году, посвящая книгу Ван Кирку, Тиббетс написал: «Это посвящение не может выразить моих чувств к тебе (Тому я сказал то же самое), потому что ты, как и Том, в моем понимании всегда были особенными. Во время войны я, несмотря на случавшиеся разногласия, считал нас табуреткой на трех ножках. После войны ты пошел другим путем, но я знаю, и Том это чувствовал, что ты был не так уж и далеко от нас. Теперь мы на пенсии, и я думаю, что мы можем стать еще ближе. Пусть так оно и будет».

Умирая, Тиббетс завещал не устраивать похороны и не ставить надгробный камень. Он опасался, что противники бомбардировок смогут использовать его могилу как место протестов. Вместо этого тело Тиббетса было кремировано, а прах развеян над проливом Ла-Манш, через который он столько раз летал на задания во время войны.

ПРЕЗИДЕНТ

В течение нескольких недель после окончания Второй мировой войны уровень одобрения работы президента держался на отметке 87 %. Но, когда он столкнулся с рядом послевоенных проблем, этот показатель начал снижаться.

Во время войны Советы были сильным союзником, но отношения с ними быстро испортились, когда стало ясно, что они намерены сохранить контроль над Восточной Европой. Это было началом холодной войны. Но у Трумэна хватало проблем и дома, поскольку американская экономика перестраивалась на мирные рельсы.

Президенту приходилось разрешать конфликты интересов, возникавшие между потребителями, работниками и предприятиями. Это сопровождалось ростом инфляции и профсоюзными волнениями. С учетом политического ландшафта перспективы переизбрания Трумэна выглядели печально. В 1946 году республиканцы установили контроль над обеими палатами Конгресса. Эксперты прогнозировали, что президентские выборы 1948 года Трумэн проиграет республиканцу, губернатору Нью-Йорка Томасу Дьюи.

Но Трумэн не стал считаться с доводами экспертов. Он вел свою кампанию уверенно и эффективно. Нередко ему приходилось произносить свои речи прямо из вагонов, когда он колесил по Америке и штурмом брал избирателей. Буквально везде его встречали восторженные толпы, кричавшие: «Гарри, всыпь им по первое число!» В ноябре 1948 года Трумэн не просто одолел Дьюи, но одержал одну из крупнейших побед в истории американской политики.

Трумэн добился выдающихся успехов. Его президентские указы запрещали расовую дискриминацию в вооруженных силах и в правительстве. Но проблем, и дома, и за рубежом, еще хватало. Он представил свою программу «Справедливый курс», которая была разработана как продолжение «Нового курса» Рузвельта. Программа Трумэна включала инициативы в области всеобщей системы здравоохранения и предусматривала увеличение расходов на образование. Но Конгресс ее не одобрил.

В 1950 году вспыхнула война в Корее, и Трумэн немедленно отправил туда американские части. Тысячи американцев были убиты и ранены на этой войне, которую в Америке многие не понимали. Трумэну пришлось также иметь дело с антикоммунистической кампанией, которую развязали сенатор от штата Висконсин Джозеф Маккарти и его союзники. Все это привело к падению популярности Трумэна, и он решил не переизбираться в 1952 году. Когда Трумэн покинул свой пост в январе 1953 года, рейтинг одобрения его работы составлял всего 31 %.

Покинув Белый дом, Трумэн вернулся домой в Индепенденс. Его больше не охраняла секретная служба. Он перебрался в старый дом своей тещи на Норт-Делавэр-Стрит, 213. Когда один репортер спросил Трумэна, что он теперь намерен сделать прежде всего, тот ответил: «Взяться за ручки [чемоданов] и отнести их на чердак».

В Индепенденсе он основал Президентскую библиотеку. Дни он проводил, совершая утренние прогулки по городу, приветствуя старых друзей, принимая важных гостей и работая в своем кабинете при библиотеке. Посетители могли запросто войти и пожать ему руку. Одному из своих друзей он как-то сказал:

– Теперь тебе не нужно записываться на прием, чтобы повидать меня.

Но с годами репутация Трумэна, отношение к нему историков и общественности стали меняться. Многие увидели, как эффективно Трумэн ответил на советскую угрозу политическими, дипломатическими и военными инициативами. Был принят план Маршалла, по которому более $12 млрд выделили на восстановление Западной Европы, разрушенной Второй мировой войной. Кроме того, Трумэн помог сформировать Организацию Североатлантического договора (НАТО). Соединенные Штаты и Канада объединились с десятью европейскими странами, подписав пакт о взаимной обороне. Его основой стал принцип, по которому нападение на одну страну считалось нападением на все страны пакта.

Со временем авторитет Трумэна вырос. Теперь историки благосклонно относятся к периоду его пребывания в Белом доме. Они видят в Трумэне открытого, прямого парня со Среднего Запада. И они признают его достижения.

Сегодня его, как правило, помещают на одно из первых мест в списке выдающихся президентов США сразу после Авраама Линкольна, Джорджа Вашингтона и бывшего босса Трумэна, Франклина Делано Рузвельта.

На следующий день после Рождества 1972 года Трумэн умер в возрасте 88 лет. Он похоронен во дворе основанной им библиотеки. На его надгробии перечислены даты, в которые он приступал к выполнению своих официальных обязанностей, и даты его ухода с этих должностей, начиная от судьи округа Джексон и заканчивая президентом Соединенных Штатов.

Бесс Трумэн прожила еще десять лет. В 1982 году ее похоронили рядом с мужем, справа от его могилы. Говорят, он этого хотел, потому что она всегда была его правой рукой.

Благодарности

Оказывается, написание книги требует принятия тысяч решений. Мне посчастливилось принять решения правильные. Это помогло привлечь нужных людей, чтобы превратить мою изначальную идею в книгу, которую вы только что прочитали.

Прежде всего я должен поблагодарить спикера Палаты представителей Нэнси Пелоси за то, что она дала мне тему. В феврале 2019 года она пригласила нескольких ведущих новостных программ в знаменитое пристанище Сэма Рейберна под названием «Отдел образования». Она хотела подготовить нас к речи президента Дональда Трампа перед Конгрессом о положении страны, которую тот должен был произнести тем же вечером. Но в ходе встречи она упомянула историю звонка вице-президента Гарри Трумэна из этого бункера в Белый дом. Именно тогда она рассказала, что после того, как Трумэн повесил трубку, он воскликнул: «Господи Иисусе и генерал Джексон!» Весь остаток того дня я размышлял о нашем 33-м президенте, а не о 45-м.

Но как превратить то, что мне казалось хорошей идеей, в книгу? Мой давний менеджер Ларри Крамер познакомил меня с Клаудией Кросс из агентства Folio Literary Management. Они стали моими шерпами-проводниками в этом долгом и сложном восхождении на мою версию Эвереста.

Они же познакомили меня с Митчем Уайссом, моим неоценимым соавтором. Митч – лауреат Пулитцеровской премии, автор журналистских расследований Associated Press. В свободное время он также пишет книги, от которых не оторваться. Как только я прочитал его работы и встретился с ним, то понял, что у меня есть подходящий коллега, чтобы взяться за дело. Но я нуждался также в сборе материалов, и это было самое простое решение, которое мне пришлось принять. Последние десять лет Лори Крим собирала материалы для нашей программы Fox News Sunday. Вместе мы брались за все, от президентских дебатов до Владимира Путина. Я лишь отчасти шучу, называя ее «мозгом Криса».

Затем требовался издатель. Нам повезло привлечь к этому проекту много внимания. Но, как только я встретил Джофи Феррари-Адлера, редактора и издателя Avid Reader Press, и его босса Джонатана Карпа из издательства Simon & Schuster, я убедился, что у меня есть команда для этой экспедиции. И это действительно была команда. Я хочу поблагодарить Кэролайн Рейди, Бена Лонена, Мередит Виларелло, Джордана Родмана, Элисон Форнер, Аманду Малхоленд, Бриджид Блэк, Джессику Чин, Рут Ли-Муи, Ричарда Льоэнеса, Морган Хойт, Кэролайн Келли, Элизабет Хаббард и Элли Лоуренс.

Теперь мы были готовы приступить к работе и погрузиться в те самые 116 дней, которые изменили мир. Первой остановкой стала Библиотека Гарри Трумэна в Индепенденсе, штат Миссури. Изучая документы, я провел там несколько дней. Подлинными сокровищами оказались письма Трумэна к его возлюбленной Бесс, к его матери и сестре, а также откровенный дневник, который он вел в течение четырех бурных месяцев. Директор библиотеки Курт Грэм открывал мне папки с бумагами во время реконструкции здания. Он же попросил архивиста Рэнди Соуэла помочь мне разобраться с тысячами документов. Я хочу также поблагодарить Сэмюэля Рушея, Лори Остин и Дэвида Кларка за их помощь в проведении исследования, за поиск и предоставление лучших изображений, отражающих этот период деятельности президента Трумэна, а также за их неоценимые советы.

Историки открыли для нас другие двери. Джозеф Папалья, специалист по 509-й смешанной авиагруппе, помог нам рассказать истории ее колоритных летных экипажей. Джон Костер-Маллен – эксперт по Лос-Аламосу и разработке атомной бомбы. Особая благодарность им обоим.

Одним из крупных открытий при сборе материала для этой книги стало то обстоятельство, что спустя 75 лет все еще живы некоторые участники тех давних событий. Рут Хаддлстон рассказала интереснейшие истории о том, как она работала одной из «калютронных девушек» на фабрике в Ок-Ридже. Она же рассказала нам, как были расстроены многие американцы из-за того, что после окончания войны в Европе их близких собирались отправить на Тихий океан. Ведь там их могла ожидать еще более кровопролитная война.

А еще есть Хидэко Тамура Снайдер, храбрая десятилетняя девочка, которая пережила атомный взрыв в Хиросиме и рассказала нам, через что прошли она и ее семья. Спустя 75 лет она живет в Соединенных Штатах и вспоминает свою жизнь с удивительной мудростью и без горечи.

Архивариусы Национальных архивов предоставили нам множество изображений, на которых запечатлены экипаж «Энолы Гей» и ученые на разных этапах обучения и подготовки. Помощь со стороны Мишель Браун, Холли Рид и Кейтлин Крейн Энрикес из отделов текстов и фотографий Национальных архивов сыграла важную роль в том, что мы смогли показать этих героев, а не только рассказать о них.

Спасибо Памеле Айвз из ВВС США за ее помощь в обнаружении оперативных приказов по 509-й авиагруппе – соединению, в котором проводили подготовку летного экипажа «Энолы Гей» и персонала наземных служб.

Спасибо также Оливии Гаррисон из библиотеки Университета штата Айова за обнаружение первых радиоинтервью экипажей самолетов, доставлявших атомные бомбы. После выполнения этими экипажами заданий интервью были взяты журналистом Джеком Шелли на острове Тиниан в те августовские дни 1945 года.

История о решении Соединенных Штатов применить первую в мире атомную бомбу не могла быть рассказана без описания ужасающего удара по Хиросиме. Впечатляющие фотографии «Атомного купола», который находился прямо под эпицентром взрыва, но чудом избежал разрушения, помогают понять, что там произошло. Спасибо Рие Наканиси из Мемориального музея мира в Хиросиме за то, что она позволила нам использовать эти изображения для рассказа о столь важной части нашей истории. Музей, открывшийся 24 августа 1955 года, хранит некоторые из личных вещей, принадлежавших жертвам, и его сотрудники надеются вдохновить посетителей на борьбу за разоружение и мир во всем мире.

Большое спасибо Гэри Янгеру из министерства энергетики США за предоставленные фотографии ключевых персонажей из администрации Трумэна, которые были участниками цепи событий на протяжении реализации ядерной программы.

Историк Алан Брэди Карр из Национальной лаборатории в Лос-Аламосе и архивариус Ребекка Коллинсворт из Архивов Исторического общества Лос-Аламоса предоставили информацию и помогли воспроизвести образ жизни ученых в Лос-Аламосе, которые интенсивно работали, чтобы уложиться в сроки, установленные администрацией Трумэна.

Я хочу выразить признательность руководству Fox News, которое не только позволило мне написать эту книгу, но и воодушевило меня на этом поприще. Я благодарю исполнительного директора Fox News Сюзанну Скотт, президента Джея Уоллеса, старшего исполнительного вице-президента по корпоративным связям Ирену Бриганти и вице-президента Кэрли Шанахан, а также свою команду в Fox News Sunday, особенно исполнительного продюсера Джессику Локер и продюсера Андреа Де-Вито.

Наконец, Митч и я хотим поблагодарить свои семьи за их любовь и поддержку ранними утрами и поздними вечерами, а также за бесчисленные потерянные выходные, когда в дополнение к нашей обычной работе мы делали этот проект в то самое время, которое должно посвящаться семье. Мы обещаем вам возместить эти потери.

В заключение я хочу выразить благодарность двум членам моей семьи. Моя дочь Кэтрин Уоллес с многолетним опытом издательской деятельности не давала мне расслабиться: когда я жаловался ей, как это трудно – писать книгу, она всякий раз закатывала глаза от моего «открытия».

Но больше всего я благодарен моей жене Лоррейн. Ты – начало и конец всего в моей жизни. И всегда им будешь.

Об авторах

КРИС УОЛЛЕС – ведущий Fox News Sunday, воскресной утренней внешнеполитической программы телекомпании Fox Brodcasting. На Fox News он пришел в 2003 году и уже в течение 16 лет освещает почти все ключевые политические события. Крис Уоллес неоднократно брал интервью у американских и мировых лидеров, в том числе у семи американских президентов. Уоллес стал первым журналистом Fox News, который вел дебаты кандидатов в президенты во время всеобщих выборов в октябре 2016 года. За 50 с лишним лет работы на телевидении Уоллес, благодаря своим репортажам, собрал все главные награды в области телевещания, в том числе три премии «Эмми», премию Колумбийского университета имени Альфреда Дюпона «Серебряный жезл» и премию Джорджа Фостера Пибоди.

МИТЧ УАЙСС – лауреат Пулитцеровской премии, автор журналистских расследований Associated Press, освещающий самые разные темы, от военных преступлений и коррупции в правительстве до обрушения жилых построек и использования небезопасного медицинского оборудования. Он также автор или соавтор семи книг, благосклонно принятых критиками.

Библиография

Книги

Ambrose, Stephen E. Eisenhower: Soldier, General of the Army, President-Elect 1890–1952. New York: Simon & Schuster, 2014.

Badash, Hirshfelder, and Brioda, Reminiscences of Los Alamos 1943–1945. Boston, Massachusetts: D. Reidel Publishing Company, 1980.

Baime, A. J. The Accidental President: Harry S. Truman and the Four Months That Changed the World. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2017.

Beschloss, Michael. The Conquerors: Roosevelt, Truman, and the Destruction of Hitler's Germany, 1941–1945. New York: Simon & Schuster, 2002.

Beser, Jacob. Hiroshima and Nagasaki Revisited. Memphis, Tennessee: Global Press, 1988.

Beser, Jerome, and Jack Spangler. The Rising Sun Sets: The Complete Story of the Bombing of Nagasaki. Baltimore: Jacob Beser Foundation, 2007.

Bird, Kai, and Martin J. Sherwin. American Prometheus: The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer. New York: Vintage Books, 2005.

Blassingame, Wyatt. The Frogmen of World War II. New York: Random House, 1964.

Bundy, McGeorge. Danger and Survival: Choices About the Bomb in the First Fifty Years. New York: Random House, 1988.

Bush, Elizabeth Kauffman. America's First Frogmen: The Draper Kauffman Story. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2004.

Cantelon, Philip L., and Robert C. Williams, eds. The American Atom: A Documentary History of Fission to the Present, 1939–1984. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1984.

Caron, George R. Fire of a Thousand Suns: The George R. "Bob" Caron Story – Tail Gunner of the Enola Gay. Westminster, CO: Web Publishing, 1995.

Conant, Jennet. 109 East Palace: Robert Oppenheimer and the Secret City of Los Alamos. New York: Simon & Schuster, 2005.

Dietz, Suzanne Simon. My True Course: Dutch Van Kirk, Northumberland to Hiroshima. Lawrenceville, GA: Red Gremlin Press, 2012.

Dobbs, Michael. Six Months in 1945: FDR, Stalin, Churchill, and Truman – from World War to Cold War. New York: Vintage, 2013.

Edgerton, Robert B. Warriors of the Rising Sun: A History of the Japanese Military. New York: Norton, 1997.

Farrell, Robert H. Off the Record: The Private Papers of Harry S. Truman. New York: Harper & Row, 1980.

Giovannitti, Len, and Fred Freed. The Decision to Drop the Bomb: A Political History. New York: Coward-McCann, 1965.

Groves, Leslie M. Now It Can Be Told. The Story of the Manhattan Project. New York: Da Capo Press, 1962.

Harder, Robert O. The Three Musketeers of the Army Air Forces: From Hitler's Fortress Europa to Hiroshima and Nagasaki. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2015.

Hersey, John. Hiroshima. London: Penguin Books, 1946.

Hershberg, James. James B. Conant: Harvard to Hiroshima and the Making of the Nuclear Age. New York: Knopf, 1993.

Hewlett, Richard G., and Oscar Anderson Jr. The New World, 1939–1946. Vol. 1 of A History of the United States Atomic Energy Commission. University Park: Pennsylvania State University Press, 1962.

Isley, Jeter A., and Philip Crowl. The U. S. Marines and Amphibious War: Its Theory and Its Practice in the Pacific. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951.

Jones, Vincent. Manhattan: The Army and the Atomic Bomb. Center of Military History, U. S. Army, 1985.

Kelly, Cynthia. Manhattan Project: The Birth of the Atomic Bomb in the Words of Its Creators, Eyewitnesses, and Historians. New York: Black Dog & Leventhal, 2017.

Kiernan, Denise. The Girls of Atomic City: The Untold Story of the Women Who Helped Win World War II. New York: Touchstone, 2013.

Krauss, Robert, and Amelia Krauss. The 509th Remembered: A History of the 509th Composite Group as Told by the Veterans That Dropped the Atomic Bombs on Japan. Buchanan, MI: First Atomic Bombardment, 2005.

Kunetka, James. City of Fire: Los Alamos and the Atomic Age, 1943–1945. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1978.

Lamont, Lansing. Day of Trinity. New York: Atheneum, 1985.

Laurence, William L. Dawn Over Zero: The Story of the Atomic Bomb. New York: Knopf, 1946.

McCullough, David. Truman. New York: Simon & Schuster, 1993.

Miller, Merle. Plain Speaking: An Oral Biography of Harry S. Truman. New York: Rosetta Books, 2018.

Morrison, Samuel Eliot. Victory in the Pacific. Boston: Little, Brown, 1960.

Moynahan, John F. Atomic Diary. Newark, N.J.: Barton Publishing Company, 1946.

Norris, Robert. Racing for the Bomb: The True Story of General Leslie R. Groves, the Man Behind the Birth of the Atomic Age. New York: Skyhorse, 2014.

O'Reilly, Bill, and Martin Dugard. Killing the Rising Sun: How America Vanquished World War II Japan. New York: Henry Holt, 2016.

Oppenheimer, Robert, Alice Kimball Smith, and Charles Weiner. Robert Oppenheimer: Letters and Recollections. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1980.

Palevsky, Mary. Atomic Fragments: A Daughter's Questions. Berkeley: University of California Press, 2000.

Polnberg, Richard. In the Matter of J. Robert Oppenheimer: The Security Clearance Hearing. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Rhodes, Richard. The Making of the Atomic Bomb. New York: Touchstone, 1986.

Smith, Jeffrey. Fire in the Sky: The Story of the Atomic Bomb. Bloomington, IN: AuthorHou se, 2010.

Smyth, Henry D. Atomic Energy for Military Purposes: The Official Report on the Development of the Atomic Bomb Under the Auspice of the United States Government 1940–1945. Washington, DC: U. S. Government Printing Office, 1945.

Snider, Hideko Tamura. One Sunny Day. A Child's Memories of Hiroshima. Peru, IL: Carus, 1996.

Stimson, Henry, and McGeorge Bundy. On Active Service in Peace and War. New York: Hippocrene Books, 1971.

Szasz, Ferenc. The Day the Sun Rose Twice. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1984.

Teller, Edward, and Allen Brown. The Legacy of Hiroshima. New York: Doubleday, 1962.

Thomas, Gordon, and Max Morgan Witts. Enola Gay: The Bombing of Hiroshima. Old Saybrook, CT: Konecky & Konecky, 1977.

Tibbets, Paul W. Return of the Enola Gay. Columbus, OH: Mid Coast Marketing, 1998.

Truman, Harry S. Memoirs by Harry S Truman. Vol. 1, Year of Decisions. New York: Doubleday, 1955.

Truman, Harry S. Where the Buck Stops: The Personal and Private Writings of Harry S. Truman. New Word City, February 4, 2015.

Truman, Margaret S. Harry Truman. New Word City, 2015.

Truslow, Edith C. Manhattan District History: Nonscientific Aspects of Los Alamos Project Y: 1942 Through 1946. Los Alamos, NM: Los Alamos Historical Society, 1997.

United States Atomic Energy Commission. In the Matter of J. Robert Oppenheimer: Transcript of Hearing Before Personnel Security Board Washington, D.C., April 12, 1954, Through May 6, 1954. Washington, DC: U. S. Government Printing Office, 1954.

VanDeMark, Brian. Pandora's Keepers: Nine Men and the Atomic Bomb. New York: Little, Brown, 2003.

Vogel, Steve. The Pentagon: A History. New York: Random House, 2008.

Walker, J. Samuel. Prompt and Utter Destruction: Truman and the Use of the Atomic Bombs on Japan. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1997.

Wyden, Peter. Day One. New York: Simon & Schuster, 1984.

Архивы и документы

Beser Foundation, Baltimore, Maryland. Архив включает записи, документы и другие материалы, относящиеся к бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки. Материалы включают личные записи, подаренные Джейкобом Безером, единственным участником обеих миссий по доставке атомных бомб, журналы полетов, расшифровки интервью с членами экипажей, карты и переписку.

Federation of American Scientists.

Frank, James. Report of the Committee on Social and Political Implications. June 1945.

George C. Marshall Foundation. George C. Marshall: Interviews and Reminiscences for Forrest C. Pogue. February 11, 1957.

Harry S. Truman Library and Museum.

History of the 509th Composite Group from activation to August 15, 1945.

Hornig, Donald. Lyndon Baines Johnson – Library. December 4, 1968.

Linus Pauling and the International Peace Movement. Oregon State University.

National Archives and Record Administration, Washington, D. C. Эти архивы включают в себя материалы Военно-морского флота США, армии США и другие документы, связанные со Второй мировой войной, войной на Тихом океане и Манхэттенским проектом. Они включают рассекреченные меморандумы о миссиях, связанных с атомной бомбой, в том числе протоколы заседаний Временного комитета и Комитета по целям, журналы полетов, навигационные путевые карты и приказы.

Public Papers, Franklin D. Roosevelt.

Public Papers, Harry S. Truman.

U. S. Department of Energy. Office of History and Heritage Resources. Manhattan Project.

U. S. Naval Institute, Annapolis, Maryland. Серия записанных на пленку интервью с контр-адмиралом Дрейпером Кауфманом, том I и том II. Они содержат более 1300 страниц расшифровок интервью с Кауфманом, в которых он размышляет о своем пребывании в ВМС США и о командах водолазов-подрывников во время Второй мировой войны.

U. S. State Department. Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers, The Conference of Berlin (The Potsdam Conference), 1945, vol. 2. Stimson diary dated July 24, 1945.

U. S. State Department. Office of Historian. Atomic Diplomacy.

Периодические издания

Bainbridge, Kenneth T. "A Foul and Awesome Display." Bulletin of the Atomic Scientists, May 31, 1975.

Groves, Leslie R. "The Atom General Answers His Critics." Saturday Evening Post, May 19, 1948.

Isaacson, Walter. "Chain Reaction: From Einstein to the Atomic Bomb." Discover Magazine, March 18, 2008.

Kistiakowsky, George B. "Trinity – A Reminiscence." Bulletin of the Atomic Scientists, June 1980.

Laurence, William L. "The Atom Gives Up." Saturday Evening Post, September 7, 1940.

Lewis, Robert A. "How We Dropped the A-Bomb." Popular Science, August 1957.

Michaud, John. "Double Take Eighty-Five from the Archive: John Hersey." New Yorker, June 8, 2010.

Moffett, George. "Truman's Atom-Bomb Dilemma." Christian Science Monitor, July 31, 1995.

Mohan, Uday, and Sahno Tree. "Hiroshima, American Media, and the Construction of Conventional Wisdom." Journal of American-East Asian Relations 4, no. 2 (summer 1995).

Moore, David W. "Majority Supports Use of Atomic Bomb on Japan in WWII." Gallup News Service, August 5, 2005.

Stimson, Henry J. "The Decision to Use the Atomic Bomb." Harper's Magazine 194 (February 1947).

Stokes, Bruce. "70 Years after Hiroshima, Opinions Have Shifted on Use of Atomic Bomb." Pew Research, August 4, 2015.

Szilard, Leo. "Perspectives in American History, Volume II." 1968.

Tibbets, Paul. "How to Drop an Atom Bomb." Saturday Evening Post, June 8, 1946.

"The War Ends: Burst of Atomic Bomb Brings Swift Surrender of Japanese." Life, August 20, 1945.

Wellerstein, Alex. "What Presidents Talk About When They Talk About Hiroshima." New Yorker, May 27, 2016.

Газеты и телеграфные агентства

Asbury Park Press. "A-Bomb Pilot Carves New Career." August 2, 1970.

Associated Press. "Old Pals Differ on Using Bomb." August 7, 1957.

Chicago Tribune. "40 Years Later, John Hersey Revisits Hiroshima." July 17, 1985.

Hattiesburg American. May 7, 1945.

New York Daily News. May 7, 1945.

New York Times. "Atomic Bombing of Nagasaki Told by Flight Members." September 9, 1945.

–. "Drama of the Atomic Bomb Found Climax in July 16 Test." September 26, 1943.

–. "Lightning Blew Up Dummy Atom Bomb." September 27, 1945.

–. "Atom Bomb Based on Einstein Theory." September 28, 1945.

–. "Atomic Factories Incredible Sight." September 29, 1945.

–. "Engineering Vision in Atomic Project." October 1, 1945.

–. "Gases Explain Size of Atomic Plants." October 3, 1945.

–. "Scientists 'Create' in Atomic Project." October 4, 1945.

–. "Element 94 Key to Atomic Puzzle." October 5, 1945.

–. "Plutonium Lifted by New Chemistry." October 8, 1945.

–. "Atomic Key to Life Is Feasible Now." October 9, 1945.

Parsons, Louella O. "Ralph Edwards Show." Column, May 14, 1955.

Pittsburgh Press. May 7, 1945.

Providence Journal. August 9, 2015.

St. Louis Post-Dispatch.

Stars and Stripes. March 24, 1945.

–. April 9, 1945.

United Press International.

Washington Post. "Remembering Bess." October 19, 1982.

Интервью

Устные истории участников манхэттенского проекта, включая Лилли Хорниг, Томаса Джонса и Джорджа Кэрона.

The Harry S. Truman Library and Museum: интервью с Джорджем Элси.

Рут Хаддлстон, интервью 21 июля 2019 г.

Хидэко Тамура Снайдер, интервью в июле и августе 2019 г.

Сноски

1

Harry Truman Library, Truman letter, dated April 15, 1945.

2

U. S. Capitol Historical Society.

3

Baime, The Accidental President, p. 25.

4

Томас Джексон (1824–1863) – выдающийся полководец армии Конфедератов периода Гражданской войны. В устах демократа Трумэна, родившегося на Среднем Западе, это имя звучит как «тысяча чертей». – Здесь и далее прим. ред.

5

Harry Truman Library, Truman letter, dated April 16, 1945.

6

Baime, The Accidental President, p. 30.

7

Memoirs by Harry S Truman, vol. 1, p. 10.

8

Harry Truman Library, Truman letter to May Wallace, dated April 12, 1945.

9

Truman diary, dated April 12, 1945.

10

Public Papers, Franklin D. Roosevelt, December 7, 1941.

11

Smith and Weiner, Robert Oppenheimer: Letters and Collections, p. 287.

12

Thomas O. Jones, interview, Voices of the Manhattan Project, August 9, 2002.

13

Franklin D. Roosevelt letter, dated June 29, 1943.

14

Smith and Weiner, Robert Oppenheimer: Letters and Collections, p. 287.

15

Там же, с. 288.

16

Palevsky, Atomic Fragments: A Daughter's Questions, p. 116.

17

Paul Tibbets, interview, Airport Journals, 2002.

18

Там же.

19

Там же.

20

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 159.

21

Caron, Fire of a Thousand Suns, p. 151.

22

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 27.

23

Джо Ди Маджо и Тед Уильямс – легенды американского бейсбола. Такое сравнение показывает, что оба были высочайшими мастерами в своем деле, но Тиббетсу всегда чуть больше везло, чем Льюису.

24

Widowsky, interview, Atomic Heritage Foundation, 2016.

25

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 186.

26

Kauffman, U. S. Naval Institute, interviews, vol. 1.

27

Stilwell, Stars and Stripes, April 9, 1945.

28

Roosevelt, Stars and Stripes, March 24, 1945.

29

Cunningham, The Frogmen of World War II: An Oral History of the U. S. Navy's Underwater Demolition Teams, p. 106.

30

Kauffman, U. S. Naval Institute, interviews, vol. 1.

31

Bush, America's First Frogman: The Draper Kauffman Story, p. 183.

32

Baime, The Accidental President, p. 204.

33

Miller, Plain Speaking: An Oral Biography of Harry S. Truman, ebook.

34

«Новый курс» – пятилетняя программа социально-экономических реформ, проводившаяся администрацией Рузвельта в 1933–1939 гг. и нацеленная на преодоление последствий Великой депрессии.

35

McCullough, Truman, p. 579.

36

"Remembering Bess," Washington Post, October 19, 1982.

37

Baime, The Accidental President, p. 101.

38

Dobbs, Six Months in 1945: From World War to Cold War, p. 166.

39

Leslie Groves interview, Part 1, Atomic Heritage Foundation, January 5, 1965.

40

Vogel, The Pentagon: A History, p. 26.

41

Albert Einstein, letter, dated August 2, 1939.

42

Groves, The A-Bomb Program in Science, Technology and Management, p. 40.

43

Dobbs, Six Months in 1945: From World War to Cold War, p. 172.

44

Public Papers, Harry S. Truman, May 8, 1945, p. 44.

45

Там же.

46

Pittsburgh Press, May 7, 1945.

47

Hattiesburg (Mississippi) American, May 7, 1945.

48

New York Daily News, May 7, 1945.

49

The former capital: Summary of Target Committee Meetings, May 10 and 11, 1945.

50

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 133.

51

Jacob Beser, Last Lecture, presentation, 1992.

52

H. V. Kaltenborn, transcript, radio broadcast, December 7, 1941.

53

Jacob Beser, Last Lecture, presentation, 1992.

54

Там же.

55

Beser, Hiroshima and Nagasaki Revisited, p. 35.

56

Beser, The Rising Sun Sets: The Complete Story of the Bombing of Nagasaki, p. 62.

57

Los аlamos (исп.) – тополя.

58

Jacob Beser, Last Lecture, presentation, 1992.

59

Там же.

60

Public Papers, Harry S. Truman, June 1, 1945.

61

Smith, Fire in the Sky, p. 54.

62

Stimson, Active Service in Peace and War, p. 632.

63

Там же.

64

Stimson, notes, Interim Committee, May 9, 1945.

65

Stimson, diary, quoted in Rhodes, The Making of the Atomic Bomb, p. 640.

66

Stimson, notes, Interim Committee, May 9, 1945.

67

Rhodes, The Making of the Atomic Bomb, p. 635.

68

Szilard, Perspectives in American History, vol. 2, 1968, p. 146.

69

Oppenheimer, notes of Interim Committee meeting, May 31, 1945, p. 13.

70

Там же.

71

Stimson, "The Decision to Use the Atomic Bomb," Harper's Magazine, February 1947.

72

Там же.

73

Oppenheimer, Recommendations on the Immediate Use of Nuclear Weapons, by the Scientific Panel of the Interim Committee, June 16, 1945.

74

Stimson, "The Decision to Use the Atomic Bomb."

75

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 52.

76

Truman letter to Bess, June 12, 1945.

77

Minutes of White House meeting, June 18, 1945.

78

Baime, The Accidental President, p. 251.

79

Bush, America's First Frogman: The Draper Kauffman Story, p. 184.

80

Admiral James Kauffman letter to Draper Kauffman, 1940.

81

Donald Hornig, interview, Lyndon Baines Johnson Library, December 4, 1968.

82

Там же.

83

Там же.

84

Lilli Hornig, interview, Atomic Heritage Foundation, 2003.

85

Батальон им. Авраама Линкольна – вооруженное подразделение в составе Интербригад, принимавших участие в испанской гражданской войне 1936–1938 гг. на стороне республиканцев.

86

Laurence, New York Times, obituary, March 19, 1977.

87

Там же.

88

Laurence, "Drama of Atomic Bomb Found Climax in July 16 Test," New York Times, September 26, 1945.

89

Moffett, "Truman's Atom-Bomb Dilemma," Christian Science Monitor, July 31, 1995.

90

Walker, Prompt and Utter Destruction: Truman and the Use of the Atomic Bombs on Japan, pp. 52–53.

91

Memoirs by Harry S Truman, vol. 1, p. 314.

92

Baime, The Accidental President, p. 275.

93

Truman diary, dated July 16, 1945.

94

Potsdam Log, Harry S. Truman Library and Museum.

95

Baime, The Accidental President, p. 280.

96

McCullough, Truman, ebook.

97

Dobbs, Six Months in 1945: From World War to Cold War, p. 289.

98

Там же.

99

Potsdam Log, Harry S. Truman Library and Museum.

100

Имеется в виду битва за Атланту – серия сражений в период Гражданской войны в США, закончившаяся победой войск северян под командованием генерала Уильяма Шермана.

101

Trinity (англ.) – Св. Троица. В творчестве поэта и проповедника эпохи Возрождения Джона Донна образ Троицы является ключевым. Позднее Оппенгеймер привел следующие его строки в связи с проведенным испытанием: «Как связан запад на любой из карт / С востоком (я ведь – карты полотно), – / Так смерть и воскресенье суть одно» (пер. Д. Щедровицкого).

102

Laurence, "Drama of Atomic Bomb Found Climax in July 16 Test," New York Times, September 26, 1945.

103

Там же.

104

Lamont, Day of Trinity, p. 226.

105

Farrell, Trinity test report to Truman, July 21, 1945.

106

Groves, memo to Stimson, July 18, 1945.

107

Hershberg, James B. Conant: Harvard to Hiroshima and the Making of the Nuclear Age, p. 232.

108

Teller and Brown, The Legacy of Hiroshima, p. 17.

109

Laurence, "Drama of Atomic Bomb Found Climax in July 16 Test," New York Times, September 26, 1945.

110

Groves, Now It Can Be Told, p. 301.

111

Горное военное время (Mountain War Time) – c 9 февраля 1942 г. по 30 сентября 1945 г. в США действовало только летнее время, которое называли также «военным». Территория страны, как и сегодня, делилась на несколько часовых поясов, один из которых назывался «горным».

112

Laurence, "Drama of Atomic Bomb Found Climax in July 16 Test," New York Times, September 26, 1945.

113

Bulletin of the Atomic Scientists 32 (May 5, 1975).

114

Lamont, Day of Trinity, p. 242.

115

Beschloss, The Conquerors: Roosevelt, Truman and the Destruction of Hitler's Germany, 1941–1945, p. 244.

116

Baime, The Accidental President, p. 289.

117

McCullough, Truman, p. 417.

118

Baime, The Accidental President, p. 291.

119

«…по Хойлу» (англ. according to Hoyle) – идиоматическое выражение, означающее полное соответствие правилам. Эдмонд Хойл – британский игрок и писатель XVIII в., автор руководств по карточным и настольным играм.

120

Truman letter to Bess, June 12, 1945.

121

Baime, The Accidental President, p. 300.

122

Truman diary, dated July 18, 1945.

123

Baime, The Accidental President, ebook.

124

Truman letter to his mother, quoted in Truman, Harry Truman, ebook.

125

Truman diary, dated July 18, 1945.

126

Ruth Sisson, interview, July 21, 2019.

127

Dobbs, Six Months in 1942: From World War to Cold War, p. 301.

128

Ambrose, Eisenhower: Soldier, General of the Army, President-Elect, 1890–1952, ebook.

129

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 189.

130

Там же, с. 192.

131

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 182.

132

Там же.

133

Baime, The Accidental President, p. 311.

134

Stimson diary, dated July 21, 1945.

135

McCullough, Truman, p. 436.

136

Truman diary, dated July 25, 1945.

137

Там же.

138

Marshall interview, February 11, 1957.

139

McCullough, Truman, p. 439.

140

Baime, The Accidental President, p. 317.

141

Badash, Hirshfelder, and Brioda, Reminiscences of Los Alamos 1943–1945, p. 132.

142

Bird and Sherwin, American Prometheus: The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer, p. 313.

143

Moynahan, Atomic Diary, p. 15.

144

Truman letter to Bess, cited in "Excerpts from Truman's 1911 and Potsdam Letters to Bess Wallace Truman," New York Times, March 14, 1983.

145

Truman diary, dated July 25, 1945.

146

Dobbs, Six Months in 1942: From World War to Cold War, p. 333.

147

Baime, The Accidental President, p. 319.

148

Van Kirk, My True Course: Northumberland to Hiroshima, p. 433.

149

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 208.

150

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 221.

151

Baime, The Accidental President, p. 323.

152

«Лаймовый» (англ. limey) – один из американских эпитетов для англичан. Первоначально слово относилось к британским морякам, которым для предотвращения цинги на кораблях было предписано добавлять в грог сок лайма. Эпитет призван подчеркнуть «кислую мину» и высокомерие, свойственное, по мнению американцев, англичанам.

153

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 218.

154

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 203.

155

Truman letter to Dean Acheson, dated March 13, 1957.

156

Baime, The Accidental President, p. 330.

157

McCullough, Truman, p. 548.

158

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 219.

159

Там же.

160

Kauffman, U. S. Naval Institute, interviews, vol. 1.

161

Hideko Tamura, interview, July 2019.

162

Там же.

163

Caron, Fire of a Thousand Suns, p. 175.

164

Там же.

165

Там же, с. 176.

166

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 227.

167

Там же, с. 229.

168

Caron, Fire of a Thousand Suns, p. 229.

169

Там же, с. 230.

170

Laurence, Dawn Over Zero, p. 171.

171

Там же.

172

Там же, с. 173.

173

Там же.

174

Каламбур заключается в том, что «Bock`s Car» («Тачка Бока») звучит как «boxcar» («товарный вагон»), а это меткое ироничное название для груженного взрывчаткой бомбардировщика.

175

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 203.

176

Beser, Hiroshima and Nagasaki Revisited, p. 89.

177

Там же, с. 114.

178

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 211.

179

Там же.

180

Laurence, Dawn Over Zero, p. 173.

181

Thomas and Witts, Enola Gay: The Bombing of Hiroshima, p. 240.

182

Van Kirk, My True Course: From Northumberland to Hiroshima, p. 462.

183

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 219.

184

Van Kirk, My True Course: From Northumberland to Hiroshima, p. 465.

185

Там же.

186

Lewis, copilot log, August 1945.

187

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 228.

188

Caron, Fire of a Thousand Suns, p. 247.

189

Caron, Fire of a Thousand Suns, p. 250.

190

Van Kirk, interview, February 1960.

191

Caron, Fire of a Thousand Suns, p. 250.

192

Ferebee, interview, February 1960.

193

Nelson, interview, February 1960.

194

Lewis, interview, February 1960.

195

Hideko Tamura, interview, July 2019.

196

Truman Library, Log of President Harry S. Truman's Trip to the Berlin Conference, dated August 6, 1945.

197

Baime, The Accidental President, p. 340.

198

Badash, Hirshfelder, and Brioda, Reminiscences of Los Alamos 1943–1945, p. 37.

199

Groves, transcript of telephone call to Oppenheimer, August 6, 1945.

200

Else, The Day After Trinity, p. 58.

201

Rhodes, The Making of the Atomic Bomb, p. 735.

202

Мэдисон-сквер-гарден – крытая спортивная арена в Нью-Йорке.

203

Laurence, "Atomic Bombing of Nagasaki," New York Times, September 9, 1945.

204

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 247.

205

Батаанский марш смерти (1942 г.) – шестидневный 97-километровый перегон японскими военными 75 тыс. американских и филлипинских военнопленных по территории полуострова Батаан на Филлипинах, в ходе которого от немотивированного применения силы (изощренных убийств, избиений и изнасилований), а также голода и жажды погибли тысячи человек.

206

Laurence, "Atomic Bombing of Nagasaki," New York Times, September 9, 1945.

207

Там же.

208

Там же.

209

Tibbets, The Return of the Enola Gay, p. 250.

210

Там же.

211

Text of Hirohito's address, New York Times, August 15, 1945.

212

McCullough, Truman, p. 461.

213

Baime, The Accidental President, p. 353.

214

O'Reilly, Killing the Rising Sun, p. 209.

215

McCullough, Truman, p. 456.

216

Federation of American Scientists, President's Message: Reinvention and Renewal, May 10, 2016.

217

Linus Pauling and the International Peace Movement.

218

U. S. Department of Energy, Informing the Public.

219

Atomic Heritage, Survivors of Hiroshima and Nagasaki, July 27, 2017.

220

Mohan and Tree, "Hiroshima, American Media and the Construction of Conventional Wisdom," Journal of American-East Asian Relations 4, no. 2 (Summer 1995): 159.

221

Bird and Sherwin, American Prometheus: The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer, ebook.

222

O'Reilly, Killing the Rising Sun, p. 278.

223

Truman, Harry Truman, ebook.

224

Truman, Harry Truman, ebook.

225

Ruth Huddleston, interview, July 2019.

226

Там же.

227

Hideko Tamura Snider, interview, July 2019.

228

Там же.

229

Bird and Sherwin, American Prometheus. The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer, p. 329.

230

Lilli Hornig, Providence Journal, August 9, 2015.

231

Groves, Now it Can Be Told: The Story of the Manhattan Project, p. 354.

Content

Крис Уоллес
Обратный отсчёт: 116 дней до атомной бомбардировки Хиросимы

Начало отсчета: 116 дней 12 АПРЕЛЯ 1945 г. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Обратный отсчет: 113 дней 15 АПРЕЛЯ 1945 г. ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Обратный отсчет: 105 дней 23 АПРЕЛЯ 1945 г. УЭНДОВЕР, ШТАТ ЮТА

Обратный отсчет: 104 дня 24 АПРЕЛЯ 1945 г. АРХИПЕЛАГ ОКИНАВА, ЯПОНИЯ

Обратный отсчет: 103 дня 25 АПРЕЛЯ 1945 г. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Обратный отсчет: 90 дней 8 МАЯ 1945 г. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Обратный отсчет: 70 дней 28 МАЯ 1945 г. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Обратный отсчет: 68 дней 30 МАЯ 1945 г. КИМИТА, ЯПОНИЯ

Обратный отсчет: 66 дней 1 ИЮНЯ 1945 г. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Обратный отсчет: 53 дня 14 ИЮНЯ 1945 г. ОМАХА, ШТАТ НЕБРАСКА

Обратный отсчет: 49 дней 18 ИЮНЯ 1945 г. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Обратный отсчет: 36 дней 1 ИЮЛЯ 1945 г. ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Обратный отсчет: 35 дней 2 ИЮЛЯ 1945 г. ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Обратный отсчет: 34 дня 3 ИЮЛЯ 1945 г. ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Обратный отсчет: 21 день 16 ИЮЛЯ 1945 г. ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Обратный отсчет: 20 дней 17 ИЮЛЯ 1945 г. ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Обратный отсчет: 19 дней 18 ИЮЛЯ 1945 г. ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Обратный отсчет: 18 дней 19 ИЮЛЯ 1945 г. ОК-РИДЖ, ШТАТ ТЕННЕССИ

Обратный отсчет: 17 дней 20 ИЮЛЯ 1945 г. ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Обратный отсчет: 16 дней 21 ИЮЛЯ 1945 г. ТИНИАН

Обратный отсчет: 13 дней 24 ИЮЛЯ 1945 г. ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Обратный отсчет: 12 дней 25 ИЮЛЯ 1945 г. ЛОС-АЛАМОС, ШТАТ НЬЮ-МЕКСИКО

Обратный отсчет: 11 дней 26 ИЮЛЯ 1945 г. ТИНИАН

Обратный отсчет: 8 дней 29 ИЮЛЯ 1945 г. ТИНИАН

Обратный отсчет: 6 дней 31 ИЮЛЯ 1945 г. ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Обратный отсчет: 5 дней 1 АВГУСТА 1945 г. ТИНИАН

Обратный отсчет: 4 дня 2 АВГУСТА 1945 г. ПОТСДАМ, ГЕРМАНИЯ

Обратный отсчет: 3 дня 3 АВГУСТА 1945 г. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

Обратный отсчет: 2 дня 4 АВГУСТА 1945 г. ХИРОСИМА

Обратный отсчет: 1 день 5 АВГУСТА 1945 г. ТИНИАН

Обратный отсчет: 9 часов 15 минут 6 АВГУСТА 1945 г. ТИНИАН

Обратный отсчет: 9 часов

Обратный отсчет: 8 часов

Обратный отсчет: 7 часов 38 минут

Обратный отсчет: 7 часов 10 минут

Обратный отсчет: 7 часов 5 минут

Обратный отсчет: 6 часов 30 минут

Обратный отсчет: 3 часа 30 минут

Обратный отсчет: 2 часа 15 минут

Обратный отсчет: 51 минута

Обратный отсчет: 25 минут

Обратный отсчет: 10 минут

Обратный отсчет: 3 минуты

Обратный отсчет: 1 минута

Обратный отсчет: 58 секунд

Обратный отсчет: 43 секунды

Обратный отсчет: Огненный шквал

Эпилог

Постскриптум

Благодарности

Об авторах

Библиография

Сноски