Александра Шалашова

Как тебя зовут

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Мария Головей

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Юлия Сысоева, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Шалашова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Посвящается деду Юрию,

бабушкам Раисе и Александре;

деду Василию, которого я не знала;

Вильфриду

0. Алевтина

– Эх, гады-коммуняки…

Он теряется, потому и вылетает присказка. Дочка Иринка, Иринка-мандаринка, вечно говорит, что это все ни к чему, что нужно себя контролировать, что ли, а то стыдно.

– Ну чего вы там копаетесь? – Работница почты теряет терпение, выглядывает из своего окошка, наклоняется вся. – Паспорт нужен, говорю же, первый раз, что ли?

А руки у нее крепкие, сильные, неженские, с частыми темными пятнышками-веснушками. Он все смотрит на эти руки, а потом наклоняется вниз – сразу что-то загорается в голове, туманится зрение.

– Палочка… – объясняет, – сейчас подниму, погодите. Эх…

Но наклониться не может, не может достать, нащупать в черно-сером месиве снежной каши, какая всегда здесь случается в декабре.

– Вот, на… – Какая-то старушка – он замечает сквозь муть давления – поднимает палочку, вытирает наскоро рукой, подает ему. – Грязнющая она, правда. Ты руку-то потом помой, как домой придешь. Да и палку вытри.

И отчего-то так кольнуло это, обожгло теплым – как домой придешь. Как будто она, вот эта незнакомая смешная старушка со светло-лисьим рыжеватым каре, представляет, где у него дом, как он придет туда, поставит свои смешные коричневые чёботы под табуретку в прихожей, а на плиту – чайник.

А еще как будто бы знает, что он теперь дома один. С лета, получается, не привыкнет никак. С июля.

– Спасибо. – Он кивает женщине, она маленькая еще, едва до плеча достает, хотя и он с возрастом сделался ниже ростом, утоптался, как говорят.

Забирает пенсию, чувствуя потом спиной, что как-то нечестно будет не дождаться теперь ее: она подняла, она побеспокоилась, а он что?

И стоит на улице, у выхода, делая вид, что сигареты ищет, хотя никогда не курил. И вот выходит она – быстрая, юркая; не похожая так на жену, какой она была в последние годы (хотя об этом лучше не думать, он пытается). Шура его не виновата ни в чем, и что матом на него, случалось, что он – матом, не виновата.

Гад был, если подумать. Хоть в чем-нибудь обязательно был гад. По мелочам пилил: что газеты не вынула из почтового ящика, что оладьи подгорели.

А эта, юркая, проходит мимо, будто он и не стоит здесь.

– Эй. – Он не уверен, он пробует слова. – Может, провожу тебя? Мерзость вон какая под ногами.

В декабре, и верно, соль, песок и снег смешались, вот он чёботами и месит.

– А тебя самого кто потом проводит?

– Ну ты и проводишь. Я тебя, ты меня. Вот так.

И стесняется, как будто в шестнадцать лет, но если правду сказать – то в шестнадцать лет так не стеснялся.

Потом Иринка спросит: «Папа, господи, вот кого ты нашел, что же тебе в семьдесят лет покоя нет, зачем это нужно?» Он поймет это так – что, мол, в ней такого есть, почему нужно было обратить внимание, хотя она немолодая, неженственная, просто случайная? А вот что: она шустрая, да, шустрая, и так захотелось объяснить, что палочка – случайность, ничего больше, с венами на ногах что-то случилось, но это скоро пройдет, и тогда он станет как она.

А раньше, раньше-то – ух, разное было! И на дачу пешком ходил, нарочно не ездил на электричке, чтобы с бабками, цветами-рассадами, тележками-бутылками не трястись. И ходил, и не уставал.

Это сейчас что-то сделалось.

– Так что, провожать идешь?

Оказывается, что Алевтина – так ее зовут, вроде так звали и врача в детской поликлинике у Иринки, но не вспоминается точно – живет через несколько домов. Он мнется у подъезда.

– Извини, не могу позвать. Никак, – говорит она.

Отнекивается – мол, не напрашивался, а так просто стоял, воздухом дышал, вовсе и не хотел подниматься, что ж, квартир не видел? У него, может, такая же. И все же спрашивает напоследок, перед тем как уйти – снова одному, в квартиру, пустую и страшную:

– А у тебя животные есть дома?

– Нет никого. – Она отворачивается. – Был шпиц, болел сильно. Теперь все.

И ему хочется рассказать об их с Шурой котах, но вроде и неправильно сейчас будет. Их последний совместный кот, беленький, тоже болел. Это никому не хочется вспоминать. Нужно договориться с этой Алевтиной, как бы снова встретиться, – может, она согласится зайти в пустую и темную квартиру, что-то от этого изменится? Но он разучился разговаривать на человеческие легкие темы, обо всем, что не касается а ты поел, папа, может быть, твой любимый салатик приготовить и давай эти вещи, что от мамы остались, отдадим? Да он бы вообще все отдал, каждую тряпку, каждое украшение в маленьких шкатулочках с алыми цветами на черном фоне.

– Пыль не вытираешь сам? – Алевтина спрашивает.

Он мотает головой.

– Ну так я зайду к тебе как-нибудь, протру. А то знаю, во что жилье одинокого мужика превращается.

Он кивает. Теперь точно нужно уходить. А когда возвращается домой, садится на табуретку в коридоре, уже и подниматься не хочется. Потому что не совсем правду сказал, кроме вен и палочки, есть кое-что еще. Да и в квартире он не один. Ну, он вначале удивился, понятное дело, испугался даже. Потом смирился, даже обрадовался. Но кому расскажешь?

Не Иринке же и не внучке. Мужчины должны терпеть, не показывать. Вот он и не будет ничего показывать. В целом же все не так плохо, он отлично запомнил номер телефона Алевтины, когда она назвала его перед тем, как зайти в подъезд.

Он звонит через пару недель, когда осточертевшая снежная каша примерзает к дорогам.

* * *

В хрустальной вазочке печенье «Юбилейное» и конфеты «Кавказские». Он сходил заранее, принес, постарался пыль вытереть, чтобы Алевтина не подумала, что на самом деле для уборки зовет. Кошачью шерсть мокрыми ладонями с диванов и кресел собрал, а с коврика в прихожей стряхнул кристаллики соли.

– Думала уж, и не позовешь.

– Почему так?

Он добавляет немного кипятка в чайник с готовой заваркой – это называется «поженить», он и на самом деле только у семьи жены такому научился, а дома не делали. Впрочем, он вполне мог не обращать внимания тогда на то, что делали дома. Ведь и дом у него был только до девяти лет, а потом началось страшное, странное.

– Ну зачем тебе. Видела, что к тебе приходят, семейством целым… Дочка?

– Дочка и зять. Правда, он что-то реже стал в последнее время приходить.

– Ну ко мне вообще не ходит невестка. А что – у них семья, сами по себе. Я и не обижаюсь. Еще не хватало, чтобы надо мной тряслись, смотрели, носы потихоньку затыкали. Потому что говорят, что мы теперь и пахнем по-особому, а сами не чувствуем. Тебе не говорили?

– Да нет, какое. Но только дети – одно, а тут совсем другое.

– А я вот на лыжах пристрастилась ходить, представляешь? – вдруг переводит разговор Алевтина.

На ней красная праздничная кофта, хотя Шура говорила, что красный только молодым идем, а лучше всего – детям. Вечно лежали красные платьишки для маленькой Женьки, в целлофане, аккуратно приготовленные к какому-нибудь празднику. Он мотает головой, чтобы остановить воспоминание.

– Ты чего?

– Да ничего. Вот жене год скоро.

Он осекается. Может быть, нельзя.

– Да чего уж там… Понимаю. Сколько жили? Всю жизнь?

Он кивает, сглатывает противный комок в горле. Алевтина вдруг оставляет чашку, протягивает руку и накрывает его ладонь своей. Их руки очень похожи – худые, морщинистые, узловатые, на ее пальцах никаких колец; а Шура всегда носила.

– Да, после техникума сразу. А котов – ты спрашивала – много было. И все белые.

– И сейчас, я смотрю, белый, вон штаны твои все в шерсти, – смеется. – В ванную пошли, почищу. А то что ж так ходить.

Он упрямится, неловко, да и в ванной беспорядок, не подумал: и течет хозяйственное мыло, и мочалки валяются в раковине, преют. Алевтине приходится первой встать, дождаться его, потом за руку взять и почти силой потащить. Там не обращает внимания ни на что, выкидывает гнилые мочалки в мусор сразу. Раньше ему все мерещилось, что в ванной до сих пор Шурой пахнет, но сейчас цветочные духи Алевтины, какой-то ее не старушечий почти, но женский запах наполняет все.

И она влажной рукой чистит его брюки, а потом и рубашку.

– Гулять завтра пойдем, – говорит она будто о решенном, будто он заранее со всем согласился, – понимаю, что ноги у тебя болят, а ходить все равно надо, разминаться, покажу тропки. Их песком посыпают, не оступишься. Мы с палочкой, потихоньку-полегоньку. Да?

Он кивает, хотя и не нужно.

Он звонит ей через неделю, она приходит в смешной короткой теплой куртке.

Звонит еще через неделю, она приходит в вытертой черной дубленке, а потом, по весне, – в непромокаемом бежевом плаще. Они и не заметили, как весна началась.

Он звонит ей на следующий день, а однажды забывает номер телефона – и она, примчавшись в беспокойстве, записывает его на бумажке в коридоре и свое имя на всякий случай. Он смеется – мол, ну чего ты, имя-то я точно не забуду, это просто цифры вылетели из памяти, так бывает, хотя раньше не было.

Еще через месяц он просыпается от странных звуков, садится в кровати, успокаивает себя – ничего страшного не происходит, и хорошо, что Алевтина сама не знает обо всем, и никто не знает, что с каких-то пор у него в квартире поселился кто-то, кого, кажется, видит только он один и ровно с тех пор, когда появилась в голове дурацкая мешанина с фактами и цифрами.

– Эй, – шепотом говорит он кому-то, – перестань ты. Хватит.

А может быть, это и не он, а он знает что. Мыши будто скребутся, царапаются. Тоже завелись с начала весны. Иринка-мандаринка говорит, что все кажется, что нет никаких мышей, видишь, папа, их тут просто не может быть, это же не деревенский дом, но он иногда не верит. Уже и ему сказал один раз, мол, плохо за домом следишь, раз мыши завелись. Но Иринка при одном упоминании его занервничала еще больше, расплакалась, ты, говорит, папа, лучше поменьше думай о нем, пока ничего плохого не случилось. И плачет сама. А что может случиться, когда он здесь? И помогает, и вообще. Только говорить об этом нельзя.

Утром звонит Алевтина, она раздражена, несчастна:

– Я тебя возле подъезда ждала, а ветер еще холодный. Ты что же, забыл? Или специально?

– Нет, я правда…

Вот ведь, неужели договаривались? О чем?

Или это память начинает шалить, просто выкидывая неважные кусочки? Он проверяет себя.

Мою дочку зовут Ирина.

Мою внучку зовут Женя.

Мою жену зовут Шура.

Мою жену звали…

Да, он уже много раз говорил Алевтине, как звали жену. Может быть, пора было на этом остановиться.

Мою внучку зовут Женя, мы с ней играли в шахматы, она хорошо запоминала. Сейчас она выросла, а мы перестали играть. Черные или белые, выбирай. Считалось, что лучше черными. Почему?

Же-ня.

Ня-же, нежность, неженка, плавленые сырки «Неженка» и «Омичка», «Омичка» отдает сладостью, отдавал сладостью, теперь нет его, попробуй в магазине купить. Он заходит в универсам «Ленинградский», спрашивает, нарочно выговаривая. «Неженка» и «Омичка», дайте какой-нибудь. Молоденькая продавщица удивляется. Продавщица постарше удивляется.

Ничем не могут помочь.

Все проваливается, выпадает, как слоги, как буквы. В универсам «Ленинградский» – на самом деле туда? Или в тот новый магазин, который теперь на его месте?

– Прости, пожалуйста, – он выдыхает в трубку, – хотел пораньше встать, собирался, не знаю, что произошло. Ты погуляла?

– А что ж мне, тебя до вечера ждать теперь? Погуляла. Дай хоть зайду днем, обед тебе приготовлю. Ты ведь один? Никто не приедет сегодня?

– Нет, сегодня… У меня внучка в Германию уезжает, представляешь, да? Провожают они ее. Эх.

– А ты почему не провожаешь?

– Да не люблю я. Как-то быстро скучно становится. Одиноко. Лучше газеты почитаю, все равно в ящик кидают вон.

– А что она в Германии потеряла? К жениху, что ли?

– Нет… – Теряется, не знает зачем. – К какому жениху? Она же малявка совсем.

– Какая малявка, в восемнадцать?.. Впрочем, вы же по-другому смотрите, вам она всегда ребенок.

– Это кому же?

– Ну, мужчинам.

Наверное, неправда. Но жена бы тоже наверняка спросила про жениха.

И он выдыхает, расслабляется – вот все снова и хорошо, не сделал ничего плохого и страшного, с ним разговаривают, она простила. А Шура могла бы и кричать, и вещи швырять, и дверью хлопать, и матом ругаться так, что самому горько становилось. И ведь это только поводом всегда было, любая, вот такая мелкая провинность, случайная забывчивость, а на самом деле не из-за того злилась. А из-за того давнего, что он по глупости рассказал. Нужно было молчать, ее одну любить, а он не смог. И ладно бы в жизни – в памяти, Шура была против и его памяти, она ненавидела его память. Но что уж теперь, теперь-то все. Жена теперь на Пятом кладбище, ему тоже скоро, хотя Алевтина велела не думать о таких вещах.

Остается только подождать, когда Алевтина днем придет.

Но вот что он решает – он дверь заранее открывает, чтобы не вышло так, что он звонок в дверь не услышит. А он не слышит, но потом вспоминает почему – сам же перерезал провода после смерти Шуры, потому что совершенно не мог переносить звука звонка. Нормальный был, иногда даже радостный, но от звука раскалывалась голова и хотелось плакать. А ему почти никогда раньше не хотелось плакать.

Он открывает дверь, оставляет щелочку.

И пишет шариковой ручкой на запястье – Алевтина, и это будет значить сразу все: и что обещал выйти с ней на улицу, и что ждет на чай, и что нужно купить к чаю рулет с лимонным кремом.

1. Взрыв

– Сабина, где ты?

Они кричат.

– Sabine, wo bist du?

Sabine!

Потом Женя забывается и начинает кричать по-русски: «Сабина, Сабина, мы здесь!» Ветер вдруг швыряет в лицо мусор – она закрывается ладонями, хочет отвернуться. Но когда отворачивается, вдруг странно начинает кружиться голова, словно бы то, что она услышала, ударило слишком больно. Смешно, она вначале подумала, что лопнул воздушный шарик. Но потом звук становится в ушах громче и громче, пока не занимает всю голову целиком – вытеснив песни, мысли, слова.

На Людвиге лица нет. Он тяжело расхаживает из стороны в сторону, неловко двигается с больным коленом – порвался мениск когда-то, думали, что без операции обойдется, но не обошлось. Женя вдруг вспоминает, что дед захромал в последние пару лет, а каково хромать всегда, с самой молодости? Вроде и неважно это сейчас, но мелкие мысли возникают и не проходят, когда страшно.

Людвиг с Женей ищут Сабину. Она была здесь, возле фургончика Currywurst, – они должны были пойти вместе, купить по колбаске, но она почему-то пошла вперед, наверное, чтобы занять очередь: все здесь хотели свежую колбаску с горчицей, на булочке или нет, с кетчупом. Можно было попросить не добавлять кетчуп, если не любишь, но сложно себе представить, как можно – без кетчупа. А теперь всё в кетчупе, в кетчупе и бетонных крошках. Женя смотрит под ноги. Кетчуп размазан по асфальту, его много, слишком много. Какая-то девушка лежит на асфальте, но Жене не хочется смотреть, а кетчуп кажется ни к чему не относящимся, случайным. Она смотрит, конечно, но почти сразу же отворачивается.

Кетчуп на белых кроссовках.

Людвиг, что это? Почему он пятнает подошвы, белоснежную шнуровку, ведь кроссовки куплены позавчера, так ими гордилась, представляла – вот привезу из Германии, все удивятся, будет новая, красивая и модная вещь…

– Беги к домам, быстро, ныряй в переулок, – говорит Людвиг, – я поищу.

Я тоже буду искать, хочет возразить Женя, но слова замирают, оборачиваются снежинками, которых здесь, наверное, не бывает (но она видела только весну). Кого ты здесь хочешь искать? Никого здесь нет, все смешалось, фургончики опрокинулись. Если же набраться храбрости и посмотреть, просто посмотреть, получается, что там, возле Currywurst, никого нет больше, будто просто очередь разошлась.

Сабина!

Сабина!

Женя кричит, но себя не слышит.

– Ну все. – Людвиг встряхивает ее за плечи. – Хватит, перестань. Она не придет, даже если услышит. Может быть, она упала.

Женя слышит полицейские сирены.

Какой-то мужчина, наверное, бывший военный, командует: «Медленно отступайте, пригибайте головы, держитесь подальше от припаркованных автомобилей». Он заступает дорогу Людвигу, не дает дальше.

– У меня там жена, понимаешь? – в десятый раз повторяет Людвиг, Женя, конечно, вмешивается: «Пропустите нас, она была там, наверное, там и осталась». И впервые не стесняется своего немецкого, даже не задумывается.

– Сейчас туда не надо идти. – Мужчина хватает Женю за руку, хотя она стоит спокойно, и говорит Людвигу: – Сейчас туда пойдут полицейские, они всех найдут, кто остался. А вы лучше уведите девочку.

Это Женя – девочка, но только она взрослая, почему мужчина говорит так? Хочет разжалобить, усовестить. Словно бы Людвигу нужно о чем-то вспомнить, о чем-то важном, о том, что рядом. Но только мужчина не понимает, что Сабина – его жена, а Женя – и на самом деле просто девочка, она приехала месяц назад, еще толком ничего не успела выучить. И разговаривать умеет только с Людвигом. С потерянной Сабиной – нет, а сейчас нужно говорить с Сабиной, хотя бы мысленно, потому что она осталась там, а они с Людвигом теперь далеко, в безопасности.

– Я не могу увести девочку, мне нужно обратно! – Людвиг толкает мужчину.

Женя не видела точно, но вроде бы мужчина покачнулся.

– Эй, вы чего? Вас арестуют сейчас!

Но Людвигу наплевать. Он оставляет Женю, обходит мужчину и бежит. Женя никогда не видела, чтобы он так бегал.

Мужчина плюет себе под ноги и уходит куда-то – наверное, встречать полицию.

А Женя одна, вокруг никого. Наверное, скоро будет третий взрыв. Когда будет третий взрыв, никого не окажется рядом. Что тогда? Вот сейчас произойдет. Вот сейчас.

Но потом в близоруком тумане проступает – снова идет Людвиг, он возвращается, но идет странно медленно, нога за ногу. Дважды он спотыкается – это вполне обычное дело, потому что на чистом асфальте теперь много всякого мусора. Жене даже кажется, что она видела чей-то ботинок, – но, может быть, это всего лишь пластиковый пакет. Или кусок шины.

Это страшно, если кусок шины. Получается, они были на машине? А потом она взорвалась? Мысли-рыбки мечутся, не задерживаются.

Это кто с ним, она? Но это не может быть она, у женщины, которую Людвиг ведет за собой, совершенно другое лицо, у нее непривычное лицо странного цвета, какого не бывает.

Когда они подходят ближе, Женя понимает, что у женщины разбиты очки.

У Сабины разбиты очки, и капельки крови проступили, и небольшие ручейки побежали. Она беспрестанно поднимает руки к лицу, пытается вытереть, смахнуть осколки, но становится только хуже – Женя хочет схватить ее за руку, остановить, уже начинает движение.

Чувствует чьи-то руки на локте – наверное, вернулся тот мужчина, но только зачем ему возвращаться, она же не двинулась с места?

Но это полицейский. Он не улыбается, хотя обычно полицейские здесь улыбаются. Что-то говорит, но с ним тоже нет общего языка. У меня здесь родители, нужно сказать, чтобы позволили остаться? Meine Eltern… Meine Gasteltern… Мои родители, как лучше сказать… начинает она, но все кажется неверным, условным, необратимым. Она имеет право быть здесь. Тут ее родители, и пускай они только месяц родители, но, если нужно солгать, чтобы остаться, она может.

Женя отчего-то подумала: «А что, если бы тут на самом деле были родители?»

В детстве все время думала, что случилось что-то плохое, когда они задерживались. Когда взорвали дом на улице Гурьянова, боялась. Боялась, что в каком-то другом доме непременно окажутся родители, что это их коснется, не может не коснуться. И ее. Когда они не вернутся, а она навсегда останется дома одна.

Женя отходит за полицейским, он ее тащит почти.

И проклинает себя, свои слабые бессмысленные глаза – она ведь точно не убедилась, что Людвиг ведет именно Сабину, может быть, это совсем другая женщина, которую он не хотел там оставлять.

Понимаете, она хочет объяснить полицейскому, я ни за что не могу допустить, чтобы они там остались, а я спаслась. Даже если я спасусь, мне все равно некуда будет пойти. Нет, это звучит странно и цинично, совсем не то хотела сказать.

– Отойдите к машине, вас там осмотрят, хорошо?

– Со мной все в порядке.

– Вы не можете быть в этом уверены, Mädchen. Вам необходимо пройти осмотр.

– Я никуда не пойду без моих родителей.

Полицейский смотрит удивленно, потому что какие родители, если Женя все еще говорит с сильным акцентом, а сейчас и совсем неправильно, с никакой грамматикой?

– Родители сейчас тоже подойдут, вот они, видишь?

Жене казалось, что она видела, как Людвиг ведет Сабину. Но почему они никак не могут дойти, приблизиться? То, что Людвиг предпочел вернуться к жене, – что значит? Почему она одна, почему опять одна?

Женя идет к машине с надписью Rettungsdienst, там встречают, осматривают, хотя она и говорит, что была далеко. О чем-то разговаривают, потом закрывают двери. Машина трогается с места.

– Но я не хочу никуда ехать!

Они пожимают плечами, отвечают что-то – мол, все по правилам, но их язык Жене тоже не совсем понятен. Где же Людвиг, который еще мог бы все объяснить?

– Может быть, мы подождем моих Gasteltern?

Они приедут на другой машине, утешают, но как-то не слишком уверенно. Может быть, они вовсе приедут в другую больницу, Женя знает, что так бывает. Мелькает только дурацкая мысль: «А покрывает ли перевозку в больницу студенческая медицинская страховка? Ведь никто не планировал, что так может произойти».

Жене вдруг вспоминается лицо девушки, увиденное в самом начале, – это она внушила себе, что смотреть не стоит, а на самом деле посмотрела. Никого вокруг не было, только девушка, почти девочка, с тонким белым лицом. И она была накрашенной, с яркой черной подводкой и размазанной помадой, хотя здесь, в Германии, мало кто красится. В ванной комнате у Сабины только крем и духи, ничего больше. Женя не видела пудры, футляров с помадой, что всегда стояли у мамы. Но только Сабина гораздо старше мамы, может быть, в этом дело. И еще одна вещь, которая бросилась в глаза, – разорванные и распавшиеся по бусинкам мелкие коралловые бусы, как будто девочка сама хотела от них освободиться и рванула со всей силы, как ошейник, как удавку.

Вот они и рассыпались, капельками крови разлетелись.

Жене странно захотелось остановиться, поднять одну бусинку – и она разрешает себе это сделать, вроде как чтобы девочку не забыть. Не надо было смотреть ей в лицо, но что теперь сделаешь. Женя прячет бусинку в карман, точно открытку, точно подарок от друга. И сама себе удивилась немного – раньше бы никогда в жизни не подняла и не взяла. Кровь же. Грязь. Смерть.

В больнице ее сажают на длинный оранжевый диванчик – она отчего-то думала, что сразу приведут в палату, отвыкла от больниц. Скоро на диванчике появляются и другие люди в пыльной и грязной одежде. У некоторых заметна кровь, но Людвига и Сабины нигде нет. Она даже нарочно встала с диванчика, по всему коридору прошлась, пока не сделали замечание: «Mädchen, сядьте спокойно, голова закружится». И она садится снова, но тревога не утихает.

Через двадцать минут медсестры берут у всех анализ крови, измеряют давление.

– Извините… – Женя выбирает обратиться к женщине с ребенком, как привыкла с детства. – Я потеряла своих друзей. Вы не видели пожилую пару?

– Немецкий… плохо знать. – Женщина улыбается виновато, прижимает к себе ребенка.

– Старый мужчина. – Женя морщит лоб. – Не видели?

– Плохо знать, – повторяет женщина, – извините.

Ведь не из-за чего извиняться, ты не сделала ничего плохого. Но Жене уже кажется, что медсестра взяла у нее кровь как-то слишком неловко и быстро, даже грубовато. Наверное, показалось. Может быть, только останется синяк, ничего больше. Нечего бояться синяков.

– Вам не больно?

Она кивает на повязку, на сгиб локтя. Но женщина только продолжает улыбаться, прижимает к себе ребенка. Почему-то на ребенка никто не обращает внимания, хотя, наверное, его должны были осмотреть в первую очередь.

– Where are you from? – Она снова пытается, почему-то не может прекратить разговаривать, неспокойно здесь, на оранжевом диванчике.

Ungarn.

И Женя некоторое время вспоминает, что это значит.

Ведь учила же.

Это…

– Mädchen? – И медсестра с трудом выговаривает славянскую фамилию, ошибается, но нечего тут поправлять, все не имеет значения. – Разрешите, я измерю вам давление. Давление. Вы понимаете по-немецки?

– Да, немного.

Женя всегда отвечает про немного, вот это ein bisschen, один кусочек, один кусок, хотя на самом деле понимала многое, а сейчас-то, после месяца здесь, и вовсе почти хорошо. Но и это неважно.

– О, а я уже испугалась, думала, как с вами быть…

Манжета тонометра крепко сжимает предплечье, почти до боли.

– Вы в порядке, сотрясения нет. Царапины мы помажем, и можно будет завтра идти домой.

Домой, я не могу пойти домой.

Да, спасибо, автоматически выговаривают губы, язык. Как они поняли, что нет сотрясения, ведь никто не смотрел… Или те, что были в машине, каким-то образом поняли сразу, поэтому и везли относительно спокойно, без сирены? Домой. А дом закрыт, ключи лежат в поясной сумке Людвига. Может быть, и у Сабины есть свои, если она взяла.

Женя оглядывается снова, осматривает коридор – не в поисках их теперь, а просто хочется разглядеть ту девочку, что лежала на асфальте. Ее ведь подняли, правда? Не оставили там лежать? Но и ее нигде нет. Женя засовывает руку в карман, находит бусину, теребит ее – потеплевшую, родную почти.

У девочки той были белые волосы, и в них что-то застряло, запеклось. Ниже шеи она была чем-то закрыта, успели уже прикрыть, наверняка тот мужчина, отставной военный, – по крайней мере, Женя не разглядела, во что та была одета. Наверное, как все здесь весной – в джинсы и черную толстовку, Женя тоже себе такую купила. И еще представляла, как вернется в Раменское – пройдет вечером по городу, и ребята увидят, и все поймут, вот ты где была, скажут.

Кажется, что ей вовсе не жалко девочку, но на самом деле тяжело думать. Она не хотела умирать. Она не хотела умирать, она слишком ярко утром накрасилась перед зеркалом, причесала или даже завила волосы. Надела бусы, которые ей, наверное, мама или бабушка подарила, потому как слишком уж взрослая вещь, подросток такую себе не купит ни за что. Может быть, она даже и не хотела идти в бусах, а мать настояла, чтобы было празднично и красиво. Так не ходят умирать. Так случайно попадают и остаются, когда идут на праздник, в школу, за покупками. Кажется, у Жени единственной здесь нет никаких повреждений. Ее оставляют в палате на девятерых, только вначале долго приходится ждать анализа крови – наверное, проверяли на сифилис и гепатит.

И уже в палате Женя вспоминает про свой маленький и совершенно бессмысленный телефон – она не стала подключать роуминг, вообще ничего не стала делать, даже записывать номера Сабины и Людвига, потому что все равно не позвонить. Так и таскала с собой, как часы. Она механически нажимает на кнопки, но ничего не происходит.

Дежурная медсестра ничего не знает о Людвиге, отправляет ее обратно в палату. Найдутся, ничего страшного. Сейчас такая неразбериха везде, но скоро будет понятно. Счастье, что второй взрыв уже практически без людей случился, устройство у них раньше сработало, что ли.

Сегодня одиннадцатое апреля, говорит себе Женя, это нужно как-нибудь запомнить, хотя я никогда не запоминала даты. Но это будет моя. Слышно, как плачет ребенок женщины из Венгрии.

И они всю ночь не могут успокоиться, все перебирают, разбирают по бисеринке происшедшее. И у всех разные воспоминания, но никто не обратил внимания на лежащую девушку – говорили даже, что видели что-то в черном полиэтилене, но ничего кроме. Может быть, ее уже закрыли полностью, когда вели остальных.

– А как выглядела твоя мама? – пожилая немка на соседней койке спрашивает жалостливо, Женя из младших. – Моя ровесница?

– Она полненькая, в очках.

Может быть, сейчас и без очков, если они разбились, – если вправду то лицо было ее лицом. Женя не сразу находится с ответом, все-таки мамой Сабину даже в мыслях не было называть.

– Нет, не видела такую, – качает головой женщина, засыпает вскоре.

Потом и все засыпают, а Жене снится настоящая мама – из того времени, когда всё было хорошо.

* * *

Женя просыпается в больнице двенадцатого апреля. Ничего не меняется, никто не сидит у кровати – а ночью представляла, что Людвиг все-таки нашел ее, зашел в палату и присел на табуретку, поэтому утро будет уже обычное – капучино и черный хлеб с «Нутеллой». Она уже разлюбила хлеб с «Нутеллой», но не знала, как сказать Сабине. Видимо, никак, пусть так и будет, раз выбрала. Нужно же один раз в жизни ответить за свои слова.

– Никто не приходил ко мне? – спрашивает Женя у вчерашней соседки.

Та отворачивается, ей неловко говорить, что никто.

После завтрака в палату приходит молодая темноволосая женщина в светлом костюме – Женя давно обратила внимание, что у них тут не халаты, а именно костюмы.

– Tag, – говорит женщина. – Я психолог, меня зовут Эрика. Страх – это то, что ты сейчас чувствуешь, и это совершенно нормально. Я здесь на случай, если ты захочешь поговорить об этом. С языком ведь нет сложностей?

– У меня не страх, а… то есть я боюсь за своих гостевых родителей, никто не знает, где они! И никто в больнице не говорит. Я их видела, там, на площади, но их отчего-то не пустили ко мне…

– Они наверняка в какой-нибудь другой больнице, – мягко говорит женщина, – ты сама понимаешь, что, если человек был, например, без сознания, он не скажет никому свою фамилию. Вот сегодня и завтра всё выяснят, внесут в базу данных. И тебе позвонят. Или даже сами твои родители позвонят, если первыми доберутся до дома. Где вы живете?

– В Тале. Мы приехали на ярмарку. Как они могут мне позвонить, если телефон…

– Понятно, очень жаль, что с вами такое произошло.

– Но почему нельзя просто обзвонить больницы и спросить – допустим, не поступали к ним такие люди, с таким описанием? Сабина носит очки, но они могли упасть и разбиться, вроде бы я видела, как они разбились, у нее серо-седые волосы, а Людвиг…

– Женья… правильно? Я правильно произношу? Правда, все будет хорошо. Всех найдут, просто наберись терпения. Ты хорошо себя чувствуешь? Тебя осматривал доктор?

– Да, вчера. Немного кружится голова.

– Голова?.. – Психолог хмурится, что-то записывает себе в блокнот. – И вчера кружилась?

– Вчера не чувствовала. Сейчас вот началось, когда в туалет вставала.

– А слух тебе проверяли?

– Не знаю. Не помню.

– Мы поговорим, и я позову врача, хорошо? Скажи, хочешь ли ты еще кому-то позвонить? Скажем, твоим настоящим родителям в Россию?

– Я… я хочу, конечно. Почему вы спрашиваете?

Только вот лицо той девушки из головы не идет, не забывается. Может быть, завтра. Наверное, нужно рассказать об этом психологу, но почему-то кажется, что это будет ошибкой, почти преступлением, – она же такая беззащитная лежала на асфальте, среди мусора, среди всего. И как же теперь ее предать можно, раз так? Пусть лежит себе спокойно, никем не узнанная.

Как ее звали? Женя теребит бусинку, теперь под подушкой – спрятала туда, потому как ее одежду в прачечную забрали, а выдали простую синюю рубашку.

– Я понимаю, что тебе страшно и неуютно, Женья. Еще ты в чужой стране… Позвони родителям в Россию сегодня, Женья.

– Я не знаю, как звонить им. Людвиг всегда сам набирал номер, там нужен какой-то код…

– Нужно всего лишь посмотреть код России. Ты что, они же будут волноваться.

Будут. Но Жене иногда страшно звонить, страшно узнавать что-то новое.

Да еще дед после смерти бабушки погрустнел. Не так, нормально, обычно, как все, – а как-то иначе. Женя все надеялась, что ему легче станет, но он даже не пришел, когда ее в Германию всей семьей провожали. Мама сказала: «Ты уж не обижайся, сама понимаешь, какой он сделался». Может быть, все потому, что эта женщина появилась, Алевтина, днюет и ночует в его квартире, вот дед никуда в гости и не ездит, скрывает ее. А зачем скрывать – все и так понятно. Еще и так скоро после смерти бабушки.

Женя гонит мысль – наверное, скорее забавно, что старик встречается со старухой, что они делают вместе? А может, это и неважно теперь.

Там же лежала девочка, в конце концов, она впервые увидела мертвого человека. Была еще бабушка, но бабушка из-за долгой болезни словно бы была мертвой слишком давно.

Психолог уходит, а потом приносят телефон – с уже набранными первыми цифрами. Позаботились, как и Людвиг раньше.

– Женька! Господи! – кричит в трубку мама. – Мы всем позвонили, всем, тебя нигде нет! Дома никто не отвечает! Скажи, ты же не была там? Мы видели в новостях…

– Мам, успокойся. Все хорошо. Я живая, я не пострадала.

– Так, значит, все-таки была? – Мама задыхается, кажется, плачет.

– Я была далеко. Так далеко, что практически ничего не видела.

– Правда?

– Правда, мам.

Не рассказывать же о мертвой девушке. Не рассказывать, что потеряла из виду Людвига и Сабину и больше не нашла.

– А папа где?

Мама молчит. Не нужно было спрашивать.

– Он уехал? Уехал, да?

– Уехал, но он теперь будет иногда возвращаться, потому что… Слушай, не надо тебе о таком сейчас. Вот вернешься…

Сейчас нельзя возвращаться, сейчас совершенно не хочется домой. Маму не выйдет утешить, ей даже и сказать нечего. Но разве можно спокойно дышать после такого?

– Мам, ты говори. Что случилось? С кем? С ним, с папой, да?

Почему-то Женя в первую очередь думает об этом – иначе почему бы жалость в ее голове проснулась, раз они собираются разводиться? Злость должна быть. Обида.

– Мы думали, что с тобой что-то случилось.

Мама, хочет сказать она, даже если бы я взорвалась на самом деле, это было бы совсем не страшно. Мне так грустно было дома, думала, что здесь станет легче, но только не стало.

– Жень, что ты молчишь? Ты не ранена?

– Я не знаю, мам. Я тела не чувствую. Мне кажется, что я потеряла что-то важное.

Но Женя не плачет в трубку, держится.

– Что потеряла? Я не понимаю…

Женя не плачет.

– Может, все-таки сказать тебе?

– Говори. Я же не знаю, когда вернусь.

– Как не знаешь? Скоро.

– Это еще почему?

– Я позвонила руководителю вашей программы. Вас увезут обратно из-за теракта.

– Но я же еще ничего не успела…

– Милая, ты еще не пришла в себя, я понимаю… Но там, говорят, погибло то ли сорок, то ли пятьдесят человек. Я совсем не спала сегодня, Женечка. Разве можно вообще представить, что вы там останетесь? Вас будут вывозить…

– Но я не представляю, как уеду…

– А там женщину показывали… Знаешь, я когда ее увидела, сразу о тебе подумала, ведь ты могла бы… – Мама последнее произносит уже сквозь слезы.

– Какую женщину? – Хотя она уже понимает, конечно.

– Женщину, молодую женщину со светлыми волосами… Понятное дело, что ты не женщина, еще ребенок совсем, а я отпустила ребенка в чужую страну… А потом пригляделась, слезы вытерла – а уже другое показывают. Не ее. Ты видела кого-то похожего?

Женя помнит, вспоминает каждую секунду, но о таком маме не говорят.

– Нет. Нет, я ничего страшного не видела. Грохот, и все. Наверное, скоро меня заберут отсюда. И кто сказал, что ты отпустила ребенка? Я вообще-то взрослая уже. И это все закончится скоро.

– Говорят – эти, соседи…

– Кто? Ну мам. Хватит. Какие еще соседи?

Она молчит, задыхается в трубку, молчит так – ты права.

– Позвони из аэропорта, хорошо? Мы встретим.

– Мы? Это кто – мы? Вы развелись. Ты все решила, ты мне обещала…

Может быть, это жестоко, но не хочется ничего слушать. Мама не объясняет, не продолжает, но ведь никаких мы не должно было больше появиться.

– Мам, какие еще мы? Что, вы снова, да?

– Нет, все из-за деда… Твой папа помогает с ним. Ну увидишь.

Не хочу ничего увидеть, думает Женя, пускай без меня не случится ничего непоправимого, пускай не будет никаких новостей, о которых говорят дрожащими голосами.

– Мам, мам, что?..

– Дедушка плохо себя чувствует. Не думай пока об этом. И не ходи никуда, пожалуйста, когда выйдешь из больницы, не прикасайся ни к чему такому…

А как я разберусь, когда не надо прикасаться, ведь на площади никто ни к чему не прикасался, все просто вышло так?

Когда Женя возвращает телефон и ложится в кровать, она словно бы снова не понимает их языка.

Мама сказала – дедушка плохо себя чувствует. Но он никогда не чувствовал себя плохо, у него зубы были железные, сердце – бронзовое, оно звенело, но не болело. Он только грустил.

Когда операцию на правой ноге на венах сделали, грустил, что хромать придется, заживает не очень быстро теперь. Он не жаловался даже, когда та самая история произошла – тоже с огнем, поэтому не хочется сейчас об этом думать, но все же важное. Он на себя масло вылил, а потом оно загорелось – кажется, это какой-то старый допотопный светильник на даче, который давно бы выкинуть пора. И синтетическая рубашка вспыхнула, прилипла к спине – мама говорила, что отрывала потом пинцетом вместе с лоскутами кожи. К врачу он так и не пошел, не позволил никому сказать.

Даже Алевтине.

Ей в первую очередь, а то началось бы – причитания, бормотания.

И про Алевтину эту – разве хочется вспоминать, почему она все время лезет в голову? Она-то живая, спокойная, может быть, даже все еще дедушку жалеет.

А он же терпеть не может, если жалеют.

В этом они с Людвигом разные совсем – разве те истории про военное детство, что он рассказывал, не для того были, чтобы как-то посочувствовать, представить, как и им жилось, что и им жилось не лучше? Только он ошибся – у дедушки-то не было никаких особых рассказов про войну, он же, кажется, совсем маленьким был? Что он делал? Кажется, работал, его увезли в Германию, потому что жил в оккупированном Новгороде. Работал на заводе, на ферме, так, кусочками рассказывал. Вроде бы у него даже там какая-то подруга была – по крайней мере, он все время кому-то писал, когда вернулся в СССР, когда вырос, писал, а потом почта вернула все письма разом. Он сжег их на даче, Женя сама видела, а бабушка стояла и смотрела. А он не плакал, хотя по лицу было видно, что хотел. Бабушке словно бы нравилось смотреть, странное у нее лицо было.

А Людвиг жил в деревне своей, ходил в школу. С матерью жил, с братом. Лучше, спокойнее. Хотя что тут спокойного может быть – война.

Соседка что-то бормочет, отвернувшись к стене, – у нее, видимо, сотрясение, потому что постоянно жалуется на головокружение, на любое движение возникающее, даже когда просто лежит. Еще ее все время тошнит, все время. Но ничего из разговора врачей не сделалось понятным, у них-то совсем чужой язык.

Как теперь не бояться касаться незнакомых и непривычных предметов, оставленных сумок – во дворе, в общественном транспорте, в местах скопления людей?

Эрика смотрит с жалостью – мол, попала, девочка; они еще несколько раз встречаются в коридоре, но она теперь тоже не разговаривает, не говорит, что чувствовать страх – это нормально, она говорит другим, тут столько их, а все везут и везут. Но только не Сабину с Людвигом.

Это не страх, это новое, странное чувство.

2. Аисты

Мама говорила, что хорошо умирать на Рождество.

Они ложатся на жесткие панцирные сетки, на тоненькие матрасы, ждут смерти, но она все не приходит – щурится в окна, заглядывает, но ничего больше. Вальтер тоже ждет, Людвиг видит явственно, что брат вытянулся на кровати всем длинным угловатым худым телом, которому, кажется, было нужно больше тепла. Но тепла нет. Нигде. Когда на них упали первые бомбы, уже было холодно.

Розмари беспокойно шевелится.

– Спуститесь в подвал, дети, – говорит мама.

– Я боюсь в подвал, фрау Маргарета, – тихонько, одними губами, отвечает Розмари. Чтобы бомбы не услышали, надо так.

Людвиг ощущает какую-то болезненность, какой-то укол – она боится спускаться в подвал, и с ним боится? Пойдем, он тычет ее локтем в бок, девочка вздрагивает – не злится, просто дрожит. И тогда он видит, что она уже давно дрожит – в комнате холодно, в подвале еще холоднее, может быть, и не надо туда идти.

– Может быть, мне пойти домой? Мама, наверное, волнуется.

– Она понимает, что ты у нас. Нельзя сейчас.

– Но мама…

– Розхен, прекрати.

Мама отрезала, дальше не продолжают. Людвиг поднимается и ведет Розхен в подвал. Вальтер остается в комнате, провожает их взглядом. Наверное, он тоже спустится следом, просто Людвигу не хочется вести еще и его – в конце концов, он старше и сам хорошо знает, где у них подвал. Вчера они снова ссорились, сегодня не хочется разговаривать. Просто так получилось у них, что это Людвиг соображал быстрее и командовал, хоть он и младший брат. Вальтер пойдет, конечно, не денется никуда. Но вначале все равно девочка, Розхен.

Только он ее так не звал никогда, не выговаривали губы. Хотя они с шести лет вместе, только за одной партой никогда не сидели – Людвига из-за маленького роста все время сажали за первую, Розхен сидела за третьей. Он оглядывался, когда думал, что она не видит. Ему шесть исполнилось тридцатого сентября, первого октября уже школа – так и вышло, что на самом деле совсем маленьким был. Розмари как-то одевали, причесывали, у нее был новенький ранец, отец ее часто ездил в Магдебург по каким-то делам. Людвиг отчего-то вспомнил, что учительница сразу сказала – с ранцем и мешочком для обуви приходите обязательно, во всем должен быть порядок. Родители не могли, конечно, заказать новый ранец – у кожевника это слишком дорого стоило. Тогда мама пришла к маме Розмари и спросила: «Что делать, как бы выкрутиться?» «Гретхен, – ответила та, – так ведь у нас старый ранец есть, от Курта остался, брата Розмари. Уже шесть лет просто так лежит, я бы давно кому-то отдала, только какие-то года без первоклассников вышли».

На школьном дворе Розмари подошла к Людвигу и сказала: «Это ранец моего брата, тебе нельзя его носить». А потом выхватила с неожиданной силой и швырнула ранец на землю под взглядами онемевших одноклассников. Потом-то смеялись все, конечно. Не тому, что брата, – все донашивали за братьями и сестрами, правда, за своими. Но все равно отдавали, дарили, меняли, мало делали нового. А тому, что девочка – хрупкая девочка с узкими запястьями и белыми тонкими кудряшками – вырвала из рук мальчика ранец. Пусть у пятилетки вчерашнего. Людвиг сразу подумал, что теперь никакой жизни не будет. И не было, только не из-за случившегося. А дышал только тогда спокойно, когда Розмари болела ветрянкой или скарлатиной, сидела неделями дома. Тогда был спокоен, ни на кого не оглядывался.

Но сейчас, когда Розмари дрожала и прижималась к нему, все это не имело значения – и ранец забылся, и мешочек для обуви, который мама из пасхального кулька смастерила. Мама никогда ничего не выкидывала.

Они спускаются к домашним заготовкам, которых осталось не так много. Вот винный уксус в бутылках.

– Здесь нечем дышать, – говорит Розмари.

Ее белая кожа словно изнутри светится, а от кудряшек пахнет лавандовым мылом.

– Нет, отец сделал все так, чтобы был приток воздуха.

– Но мне нечем дышать! – она почти кричит.

Людвиг вздрогнул, закрывая ей рот рукой, – так нельзя, бомбы услышат.

Он прикасается и замирает.

Мягкое.

Тонкое.

Мокрое.

Ее губы, розовые и прозрачные.

– Ай… – Он отдергивает руку, почувствовав острую боль. – Ты чего, ну!

– Так тебе и надо.

– Хорошо, хорошо, не ори только.

От Розмари обычно исходил нежный молочный запах, самый обычный, такой у многих девочек бывает. Лавандовый, как теперь, тоже возникал иногда – уже редкий, особый, потому что они-то дома мылись дегтярным. Где мама Розмари покупала лавандовое мыло? Наверное, в Магдебурге.

Они долго молчат, потом Розмари спрашивает:

– А можно спеть песенку хотя бы или это тоже запрещено? Так ведь и сойти с ума недолго.

Какую еще песенку?

Herrgott, ты же взрослая девушка.

– Ты знаешь про принца с принцессой?..

И она поет, не дожидаясь ответа, – тихо и нежно. Людвиг замечает только, как двигаются ее губы, – и может думать только о ее губах.

Es waren zwei Königskinder,

Die hatten einander so lieb.

Sie konnten zusammen nicht kommen,

Das Wasser war viel zu tief[1].

Несколько раз он хотел шепнуть: «Остановись, ну, не до песен, услышит кто-нибудь». Он боялся еще, что мама подумает, что им до такой степени страшно и невыносимо здесь, что запели, от страха запели. Она рассказывала, что так бывает, что человек может сойти с ума и начать петь. Но когда услышал песню – не захотелось перебивать.

«Потеряли друг друга, принц не смог переплыть реку, вода поднялась слишком высоко».

– Но мы не потеряем друг друга, – вдруг говорит Розмари. Спокойно, будто давно собиралась сказать.

– Нет, – только и получается у него. Вдох-выдох.

– Кажется, стихло, – шепчет девочка.

Молочный запах почти исчез – может быть, он появляется, только когда она поет, красиво и тихо. Так тихо, что ему даже приходится прислушиваться, наклоняться ближе.

Да, тихо. Но кто-то дышит вверху лестницы – теперь слышно.

– Кто здесь? – напряженно спрашивает Людвиг. – Вальтер, ты?

Это брат, конечно, это его дыхание, только сейчас обозначившееся в тишине. Означает ли это, что он слышал разговор, слышал песню Розхен?

Сволочь. Ну и сволочь же ты.

– Спускайся, не прячься, ты!.. – кричит Людвиг.

Загорается свет, хлопает дверь.

– Ничего. – Розмари сжимает его руку. – Он наверняка ничего не слышал.

– Все равно! Стоял здесь… Как этот. Иногда я его не понимаю, совершенно не понимаю. Вчера тоже говорю – что ты подаришь маме? Не хочу, чтобы мы одинаковое дарили. А он молчит. Потом говорит: «Не переживай, такого не будет». Как будто что-то придумал такое, чтобы мне никогда в жизни не догадаться. Придурок. Тихий придурок, вот как это называется.

Девочка кивает, потом ставит ногу на первую ступеньку. Почему-то в глаза не смотрит.

– Я побегу к маме, а то она там с ума сойдет… Попрощайся за меня с фрау Маргаретой, хорошо? И с Вальтером… ну, чтобы вежливо было.

– Подожди! Может быть, еще нельзя…

– Да нет, я побегу, – повторяет девочка. У нее слегка дрожат губы. – Я не хотела, чтобы он нас видел здесь.

– Кто, Вальтер? Да ему все равно. Видел, не видел. Что он сквозь очки свои разглядит? Останемся.

– Нет. Попрощайся с фрау Маргаретой, скажи, что я…

Хорошо. А бабушка называла маму Кретхен. Отец Людвига тоже.

И Розмари бежит по улице – и пусть несколько домов всего, а все равно время, все равно ей хочется быстрее, быстрее.

И песенка-то детская, ее в первом классе учили. Нужно было вместе с ней спеть, хоть это и глупо. Людвиг стоял, помнил молочный запах, помнил лавандовый запах, но скоро холод заставил забыть все, уничтожил, поэтому потом он даже будет молиться о том, чтобы снова началась бомбежка, хоть это и ужасно, – тогда он снова сможет оказаться с ней в подвале, и дышать, и слушать. Может быть, она опять закричит.

Влажное.

Мокрое.

– Иди на кухню, закончилось.

Вижу, Mutti. Не чувствую больше ничего. Зачем ей с Вальтером нужно было прощаться, разве они такие уж друзья?..

Когда Людвиг возвращается в их с братом комнату, Вальтер снова лежит на тоненьком матрасе. Отец заранее придумал, что должны быть такие, потому что нечего нежничать, а они мужчинами должны расти, крепкими.

– Ну и что это было? А? – Людвиг нависает над ним.

Вальтер отстраненно смотрит в потолок, как и во время бомбежки иногда смотрел – как будто бы ожидая, что сейчас черная злая смерть пробьет крышу, раскидает по комнате вещи и посмотрит в глаза.

– Ну вот теперь ты молчишь, да? Молчишь, как обычно. Послушай, ты же не немой, почему ты все время молчишь?

Вальтер улыбается. Странная у него улыбка, и этим бесит, раздражает будто бы специально. Людвиг трясет брата за плечи – смешно, потому что он гораздо меньше ростом, но от злости словно бы становится сильнее.

– Побежишь теперь маме рассказывать? Да?

И тогда Вальтер открывает глаза и говорит, по-прежнему глядя в потолок:

– Успокойся, я никому не скажу.

– Так я тебе и поверил!..

Вальтер легко стряхивает его руки и поднимается.

– Скоро Рождество! Почему ты все время молчишь? Она из-за тебя убежала! – кричит Людвиг ему вдогонку.

Брат выходит из комнаты.

И Людвиг потом много лет будет вспоминать, каким Вальтер выходит из комнаты – высокий, немного сутулящийся после неудобного положения на кровати, со следом от пружины возле локтя, с неровной кожей, отрастающей щетиной и спутанными темными волосами – как у него, Людвига, но лишь немногим светлее. Но это всегда на солнце было очень заметно.

* * *

На следующий день бомбардировки продолжаются, но в подвал они больше не спускаются. «Далеко, – объясняют люди, – ближе к Магдебургу, не по нам». Вальтер, наверное, ночь просидел с книжками внизу, потому что так и не вернулся в их комнату. Людвиг не стал выяснять. Впрочем, с утра не видеть брата почти привычно, у того вечно какие-то дела находились.

– Отец Розмари в Магдебурге, хоть бы с ним все хорошо было…

Лошади переступали с ноги на ногу, не могли успокоиться. В небе вспыхивали рождественские шары – и вправду эти вспышки от бомб напоминали елочные игрушки, стеклянные, яркие, расписанные вручную, которые только у зажиточных соседей были. У Розмари как раз. Людвиг старался не думать об этом.

– А почему отец Розмари все время ездит в Магдебург? Кажется, я его и не видел толком никогда.

Вопросы, подходящие больше семилетке, конечно, тринадцатилетнему – уже глупо, стыдно. Но он все время думал, постоянно. Почему в Шванеберге – мама, бабушка Анна, тетя Дедер, мелкий совсем Вальтер, он, Людвиг, еще не считающийся взрослым, но нет взрослых мужчин, совсем нет. Только папа Розмари, да и он часто пропадает, но по своим каким-то делам.

– Он ездит по делам партии, больше нам не нужно знать.

Людвигу бы хотелось знать больше – ведь это все, связанное с ее светлыми кудряшками, молочным запахом, что никак не мог забыть.

Странно, но иногда посещала глупая и странная фантазия – прийти к нему как-нибудь и сказать: «А я люблю светлые кудряшки вашей дочери, ее молочный запах, ее песню про принца и принцессу, это вы научили так петь?» Только об этом глупо мечтать, потому что Людвиг все равно никогда не решился бы подойти.

– Ничего. – Мама ловит его взгляд. – Может быть, он и согласится. Ты получишь достойную профессию, сможешь содержать семью. Все будет хорошо. Ты ведь все еще хочешь учиться столярному делу?

Людвиг не знает точно, но всегда как-то чувствовал дерево. И отец столяром работал раньше, показывал разное.

– Да больно я ему сдался.

– А ты не перечь сразу! Начинаешь, и не скажешь ему ничего. Розхен – кокетка. Но вежливая, аккуратная. А платья ей не шьют, в городе заказывают. Представляешь?

– Представляю…

Людвигу становилось хуже, тяжелее – как будто что-то черное разлилось внутри. «Почему она думает об этом? Обо всем подряд – о нарядах Розмари, о продуктовых карточках, отдельно, специально – о карточках на сахар?»

– Ну и как я зайду к ним? Как подойду, когда война закончится?

– Когда отец вернется, пойдете вместе.

Папа храбрый и веселый, с ним не страшно будет идти. Он отполировал тогда жиром для сапог старый ранец брата Розмари так, что он как новенький заблестел, а в школе больше не упоминали, не смотрели косо. Потому что тогда он не поднял ранец из грязи, нет. И не ударил Розмари, хотя очень хотелось. Он сказал: «Подними». И что бы он делал, если бы она не подняла?

Тогда бы над ним смеялись всегда, это было бы на роду написано. Всю школу, а может быть, и реальное училище – такая слава вечно, как вонь за крысой, тянется, преследует.

Но он сказал: «Подними, быстро».

И Розхен подняла. Она, дочь гауптарбайтсляйтера.

– Ну что ты так смотришь? Вряд ли она найдет себе кого-то в Магдебурге, а здесь ровесников мало. Лишь бы ты сам ей приглянулся, жаль, что ростом не вышел, а вот Вальтер…

Раньше бы сказал: «Я знаю, что ты его больше любишь, прекрати». Сейчас привык, не жалел себя.

– Ты смеешься, когда говоришь – к нему прийти, к отцу ее? Еще с папой? Да он выгонит нас, посмеется еще.

– Над кем, над отцом твоим посмеется? Он же – там был, кто над ним посмеется?

– А честно, – вдруг перебивает Людвиг, – ты бы хотела, чтобы я был там? Рядом с отцом? Чтобы ты только с Вальтером осталась?

– Нет, нет, конечно, – быстро говорит фрау Эрнст. Слишком быстро.

Вальтеру по слабости зрения все простительно. Пока очки ему не купили, не видел ничего – ни маленьких птичек в поле, даже больших аистов, изредка появляющихся. Людвиг всегда звал смотреть, а что толку звать того, кто не видит? Поэтому звал и просто описывал – смотри, слушай, они щелкают клювами, у них черное оперение по краям крыльев, ярко-оранжевые клювы, которые, кажется, даже незрячий может разглядеть, такие яркие-яркие пятнышки.

Но аисты давно не прилетали. Может быть, они боятся авианалетов – или навсегда покинули эту страну. Может быть, в марте они вернутся снова. Людвиг сам не хотел себе признаваться – и тем более рассказывать маме или Вальтеру, но так хотелось дождаться, как будто бы это появление могло что-то изменить.

– Тебе Вальтера всегда жальче было, – вырывается у него, хотя это снова нехорошо.

Но Вальтер теперь не слеп, у него есть очки. Может, и можно что-то сказать.

– А тебя что жалеть? Вырастешь, женишься на Розмари. Может быть, ее отец даст за ней что-нибудь. Или пристроит тебя на хорошую должность.

– Ты же знаешь, что нет.

– Тогда будешь просто своей работой заниматься, ничего страшного. – Мама злится. – Слушай, они тут мою стирку прервали, я вернусь. И ты займись чем-нибудь. И можешь взять кусочек сахара из адвент-календаря.

– Я уже не маленький.

– Понятно, но только день пришел. Нужно взять. И скажи брату, что я запомню, что он не вышел завтракать. Ему кусочек сахара не положен – а говоришь, что люблю тебя меньше. Вот так.

И Людвиг берет кусочек молочного сахара из ячейки 23 – раньше там был шоколад, даже в начале войны. В этом году остался только сахар, и, видимо, дальше тоже будет только сахар, много, много лет.

Не вышел завтракать?..

Если и удивляется чему – так это очкам Вальтера, лежащим возле коробки. Адвент-календарь на сей раз они поленились украшать, обклеивать цветной бумагой, поэтому он не выглядит как что-то праздничное. Свой кусочек сахара Вальтер не забрал – хотя и не мог слышать, что сказала мама. Хотя он и взрослый совсем, а все равно сладкоежка, лакомка, как мама говорила. Всегда смотрел на все мягкое и рассыпчатое, а корочки от ржаного хлеба не ел, и если чуточку зачерствевшее – не ел, брезговал.

А очки, почему здесь очки? Из кухни слышно, как мама возит мокрым бельем о ребристую поверхность доски. Людвиг вышел на улицу.

Все прошло и не страшно. Но что-то не то – если вспомнить, каким он вчера выходил из комнаты? Вальтер. Где Вальтер? Он посмотрел на открытое поле за домом – оно серое и черноватое, и только там, далеко, белеют маленькие холмики нападавшего недавно снега.

– Вальтер! Где ты?

Он кричит, но поле скрадывает голос – никогда не умел кричать так, чтобы было слышно на открытой местности.

– Вальтер, вернись!

– Вальтер!..

Куда он без очков?..

И Людвиг идет по полю.

Может быть, белое, белый снег, который так далеко, показался брату белым аистом, которого весной никак не мог не то что рассмотреть в подробностях, вообще увидеть? Увидел аиста и пошел.

Такое может быть.

Людвиг бы и сам пошел.

Ближе, ближе – не улетайте, аисты, зимние аисты поля! Пусть брат нашел вас, пусть остановился там, где снег, где только начался снег, – Людвиг найдет его, отведет обратно домой.

Вальтер!

Кажется, слышно самолет. Нет, не может быть – бомбардировщики уже улетели, остались аисты. Но звук все ближе. И это не кошачье мяуканье птенцов аиста, не щелканье клюва – это что-то другое, ставшее за последний год привычным. Аисты? Щелканье клювов? Людвиг останавливается. Здесь не спрячешься в подвал, можно только лечь прямо на твердую неласковую землю. Людвиг отнимает руки от ушей – нет, показалось, да они и в самом деле давно должны были перестать.

Но только ведь нельзя вернуться домой без Вальтера. Он вертит в руках его очки – нарочно не стал оставлять дома, чтобы мама не увидела и не заплакала. Хотя как знать – может быть, она и не стала бы плакать. Иначе бы пришлось каждый день плакать из-за отца. Вальтер, возвращайся давай, ну чего тебе стоит? Они еще прилетят, непременно прилетят следующей весной, нет нужды искать их именно сейчас.

И самолеты опять где-то далеко, ничего не вспыхивает над головой, над лесом.

* * *

Мама развешивает белье во дворе, смотрит на него.

– Когда я говорила – найди дело, я не думала, что ты просто уйдешь гулять. Да еще и брата прихватишь.

– Мам, я не…

Она отмахивается – лучше помоги простыню повесить, подхвати, чтобы по земле не волочилась.

– Ну половчее можно как-нибудь? Что же ты такой нескладный. Что Вальтер, что ты. Но он-то понятно…

– Почему понятно?

Мама чуть замедляется, трет костяшки пальцев, покрытые красными пятнышками от щелока, – сколько она ни мазала специальным косметическим вазелином, жиром, все равно не проходит. Только изредка, раньше, еще до войны, когда у них иногда случался избыток сливочного масла, она брала маленький кусочек и мазала руки им, тщательно втирая. Тогда ненадолго это помогало. Сейчас масло только для еды, поэтому руки мамы красные почти все время.

Людвиг даже иногда думал – если поеду в город, обязательно зайду в аптеку и куплю ей какую-нибудь специальную мазь, наверняка ведь есть? Аптекарь подскажет, если описать как следует. Поэтому он всматривался в ее руки, стараясь запомнить каждое пятнышко, каждую отслоившуюся чешуйку, которых в последнее время стало еще больше.

Вдвоем они справляются быстро, мама даже не ругается больше – постепенно Людвиг перенимает уверенность ее движений.

– Почему понятно?

– Ну ты же знаешь, что он в подвал упал в детстве, оттого и зрение…

– Я не знал, что зрение из-за этого портится.

– Его доктор смотрел. Сказал, что в голове причина, что-то там побилось. Не глаза, с глазами все в порядке.

Очень сильно пахнет мылом, свежестью воздуха, небом. Мама вдруг замирает с поднятыми руками.

– А где он, кстати? Что-то уже несколько часов не показывается. Я прощу, пусть выходит.

«И как ей сказать?»

Людвиг отступает на шаг, опускает глаза.

– Что? Вы о чем-то сговорились?

Она снова растирает руки, машинально срывая корочки, превращая поджившие ссадины в кровоточащие маленькие ранки. Так никогда не заживет. Нужно ей сказать.

– Вальтер ушел.

– Куда ушел? Гулять, что ли?

– Да, наверное. Гулять.

– А почему в глаза не смотришь? Он ведь редко ходит один.

– Да, и я думал, что мы пойдем вместе, но он…

– А что у тебя в нагрудном кармашке? – вдруг перебила она.

Людвиг легко прикасается к карману, ощущает очки Вальтера. И ни в чем не виноват, но так больно.

У мамы глаза сразу же делаются красными. Как и руки, они сразу же реагируют на все – но только не на порошок, на страшное, случающееся.

– А что ты стоишь? Почему не идешь искать его? Господи, он же беспомощный, он же слепой как крот без этих штук…

– Мам, он много лет так ходил, он ориентируется. – Уверенно, как можно более уверенно.

И потом – Вальтер ведь и на самом деле хорошо ходил по дому, никогда не натыкался на углы. И в лавку мог сходить, по деревне пройтись. Только в городе было тяжело, но они редко бывали в городе.

Господи.

Фрау Эрнст вытирает руки, фрау Эрнст бежит к соседям, плачет, зовет.

Вскоре весь Шванеберг ищет Вальтера.

Людвиг идет позади всех, практически плетется, на него уже поглядывают косо – дескать, ему же больше всех нужно найти брата, по-хорошему, ему бы первым нестись, бежать по полю, волнуясь и окликая ВальтерВальтерВальтер, пока воздуха в легких хватит.

Но он уже откуда-то знает, что брат не вернется. Можно хоть до самой Эльбы бежать, а все равно никого не найти.

Даже Розмари вышла, побежала к нему – в глазах страх, больший даже, чем тогда, во время бомбежки. Она останавливается, встретившись взглядом с матерью Людвига.

– Фрау Эрнст, я… я правда не хотела, чтобы так.

Она почти плачет. Что еще? Как вообще она с этим связана? Они ведь даже не попрощались тогда, когда он заметил их в подвале. И Людвиг не стал ничего передавать, никаких слов. И маме, кажется, невдомек.

– О чем ты, Розхен?

– Вальтер слышал… Он все слышал. Мы думали, что с лестницы ничего не услышит, и гул самолетов тут, но его слух…

Людвиг замер, понял. Вальтер не спустился с ними в подвал не потому, что так уж не боялся бомб. А просто они с Розмари спустились вдвоем. Он видел, что они спускаются вдвоем.

– Это что же, он – тебя… – Фрау Эрнст словно заново рассмотрела Розмари.

– Я бы могла… – Отчаянье в голосе. – Но только – очки… Все же засмеют за то, что у него очки. А Людвиг еще стал говорить, что он…

«Заткнись!»

Ему хочется снова зажать ладонью ее мягкий розовый рот.

Он говорил, что Вальтер придурок, и он на самом деле придурок, раз пошел один в белое холодное поле.

– То есть ничего плохого он не сказал, но Вальтер, наверное, обиделся… Но я не говорила, что буду гулять с ним! Не обещала. Правда не говорила.

Людвиг закрывает глаза.

– А ты ждешь, когда кто-нибудь более симпатичный вернется с фронта? Так? Так? Или что – неужели он, Людвиг? Да он же маленький. Ему тринадцать лет всего, как и тебе, дурочка, что это вы затеяли тут? А?

Людвиг не слышал никогда, чтобы маме приходилось так кричать. И на кого – на кокетку, на любимицу, на дочку гауптарбайтсляйтера, на Розхен со светлыми кудряшками. И в кого, неясно – тоже все женщины говорили – у ее матери гладкие волосы, прямые и блестящие, у отца тоже, у бабушки.

Ее серые глаза размазались, побелели, подернулись слезами. Но Людвиг только одно услышал. Если так, то они разговаривали. Беседовали о чем-то. Может быть, вместе книжку читали. А может быть – кто знает? – Вальтеру-то уже семнадцать. Может быть, она дала ему себя поцеловать.

– Мы ни о чем таком не договаривались. Только однажды, когда мы случайно встретились после школы, я сказала, что…

Не договорила, расплакалась.

– Что ты сказала?

– Я просто сказала, что он очень хороший, я не имела в виду ничего особенного…

Герр Папе подошел, закрыл собой Розмари.

– Фрау Эрнст, у вас какие-то вопросы к моей дочери?

Мама осекается, не отступает, она как будто сейчас его не боится совсем.

– Нет.

Она его выплевывает, не говорит, но мужчине сейчас этого достаточно.

И Людвигу нестерпимо стыдно за это «нет».

– Нет? Вот и хорошо. Потому что моя дочь не гуляет с мальчиками. А Вальтера мы непременно найдем, не переживайте. Сейчас не совсем время по полям бегать. – И потом, уже к Людвигу повернувшись: – Не говорил тебе, куда собирается пойти? Может, на станцию, может, он на поезд хотел? И не догадался, что сейчас не больно покатаешься?

И он решился:

– Герр Папе, Вальтер оставил дома свои очки. Без них он не должен и не может никуда уходить. Он просто не заметит поезда.

– Вон оно что… Ну ладно. Ищем, зовем. Не останавливаемся только. Розхен, ты тоже с нами, у тебя-то проблем со зрением нет, кажется?

Розмари опускает глаза – да, она хорошо видит, но это не поможет ей найти Вальтера.

* * *

Они возвращаются домой поздно ночью, уставшие, запыхавшиеся, без сил. Мама смотрит на груду белья в тазу – оно сделалось холодным и тяжелым.

– Надо же, – говорит она, вдруг странно и криво усмехнувшись, – так и не успела развесить. И ты ничего не сказал.

Не впервые Людвиг пожалел, что отца нет, хотя – что бы он мог сделать? Ну разве что прикрикнул бы, чтобы сопли не распускала, что можно еще искать, день, два, месяц искать. Сказал бы – один-то ребенок у тебя точно остался, иди, собери на стол.

Но отца нет, и они ложатся с сосущей болью в животе – не от голода, не только от голода.

Он впервые думает не о солнечных кудряшках, а о брате. Что она на самом деле сказала ему? Зачем говорить кому-то, что он – хороший? Что Вальтер хороший, было всему Шванебергу очевидно. Худой, длинный, терпеливый.

И смешно, что он сам, Людвиг, вовсе не высоким получился, мелковатым даже скорее. Как-то забавно это между ними разделилось. Маленький рост и хорошее зрение. Высокий – и…

Надо, наверное, было сказать Розхен, что она не виновата, что это все аисты. Но тогда, на людях, при герре Папе, при матери – как-то нелепо бы и по-детски прозвучало.

Почему-то он точно был уверен, что она не виновата, что все иначе. Потому что…

Его разбудил шорох, потом плач.

– Мама, господи… Еще ведь даже не рассвело. Что?

Он приподнялся на локтях, разглядел ее. Ее красные глаза.

– Прости, сынок… Я просто подумала – вдруг он ночью вернулся? Или просто приснилось, а он лежит себе в своей постели, сны смотрит? Пришла проверить…

– Понятно. Нет, мам. Если бы он вернулся, я бы тебя разбудил.

Хотя, может, и не пошел бы, чего среди ночи такой одуряюще-радостной новостью огорошивать человека. Утром бы сказал.

– Ну спи-спи. Еще на самом деле рано.

И она ушла, прикрыв на собой дверь. Но не сразу двинулась в их с отцом спальню, постояла в коридоре, повздыхала. Может, и на самом деле. Может быть, он вернется утром, а все привиделось. Но потом проваливается в сон, и брат не снится. С утренним солнцем Вальтер не возвращается. Он вообще никогда больше не возвращается.

3. Собака

Все время заходили разные врачи, трогали, заглядывали в глаза. Одного спросила, решившись. Пробормотал – легкая контузия, ничего страшного, должно пройти. Лучше, конечно, полежать некоторое время, но ваша страховка… Это понятно, Женя все понимает про страховку.

– Вы знаете, я должна идти. – И она не придумывает, а на самом деле вспоминает. – Там у них в доме… заперта собака. Я только сейчас это поняла. Она же с голоду умрет.

И странно – как же она раньше не подумала про Хексе? Людвиг ее так любит.

Женю выписывают на следующий день, спрашивают – точно ли никто не придет, может быть, придумать какое-то сопровождение, позвать кого? Но она не представляет кого, и никто не обязан. Она взрослая и совершенно справедливо одна здесь.

Несколько раз приходят полицейские, что-то спрашивают, записывают. Она не помнит что. Людвиг и Сабина не появляются, конечно, но она все еще гонит страшные мысли. Нужно приехать в Тале, посмотреть, что там творится в доме. Там заперта Хексе – с запасом воды, конечно, но все равно. Может быть, она ее узнает и не набросится. Ее по утрам кормят, сколько она уже без еды?..

«Ладно, раз собака, – все понимает врач, – тогда поезжайте. У меня самого есть собака. Но вообще на такой случай полезно знать номера соседей, ты разве не знаешь?»

Но Женя и дома не знала никаких соседей.

Женя приезжает в Тале, странно долго ищет улицу, словно бы забыла, даже прохожего спросила. Сквозь булыжники проклюнулась трава, чего не должно быть, – Людвиг рассказывал, что штрафуют за это. За два дня она не должна была сделаться такой заметной, конечно же. Просто кажется, что все должно было непоправимо измениться.

Женя становится у белой стены. Пускай все окажутся дома, пускай Людвиг сидит на скамеечке на улице возле растений, маленьких помидоров. Она звонит в дверь, потом стучит. Никто не отвечает, лай не звучит.

– Хексе, миленькая. Ау! Ты здесь, хорошая?

Кажется – чем ласковее спросишь, тем вероятнее, что не случилось ничего страшного, что собака не умерла от голода или жажды. Это ужасно. Непредставимо. Где ты? Ты же всегда лаешь, скребешься, встаешь на задние лапы, выглядываешь из-за забора. Женя толкает калитку – и она поддается, открывается. До последней секунды думала, что придется как-то перелезать через забор, чтобы спасти Хексе. А они, оказывается, просто забыли закрыть – они, немцы, которые никогда ничего не забывают.

Женя заходит, на скамеечке кто-то сидит.

– Людвиг, вы все-таки!.. – Она обрадованно делает движение навстречу и замирает.

Лая не слышно. Это не Людвиг. Почему Хексе впустила сюда этого человека? Человек поднимает голову, как будто и сам не ожидая встречи. У него глаза как у Людвига – мокрые, яркие, прозрачно-серые, но какие-то больные: такие случаются, когда на второй день начавшегося гриппа смотришь в зеркало. Но он совсем молодой, даже, кажется, младше нее, очень грязный, с отросшими волосами, в которых мох и листья. Она видела таких – на остановках, в лесопарках, но от этого не пахнет дерьмом, грязью и алкоголем. Вообще ничем не пахнет.

– Нет, не совсем, – говорит незнакомец, – но он тоже вернется, не сомневайся.

– Как, вы все знаете? Вы знаете, в чьем вы доме? Я, наверное, должна полицию…

– Прекрати, ну как ты вызовешь? И сама кто здесь?

– Я приехала, я…

Тут становится страшно, еще страшнее, чем тогда, на площади.

– Где собака? – неожиданно для себя говорит Женя.

– Спит. Я ее покормил, – говорит человек голосом Людвига. Но не совсем. Чуть выше, чуть печальнее. Но это совершенно его язык, она понимает каждое слово.

– Давно?

– Сегодня утром. Она голодная была. Это ведь она?

– Да. Ее зовут Хексе.

– Забавно. Ни за что бы не стал называть так собаку.

– Почему?

– Может быть, ты сядешь?

Женя садится на лавочку рядом.

– Меня зовут Женя. Я приехала из России.

– Ясно. А тебе кто-нибудь говорил, что ты…

Он замолкает, делает тяжелое неловкое движение – как будто болит спина, как будто он никак не может найти верного положения.

– Никто не говорил.

Женя не хочет слушать, что он скажет. Никто не говорил, что ты странно разговариваешь? Что у тебя слишком тонкие светлые волосы? Что твой нос обгорел на весеннем солнце? Что папа, наверное, не настолько уж тебя любит, раз решил развестись с твоей мамой? Что еще можно сказать? Что там без тебя что-то случилось и лучше бы тебе домой поскорее лететь, а ты все здесь о собаке беспокоишься?

Ему, конечно, неоткуда знать про это, незнакомцу. Может быть, он думает, что у девочки из России мама с папой живут счастливым браком. Что у ее деда не начинается что-то, из-за чего он не плачет и не смеется. Мама же потом объяснила, когда позвонила в больницу во второй раз. Решила – нечего откладывать, рассчитывать на вот-сама-скоро-все-увидишь, потому что это слишком похоже на вырастешь-поймешь. Она все равно ничего не поняла.

– Ну хорошо. Ты не скажешь Людвигу, что я заходил?

Она ждет.

– Вы ведь еще ничего не знаете.

– А что я должен знать?

– Я не знаю, вернется ли Людвиг.

– Господи, вернется, никуда не денется. Погуляй с собакой, хорошо? Я не успел. Так ты не скажешь?

– Не скажу, если вы так просите, но…

Он встает, разминает спину, снова морщится. Потом протягивает руку и срывает маленький созревший помидор, кусает – улыбается от сладости, потом идет к калитке. На нем странная одежда, лохмотья, болтающиеся тряпки, будто бы с чужого плеча. Наверное, это просто какой-то дальний родственник зашел, о котором ей ничего не рассказывали, да-да, о таком же не говорят. Вдруг он сделался бродягой? Наверняка и в Германии такое возможно.

– А что мне сказать Людвигу? Ну, что вы вернетесь? И что вернется – кто?

– А они меня словом таким называли, так я сказать не могу… не могу вспомнить. Бывало у тебя такое? Тебя назвали, вроде как отругали, а ты не можешь вспомнить слова. Вот как тебя в школе дразнили?

Она вспоминает, шепчет.

– Ага, помнишь. Ну а я trupak был – знаешь такое слово?

Она мотает головой.

– Да ладно тебе, это же русское слово… Русское ведь?

– Да. Да, кажется. Просто я никогда его не слышала.

– Да, меня русские так и назвали, я ничего не понимал, ни одного слова. А потом понял, что это обо мне.

– Вам было обидно?

– Чего уж там. Я голодный был, полумертвый, если честно. Они водой напоили, почти спасли, если уж так говорить. Спасли.

– Почему – почти? Что это значит?

– Ну, эти ребята спасли. А другие прикончили, но я на них совсем не обижаюсь, я хотел умереть, мне было все равно.

– Разве так бывает?

– Бывает. – Он молчит. – Ты, наверное, меня боишься теперь? Но я не чтобы пугать, честное слово. Я к тебе по делу, можно сказать. Вообще за ним и пришел, не совсем из-за собаки, хотя и хотел покормить.

Что может сказать такого важного бродяга, вдруг появившийся в чужом доме? Возникший.

Если бы она могла видеть призраков, то увидела бы еще раньше. Например, бабушку. Но она никогда не приходила.

– С твоим дедом что-то не так, – он говорит, – мне кажется, ты должна вернуться. Боюсь, что он что-то сделает.

– Что с ним?.. Чем я помогу? Я же маленькая…

– Ты не маленькая. Вот Розмари маленькая была.

– Кто, Розмари?.. Людвиг рассказывал, а вы откуда знаете…

– Говорю же, – он прерывает, – возвращайся, иначе будешь плакать.

«А если я хочу плакать?» – думает Женя.

– Тогда придется плакать. Слышишь? Это ничего? Тебя это не пугает?

– Откуда ты… откуда вы знаете про моего деда? Откуда вообще все знаете?

– Ну что ж, мне сказать теперь, что ли? Только тебе не понравится.

Она кивает, подходит к нему поближе – вот-вот откроет тайну, может, хоть тогда не так страшно будет. И останавливается. От парня пахнет землей, сырым берегом, Эльбой, а еще – непропеченным хлебом, горьковатым, какой бывает в дешевой пекарне возле дома.

– Нет, все. – Он вдруг отстраняется, встает. – Они уже идут. Не рассказывай ничего. Прощай.

И пропадает. И слышно, как лает Хексе – очевидно, уже давно, заливается в своем загончике: ей специально такой придумали, чтобы не высовывалась из-за забора и случайных прохожих не пугала. Женя прислушивается – нет, не слышно шагов, показалось ему.

– Ну, ты чего, хорошая, испугалась? Сейчас выпущу тебя, пойдем гулять!

Но собака спокойна – как будто не было двух дней. Женя замечает, что у нее полная миска воды и сухой корм тоже лежит. Людвиг, конечно, еще часто дает ей какие-то мясные обрезки и яйца, но тот, что приходил, наверное, нашел только сухой корм – он заметно стоит, на второй полке.

И они бегут по улице с Хексе – к их тропе, к их садам, их полю, где можно косуль и зайцев встретить, но главное – не давать собаке гоняться за ними, потому что иначе можно остаться совсем одной; и что делать без Хексе, Женя совершенно не представляет. Как будто только ради собаки Сабина и Людвиг вернутся, как будто только из-за собаки приходил незнакомец.

Она вспоминает вдруг – когда парень поворачивал голову, становилась видна рана на виске, круглый бугорок с запекшейся кровью. И еще у него глаза странные – красные и воспаленные, как будто бы он все время растирал их кулаками и болезненно щурился, пытаясь разглядеть окружающие предметы. И ее. Она даже засомневалась – точно ли к ней обращался, может быть, в близорукой пелене за другую принимал?

4. Второе Рождество

Мама не поверила, что он не вернулся. Так и не поверила. Год прошел – не поверила.

Вальтер, звала она, накрывая завтрак – ломтики поджаренного хлеба, немного маргарина. Людвиг садился один, но место брата всегда оставалось незанятым – она не позволяла задвинуть его стул, убрать салфетку. Эрзац-кофе ему тоже ставила. Один раз он решился – холодное утро, ничего еще не прогрелось, и так хочется выпить две чашки кофе, раз уж она все равно налила; так она закричала – куда, а брату оставить? Отдернул руку, покачал головой. Брату так брату.

Но сегодня не выдержал.

– Мам, странно это, – осторожно начинает он.

Зерна ячменя, видимо, сгорели почти дотла, поэтому кофе слишком горький.

– Что странно? Пей давай, пока не остыло все.

– Странно, что мы сидим словно бы втроем.

– А что, разве мы не втроем?

– Нет, мам. Ты бы еще для отца накрыла.

Это и то вероятнее, если честно. Отец вернется. Отец когда-нибудь придет, сядет с ними за стол. Наверняка так и будет. Но Вальтер… Вальтер совершенно точно никогда не сядет, почему мама этого не чувствует?

– И накрою. Когда время придет. Как хлеб?

– Вкусный, давно такого не было…

Она не замечает полной тарелки отсутствующего Вальтера. Там ломтики картошки, оставшиеся с ужина. Мама говорит – привядшая, но ему кажется, что ничего.

– Счастливого Рождества, – сказала мама, глядя за окно. – Счастливого Рождества, мои мальчики.

Людвигу почему-то захотелось подняться к себе и принести очки брата. Пусть бы лежали на столе. Когда его все искали первые несколько дней, мама сильно застудила поясницу, так что уже ей все сказали – сиди дома, сами найдем. Она сперва отнекивалась, потом все-таки пошла домой. И он с ней. Его взглядами провожали, а он наплевал – что ж, ему теперь из-за этого мать одну в доме оставлять? Она ведь тоже может пропасть. Он тогда вдруг испугался, что все пропадут, все, кого он любил. Хотя в том, что любил Вальтера, тяжело себе признаться.

– Его сейчас приведут, – говорит мама убежденно. – Почему ты думаешь, что не приведут?

– Приведут, мам. Обязательно.

Мама кивает, меняет тему:

– Ты теперь с этой вертихвосткой не общаешься, так ведь?

Она про Розхен.

– Мы не разговаривали, нет.

– И правильно! И чтобы я ее не видела. Говорила тебе – кокетка. И вот до чего дошло.

– До чего? Я много раз говорил, что она ни в чем не виновата…

– Ты ее выгораживаешь, а зря. И с ним. И с тобой. Ведь она с тобой так поступила. Господи, как она с тобой поступила!

Людвиг поднимается из-за стола – не хочу – не хочу – не хочу это больше слушать, это какое-то безумие, не хочу смотреть на тарелку Вальтера, к которой никто и никогда не сможет притронуться.

Но он видел иногда Розмари – издали, различал мелкие белые кудряшки. И все время не знал – правда или нет? Хотя видел, понимал. Не хотел разговаривать. Не хотел выслушивать оправдания. Не хотел показывать своей радости. Ведь Вальтера больше нет, правильно? Значит, она больше не станет о нем думать, если и думала когда-нибудь. Хотя и отреклась прилюдно, сказав, что даже и не думала с ним гулять. Но у Людвига словно щепочка под ноготь вошла – а если не так? Вдруг все-таки?..

– Вальтер! Вальтер!! Вальтер!!! – кричит мама в окно.

Людвиг вздрагивает – а что, если вправду идет по тропке, возвращается? Но нет никого, мама просто так. И это войдет у нее в привычку надолго, так каждое утро будет у них начинаться.

Он подошел, взял ее за плечо, развернул мягко.

– Мама, завтра Рождество. Может быть, он вернется потом.

Он не говорит, что Вальтер пропал на прошлый Адвент. Что целый год прошел. Не говорит такого, потому что она все равно не поверит – будет повторять про своего пропавшего близорукого мальчика, которому, к слову сказать, исполнилось восемнадцать лет.

Может быть, он уже имел права уйти, куда бы ни вздумалось. Может быть, ему надоело просто сидеть дома и прятаться от бомб, ждать, когда через деревню пойдут. А ведь непременно пройдут, если ждать. Только такое нельзя при герре Папе говорить, а то живо за слова ответишь, за мысли такие. Но Вальтер не хотел ждать.

Мама молчит.

– Почему потом? Почему он не может встретить его с нами?

– Потому что он очень сильно расстроился. Я не знаю. У меня никогда с ним толком разговаривать не получалось, не знаю, мы какие-то разные вышли. И, мам…

– Что?

– Тебе не кажется, что уже слишком много времени прошло?

– Сколько времени? – У нее странное, растерянное лицо. Она не верит во время.

Но Людвиг вдруг сам нервничает – так хочется объяснить, чтобы не видеть вечно за завтраком тарелку Вальтера, а еще она часто жалуется, как тяжело теперь достать продукты. Людвиг поступил в прошлом году в ученики к столяру, который иногда давал ему яйца и молочную сыворотку, он приносил домой.

– Мам, ты помнишь, как мы праздновали прошлое Рождество? – осторожно спрашивает он.

– Ну как… обыкновенно. Вчетвером. Вчетвером, потом к бабушке Анне ходили…

– Вчетвером?.. – Он замирает.

У мамы странно-болезненные глаза.

– Ну да, как же еще?

– Мам, папы не было с нами. Папа был на фронте.

– Разве?.. Может быть. Знаешь, все так не запоминается, когда хочется, чтобы все было по-старому. Может быть, его и не было.

– Мам, ты знаешь, Вальтера тоже не было.

Она не верит. Пожимает плечами.

– Да ну, не придумывай, как это – не было? А где он был? Где ему еще быть?

– Я не знаю где, мам. И мы до сих пор не знаем. Но с ним наверняка все хорошо, просто его не было с нами на прошлое Рождество.

Она обдумывает, кажется, почти готовая согласиться.

– И мы что же – теперь вдвоем будем праздновать?

– Почему вдвоем? А бабушка Анна?

– Бабушка Анна не встает.

– Она может немного привстать, а мы поближе сядем.

Мама задумалась, кажется, впервые увидев то, что вокруг.

– Я тогда сделаю сейчас картофельный салат и пожарю колбаски… Думала уже, что не придется.

«А я, – думает Людвиг, – а ради меня – не надо ничего делать?»

Интересно, работает ли сегодня мясная лавка. Обычно она закрывается в канун Рождества, но из-за бомбежек весь сочельник приходилось прятаться, так что люди наверняка не покупали ничего. Сегодня тихо, сегодня можно продать то, что не успел. Так Людвиг думал. Кажется, мама тоже.

– Схожу за колбасками, – сказала мама.

Людвиг говорит – пойдем вместе. Ему не очень нравился запах, зато интересно и страшно посмотреть на свиную голову – она всегда была там, кажется, что всегда одна и та же. Но уже понимал, что она бы испортилась, загнила. «И нельзя маме сейчас одной идти», – вот что он думает. Что-то с ней случилось после ухода Вальтера, что-то плохое. Иногда Людвиг ловит себя на мысли, что тоже хотел бы уйти вот так. Но только чтобы никто не вспоминал, не страдал, не думал, не ставил тарелку на стол. Просто чтобы жизнь шла как-то дальше здесь, в Шванеберге. Чтобы у него началась какая-то другая – в которой не нужно ухаживать за гусями, которых держала жена столяра, вдыхать запахи клея и древесной стружки. Нет, ему нравится работать руками, нравится чувствовать дерево. Но мастер все время кричит. И одышка. Постоянно словно задыхается, захлебывается.

Может быть, это глупо, но его голова немного похожа на эту свиную в витрине – странную, мертвую, безглазую.

Интересно, кто каждый день приносит ее в витрину, разворачивает лицом к людям? Нет, не лицом, как-то иначе это называется, он просто не может подобрать слова. Морда? Но морда у лисы, у волка, какая же здесь? Тем более – мертвая. Мертвая навсегда. Или она всегда в витрине, не портится? Ведь по сути она – тоже мясо, мертвое мясо, а оно всегда портится, если неправильно или слишком долго хранить. Но голове ничего.

– Мам, – говорит он, когда вышли из дома, – я боюсь за тебя.

– Почему? В чем дело?

– Мне кажется, что ты… немного болеешь, что ли. У тебя будто все время жар. Как маленькая лихорадка.

– Чего это ты придумал? Нет никакого жара.

Она трогает свой лоб, пожимает плечами.

– Нет ничего, все ты придумываешь. И я хорошо себя чувствую.

И ему на секунду кажется – вдруг и правда все хорошо, вдруг он сумел ее убедить, что Вальтер ушел год назад, что нет смысла его ждать каждый день?

– А чего ты мрачный такой? Тебе в лавке всегда радуются.

На самом деле мясник не радовался, а просто шутил, все время одинаково – маленький Эрнст, как тебя зовут? А ведь он прекрасно знал как. Людвигу не хотелось все время быть маленьким Эрнстом – потому что был же большой Эрнст-отец, был длинный Эрнст-Вальтер, а ему оставалось только быть маленьким. И все его называли маленьким, даже не верили, что уже исполнилось четырнадцать.

Ему кажется, что голова столяра смотрит с витрины.

– Что-то голова кружится, – вдруг говорит мама.

– Иди домой, я все возьму. Только продовольственную карточку дай тогда. Я же говорил, что ты как будто болеешь…

– Точно справишься один? – Она прижимает кончики пальцев к вискам. – Вот, возьми.

И она выходит на воздух – странно тоненькая, Людвиг впервые замечает, какая она тоненькая.

Он почему-то вспоминает их с Вальтером маленькими совсем. И вдруг видит Розмари – у витрины, рядом со свиной головой. Они не говорили год. Она стала выше ростом – стало особенно заметно, когда он шагнул вперед. Волосы стали длиннее, тоньше, лицо – печальнее, прозрачнее.

– Привет.

– Привет…

Под ее глазами голубые тени.

– Ты за колбасками пришел?

– Да, мама попросила.

– Меня тоже…

Молчат, неловко не смотреть друг на друга.

– Слушай, я давно хотела сказать, что мне жаль…

Он кивает. Слезы вдруг собираются где-то глубоко в горле, встают комом – не могут ни вытечь, ни остановиться. Он сглатывает, сглатывает, ничего не помогает. Что тут сказать, как ответить.

Спустя несколько минут вроде бы становится легче, но вместо этого он начинает чувствовать запах – крови, боли, склизкого мяса. Раньше запаха словно было больше, но он не был таким мерзким, концентрированным – будто во всей лавке остались одни субпродукты, свиные уши и куриные желудки, которые уже подтаяли чуть.

– Чего тебе жаль?

– Мне правда очень жаль, что с твоим братом так произошло. Правда.

Он кивает. Слова все еще застревают в горле.

– Как я могла подумать, что он будет ревновать к младшему брату? Ты только не обижайся, Людвиг, но ты ведь маленький совсем.

«Что?»

Он не слышит, не понимает.

«Что ты сказала?»

– Что значит – маленький? Ростом?

– И ростом тоже. Я никогда не думала, что ты серьезно, а тут мать говорит – держись, он вырастет – предложение сделает. А мне Вальтер нравился, ничего не могла с собой поделать… Только ты его придурком называл, он и на самом деле часто вел себя как придурок. Он мог убежать, когда мы после школы шли и разговаривали. Вот представляешь – что-то не понравится, он бежит. А он длинноногий, быстро получалось. Я никогда не догоняла, да и неприлично это – догонять.

Воздух вышел из легких, даже запах не таким сильным показался.

– И что теперь?

– Ничего.

– Ты знаешь, где он? Он писал тебе?

– Нет. Я думала, что тебе…

– Нет. Но он не умер.

– Точно?

– Я знаю, чувствую.

И он решается, хотя всё в комок сжимается внутри.

– А мне тогда почему песенку пела? Про принца с принцессой?

– Страшно было. – Она пожимает плечами. Вот и все. – Слушай, я не знаю, где Вальтер. Может, он на фронт ушел? Чтобы я поняла, что он на самом деле храбрый?

– Не думаю. Он бы тогда очки взял. А то как стрелять, когда ничего не видишь?

Мясник вмешивается, кашляет:

– Дети, – говорит, – вы что, сюда болтать пришли? Так можно и на воздух выйти.

Они спохватываются, вспоминают. Но на улице как-то вязнет разговор, не продолжается. Он отоваривает карточку, несет домой колбаски – маме нужно еще успеть их приготовить. Скоро, скоро будет по всему дому вкусный запах.

Оказывается, Розхен просто так пела, от страха.

А он почему-то вспомнил, как через Шванеберг проходили солдаты – кажется, что совсем недавно.

* * *

Когда через Шванеберг шли солдаты, они остановились перед их домом, показали предписание. Мама сказала: «Расквартированы здесь, точно, там так написано». Они должны принять пятерых.

– Вы войдете в дом? – растерянно сказала она.

– Мы переночуем тут, на первом этаже, – сказали они. Кто-то главный у них сказал.

И солдаты на самом деле пошли и заняли столовую, стали там греметь. Потом кто-то снова вышел:

– Извините, фрау, у вас не найдется каких-нибудь книжек?

Людвиг услышал – конечно, у нас есть множество книжек, мама ведь так любила читать! Что, что вам найти? Его отчего-то очень обрадовало, что они остановились у них. И мама выбрала старые книжки, не очень-то и выбирала, так только, все подряд, чтобы помочь преодолеть скуку. Они взяли книжки и застыли, переминаясь с ноги на ногу.

– Может быть, угостить вас кофе? Я как раз сварила целый кофейник.

Четверо согласились, пятый остался – наверное, им нельзя было ходить всем вместе.

На кухне уже давно пахло терпко и сладко желудевым кофе. Какой-то осенью Людвиг с отцом сами собирали желуди в роще – отец учил отбирать крепкие, без червоточинок, упругие. Часто они уже были в земле, тогда землю нужно было обязательно стряхивать, чтобы принести домой более-менее готовыми, чтобы мама не мучилась, моя их в корыте. Но у мальчика все равно плохо получалось, и мама выливала много воды пополам с землей.

Эрзац-кофе странно чувствуется на языке – сначала сладко, а потом горьковато. Но, поглядев на солдат и старый кофейник, мама поняла, что всем не хватит. Людвиг не очень хотел, отказался сам. А мама сидела, пила с ними, пусть даже и налив себе на самое донышко, из вежливости. Они, кажется, пили с удовольствием, разглядывали картинки на стенах, мамину аккуратную вышивку и полотенца.

– А почему мальчишка не пьет? – заметил солдат. Тот же, старший. – Ты не любишь кофе?

Людвиг, конечно, любил кофе, но сделал вид – я уже пил, все в порядке, не слишком и хочется.

– Да нет, ну ты что, сейчас поделимся. – Солдат берет свой кофе, переливает половину в пустую чашку. – Пей, мальчик. Сколько тебе?

Сказать, что четырнадцать – удивятся, пожалеют. Может быть, солдат подумал, что не стоит пить кофе в незнакомом доме, если никто из хозяев не пьет. Поэтому Людвиг отхлебнул, стараясь не морщиться – не от горечи, от грусти: все же слишком этот желудевый кофе связан с папой.

– Скоро все будет хорошо, – сказал солдат. – Когда мы вернемся, все будет хорошо.

Он даже хотел маме сказать потом – может, Вальтер и на самом деле просто ушел на фронт? И скоро вернется, вот вместе с этими же солдатами и вернется? И все будет хорошо, как и было обещано.

* * *

Он стряхивает воспоминание, и вот они с Розмари снова смотрят на свиную голову. Солдаты давно прошли, а мясная лавка открыта – все-таки мясник решил, что сегодня к нему придут люди, потому что у людей праздник.

Когда солдаты ушли, мама отпорола с его кепки нашивку с орлом и Hakenkreuz. Но след все равно остался, пусть и заметный только ему – две маленькие дырочки, где проходили толстые нитки. Людвиг потом носил ее до своих четырнадцати, пока это не стало совсем странно выглядеть – такой взрослый мальчик, юноша почти, а в детской кепке. Хотя маленьким его называли не только из-за возраста, а просто на самом деле хрупкий, как будто всегда не дотягивающийся до ровесников (что уж говорить о тех, кто старше; и до Вальтера, хотя Вальтер теперь жив только в воспоминаниях). И в реальном училище тяжело пришлось, пока себя не поставил, не доказал, что мелкий только на вид, а на самом деле – ух! Пришлось смелее быть, даже отчаяннее, а иногда и грубее, хотя уж это совсем не по нему, когда изображаешь кого-то из себя нарочно. Но об этом не так интересно вспоминать.

Он усилием воли возвращает себя в настоящее, в лавку, а потом и на улицу.

Мама берет колбаски, Людвиг думает про бабушку Анну – она давно вкуса еды не чувствует, может быть, ей они все-таки понравятся – сейчас, перед Рождеством?

Потом мама долго режет краснокочанную капусту, ждет, что она пустит сок. Скоро они положат все в глубокие миски, хорошо закутают полотенцами и пойдут, чтобы не остыло – быстро пойдут в дом к бабушке, в котором она так давно одна, что все забыли, как она жила с кем-то. Может быть, только мама и вспоминает изредка дедушку, а Людвиг не застал.

В дом бабушке уже приходила черная карточка – Herzliche Teilnahme, искренние соболезнования, когда дедушка пал за родину и кайзера. Может быть, с тех пор ноги перестали ее держать, хотя она совсем не старая была.

Они в семь вечера стучатся к бабушке – специально рассчитав, чтобы не совсем поздно.

– Мам, можно?

Заходят вместе, ставят на стол еду – колбаски с капустой, штоллен, который, как мама говорит, в этот раз не получился. Вообще у нее после исчезновения Вальтера перестала получаться еда, все время было что-то не то – мало или много соли, масла, а то и вовсе подгорало даже на медленном огне.

Можно было не спрашивать, бабушка все равно не может сказать так, чтобы они услышали, – ее голос стал шепотом, шелестом уже давно.

Людвига раньше неприятно поражал запах, даже старался не заходить сюда лишний раз, чтобы не увидеть – в пятнышках столешницы, зеркала темные, пол грязный. Мама иногда приходит, моет, но сейчас мало об этом думает, все изменилось. А бабушка лежит, к ней иногда приходит соседка помогать. Не мама. Мама ее никогда не касается.

У Кретхен не те руки, неласковые они. Так бабушка Анна говорила. А потом, когда легла, – даже стала кричать, когда неласковая Кретхен к ней прикасалась. Пришлось отступиться, приносить соседке продукты, яйца и молоко, благодарить все время. Спасибо вам за маму, так выручили, не знаю, что бы делали без вас. Но вообще мама могла бы сама, если бы не это глупое упрямство. Людвиг ненавидит благодарить.

– Людвиг, приподними бабушку.

Запах. Наверное, ничего не получится, потому что он не вынесет запаха. От бабушки пахнет прошлым, временем, пылью, гноем – он знает, как он пахнет, потому что однажды не обработал глубокую ссадину на коленке стрептоцидом и она воспалилась, даже больно прикасаться было. Поехали к доктору, он вскрыл, промыл это все. И пахло сладковато-неприятно, так, что запомнилось.

Вот и сейчас так, хотя у бабушки никаких ранок. Может быть, у нее что-то не в порядке с ногами. Ноги они никогда не показывают ему, всегда укрывают одеялом.

Но сейчас оно откидывается, сбивается, и он видит – они черные.

– Мам, это что такое?

Он кивает. Она быстро накидывает одеяло обратно.

– А ты не смотри. Нечего.

Если с его царапиной сразу к доктору поехали, то почему с этим – нет? Выглядит страшнее, хуже.

– Она не хочет, Людвиг. Успокойся. Это так давно.

Бабушка Анна стонет, просит – не отнимайте ноги.

– Она что, думает, что ей их… отрежут?

– Может быть, она ничего не думает. Ешь, мама, пожалуйста.

И фрау Эрнст кормит маму с ложечки – капуста, потом колбаска, порезанная заранее. Бабушка жует медленно. Но когда мама тянется, чтобы смахнуть приставший к подбородку кусочек пищи, – отшатывается, стонет. Неласковые руки Кретхен остались такими же неласковыми.

– Да ты что! – злится мама. – Это же я, у тебя никого нет, кроме меня!

«И меня», – думает Людвиг. Не говорит.

5. Прощание

Они возвращаются следующим утром, у них лица словно бы припыленные, белые. Женя так и просидела на лавочке всю ночь в обнимку с Хексе, решив просто не думать о том, что будет, если они не придут.

Но на рассвете они открывают калитку. Хексе рвется из рук, прыгает на Людвига, и он на непонятную речь переходит – говорит ей, видимо, ласковые слова, гладит по голове.

Ахтымояхорошая говорит, мояхорошаядевочка, мояхорошаясобакаждаланас.

Потом замечает Женю и замирает. Бледнеет еще сильнее, руку к сердцу прижимает.

– Господи. Нас повезли в другую больницу, я уж и не знал, как сообщить тебе. Они нам не сказали, где ты, мы спрашивали в больнице. Потом телефоны дали, я звонил в разные места, искал тебя. Пока наконец в одной не сказали, что да, была русская девочка. Сказали, что выписали, и все, а куда ты поехала – не знают… Мы думали, что ты не поймешь, как вернуться домой.

– Я ведь знала, что есть поезд. Где вы были? Почему вы не вернулись сразу?

– Да пока Сабине лицо зашили, видишь, что с ней…

Женя оборачивается на Сабину и замечает то, что не было заметно, когда они обнялись, – на переносице пластырь, щеки расцарапаны, а под глазами сильные отеки, до синевы.

– Какая же ты молодец, что доехала. – Сабина выдыхает, снова прижимает ее к себе. – Мы не знали, куда ехать, в твою больницу или куда. Они там тоже все на ушах стоят, не найти никого. Ты в порядке? Они тебя осмотрели?

– Да, да, все в порядке, может быть, и было легкое сотрясение, но они сказали, что ничего такого серьезного, что можно ехать домой. А как я поеду – ключей нет…

– Какая же я дура, надо было дать тебе ключи. Прости, прости меня. Надо было что-то придумать на такой случай, давайте придумаем?

Сабина плачет, она легко плачет, но сейчас наверняка нельзя мочить пластыри и швы.

Людвиг удерживает ее за руку, успокаивает. Людвиг садится на лавочку, отдыхает – и она сразу же вспоминает того, другого, что недавно сидел здесь. Сейчас-то уже понятно, что наверняка приснился тот парень, пахнущий мокрой землей, – или после взрыва в ней самой что-то разладилось, она стала видеть то, чего нет. Может, залез какой-то бродяга, открыл ворота как-то, наговорил всякой ерунды, половину из которой она еще и не поняла, потому как на чужом языке. А вообразила бог знает что, как бы отвязаться от этого теперь?

Беда только, что парень на самом деле очень похож на Людвига в молодости, глаза его, скулы его. Мелькает даже смешная мысль, что это его сын приходил. Как в сериале. Смешно, правда.

– А что, калитку мы забыли закрыть?

Людвиг оглядывается, как будто не узнавая собственный двор.

– Да. Да, знаешь, наверное. Я толкнула, не заперто было. Решила вас дожидаться.

Людвиг поднимает голову – будто ему тяжело проговорить это, именно эти слова. Хексе сидит рядом, ждет.

– Да, мне же звонил герр Раймер. Он говорит, что вас отвезут в Россию, что программа заканчивается досрочно.

– Как это?

И ведь мама что-то такое говорила, но Женя не смогла толком понять.

– Вот так. Через несколько дней тебе нужно быть на вокзале в Берлине. Через два дня, что ж я говорю – через несколько. Вот так. Прости.

На нем лица нет. Сабина тихо уходит готовить, как делала всегда.

– Ты плачешь? Женья… – говорит беспомощно.

– Но у вас все будет хорошо? – спрашивает она, вытирая слезы. – Где ты все-таки нашел Сабину? Или это полицейские нашли?

И он говорит, что хотя и тот мужчина не пускал долго, но он все равно прорвался, прошел к самым перевернутым фургончикам и там увидел ее – Сабина не лежала навзничь, ничего такого, просто от страха присела на корточки и закрыла уши руками, потому и не слышала, как они кричали. Он поднял ее – на руки не смог и не мог никогда из-за больных коленей. Но все-таки поднял, и побежали вместе – не побежали, пошли-похромали, но выбрались. Врачи потом нашли несколько царапин у него на голове, но ничего больше, Сабина сильнее пострадала, вот и зашивать пришлось. А когда он увидел жену, такую грустную, напуганную, такую маленькую в свои семьдесят почти, то вспомнил, как любил, как они с кладбища вместе шли.

– С какого кладбища?..

Женя приготовилась услышать – где мама, где отец. Но он совсем другое сказал.

– Со старого кладбища в Шванеберге.

Наверное, странно было привезти жену на это кладбище – и вообще на кладбище, но не чтобы поплакать, не чтобы вспомнить кого-то. «Вот, – Людвиг говорит, – я привел ее на старое кладбище в Шванеберге, вроде как захотел показать своих. Это словно бы знакомство с родителями, которое многим позже происходит, тихо и неправильно».

– Вот, стесняюсь, – он сказал. – Margarete Ernst. Walter Ernst, это мой отец. И другой Walter Ernst, хотя его здесь и нет.

– Как это? – будто бы спросила Сабина.

Но когда она это спросила, он сразу понял, что что-то не так.

– А что было не так? – Женя встревает в их странный диалог, давно оставшийся в прошлом.

– Может быть, ты замечала, – Людвиг уже к Жене обращается, не к Сабине, – что она слегка словно бы асимметрично улыбается, левая губа отстает? Или когда пьет – нет-нет да и капелька покажется?

– Нет, не замечала.

– Она тогда после микроинсульта была, не восстановилась еще толком. Да и сейчас… И я – с моим больным коленом. Нам тогда около сорока было всего-навсего, а стояли как парочка стариков, даже толком не представляли, как будем дальше. Я хотел рассказать ей про Вальтера, если честно. Почему-то подумал, что это важно, это и было важным. Начал с могилы, в которой нет и не было его тела, это называется кенотаф.

– И она спросила, кто такой Вальтер?

– Нет, она думала, что мой брат погиб на войне, как и отец. И сейчас так думает.

– Странно, почему ты ей не рассказал?

Людвиг молчит, проводит несколько раз кончиками пальцев по крашенной в белый цвет стене дома.

– Знаешь, это смешно, но мне все время кажется, что он может вернуться. Ну что придет такой старичок, как я, сядет за стол. Меня не будет в это время, буду копаться в саду. А Сабина даже не подумает, что это кто-то знакомый, – скажет, мол, уходите, иначе полицию позову. Удивится разве что, что Хексе не лаяла на незнакомца, ведь у него совершенно мой запах, нет разницы. И все. И он уйдет, и я больше с ним не встречусь никогда.

«Старичок придет, – думает Женя, – нет, старичок не придет. Придет юноша, почти мальчик. С чего бы ему приходить старичком?» Может быть, еще эта Розмари придет, хотя ей-то чего приходить – она не чувствовала себя виноватой, и она правда не виновата ни в чем.

Возможно ли это вообще? Глупо. Они рациональные, немцы. Засмеют.

– Ты что, не хотел бы встретиться с собственным братом?

– Не хотел бы.

– Что между вами произошло?

Смотрит на Женю пристально, потом руку протягивает, легко притрагивается к лицу. Когда Сабина в окно кухни выглядывает, успокаивается, убирает руку.

– Ну хорошо, может, и было кое-что. Я сам не знаю. Что-то с его головой, знаешь, случилось. Такое бывает, когда человек не может сидеть на месте – и уходит, уходит, никогда не останавливается. Думаю, и с ним что-то такое было.

Женя чувствует ложь в его голосе, вот эту уклончивую интонацию.

– Людвиг…

– Да?

– Наверное, мне кое-что тебе нужно рассказать.

Нужно уже признаться себе, что это Вальтер приходил, что это только он мог быть, но тогда придется признать, что мерещатся призраки, что у нее самой не все дома.

Но он просил не говорить. Тот, что приходил, велел не рассказывать – и собираться поскорее домой, потому что там что-то произошло.

– Нет, ничего. Мне, наверное, собираться надо.

– Да. Собирайся, конечно. И, Женья, как бы я хотел с тобой быть здесь дольше, поговорить обо всем. Так хотел бы рассказать тебе больше о бабушке Анне, о маме, об отце, о Розмари. Кажется, что ты ничего и не узнала толком, а уже уезжаешь, так несправедливо…

Они покупают ей чемодан и еще рюкзак из грубой льняной ткани – папа наверняка скажет, что он в детстве в таком картошку таскал, – потому что в тот чемодан, с которым приехала, ничего не вмещается – ни новые книжки, ни одежда, ни босоножки, что купила Сабина. Множество вещей надарили, даже пачку растворимого капучино, что не найти в России.

– Ты ведь хорошо доедешь, правда? Ничего не произойдет?

– А что может произойти?

– Не знаю, страшно отчего-то.

Жене снится высокий тоненький парень, выходящий на крыльцо фахверкового дома. За его спиной мать, не успевшая спуститься в подвал, брат и соседка, в подвал спустившиеся. Вначале и он думал, но не захотел. Он стоит без очков, близоруко щурится, пытаясь разглядеть тропинку – можно и не разглядывать, положиться на память, на ощущения.

Почему он снял очки? Что он увидел на горизонте?

Жене снится, что он оглядывается на дом в последний раз, а потом уже нет – ведь очертания все равно расплывутся перед глазами, от этого только грустнее станет.

Не оглядываться.

Не оглядывайся.

* * *

Перед самым отъездом у нее поднимается температура, Сабина приносит градусник – тридцать восемь и пять, откуда? Но лечат совсем не так, как дома, – предлагают полоскание, аскорбинку, а потом – мороженое. Нельзя же, когда горло болит. Почему нельзя? Удивляются. Напротив – холодное облегчает боль, словно бы замораживает. И Женя ест лимонный рожок прямо из морозилки. Температура не спадает, но горло словно болит меньше.

Мама бы сказала – нервное, но мамы здесь нет.

Она выходит в гостиную, в которой свет. Людвиг вначале не замечает, и Сабина смотрит в экран, поглощена происходящим.

– Вы что… вы опять об этом репортажи смотрите? Зачем?

Они отвлекаются, переглядываются, будто она застала их за чем-то стыдным.

– Говорят, что нужно быть внимательными, что усилили меры безопасности… Так что можно не бояться выходить из дома.

Людвиг тараторит, как будто его это обязали затвердить.

– Я не боюсь.

– Зато я боюсь. – Он встает, выключает телевизор.

Они остаются в темноте, пока Сабина не включает настольную лампу.

– Я знаю, милая, я знаю. Как ни грустно, но может, и хорошо, что ты уезжаешь.

Она кивает, не показывает обиды. Когда Сабина выходит, он вдруг подходит к Жене и гладит ее по волосам – его рука дрожит.

– Что?.. – выдыхает она.

– Мне страшно.

И слово Angst, страх, возникает между ними, зависает. Как будто бы оно страшнее, чем просто страх.

– Почему?

– Мне кажется, что что-то плохое произойдет. Мне страшно отпускать тебя одну в Берлин.

– Но нас там встретят. И я буду не одна, а с ребятами… И в конце концов – не каждый день же теракты происходят, ну? И ты же сам смотришь – усиление мер безопасности, теперь будут следить еще внимательнее. Разве нет?

– Не знаю, ничего не знаю. Обещай, что будешь смотреть по сторонам. Вот просто если увидишь что-то, если что-то покажется странным и необычным – ты отойдешь, покинешь это место? Пожалуйста.

Она обещает. Обещает просто из жалости, ведь некоторые места невозможно покинуть – ну покажется что-то в аэропорту, куда денешься? Так и останешься сидеть в зале ожидания, никто не выпустит. Получается, что о двух вещах никому нельзя рассказывать, если не хочешь, чтобы за тебя боялись еще больше, – о девушке, лежащей после взрыва на земле; о мальчике, что недавно только сидел на этой лавочке, смотрел на маленькие завязи красных помидоров. Нет, еще о двух вещах, о них даже больше, пожалуй, – о том, почему папа с некоторых пор живет не в их квартире, а где-то еще; и почему дедушка смеяться перестал.

* * *

В Магдебурге Людвиг навсегда прощается с Женей. Он хочет ей сказать. Она хочет сказать. Но никто не знает, уместно ли это при Сабине – она ведь тоже плачет, но плачет по-другому.

– Я буду тебе писать, – говорит Людвиг, – я буду писать тебе, Розмари. Может быть, я даже приеду, я очень хочу приехать.

Имя он говорит тихо, но отчетливо, она слышит. Почему-то хочется откликнуться сразу, не заставляя это имя висеть в воздухе. И даже почти не грустно, что он так ошибается, ведь она успела узнать, кем была для него Розмари. Пусть и она тогда станет немножечко Розмари, если ему от этого легче. Если бы они с ней в подвал не спустились, он бы не потерял брата, а это до сих пор давит, ноет.

– Хорошо. Да. Пиши мне.

«Только – разве ты на самом деле приедешь? Все так говорят, а потом не приезжают». И ему семьдесят пять, разве можно в таком возрасте приехать вообще?

«Ну ладно, – решается она, – спрошу».

– Когда ты хочешь приехать? Чтобы я в городе была. И вообще.

– У меня есть подруга, учительница из Новгорода. Давно звала. Она может мне приглашение сделать. А могу просто – как турист, давно хотел снова увидеть. Ты же знаешь, что я бывал в России?

Женя смотрит – грустно: ведь это же ничего не значит, кто сказал, что это что-то меняет? Да и не выдумал ли он эту учительницу из Новгорода? Почему не упоминал раньше – только о совсем давнем прошлом говорили?

– Да нет, ты что! Вот у меня в бумажнике фото есть, я храню – с моими русскими друзьями, они мне так важны! С тобой, что мы печатали – помнишь? Возле замка Фалькенштайн стоим, обнимаемся? А фотографирует…

Сабина фотографирует. Всегда должен кто-то фотографировать.

И он показывает Жене две фотографии – на одной и правда они, проявленные с его пленочной мыльницы, она сама пленку разглядывала, выбирала удачные кадры. Неужели выбрала эту? Тут у нее толстые щеки, волосы за уши заправлены.

А на второй – Людвиг и женщина средних лет с короткой стрижкой, в красных сандалиях. Они обнимаются. Сабина фотографирует. Но Женя ничего не чувствует, ревности какой-то, ну и пусть женщина. Не называл же он ее Розмари на прощание? Значит, не так важно. А когда Сабина слышит это имя, она всегда как-то кривится, отворачивается, видно, что ей совсем не нравятся все эти болезненные воспоминания, все это прошлое, что случилось без нее. И хотя неясно, что он будет писать – у него сложившаяся жизнь, в которой мало всего происходит, что же тут опишешь? Только прошлое.

– Я бы тебя тоже пригласила. Но знаешь, у нас ведь кое-что не так. Думаю, ты должен знать. Я потом еще напишу.

Он кивает. Он удивляется: «Женья, что случилось? Давно?»

«А ты меня не спрашивал, – хочет ответить. – Ты ни разу не спросил, почему все это время звонила только мама, почему не было слышно папиного голоса, хотя ты точно знаешь, что папа у меня есть. Или еще о других родственниках. Я-то о твоих все знаю – о маме, о Кретхен, чьи руки не были ласковыми; о бабушке Анне, которая была прикована к постели – прямо как бабушка в последний год, до самой смерти. Только бабушка могла бы вставать, она сама не хотела с тех пор, как у нее ступню ампутировали. И ты ничего не знаешь про деда. Я боюсь вернуться и застать его – ну, таким же, как бабушка была. Или даже хуже. Она ведь лежала просто, да, страдала и плакала даже, но была в рассудке, книжки читала, был Куприн на прикроватном столике. Но вдруг он – не знаю, будет просто лежать, не желая читать ничего, открывать? Мама ведь намекнула, что с ним плохо. А как – плохо? Плохо-то может быть по-разному».

И это бы рассказала, если бы Людвиг спросил.

Второй раз решают не обниматься. И она заходит в поезд, не оборачивается, чтобы не расплакаться тоже. Они-то старики, им можно, а ей нужно держаться, потому что наплачется там, у себя.

В поезде знакомый мальчик, уже сидит. У него брекеты, в институте он мрачный был, единственный мальчик в группе, потому отсаживался, не разговаривал ни с кем. А здесь замечает, поднимает голову.

– Ну и что было? – говорит Женя, трудно говорит, отвыкнув от русского языка.

– Ничего. Кроликов резать пришлось.

– Что, правда?

– Ага. У этого немца до фига кроликов, разноцветных еще, даже трехцветные были. Вот он ждал, пока они вес нагуляют, а вес как раз нормальный к моему приезду и пришелся. Поэтому все первые выходные мы убивали кроликов.

Он морщится, смотрит в окно. Жене не хочется говорить о смерти, но если это единственный способ не оборачиваться туда, в сторону стремительно удаляющейся, остающейся платформы, – пусть будет так.

– Так и как именно ты убивал этих несчастных кроликов, не было ли тебе страшно, не было ли противно?

– Вначале противно, но мужик объяснил все… Там и крови практически не было.

– Как это?

– Ну так… нужно сзади, за ушами, ножом ударить. Вроде как это поражает продолговатый мозг, и животное умирает мгновенно. Но по факту получалось не всегда.

– Не жалко?

– А я что мог сделать? – резко говорит Артем. Да, его зовут Артем. – Сидеть в своей комнате и делать вид, что ничего не происходит? Лучше уж как-то участвовать.

– А по-моему – да, лучше сидеть в комнате. Пускай он режет кроликов или еще кого-нибудь. Какое тебе дело? Не ты их завел, не ты придумал. Лучше…

Вдруг хлопок, треск – несильный, но заметный. Все замолкают, и Артем замирает. Может быть, вот – оно? И как тут быть осторожной?

– Это шарик лопнул, – шепотом говорит Артем, – у ребенка возле тех дверей был, я видел. Ну чего ты?

И на самом деле так, но легче не становится – как будто страх впрыснули иголкой под кожу и он формируется там, надувается пузырем.

Женя чувствует, что внутри бьется что-то – как тогда, на ярмарке, страх?

– Я там была, – тихонечко объясняет Артему, – все видела.

– А… что, страшно было?

– Довольно-таки. Сам как думаешь?

– Думаю, что пипец как страшно, но теперь что – от каждого звука шугаться будешь? Хотя вон все… сидят.

На лицах людей в вагоне на самом деле общая, звенящая тревога. Так едут до Берлина во всеобщем молчании, боясь обратиться друг к другу. Впрочем, что могла бы рассказать? Наверное, только про взрыв, остальное не так интересно.

Но Женя думает про кроликов: «Как у него только смелости хватило?»

– Вообще идиотизм какой-то, я сюда учиться приехал, а семестр для нас так и не начался. Только и знал, что резал кроликов и пробовал их хлеб, жирный вон какой стал.

Женя как-то не думала о весе, разве важно сейчас? Но Артем по дороге несколько раз говорит, что она поправилась тоже.

Hauptbahnhof, главный вокзал, встречает блеском, тревогой, сутолокой. Много полиции – боятся, останавливают, проверяют. Артема тоже останавливают. Слава богу, что не спрашивают ни о чем, просто заглядывают в рюкзак, светят фонариками.

– Нас поселили в какой-то хостел, в Москву только завтра, – тихо говорит Артем, – мне прислали адрес, идем. Сказали довести тебя.

«Почему тебе – меня? – Женя медленно двигается за ним. – Я лучше знаю немецкий, я со второго класса учила, а ты – с восьмого. И вообще не очень-то говоришь. Но ты убивал кроликов, чего бы я никогда не выдержала. И ты мужчина, тебя уже посчитали мужчиной».

В хостеле мало людей, как будто все и путешествовать разом испугались. Скоро приезжают еще девочки в ее комнату, они знакомятся. Все из разных городов, вот это Аня из Нижнего Новгорода.

– Неужели мы так и не посмотрим Берлин? – спрашивает Аня. – А то я сидела в этой деревне, никуда не выбиралась толком. Дома спросят – а ты, ну, эту самую Берлинскую стену видела? А я что скажу?

– Ну не знаю, не поздно?

– Ой, да я тебя умоляю – мы в это время еще даже гулять не собираемся.

– А ты слышала, что…

– Слышала, мои-то телик тоже смотрят. Брось, нас-то кто тронет? Прямо возьмут и взорвут.

«Почему именно Берлинская стена? – думает Женя. – От нее же мало что осталось. Может быть, она не знает? Да нет, не может быть – страноведение у всех было».

Нет, конечно, никто их не взорвет, не нужны никому.

Получается так, что Аня еще долго красится, долго ищет в чемодане подходящую юбку, а Женя решает полежать на кровати пока, вытянуть ноги – и засыпает.

Ей снится мертвая девушка и разорванное коралловое ожерелье.

6. Акации

Возле дома тети Дедер растут две акации. Людвиг смотрит, как сын тети карабкается по веткам, не боится упасть. А сама тетя сидит на стуле у дверей дома – так сидели многие, чтобы было не так скучно.

– Тетя, ведь американцы запретили сидеть так, – говорит Людвиг.

Тетя трясет головой, усмехается.

– Я помню, что они запретили.

– Так что же.

– И что они сделают, расстреляют?

– Эй, – шикает мама, – хватит.

– Нет, ну а что? Как раз и твой сын спрашивает. А я сижу здесь уже много лет и буду сидеть сейчас, если мне этого хочется. Ничего я не боюсь. Может, они и в гости ходить запретили – так зачем же вы пришли?

– Мы пришли попросить немного растительного масла.

– А, вот что… Подождите.

Она уходит в дом, тяжело и медленно поднявшись с кресла, – Людвиг не заметил, что она беременная, но его мама с тревогой огляделась вокруг. И вдруг вздохнула – появился патруль.

– Дедер, – шевелит она губами, – не…

И сама не продолжает, только берет Людвига за плечо.

– Какой же ты у меня все-таки маленький. И до плеча мне не дорос до сих пор. Может, и хорошо…

«Что хорошего? Может быть, вовсе не вырасту», – думает Людвиг. Он еще не придумал, что будет делать, если не вырастет.

– Людвиг, они нас расстреляют?

«Ну что ты».

– Мам, ну что ты? Они не за этим здесь.

Но пальцы побелели на плече Людвига, больно, но руку сбросить не решился. Так и стоял, терпел, пока они не подошли.

– Мамочка, тут не разрешается так стоять, – говорит крайний американец.

Странно, что он совсем не красивый, не как остальные американцы.

– Да, мы сейчас уйдем. – Она убирает руку с его плеча, торопится, подталкивает в спину.

– А зачем тут стул стоит? Та мамочка тоже сидит на нем, днем выходит?

Американец делает странный жест, словно хотел преградить им дорогу, но потом передумал. Мама думает: «Ищи масло подольше, ну пожалуйста, что тебе стоит, ведь оно же наверняка стоит где-нибудь на высокой полке, а потом ты еще будешь искать, во что его перелить, ведь мы ничего с собой не взяли, как же это я не рассчитала; или наоборот, рассчитала слишком хорошо, подумала заранее, представила, как может быть?»

Но Дедер вернулась, встала на крыльце. В руках у нее керамическая миска, до половины наполненная растительным маслом, – Людвиг еще подумал, что это много, мама никогда не просила так много. Но Дедер – хорошая, и ничего, что она сидит на улице.

Он бы тоже сидел на улице.

Или вот акация. Можно залезть на акацию, но не когда они смотрят, он же слишком взрослый для того.

Дети в Шванеберге очень радуются, что пришли американцы, с ними стало весело – можно прятаться от патрулей, показывать им язык, пока не видят. А может быть, и видят, только не понимают, что это значит. Впрочем, Людвиг однажды видел, как один из них высунул язык в ответ.

– Фрау, не надо здесь сидеть, невозможно здесь сидеть, – едва-едва выговорил патрульный.

«Одного не пойму, – однажды сказала Дедер, – зачем они в касках-то по деревне ходят, они что, боятся, что кто-то нападет? Все далеко. Одни дети и безногие. Ну и женщины, понятно».

– Почему это невозможно сидеть? Очень даже возможно, даже очень удобно, смотрите, какой стул.

Она нарочно передразнила, но американцы не поняли, повторили.

– Я сейчас же уйду, – тогда проговорила она, улыбаясь, глядя в глаза тому, первому.

И они поверили, они пошли дальше.

– Ну что, держи масло.

Мама вдохнула – кажется, она не дышала все это время.

– Дедер, господи! Пожалела бы ты хоть детей! Как ты можешь с ними так разговаривать?

– А как с ними нужно разговаривать? Я у себя дома. Курт. – Она подняла голову вверх. – Ты можешь слезть с акации, они больше не вернутся. Вот он боится. – Она снова повернулась к ним, к маме. – Но он-то понятно, он всех чужих боится, даже когда мы в Хальберштадт к фризермейстеру ездили. Орал, чуть ли не брыкался. Но это с ним что-то не так, а с нами что не так?

– С нами все хорошо, – упрямо говорит мама, принимая из рук Дедер миску.

И когда они ушли, Курт слез с акации – Людвиг несколько раз оборачивался, чтобы в этом убедиться.

– Mutti, – сказал Людвиг, – а если они придут к нам и попросят книги и кофе?

– Нет, не придут.

– Почему?

– Они не так хорошо знают язык, чтобы читать книги.

– Но этот, патрульный… Он говорил, хоть и смешно.

– Ну вот поэтому он и не сможет ничего прочитать. Ему вслух надо, как ребенку, простое. Может быть, какие-то твои старые книжки.

– Так пускай читают мои, мне не жалко!

– Людвиг. – Мама остановилась, придержала его за руку. – Пообещай, что ты не будешь тереться возле Amis. Вот этого вообще не надо. Хорошо? Обещай.

– Почему?

– Потому что у каждого должно быть свое место. Мне – ждать Вальтера. Тебе учиться. А им быть здесь.

– Они не делают ничего плохого, они даже фрау Дедер ничего не сказали…

– Ну тогда это тоже их место. У тебя свое.

И ему вдруг жалко ее становится – думает, что у них есть какое-то место, а на самом деле они просто так ходят, чтобы не слишком бояться.

– Вальтер не знал своего места и поэтому ушел… – вдруг заводит она заново свою шарманку, от которой уже скучно делается.

– Не поэтому.

– Я знаю. – Мама поджимает губы. – Не хочу об этом спорить. Что-то у меня сердце не на месте, зайдем к бабушке еще? Что-то не так, чувствую.

«Конечно, не так, – хочет сказать Людвиг. – Она не помнит, кто я такой, она ни черта не помнит. Только ведь все это говорить нельзя, даже думать нельзя, но только ведь правда. И она давно такая».

Мама почти бежит.

– Ладно, стой, ты чего? Ничего же не случилось!

Но мама бежит. Он пускается за ней, потому что ничего не сделаешь, и наплевать на американцев – они вроде бы говорят что-то, что бегать тоже нельзя, но что сделаешь.

Дома у бабушки тихо, и вроде бы они слышат ее дыхание. Вначале слышат. Долго слышат. Но потом в тот вечер бабушка перестает дышать.

Они хотели думать, что это страшно, невероятно грустно, но почему-то даже легче стало. Они плохие. Ей давно следовало перестать дышать, а она просто лежала, ничего не делала, с каждым днем все больше забывая себя.

Мама садится в изножье кровати, гладит ее ногу, чтобы было не так страшно. Нога без одеяла – черная, нездоровая, страшная, ее прикрывали раньше, а сейчас это будто бы не так важно, но Людвигу не хочется смотреть.

– Почему-то совсем не хочется плакать, – говорит мама, – я ничего не чувствую. Наверное, нужно кого-нибудь позвать.

Кого?

– Я не знаю. Сходи, позови, хорошо? Я пока с ней… с мамой побуду.

Людвиг думает, что на самом деле она не хочет никого видеть, а просто нужно оставить – он все равно не сможет как положено попрощаться, а она не знает. Может быть, в его отсутствие найдет нужные слова или нужные чувства. Он так про себя не сформулировал, конечно. Но вышел. Один из Amis покосился, но в нем уже храбрость была: «Вот что ты мне сделаешь, что?»

А могли бы сделать.

Но только этот из Amis отворачивается, будто не желая с мальчишкой связываться.

– Беги к маме Розмари, – говорит мама вдогонку, – может быть, она поможет.

Или он так придумал, что она сказала. В конце концов, он уже мог не услышать. Он бежит в дом Розмари, пробегает ворота, украшенные красивыми деревянными фигурами, – и, глядя на них, он вспоминает отца, он мастерил такие, делал для всех, ему заказывали, даже гауптарбайтсляйтер, что посчитали особой честью. И отец сделал для них лесного дикого волчка, и зайца, и ежа, и грибы с серо-коричневыми шляпками, он дело его рук наблюдает. А может, и память. Может, только такая память останется.

Скоро он и сам сможет такие делать.

– Помогите, – говорит Людвиг, вначале тихо, потом громче.

Выходит мама Розмари, без лица, нет лица на ней.

– Что? – тихо говорит. – Иди, иди.

Он и не понял вначале, долго потом не понимал.

Розмари поехала в Магдебург к отцу, Розмари не вернулась. Бомбардировка? Или просто ушла, растворилась в нигде, как Вальтер? Кто теперь разберет? И он в ту секунду перестал думать о бабушке Анне, а думал только о Розмари. Как могло так выйти?

Он думал, что со временем начнет забывать ее лицо, но ничего подобного, ничего похожего даже, а лицо все время вспоминалось, казалось, даже с незнакомых фотографий смотрело, а однажды выпало из конверта девушки из России, которая должна была приехать сюда по обмену.

* * *

И с этой девушкой, с Женькой, получилось много новых фотографий, на которых она выглядела в точности как Розмари.

А фотографию не стал показывать, среди пластинок своих спрятал, чтобы потом найти, когда она уедет. Не нашел, она провалилась куда-нибудь, наверное, в щель, но потом у них появилось множество совместных фотографий – он нарочно и фотоаппарат купил. Научился пленку вставлять в эту новую конструкцию, не так сложно оказалось. Боялся только пленку ненароком засветить, вынимал осторожно.

Зато теперь есть несколько любимых: они вдвоем перед замком Фалькенштайн; они в торговом центре города Хальберштадт, куда Жене за платьями и всякими девичьими штучками ездили; и третья, тайная.

Женья не видела, что он снимал, хотя и ничего такого, не то чтобы подглядывал, но просто не хотел, чтобы она знала. Она сидит на корточках перед Хексе, гладит ее, по голове треплет, и ласки столько в руках и глазах. И он потом часто брал именно эту фотографию, чтобы вспомнить, была ли собака у Розмари, а если была, то она наверняка бы так же на нее смотрела.

7. Знакомство

В ее сне они бегут вместе со светловолосой девочкой прочь от взрыва, и коралловое ожерелье на шее той целехонько. Почему-то нет рядом Людвига и Сабины, но есть другой Людвиг, маленький, живший во время войны в деревушке Шванеберг.

Вместе с ними бегут от бомб Вальтер и Розмари.

«Нужно быстрее», – кричит она девочке.

Та оборачивается, зачем-то останавливается, показывает на ухо, на рот, качает головой: «Я тебя не понимаю, что ты говоришь?»

«Я тоже тебя не понимаю!» – кричит Женька. Наверное, из-за этой секундной паузы, незначительной задержки, все и происходит. Она просыпается от собственного крика, колотящегося сердца.

Женя открывает глаза, над ней стоит Артем.

– Ты идиотка? – спрашивает он.

– Что?

В голове смутное.

– Нет, я спрашиваю – ты идиотка? Мы же на самолет опоздаем. Ты чего тут разлеглась?

– Не знаю, я сама не заметила, как уснула… Мы погулять с Аней собирались.

– Напились вчера? Давай, поднимайся.

– Сейчас утро? Нет же, не пили, конечно.

– Ага. Семь почти. Тебя что, силой поднимать?

На Артеме какая-то нелепая клетчатая рубашка – неужели не купил ничего здесь красивого? И мысль дурацкая, никак не относящаяся к тому, что происходит. Она протирает глаза, неужели прямо в одежде уснула?

– Господи, ты похожа на бомжа.

«На себя посмотри, – думает Женя. – Тебя не взрывали. Ты только резал кроликов. Всего-то. Даже не резал, так – оглушал. Это почти даже и не считается. Все равно всю основную и грязную работу, и кровавую, делал твой гостевой отец. Снимал шкурки, растягивал их. Или что делают с кроличьими шкурками? Наверное, какие-то шапки, наверное, какие-то изделия. Может быть, эти изделия у тебя в чемодане».

– Встала? Вот и хорошо, давай, двигайся. Там какой-то завтрак дают, тошниловка еще та, но лучше, чем тратить последние бабки здесь на кафешку.

– Я не хочу есть.

– Дело хозяйское, но все равно пошли, мы в восемь уже должны у метро быть. А туда еще топать.

Артем идет впереди.

– А где Аня? Она же со мной в комнате была.

– Аня? Эта толстая из Нижнего? Она на другом самолете летит, наверное, меня не просили ее искать.

– Не просили, а все-таки она была здесь, с нами. Нехорошо, если одни завтракать пойдем.

– Заткнись. – Артем вдруг резко обрывает, берет ее за плечо и тянет за собой. – Ты же видишь, что происходит? Теракт, а может, и еще будут. Так говорят. А ты про какую-то Аню. Нужно о себе думать. А меня не посадят в самолет, если я не притащу тебя, так что ты пойдешь как миленькая.

– У меня кружится голова.

– Держись за меня. Я тебе серьезно говорю. Я и силой могу притащить.

И они спускаются в столовую, там на завтрак предлагают два вареных яйца, вчерашний хлеб и кофе. Женя пробует кофе, пытается смыть оскомину, горькое с губ, что после сна осталось. Артем быстро ест яйца, находит еще где-то йогурт с персиком.

– Давай быстрее. Ты чемодан ведь не открывала, надеюсь?

– Открывала. Переодевалась же вчера как-то.

– Тогда допивай кофе и иди закрывать чемодан.

– Да ты достал, хватит уже меня торопить! – Она срывается, вскакивает из-за стола.

«Истеричка. Ты истеричка. Он не виноват в том, что случилось». Она вдруг вспоминает, что над Артемом очень сильно издевались в школе, стоило только рот раскрыть на уроке, что-то сказать. И как же вышло так, что с этим некрасивым, случайным парнем она еще и в одном институте учится? И еще вдруг одно вспомнила, вроде бы случайное – а ведь у Артема самого дома жили кролики, кажется, еще когда в пятом классе учились. Не на мясо, понятное дело, а просто обыкновенно, по-кошачьи.

И вдруг так жалко его становится.

Потому что были его кролики, а тут – убивать. Никто на самом деле не хочет убивать.

– Хорошо, я сейчас соберусь быстро. Посмотрюсь только в зеркало, хорошо?

– Ладно… На улице встречаемся.

Заглядывает в зеркало в туалете: а губы потрескавшиеся, будто по морозу ходила, не смазав бальзамом. Но вот Артем уже стучится и говорит: «Жень, ты реально бесишь, выходи давай, пока я не сломал эту чертову дверь».

И она хватает чемодан и выходит из номера, стараясь не смотреть на разбросанные вещи и смятое постельное белье на кровати, где должна была спать Аня. Она валялась, наверное, днем с дороги, а заправлять не стала – смысл в этом, если все равно ночью спать. А так получилось, что осталось. Но и теперь ненадолго осталось – скоро придет горничная, перестелет белье, а вещи… Кто знает, куда они денут вещи. Там обычные тряпки, косметика, которую могла купить себе девчонка, впервые оказавшаяся за границей.

Герр Раймер, организатор, ждет их на крыльце.

– Герр Раймер, я смогу по дороге позвонить?

– Кому, родителям? Им сказали, что прилетите сегодня.

– Нет, я… Людвигу и Сабине.

Он смотрит, дышит тяжело – он полный, наверное, шел от метро.

– Иди звони. Мы подождем.

– А… у вас есть номер? Я просто так и не записала.

Конечно, у него есть номер.

Артем кривится – думал, что ей что-то выскажут, но герру Раймеру наверняка нравится, что она подумала о Людвиге. Они же не так долго вместе были, может быть, и не надо было еще привыкать.

Женя набирает номер, три раза ошибается – слышится глуховатый старческий голос, это Людвиг, у него после бессонной ночи всегда такой. Что ж он не спит?

– Женья, ты? Ты уже в России? Все в порядке?

– Нет, Людвиг! – кричит, перекрикивая расстояние, как будто и вправду уже в России. – Нас на день задержали в Берлине. Но все в порядке!

– Почему? – сразу же говорит он. – Почему ты все еще не дома? Ты же должна…

– Людвиг, Людвиг, стой, я хотела сказать, что мне приснилось…

И она замирает. Ну что, не глупо разве – вот так позвонить, чтобы рассказать о странном сне? Надо что-то другое.

– Людвиг, – говорит она, – я была так счастлива у вас. Я так жалею, что все это произошло. Ничего похожего не должно было случиться, это точно. Я бы все сделала, чтобы этого не было.

И он отвечает ялюблютебя; и не ялюблютебярозмари или каким именем он ее там назвал в последний раз, а настоящим, ее именем.

Женя вешает трубку, не отвечает ничего.

* * *

Во время скучной подземной дороги в Берлин-Шёнефельд она вспоминает, как впервые встретилась с ним, с ними, – ведь должна же быть какая-нибудь причина, по которой Людвиг регулярно называл ее чужим именем, хотя к тому моменту она уже понимала чьим.

Она давно понимала, что поедет в Германию. Вначале им говорят, что несколько человек с первого курса поедут по обмену. Жене нужно написать письмо первой, так сказала преподавательница немецкого. О чем писать? О себе, о разном. Напишите о городе, в котором живете, о школе, которую окончили недавно. Об институте, о том, как здесь хорошо. Если вдруг не едите что-то, если есть аллергия – тоже скажите. Вот и все.

Женя пишет, что не ест шпик и лук.

Еще нужно вложить фотографию – может быть, для того, чтобы гостевые родители сразу же узнали ее на вокзале. Жене страшно, что не узнают, потому что на всех фотографиях еще с рыжими волосами, а сейчас – светленькая, другая немного. Но это все ерунда, ей говорят, главное – финальное собеседование с руководителем программы пройти. И чтобы не было родственников в Германии. Родственников точно нет, она знает, правда, что дедушку в детстве отправляли на работы сюда, за это ему Германия даже деньги платила. Когда он уже был взрослый и даже старый. Так родители смогли купить двухкомнатную квартиру в Раменском, правда, неясно, что с этой квартирой делать теперь, когда папа… Но об этом точно лучше сейчас не думать.

И про дедушку учительница немецкого попросила не упоминать, мол, для них это болезненно, что он работал, потому и компенсацию заплатили. Где-то в альбоме у деда даже есть фотография тех времен – так странно, что их фотографировали, как будто, ну, в пионерском лагере, хотя они там совсем не отдыхали.

Здравствуйте, Людвиг и Сабина!

Я живу в городе Раменское, он находится в Московской области, наверное, вы о нем не слышали. Нужно ехать на электричке до станции Фабричная, а там и мой дом – возле поликлиники из красного кирпича. Раньше в нашем доме не было ванны, но мои родители установили душевую кабину. Это очень старый дом. Он стоит на улице Воровского, стоит еще с тех пор, когда здесь на самом деле была фабрика «Красное знамя». Иногда мне кажется, что фабрика потихоньку работает ночью – что-то там включается, заходят люди, начинают смену. Но только утром никто не выходит – получается, что никто и не заходил. Бог знает, что за дурацкая фантазия у меня, мама в школе еще смеялась. Эти строчки точно нужно вычеркнуть, иначе они решат, что я какая-то странная, глупенькая.

Наверное, нужно объяснить, почему именно я должна участвовать в программе обмена. Может быть, нипочему, может быть, это просто случайно так вышло, только не знаю, как это сказать.

Мне нравится немецкая музыка и группа Tokyo Hotel. Однажды я услышала их песню, она называется «Кричи». Я обязательно включу ее вам, если вы еще не слышали. Я, конечно, знаю, что Берлин – столица Федеративной Республики Германия и одноименной Bundesland.

Больше всего я люблю слушать музыку и читать книги. На занятиях по немецкому мы читаем Ханса Фалладу и Ремарка. Ремарк пишет о грустном, о людях, потерявших родину, живущих в чужих странах. Я бы не хотела жить в чужой стране, то есть я бы хотела приезжать, любоваться, учиться, но все равно возвращаться на платформу Фабричная, где маленькие красные дома, и стадион, и больница, тополя, рвущие асфальт на части. Такого я бы тоже писать не стала, потому что не уверена в правильном использовании причастия.

Что бы я хотела узнать о вашем городе? Маленький он или большой? Много ли там достопримечательностей? Посещает ли ваш город каждый год множество туристов?

Пока,

до скорого

Женя, а если полностью, то Евгения, но меня не называют так

Она несет на почту, ждет, пока женщина запечатает и наклеит разноцветные марки. Страшно вначале, что это будет слишком дорого, но в итоге получается семьдесят четыре рубля. Мама специально оставила на тумбочке, знала, что Жене сегодня отправлять. А на почте даже очереди почти нет – а ведь с детства привыкла, что не достоишься. Потом она понимает, что так и не вложила фотографию.

Но может быть, будет второе письмо?

* * *

Здравствуй, дорогая Женя! Мы с Сабиной, моей женой, были очень рады получить твое письмо. Мы нашли в моем атласе твой город. И я бы не сказал, что он такой уж маленький. Но мне в моем возрасте почти любой город кажется большим, я стал бояться по-настоящему больших городов. Раньше я мог доехать на машине до Берлина, а сейчас страшно.

Сами мы на самом деле живем в маленьком городе – всего семнадцать тысяч человек. Здесь есть церковь и горы, которые я тебе с удовольствием покажу. Сюда часто приезжают гости из окрестных городов. Весну и часть лета ты поживешь у нас, а потом поедешь на учебу в Магдебург, как я понял из твоей программы. Это очень интересно, и я надеюсь, что мы сможем за это время хорошо узнать друг друга. Мы живем очень просто, как в деревне. Я выращиваю клубнику и помидоры. Я очень люблю Россию, я уже бывал у вас однажды и хотел бы приехать еще, может быть, это будет еще возможно.

Ты просишь написать о моей семье.

Мы живем вдвоем – я и Сабина. Наш единственный сын с женой – в Нижней Саксонии. Когда у меня есть силы, мы едем на машине к нему. Но с каждым годом сил становится все меньше. Я с пониманием к этому отношусь.

Больше у меня нет никого на свете. У меня был брат, но он погиб во время войны. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась, поэтому не буду рассказывать о нем.

Я увлекаюсь филателией – может быть, ты знаешь, что это такое? У меня много альбомов с марками, особенно мне нравится коллекционировать марки с растениями и животными, северными странами, географическими открытиями. Когда ты приедешь, я непременно покажу тебе мою коллекцию. Я бы очень хотел попросить тебя прислать нам твою фотографию.

* * *

И она вкладывает фотографию в конверт, не зная, что написать еще.

* * *

Откуда у тебя, пишет он, нет, откуда у тебя…

Откуда у тебя эта фотография? Как такое вообще может быть? Неужели ты на самом деле выглядишь так?

Прости, я просто не знаю, что люди могут быть так похожи. Я ведь помню, я до конца жизни буду помнить, как она выглядела.

То есть потом он пишет настоящее письмо, а эти первые строчки решает, кажется, не замечать – но вышло так, что он просто перевернул страницы и начал заново, но строчки-то остались, она увидела. Поэтому это уже не слова, а мысли. Нехорошо подслушивать чужие мысли, вообще выходит, что она тайное подглядела, поэтому не решается никак комментировать. «Что ты имеешь в виду? – она хотела бы спросить. – Это просто моя фотография, ничего в ней нет такого. А что, я тебе кого-то напоминаю? Может быть, было бы лучше, если бы все выяснилось сразу».

* * *

Она не понимает. Она не понимает, ехать ли теперь, – может быть, с фото в самом деле что-то не так? Но там просто она. Женя решает не объяснять, просто приехать.

* * *

Людвиг сразу говорит, что Женя похожа на какую-то Розмари, отчасти объясняя этим те странные слова. «Господи, как ты похожа на Розмари, – говорит он, – просто невероятно, – те же волосы, легкие, светлые. Ты ведь их никогда не заплетаешь, правда? Всегда ходишь с распущенными, спутанными, вот и сейчас они лежат так, что тебе, наверное, стоит посмотреться в зеркало? Господи, до чего ты похожа на Розмари».

И еще с этой минуты ее имя перестает быть ее именем, потому что Людвиг выговаривает Женя как Женья, и так остается навсегда, приклеивается.

Женья сначала и не спрашивает, кто такая Розмари, – в письмах он не упоминал о ней, и ее не должно быть в доме. Ей интересно только то, что в доме. Его жена. Его собака, ворчащая где-то во дворе, – наверное, ее заперли специально, чтобы не напугала; но Женья совсем не боится собак, как-то это прекратилось само собой, хотя раньше – о, раньше очень, раньше сердце замирало и словно бы не билось больше.

И в его глазах была Розмари, и в его руках.

Ему восемьдесят два, Женье восемнадцать. Она только приехала. И она похожа на Розмари. В машине, в которой они везут девочку из Магдебурга, очень жарко, и его жена дает салфетку, пропитанную кельнской водой, – она старается читать, старается понимать, воспринимать ее жесты, ее движения. «Оботри виски и шею, – говорит она, – станет полегче». И Женя разворачивает салфетку, и пахнет в машине нежно, а потом приторно.

Они едут на маленьком серебристом «фольксвагене» в городок, после поезда – Женья чувствует – пахнет потом и какой-то затхлостью, немытыми волосами.

«Ничего, – она утешает себя, – потом непременно пойму, просто нужно время, потому что одно дело понимать Wer hat heute Gruppendienst, кто сегодня дежурный, но совсем другое – сложную живую звучащую речь. У нее она быстрее, она резкая, рваная, прерывистая, она похожа на звон стекла, на водопад, на щебет, хотя ее голос намного ниже, он не женский уже даже, а просто старый, семидесятилетний. У него еще нет. Почему так делается, в чем дело? Это гортань, гормоны, климакс, из-за чего с нами происходит так?»

– Садись на переднее сиденье, – говорит он, и Женья с благодарностью: со своими запахами кельнской воды и всего-всего – пересаживается, едва только он останавливается, веря, что впереди укачивает меньше.

И они в молчании проводят оставшуюся часть пути, они подбирают тот язык, который бы она поняла. И девочке страшно – вдруг не поймет никакой, вдруг зря приехала?

Про Розмари он при жене не говорит, и Женя тоже старается не думать о ней.

Ты так похожа на Розмари.

На кого, черт возьми?

Город называется Тале, улица называется Унтер-дер-Линде – почти как та, в Берлине.

– Ты не бойся, она за заборчиком. Помнишь, я писал о ней? Она самый, самый замечательный ротвейлер. Вот увидишь.

Собака захлебывается лаем, заливается. У девочки так кружится голова, что даже почти не страшно, – ну что с того, что вырвется, что нападет, что разорвет? Совершенно ничего. Но только собака не нападет – у них все рассчитано так, чтобы ничего подобного не происходило.

Женя часто фантазирует, что разорвет, даже кровь на ладонях представляет, но нет, не здесь, не сейчас, когда в чужой красивой стране, о которой со школы знает-не-знает-по-большей-части-не-знает, только какие-то обрывочные, общедоступные, привычные сведения. Что не стоит оставлять воду литься просто так. Что нельзя опаздывать. Что нужно оплачивать парковку. Потом оказывается, что вещи нельзя стирать просто так руками в раковине, нужно собирать стирку, потому что так расходуется меньше воды.

* * *

Один раз, когда его жена уезжает за покупками, Людвиг зовет ее в гостиную.

– Посиди, покажу кое-что.

И он включает – зажигается на большом экране какое-то сплетение тел, Женья даже не сразу понимает, что это. Смотрела, конечно, и раньше, и кассеты у родителей находила, но в какой-то момент это перестало быть интересным, хотя она все еще никогда, стеснялась этого, стеснялась невыносимо.

Что это?

– Разве не знаешь, что это? Никогда не видела? Так делают люди. А ты так делаешь? Ты знаешь, как это будет по-немецки? Вот то, что они делают? Ты ведь уже взрослая, тебе можно такое смотреть.

– Может быть, я не хочу на это смотреть.

Там люди лежат втроем, переплетаются тела – интересно, почему он включил именно это, почему не что-то, как бы это сказать, более классическое?

Может быть, нужно напомнить ему о Сабине. Сказать, что она скоро вернется, – не это ли ее велосипедный звонок? Да, она возвращается, так не лучше ли будет выключить видео? Женья может рассказать Сабине. Она может много всего гадкого сделать.

Впрочем, он знает, что не расскажет. У них с ним соглашение. Когда возникло? Женя толком не помнит, почти с первого дня так решили. Что они заодно, что бы ни случилось, что как бы немного в заговоре против его жены – хотя Женье очень нравится Сабина, и ведь это она, в конце концов, стирает ей вещи, дает чистые полотенца, готовит еду. А Женья смотрит с ее мужем видео для взрослых – наверное, это отвратительно и нужно рассказать. Но она не расскажет.

И он просто сидит, не делает ничего. Как будто это действительно просто интересно. И она садится – не рядом, на кресло, но все-таки садится. И не касаются ее брызги, вздохи. Только дыхание.

– Почему ты не хочешь смотреть?

– Я никогда не смотрела.

У него какое-то нервное, больное лицо.

– Ну хорошо, я выключу. Просто знаешь… я всегда что-то чувствовал, когда смотрел. Никогда не рассказывал Сабине. Но чувствовал. Ты меня понимаешь? Вот мне восемьдесят два. Как должно быть правильно?

– Не знаю.

Ей неловко, но не так, как обычно бывает неловко, – кажется, что он ей это не как мужчина рассказывает.

– А сейчас ничего не чувствую. Просто смотрю как кино, как на людей, которые занимаются чем-то неинтересным. Понимаешь? Ты первая, кому я это говорю. Я в самом деле стал слишком старым, чтобы быть мужчиной.

Он смотрит еще несколько секунд, потом щелкает кнопкой. Он ничего не чувствует. Они ничего не чувствуют.

– Но почему ты решил включить сейчас, при мне? Совсем не люблю такое.

– Думал, что почувствую, если буду не один. Но все равно ничего. Это дряхлость, Женья. Я такой дряхлый, ты себе не представляешь.

– Ну какой ты дряхлый, – вежливо начинает она, не представляя, что дальше.

Он не дряхлый, но совершенно точно старый. Даже вообразить себе нельзя, что они на полном серьезе будут смотреть что-то подобное вдвоем.

Но тут она замечает его глаза, они больные, с меленькими воспалившимися капиллярами.

– Ты мне хотел просто рассказать? Просто поделиться?

Его глаза плачут. Ничего, ничего, ничего не чувствую.

– Пять, десять лет. Ты можешь себе такое представить? И ведь это с каждым произойдет, кто доживет, – вот спроси своего деда!

Женя вдруг слегка улыбается – невольно выходит, совсем не желая обидеть. Вспоминает Алевтину, конечно. Мало ведь кто, кому за семьдесят, себе новую женщину находит, это правда.

Вдруг Людвиг вздрагивает, проверяет, что точно выключил фильм, – вот, Сабина теперь на самом деле возвращается, а он явно не хотел бы, чтобы она как-то не так поняла.

И когда Сабина, вернувшись из магазина, спрашивает: «А что вы в темноте сидите?» – Людвиг отвечает: «Все в порядке, мы как раз хотели свет включить, увидели, что темно стало».

И если рассказать сейчас о дедушке – будет невероятно неуместно, она же обещала преподавательнице немецкого, что не будет касаться острых и горестных тем. Но каких горестных – дедушка же особо и не рассказывал ничего. Она даже не знает точно, в какую часть Германии его угнали на работу.

Но что-то произошло после того вечера – может быть, Людвиг решил, что Жене можно доверять. Поэтому он и начинает свои ежевечерние рассказы – про войну, про Вальтера, про свиную голову в витрине, про парализованную бабушку Анну. Грустно, но можно было бы вот еще о чем подумать – у них бабушки совершенно в разных временах жили, но обе были парализованные и вскоре после этого умерли, не лежали долго. И слава богу, как прибавляли непременно все взрослые родственники. Ее бабушка так и вовсе недавно, в прошлом 2007 году. Но выходит ли, что так получается со всеми? Но только Женя не согласна с теми, кто говорит, что и слава богу, потому что они не знают, никто не знает, как страшно умирать.

* * *

– Что ты будешь пить утром – черный кофе или капучино? – почти сразу по приезде спрашивает Сабина, для нее это важно.

Женя снова не понимает ее, они не могут общий язык нащупать. Еще и в глаза сложно смотреть после того, что было в гостиной, хотя ничего и не было. Она не сталкивалась раньше с таким, чтобы дома кто-то варил настоящий кофе. Они дома с папой пили только растворимый «Нескафе», не добавляя ни молока, ни сливок, – все это казалось какой-то слабостью, отступлением от правил. У них с ним тоже было соглашение, о другом, конечно же. Теперь не будут пить. Она пытается больше не думать об этом.

– А что такое капучино?

И Сабина показывает – темно-коричневый порошок в красивом ярком пакете, сладко пахнущий шоколадом и молоком, больше похожий на какао.

– Это вкусно, попробуешь? Две или три ложки тебе положить?

Если две – кажется, это будет вежливее. Она приносит капучино и диабетическое пиво Людвигу, пока они сидят за столиком во дворе. Жена Людвига никогда не садится с ними – как будто знает, что мы разговариваем о каких-то очень важных вещах, в которых она не захочет или не сможет разобраться.

Но когда утром пахнет на весь дом настоящим черным кофе, Женя жалеет, что выбрала сладкий, приторный растворимый напиток, – и пить его все четыре месяца, потому что стыдно и неловко выбирать что-то другое.

– Ты не испугаешься, если я сделаю при тебе укол?

Женя пожимает плечами, но не боится.

Он задирает рубашку и делает себе укол в живот – если присмотреться, то там и без того много маленьких синячков и дырочек, едва заметных, уже заживающих. Сколько лет у него диабет – двадцать? Тогда должно быть больше дырочек. Не знаю, как ему удается так аккуратно делать себе уколы. Бабушке Жени два года назад ампутировали несколько пальцев на ноге, тоже из-за диабета. А он раз в несколько дней внимательно осматривает свои ноги, а может быть, и чаще – скажем, когда принимает душ, просто не говорит об этом. Носит специальные носки. Диабетическая стопа, так он говорит. Надо следить, чтобы ее не было, это частое осложнение. А бабушка потом умерла – не из-за этого, но почему-то вспомнилось. Женя даже не успела навестить ее в больнице – вначале родители говорили, что нет необходимости, что ничего опасного, а потом позвонил мамин брат, сказал.

И как-то быстро все – выписали домой, ночью стало плохо, скорую даже вызвать не успели. Они приехали потом, понятно, констатировали. Она до этого лежала, хотя кому от этого легче.

Но об этом сейчас не хочется думать. Просто так. Просто так, когда он делает себе укол. Мысли некуда девать.

– Я очень боюсь, что настанет момент, когда я не смогу бегать.

Он говорит – ходить, laufen, но для Женя все равно это бегать. Так научили.

– Что я тогда буду делать, если не смогу ходить с Хексе в горы?

Его ротвейлер оказался девочкой, Женя не сразу поняла – Хексе, Ведьма, хотя она хорошая и ласковая. Наверное, из-за окраса назвали, она черно-седая, старенькая уже. Через несколько лет, когда Женя уже будет жить в Москве, он пришлет фотографию – мертвая Хексе лежит в ящике, обитом шелковой тканью. И сразу отчего-то видно, что она мертвая, – по какому-то особому повороту головы, что ли. В каком-то стихотворении Шамшада Абдуллаева так было про кота – он казался бы мертвым, если бы не пугающая обдуманность позы. Про собаку тоже считается – она лежала совершенно неудобно, принужденно, не так. И страшно было именно от этого, не от надгробного камня, который был на следующей фотографии. Женя не понимала, зачем он сфотографировал ее, – может быть, чтобы окончательно представить себе смерть, удостовериться, что на самом деле произошло плохое и неотвратимое. Но Жене еще долго было не по себе, до тех пор, пока однажды не увидела фотографии девочки в гробу. Ее сфотографировала ее мама, а девочка умерла как-то внезапно, совсем рано, в восемнадцать или девятнадцать лет. И лежала очень красивая – с темными волнистыми волосами, убранными под золотистый платок. Даже ресницы видно. А все равно – неудобно лежит, неправильно; в этом и отличие.

– Сейчас же ты можешь гулять с ней? – Женька не знает, как утешить. – Когда мы пойдем, кстати, – вечером?

– Лучше сейчас. Я только должен обязательно что-нибудь съесть – маленький кусочек хлеба, яблоко. Это из-за диабета, понимаешь?..

Сабина приносит ему черный хлеб с маргарином и джемом на сахарозаменителе, разрезанное яблоко. Жене предлагает мороженое и шоколадку, она не берет, чтобы уж совсем маленькой не казаться.

* * *

И они идут гулять в горы. Это не настоящие горы – хотя Гарц темнеет, возвышается, держит город словно бы в ладонях. А просто холмы, но дорога вначале идет вдоль домов соседей, потом через поле, потом – резко вверх. В полях растут Getreide, Женя точно не знает, что это – рожь, пшеница? Хотя папа учил отличать, когда они ездили в деревню и бродили по таким же бывшим колхозным полям. Там никто не говорил – бывшее колхозное поле, а только колхозное, там и овес, и горох, и кормовая свекла, белая, несладкая. Женя пробовала, стряхнув землю, протерев краешком рукава. Невкусно совсем, но почему-то всегда так и тянет попробовать, точно не можешь без этого обойтись, точно иначе не считается.

Шелест в кустах – кошка, быстрая, пестрая. Кис, кис. Ну, что же ты, не слышишь?

Людвиг улыбается, качает головой, подзывает ее совсем по-другому – ах да, Женя вспоминает, как это было в учебнике немецкого, meine kleine Katze, моя маленькая кошка, mitz-mitz, вот так зовут, здесь другое звукоподражание.

– Даже кошки меня не понимают.

– Ты очень хорошо говоришь. Просто еще не привыкла.

– Но про кошку я могла бы знать…

Mitz-mitz.

Ну что же ты?

Кошка не откликается все равно, запрыгивает на забор, ходит по нему некоторое время, легкая, вертлявая, потом спрыгивает по другую сторону.

– Так она чья-то, получается?

– Наверное. Я знаю, что в России много бездомных животных.

Женя пожимает плечами, отворачивается, точно сама виновата.

– Ты только не обижайся, я не хотел ничего плохого.

– Почему Сабина никогда не ходит с нами?

– Ей тяжело проходить столько, она же… ну, замечала же.

Ничего не замечала, что может быть не так? Они пожилые, что же тут еще может быть? Вдруг что-то мелькает в траве – отдаленно, смутно, так что Женя с ее зрением даже не понимает отчетливо что, а только какая-то вспышка в воздухе. Людвиг придерживает за руку, указывает на губы – тсс, тише, тихонечко, leise. Это, наверное, косуля, видела когда-нибудь?

Не видела. И сейчас нет. Рыжая вспышка пропадает, уносится за горизонт.

– Точно косуля, маленькая… Ты боишься, что ли?

Он замечает, что Женя дрожит.

– Нет, я просто… Просто не разглядела.

– Странно, вообще она довольно близко была… Может, ты просто смотрела в другую сторону?

– Может быть.

Они идут по тропинке дальше, и Жене до слез обидно, что пропустила косулю, – как знать, может, она и вообще не появится больше, а потом Женя будет читать про Гарц – там водятся разные животные: косули, серны, кабаны, кролики – и заплачет, что ничегошеньки не увидела. В последний раз было минус четыре. Но очков не носит, никто больше не заставит.

О господи, что это с тобой? И так глаза маленькие, поросячьи, а тут еще это. Еще и золотые, блин. Ты их у бабушки своей взяла?

Воспоминание оживает, колет иголочкой.

– Ты плачешь? Почему? Что случилось, я тебя чем-то обидел?

Женя плачет из-за того, что не увидела косулю, но почему-то говорит:

– Знаешь, мои родители разводятся.

Он что-то хотел сказать про Сабину, что-то такое, что Женя должна была понять сама. И Людвиг идет некоторое время, потом наклоняется, разминает больное колено.

– Я не знаю, что тебе сказать. Вернее, мне есть что сказать, только это все будет неправильно, неуместно. Но я слышал, как ты созваниваешься с родителями, – они ведь вместе живут? Как будто бы все хорошо?

– Да. Я только с мамой разговариваю, ты не обращал внимания? Конечно, не обращал, я знаю.

– Женя, – он говорит, он смешно выговаривает Женья, она привыкла, может быть, ничего страшного, – может быть, ты понимаешь все неправильно. Расскажешь?

И нет бы ей сказать: «Я все расскажу, если ты в ответ расскажешь правду про Розмари, ну, о том, с кем она на самом деле хотела гулять – с тобой или с Вальтером?» – так ведь нет, рассказывает просто так, как будто нечего беречь, ничего важного из того, что происходило с ней или с родителями. Может быть, и глупо, что ее до сих пор интересует эта Розмари. Почти семьдесят лет прошло. Семьдесят лет, это же просто представить себе нельзя, а до сих пор как живые.

– А что рассказывать, толком и не расскажешь.

Началось с того, что они перестали разговаривать за завтраком. Или нет, еще раньше. А потом мама разрезала его рубашки, все, которые нашла. И это не из-за ревности, нет, не потому, что у него кто-то появился. Никого у него не было, это Женя точно знает. И что маму любит – тоже знает. Просто когда не разговаривают – расходятся. Правда ведь?

– Нет, вообще неправда, – говорит Людвиг, – кто-то может до конца жизни молчать. С чего ты взяла, что самое важное – разговаривать? Я бы уже с ума сошел, если бы с Сабиной разговаривал.

«Но с Розмари же ты говоришь», – хотела она сказать.

До сих пор. Говоришь так, как будто вам снова по семь лет.

«И со мной».

Промолчала.

Вечером того же дня он вдруг решает наконец-то показать ей свою коллекцию марок – достает несколько альбомов в твердых переплетах, и Жене сразу же вспоминается полузабытое папино слово «кляссер». Папино – потому что никто больше, нигде больше при ней не использовал такое слово, оно, кажется, только в каких-то далеких аудиториях, специальных передачах и могло появиться. Людвиг вынимает некоторые, подносит к самым глазам, чтобы разобрать мельчайшие, почти невидимые надписи.

Почему-то на многих марках – Арктика и Антарктика, атлантическая черная казарка, гренландский кит, и ей кажется, что их никогда и не видел человек. Но нарисовал, сфотографировал тогда – как? Значит, видел, каким-то образом встретились.

У папы были похожие марки, и часто они проводили вечера так: доставали кляссеры, садились под лампу, папа вынимал некоторые, особенные и редкие, объяснял, где их достал и почему они такие. Жене не всегда было интересно смотреть именно на марки, но это было время с папой, только их время под лампой.

* * *

Женя вешает трубку. Герр Раймер беспокойно смотрит на нее сквозь стекло – она поняла, что он пошел следом, зачем? Она вымученно улыбается, но успевает посмотреть укоризненно: «Ну что же вы следите за мной, зачем? Я не делаю ничего плохого».

– Там их много, ребят, – говорит он, когда она выходит, – не пропадут. Моя сейчас главная задача – вас в аэропорт привезти. Но не бойся, все будет хорошо.

И тогда Женя решается.

– Герр Раймер, я утром в хостеле не нашла мою соседку, может быть, она потерялась?

– Не отвлекай меня, пожалуйста. Все были по списку, иди к группе.

Аня и верно заходит в метро вместе со всеми.

Они не разговаривают, Жене стыдно, что заснула вчера и так и не показала ей Берлинскую стену.

Они спускаются в метро на станции Rehberge и едут в Schönefeld. Едут долго, почти никто не разговаривает, такое странное, напряженное молчание в воздухе. Герр Раймер всматривается во всякого входящего. «Если уж так боятся, почему бы не заказать автобус, – думает она, – если все так страшно. Если нас в любую секунду могут убить».

В аэропорту герр Раймер говорит, что самолет будет только через восемь часов, и раздает посадочные талоны.

– Почему мы тогда так рано приехали? – пищит кто-то, но герр Раймер отмахивается.

– Чтобы вас не искать потом по всему Берлину, ясно? Сидите здесь, занимайтесь чем хотите.

– А нас хотя бы покормят?

Он молчит, потом вздыхает.

– Я дам денег, если у кого-то не осталось. Просто дам из своих, хорошо? Только не устраивайте ничего, ладно? На контроле безопасности будьте тихими, не выступайте вообще, попросят в комнату для личного досмотра – идите. Там тоже смирно стойте. Вы никому не нужны, просто страшно всем.

Женя понимает – здесь просто безопаснее, чем в городе. Здесь как будто тщательнее будут смотреть за всем; и за ними. У нее есть деньги, мало, конечно. Она покупает маленькую пиццу с колбасой. На экране над прилавком транслируют новости, но в мире не происходит ничего хорошего.

Проходит два часа.

Проходит четыре часа.

Она возвращается к девочкам – там у одной гитара, слышно далеко, как струны звенят. Женя прислушивается – девочки поют. По-русски поют. Она пытается различить слова, от которых почти отвыкла, а это еще и чужие, редкие слова, которых обычно много в стихах:

Долго шли, зноем и морозами,

Все снесли – и остались вольные.

Жрали снег с кашею березовой

И росли вровень с колокольнями.

Если плач…

Женя не знает песню, спрашивает.

Ей отвечают, рассказывают. Мол, жил такой поэт на свете, а потом из окна вышел. Но дело не в этом. Знаешь ли ты, что такое березовая каша? Это когда секут до крови, до смерти. Розгами, вицами. Вот что такое.

На них оглядываются.

Если плач – не жалели соли мы,

Если пир – сахарного пряника.

Звонари черными мозолями

Рвали нерв…

Играет и громче всех поет незнакомая девушка – кажется, со второго курса. Ее тоже зовут Женя, но она мягче, красивее. Невысокого роста, чуть полноватая, домашняя такая. Никакого протеста в ее словах, просто песня. Такая красивая песня.

– Откуда вы знаете такую песню? Ну… она странная такая. У нас такое никто не слышал в школе, а если бы кто включил – только смеялись бы.

– Почему?

– Ну… – Женя прячет глаза, не зная, как выкрутиться. – Ну она такая… как будто это поэзия, стихи всякие, которые на литературе учить заставляли, понимаешь?

– Нас никто не заставлял, – объясняет одна из девочек, кто пел, – многие даже на русскую филологию собирались поступать, но как-то передумали, здесь веселее.

И удивительно, что многие вокруг знают, – их голоса обнимают, поддерживают ее голос, он летит вверх, отражается от белых и зеркальных поверхностей, возвращается обратно.

Но с каждым днем…

– Соблюдайте тишину, – говорит человек из службы безопасности, – соблюдайте порядок. Здесь нельзя петь.

– Это же не библиотека, – дерзко говорит Женя, другая Женя, – здесь и так громко, почему мы должны молчать?

– Потому что вы поете и мешаете другим пассажирам.

– Вы что, хотите запретить нам петь?

Ведь герр Раймер просил. Он просил быть тихими, скромными. Что теперь будет?

Подходит еще один человек.

– Девушка, пройдите с нами.

– Зачем это?

Они берут ее за плечи. Женя не знает, законно ли это. Артем отворачивается. Для него эта девочка точно сама виновата.

Другая Женя берет гитару, отряхивается и идет за людьми в форме. Ничего страшного не происходит. Но только нужно уехать, она уже верит Артему, что нужно уехать как можно скорее.

«Я люблю тебя, Людвиг, – думает она, – я это не сказала, но я люблю тебя. Я тебя не так люблю, как ты эту Розмари, понятно. Но просто так жалко стало, когда ты сказал, что ничего не чувствуешь. А потом – что приедешь в Новгород, потому что зачем тебе эта подруга нужна, она же старая, а ты не любишь старость, ты брата молодым запомнил, девушку эту. Может быть, я тебе ничего не рассказывала про призрак его только потому, что он пришел молодым, молодым снова, молодым и убитым. А ты старый, ты не чувствуешь, тебе больно это».

Это больше такая любовь-жалость, как у князя Мышкина к Настасье Филипповне. В школе они не проходили, но Женя тем летом сама прочитала – не понравилось, но запомнила некоторые имена.

Другая Женя возвращается, тихо убирает гитару. И сидит тихо почти до самого самолета.

– Ну их, – отвечает на вопрошающие взгляды, – им тут тоже страшно. Хотят, чтобы была тишина.

Герр Раймер приходит, приносит воду. И действительно, дает деньги тем, у кого закончились. Век проходит, бесконечные восемь часов проходят, она покупает еще одну пиццу. А потом объявляют посадку.

Они прилетают в Москву в четыре утра.

* * *

– Двести евро, – говорит таксист лениво.

Мама пугается, смотрит. Они уже обнялись, но Жене снова хочется ее обнять.

– Какие двести евро, вы чего? И почему – евро?

– Не хотите – оставайтесь здесь. – Он выплевывает зубочистку. – Никто дешевле не повезет.

– Мам. – Женя тянет ее за рукав. – Не слушай его. Поищем другое.

– Ага, найдете, конечно же, – издевательским тоном, чтобы точно услышали, чтобы неприятно стало.

– Мы подождем.

– Ага, много вас, таких желающих подождать.

– Правда?

– А вы проверьте, проверьте. Зачем мне врать, если вы сами можете сходить и проверить?

Мама поправляет юбку – зачем-то она даже в аэропорт приехала в бежевой узкой юбке. Она похудела сильно, теперь платья и юбки стали лучше сидеть, красиво подчеркивать линии. Кажется, на нее мужчины смотрят чаще, чем на Женю. И пускай.

– Мам, ну он же просто так говорит, чтобы мы только с ним поехали.

– У нас нет таких денег. Извините. – Мама смущается, она все равно не решается сказать, что он вконец оборзел. И с чего – скорые?.. Ведь ничего такого не произошло, надо же было такое придумать.

Женя спрашивает потом тихо: «А почему не приехал папа, ты же говорила, что вместе встретите?..»

Но мама отворачивается, не хочет об этом.

8. Возвращение

– Может быть, ты попробуешь вызвать такси с телефона? Наверное, так дешевле выйдет?

Мама теперь маленькая, теперь нужно решать за нее.

– Сейчас. Он у меня сел, поставлю здесь где-нибудь на зарядку и позвоню.

Ее «Нокиа» в самом деле села в самолете, хотя и была выключена. Она ищет в рюкзаке зарядку, но там что-то не так, из рюкзака пахнет шоколадом и сливками. Сухой капучино, пачку которого Сабина дала с собой, лопнул от какого-то неосторожного движения, и теперь все в коричневой пыли.

– Господи, это что еще? – Мама через плечо заглядывает.

– Да вот, видишь, с собой дали, сказали – у нас нет…

– У нас есть, просто мы никогда не покупали, – говорит мама.

Им удается вызвать такси за две с половиной тысячи. «И что толку так говорить, зачем так говорить, – думает Женя, – может быть, у нас на самом деле не продается этот чертов капучино, в этом нет ничего страшного, его же на самом деле может не быть, но зачем говорить, что есть?» В молчании они доезжают до Фабричной, до улицы Воровского, на которой живут. На Женю смотрят незнакомые подростки возле дома.

– И я тебе хотела сказать… – начинает мама, но Женя уже и сама понимает.

В ванной нет папиной зубной щетки. Ее забытая, розовая, старая, есть, а папиной – нет.

– И хорошо. Он съехал теперь? И хорошо. Я тебе давно говорила, что пора с этим заканчивать.

– Да, но он… – мама отводит глаза, – иногда приходит, если честно, поэтому на полке есть новая зубная щетка, запечатанная. На случай, если он захочет прийти. Правда, он не так часто хочет.

– И зачем тебе это нужно?

– Когда-нибудь ты поймешь и не будешь меня винить.

Маме сорок пять, папе пятьдесят. Но все равно можно начать новую жизнь, какой смысл так цепляться за мужика? Даже и за папу. Вот чего Женя не понимала, никак не могла понять, хотя и жалко маму. Она такая беспомощная, такая красивая в аэропорту была.

Они с мамой садятся на кухне, кормят белых крыс, Машку и Мишку. Их Женя на папу оставляла, и ей даже со странной злой радостью представлялось, что вот она как возненавидит его, когда он не уследит за крысами. А он точно не уследил бы, Женя знала, что за время ее отсутствия они с матерью разъедутся окончательно. Но мама, очевидно, просто стала ухаживать за крысками сама.

– Мам, а где он теперь? Ну, папа? Куда он уехал?

– Он будет снимать… Давай не будем об этом.

– У него что, другая женщина?

Мама слегка улыбается.

– Не думаю. Нет. Просто, ну, понимаешь… Вот эта одна комната. Кошка. Крысы. Ты. То есть ты не думай, ты не виновата. Да и я не виновата, просто так…

– Погоди, – она перебивает, – я понимаю, что у вас за столько лет все испортилось, но правда, при чем здесь я?

Машка и Мишка грызут себе минеральный камень, не слушают, шебаршат в клетке. Все удивлялись, что Женя купила разнополых, – у них же появятся крысята, что тогда делать? Не каждый зоомагазин возьмет, разве что на корм, но на это мужество надо, чтобы отдать. Женя заранее знала, что не хватит. Но почему-то у Мишки с Машкой не было никаких крысят – не хотели они, что ли, заранее все так спланировали – или просто не нравились друг другу?

Женя знала, что у родителей должен был быть ребенок после нее – мама лежала в больнице, когда Жене было пять лет, но никто не рассказывал, что с мамой. И там лежали другие женщины, ходили тяжело и медленно после операций и диагностических выскабливаний. Женя однажды тоже лежала в гинекологии, но об этом всегда тсс.

– Ты можешь мне рассказать.

– Я не хочу говорить об этом.

– И о том, что было тринадцать лет назад?

Мама смотрит. Она теперь красит волосы в более светлый оттенок, светло-карамельно-бежевый, из-за чего выглядит моложе и беспечнее.

– Ну хорошо, у тебя должен был быть брат. Теперь легче? Теперь тебе восемнадцать, я могу все рассказывать.

– Почему ты не спрашиваешь, – перебивает Женя, – почему ты не спрашиваешь, как я съездила? Что за люди были мои гостевые родители? Ведь не всё же вокруг вашего развода вертится…

– Тихо. – Мама пугается, оглядывается.

«Что? Ну вот что?»

В наступившей тишине снова отчетливо слышно Машку и Мишку. Мишка пищит тихонько, Машка всегда молчит. У обоих красные глаза, но вот у Машки – Женя заметила – появился какой-то бугорок на шее. Когда она уезжала, его еще не было.

– Ну что? Что не так?

– Ты как будто странная стала… Как будто…

– Ну да, мне интересно поездку обсудить! Новых людей, с которыми познакомилась, которые разные интересные вещи рассказывали, мной интересовались, может быть, даже полюбили меня! Они мне о стольких вещах рассказали, о своем прошлом! Ты же теперь только в зеркала целыми днями смотришься, – взрывается она.

– Я волновалась… из-за теракта чуть с ума не сошла. Что же ты говоришь такое? А ты есть не хочешь?

Жене вдруг становится смешно.

– Нет, не хочу.

Я хочу поговорить, но она толком не знает о чем. И нужно ведь решить что-то с Машкой, нужно решить все важное, нужно отнести ее к ветеринару, но ведь есть же еще папа, который теперь живет неизвестно где, есть Людвиг, которому нужно написать и сказать, как она благодарна за все. Но так получилось, что посмотрела на шишечку и забыла. Такое и с людьми бывает, говорят.

– Давай лучше разберем вещи, я там кое-что привезла и тебе.

– Да, включу телевизор только… – Мама медлит.

«Да я не хочу ничего слушать», – хочет сказать Женя, но знает уже, что никто и не собирался слушать, – он будет работать, мигать, звенеть, сам с собой шушукаться.

– Ну мне просто спокойнее. – Мама что-то понимает, извиняется. – Раньше включали радио, но у нас уже нет радио, помнишь, мы отключили радиоточку, чтобы не платить зря…

Женя помнит – платили шестьдесят рублей в месяц, и это казалось неважным, но родители все равно однажды договорились отключить. Теперь понадобилось, выходит. Лучше уж радио, а почему она так думает и чувствует? Они включают телевизор, и Женя из чемодана достает разное – она бы купила больше, всего хотела привезти друзьям и родителям, но привезла только это.

Но вот вещи, нужно смотреть на вещи. Сарафан. Обычный льняной сарафан на размер больше, чем купила бы себе, – в самый раз для мамы. Примерила, красивый.

«Тебе нравится?»

Мама прикладывает к себе, смотрится в зеркало.

В телевизоре белокурая ведущая в красном костюме, мама отвлекается, смотрит на нее.

Знакомое женское лицо. Светлые волосы. Лицо девушки, не убежавшей от взрыва. Рассыпавшиеся коралловые бусы – оператор догадался так выстроить кадр, чтобы они крупным планом были, как будто все начинается с них. Коралловая бусинка. Бусинка и бусинка. За ними всё.

«Я же подобрала одну бог знает зачем, для чего она мне понадобилась? Теперь это как будто свидетельство преступления, даже смотреть на нее не хочу».

Она поймала себя на мысли, что вот об этом хотела бы рассказать, но мама никогда не поймет. Скорее скажет с долей брезгливости – ты же, получается, у мертвого что-то взяла? Еще и в квартиру принесла? Помой хорошенько, а лучше выброси, чтобы всякий хлам не хранить. И если подумать – брр, это же реально с мертвой. Мало хорошего. Поэтому Женя ничего не рассказывает. Или о том еще не расскажет, что Людвиг порнуху включал потому, что никогда в жизни ничего такого со своей Розмари не сделает?

И это каждому понятно.

Никто не убежал от взрыва. Взрыв настиг ее даже здесь, в Раменском, когда она увидела, что в стаканчике нет папиной зубной щетки, она не появилась там никаким чудесным образом, а другая лежит запечатанная. Может быть, долго лежит, а мама все надеется.

– Мам, тебе нравится сарафан?

Мама надела – не на голое тело, на футболку, поэтому получилось немного впритык.

– Я красивая?

– Да, очень.

Мама поворачивается к зеркалу, долго разглядывает себя.

– Тогда почему он ушел? А?

– Мам, я совершенно не знаю, не хочу это обсуждать. И на твоем месте бы вообще не думала об этом. Правда. Надоело.

– Хорошо, но это же еще не все.

– А что еще?

– Дедушка, – говорит мама, – ты, я думаю, и сама понимаешь, что такое… Сегодня нам девочку хотели показать, пригласили домой, дедушку тоже привезут. Вот сама и посмотришь что.

– Какую девочку?

Мама смотрит – мол, ты что, все забыла в своей Германии? У твоего двоюродного брата дочка родилась. Ее назвали Ариадной, нравится имя? Жене нравится, хотя сама бы никогда не решилась так никого назвать.

Ну как же – они же в год смерти бабушки венчались, в самый июль, в жару. Не помнишь? И вот вышла девочка. И они идут смотреть девочку. Машка и Мишка скребутся в темноте, и Женя больше не вспоминает про них.

– Да… – Мама напоследок оборачивается в дверях. – Ты, кажется, что-то хотела рассказать? Прости, у меня голова идет кругом, а тут еще Ариадна… Нужно обо всем подумать, нужно что-то им подарить ведь, правда?

Женя кивает, идет в свою комнату – там до сих пор сумка с расстегнутой молнией на ковре лежит.

Может быть, так?

Она вырывает из тетрадки листок в клетку и пишет. Потом комкает.

«Мама, послушай меня. Я кое-что видела такое, от чего до сих пор страшно».

Нет, не так.

«Мам, хорошо, давай я выслушаю тебя. Я-то думала, что сразу папе расскажу и он что-нибудь с этим сделает, не может не сделать, он же бывший милиционер, сильный. Но он теперь не дома».

– Только ты не бойся, ладно? Ну… чтобы неожиданностью не было, – говорит мама уже перед выходом.

«Я не испугаюсь, – она себе внутренне обещает, – пусть он хоть слюни пускает, это все не имеет значения». Но оказывается, что бывает кое-что и похуже.

* * *

И никто не знает, когда это началось – может быть, после смерти бабушки, может быть, месяц назад. Но сейчас продолжается совершенно точно – родственники обступили лежащую в кроватке девочку, дедушка не подходит. И встречается взглядом с Женей.

Женя улыбается, она тоже не спешит смотреть. И замечает, что дед на нее тоже не смотрит – вернее, смотрит, но словно бы сквозь, а раньше всегда расспрашивал.

«Что, дедушка, – хочет она спросить, – что случилось? Где ты?»

Все воркуют над девочкой, над новым ребенком, и это хорошо, но как будто бы есть что-то еще.

Но с дедушкой не разговаривают. Ему кладут винегрет, и он ест винегрет, забывая заправить его подсолнечным маслом, хотя раньше всегда. Вот оно, подсолнечное масло, – стоит на столе.

– Дедушка, вот я и вернулась… – начинает она, хотя мама смотрит странно, как будто бы хочет сказать: «Не начинай, пожалуйста, и так ведь каждому ясно, что происходит».

Но Женя не хочет, чтобы просто было ясно, потому что нужно разобраться.

– Ага, – он говорит, но смотрит вниз.

Ему наливают коньяк. И тут только он слегка оживает, за рюмкой с интересом наблюдает.

– Знаешь, я жила в Германии, в маленьком старом городе, в хорошей семье, их зовут Людвиг и Сабина, они уже в возрасте, но все равно очень хорошие.

– Да ты можешь не рассказывать ему, – вмешивается мать маленькой девочки Ариадны, молодая жена двоюродного брата Жени, – он, видишь, и не реагирует теперь толком ни на что. Спасибо за рассказ не скажет.

Жене хочется сказать: «Давай-ка я сама решу, кому и что рассказывать». Но нельзя сегодня такое произносить, ей ведь уже не тринадцать лет, когда могла. И это у них сегодня праздник, это у них дочка родилась.

– Как ты без меня был – хорошо? – продолжает спрашивать, не обращая внимания.

Он кивает. Но он не здесь. Потом, когда он подходит к Ариадне, смотрит в кроватку, разглядывает ее волосы и распашонку, – он не здесь. И Женя не здесь. Она там, на площади. Она поднимает с асфальта рассыпавшиеся коралловые бусинки.

– А Женечка вот у нас вернулась, – вдруг начинает говорить мама, когда интерес к Ариадне стихает, когда уже все отворковали свое, отпричитали.

Но никто не отвечает, никто не реагирует, какой смысл слушать про нее и про поездку, когда здесь перед всеми есть настоящая семья ее двоюродного брата, настоящий ребенок, хороший коньяк, тортик с розовыми кремовыми цветами и зелеными лепестками. Когда жизнь. Может, про лепестки на торте она так придумала, а нет на самом деле никаких. Кажется, что они вовсе даже больше на маму смотрят, сочувственно, как будто все-все знают, что произошло. И на самом деле знают.

Потому что папа не пришел.

А почему твой муж не пришел, молчат они.

Что же, у него так много работы, что на двоюродную внучку – ведь правильно, на двоюродную внучку? – не нашел времени посмотреть?

Вот ведь как живет человек. Неправильно, что так живет человек.

И как им рассказать про зубную щетку, это же самое простое, встречающееся так часто?..

«А если вот прямо сейчас всем рассказать, – думает Женя. – Рассказать – и дело с концом, что они подумают? Отвлекутся от маминого развода. Пускай узнают, что это я была в эпицентре нашумевшего теракта, который они видели только по телевизору. Это я чуть не умерла. Я, я. А вы все только о себе, о том, что здесь и сейчас происходит, думать можете. Маме скажете – ох ты ж, господи, вот надо было семью разрушить. Как будто бы только она одна виновата. Хоть бы кто-нибудь меня услышал, но никто. Одни над маленькой девочкой трясутся, и это понятно, потому что это их девочка. Мама красивая. Папы нет. А дедушка сошел с ума».

Но когда они включают телевизор – теперь вообще все стараются не выключать, чтобы точно не пропустить новости, – можно уже ничего и не рассказывать. Они все становятся не здесь, почти как дед.

– А кто это там? – вдруг спрашивает дедушка. – Кого показывают?

– Это наш премьер-министр встречается с Сильвио Берлускони.

– Ага. А кто это? Кто это такой? Что за имя? Что он говорит?

Но никто ему не объясняет, и Женя тоже не может объяснить.

– Ничего особенного не говорит, дедушка, все в порядке, это просто новости, вечно происходит что-то, – утешает она, решает приехать к нему обязательно.

Может быть, они смогут поговорить по-настоящему, когда рядом не будет маленького ребенка, когда можно будет подумать хоть о чем-нибудь другом. И стыдно перед двоюродным братом, перед его женой – ведь это она одна, получается, не радуется. И дед.

Он как отошел от Ариадны, так и о нем все забыли тоже. Что-то у них общее вышло в душе. Его сажают в кресло, о нем не вспоминают до конца вечера, а Жене все же приходится один раз рассказать про Германию. Да, была в замке Фалькенштайн, там большие совы. На обед чаще всего ели картофельный салат. Купили босоножки, футболки, косметику разную.

Нет, больше ничего.

Несколько раз вроде бы и начинала рассказывать про теракт, но представляла лицо мамы – молчала.

* * *

Папа звонит вечером, серьезный.

– Женька, – говорит он, – я бы приехал сразу, честное слово, но… Но ты не пострадала? Там, когда взрыв?

– Где? – Она злится, она сопротивляется. – Почему тебя не было, там же эту, ну, Ариадну показывали, разве ты не хотел бы посмотреть на Ариадну?

– Ты знаешь, мне эти семейные посиделки сейчас… Да ты сама все прекрасно понимаешь. Как бы они на меня смотрели? Это же мамины родственники. Скажут, предатель. Ты хоть представляешь, каково это?

Может быть, ей вовсе не надо слушать?

Но он продолжает, как будто нет приятеля-мужчины, которому можно пожаловаться и рассказать. Что они давно к этому шли, что долго любили друг друга и сейчас, наверное, все еще любят, но как-то иначе, просто как друзья, а зачем друзьям жить вместе и изображать счастливую семью? Вот представь, что с тобой вечно рядом другой человек. Постоянно, вечно рядом. Словом, он испугался, что так будет всегда.

«Нет, никого не встретил, что ты, солнышко…»

– Мама тоже говорит, что у тебя нет другой женщины. Но это же неправда, да? Так не бывает, чтобы просто. Просто так, без причины, вот из-за этой ерунды, что ты наговорил, ты не оставил бы ее. Нас.

– Вас… Тебе восемнадцать, если ты не забыла. Тебя уже нельзя вот просто так взять и оставить.

– А дело не в возрасте. Кого угодно можно оставить. То есть никого нельзя оставлять.

– Ну да, она мне писала, та девушка, ну и что? Господи, да она немногим старше тебя. Это просто смешно. И совершенно не в ней дело.

– Вы целовались?

– Может быть, и целовались. Но какое это имеет…

– Пап… – Женя начинает, но вдруг становится нестерпимо жалко его. – Вы в губы целовались?

Даже странно, что хочется до такой степени быть жестокой к нему. Но лучше не продолжать – вот так, по телефону, потому что вдруг он будет плакать?.. А этого точно не вынести. Папа плакал только один раз – когда умерла его мама, но это было очень давно, Женька маленькая была, не помнит толком, но это запомнила, до сих пор страшно и неправильно. Нельзя, нельзя. И самое страшное, что он не здесь, – повесит трубку, а заплачет или нет, так никогда и не узнаешь.

– Ты звонишь, чтобы я тебя с мамой помирила? Не смогу. Я знаю, что ничего не было у тебя с этой и больше не будет. Но это как-то должно само… я не знаю. Пройти. Скоро пройдет.

– Пройдет? – И папа с такой надеждой говорит, будто Женя видит, разбирается.

– А ты маму любишь? – вот так глупо спросила, словно бы ни к чему, потому что вообще нет никакой разницы.

И теперь только ждать, долго ли он будет искать слова, – но он почему-то не ищет, отвечает сразу, будто слово было наготове, щекотало губы изнутри, рвалось наружу.

Женя молчит.

– Я не хочу, чтобы вы встречались. Вообще не хочу больше видеть тебя в нашей квартире.

– Понимаю. Но все-таки не все тебя касается. Есть наша жизнь, моя и мамина.

Она отводит трубку от уха и беззвучно кричит.

– А почему девочка – Ариадна? – спрашивает Женя потом, все-таки отец был здесь, видел, с ним разговаривали об этом. – Из-за мультфильма?

– Какого еще мультфильма? Ты что, не знаешь, кто такая Ариадна? Она…

И папа снова становится собой, и ему стыдно сейчас, что она его дочь, но не знает таких вещей. Почему-то вспомнила, как когда-то не выучила «Бородино» к уроку, получила двойку, а папа вдруг рассердился, заставил выучить полностью и сам проверял, долго сидел с ней на кухне, не отпускал спать, но не для того, чтобы оценку исправить, – а будто это и его касается, будто это и он не выучил.

«Папа?»

Кто штык точил, ворча сердито, кусая длинный ус?..

– Папа, а ты помнишь, как мы учили с тобой стихи наизусть? Ну, когда на литературе задавали?

Он тоже молчит некоторое время, может быть, тоже злится теперь на нее.

– Нет. А разве ты не сама учила? Ты же всегда такая самостоятельная была.

«Ничего-то ты не помнишь, папа. Я до десяти лет в одной кровати с мамой спала, боялась одна. И до сих пор помню момент, когда ее нужно было отпустить, потому что иначе стыдно. Большая девочка, ну куда? Но я до сих пор все помню».

9. Трактор

На первое послевоенное Рождество мама дарит ему игрушечный гусеничный трактор. Людвиг сразу же вспомнил его, удивился – его мама на то Рождество подарила, которое они впервые праздновали без Вальтера. Подарила, положила под елку, он разозлился, конечно. Не сказал ей, правда, что уже давным-давно вырос. Но сейчас обратил внимание, впрочем, что в водительской кабине в том году сидел деревянный солдат – кажется, еще из тех, что вырезал отец. Может быть, разве что этого солдата хотелось оставить, но он поборол это нелепое детское желание.

– Мам, а куда делся солдатик?

– Ты же говоришь, что взрослый, что тебе не надо?..

– Просто. Не знаю, вспомнил, что он был.

– Так папа сказал, что нужно убрать. Никаких больше солдат.

Папа вернулся мрачный, с неживым обмороженным лицом, сказал, что никаких воспоминаний больше, никаких упоминаний. Людвиг потом у папы спросил – как же так, если никаких солдат, то это значит, что никто никуда больше не уйдет, что Людвигу тоже не надо будет идти, если всё однажды повторится?.. Папа покачал головой. Папа вернулся, и вдруг настало новое Рождество. Это странно и грустно, но мама особо не обрадовалась. Просто кивнула, как будто чему-то само собой разумеющемуся, и пошла ждать Вальтера. Она ведь отцу и не объяснила толком, когда он спросил. И только за праздничным столом решились поговорить.

– Так что, где он? В Магдебурге? Когда вернется? Его же не могли мобилизовать из-за стеклышек этих в глазах?

У папы кривится лицо, когда он сам выговаривает слово.

– А Вальтер ушел. Но скоро вернется. – Мама спокойна, она поливает картофельный салат яблочным уксусом.

– Так, я не понял. А что ж он не вернулся отца встречать? Скажи ему, чтобы пришел.

– Он ушел четыре года назад, – вмешивается Людвиг, понимая, что мать не в силах этого произнести.

– Не понимаю. В каком смысле?

– Ушел и не вернулся. Папа, его нет.

Мама торопливо стала рассказывать – собрался, то есть на самом деле собрал вещи и ушел. Ждем, что вернется. Четыре года ничего не значат. Со дня на день ждем. Хотя они давно не ждали. И это было плохо, потому что папа тоже мог решить, что должен ждать его, так бы и сидели всей семьей – на каждый праздник, на каждое Рождество. Глупо, но они даже думали написать заявку на работника или работницу с востока – даже и не потому, что было много чего-то по хозяйству делать, а просто чтобы заполнить тишину, наступившую после ухода Вальтера. Тишину, хотя он сам мало говорил, смешно. Это соседи предложили, конечно, не мама, – мама как услышала, так сразу зашептала, про себя так почти, но он услышал: «Ой, а куда же мы этих работников денем, когда Вальтер вернется? Там и места за столом для них не найдется, хотя я слышала, что не все сажают их с собой за стол. А как по мне – то если человек с тобой работает, в твоем доме, то и за стол нужно вместе. Только не будет ничего такого, правда, сынок? Мы дождемся».

– Понятно, – сказал папа, глядя на картофельный салат у себя на тарелке.

И больше они никогда не говорили об этом.

* * *

– Вот мы и снова одни остались, – говорит Людвиг Сабине, когда они возвращаются домой. – Оставь пока ее комнату такой, как была.

– Почему это?

– Не знаю. Буду заходить иногда, смотреть.

Он отводит взгляд – так, словно жена все знает. И через некоторое время Сабине его жалко становится, она приносит с кухни его любимый бутерброд с маргарином и диабетическим джемом.

– Ну что ты, думаешь, что я ничего не понимаю? Что у тебя спокойная и тихая жена, которая только и знает, что домашним хозяйством заниматься? Ничего не видит и не слышит?

– Ну зачем ты так говоришь. И не думал никогда. И ты тоже слезы вытирала, когда Женья уезжала.

– Да, но у тебя глаза до сих пор мокрые. Не думай, я не дурочка, я все поняла. Поняла, что она на твою детскую любовь похожа.

– Не могу сказать, что похожа. Только иногда, когда смотрела вот так…

– Людвиг, пожалуйста. Я тебя знаю полвека почти. Ты ведь поэтому и захотел, чтобы приехала именно эта русская девочка? Ведь была еще и другая, которая…

– А я не хотел другую. Да, ты права. Хорошо. И что дальше? Я просто попросил ничего не трогать в ее комнате, неужели это так сложно? У нас довольно большой двухэтажный дом, зачем тебе ее комната? Пусть останется? Слышишь?

– Слышу.

Людвигу ее жалко становится – все ее милое лицо, безжалостно высвеченное слишком ярким светильником. Наверное, нужно было погасить несколько лампочек, но ему странно нравится смотреть на нее такую.

– Слышу. Как ты думаешь, она еще позвонит?

– Не знаю. Я бы на ее месте не стала, в конце концов, она теперь будет жить своей жизнью, учиться. Что ей до нас?

Он кивает, но на самом деле не смиряется, представляет себе, как будет звонить и писать, – ведь их переписка уже завязалась, почему бы ей не продолжиться сейчас? Правда, ему особо не о чем рассказывать – разве что о прошлом, которое никак не может закончиться.

10. Шахматы

Через несколько недель становится хуже. Женя подмечает это по молчанию, по тому, что мама часто уходит в ванную и кому-то звонит, а на вопросы так отвечает – мол, мы неприятные подробности обсуждаем, может, и не стоит тебе вникать? «Мам, – она пыталась объяснить, – да все в порядке, я вернулась, отдохнула, вовсе не хочу быть маленькой, как тогда с бабушкой было, – ведь так и не дали прийти и попрощаться, когда та лежала уже. Не хочу, чтобы и с дедом так».

– Ну хорошо, поедем вместе тогда, – выдыхает мама. – Твой отец тоже с нами.

– Зачем?..

Понимает сразу, что глупость спросила, отворачивается – одеваться нужно, если сейчас ехать. Папа ждет у подъезда, кажется, что давно. Мама на него не смотрит, но она так долго красила губы перед выходом, долго и нервно расчесывала челку у зеркала, пробуя уложить. Ведь все знают, что когда хочется непременно в этот день быть красивой, челка ни за что не ляжет. Странно, что мама не понимает, – так и вышла, раздраженная и слегка растрепанная. Видно, что много думала о том, что некрасивой перед папой покажется, а разве это так важно?

Мам, мы больного человека идем навестить, он точно не обратит внимания на это, а может быть, и на тебя саму внимания не обратит.

Женя понимает, не говорит ничего.

Они поднимаются. Вначале Женя замечает запах, еще на площадке, перед квартирой – с детства помнила, что квартиры стариков пахнут всегда странно, сладковато-мерзко, каким-то чужеродным уже и неправильным запахом. Папа потом объяснял – это тело работает плохо, это не потому, что они не следят за собой, они могут мыться, но… Просто что-то меняется, что становится навсегда другим. И когда какая-нибудь старушка садится на соседнее сиденье в электричке и появляется этот запах, Женя всегда напоминает себе, что в этом никто не виноват, что и у ее любимого дедушки теперь такой и ничем его не отмыть, даже если самым дорогим гелем для душа с ног до головы обливаться. Сейчас к этому запаху примешивается какой-то другой. Как будто кто-то готовил, хотя некому в этой квартире теперь готовить. Разве что Алевтина могла бы, но она, говорят, к нему теперь не приходит.

– Ты все еще уверена, что тебе нужно к нему? Мы бы одни справились.

Папа бодро и неестественно говорит мы, а мама вздрагивает слегка – может быть, она не хочет, чтобы были какие-то мы. Их разделило всё, всё предыдущее – а это странно сплотило сегодня, Женя видит. Он шел рядом с ней, когда поднимались по лестнице, и она не отодвинулась. И челка легла.

– Да, я хочу его увидеть.

– Может, и хорошо? – Он оборачивается к маме. – Может, Женька поможет как раз тебе суп готовить? Если он захочет в квартиру впустить, конечно.

– Почему не захочет? Когда все встречались, – когда все встречались, а тебя не было, хочет она сказать, – он нормально на меня смотрел. Даже на вопрос ответил.

– Ну он на всех нормально смотрит, а в квартиру как будто не всех пускает, нервничает. Меня вот в первый раз не пустил. Ну, когда началось.

– А потом?

– Потом привык, я же почти каждый день стал ходить.

Женя совсем не умеет готовить суп, но поможешь — это ведь ни к чему не обязывает, просто порезать лук или почистить морковь, мама скажет, что нужно делать.

– Ну что, звоним?

Мама качает головой – нет, на звонок он не откроет, я сейчас своим ключом. И мама медлит перед дверью – точно боится, боится увидеть что-то такое, что даже ей, привыкшей уже, страшным покажется. Боится зайти и увидеть, что дедушка мертвым в кресле сидит.

Почему-то Женя представляла именно это. Да, еще они просили его соседку проверять, не пахнет ли газом. Но не пахло, это какой-то другой запах. Впрочем, дедушка сам не готовит, она уже вспоминала об этом, так откуда бы взяться газу? Он к плите не подходит, даже не греет то, что привозят родители, ест просто из холодильника. Почему-то больше всего страшно именно оттого, что он ест холодные щи с застывшими пятнышками масла. Такое сложно проглотить, но дед словно бы не чувствует. А однажды он открыл какие-то рыбные консервы и съел их только через три недели. Не умер, хотя и плохо было. С тех пор родители проверяли холодильник, вынимали оттуда все опасное. Так у него осталось только то, что не портится, – белый рис, сахар. Остальное привозили, а остатки, что не съедал, выкидывали. Хорошо, что не было ботулизма, повезло. Женя читала, что такое бывает. После этого случая с консервами стало лучше, он больше не ел ничего такого, а однажды мама заметила, что кто-то почистил туалет и ванну дезинфицирующим средством.

И они заходят. Сильно пахнет грязью и туалетом. Дверь в него открыта, раскачивается от ветра. Сквозняк, она ощутила, когда они вошли. Он что же, балкон не закрыл?

– Дедушка! – Женя окликает первая. – Дедушка, мы пришли!

Никто не отвечает.

– Это ничего, – объясняет мама, – он сейчас не особо-то любит разговаривать, телефон вон не берет. Он, наверное, в спальне. Лежит.

– Как – лежит?

– Мы тебе не говорили.

– Это за две недели так стало? Настолько хуже?

– Ну в таком возрасте это быстро происходит. К сожалению.

Получается, что ей многого не говорили, давали, наверное, после поездки в себя прийти, – и что лежит, и что таблетки, которые ему назначили кардиолог и невропатолог, просто лежат разноцветным неаккуратным ворохом на табуретке, он на них не смотрит даже, а на кухне макароны заплесневели и приклеились намертво к кастрюле – кажется, их даже никто не пытался есть, а просто сварил и забыл. Вода замутилась, выкипела, испарилась. Может, это они и пахнут. Но запах даже хуже, хуже, чем мог бы исходить от них.

Не сказали, что дедушка будет лежать на застеленной кровати прямо поверх грязного и мятого покрывала и молчать. Даже в их сторону не посмотрит.

– Привет, дедушка.

Тихо говорит Женя. Но он не шевелится, не реагирует. На нем спортивные штаны, слишком сильно спущенные – хочется отвернуться, не смотреть, не видеть этой стыдной беспомощной наготы. И Женя не смотрит. Наверное, нужно сказать громче.

– Привет, дедушка!

– А. – Он слегка шевелится, но головы все еще не поворачивает. – Привет.

Он не называет ее по имени, наверное, принимает за маму. Или вообще ни за кого – просто фигура, вдруг появившаяся на пороге.

– Пап, может быть, мы поможем тебе приподняться? Посидим, поговорим.

Мама выходит вперед, чтобы заговорить с ним. Она раньше никогда не выходила вперед.

– Вот и Женя приехала, ты же помнишь Женю, пап?

Жене хочется плакать от такого вопроса, или нет – Жене хочется заплакать именно потому, что не хочется плакать, что стоит, странно замороженная, заторможенная, словно бы вообще ничего не чувствующая.

Дедушка кивает, но не смотрит – просто так кивает, чтобы отстали.

Мама молчит, потом идет в прихожую, достает из пакета баночку с супом, картофельное пюре в контейнере, бутылку кефира. Щелкает электрической зажигалкой, и вскоре из кухни доносится сладковато-мясной запах: мама теперь варит раз в несколько дней, всегда только щи или куриный с лапшой, который всегда любил дедушка. Женя помнит, что он всегда посыпал суп перцем, – нарочно стояла перечница на столе, всегда только для него, больше никто в семье ее не трогал. А ей маленькой всегда было интересно – неужели вкусно? Перец ведь совсем не сладкий, какой смысл его добавлять всюду? Наверное, только став взрослой и попав впервые в грузинский ресторан, Женя узнала, каким всегда был перец на дедушкин вкус.

Женя заходит на кухню.

Перечница все еще стоит на столе.

– А ты посыпаешь ему?

– Что?

– Ну, перцем ему суп посыпаешь? Он же любил.

– А, да… Но сейчас ему нельзя острое, Жень.

– Почему?

– Не знаю. Не стоит. Я так думаю. Болеет человек. Когда болеешь, нельзя острое.

И вот только теперь становится по-настоящему грустно. Ведь он долго болеть будет. И что же, ему теперь все время без перца жить, только смотреть? И вроде ерунда, неважное, незначительное. Но он любил так, почему сейчас получается, что нельзя? Может быть, это только ему и осталось.

Она замечает пустую бутылку возле батареи.

– Мам, а это – можно?

Мама наклоняется, рассматривает бутылку, не трогая, пожимает плечами – не знает, откуда появилась, никто не привозил.

– Значит, он все-таки выходит из квартиры?

– Получается, что так. Сейчас спрошу.

И мама отчетливо и медленно повторяет ему: «Пап, кто тебе водку купил? Тебе нельзя водку. Совсем».

Но говорит она не так уверенно, как про перец.

– Кто, да никто. Сам сходил, – вдруг произносит дед.

Мама вздрагивает, потом смеется облегченно:

– Пап, так, значит, ты все-таки иногда выходишь? И гулять тоже?

На это отмалчивается.

– Мы будем приезжать к тебе по очереди, – утешающе говорит мама, – и гулять ходить вместе можем, если захочешь.

– Я тоже буду приезжать, – говорит Женя, стараясь разглядеть глаза дедушки.

Он поворачивается, когда она это говорит, кажется, только теперь узнавая. Или не узнавая. Нужно что-то сказать такое, чтобы узнал.

«Если я не могу быть ни для кого Розмари, буду Женькой, просто Женькой, какой помнит – помнит ли»

– Милая, он тяжелый, его же иногда и поднять надо. Мы поэтому с папой и вдвоем…

– Но иногда ты и одна, – перебивает она, – а ты тоже не очень сильная женщина, прямо скажем. Мы с тобой вообще одинаковые.

– Да где же одинаковые, дочь? Во мне по меньшей мере шестьдесят килограммов, а в тебе? Сорок пять, сколько? Хоть ты и говоришь, что поправилась, но вижу, что неправда.

– Ну это не так важно. Если ты можешь, то и я смогу.

Папа заходит в спальню, говорит, мол, нашел еще одну бутылку водки и вылил в раковину. Мама едва заметно кивает, а Женя вспоминает, как его, папины, бутылки мама в свое время выливала в раковину. А один раз даже просто на пол, а потом ковер еще долго неприятно пах.

– Ну что вы придумали, – шепотом говорит папа, – я сам его подниму, если будет нужно, но сейчас-то он вполне встает, правда, дедушка?

Дед кивает. И на самом деле встает, только медленно, подтягивает спортивные штаны.

Когда Жене было пять или шесть, дедушка учил ее играть в шахматы. Шахматы стояли на книжной полке, большие, холодные, черные, запыленные – не деревянные, приятные, а жесткие пластиковые, отчего-то казавшиеся более твердыми, чем обычное дерево. Наверное, дедушка и сам не знал до конца правил игры, только перечислил сперва фигуры – ладья, офицер, конь, король, ферзь. Женя только недавно узнала, что нет «офицеров», есть слоны. Да и ферзя дедушка долго называл королевой. Кони ходят буквой Г. Только это и запомнила с тех занятий, только ведь весело было. Теперь стыдно, что из-за этого дедушку любила больше, чем бабушку, – она-то все время ругалась, что Женя одета не так или слишком холодно, что суп не ест, вообще говорила об обычном, а с дедушкой – и рисовать, и шахматы, и гулять на строительных площадках, и проволоку собирать, и голубиный помет в карманы, и играть в морской бой на вырванных листочках в клеточку, и первый «Сникерс», и «Барби» в розовой коробке, в которой еще несколько нарядов для нее, и маленький пластиковый фен, и зеркальце, в которое ничего не видно, и расческа, и…

– Мам, тут раньше были шахматы. Не знаешь, сохранились?

– Наверное, сохранились. Никто не трогал. А зачем тебе, хочешь забрать?

– Нет. Просто посмотреть.

Но Женя уже и сама замечает – лежат на книжной полке, будто никаких десяти лет не проходило. И она открывает. Не хватает нескольких фигур – черного ферзя, белой ладьи, пары пешек. Но это не так важно, она уже давно научилась, что фигуру может заменить что угодно: колпачок от зубной пасты, крышка от бутылки. Она вспоминает.

– Ты, наверное, уже никаких правил не помнишь, – говорит папа, – я вот только помню, что кони…

– Да, конечно.

И она дальше смотрит. Может быть, можно что-то об этом почитать, как-то узнать? Может быть, дедушка ждет, что с ним о чем-то другом заговорят – не о супе, не о постели, а хотя бы о чем-то приятном в прошлом. Женя даже нарочно расспрашивает папу о дедушкиной профессии – как-то не задумывалась никогда, а он словно бы всегда был на пенсии. Помнит только, как работал в местном ЖЭКе, лампочки в подъездах менял и щитки ремонтировал, но она никогда не думала, что была у него и какая-то жизнь до, молодость, любовь, дом в другом месте, где-то на севере, а еще его собственная поездка в Германию, о которой не любил рассказывать. Впрочем, никто не говорил, что они съездили в Германию, а говорили – угнали, угнали на работу. Оказывается, дед работал на заводе электриком, так жизнь и прошла.

– Он счастлив был?

– Это сложно сказать, – говорит папа, – наверное, да, у него ведь была жизнь и семья. О чем я, семья и сейчас есть.

– А ты имеешь в виду только нас – или эту, Алевтину? – вдруг вмешивается мама, и так у нее это отчаянно звучит, что Жене хочется выйти из комнаты.

– Нет, ты что, я совершенно не имел ее в виду, даже не запомнил, как зовут, если честно… Он же когда ее с нами познакомил – через несколько месяцев после смерти твоей мамы, так же нехорошо? Как она бы могла так быстро стать частью его семьи? С другой стороны, она ему столько помогала потом, помнишь? К стоматологу водила, он же боялся…

«А почему нехорошо? – вдруг думает Женька, отворачиваясь к окну, чтобы никто не подумал, что она подслушивает, как-то влезает в их жизнь. – Бабушка ведь уже умерла, какая разница, сколько месяцев назад это произошло? Она исчезла из его жизни, он имел полное право привести в нее еще кого-нибудь. Ну правда. Ведь тогда у него никого не было». Она оканчивала одиннадцатый класс, вообще ни на что внимания не обращала. Родители были в самой болезненной стадии развода. Вот и появилась Алевтина, расселась на его кухне – хрупкая, юркая, маленькая, с рыжеватым каре. Все в спортивном ходила, точно бывшая учительница физкультуры, хотя Женя не знала толком, кем она работала раньше. Когда думаешь про стариков, все время приходится прилагать усилие, чтобы напомнить себе, что они раньше другими были. Кем она была раньше, кем работала? Женя старается вспомнить, как будто от этого важное зависит. Кажется, массажисткой или медсестрой. Что-то такое.

– Один вопрос только – вот где сейчас эта Алевтина? Разве она не должна быть с ним? И не к стоматологу, а вот сейчас? Разве не должен обязательно человек быть рядом, когда плохо? – И мама смотрит в папины глаза, а он свои отводит.

* * *

Дома она находит сборничек «Шахматы для начинающих», рассматривает черно-белые схемы и картинки.

– Мам, ну что, съезжу к нему?

Это на следующий день после той их, общей поездки. Мама сомневается.

– Ты сможешь его с ложки покормить, если надо будет? Пока-то он сам ест, но мало ли что. Хотя, наверное, если такое будет, мы с папой сами…

И она тоже вздрагивает снова от этого прозвучавшего мы. Они что, так и будут притворяться теперь? Ничего нет, ничего не связывает, только вот эти визиты в дом, пропахший лекарствами, неживым электричеством.

– Конечно, смогу, я же не совсем неумеха. Смогу.

Женя будет представлять своего ребенка, которого пока нет – и никто не знает, будет ли. Ей не хочется думать, что не будет. Женя приезжает со сборником, чтобы подглядывать, если что-то забудет. Дед лежит всё. Свет не пробивается в окна, всё серой пеленой заволокло, но это такое неяркое, привычное время, никогда солнца не бывает. Невдалеке шумит железная дорога – дед в самом Раменском живет, но тоже недалеко от платформы.

– Привет! Сегодня у нас молочная лапша. Ты любишь такую?

Она раздевается и вдруг обращает внимание, что в квартире как будто бы все лампочки горят – и в люстре в зале, и на кухне, и над плитой, и все-все лампы и торшеры будто бы разом загорелись. Кажется, что в прошлый раз в люстре не было как минимум нескольких лампочек – она запомнила, потому что попыталась включить, когда смеркаться стало, а зажглась только половина.

– А что это ты днем с огнем? – Она старается, чтобы это прозвучало жизнерадостно, пытается использовать словечки из лексикона взрослых.

«Днем с огнем» – так мама говорила, когда кто-нибудь в ванной свет забывал выключать, Женя еще удивлялась – это же свет, а не огонь, почему называется так? Но смирилась тогда, а сейчас вспомнила.

Он пожимает плечами.

– Так светлее? Но можно, я хотя бы что-нибудь выключу? А то глаза заболят.

Но когда она тянется к выключателю, он качает головой, встает даже, делает по направлению к ней несколько дрожащих шагов, ловит за руку.

– Нельзя? Ну хорошо, я не буду, пусть, все так оставлю, ты только не волнуйся. Будешь лапшу?

– А, ну пусть лапша, – с трудом выговаривает дед.

– Так любишь? А я не любила. Вообще никогда не понимала, зачем макароны делать с молоком.

И дедушка сам ест молочную лапшу, только изредка роняет несколько капелек разбавленного горячего молока на стол – аккуратно получается, даже у здорового не всегда так выходит. Женя успевает обрадоваться – стало лучше, все не так безнадежно, как показалось вначале.

– Сейчас я помою посуду, и мы сыграем в шахматы, хорошо?

Но дедушка качает головой и ложится прямо на стол – опускает голову на сложенные руки.

– Все хорошо? Голова кружится?

Он слегка кивает, вздрагивая всем телом. Жене страшно. Непривычно долго, словно во сне, когда пальцы не слушаются и не вспоминаются цифры, ищет мамин номер телефона.

– Мам? Да, срочно! У дедушки кружится голова. Не может встать…

Тихо, как будто сквозь вату – журчание? – она что, посуду моет? – мамин голос:

– Ну Жень, ну ты чего… Ты ведь сама хотела побыть с ним. Чего ты сейчас от меня хочешь?

Мама странно холодно говорит, отстраненно, сразу же хочется выкрикнуть – ты что, там не одна? Но Женя запрещает себе.

– Не знаю, ничего… Мам, я не знаю, что делать. Вызвать скорую? Они приедут вообще?

– Вызывай. Жень, правда, я сама не знаю. Он часто жалуется на головокружение, но, может быть, сейчас…

И Женя звонит в скорую, описывает все, но когда называет возраст – мужчина, семьдесят пять лет, – диспетчер выдыхает, вбивает что-то в компьютер. Говорят, что к старикам едут медленнее.

– Дедушка, ты меня слышишь?

Он не отвечает, не шевелится. Хочется потрясти за плечо, расшевелить как-то – но что, если хуже станет, может быть, ему просто надо поспать? Женя думала, что старики спят мало, – вечно старушки по улицам ходят, могут в шесть утра уже на скамеечку выйти, да и в больницу они всегда рано утром приходят, занимают очереди, стоят у ворот.

Но дед отчего-то спит.

«ну что вызвала?»

Приходит сообщение от мамы.

Но скорая приезжает довольно быстро, минут через пятнадцать. Она, как может, объясняет все фельдшеру.

– Инфаркта, инсульта нет, – скоро они говорят, – просто угасает тихонечко, это нормально. А спит он от таблеток, вы видели, что ему прописали?

– Я думала, он не пьет эти таблетки.

– Что-то, видимо, пьет. Вон, смотрю, ему галоперидол выписывали. И еще много всего. Может, и от него.

– Вы его не заберете?

– А зачем забирать? – Фельдшер пожимает плечами. – В больнице ему лучше не станет. Острой психотической симптоматики я не вижу. Мышей не ловил? Тараканов? Нет, ну вот видите. Давно деменцию диагностировали?

– Да я, честно говоря, даже не знаю… родители не рассказывали, я не знала, что все так плохо.

– Да что плохого? Вон он у вас чистый, опрятный, в квартире не пахнет. Чего вам еще? Так и будет.

Женя понимает, почему не по себе, – он же с ней сейчас как со взрослой разговаривает, как будто это она за него отвечает теперь. Женя вспоминает, как дед ей первый «Марс» купил, – было невероятно вкусно, а потом вкусы всех этих батончиков разом испортились, как будто убрали секретный ингредиент, известный только тем, кто гуляет с внучками в рощах, качает их на скрипучих качелях, медленно идет по осенней тропинке, когда ты бежишь впереди.

– И что, совсем ничего нельзя сделать?

– Ну вам же наверняка в поликлинике сказали. Лечить. Любить. Как за младенцем ходить… Ну вы знаете.

Вдруг странно чувствует, что фельдшер предполагает, что она знает, как это – за младенцем ходить. Мне восемнадцать лет, она хочет сказать, я вообще первый раз пришла сюда.

– Пытаемся.

– Понятно. Ну терпения вам, что тут скажешь. И это… – Фельдшер вдруг щурится, замечает. – Что это у вас столько света тут? Давайте выключим, пусть отдыхает.

И фельдшер щелкает выключателем – и как будто так темно сразу же становится, так страшно и безлюдно. Они уедут, а ей оставаться, она же сама решила, что будет взрослой, что через все это пройдет. Они собираются, складывают тонометр, выходят. Дедушкин кот выходит из большой комнаты, трется о ноги. «О, ты. Еще и ты. Сейчас покормлю, хороший. Сейчас». Раньше этот белый кот злой был, никого не подпускал к себе. Впрочем, Женя замечает, что корм в миске кота есть, вода – тоже. «Кто же тебе налил, а? Неужели дедушка справился? Больше некому, а корм свежий совсем. Но только дед вряд ли про кота помнил, он на этих таблетках не очень-то и себя помнит».

И еще. Она заметила не сразу, но сейчас снова приоткрывает холодильник – там все аккуратно, а кефир, который обычно открытым оставался и закис, кто-то выбросил. Может быть, ему иногда на самом деле становится лучше. Может быть.

– Ну, чего ты? – она ласково говорит коту, этому доброму коту. – Не бойся, он сейчас проснется.

Но какая тут может быть уверенность – может, и не проснется, до ночи так просидит. Она решает выйти на балкон, подышать воздухом, успокоиться. Смешно это, но выйти не получается. И не потому, что не поворачивается ручка, это бы она точно смогла сделать. А просто такое чувство, что кто-то держит с той стороны, не дает открыть.

Но все будет хорошо. Через полчаса дед шевелится, поднимает голову.

– Я что, спал? – Он пытается размять плечи, поводит руками. – Эх, гады-коммуняки, вот ведь оно как бывает…

Женя часто слышала его эту присказку, даже не задумывалась, что значит.

– Да, задремал. Ничего страшного.

– Тут кто-то был? Приходил?

Он и не заметил, как ему измеряли давление, забыл, что укладывали на диван и снимали кардиограмму. И что проснулся на диване, не за столом.

– Да, врач заходил, тихонечко тебя послушал и ушел. Так тихо, что ты даже не проснулся.

– А была… – Он оглядывается, ищет глазами кого-то.

Она сразу понимает, что он про Алевтину. Но у нее даже номера ее нет, и потом – разве можно звонить человеку, который не хочет быть сейчас здесь, в этой квартире?

– Давай мы с тобой суп доедим? – решается, переводит разговор.

У деда потухшие глаза.

– Давай.

Они идут на кухню – медленно, вдвоем, она его под локоть поддерживает. Про свет он ничего уже не говорит, может быть, не замечает. Или зрение меняется после сна, что уже ничего яркого не хочется.

«Я бы ей позвонила. Правда. Мне совершенно не стыдно и не страшно ей звонить, это совершенно в порядке вещей».

Суп почти остыл, но дед, кажется, этого не замечает – цедит ложку за ложкой, тихонечко, почти неслышно. На секунду ей страшно, что он вспомнит про перец, но он не вспоминает. Может быть, это и хороший знак, что он помнит, что молочный суп никто с перцем не ест. Он ни о чем больше не вспоминает, хотя иногда кажется, что вспыхивает, в глазах что-то зажигается. Да и сейчас, когда кот запрыгивает на тумбочку или подлокотник кресла, – словно бы тень улыбки можно заметить, если вовремя повернуться к нему, если смотреть в это время не на кота.

Мама звонит, не спрашивает. И Женя все понимает – наверняка мама уже много раз вызывала врачей, и они всегда уезжали. А что они сделают?.. Тогда она сама пытается рассказать – мол, никаких опасных симптомов нет, только поддерживать, делать то, что они делали до этого.

– Еще спросили, – с нервным смешком, – мол, не ловит ли он мышей. Смешно, правда? Он же не…

– Он ловит, Жень. Ну не ловит, ладно, – слышит.

– Серьезно? Я не видела. И им сказала, что…

– Да какая разница? У него что ни день – то новая песня. Привыкнешь.

Я не хочу привыкать янехочупривыкать янемогуктакомупривыкнуть.

– А вы как, хорошо? Я скоро домой поеду, уложу только его.

– Хорошо. Кота не забыла покормить?

– Нет. Ты знаешь, у него было…

– Ну и хорошо. Я запеканку сделала. Может быть, и деду было можно, да я не успела… Завтра отвезу. Спроси у него.

«Ты любишь запеканку? Ты любил запеканку? Ты любил перец? Ты любил кота? Ты любил бабушку? Ты любишь Алевтину?»

Столько всего спросить хочется, не запомнишь. А все равно самое важное как будто бы и не спросишь.

– Дедушка, ты любишь шахматы? Помнишь ли?

– Помню, – вдруг говорит он.

Она прощается с ним, сама. Потом понимает, что обычно они всегда проверяют, что кот как-нибудь случайно не выскочил из квартиры, – наверное, каждый, у кого есть домашнее животное, очень пристально за этим следит. Она не проверила, остался ли Мелок в квартире. «Ну и что, – утешает она себя, – наверняка он там, куда ему деться? Я просто не обратила внимания, поглощена дедушкой, что понятно. А с котом все и так хорошо».

И когда Женя уже выходит из подъезда, ей вдруг хочется поднять голову и посмотреть на балкон дедушкиной квартиры – раньше, когда бабушка была жива, кто-нибудь из них часто выходил вот так провожать, махал рукой с балкона.

Она поднимает голову – там и верно кто-то стоит на балконе, но только это не дед. На нем совершенно другая рубашка, какой у деда никогда не было. Она щурится – и да, уже знает, на кого похож этот человек, она уже разговаривала с ним однажды.

* * *

– Мам, давай я сама отвезу запеканку, – вдруг говорит Женя. – Видишь же – у меня хорошо получается.

– Точно? – Мама подозрительно смотрит. – Что получается?

– Не знаю, ну… разговаривать с ним.

– Он же почти не разговаривает.

– Как это… Со мной – да, немного.

Мама молчит недолго, будто бы ревниво – как это, говорит с тобой, а больше ни с кем?

Но отрезает половинку запеканки, кладет в контейнер.

– Странно это все равно, – напоследок добавляет, – а то мы бы сами съездили…

– Если ты хочешь увидеться с папой, можно другой повод придумать.

Резко. Резко выходит.

У мамы намокают уголки глаз, она смахивает слезы рукой.

– Что думаешь – что я – простила…

– Ничего я не думаю, прости, мам. Ничего.

– А что я должна делать? – она почти кричит. – Что, мне нужно было вычеркнуть его из жизни, в мои пятьдесят ходить на свидания, терпеть, как они разговаривают, как они пахнут, как они смотрят?

– Да я не знаю, почему ты спрашиваешь? Все же без меня было, вы все устроили, когда я была в Германии. Я вообще не понимаю, как такое могло произойти. Где папа вообще живет теперь? Он что, квартиру снимает?

– Да, снимает комнату где-то, я была…

Она замолкает, понимая, что не то.

– Ах, ясно. А я тут как дура с вами, да?..

Мама совсем плачет, надо прекратить, но Женя теперь только одним способом может – скрыться, запереться в комнате, но нельзя.

– Даже деду можно быть с Алевтиной. Даже ему никто ничего не говорил, а только радовались, что он к жизни возвращается, на себя похож снова. Что он не сидит с бутылкой на этой даче своей вонючей, а чуть ли не на лыжах стал кататься, вот как она его к хорошему приучила. А мне ничего, мне совершенно ничего нельзя. Так ты думаешь. Даже увидеться с мужчиной, который, кстати сказать, твой отец.

– Да что же вы всё о себе!.. Ни обо мне, вам вообще про меня не интересно! Но даже не в этом дело. Дед, может быть, умирает. А вы…

Но мама, кажется, не верит, что он умирает, не хочет об этом.

* * *

На следующий день она приезжает с творожной запеканкой с изюмом. Мама специально изюма побольше добавила – но никто не знает, любит ли он так. Но дедушка не ест сначала, пристально смотрит. Но Женя замечает, что посуда вымыта – и очень аккуратно, старательно, до блеска. И разложена на полотенце, словно бы для того, чтобы пришедшие увидели, что она вымыта и лежит. И она понимает, что дед совершенно точно бы не смог так.

– Ты плакала, – вдруг говорит дедушка, – почему?

Они сидят в большой комнате, в зале, как всегда говорила бабушка, а для Жени зал – непременно зал, не зала, – место с высокими потолками, место, где можно танцевать. Только она и в этой зале под магнитофон танцевала, помнит еще. Дедушка уже нет, конечно.

– Не беспокойся, дедушка, – она с трудом говорит, с трудом находится, – все уже хорошо.

Хорошо?..

Она плачет, и он видит. Она ведь никому не говорила. Маме пыталась, но не нашла нужных слов. Папа слишком расстроен всем, что произошло, ему нельзя такое слушать. Что же, неужели им про девочку рассказывать, про коралловые бусы?

– Расскажи, – вдруг просит он. Так мило и спокойно, будто бы вправду отвечая на слова, на слезы.

В ней словно что-то прорывается, что-то темное, холодное, липкое. И тогда она рассказывает. Что ничего особенно не произошло, только было очень-очень страшно. Как вдруг послышался ужасный грохот, а в лицо посыпался мусор. Как потеряла из вида Сабину, а потом и Людвига. Как подумала, что так и останется, наверное, лежать на этой страшной и холодной площади, пока кто-нибудь не найдет, что нет сил выбраться, нет сил просто шаг сделать. Как кетчуп растекался по асфальту.

Бусы рассыпались по асфальту.

А девочка, где девочка? Почему у нее такое белое лицо, почему у нее такие белые, слипшиеся и грязные волосы? Милосердная память истончилась, забыла, ничего больше не осталось. Только про себя.

Вкус крови во рту. Кажется, она от ужаса прикусила язык – но не потому, что взрыва испугалась, а именно из-за девочки. Хорошо, хорошо, можно сейчас признаться себе и дедушке, что на какую-то секунду себя на этом асфальте увидела. Ну и что? Сейчас-то живая. Можно проткнуть себе руку иголкой и ощутить – живая. Кровь течет, все хорошо.

– Бусы? – вдруг говорит дед, словно бы просыпаясь. – Какие бусы?

«Не все равно ли какие? Разве как-то поможет тебе, если я подробно их опишу?»

– Простые, красные. Коралловые, кажется.

– Коралловые?

Он с трудом выговаривает слово, потом вдруг бросается в спальню – странно, но Жене кажется, что он почти не хромает.

Дед переворачивает там все вверх дном – Женя слышит. Он роется в шкафах, открывает картонные коробки, рвет на части. Она бежит за ним.

– Дедушка, ты чего? Ты зачем?

– Коралловые бусы, – он бормочет, – я знаю, как выглядят коралловые бусы.

– Конечно, ты знаешь, я не сомневаюсь! Но давай я помогу тебе найти то, что ты ищешь, мы же никогда в жизни не успеем это прибрать?..

Он качает головой. Он выбрасывает из шкафа старые бабушкины платья – некоторые даже в целлофановых пакетах раньше висели, но сейчас Женя замечает, что практически ничего не осталось. Она понимает, что он ищет.

– Стой, стой. Я поняла. Ты что-то бабушкино хочешь найти и мне показать, да? Но ты ведь помнишь, что мама после смерти почти все соседкам раздала? Платья, кофты, плащи хорошие? Еще целыми пакетами отдавала, а они приходили, плакали и благодарили? Ты помнишь?

Он качает головой.

На полу уже груда одежды вперемешку, море каких-то тряпок. Скоро летят и книги.

Женя лихорадочно думает, ищет, как его остановить.

– Слушай, ну вот к тебе в гости Алевтина твоя скоро придет – и что же, она беспорядок такой застанет? А?

Он на секунду останавливается, когда слышит имя.

– Где? – восклицает. – Да где же?

– Скажи мне что. Правда, скажи.

– Да бусы!

И так живо у него получается, так по-настоящему. И тогда Женя вспоминает. У бабушки ведь тоже были коралловые бусы, кажется, подарок деда к какому-то случаю, к какому-то юбилею. Они лежали в черной шкатулочке с жостовской росписью, но кто знает, где теперь эта шкатулка? И они не найдут никогда, только расстроятся. Наверняка ее в первую очередь отдали подруге или соседке, самой близкой, самой первой, которой обычно и достаются драгоценности.

– Слушай, а я придумала. У меня ведь кое-что есть, чтобы ты посмотрел. Сейчас, сейчас.

Женя ту бусину, что подобрала тогда, не потеряла и не выбросила. Конечно, не могла бы выбросить. Положила в кошелек, а если сейчас показать деду – вдруг упокоится? И она ищет.

Вот. Вот.

Женя влетает в спальню, обрадованная. На ладони у нее – маленькая красная бусинка, похожее на пятнышко крови.

– Смотри, ну вот она, правда, маленькая, но совершенно точно такая же. Не ищи больше, пожалуйста.

Дед замирает, не ищет, протягивает руку – и Женя осторожно кладет бусинку на сухую темную ладонь, где она становится ягодкой, яблочком в ветвях папиллярных узоров, глубоких, словно бы проточенных водой или ветром.

– Ну вот, теперь все хорошо? Не хочу дальше рассказывать, – говорит она, – а пойдем лучше запеканку есть? Она у мамы вкусная получилась.

– Нет, а что потом? – допытывается, как ребенок, как будто книжку на интересной странице закрыли.

– Я не хочу… – начинает, но скоро понимает, что все уже рассказала.

– Потом куда ты пошла? – продолжает дедушка, больше не хочет ничего про запеканку слышать.

– Не все ли равно? Я даже не помню толком, как в больницу везли.

Она запоздало понимает, что он может разнервничаться, расстроиться – зачем это вообще нужно было делать?

Мама звонит, просит проконтролировать, чтобы дед таблетки выпил, она спрашивает: «Выпил ведь, все хорошо?» Он кивает. И вдруг она вспоминает кое-что важное:

– Слушай, а вчера, когда я заходила… Кто-то к тебе приходил? Ну, сосед, да? Ему какой-то инструмент нужен был?

Он качает головой. Какой сосед, какой инструмент? Все знают, что дед в таком состоянии, не ходит никто.

– Но подожди, я ведь видела? – продолжает допытываться она, но он упрямится, не разговаривает больше до конца дня, как будто снова разучился. Ладно, пусть.

Женя прибирается в спальне, чтобы пришедшая Алевтина в самом деле не испугалась бардака, хотя вряд ли эта женщина может испугаться таких простых вещей. Говорят, она к нему и раньше приходила с уборкой помогать. Но сейчас, когда молодые родственники все снова съехались, это вроде как и стыдно.

Это же ничего, что рассказала. Он же все равно не понял ничего, может быть, и не испугался так сильно, не принял близко к сердцу. Она моет контейнер из-под запеканки в раковине, думает, что и не хочется даже к маме возвращаться, а лучше бы остаться здесь, с больным старым человеком. Может быть, потому что он не спросит, а где твой отец, почему он не приехал?

Может быть, после утреннего разговора с мамой он не приедет никогда, она бы на ее месте точно так сделала. От злости.

«Ты не любишь папу?» – можно было бы спросить, но совершенно не в этом дело.

Дед не плачет, хотя ему и плохо. И на рассказе не заплакал. Значит, и не почувствовал ничего.

А когда Женя уходит из квартиры, вспоминает, что так и оставила ему бусинку. И ладно, пусть, может быть, она его обрадует как-то, будет памятью о том, другом ожерелье. А кота нет нигде, она снова его не видела. Может быть, он спал где-нибудь на стуле, а она и не заметила. Наверняка так и есть.

11. Меня зовут

Меня зовут…

Я отлично помню, как меня зовут. Красная бусинка светится на ладони, мне она что-то напоминает, что-то из-за нее болит. Что? Так трудно. Так трудно вспоминать, будто сквозь воду смотришь, а она холодная и грязная, густая, не река – болото. Страшная сцена из далекого фильма – светловолосая девочка тонет в болоте, оно сходится над ней и замирает. Не помню названия фильма. Может, и не было его, а это кто-то на самом деле. Когда наши части отступали, в каком это было городе?

В моем городе.

Город называется.

Меня зовут.

Выходя из дома, имейте при себе удостоверение личности, ваш адрес и контакты доверенных лиц для экстренной связи

Это такую книжку дали, такую памятку. Мол, смотри на нее, если что-нибудь забудешь. А если я забуду посмотреть на нее?

Мою дочку зовут Ирина.

Мою дочку зовут…

Моего зятя зовут…

Мою жену зовут…

Мою жену звали…

Да, кажется, так, ее звали.

Мою внучку зовут Женя, это я точно помню. Мы с ней играли в шахматы, она хорошо запоминала. Сейчас моя внучка выросла, а мы перестали играть в шахматы.

Черные или белые, выбирай. Считалось, что лучше черными.

Когда я стал забывать, какой цвет ходит первым, задумался. Не по-настоящему задумался, а так, краем. Когда это началось, давно? И когда понял, что больше не могу вспомнить цвет, стал выбрасывать таблетки в мусорное ведро. Через два дня уже легче с постели стал вставать, через неделю в голове снова стало легко, хотя и суетно. Мысли-рыбки проплывают, их тяжело ловить. Вот про нее, например. Про внучку. Хоть бы она в мусорное ведро не заглядывала подольше, потому что там эти, как их, блистеры, что-то обязательно скажет, расстроится.

Посоветуйтесь со знакомыми вам людьми о том, чем они могут вам помочь.

Моя внучка приехала из Германии, как мне поехать в Германию и найти там одного человека? Двух людей. Я не знаю, у кого спросить. У кого спрашивать.

У него нет записанных контактов в телефоне, только номера. Он учил номера родных, сейчас забыл, конечно. Но есть выписанные на листочке – это еще жена выписывала, так и желтеет листочек возле домашнего телефона после ее смерти. Он не решился снять, вначале – не решился, а потом как-то забылось, привыкли глаза. И вот теперь он отдирает этот листочек, рассматривает, читает номера и имена, вспоминая, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.

Александра

Алевтина / почему-то надписано сверху, над Александрой, его неровным и крупным почерком

Кто такая Александра?

Кто такая Алевтина?

Надя поликлиника

Миша работа

И дальше, и другие имена.

Алевтина.

Он не помнит, кто такая Алевтина, но решает позвонить ей. Он не хочет звонить Александре, что-то видит в этом неправильное – или складываются осколки памяти так, что Алевтина поможет лучше.

– Здравствуй, Алевтина? – Он не дожидается ответа.

– Да, да, – она говорит, – кто это?

– Это… – он сообщает, он сомневается.

– Кто?..

Он даже не знает, знакомы ли они. Но только ведь на этой бумажке не может появиться незнакомец, незнакомка, он знал ее.

– О, простите! – вдруг частит женщина, у нее неестественные интонации. – Я и не узнала сразу, у вас какой-то голос… не простыли, ничего?

– Нет, я… я здоров.

– И хорошо, что здоровы, а то сейчас, знаете, и летом все простужаются, вот у Евы и в мае половина класса в соплях ходила. Как же хорошо, что вы позвонили. Долго же вас не было.

И молчит, не знает, что дальше.

– Я вот что хотел спросить… – он начинает. – Что, если мне нужно в Германию?

– В Германию?

Да, да. Ну что же ты переспрашиваешь.

– Ты что, едешь в Германию?

Она почему-то резко переходит на ты, он не понимает, решает не обращать внимания.

– Я ведь о чем спрашиваю – я пока не еду, нет… Как попасть?

Алевтина молчит, теряется.

– Не знаю, я… я ж никогда не была за границей, но вот в классе у Евы некоторые ездят, пусть и не в Германию… Так у них у всех загранпаспорта. У тебя есть такой? Нет? Нет у тебя никакого загранпаспорта. Надо же, собрался ехать. Ничего себе. И говорит вот так, сообщает.

– А кто такая Ева?

Единственное, что интересует.

– Ева? Ага, опять делаешь вид, что не помнишь… Ева – это моя внучка, я тебе сто раз говорила, а все не хочешь запомнить. Слушай, приходи в себя уже? Хватит кривляться-то, надоело. Уж до такой-то степени ты не мог заболеть. И так быстро.

– Что – быстро?

– Ополоумел быстро, вот что. Притворяешься, чтобы я не приезжала больше, да? Родственники разного против меня наговорили? Ну ничего, я понимаю. Пусть будет так. В конце концов, кто я тебе? Чужая, старая женщина. Зачем звонить и сообщать что-то о себе? Ведь тебе до меня нет никакого дела.

И такое раздражение в ее голосе звучит, будто она ему жена. Но она не жена совершенно точно, у него была другая жена. Он даже помнит запах – почему-то неприятный, будто все приятные запахи за последний год стерлись из памяти.

Загранпаспорт. Надо его сделать. Надо его придумать.

И он вешает трубку, от неожиданности больше. Получается, что он, сам того не зная, кому-то родному позвонил, кому-то близкому, которому нужно было позвонить раньше? Но ее голос ни с чем не связан, это просто чужой женский голос, даже и не совсем старушечий.

Почему здесь написан ее телефон? Почему его почерком? Может быть, они родственники, да, точно, родственники, иначе бы она не разговаривала таким тоном. Она его сестра. Он мог бы даже сказать ей, да, вот что он мог бы сказать ей в свое оправдание: «Сестренка, у тебя-то с памятью не лучше, я помню, что ты везде теряешь очки, ищешь по всей квартире».

Он берет свой российский паспорт и синей шариковой ручкой пишет на обложке:

ЗАГАРАНПАСПОРТ

Или как нужно было написать – заграничный паспорт?

Пишется долго, трудно, тяжело.

И что-то не так в этой надписи, он перечитывает медленно.

загаранпаспорт

Он напрягается, думает – и зачеркивает эту лишнюю а.

Получается некрасиво, страшно некрасиво, но правильно. Может быть, нужно написать что-то еще? И вдруг он понимает, что если это заграничный паспорт, то и буквы заодно должны быть иностранные, английские – вот теперь важно вспомнить, теперь важно как-то вспомнить правильно.

ZAGRANI – а дальше не получается, дальше у него не выходит отчего-то никаких букв, как вообще можно написать по-иностранному такое длинное русское слово?

Звонит телефон, он вначале даже внимания не обращает – там же только номер высвечивается. Может быть, Алевтина передумала? Может быть, она сейчас расскажет, как изготовить этот заграничный паспорт. И он берет трубку, а там встревоженный голос.

– Пап, ты чего не отвечаешь? Все в порядке?

Дочка тяжело дышит в трубку, как будто бы плакала.

– Да, все хорошо, я в Германию еду, – говорит он.

Она плачет еще громче.

– Пап, ну что такое… В какую Германию, ты чего? Я приеду, хочешь, я приеду? Она что, тебе про Германию что-то рассказала? Брось, брось. Рассказала, взволновала тебя?

– Нет. – Он знает, он хитро отвечает. – Кто?

– Я приеду сейчас.

«Нет, – хочет сказать он, – меня все равно не будет дома, я буду в Германии». И кладет трубку, чтобы больше не заподозрили ни в чем. Теперь можно, теперь он свободен, но что-то не так, он что-то важное забыл.

Алевтина. Ах да, Алевтина. Нужно все же объяснить, узнать, кто она такая. И попрощаться, раз уж ее телефон написан первым на этой бумажке на стене.

Она быстро берет трубку, будто бы ждала у телефона.

– О, опять ты? Перестал смеяться надо мной наконец?

– Я не знаю, сестренка, – произносит он, как научился, – но…

– Какая еще сестренка? – злится она. – Когда тебе уже надоест, а? Сам сказал – убирайся, теперь звонишь, смеешься еще.

– Я не говорил…

Начинает он. А может, и вправду говорил. Наверняка уже не сказать.

– Может, и говорил что-то. Ты извини. У меня Мелок куда-то пропал.

– Да твой Мелок умер, еще когда твоя жена жива была. Не так твоего нынешнего кота зовут.

– А как?

– Не помню. Снежок, как-то. Тоже белый, до чего-то другого не догадался.

– Не Снежок, я точно помню. Он тоже Мелок.

– Ладно, пускай опять Мелок, отстань от меня только. Да езжай себе, что я тебя отговариваю? Езжай. Езжай и отстань от меня уже.

– Я не приставал…

– Не приставал? Так вот что я тебе скажу, раз ты так – раз ты так безобразно и отвратительно себя ведешь, притворяешься, чтобы только меня не видеть. Ты думаешь, почему я никогда не звала тебя в гости, а только приходила к тебе? Почему мы всегда у подъезда прощались? А? Почему?

Он пожимает плечами, но потом понимает, что она не может этого видеть.

– Не знаю. Мне кажется, что мы были в твоей квартире.

– Да как же были, окстись. Никогда не поднимались. А знаешь, знаешь почему? Потому что ты думал, что я вдова, а у меня муж есть, вот почему. Ему девяносто лет, но у меня есть муж, он живой.

Ему совершенно все равно, что у нее есть муж.

– Ну что ты молчишь? Отругай меня, перестань хоть на секундочку притворяться. Ты же можешь, ну? У меня есть муж, а я его от тебя скрывала, на лыжах с тобой каталась, чай пила, иногда даже ночевала, сидела с тобой за ручку перед телевизором. Не молчи.

Он молчит.

– Ты обидишься теперь, да? Разговаривать не станешь? Ведь я тебе врала. Как будто снова молодая, так врала. Но знаешь, может быть и так, что я не так сильно тебя обманывала. У него онкология. Мы уже двадцать лет в одной комнате не спим. У него онкология, понимаешь? От него запах, я уж и не говорила. Да он и сам прекрасно понимает. Молчишь?

Он молчит. Ему не по себе от этой истории, от слов про рак, но…

Он кладет трубку, чтобы не слушать больше таких вещей, на которые наплевать.

«Почему никак не получается запомнить, как зовут кота? Что она там говорила, что его зовут не так, а я все опять перепутал?»

И он решает этого кота тоже называть Мелком, может быть, даже Мелком Вторым, но для этого нужно вспомнить Первого, чтобы не путаться, потому что если раньше был белый кот и сейчас белый – значит, они отчего-то нравятся и он вполне мог назвать одинаково.

А эта женщина – эта Алевтина – не понимает ничего. Она к нему тоже никак не обратилась.

«Меня зовут так-то. Когда я выхожу на улицу, то всегда беру с собой удостоверение личности, на нем написано ZAGRANI, как и рекомендовано в памятке, в книжке».

Он выходит на балкон посмотреть погоду, как делал всегда, а там опять он, на балконе.

Трупак, да, они называли его трупак. Трупак не изменился, он кивает ему – мол, ничего, скоро все будет хорошо, только не надо здесь людей пугать. Он сегодня молчит. Как он полы помыл, счастье еще, что Женя на пол не смотрела, а то бы наверняка спросила, а то бы и восхитилась – деда, ты что, и уборку сам делаешь, молодец какой!

А вообще трупак умница, про Мелков никогда не забывал – про Первого, когда жена была жива, но не могла вести хозяйство, а он зашивался, тоже не мог. Ну и про Второго, конечно, когда он спал на всех этих таблетках.

А разве можно – чужие лавры себе?

Но спасибо. Все равно спасибо.

Возле дома мусорка, на ней роется большая черная собака.

Это Германия или еще нет?

Он что-то слышал такое, что такого не может быть в Германии, – вроде как у них все животные под присмотром, не бывает, чтобы собака сама по себе бродила, а вот у них в деревне бывало – да что в деревне, даже в Новгороде в самом.

Почему Алевтина, Алевтина в телефоне стала с таким плачем и вздохом рассказывать про своего мужа? Может быть, нужно было ее утешить как-то, но не нашлось сил. Да и она будто от злости рассказала.

* * *

У подъезда сидит старуха со знакомым лицом.

– Извините, а это уже Германия? – спрашивает он без надежды, на всякий случай.

– А? – Старуха поворачивается к нему. – Не слышу.

– Это Германия? – орет он.

Собака вздрагивает, отходит от мусорки.

– Ополоумел, – старуха бормочет, отворачивается.

Но только ведь он и сам все понимает. И что же это такое выходит – чтобы ехать куда-то, нужно собраться, всякие необходимые вещи взять. И он поднимается на свой четвертый этаж, осматривает изменившуюся, чужую квартиру.

Вот телевизор – кружево накинуто, паутина сеточкой. Жена смотрела, любила, кажется, «Возвращение Будулая», почему вспомнилось именно это? Она и другие фильмы смотрела.

Вот спортивный круг, на котором катались-вертелись все внуки.

Вот миска кота. Как зовут кота? Как это глупо, когда не можешь вспомнить имя кота. Кс-кс-кс, где ты? Мелок. Он же решил.

Он садится на диван. Кругом белая шерсть, и на черных спортивных штанах – тоже. Значит, кот был совсем недавно. Где он? Как жалко, что нельзя его взять с собой, хотя – он бы все равно не взял, а оставил в квартире, а оставлять-то нельзя точно, он бы просто открыл дверь и выпустил. Беги, кот, ищи сам во дворе себе свежую траву, открытые подвалы, крысиные тропы.

Почему кота нет дома?

Может быть, он уже выпустил его, не заметил? Да, точно, – когда спускался вниз, оставил дверь приоткрытой, а кот убежал. «Папа, не выходи на улицу один», – говорила дочка в трубку, и когда приезжала, говорила тоже, и что же теперь получилось?

Мелок ушел, получается. И хорошо, что ушел, может быть, сейчас у него бы храбрости выпустить не хватило, а носил бы по соседкам, пытался как-то устроить. А соседки бы позвонили дочери и нажаловались. Нет, сейчас точно нужно это провернуть.

Он оглядывает квартиру, вспоминает. Перекрывает газ – кажется, Иринка про газ тоже все время повторяет, недаром ведь возит супчики и запеканки, не разрешает ему включать плиту. Но что нужно перекрыть газ, он всегда помнил.

В ванной слегка смывает грязные потеки, образовавшиеся за время его состояния, – вроде и не так долго длилось, а он совсем не мыл ванну, а трупак в ванную не заходит никогда. Краем глаза взглянул в зеркало, растянул губы в улыбке – пеньки зубов почти не болят, но черные, некрасиво, может, и нехорошо с такими черными в Германию ехать.

Или плевать – кто посмотрит? Или скажут – сразу видно, что убивать кого-то собрался, раз на себя все равно?

И он снова идет на кухню, ищет номер зубного, к которому ходил когда-то невероятно давно, в прошлой жизни, не находит – может быть, жена в какой-то момент решила, что им больше не понадобится зубной.

Она в гробу такая некрасивая с накрашенными губами лежала. Все говорят – лежала в гробу красивая, красивая, красивая, а она – ну совсем нет, он даже с трудом заставил себя посмотреть. Посмотрел – и что-то вспыхнуло в голове, будто маленькая острая и яркая звездочка взорвалась. Она не утихает с тех времен, боль.

Разве что туман рассеялся на секунду – когда Женька сказала что.

И что Иринка приезжала, привозила еду, пылесосила здесь, удивлялась, что странно чистые полы, уже зная, что с Женькой – это? Как же так можно?

И он хочет позвонить Иринке, но не помнит, как найти ее в телефоне, на какие цифры оканчивается номер.

Он смотрит в ванной на расплывающееся хозяйственное мыло.

Он берет с собой в Германию кепку, ветровку, начатую бутылку кефира, все оставшиеся мелкие деньги, но потом оказывается, что каким-то образом он просыпает их мимо сумки, и они все оказываются на ковре. Долго ищет чистые трусы в комоде, но отчего-то нигде нет – может быть, жена переложила? Она вечно стирает, а потом кладет в разные непривычные места – никогда нет одного ящика, или есть один ящик, а просто он никак не может запомнить какой. Верхний или второй? В зале или в спальне? Потому что купили когда-то одинаковые комоды, да так и оставили.

Жена. Жена лежала некрасивая в гробу, она никак бы не могла убрать.

Он берет с собой в Германию кухонный нож, у него ничего нет больше. Выбирает из многих – этот лежит давно, его не точили давно, но он большой, на самом деле большой, кажется, им никто не пользовался. Он вспоминает, как точить нож. Кажется, для этого нужен маленький легкий брусок – точильный камень, кажется, точильный камень, но его нет нигде.

– Ну… – Он выходит на балкон, где на табуретке сидит трупак, сейчас-то можно его так называть. – Я пошел, остаешься?

Трупак кивает. Он уже не такой уж и трупак, отъелся за прошедшее время, даже похорошел. Он сам ему старался побольше еды подсовывать, тем более что родственники сейчас стали гораздо больше приносить, точно болезнь отступит от еды.

У него-то нет никакого желания ехать в Германию, потому что, можно сказать, и сейчас там, но об этом лучше не думать. Он заметил уже – когда долго и пристально думаешь о чем-то, может закружиться голова, может что-то вспыхнуть, от чего потом больно.

– Так и будешь здесь сидеть?

Тот кивает.

– Соседки скажут… Ну да ладно. Сиди.

Он проверяет на всякий случай, с ним ли бусина. С ним, лежит себе в кармане штанов, теплая и гладкая на ощупь, такая родная.

– А ты понял хоть, из-за чего я еду? Я тебе рассказывал?

Трупак качает головой, ему вроде это и не особо интересно.

– Ну как же. Я разве не говорил тогда, на берегу Эльбы? Смешно, я столько вещей забыл, а это помню. Ну вот ты тогда убежал от своей Розхен, правильно, я же правильно вспомнил? Убежал, потому что обиделся. А я бы ни за что не убежал, я бы все выдержал и остался. Но все не так получилось, не как я хотел.

Трупак пожимает плечами. Стал приходить почти сразу после смерти жены, он испугался до чертиков, конечно. Даже не узнал сразу, хотя он мало изменился с тех пор, как на Эльбе встретились. Эй, бугай, а ну вылезай, нерешительно говорил он запомненное с детства, – глупо, потому что паренек этот не бугай совсем, напротив, мелкий и худой. Не такой худой, конечно, каким запомнился.

– Я поеду, посмотрю. Может быть, еще что-то можно сделать. То есть и ты меня пойми – вот представь, если бы тебе кто-то сказал, что видел где-нибудь далеко твою Розмари, сказал, что с ней, возможно, случилось что-то плохое? Разве ты не поехал бы? Помчался. Как серый волк в сказке. Ах, да ты же не знаешь наших сказок.

Трупак ухмыляется, мол, как же я не знаю. И потом, у нас свои сказки. Например, сказка о принце и принцессе, знаешь такую – жили-были принц с принцессой, любили друг друга, но их разделяла глубокая вода. Принцесса сказала: «Не бойся, милый, я зажгу свечу, чтобы ты приплыл ко мне». Но нянька-предательница затушила свечу, принц утонул. Принцесса попросила рыбаков найти тело возлюбленного и, когда они его выловили, бросилась в море, не перенеся горе.

У меня так и получилось, понимаешь? Только я сам не нашел свою возлюбленную, сам решил умереть. Добровольно ушел, очки на столе оставил. Думал, что без них в любом случае не уйду далеко. Но получилось, я же упрямый, ноги длинные. Шел себе и шел. Вот встретились.

– Не понимаю ничего, ты забыл, что по-немецки плохо? Так только, отдельные фразы, да и те перезабыл. А вот ты мог бы и научиться по-русски, давно же здесь. Ну ладно. Не пугай, если они зайдут, ладно? Дочь может зайти, внучка, спрячься, а то подумают невесть что. Все, бывай.

Mach's gut.

Это вспомнишь хотя бы?

– Ну ладно, вот, вот это тебе покажу, а потом пойду. Вот, смотри. – Он достает из кармана бусину и показывает трупаку.

Трупак пожимает плечами. Ему-то эта бусина ни о чем не говорит, никого не напоминает. Ему, наверное, глубокая вода – или что там, бог его знает. Он кивает напоследок, выходит на площадку, как был в спортивных штанах и клетчатой рубашке с коротким рукавом, звонит в соседнюю дверь.

– Петрович? Ты чего? – Соседка не убирает цепочку, смотрит.

А что случилось, что такое, почему она смотрит? Он хочет назвать по имени, чтобы как-то успокоить, но имя рассыпается на мелкие ненужные буквы, не хочет собираться воедино.

– Да вот я… – Он кивает на нож, все еще зажатый в руке. – Я хотел спросить, нет у тебя этого, такого бруска…

– А зачем тебе? Тесак такой здоровенный…

– Да я подумал – плохо, когда дома такой лежит… Плохой совсем стал.

– Ты что, мясо им резать собираешься? А дочка знает?

– А зачем ей знать?

Так и представил себе – собрался резать мясо, а нужно Иринке позвонить. Зачем?

Соседка пожимает плечами. Потом ее муж, чье имя не вспомнилось тоже, выносит точильный брусок – только верни, Петрович, не забудь.

Он обещает.

От Белого моря поднимается дождь прямо в лицо. Вода плещет в раковину, отскакивает от стенок, заливает разделочный стол.

Он вспоминает, как служил в Северодвинске, стоял над морем, от которого закрыться было нельзя. Он вспоминает, как стоял в детстве над Волховом.

Искорки. Снова искорки. Он точит нож, искорки проскакивают, звук характерный и неприятный. Снова трогает бусину, чтобы успокоиться.

Телефон надрывается, он словно бы только сейчас слышит.

– Папа, – кричит Иринка в трубку, – я еду, слышишь? Я уже в такси! Пожалуйста, только не выходи из квартиры!

И тогда он понимает, что нужно бежать, иначе не успеть ни в какую Германию. Он хватает все, что собрал. Кладет нож в пакет из-под хлеба – пакет оказывается слишком маленьким, торчит рукоять, и он понимает, что с таким могут и в электричку не пустить.

Он вдруг осознает, что забыл что-то важное, – и это важное все время было на виду, оно смотрело на него, заглядывало в глаза. Что это? Он оглядывается, но ничего, это вначале. Потом видит на книжной полке – далеко лежит, но все равно сверкнул объектив его «Зенита», пыльный, далекий, памятный. И он вспоминает, что всегда смотрел на мир через собственные фотографии, может быть, он так мир и запоминал. Но после смерти жены окончательно перестал фотографировать, потому что никто не просил, потому что на общих праздниках не звучал ее голос: «Что ж ты, не снимешь нас за столом?» Он не очень любил фотографировать застолья – там люди получались одинаковые, неловкие, напряженные, только дети иногда хорошо. Но все же лучше было бы так и оставить, чтобы хоть что-нибудь оставалось на пленке, а не только черная звенящая пустота, как в его голове временами сейчас. Он берет фотоаппарат с собой, надеясь в дороге найти нечто такое, что необходимо будет запомнить.

Тоже в сумку? И нож, и фотоаппарат? Тяжело, неудобно, и нож все так же торчит наружу.

Откуда он знает, что нужно ехать на электричке? Они всегда проносятся, кажется, что далеко-далеко едут, всегда так казалось, когда Иринка еще гулять выводила. Так шли вместе, а они парам-парам, парам-парам. Или как это еще сказать лучше?

Он думает вначале, что поедет с простым пакетом, но хочется все-таки найти что-то покрепче, вначале не находит, но вдруг натыкается на что-то – это тряпичная удобная сумка с надписью АВОН, да, кажется, с такой надписью, это Женька зачем-то принесла, а потом забыла. Что значит это АВОН, для чего оно здесь? С ней удобнее, чем с пакетом, не так по-женски, что ли. Жена вечно с пакетами постиранными ходила, даже когда они копейки стоили.

На такси Иринка поедет другой дорогой, можно не слишком бояться, ведь что-то нужно сделать тут, на станции, то, что делал раньше, – он не вспоминает что.

Он заходит в первые попавшиеся открывшиеся зеленые двери, это почти наверняка поезд в Германию, потому что иначе не может быть.

«Осторожно, двери закрывается. Следующая остановка – Кратово».

– Мужчина, – вдруг врывается и все рушит голос, – вы проходите вперед, что ж в тамбуре стоять? Я с коляской вообще-то.

И звучат колесики сумки-тележки. И звучат колесики. Скрежещут в голове. Замолчите колесики скрип-скрип я ведь не выдержу вас больше не звучите пожалуйста не знаю кто придумал вас может быть вы будете преследовать меня до самой Германии и никогда не закончитесь а мне что делать если так я ведь не виноват совсем не виноват что оказался на пути этой женщины которая торопилась в вагон мне просто очень нужно в Германию потому что много десятилетий всю мою жизнь никто не отвечал на мои письма.

И он проходит в вагон, не садится. Рядом с женщинами есть свободные места, но он забывает – а можно ли подсаживаться к незнакомым, может быть, так не принято теперь? И он остается стоять, мешает всем.

Но ему нравится, что в сумке нож и загранпаспорт. Это утешает, умиротворяет.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Отдых».

Он все еще не садится, но потом освобождается целая лавочка – он сомневается, потом подсаживается близко к окну, чтобы не пропустить момент, когда они подъедут к Германии.

– Мужчина, – снова слышится голос, но другой, резкий, – приготовьте проездные документы на проверку, пожалуйста.

Документы, разве должны быть документы?

Он поднимает глаза на женщину – голубые кромки век, голубые губы. И он вспоминает, что все-таки один-то документ у него есть – и как хорошо, что взял, ведь разве можно было подумать, что он понадобится почти сразу!

Он долго роется в сумке, женщина с голубыми кромками век ждет. Потом появляется и другая женщина – она шла, кажется, с другой стороны, но у всех посмотрела документы – неужели у всех все в порядке? – а потом тоже становится рядом, нависает над ним.

Но если так надо, то все правильно. Тогда он достает ZAGRANI и протягивает женщине.

– Что это, мужчина? Я говорю – билет ваш приготовьте!

Получается, что нужен был билет – может быть, они еще не въехали в Германию, поэтому загранпаспорт не нужен? Точно не въехали, он чувствует. По разговору. Он понимает. Эту женщину. Они говорят на русском языке, так, что понятно. Они говорят без акцента, они по-русски говорят как русские – а это значит, что они все еще в России. Он так решает для себя – как только он перестанет отчетливо понимать речь, это будет значить одно – они приехали в Германию, нужно будет выходить. Он только некоторые слова узнавать будет, а может, течение времени стерло и эти слова.

Лампочка в тамбуре зачем-то мигает днем.

– У меня нет билета, – говорит он.

– Может быть, у вас есть социальная карта? – женщина словно бы жалеет, говорит тихо. – Вы посмотрите в сумке еще, может быть, она просто выпала.

– Нет ничего. – Он убирает сумку за спину, чтобы она не смотрела. – Можете не заглядывать – у меня ничего нет.

Кажется, он говорит слишком громко – оглядываются, но ведь нужно не привлекать внимания.

– Тогда документ, удостоверяющий личность, пожалуйста.

– Анжел, – вмешивается старая женщина, о лице которой пока нельзя ничего сказать, он не оборачивается так, – так ведь это паспорт его, просто разрисован так.

– Это не паспорт, – он вмешивается, он не хочет, чтобы она его брала просто так в руки, хотя будет еще нужен. – Это ZAGRANI, зачем он вам?

Женщины переглядываются, пожимают плечами.

– Я должна записать ваши паспортные данные. Вы ведь не против?

– У меня нет паспортных данных.

– Паспортные данные есть у всех. – Она улыбается почти ласково, протягивает руку. – Ну дайте, пожалуйста, иначе мы будем вынуждены пригласить…

Она сбивается, сама понимая, что это не то слово.

– Мы будем вынуждены позвать…

И тогда он вспоминает глаза Жени, ее рассказ и то, что теперь у него есть цель. Он встает. Ноги его делаются сильными, сильными-сильными, как уже тридцать лет не бывало – точно просидел он на печи тридцать лет и три года, а потом что-то произошло, словно внучка рассказала ему невероятно страшную историю, которая ни с кем не должна была происходить.

Ноги несут его.

Осторожно, двери закрываются…

Осторожно, двери…

И он каким-то чудом проносится, пролетает мимо всех, мимо женщины с голубыми каемками век, мимо женщины с неизвестным лицом, мимо пассажиров – проносится. Он бежит, как не бегал в молодости, в детстве даже.

Все спокойно происходило в Раменском, в Москве всегда было иначе – но он и редко ездил, все-таки это казалось тяжелой и утомительной дорогой.

Двери – он вбегает в двери, с ним сумка и загранпаспорт, ведь его же ни в коем случае нельзя потерять, он боится еще, что мог выронить, вот прямо сейчас мог бы выронить, поэтому сжал слишком крепко, до судороги. Потом разжимает пальцы, а они не разжимаются. Что с ними?

Электричка уходит дальше, он больше не видит женщин – а значит, они истаивают и из памяти. Замечает только, что они принялись кому-то звонить, а потом пропали.

Это все бусинка, так он думает. Это она помогла ему так бежать. Это волшебная, памятная бусинка, которая непременно его приведет.

Платформа Отдых.

ОТДЫХ – так написано большими буквами – наверное, это значит, что можно отдохнуть на пути к другому большому городу, он выходит – а дальше табак буквами сверху вниз, цветы стоят в маленьких вазах прямо на земле, их продают. Когда читает, даже расстраивается немного – это точно не Германия, нет, не Германия, не может ли она как-нибудь побыстрее наступить?

Он вдруг чувствует, что невероятно, до боли хочет есть. Почему-то только недавно стало происходить такое – долго не чувствуешь никакого голода, а потом резко темнеет в глазах и сосет под ложечкой. Вот и сейчас желудок болит неприятно и нездорово. Он осматривается, но нигде буквы не складываются в знакомые слова.

Наконец видит что-то похожее, пластиковую палатку с прозрачным куполом, она напоминает кафе, которые открываются летом, а сейчас лето, вон как птицы молчат-поют. Он заходит, а там никто не смотрит. Как это делается? Он садится. Потом встает. Потом снова садится.

Подходит девушка, кладет перед ним лист бумаги, запаянный в захватанную полупрозрачную пленку.

– Простите, – он окликает, – пообедать можно у вас?

– Конечно, вот меню. Что-то выбрали уже?

– Салат оливье дайте и суп.

– Какой суп?

Он вспоминает, какой суп любит, – но у этого супа нет названия, его варила жена. Он замечает взгляд девушки – на сумку, на нож, который почти полностью высунулся. Это ничего. Он хочет ей сказать. Это совершенно безобидно.

– Вы не бойтесь, – говорит, – это просто…

– Я не боюсь. – Девушка забирает у него меню. – Тут же рынок, тут все ножи покупают.

Все ножи покупают? Но зачем ножи всем?

– Девушка. – Он вспоминает. – А вы можете добавить в суп побольше перца?

– Да. – Она оглядывается. – Но вообще давайте я вам просто перечницу и солонку принесу, а вы поперчите, как вам нравится? А то я всегда боюсь переборщить.

Он медлит. Может быть, это смешно. Может быть, это будет ужасно смешно, если он попросит.

– Девушка, а вы сможете поперчить сами? Я просто… руки дрожат. Боюсь.

И он вытягивает руку, правую, показывает – как назло, она даже и не слишком дрожит сейчас, как будто побег из электрички излечил и ее. Но девушка верит и недрожащей руке.

– Конечно.

Девушка убегает и скоро приносит салат – салат оказывается не слишком вкусным, но девушке он об этом не говорит, уж слишком хорошенькая она – такая чистенькая, светловолосая, с пухлыми щечками; на Иринку в детстве похожа. Или на нее – на внучку, ну же, она же была, она говорила, она приезжала часто, она привозила творожную запеканку, как же ее звали?

И он спрашивает девушку, как зовут ее, потому что не может ничего вспомнить про внучку. Кажется, что если хотя бы кого-нибудь запомнишь – станет легче. Девушка представляется, девушка приносит суп и берет перечницу своей рукой – она посыпает еду перцем, следя за его реакцией. Он забывает через секунду, как ее зовут.

– Может быть, достаточно? – осторожно спрашивает она, но он качает головой.

Он помнит, что никогда сам так быстро не останавливался.

Девушка перчит еще, а потом уносит перечницу и солонку.

Он пробует. Суп оказывается очень вкусным – не тем, что готовила жена, не тем, что приносила Иринка, каким-то другим, с более выраженным мясным вкусом, что ли, с луковым привкусом – а может быть, руки светловолосой девушки сделали то, что должен был сделать повар.

Потом он вспоминает, что он, наверное, за это должен какие-то деньги заплатить. Он смотрит в сумке, в карманах, в паспорте – нет ничего. Как глупо и стыдно. Но он набирается храбрости и спрашивает у девушки – скажите, а сколько я должен? Она качает головой, стесняется. Она видела, как он копался везде, как выворачивал карманы.

– Это как? Почему?

– У нас сегодня социальный день, – краснеет она, – мы сегодня бесплатно…

Он улыбается, верит, но только это обидно, это ужасно унизительно, так просто не может быть.

– Слушайте, я не хочу так, – выговаривает он, уже трудом ворочая языком, может быть, и половины слов не произносит, – я занесу вам деньги, обязательно, мне только нужно съездить в одно место и вернуться, а потом я занесу, хорошо? Как вас найти?

– Я всегда здесь. Я здесь работаю, но вы не беспокойтесь…

– Нет, я буду. – Он встает из-за стола. – Я бы вам что-нибудь оставил, да мне нечего. Все было очень вкусно.

– Даже салат? У нас оливье вообще-то не очень хвалят, я даже хотела вам сказать…

– Вкусно. – Он старается улыбаться ей, но ничего не получается.

Почему-то начинает болеть голова. Он идет к выходу, запоминая все – стараясь запомнить. Может быть, и не выйдет.

– Ой! – девушка окликает, бежит к нему. – Вы же сумку забыли!

У нее в руках сумка, протягивает. А нож высовывается, он большой, девушка отводит взгляд. Он забирает сумку из рук девушки, благодарит снова. Во рту вкус перца, теплый, приятный и привычный вкус – и отчего-то кажется, что если бы не девушка своими руками, то вкус бы совсем иным был.

– А куда вы едете? – неожиданно спрашивает девушка. – Если это не секрет, конечно.

– Почти не секрет. Я еду спасать мою возлюбленную.

Девушка смеется, на щечках появляются красивые ямки.

– А чего вы смеетесь? Я не шучу, я правду сказал.

– Ну хорошо. А где она, ваша возлюбленная? Кто?

– Она далеко. Нужно пройти глубокую воду. Она красивая, она взрослая женщина.

Наверное, девушка решила, что он сошел с ума, а он никому бы таким не решил показаться. И уже потому, что сказал про взрослую женщину – а какой еще может быть она, его возлюбленная, как не взрослой женщиной, если он сам дед уже? Беда в том, что в памяти осталась взрослая женщина, именно такими словами, потому что сам мелким был, вот она и казалась именно взрослой. И коралловые бусы. И коралловая бусинка. Больше ничего.

Но только когда успокаивается боль в животе – наверное, это суп ее вылечил, перец, насыпанный руками девушки, – он понимает, что не приближается к своей главной цели, Германии. Вернее, неизвестно, приближается или нет, ведь он же совершенно не знает, куда идти. И что в поезде ехать нельзя, в поездах отнимают загранпаспорта, о чем-то спрашивают, не дают покоя. Значит, нужно как-то идти пешком, как-то придумать, чтобы идти пешком.

Нужно искать знаки.

12. Черное солнце

Это называется – Восьмой авиакорпус люфтваффе. Они сразу это выучили, даже маленькие. «Потерпи, милый, – говорит мама, – скоро закончится». Скоро законьцица говорила она со смешным новгородским цоканьем, которое так никогда и не изжила. У него уже, кажется, не было, и когда переехал поближе к Москве – в Жуковский, потом в Раменское, – уже никто не смеялся.

А это, когда страшно, – называется Восьмой авиакорпус люфтваффе, и, когда они начинают, становится невозможно дышать. Больше родителям, не ему. Ему девять лет уже, а мама, когда на забавный лад настроена, так и говорит вовсе: «Милый, сиди спокойно. Милый, доедай манную кашу». Он доедал манную кашу, иногда не хотел. Иногда требовал творожную запеканку, политую киселем, но мама считала, что это только зряшный перевод продуктов. Мол, творог, полезный, хороший, навсегда меняет свои свойства, если его испечь, если что-то с ним сделать. А поскольку творог не так часто им доставался – то редко и приходилось. Коровы в хозяйстве не было, только у отцовой сестры, так та отдавала иногда – не просто так, понятно, а за керосин. Мама менялась, понятно, все понимала – той-то нужно трех дочек растить, трех. Так что понятное дело, у нее-то пацан один. Хотя тетка керосина просила много, литр за фунт, мама все равно как-то находила, хоть керосин и в дефиците был.

Ради него, получается. Сама творог не больно ела, все ему и отцу.

Они живут в деревне Кречно, под Великим Новгородом, всё видят.

– Почему над детинцем вывесили странный черный крест, что это значит, мама?

– Это просто такой знак, ты не должен обращать внимание. Знаешь, когда солнечное затмение, нельзя смотреть на солнце, все смотрят сквозь закопченные бутылочные стеклышки. Вот и сейчас не смотри на солнце, это тревожное, черное солнце.

Наверное, мама говорит какими-то другими словами, но он записывает эти. Мама красивая. Маме двадцать восемь лет. Отцу, Петру, – сорок. Так получилось.

Он не думал.

Они что, на самом деле говорили – детинец? Смешно, никто не знал этого слова, все говорили – кремль, как в Москве.

Назавтра вокруг Софийской площади не остается ни одной постройки, ни одного дома. Говорят, что какой-то снаряд угодил в стену Софийского собора, – и он не понимал, почему, говоря об этом, совсем взрослые и даже старые люди смотрели как-то странно и грустно. Кажется, что это вообще ничего, а страшно – когда в дома. Это же просто музей. Их водили, сажали на скамеечки, объясняли, почему верить в Бога – глупо. Он и не верил, не старался даже верить.

– При следующем ударе, – мрачно говорит отец, – останутся только двери, ну те, которые бронзовые, как они там называются…

– Вроде бы как-то по-немецки, – кивает мать.

Потом они вспоминают вместе, отец бы себе не простил, если бы не вспомнил.

Ему и неважно, он не обращает внимания. И на двери никогда не смотрел, хотя – красивые двери, да, холодные, большие. Иногда приятно было на морозе прижать ладони – словно к качелям, чтобы потом оторвать, оставив частички кожи. Родители и удивлялись иногда, что он точно боли не чувствует. Может в кровь коленку разбить – не плакать, а однажды даже наступил на гвоздь и так долго стоял, пока они не подошли и не спросили, в чем дело.

Но это было тогда, а теперь бомбежки кончились, а в августе все закончилось совсем.

Он потом сильно жалел, что отец не воевал, не был в народном ополчении, иначе, возможно, ему потом бы пришлось легче на суде – хоть какое-то оправдание, хоть какое-то слово за, но ему никто не простил потом сотрудничества. Обо всем, понятно, потом узнал, тетя Катя все по кусочкам рассказала, иногда с тревогой, иногда с ненавистью.

Потом стало тихо, кончились бомбежки, но только страшнее. Потом мимо поехала колонна – все черненькие или раненые, цыгане, евреи, военнопленные. Они ни на кого не смотрели, а конвоиры разглядывали. Их, деревню, дома, и ему становилось страшно из-за того, что они оглядываются.

Может быть, кого-то заметят. Может быть, что-то им понравится. Красивый, хороший дом, деда еще. Пшеничные волосы матери, по шею обрезанные.

Нет, о таком не думал, это было бы слишком страшно представлять. Но тогда еще отец не работал в новой администрации, он был почти никто, поэтому маму кто угодно мог обидеть. Но лучше об этом не думать, не обращать внимания совсем.

Но однажды случилось такое, после чего можно было умом повредиться.

Они были с мамой дома одни, выглянули в окно – снова немцы, те самые, что уже шли через их деревню, или другие. Постучали сильно один-два раза, велели выходить. Вышли на крыльцо, соседи тоже. На них посмотрели, велели заходить всем в один дом. Не в их дом, его слишком маленьким для того нашли. Взялись с матерью за руки, чтобы не так страшно было, пошли.

Он оглянулся – а дом постепенно заполняется, туда, кажется, целых две деревни набили. Приказали всем лечь, чтобы плотно-плотно было, человек на человеке. Отца не было, только мать, но она не рядом легла, так вышло. Перешептывались, некоторые стонали, умоляли, возмущались, думали – тут их и запалят, конец. Но ничего не происходило. Долго. До того долго, что многие стали терпение терять, стихли, даже спрашивать перестали.

Потом ему сильно захотелось в туалет. Никто ничего не сказал, но не подвинулся – пришлось идти, почти на людей наступая. И во дворе никто не препятствовал, когда он нужник искал. Потом вернулся, снова лег. Продержали целую ночь, все спали тихонечко, как будто умерли. Или не спали.

И уже потом, на следующий день, всем велели встать и выстроиться – на него посмотрели, скривились. Оказалось, что они еще тогда для работы в Германии отбирали людей, а он мелким показался, а мама – слишком уж старой, а она же на самом деле не старая была, просто уставшая, ссутулившаяся, а тут оказалось, что это даже хорошо. Так что тогда они домой вернулись, к отцу, который от волнения уже почти с ума сошел. Все, думали, как-то уладилось, повезло.

Не повезло.

* * *

– Выйди из комнаты, – один раз отец говорит.

Он выходит, но подслушивает, конечно же, никак не бывает так, что нельзя подслушать.

– Мне предложили работать в новой русской администрации, которую они сейчас создали. Федор Иванович там вроде как начальником, за меня слово скажет… Счетоводом пойду.

Мать молчит, никто не понимает ничего. Что это будет значить, если он пойдет?

Папа, не…

– И где они теперь сидеть будут? – еле слышно говорит мама. – Может, добрые люди придут и подожгут…

Она все вспоминает – тот дом. Они ведь до последнего думали, что подожгут. Он смог заснуть, а некоторые, говорят, нет. Все ждали, когда полыхнет, глаз сомкнуть не смогли. И многие годы с криком просыпались.

– Ага, и кто же решится, интересно знать? – возмущается отец, но как-то не по-настоящему. – В бывшем железнодорожном клубе будут сидеть, ну ты знаешь. Жалованье обещают… Может, и в город переберемся отсюда, поближе будем…

Отец не любил деревню, все эти места, ему хотелось жить в городе, в Новгороде настоящем, в центре.

– И большое жалованье?

Он вдруг вспоминает те ворота собора, на которых угадывал людей и животных, – Магдебургские ворота, не ворота даже – врата, вот так говорят. Можно будет каждый день к ним ходить, играть рядом, если все на самом деле произойдет так, как говорит папа.

– А кто такой Федор Иванович? – он подает голос, хотя его вроде как и погнали из комнаты.

– Эй, ну хватит, – спокойно и устало говорит мама, – это уже не важно. Иди погуляй, ясно?

Он кивает и идет долго-долго, хотя вроде как теперь нельзя, доходит до детинца – а там черное солнце, флаг над башней, хотя он уже там давно был, – но как-то не страшно было, а тут впервые стало.

Где-то он это видел. Где-то он это увидит.

Потом шуганули быстро, сказали, что нечего возле казарм отираться. Они сказали это на своем языке, но он понял.

* * *

Отец идет работать в новую городскую администрацию, созданную немцами.

Он даже сам отчетливо не представлял кем – понял только, что соседские дети перестали с ним разговаривать. Взрослые тоже перестали разговаривать – и с ним, и с мамой. В землю смотрят, когда мимо проходят, а один поднял с земли камень и швырнул.

Отец приносит домой повышенный паек, улучшенный, но он все равно почти всегда был голодный. Их ненавидели за этот паек.

Немного позже открыли столовую, в которую служащие администрации могли ходить, – но мама будто стыдилась, старалась не появляться там. Так отец просто приносил иногда, в бидоне или в кармане просто, если хлеб.

Он радовался, не думал плохого совсем.

* * *

– Есть кто от десяти до шестнадцати?

– Ему девять, – кричит мать, кидается, становится между.

– Пускай собирается.

Говорит человек, по-русски говорит.

– Ему девять всего!

Мама бросается царапаться.

Он вот что помнит.

– В Германию, да, куда, в Германию?

– Скорее всего, в Литву. А может, и в Германию, никто не знает. Да вы не беспокойтесь, он будет там хлеб и масло есть, может, даже зарплату какую получать. Может, он к вам с гостинцами еще приедет.

– Но ему слишком мало лет!

– Высокий, крепкий. Девять? Ну так скоро уже десять исполнится, нет?

– Только в феврале!

– Ничего страшного. Вон какие ноги, руки. Мужичок. Долго носили, наверное, вот и вымахал богатырь. Это хорошо.

– Он никуда не поедет. У него отец в управе работает, секретарем, вы же понимаете?

Человек всматривается в мать.

– Знаем, что секретарем. Работал, дорогая моя, работал.

– В каком смысле – работал? – И у мамы подкашиваются ноги, она садится на большой деревянный сундук.

Он слышит все, он выходит вперед, становится перед человеком, сжимает кулаки.

– Эй, малец, иди-ка отсюда, собирайся лучше. А то я с солдатами вернусь. А ты не реви. Сменили людей-то в управе, что ж сделаешь. Не расстреляли, и ладно. Он и домой у тебя еще вернется, мужик-то твой.

– Отойди… – Мать всхлипывает, приподнимается, пытается оттолкнуть.

Он не отходит, загораживает ее.

От всего.

От слов.

От человека.

От слова работал.

Ведь это же одна большая чертовская неправда.

– Сказано так, – в последний раз говорит человек и не уговаривает.

Назавтра их с другими детьми – почти все старше – сажают в поезд и везут. Вначале в Старую Руссу, там что-то вроде тюрьмы, он не знает, как сказать точнее. Там были еще мужчины, они вначале с ними вместе были, а потом им велели построиться. Куда-то увели. Остались подростки и женщины, но ему хотелось уже побыстрее мужчиной назваться, хоть и страшно.

Может быть, если бы старше тогда был, если бы назвался мужчиной – то не завалились бы так нагло и некстати в дом, не оттолкнули бы мать? Он бы противостоял. Он бы закрыл ее собой.

Он бы воевал.

Никто не мог бы вот так посадить в телячий вагон, не спрашивая, как скотину. В вагоне еще пахло навозом, лежала трава, которая быстро высохла, превратилась в пыль, труху.

Держали в Старой Руссе долго – и с чем плохо было, так это с питанием, потому что в тюрьме их не могли кормить, это не было организовано по-настоящему. Потому что на самом деле не совсем тюрьма была, а так, перевалочный пункт, никто о еде и не думал. Но местные из жалости стали ходить, приносили хлеб и картошку в маленьких корзинках.

Они ели, ели, благодарили. Кто помладше, так даже плакал, хотя что плакать. Ему иногда думалось, что они в хорошее место поедут, отец же в управе работает, он теперь свой человек. Правда, тот, что пришел, сказал – что работал, и мама почему-то заплакала. В тюрьме он даже познакомился со многими, он же младшим был, многие жалели, даже хотели сказать немцам, что такого маленького да без матери – куда? Но сдавались быстро, только говорили.

Что же – отец больше не работает в управе? А где? Наверное, ему дали другое, лучшее место. Дети вначале, которые свои, из соседних деревень, с ним тоже не разговаривали, а потом сменились, новые уже ничего не помнили и не знали толком о нем.

Повезли без матери, понятное дело, и еще мальчиков и девочек с десяти до шестнадцати. Но и девятилетние были, понятное дело. Еще ему показалось, что он видел нескольких совсем маленьких.

Он думал вначале, что будет в первой группе – поскольку легкие работы, отмечать подходящие для винтовок или частей самолета деревья. Но в первую группу взяли совсем взрослых – вроде как это нелегко, но нужно иметь опыт, нужно думать, а у него бы вряд ли это получилось. И ничего, что он объяснил, будто бы вырос среди деревьев, что он такой человек среди деревьев, но ему не поверили, хотя в личной карточке все было про то написано.

Его поставили в третью группу, что занималась обработкой уже поваленных стволов, – вроде как считалась, что это почти детская и женская работа: рубить сучки. Но когда похолодало, пальцы быстро распухли, как будто бы случайно ударил молотком по суставу: он зажил, но немного неправильно, палец в сторону все время торчит.

Из Латвии его везут в Германию. Все-таки. Оттуда разрешают писать письма – и он пишет отцу и матери, но расстрелянный к тому времени отец не открыл ни одного письма. Он не знал, понятно, а если бы знал – не получилось ли так, что его увезли именно из-за отца.

Он там с кем-то рассорился, бургомистр с кем-то рассорился, его и убрали. И людей его. А детей – в Литву, в Германию.

Об этом он тоже родителям писал, что рука болит; утешал, правда, – мол, уже не так сильно, а на ферме, в тепле, это не то что на лесоповале. Но очевидно, что бывает такое время для тела, когда один раз причиненное ничем уже не перебить: так болят всю жизнь ноги, которые девушка обморозила, прогулявшись по морозу в капроновых новеньких колготках, так болят почки, по которым несколько раз ударили дубинкой.

Палец теперь кривой, дурацкий, смешной.

Ну и артрит этот, конечно.

Разве может кто-то поверить, что он у него с девяти лет?

* * *

Дорогие папа и мама, вы, наверное, уже подумали, что я никогда не стану писать и бог знает что поэтому решили. Простите, что я иногда буду делать ошибки во всех этих знакаках препенания и словах, потому что очень спешу написать, но буду очень стараться расставлять. Кормят меня хорошо бульоном и баландой из лука и моркови, дают пайку хлеба, 300 граммов на день, я наедаюсь, я почти каждый день сыт. Но нам хочется с ребятами иногда посмотреть город, в котором мы живем, а то так получается, что мы живем в Германии и ничего не видим. но вышло так что мы пошли по трое а велели только чтобы пятеро. И поэтому к нам подошла полиция и отвела в какой-то подвал, правда там ничего не было особо, поругали только и велели идти обратно на ферму.

И сказали еще что мы вроде как не можем прийти с фермы в город, потому что мы работаем не в городе. Но когда нас вели в подвал не помню кто именно, но кто-то из девчонок запел песню «Страна моя, Москва моя, ты самая любимая», вы, конечно же, знаете эту песню. Они вначале слушали спокойно, даже нормально, а потом велели замолчать. Но мы все равно продолжали петь и не потому что мы храбрые какие то, а просто не хорошо песню на середине обрывать, мы не оборвали, но нам за это не было ничего особенного так сказали еще раз замолчать хальт ден мауль так сказали.

А это между прочим и не самая моя любимая песня. Если бы я начинал что-то петь первым, то я выбрал бы другую. Что там, я конечно же помню, какая именно девчонка запела ту песню. Это я так, притворяюсь. А на самом деле она даже не совсем девчонка, взрослая женщина, ей двадцать два года. И я бы хотел больше рассказать и написать о ней, но пока нечего писать. Вот если узнаю что-нибудь или увижу, обязательно напишу. Ее зовут…

Он, конечно, не знал тогда, как ее зовут, она позднее представилась. Там и познакомились – на ферме, но не сразу. Вначале она у него только с песней ассоциировалась.

Но там в подвале все таки было кое что страшное что я запомнил и хотел бы рассказать там был кто-то за загородкой вот его похоже били были сухие странные звуки как будто ветку ломают ну такие то звуки я часто слышал когда работал на лесопилке

Но самое страшное не это а что что иногда человек там говорил по русски лучше убейте да так и говорил лучше убейте а то все равно никакой жизни не будет потом больше

Письмо, конечно, такое не сохранилось, но кое-что ему все равно памятно. Потом, взрослым, он пробовал себе представить, много ли осталось от письма после перлюстрации, – наверное, оно могло бы выглядеть так. Или даже еще хуже, когда текст не просвечивает даже сквозь сплошную черную заливку. И еще проще он писал, конечно, проще формулировал, не описывал так подробно. Но все равно. Пусть будет так, пусть будет что-то похожее на это письмо.

И еще писал, что иногда их заставляли работать без выходных, а некоторые сердобольные немки, жительницы окрестных деревень, приезжали на ферму на велосипедах и подкармливали их, детей. Наверное, свои их за это не очень хвалили, но тем было все равно. Впрочем, может быть, это цензура и оставила бы, он ведь ничего плохого не подразумевал.

В мае 1944 года их, всех работающих на ферме, выстроили фотографироваться, вначале просто, как всегда по воскресеньям – это они называли на парад, – но потом стало ясно, что они чего-то еще хотят. Велели до того мыла взять, вымыться хорошенько. А где его возьмешь, мыла? Он раз спросил, так думал, что по уху дадут, почти приготовился. Но не ударили, ему вообще почти всегда везло. Но собрались, приоделись, как кто мог. В основном дети и подростки, женщины. Впереди еще полицай стоял, но он уже не помнил, как его зовут, нарочно не стал запоминать.

Вернее, помнил, конечно. К чему лукавить.

И вот они стоят в два ряда, не так-то много работников на этой ферме было, и у всех невероятно грустные лица, как бывали в то время у детей, даже если они просто дома спокойно фотографировались.

И под фотографией подпись, его детский неровный почерк:

я по средине

Хотя он не подписал, в каком именно ряду, это и так понятно – во втором только женщины и девочки стоят. У него выражение лица – будто застали за чем-то жалким, ну как будто бы он лук из супа вылавливает, а лук же страшно полезный, не надо так делать, в нем столько витаминов, им можно от цинги спастись, вот представь, что есть такие дети, которые суп из одного лука только и едят? А у тебя там все есть. И потом, когда он на самом деле увидел баланду из одного лука, понял, что лук на самом деле очень нужен. Ведь без него не сваришь ничего, он-то один по крайней мере точно нужен.

вторая справа во втором ряду она

Ее тоже подписал, не забыл.

Еленка. Та девушка, которая «Страна моя, Москва моя», что долгое время только по песне помнил. Во втором ряду стоит Еленка. Она первой песню затянула, которая на самом деле, как он узнал потом, «Москва майская» называется.

Кипучая, могучая,

Никем непобедимая

Страна моя,

Москва моя —

Ты самая любимая!

Хотя Еленка была из Воронежа, а он – из Новгорода, они в жизни никогда не видели Москвы, не представляли, как древний Кремль выглядит, он воображал только, что, наверное, почти как их детинец, только больше, величественнее. Он не знал, что воображала она. Может быть, она о таком вообще не задумывалась, а только о работе и о песнях. Хотя работа – вот она, перед тобой, какой смысл задумываться?..

Но Еленка пела не только громче всех, но как-то мелодичнее, правильнее. У нее был звонкий, красивый голос, почти как у мальчишки, поющего в хоре. Почему-то у него все эти песни больше ассоциировались с мальчиками, со знаменитым детским хором.

У него-то самого голоса никогда не было – даже подпевать тогда взялся скорее просто так, из желания громко послушать себя, когда долго не приходилось. Можно было бы еще сказать – чтобы русскую песню услышать, но это неправда, дело просто в легких, что в них словно бы слишком много воздуха накопилось.

Еленка очень красивая. Он даже не думал, что бывают такие красивые. Волосы, она рассказывала, всегда длинные и черные, только по дороге в Германию, когда совсем завшивела, постригли. Но и сейчас быстро отросли до плеч, чуточку завиваясь на концах. И разговаривала она по-матерински, весомо, – а вот пела совсем не так, пела легко и задорно, словно бы только в пении становилась собой.

Еленка. Таким имя казалось звонким – точно песня.

Что они там делали?

Он ухаживал за животными, пойло телятам варил, она, наверное, тоже, вряд ли бы им доверили работу сложнее. Плохо было только то, что вставать в четыре утра приходилось, потому как к пяти уже все должно быть готово. Он размачивал хлебные сухари в воде, добавлял немного молока, соли, какого-то зеленого порошка, травяного жмыха. Выходило что-то, что пили телята, а иногда у них случался понос, тогда приходилось думать, изобретать свои лекарства, потому что винили его – мол, недоглядел. Хотя пойло он все время размешивал одинаково, а это просто от телят зависело – кто приезжал на ферму с поносом, кто нет. Тогда полагалось класть к ним в загон рыжевато-белесый брикет соли, похожий на диковинный камень, – или вешать на особую веревку, которую они, впрочем, быстро обрывали. Некоторые телята выздоравливали после того, как им давали лизунец, некоторые – нет. И тут как будто тоже – не от него зависело, а просто от какой-то удачи, обстоятельств.

Поставили за животными ухаживать потому, что он вроде как тоже из деревни родом? Да нет, всех поставили, никто и не выяснял, где он жил раньше. Но когда вернулся, решил, что больше никогда не будет заниматься этим, что забудет запах телячьего закутка, запах молозива, прелого сена, витаминного премикса, который нужно было тоже давать, что займется чем-то точным, чем-то техническим, чем-то городским. Может быть, электричество, да, электричество, электрики всегда нужны.

И если вернуться памятью к той фотографии – у них ведь и другие лица могли быть, не такие, будто сейчас убивать поведут, они знали, что так бывает каждое воскресенье, только фотографа не было. Например, у Еленки на шее коралловые бусы, кажущиеся черными, – наверное, в каком-то магазинчике купила, когда все-таки в город выбралась, не с собой же привезла. Не с собой – потому что она рассказывала, в каких вагончиках их везли, там нельзя было ничего ценного и красивого сохранить при себе. Так что она их в любом случае здесь купила. И стоит – нет-нет да и улыбнется уголком рта, этим бусам, у самой низкий темный пучок, едва-едва хватило волос, чтобы заплести, темное платье с тугим воротничком. Ей немки ничего не передавали, так как она взрослой считалась, да еще вроде как красивой – ну, вроде бы негласно считалось, что ей и мужчины смогут помогать.

Но вот она купила бусы и обрадовалась.

Однажды он подумал о том, что коралловые бусы – наверняка вещь довольно дорогая и она не могла себе их купить. А вдруг кто-то их подарил? Может быть, кто-то из начальства даже? Но она не такая, он не хотел так думать про нее, она и от герра Вебера всегда подальше старалась держаться, не приближаться. Не взяла бы подарка ни от кого из начальства. Никогда.

Такая была Еленка. Только петь любила, когда можно было. А что звал так – так она Еленой представилась, но он не сообразил, какая краткая форма имени, у них в Кречно не было Лен. Вот и вышла – Еленка, Еленка. Она не возражала, удивлялась только вначале.

Раз он подошел к ней по делу, постаравшись не обращать внимания на бусы. Вернее, нет – ему десять или одиннадцать уже, он не обращает внимания на бусы просто потому, что мальчишкам до этого дела нет. Если даже и подарил кто, то ему все равно. Все равно.

– Еленка, – он говорит, – там мелкий того – пал, кажется. Он не пил ничего.

– Давно не пьет? Где?

– Да дня три, кажись… Там лежит он.

– И ты молчал? Он же у тебя сдохнет.

– Так он уже…

Бежим, Еленка сжимает его руку, он чувствует ее сухую, растрескавшуюся кожу – им иногда дают мазь для вымени, но руки мазать запрещается. Один раз жена бауэра заметила, так по морде одной доярке зафитилила. Больше уж никто не берет. А так тоже ничего такого не сделала вроде – так, взяла из большой стеклянной банки на половинку мизинчика, уж очень сильно эта екземе разошлась. Вообще они тут все поголовно этой екземе болеют, особенно девчонки, он-то бы и внимания не обратил, а может, тоже болеет. Замечал только, что есть все время хочется, а иногда кожа шелушится просто так, внутри рта тоже что-то шелушится, а иногда в глазах с утра темнеет, голова кружится. Ему говорили, что это от голода, что важно все съедать, что дают и чем подкармливают, а можно и витаминный премикс у телят воровать. Но только ему казалось уж очень нехорошим таскать его у животных. За витаминный премикс тоже попадет, посильнее, чем за мазь для вымени. Что там в ней, вазелин? А в витаминах наверняка сильный хороший состав, раз телята от них здоровее делаются. Ну, должны делаться.

А если он свалится – никто и не заметит, языками поцокают только, может. Не думал так, разве что иногда. О родителях часто думал, особенно ночью. Плакал, но немного, чтобы Еленка не заметила.

– Бежим, ну чего ты встал! – Еленка злится, дергает его, и они бегут к коровнику, к домикам телят.

И там лежит его тот теленок – сразу от входа заметно. Лежит – но не спит, как можно бы подумать, но вставать не хочет. Сам слабенький, хилый. Еленка опускается на колени рядом с ним – прямо в грязь, она пачкает подол платья в дерьме, траве, сене. Она засовывает ладонь теленку в рот.

– Ох, холодная… А это что?

Она смотрит вниз. Там моча у теленка красная пошла.

– У него давно так… Думал, пройдет…

– А воду ты ему какую даешь?

– Такую, из бочки…

– Теплую, получается?

– Ну да, лучше же, если теплую?

– Нет, не лучше, у них от этого начинается, сам же видишь… Именно от теплой воды. Надо холодную давать.

– Где я ее тебе возьму, когда только бочка есть?

– Давай скажем?

Он молчит. Можно и сказать, конечно. Но что будет? Это получается, что он чуть теленка не убил?

– Хорошо, я скажу.

Еленка поднимается с колен.

– Нет! – Он и сам не замечает, как тоже вскакивает, придерживает ее за рукав. – Я это… должен.

Если бы их кто-то сфотографировал сейчас, то, наверное, смешная картина вышла – одиннадцатилетка в комбинезоне, дохленький, щуплый, с копной темно-русых в рыжину волос – вернее, никто не знает, какого на самом деле цвета были волосы у дедушки, потому что все фотографии времен его молодости, ясное дело, черно-белые; но по каким-то ощущениям они могли быть и каштановые — и девушка в темном платье с воротничком, в красных бусах. Она их никогда не снимала, даже в коровник в них приходила.

И он идет к герру Веберу, говорит спотыкаясь, но стараясь очень-то в землю не смотреть, подумав, что Еленка, вероятно, в землю бы не смотрела. Не в глаза, понятно, но прямо перед собой.

И ничего не происходит. Герр Вебер говорит ему брать с кухни холодную воду.

Он начинает потихоньку выпаивать теленка, но тот все равно умирает – через два дня они с Еленкой снова стоят над ним, и снова она сует ладонь ему в пасть.

– Что он теперь со мной сделает? – шепотом спрашивает он. – Герр Вебер?..

– Не знаю.

– Ты пойдешь со мной? – Он всматривается в нее, в ее лицо, худенькое и грустное. Скулы ужасно проступили в последнее время.

Она отворачивается.

– Нет, милый, прости, – не пойду.

У него что-то вступает в сердце, не в сердце даже – в душу, что-то становится не так. Почему же раньше была готова – бежать, сказать? Почему сейчас так? Такая опасность? И понятно, что не до смерти убьют, и вообще часто между собой говорили, что попасть к бауэру – счастье, что он к своим работникам хорошо относиться будет, потому как рачительный хозяин, а они все равно что скот. Кто будет плохо относиться к скоту, кто в уме?

Никто.

– Так что, одному идти? – совсем теряется он.

– Да, милый. – Она не смотрит.

Потом он понимает. Наверное, только лет через десять понял по-настоящему.

Жена герра Вебера ее не любила – это как раз тот случай, когда она слишком красивой была, не на их, немецкий, лад красивой, но по-своему, худенькая, тоненькая, темноволосая.

Потом думал даже, что, может, этот Вебер ей и подарил эти бусы, но гнал от себя мысль.

Ей нельзя было появляться перед ним, перед его женой. Нельзя никак. Он что – он мальчишка, его, может, даже жалко будет, все-таки не сволочь он последняя, герр Вебер, хотя разное можно сказать.

И вот он нашел его во дворе, сказал, понурившись, постарался не бояться настолько уж. Ну ударит. Это не новость, что ударит.

– Das Kalb ist tot… – бормочет. – Тот, welcher… который слабенький был, schwach, ganz schwach.

Герр Вебер медленно кивает, идет смотреть. Ничего не говорит на этот раз, что коверкают язык, что так и не научились разговаривать по-человечески.

Там Еленки уже нет – она поняла, убежала, чтобы не нашли. Но хозяину, кажется, не до девушки – он приподнимает голову теленка, затем резко опускает в грязь. А затем так же резко бьет мальчика под колени – он не держит равновесия, тоже падает в грязь. Грязь пахнет коровьей мочой, дерьмом и еще каким-то странным запахом, которого раньше не было.

– На глаза мне чтобы не попадался, – бормочет бауэр, уходит куда-то.

Но за ужином все так же полагается еда, ничего не меняется – только Еленка не подходит, как будто это ей велели не попадаться на глаза. И наказания никакого не следует, а уж он за другими телятами смотрит – и понимая, что повториться может в любой момент. Может, и герр Вебер понимал.

Он потом сам подходит к Еленке, говорит – что, мол, ничего страшного, вроде бы пронесло, но только надо теперь смотреть, чтобы больше не было.

– Ты же лучше понимаешь. Скажешь, если что не так?

Но Еленка не приближается, отделывается короткими словами, больше никогда не берет за руку.

Один раз он видит – утром, во дворе, когда еще никто даже на работу не проснулся, герр Вебер обнимает Еленку и засовывает руку под ее аккуратное темное платье. Она стоит как статуя, от ветра пошатывается только, а руки держит на весу, словно бы боясь до чего-то дотронуться. Герр Вебер что-то бормочет ей в ухо, но не слышно, конечно.

Он смотрит сквозь стекло, смотрит, смотрит. Коралловые бусы горят капельками свежей крови. Не знает, что делать.

Знает, что делать. Он бежит во двор, бежит босиком по ледяной слякоти, на секунду замирает, а потом хватает герра Вебера за руку, за его мясистую белую руку. Сильно хватает, немец успевает испугаться, сделать шаг в сторону, почти прыжок. Еленка только стоять на месте остается, она как вкопанная.

– Ну, – он кричит, не обращая внимания на хозяина, – скажи мне, что вы тут делали? А? Ты же мне говорила? А? Ты же мне рассказывала, что никогда не целовалась?

Он плачет, размазывая слезы по грязному лицу.

– Я врала.

Тихо говорит она. Герра Вебера здесь нет.

– Почему? С этим, да? Или раньше?

– Раньше. А тебе какая разница?

– Какая разница? – Он бесится, он делает шаг к ней.

И тут Еленка склоняется над ним – можно было бы и не наклоняться так, он вполне дорос до ее подбородка, а так это унизительно выглядит, как будто бы она на самом деле взрослая женщина, а он малыш. И он хватает со всей силы коралловое ожерелье, дергает – и Еленка всхлипывает тихонько, будто бы от удара, и нитка лопается, и бусинки разлетаются по грязи. Кап-кап. Как дождь. Как слезы.

Герр Вебер как будто бы пробуждается – подходит, хватает за плечо, больно, до синяков, швыряет вниз, на колени, будто бы пригвождая тяжелой рукой. Еленка все стоит, вниз не смотрит, как будто это не с нее дорогие и красивые бусы сорвали.

– Komm. – Хозяин кивает ей, не обращая на мальчика внимания. – Я сейчас приду.

– И идите. – Он всхлипывает. – Я ведь знаю, что ты целовалась. И знаю, для чего вы пойдете. Ты гулящая. Ненавижу тебя.

– Бусы собери, – роняет герр Вебер.

И Еленка уходит, и немец не сразу идет за ней. Мальчик вначале не хочет собирать, конечно, а хочет вскочить, бежать за ними, сказать ей еще раз, выкрикнуть, какая она дрянь. Но герр Вебер смотрит внимательно, а ему противно касаться, даже смотреть на эти кругляшки.

– Я не буду.

Герр Вебер кивает, несильно бьет его по лицу и оставляет. Но не заставляет дальше, никто ничего не говорит. Назавтра ему приказывают собирать вещи. Он даже подумать не мог, чтобы забрать себе на память бусинку. Даже представить такое мерзко. Но потом, спустя время, спустя месяц, спустя десять лет, – пожалел. Так хотя бы что-нибудь от нее осталось, от Еленки.

А теперь – только имя.

13. Катилась мандаринка

Иринка приезжает в квартиру отца около двенадцати. Долго стучит, чтобы не напугать ненароком, потом достает свои ключи. Он спит, она уговаривает себя, он просто уснул со всеми этими таблетками, они же как-то безусловно влияют, оглушают, там даже в побочных эффектах прописано. Он спит. Он проснется, когда она зайдет в квартиру.

Но когда Иринка заходит, то сразу видит, что его нет.

И что красивые кроссовки стоят в прихожей. Она подарила, принесла, вместо его грязных потертых до невозможности всегдашних кедов, которые уже и не светлые стали, и не темные, а какие-то промежуточные, газетные, серые.

Она звонит Жене – как-то так вышло, что она больше всего с дедушкой общалась в последнее время.

– Жень, а его нет.

– Мам, он уже иногда выходит за хлебом и кефиром, знаешь? Ему как будто лучше. Я в последний раз так радовалась…

– За кефиром, ты точно уверена?

– Ну да, посиди просто спокойно в квартире и подожди его. Все ведь в порядке? Дверь была заперта?

– Да… – Иринка вспоминает. – Вот, вот мне что странным показалось – она была на оба замка заперта, на верхний и нижний. Он в жизни не закрывал дверь на оба замка, это только мама запирала, все волновалась, что кто-то залезет, хотя кто может залезть, господи, кому это здесь нужно…

– Катилась мандаринка по имени Иринка, – вдруг говорит Женя.

– Что?

Она замолкает даже.

– Ничего, просто дед так раньше говорил.

– И что это значит?

– Думаю, что это просто рифма. Что это ничего не значит. Не переживай так, хорошо? Он наверняка сейчас вернется. Ну или просто позвони на мобильный, он же иногда берет трубку?

– Я звонила, когда выезжала. Жень, что-то не так.

– Перезвони мне. Только – вот, точно, хотела попросить. Проверь, пожалуйста, не убежал ли кот? Ему некуда деться, конечно, но мне почему-то показалось, что я его в последний раз не видела… – И Женя кладет трубку. Женя верит, что ничего плохого не может быть.

Иринка идет по квартире.

Кс-кс, говорит она, окликая кота. Но кота нигде нет – ни в зале, ни в спальне. Вообще нигде. А на кухне странное – почему-то вынуты из ящиков все вилки, ложки и ножи. Почему-то ножи особенно пугают – она даже смотрит на всякий случай, все ли на месте, но, конечно же, не может вспомнить, сколько их было. Почему нельзя было запомнить, пересчитать все ножи?

А потом она видит еще кое-что страшное.

Из ящика под телевизором, в котором – она знает – хранятся все документы, вытащено все и выброшено, и валяется на ковре полис и договор с «Почта. Банком». Откуда у него этот договор, разве может быть?..

Но сейчас лучше не об этом. Чего-то не хватает, это ясно.

Итак, он собрался. Он ушел куда-то с паспортом и в стареньких кедах. Может быть, и за кефиром, только он бы никогда в жизни не стал бы брать паспорт с собой в магазин. Может быть, он пошел в поликлинику? Может быть, к зубному, но только зачем вытряхнул ложки и ножи, как же ее беспокоят ножи…

Иринка ждет пятнадцать минут, пробует звонить ему – и слышит, что телефон вибрирует в комнате, она берет его и видит, что там только номер ее телефона, ни имени, ничего. А она когда-то запретила ему отвечать на звонки с незнакомых номеров – может быть, он и ее счел навязчивой и незнакомой? Без имени всегда так и кажется.

И что теперь? Она снова звонит Жене. Рассказывает все, и вот уже Женя молчит.

– Я не знаю, что делать, – говорит Иринка, – в милицию же нельзя вот так сразу обращаться? Они скажут, что нужно трое суток ждать, что-то такое?

– Не знаю, мне кажется, что все равно надо позвонить.

– Еще есть отряды… я не помню, как они называются.

Вдруг на секунду и Иринке становится страшно – вдруг и она стала забывать важное? И почему она, взрослая женщина, звонит дочери, как будто та сумеет лучше разобраться?

– Мам, ну я все еще думаю, что ты зря паникуешь так. Все наверняка иначе…

И она пятнадцать минут думала, что все может быть иначе. И еще пятнадцать минут. Еще через пятнадцать села на диван, все еще покрытый белой шерстью их бывшего кота, и заплакала.

– Ах, Жень, я вот еще что сказать хотела. Кот пропал.

Дочка молчит, потом:

– Хорошо, я сейчас приеду.

И Иринке от этого становится страшно, как будто исчезновение кота – что-то такое, что делает произошедшее окончательным и бесповоротным. Еще мелькает странная мысль, но словно бы успокаивающая: может, дед сам кота куда-то взял, скажем, посадил в корзинку, закрыл сверху маминой еще косынкой?

(Переносок настоящих не признавал, она нарочно купила, чтобы к ветеринару отнести, если что, так до сих пор на серванте стоит, пыльная вся.)

От скуки она решает пройтись по кухне, снова посмотреть на выдвинутые ящики – все-таки что он взял, неужели вилку и ложку, зачем они ему на улице?

Про нож, если бы дело осенью было, еще можно было подумать – может быть, в городской перелесок за грибами решил сходить, для того и нож. Он отлично в грибах когда-то разбирался, хоть никогда и не ел. Даже шампиньоны, если вдруг где попадались. Наверное, что-то из прошлого, что-то случилось, связанное с грибами. Иринка никогда не расспрашивала.

На столе какой-то мусор, кажется, прозрачный файлик от какого-то документа, она автоматически сминает его и бросает в мусорное ведро.

И замечает. Снова открывает дверцу, чтобы разглядеть. Там блистеры с таблетками, несколько штук. Галоперидол и еще то, что ему назначали от сердца, давно еще. И другие, названия которых она не может ни выговорить, ни прочитать. И когда становится окончательно невозможно, страшно и тяжело, невыносимо ждать Женьку, она выходит к подъезду, чтобы найти кота.

– Мел, Мелочек, Милашка, где ты? Кс-кс-кс!

Она идет вдоль дома, окликает, ей навстречу выходят другие кошки. Соседки оглядывают подозрительно, они сидят на лавочке над одуванчиками.

– Это вы кого зовете?

– Мелочка, кота отцова, – она лепечет что-то, будто и не сорок пять, но так и раньше было.

– Что-то мы его здесь никогда не видели. Он же на улицу и не выходит небось? А вообще с отцом-то что?

– А что?

– А он хлеб сушил.

– Зачем?..

– Да вот на балконе сушил зачем-то, голуби прилетали, гадили тут, ох уж мы ему сказали… Тут и бабки-то не все голубей кормят, как-то не принято у нас. Мы не любим… А ваш-то…

– Я не знаю, зачем он сушил хлеб, – испуганно говорит она, отступая на шаг. Скорее бы уже Женька приехала.

– Как к побегу готовился, господи прости. Или мы уж решили – что ж ему родственники в хлебной палатке сухарей не купят? Зачем же сушить?

– Я не знаю…

Она хочет убежать. И ведь сама не заглядывала на балкон, что там? Лежит ли еще сушеный хлеб?

– Так вы уж за ним сами следите, хорошо? Плохо, когда дети бросают своих пожилых родителей. Неправильно это, как я считаю.

Но никто его не бросал. Кажется, он сам уехал. И где Женя – разве она не должна уже быть здесь? С другой стороны, дочка – что? Она храбрится больше. Вообще-то нужно позвонить бывшему мужу, но это будет значить – что это будет значить? Что она сдалась? Что она все-таки не может одна? И когда Женя появляется, Иринка уже совсем обессилевает, садится на свободную скамеечку и ревет.

– Мам, ну чего такое?

– Я не могу его найти…

– Кого, деда? Подожди, мы же еще не искали…

– Да нет, кота не могу, понимаешь?

– Что, кота найти – так сейчас важно? – Дочь заглядывает ей в лицо. – Мам, ну ты чего?

– Да, а вот дедушка вернется, увидит, что дом без кота, – он же опять уйдет, ничего его не удержит! Это же от мамы кот.

– Мам, ты что, думаешь, что дедушка любил бабушку?

Иринка поднимает глаза и как будто кого-то чужого видит, не Женю, не дочь. Ее светлые волосы неряшливо заплетены в две косички – она почему-то всегда так делает, постоянно не одну, как будто с двумя она самой себе красивее кажется.

– А нет? Они сколько прожили вместе? Пятьдесят почти лет, как же может быть, что не любили?

– А я однажды, – вдруг перебивает Женька, садится рядом с ней на лавку, как будто они на самом деле никуда не спешат, будто они просто ждут дедушку, который отлучился в магазин и должен вот-вот прийти, – однажды, мне, может, лет семь было, так я осталась ночевать у бабушки с дедушкой. Меня положили в спальне, а сами они сидели – он на кухне, она в зале, я еще удивилась, что вот они вместе живут, а вечером сидят в разных местах, смысл тогда, кажется, и жить вместе? И вот я слышу шаги, это дедушка шел к бабушке, ну вот, наконец-то, подумала я, а он такой – ты можешь потише сделать? А она ему – иди к черту. Вот прямо так и сказала. Между ними всегда все не так было, он ее не любил. Он любил кого-то другого, и она его за это иногда ненавидела. То есть иногда любила, но проблема в том, что если кого-то сильно любишь в прошлом, то это никогда не исчезает. И ты можешь потом полюбить еще кого-то, но только все равно ничего не пройдет.

– И что это значит? – начинает Иринка. – Ручаюсь, что тебе просто послышалось. Не могла мама…

– Ну что ты, мам, – вдруг перебивает Женька, – они же душа в душу жили, поэтому и мат стоял, поэтому дед после смерти бабушки и познакомился с этой Алевтиной. Где она, кстати?

– Меня не волнует, где эта женщина, меня волнует…

– Нет, ну ты что, это же очень важно, где она. Эти поисковики наверняка спросят. А вдруг он уехал к ней?

– Она бы уже позвонила.

– Может, и нет. Если бы ко мне приехал любимый мужчина и попросил никому не говорить, что он у меня, то я бы не сказала.

– Но тут ведь другая история. Совершенно другая. И он не ее любимый мужчина, это больной мужчина…

– А для нее он не больной. Мне кажется, что она даже особых изменений не заметила.

– Ага, то, что он воду забывает выключать, – это нормально? Или простые слова забывает – нормально? Или имена?

– Нет, нет, мам, погоди. Мы должны что-то сделать, придумать.

– Я думала, что ты придумаешь. Или… не знаю. Может быть, позвонить твоему отцу?

Мама смотрит по-детски, отчаянно, она боится, что соседки снова станут говорить и стыдить, произносить всякие гадости, это нечто такое, что она совершенно не может пережить.

Потом они смотрят на балконе – хлеб все еще сушится, полный подоконник хлеба, как будто он ничего с собой и не взял, ни кусочка. Почему-то от этого становится совсем грустно.

– А чем он поможет? Сейчас я позвоню поисковикам. Как это вообще делается?

Женя медленно вводит в поисковой строке ЛизаАлерт.

Потеряться – не значит пропасть, – написано на главной странице сайта.

Потеряться – не значит пропасть.

Мой дедушка потерялся.

Он, наверное, не знает, как его зовут.

Он не знает, что он любил перец, что любил творожную запеканку, политую сверху киселем, – помните, как мы все любили ее, когда ходили в садик? Получается, что его заставили ее полюбить, потому что сейчас он ничего сам про себя вспомнить не может.

Но ведь он радовался, даже если не помнил, – разве не так?

Оставить заявку на поиск, там написано.

И она пишет.

Фамилия, имя.

Моего дедушку зовут так-то, ему семьдесят пять лет.

С вами свяжутся, пишут ей. Наверное, так всем пишут, но минут через двадцать – за это время Женя с Иринкой успевают подняться наверх, посмотреть на незаправленный диван дедушки.

Тип местности поиска:

Город

Лес

Господи, да откуда же я знаю.

Женя откладывает телефон.

– Мам, может быть, просто им позвонить? Я ничего не хочу писать про местность поиска, я же не понимаю. Хорошо, вот он сейчас в городе. Но куда он пошел?

Но, блин, им совершенно нельзя позвонить.

Тогда придется заполнить, сказать, как все есть на самом деле.

Тип поиска:

Город.

Скорее город, чего ради ему идти в лес?

Он и не был никогда в лесу.

– Как это не был? – вдруг говорит Иринка, вдруг говорит мама. – Он же в Новгороде родился, ты знаешь? Там есть леса. Под Новгородом даже. Он прекрасно знает леса. И здесь мог пойти. И ты помнишь, что он в ягодах разбирался, в грибах… Тогда, на даче…

– Мам, ну давай я пока просто так для них напишу, всегда же можно изменить?

– Жень, нет, ну а если нельзя? Давай решим сейчас. Это же важно, вдруг они из-за этого его не найдут?

Город или лес?

Город или лес?

Город, решает Женя, она выбирает его как игру, а какой город, наверняка спросят ее поисковики, ведь на свете существует множество разных городов. Он остался здесь или в Москву поехал?

Снятся людям иногда

голубые города…

Никогда не понимала, почему города голубые; и мама не объясняла. Может быть, спросить сейчас – но только какая-то несусветная глупость выйдет, неуместность.

«Мам, почему города – голубые?»

Но с ними на самом деле связываются через полчаса, а еще через полчаса приезжает Рысак.

Мама переспрашивает несколько раз – Рысак, как Рысак? Жене даже стыдно становится, она тихонько трогает Иринку за плечо, мол, ладно тебе, как придумали, так и зовут. Подумаешь. Секунду Женя даже думает, что мама спросит – а как на самом деле его зовут? Но она не спрашивает.

Он в Раменском как раз, поэтому быстро получилось. На нем обыкновенная черная куртка, синие джинсы, темные очки, старенькие кроссовки – почти того же цвета, что и у деда, и Женя сразу же как будто бы поверила, что такой человек сможет дедушку найти. У Рысака короткая темная борода с частыми серебряными ниточками.

Он хромает, даже мелькает у Жени мысль – и как он за потерявшимися по лесам ходит? И почему тогда – Рысак? Словно в насмешку. Но потом, когда он говорит, спрашивает, уже нет таких мыслей. Но Рысак тоже начинает с этого, будто бы с самого важного, – город или лес?

– Город. – Они с мамой переглядываются. – Мы уже решили, что город.

– Что значит – решили? Он что, все-таки может быть в лесу? Вы знаете, в каком районе?

– Нет, нет. – Иринка вмешивается, неожиданно смотрит. – Ой, извините, пожалуйста, тут на диване котик спал, столько волос, вы, наверное, потом весь в белой шерсти будете…

– Ничего страшного, давайте попробуем сосредоточиться, нам важно понять. Он что, раньше уходил в лес один? – Он непрерывно пишет что-то в телефоне.

– На дачу пешком ходил, – беспомощно говорит мама, – но не собирался.

– А дача где?

– На станции Радуга.

– Я нашел на карте, посмотрите – вот здесь, это место?

– Да.

– Хорошо. У вашего отца есть проблемы с памятью? Какие-то психические или соматические расстройства?

– Сома… какие расстройства? – спрашивает мама, и Жене вначале за нее стыдно, но она и сама не знает.

– Ну, болен чем-то?

– Да, у него ноги. Варикоз. Еще был огромный ожог на спине, но он уже зажил. А артрит, он его еще в детстве заработал, когда… Палец еще немного неровно сросся когда-то. Но это не особо заметно.

– Во что был одет?

– Фланелевая клетчатая рубашка, старая такая… Спортивные штаны с полоской сбоку. То есть я не уверена именно в этот раз, но он обычно так и одевался… Еще вот – кеды старые, выцветшие такие.

– С собой что-нибудь взял? Сумку, рюкзак?

Они переглядываются.

– Фотоаппарат старый, пленочный. Сейчас вот заметили, что нигде нет, а стоял раньше возле книг.

– Он что, любил фотографировать? Часто это делал?

– Раньше да… Да, я вот вспомнила – у него же шрамы есть! Такие белесые, у него вся спина – такой шрам. Он на себя масло из фонаря пролил, так уж получилось.

– Это важно, хорошо, что вы сказали. А есть еще какие-нибудь особые приметы?

– Не знаем, нет… У него короткий седой ежик, щетина. Еще палец немного в сторону торчит, он рассказывал, что еще с детства, когда на лесоповале работал, как-то ударился неудачно, а сустав зажил неправильно… Но это нужно прямо присматриваться, а никто же не будет. Так не заметно, если не обращаешь внимания. Ну, может, медленно ходит еще, ноги бережет.

– Как? Насколько медленно?

– Ну так, достаточно медленно. Ковыляет больше, максимум – в ближайший магазин пойти. И у него… – Иринка не решается произнести, ведь никогда еще перед чужими не говорила, – у него деменция. Не так сильно еще, но… Он вот недавно еще мог отварить себе рыбный суп из консервов, но только это странно, потому что ему никогда не нравился рыбный суп…

– Ага, значит, у него проблемы с памятью. Как он ориентируется в пространстве, знает ли свой адрес, имя?

– Ну, кажется, он знает, как его зовут.

– Хорошо, и вы совсем не знаете, куда он мог поехать? К друзьям, каким-то другим родственникам?

– Да у него есть там… – начинает Женя, но мама толкает в бок.

Ну что? Что? Почему нельзя? Да ты что говоришь такое, про дедушку? Такое нельзя. Но что нельзя – что он после смерти бабушки другую женщину себе нашел, когда болезнь не так сильно проявлялась? Что в этом такого?

И вот еще – кажется, что он не после бабушкиной смерти заболел, хотя все были так в этом уверены, так романтически настроены, ну словно бы они были животными, которые жили вместе в одной клетке на подоконнике, где и поилка была, и кормушка, и колесо, и так привыкли друг к другу, хотя и не любили, что не могли поодиночке спокойно умереть. Как Машка умерла бы без Мишки, хотя и нехорошо с крысами сравнивать, в конце концов, они всего лишь звери, на которых она сейчас не обращает особого внимания, не со зла, а просто из-за времени такого.

«Вот бабушка умерла, а дедушка сошел с ума. Как же еще это назвать? Но все не так, все на самом деле было не так, – думает Женя, – ведь он потом почти сразу познакомился с этой Алевтиной. А потом она его, наверное, бросила. Не знаю уж, из-за чего они умудрились поссориться, из-за чего ссорятся в таком возрасте? Не потому ли, что просто уже набрали обиды ко всему миру? Вот он и сломался. Он почти сразу после этого в первый раз забыл выключить плиту. Папа не знал, очень испугался, даже накричал, хотя никогда раньше не мог кричать на дедушку, не имел права. А тут он, по сути, вдруг как-то сразу стал старшим мужчиной, хотя по возрасту не так похоже.

Ну и дедушка с этой Алевтиной любили друг друга. Видимо.

Интересно, любишь ли в семьдесят пять так же, как и в двадцать? Наверное, да. Нужно было у него спросить, но только наверняка же его язык не в состоянии это вымолвить, он сказал бы, что и вовсе не любит, а это только так, общение двух стариков. Но ведь все не так».

А потом мама сказала:

– Это случилось, пока ты была в Германии. Может быть, он бы скорее на тебя отвлекся, если бы ты не уехала.

– Что, мам, серьезно? Я виновата в том, что дедушка заболел? Мы с ним не особо и общались, что ему до меня? И мы все им заинтересовались, только когда он заболел, если быть честными.

Рысак смотрит на Женю и Иринку.

– Ну что вы решили?

– У него была женщина, но к ней он поехать не мог, они расстались недавно. Поругались. И не мирились, насколько мы знаем, – говорит Женя, – но я знаю, куда он хотел поехать.

– О, это очень важно. – Рысак поворачивается к ней, разговор только с ней ведет. – И куда же?

– В Германию, – произносит она под взглядом мамы, под жалеющим взглядом мамы, вот она думает, вот она дурочка, думает, какая еще Германия, совсем свихнулась, оно и понятно, редко человек попадает и видит такое, хорошо еще, что сама не пострадала, а мы так боялись и переживали. Но ведь все обошлось? В конце концов, все ведь действительно обошлось?

– А что, – осторожно уточняет Рысак, – у него там друзья? Почему именно туда?

Иринка смотрит на Женю. Господи, вот опять?

– Пусть мама выйдет, тогда я расскажу, – решается она.

Иринка поднимает голову – как, я, почему? Почему от меня скрываешь, не от незнакомца? Но приходится выйти, хоть и насупившись.

И Женя рассказывает. Почти как тогда дедушке, сразу все. И даже то, как ей страшно было, когда она домой к Людвигу и Сабине вернулась. Не стала только о том, кого встретила, а то получается, что и она с ума сошла вместе с дедом.

– Ну и почему вы думаете, что его так впечатлила эта история? Что в ней такого? То есть теракт, конечно, ужасное дело. Но только что зацепило?

– Мне кажется, девочка.

– Девочка?..

– Я рассказала ему, что там погибла девочка, девушка, не знаю толком, сколько ей лет, не разглядела. И он сам не свой стал.

– Думаю, – осторожно говорит Рысак, – что вы его на самом деле могли взволновать этим. Но к уходу это не имеет прямого отношения.

– Почему это? Я же вам рассказываю, почти сразу после…

– Мы не знаем, что у человека в голове в таком состоянии, Женя. Такие могут за много километров от дома уйти. Обычно возвращаются в какие-то места, где были раньше. Например, приходят на прежнюю квартиру, звонят в дверь. А сами уже пятьдесят лет там не живут, и не помнит никто. Или в метро по кругу ездят, но там-то быстро вылавливают.

– А в лес? В лесу легко найти?

– Они уже не ходят обычно, если честно, когда мы их находим. Силы кончаются, просто лежат где-то, сжавшись в комочек. Ну а в городе сидят где-нибудь на остановке, потом какая-то добрая душа вызывает скорую. За километр видно же, что с дедом что-то такое.

– А как видно?..

Женя сама не знает, почему засыпает вопросами этого мрачного, резковатого взрослого мужчину.

– Какая-нибудь вещь дурацкая на нем. Женская кофта, не знаю. Комнатные тапки зимой.

– Вам грустно, когда вы их видите?

Он молчит, наверное, не хочет показаться бесчувственным, все-таки она родственница, а их наверняка обучали всякому психологическому, учили не показывать душевной черствости, даже если они всякое видели.

– Да нет, мне не грустно. Если они вот так сидят, мне не грустно.

Женя не спрашивает, что же происходит, когда грустно. Она читала учебник по судебной медицине, сама не понимая зачем. И там описывалось… Она бросает взгляд на закрытую дверь со стеклянными вставками. Иринка стоит в коридоре, не зная, куда себя деть, всегда так было – и родители просили выйти, когда обсуждали что-то, когда ругались, – сейчас-то, в коридоре и без Женьки, она может себе в этом признаться, может вспомнить и согласиться, что, когда они друг друга просто к черту послали, так это еще не самое страшное было, было и хуже. Она понимает, что дочка закончила разговор с поисковиком, можно заходить.

Но она не хочет, она чувствует, что она здесь лишняя, что она настоящий ребенок, с которым никто не будет разговаривать серьезно.

Она стучит, заглядывает.

– Ну что, вы посекретничали? Теперь мне можно зайти?

Женя кивает. Все кажется, что мама могла как-то и с кухни все услышать, как-нибудь неправильно понять.

– Он пьет постоянно какие-нибудь лекарства? – Рысак поворачивается к маме.

– Он пил. Галоперидол. – Иринка выдерживает его взгляд. – То есть он пил до последнего времени. А сейчас я в мусоре нашла таблетки, он, видимо, давно выкидывал.

– Ему психиатр назначал?

– Наверное, мы даже не знаем…

И Жене становится стыдно, что они не знают, и вдруг так хочется, чтобы знал папа. Но мама вдруг переводит разговор.

– А знаете, у него ведь еще и кот пропал, не знаете, может быть, как-то можно его найти? Может быть, есть какие-то методы?

Рысак смотрит удивленно, качает головой, но он все понимает. Если взрослый домашний кот вдруг берет и уходит из дома. Если он не возвращается. Не мяукает под окнами. То ведь это одно значит. К сожалению. Ну то есть он не добавил бы – к сожалению, он не использует такие слова. Но будьте готовы к тому, что он не вернется.

– Может быть, – тревожно начинает Иринка, – может быть, я не знаю, нам пока завести нового котенка? Ну, чтобы он вернулся – и увидел, что ничего не изменилось? Чтобы он не расстроился?

И Жене стыдно, и Жене хочется сквозь землю провалиться.

– Думаю, ваш отец поймет разницу. Только больнее будет.

– Рысак, а у вас… простите, все никак не могу привыкнуть к такому имени… у вас есть отец?

– Ну, мам! – Женька оборачивается.

– Просто такое чувство, что вам его совершенно не жалко…

– Отец умер давно.

И тихо становится.

– Можно нам участвовать в поиске? – спрашивает Женя за всех, словно бы за все семью, хотя за нее и должен говорить отец. Но ему никто от злости не звонит.

Рысак кивает, не сомневается даже, что они захотят. Он все это время у себя в телефон что-то вбивал, потом поднял голову – все хорошо, штаб начинает работать, ориентировки готовы, еще людей лес в районе станции Радуга прочесывать отправят. Он, Рысак, будет координировать этот поиск и держать в курсе, если будут какие-то новости. И от этого если холодок пополз, как будто кто-то вдруг балконную дверь в ноябре открытой оставил.

14. Учительница

Людвиг встречает Сабину только через двадцать лет после смерти Розмари. Сабина не красавица совсем, со странным тюрингским акцентом, который поначалу и понять тяжело, в маленьких очках с толстыми стеклами – не такими толстыми, как у Вальтера были, конечно. Они решают переехать в городок Тале – не так далеко от Магдебурга и Шванеберга, чтобы Людвигу хоть изредка на кладбище к матери и отцу ездить. Понятно, что не Сабина одна, а была и еще девушка, имени он не называл нарочно, чтобы не помнить. Вот ее пришлось к матери привести, представить.

Матери уже вроде и лучше стало, но в себя не пришла полностью. Уже и то радость, когда она разрешила убрать со стола тарелку Вальтера. Но Людвиг иногда видел, как она смотрит на того, кто осмелился занять стул старшего сына. Она так и на девушку посмотрела, когда он ее впервые домой привел, а рассказать про Вальтера забыл. Впрочем, может быть, ничего и не стоило рассказывать. Может быть, именно поэтому ничего с той девушкой и не вышло серьезного, потому что она не знала. С Сабиной он бы не повторил такого, сразу же решился рассказать.

«А что будет с домом, – спрашивала Сабина, – какой он будет?»

«Я сам все сделаю, все, что связано с деревом, все окна, все лестницы».

И Людвиг сделал, даже грибочки из пеньков вырезал, чтобы двор живее смотрелся. Посадили томаты, клубнику, ревень, обжились.

А в семьдесят пятом году в газете он видит объявление русской учительницы из Великого Новгорода – что она хотела бы переписываться с носителем немецкого языка на темы литературы, культуры и страноведения. Людвиг совершенно не разбирался в этих вещах, но все равно написал ей. Во второе письмо Надя – так ее звали – вложила фотографию: она, в белом сарафане и красных лаковых босоножках, стоит возле памятника «Тысячелетие России», а за ее спиной – Пушкин, Лермонтов и Гоголь. Про каждого из них она потом напишет отдельно, расскажет, кого сильнее всего любила в детстве. Так выйдет, что они больше разговаривали о ней, о ее учениках, о ее муже, которого не стало два года назад. Людвиг все утешал ее, рассказывал и про себя с Сабиной, и про дом, и про сына. Может быть, только про Розмари и не рассказал. Он ничего не чувствовал к этой симпатичной русской женщине с короткой и модной стрижкой, только странную нежность.

А в восемьдесят третьем она зовет их в Новгород в гости, и они едут. Там Надя рассказывает, что во время оккупации памятник, возле которого она и все фотографируются, разобрали и хотели по кусочкам вывезти в Германию, но не случилось. Так что я помню, когда его не было, только постамент, уточнила она. Только маленькая была, понятное дело. А что учительницей пошла работать, так это смешное дело – вначале и не в Новгороде самом работала, а тут в сельской школе неподалеку. Так там дети не хотели учить немецкий и не приходили на ее уроки. Когда встречали в коридоре, то «Гитлер, капут!» кричали. Так и ушла из той школы, не смогла работать. И на родительских собраниях говорили, стыдили, просили призвать к порядку, но родители переглядывались, не очень-то понимая, зачем детям учить немецкий. Там совсем свои, ну, убеждала их директор, вы же знаете, что с сорок девятого года существует ГДР, там дети учат русской, их пионеры-тельмановцы переписываются с нашими пионерами. Но родители смотрели с недоверием.

Когда они расстаются на вокзале и Надя смотрит и почти не плачет, он обещает приехать снова – один или с Сабиной, как уж она сама захочет. Кажется, жена чуть меньше любит Россию, но ведь нигде не написано, что должна. А он любит, всегда любил, даже несмотря на Розмари. Понимал, что никто не был виноват, что вот им выпало плохое время, которое давно забылось.

Людвиг знал, что со многими в его возрасте происходит и другое – когда прошлое не успокаивается, а словно бы становится теплее и ощутимее настоящего, снова и снова появляясь перед глазами. Это страшно, наверное.

«Но я приеду, Надя, – обещает он русской учительнице, – я обязательно вернусь сюда, в этот город, в твой город, я почти полюбил его». Он не знал, успел ли полюбить его на самом деле, а просто захотелось хорошим запомниться, впечатлить, врезаться в память.

– Такое ощущение, – говорит потом Сабина, когда уже едут на поезде, – что ты все время что-то ищешь. Вернее сказать, кого-то. Даже рождение сына не помогло. Все время в чем-то копаешься, все время. Как будто ты вечно ходишь по тому старому кладбищу в Шванеберге, на которое ты меня привел. Ну вот как можно было привести девушку на кладбище?

Сабина никогда не устраивала скандалов, никогда не ревновала, только чуть менялось ее милое круглое лицо, тяжелело.

– Ты к чему? Я хотел, чтобы ты знала о моей семье. И разве я виноват, что мог показать только могилы? Мы же не будем сейчас всю дорогу об этом разговаривать? Так хорошо съездили. И тебе волноваться нельзя, а ты точно начнешь, если мы продолжим.

Он имел в виду – после ее микроинсульта. Никто не говорил, что нельзя волноваться, но как-то он автоматически придумал, что нельзя. Это же от мозга, верно? Значит, нельзя напрягаться, думать о плохом. Он, впрочем, не был уверен, что выйдет непременно плохое.

– Я не волнуюсь. Я просто не хочу больше ходить по кладбищу.

– По какому кладбищу? Мы путешествуем, видим новые города, страны… Ты же не была в России, правда? Ты вообще особо нигде не была.

– Правильно, каждые несколько месяцев мы ездим в Магдебург за большими покупками, но на этом все. Я тебя никогда не просила, чтобы ты возил меня на курорты. Но вот и сюда поехали только потому, что ты что-то ищешь и не успокаиваешься. Разве не так?

Поезд слегка потряхивает. И у Людвига начинают дрожать руки.

– А что плохого в том, чтобы ходить по кладбищу? Я же тебе всё показал, всех. Бабушку Анну, маму…

– Но на самом деле ты мне хотел показать ее.

– Нет, не хотел.

– Почему?

– Потому что она не умерла.

Сабина долгое время молчит, а поезд раскачивается еще сильнее.

– Не умерла. Ну что? Как это мешает нам жить?

– Мешает. Мне мешает, когда я задумываюсь. Я все время думаю, кого ты больше любил – меня или ту погибшую девочку? Меня или эту Надю, которая тоже вечно про пропавших во время войны родственников вспоминала?

– Не говори глупостей, пожалуйста. Пожалуйста.

– Глупостей – в том плане, что понятно же, что ты их любил? Ее так точно?

И у нее такое несчастное, больное лицо, и нижняя губа ползет вниз, напоминая о том, что было не так.

– Ну хочешь, я тебе пообещаю… – Он решается. – Хочешь, мы никогда с тобой больше не будем ходить по этому кладбищу.

Она кивает и отворачивается. Он держит слово – и выходит, что они долго живут как люди, пока ничего не происходит. До 2008 года, пока из конверта с письмом Жени не выпадает ее фотография.

15. Отдых

И на самом деле хорошо идти. Идти пешком. Он снимает рубашку, не нужна ему рубашка, укладывает ее, сминая, прямо в сумку с надписью АВОН. Или как-то иначе, Женя говорила. Читала.

Зачем рубашка, если жарко? Шаг, шаг вдоль забора. Там домики. Один похож немного на тот, другой, в деревне Кречно, в его деревне, да, вот так, кажется, был такой дом – голубые наличники. На-лич-ни-ки, значит, они на-лице-у-кого-то, они наличествуют, существуют. Голубые наличники. Что такое наличники?

Интересно, в Германии есть наличники? Что такое Германия? Германия – это такое место, куда важно попасть, наверное, не было в жизни ничего важнее. И он доберется, остается только пройти насквозь этот нежилой массив, а потом и жилой массив. И что-то еще. Он знает, что в Германию ездят на поезде.

Но он идет пешком. Он почему-то верит, что пешком тоже можно. Шаг, шаг. Такая узкая тропинка, что шаг как будто бы раскачивается.

Это в их такой дом пришли, постучали, сказали – есть ему десять или нет? Ну и что, что девять, это не меняет дела. Потом велели на поезд собираться. На поезд в Германию? Нет, вначале это был поезд в Литву. Вот откуда он знает, что в Германию нужно ехать. Потому что он уже там был.

Он расчесывает родинку на спине до крови – Иринка бы отругала за это, в последние время она часто ругается, но он не обижается. Может, и вправду нельзя.

– Извините, – вдруг говорит кто-то из-за плеча, и он сжимается – может быть, они нашли, догнали, но оборачивается, это незнакомый человек, это молодая женщина – девушка-девочка, на ней розовая и нелепая плиссированная юбка, футболка с надписью, волосы, сожженные перекисью водорода.

Перекисью? Да, как будто бы Иринка красилась перекисью.

– Извините, – говорит девочка, – пропустите, пожалуйста.

Он вдруг понимает, что идет слишком медленно. А ведь нужно спешить, у него, между прочим, нож в сумке. Но эта девочка не смотрит, быстро обгоняет и идет вперед по тропинке.

Девочка. Он сразу же, на нее глядя, думает, что что-то не так.

Из темноты выхватывает фотоаппарат «Смена»:

Иринка

Отец муж Иринки сложно сейчас вспомнить как зовут но кажется

Иван?

Игорь?

А вот – девочка?

Маленькая совсем, шестимесячная, со смешно приоткрытым ртом, лысой головой, в белой распашонке – полуобернулась, не испугалась, а Иринка на нее смотрит.

Он фотографирует.

Или вот еще: сидят за столом.

Женька уже большая, восьмилетняя, пожалуй, в очень мятом шелковом платье. Она показывает язык. Рядом сидит жена (умерла). Рядом сидит Ляля, первая жена сына (умерла). Иринка заплетает девочке косичку.

Он: фотографирует.

Он всегда фотографирует – вначале на «Смену», потом на «Зенит».

Его никогда нет, но он есть.

И он представляет – может быть, он и того немца, что Еленку обидел, как-то сфотографировал внутри себя – и вовсе не обязательно помнить? А просто нужно хранить фотографию, и не в коробке из-под тульского пряника, не в альбоме, как всех родственников, а просто как-то отдельно? Может быть, даже в паспорте или в кошельке, на месте фотографии детей.

Чтобы не забыть, кого нужно убить.

И он зачем-то представляет себя глазами этой девочки, что прошла по тропинке мимо, – усталый старик, ссутулившийся, голый по пояс, на спине – такая неровная белесая кожа, березовая кора, истерзанная временем, белые негладкие шрамики, которые получаются, если без конца ожог расчесываешь, никак не можешь прекратить. А он не мог.

Там, далеко впереди, девочка останавливается. Ее останавливают. Две черные фигуры закрывают все.

Он бежит. Он совсем не устал, ему нельзя уставать, и он бежит, как недавно в электричке, даже быстрее, потому что здесь очень важно успеть. На ноги не обращает внимания, и плевать, что они совсем синими в последнее время сделались из-за варикоза, в конце концов, это легко может когда-нибудь пройти.

Двое мужчин дорогу переходили, на него не обращают внимания.

Он останавливается, задыхается, откидывает сумку, достает нож. Но почему-то появляется фотоаппарат, в руке фотоаппарат. Разве брал с собой?

– Отойдите от нее, – говорит он.

Но почему-то плохо слова получаются, слабо, как будто языком тяжело ворочать. На какую-то секунду один из них кажется ему похожим на герра Вебера.

Отыдыите от не отыдыите от не выходит, вот они и не прислушиваются, продолжают стоять.

У девочки на мгновение лицо другой девочки, его девочки.

И тогда он бросается – вперед, на мужчин, не с ножом, с фотоаппаратом, который не пойми как оказывается в сумке, и вспоминает не жену, с которой прожил сто лет, не Алевтину, которой звонил перед тем, как уйти, – а ведь он думал, что навсегда уходит, потому что из таких путешествий не возвращаются. А ее, Еленку. Хотя знаком-то с ней был, господи… Это сколько, получается, он был с ней знаком? Полгода? Год? Когда-то он каждую мелочь вспоминал, каждый день с ней, когда телятами этими на ферме занимались. Да и сейчас гораздо лучше помнил то время, чем, например, то, которое провел с женой. Хотя это и вся жизнь была, а все равно.

Его останавливают чьи-то руки. Не мужские, женские.

– Осторожнее. – Встревоженное лицо девушки. – Вы оступились? Тут скользко после дождя.

И мужчины смотрят спокойно.

– Может быть, помочь чем? – произносит один из мужчин.

По-русски спрашивает. Герр Вебер не говорил по-русски.

Он качает головой – боится открыть рот, чтобы не послышалось какого-нибудь мычания. Уж этого он точно не хотел. Он идет вперед, слышит обрывки разговоров – ох, вот ходят такие одинокие старики, смотреть больно, говорит девушка, как только отпускают одного такого?

Говорит девушка.

Говорит девушка.

За что так? Почему – старик? Он никогда о себе так не думал.

Скоро лес, который, казалось, заканчивается, и начинаются дома – непривычные, словно бы вписанные в этот лес, так и возвышаются среди сосен.

Написано – улица Московская площадь. Улица или площадь? А тут никакой площади, только сосны. И вот такой дом посреди леса – какая площадь, они что, смеются? И почему Московская – он что, в Москве?.. Он давно не был в Москве. Какой-то голый по пояс мужчина стоит у окна первого этажа и смотрит на него – может быть, нельзя так просто смотреть? Смеется над ним. Он – над – ним – смеется.

У мужчины белый кот, сидит рядом на окне. Может быть, это Мелок-Мелочек, а просто вот так не узнать сразу.

Мелок, Мелок…

Начинает тихонечко звать он. Потом громче.

Кот не отзывается, кот и ухом не ведет. Может быть, это на самом деле Мелок, но просто оглох, ослеп? Не признает своего старого хозяина? Или – это он стал – не-у-зна-ва-е-мым? Вдруг что-то приключилось с ним такое, что даже и кот не может узнать?

Мужик кладет руку на голову кота, легко-легко, так, чтобы просто придержать. И тогда он понимает, что это не Мелок. Мелок бы никому не дал так сделать.

Он отводит глаза и вдруг видит – сам не знает, что видит, надпись, плакат.

АЭРОПОРТ ЖУКОВСКИЙ

И стрелочка. Вперед.

Очевидно, что нужно идти по стрелке.

И под взглядом того мужика, что гладит кота. И он идет по стрелочке. Опять вспоминает то, что вспоминал всю жизнь, – красные коралловые бусы Еленки рассыпались по грязи, а он стоит над ними на коленях и не решается собрать. И что бы ей сейчас сказал – может быть, он и в путешествие это отправился, чтобы ей сказать. Что он маленький был, глупый, ревнивый. А на самом деле он знает, что она ничегошеньки не могла поделать, что могла только молчать и терпеть, в том числе и потому, что ему могло достаться. Так что он зря порвал бусы. Вот что он хотел бы ей сказать. Что она ни в чем не виновата.

Из-за этого их и разлучили, из-за этого они никогда не нашлись, хотя он искал, писал – и в Германию, и в ее родной Воронеж.

Но сейчас нужно найти дорогу в аэропорт, меньше думать, меньше вспоминать всего.

Хочу спросить просто у первого встречного – а вы не подскажете, как пройти к аэропорту?

Он вспоминает, как там, на тропинке, испугался, что язык не действует, может ли случиться, что и сейчас так будет? Тогда лучше не стоит спрашивать. Он проверяет, на месте ли фотоаппарат в сумке. На месте ли нож. Паспорт. И идет. Час идет. Полтора часа идет.

Потом что-то происходит, и у него темнеет в глазах, вначале мошки мельчайшие летят, искорки вспыхивают, потом резко становится страшно, больно – и происходит. Он землю чувствует, потом не чувствует ничего.

16. Сухари

Иногда ему снится такое.

На маме черная косынка, будто уже вдова.

Он рядом, за руку ее держит – хотя должен быть мужчиной, быть сильным, должен молчать, терпеть. И ей не давать падать. Она падала в обморок уже два раза – от голода ли были головокружения, он не знал. Ее поднимали. Ей лили воду в лицо, хлопали по щекам. Она должна была смотреть.

Его час назад вместе с другими привезли на полуторке – и снег с ветром бил им в лица, но никто не закрывался, всем как будто все равно.

Что уж закрываться. Не закроешься.

Он ходил смотреть, встречать. Конвойный с винтовкой забрался на подножку полуторки, он напряжен, не отгоняет никого – а кругом куча детей, женщин, наверное, жен и других родственниц, которые хотят попасть на заседание. Но никто пока не знает, пустят ли. Но в обморок падает только мама, остальные как-то держатся. Наверное, это потому, что она худенькая, бледная была. Малокровие.

Ему не передалось, он в отца пошел – наверное, поэтому и не умер, не сломался на лесопилке. Сейчас так и вовсе это все не таким страшным кажется, сквозь время. Можно даже не вспоминать особо.

Потом говорят, что будут пускать.

В зале быстро становится тепло.

Никаких скрипок, все страшно.

Или нет, или не помнит он ничего – а это был театр, в который он приходил, который он видел?

Перед трибуналом отец, но суд здесь описывать нечего, и без того было слишком много судов.

– Признаете ли вы свою вину? – спрашивает член трибунала.

– Да, полностью признаю.

Мама вздрагивает, оседает на пол.

* * *

Он просыпается в Дессау, куда попал после того, как герр Вебер, хороший бауэр, его отправил после произошедшего, – в нарочно перестроенном для них сарае, после целого умертвляющего дня на заводе, где надышишься всяким. Он подрос, поэтому пустили, тринадцать лет уже исполнилось.

– Що тобі снилося, – еле слышно выдыхает Левко, – що так кричиш?

– Да папаша приснился, как его…

– А, мого тата теж розстріляли.

И он не решается сказать, что сам не видел ничего подобного, что, может, ничего такого еще не произошло. Но почему-то зал суда так перед глазами и стоит до утра. А с утра их на завтрак будили свистком. Первый – это их свисток, они в первом бараке, он и Левко, и еще много ребят. Два свистка – значит, это второй барак должен идти, три – третий. А всего три барака.

– А почему расстреляли?

– А хто його знає. Нічому.

Звучит свисток.

– Ось, чуєш? Жерти звуть.

Ну как тут можно не услышать, когда в голове давно слабое все, а от этого свистка вроде как и спокойнее становится, от одного звонка руки наливаются силой. Правда, иногда бывает, что и первым добежишь, а Левко ругается – мог, не біжи, не треба це, или как он еще говорил. Добежишь, силы растеряешь, а не будет лучше, если быстрее и вначале все съешь. Не давали ничего особенного утром, зато давали хлеб или бутерброд. И так иногда с болью вспоминал герра Вебера – там могла работница-немка хлеба и просто так принести, положить им, детям, на кровать или еще куда. Ханна ее звали, и он, если бы хоть чуть-чуть в Бога верил, непременно положил бы себе за нее молиться каждый день. Да и за герра Вебера тоже. Три года он у него прожил, и даже теленка умершего ему простили, много всего. Что он пахать не смог, за плугом идти – слишком слабенький был, все-таки ребенок, хотя и крепкий. Но так-то зла большого он от Вебера не видел. Пока не начал более пристально смотреть на Еленку. Тогда и понял, что на самом деле ненавидит герра Вебера, что никакому хорошему отношению это не пересилить.

А Еленка… наверное, так и работает у него, чего бы ей не работать. Не дура же, чтобы сбежать. От хозяев вообще мало бежали, вот с заводов – да, все из-за голода. Левко даже иногда что-то говорил, но неясно, серьезно или по строптивости.

– Їж спокійно, повільно, – говорит Левко, – а хлеб прибирай. Слышишь? Стане в нагоді.

– Что?

Но Левко не объясняет, сплевывает после сна, встает. Остальные уже тоже медленно поднимаются, разминают ноги. Стало холоднее вечерами, прямо чувствуется.

Но только нельзя не слушаться Левко – ему уже пятнадцать лет, а выглядит и того старше.

Дорогие мама и отец, в который раз он проговаривает про себя ненаписанное письмо, когда сделалось холодно, нам выдали не совсем форму, но просто что то теплое бумажное пальто и ботинки на деревянных подошвах. Они не очень теплые, но смешные и когда мы утром идем на работу то наверное будим весь город стуком подошв о брусчатку. Дорогие мама и отец, мне стыдно что я делаю много ошибок в словах и предложениях.

Он знал, что Левко может предложить побег. Еще хотел предложить сам – дома мама хлеб, если оставалось много, сушила на голландке – получались красивые черные сухарики, которые потом вкусно было посыпать солью и есть с молоком или сладким чаем, когда вдруг живот заболит.

Хлеб – оставался? Мог ли оставаться хлеб?

Он затряс головой, почувствовал острую резь в животе.

Но это запомнил от матери – сухарики сушить.

– Эй, – говорит он, дергает Левко за рукав, – скажи только, как мы здесь сухари засушим, да?

Левко бормочет что-то – мол, этот хлеб из опилок и так почти что сухари, и делать нечего.

Но с того раза, как он впервые задумался о сухарях, словно бы все по правде стало считаться. И что они убегут, чтобы снова к бауэру попасть, – про дом не думали, нечего думать. Деревня Левко сожжена точно, он видел, он сам несколько раз с криком просыпался. Но что ж работы-то бояться, нечего бояться, да и дома сейчас они по сути – лишние рты. Надо радоваться, что здесь.

Но он утром иногда не радовался.

Левко потом, когда они забирают кружки эрзац-кофе и маленькие бутерброды с маслом или маргарином, – хех, все насмехается Левко, губы намажем, и то хорошо будет.

– Только ты не думай вот так окончательно – мол, убегаем, все с концами? А то не выгорит. Думай так, мол, просто иду в город, как обычно, эти, как их, здания смотреть, ты же любишь смотреть здания?

А на что еще смотреть? Людям в глаза не надо лучше, не любят они это, они же первые и возмущаются, когда значок видят.

Он придумал еще ладонью его закрывать, но один раз наорали, даже хотели отвести куда-то, а он что понял – что не выйдет больше как тогда, с Еленкой, когда они песни пели, а их не тронули. А за загородкой кто-то просил прибить его наконец.

Понял, что на этот раз он просить будет. Не ребенок больше, вырос для них. Никто больше не жалел.

Надеялся только, что Еленку жалеют до сих пор – она-то ведь никогда не вырастет из своего красивого, женского. И из бус своих не вырастет. Ведь она потом вышла сама и собрала все по бусинке, на него не смотрела только. Это тоже часто снилось – наверное, чаще только суд над отцом и расстрел: как герр Вебер запускает руку под платье Еленки, и это кажется еще больнее и страшнее расстрела. Но плакать нельзя совсем, Левко засмеет.

* * *

Оглядываются потом – а там шары, радостные, огромные, рождественские, ну все равно как они здесь ели на Вайнахтен убирают – он видел несколько раз, когда в город без спросу уходил, один, без Левко, он все побег готовил, планировал, не хотел просто полиции попадаться, когда вышел вроде как просто так.

– Вот это прилетело…

Над заводом черный дым, и он подумал – это получается же, что конец первому бараку, конец второму, конец третьему, а в третьем-то тоже хороший парень был, не как Левко, конечно, но такой улыбчивый, светленький, тут не так много таких.

И что же он сейчас – в этих шарах, в этом дыму?

Он руками уши закрывает.

Они над рекой стоят. Река, кажется, сейчас закипит.

– Может, дальше? – Голос его не слушается.

– Куда? Фугасы и дальше прилетят. А если забудут берег – живы будем. Ты вот куда теперь собираешься?

– Мы к хозяину хотели?

– К черту хозяина, ты видишь, что адище здесь? Надо наших искать, в армию проситься – хоть кем.

– Тебе пятнадцать.

– А ну и что ж! Кто знает, что пятнадцать. Скажу, что восемнадцать, – не выгляжу, что ли? Вон какие руки.

Он с жалостью смотрит – какие там руки, может, и были, когда он в своей деревне жил, картошку ел, творог свежий. А сейчас – сморщенный, выжатый, кожа черная, как будто загорают тут под небом целыми днями, а они и солнца не видели.

– Выглядишь.

– Ну и ты со мной пойдешь. Скажу, что брательник.

– Ну да.

– Да! Только пойдем.

И так страшно в этом марте, седьмое марта – он потом увидел, какого числа все это было – седьмое марта 1945 года, – страшно так в этом марте возле реки одному оставаться, потому что выходит так – обманул Левко, что они к хозяину пойдут, у которого снова баланда будет гуще?

– Да ты ради баланды на все готов. – Левко плюет на землю, но не слышно из-за взрыва. – А я думал, ты человек. Братом хотел назвать…

– Подожди. – И он молится в окружающем беспросветном шуме, чтобы он не подумал, что это он от страха, от одиночества, вот от этого шума, который еще и приближается.

Ну?

Левко не так быстро шел.

– Как же… братом… Я же не говорю, как ты.

– А скажем, что ты от новой папкиной жены. Что он, мол, уехал потом и от нас и другую семью завел.

– Да уж, хорош папка.

– А ты на папку не возникай, тебе-то что? Это же он нас бросил, а тебе только хорошо из-за этого стало.

Так договариваются, не думали даже – а похожи ли? Кажется, что вообще нет. Зато он придумывает себе так – вот сейчас они найдут своих, непременно танкистов, и они их примут, научат всему, с собой в танк посадят. И тогда они заново войдут в эти места – а может быть, не только в эти, а войдут в самый Берлин, где на них точно будут смотреть, где никто не станет кормить морковью, луком и шпинатом.

– Ну что, уговор?

– Ага.

И он еще кое-что вспоминает, времен герра Вебера, – все смешалось в последнее время в странный туман в голове, но это пришло.

Как над мертвым теленком стоял, как было холодно у того в пасти. Как глаза подернулись какой-то пленочкой, еле заметной – да что бы он там сквозь слезы разглядел, и он захотел тогда никогда не работать с живыми существами, никогда не быть хозяином, крестьянином, да даже батраком. Но только не стоять больше никогда над теленком. И когда они здесь детали к юнкерсам делали – это и то, хотя и голодно, как-то больше по душе.

Он бы мог объяснить спутнику, но от грохота тяжело говорить, Левко тоже ладонями уши зажал и помотал головой – мол, ладно, молчи теперь, что сделаешь.

– Побігли! Побігли далі вздовж річки! – И он скорее по губам читает, чем слышит.

Они бегут. Нельзя быть впереди бомбардировщика. А они бегут. Вдоль Эльбы, в сторону Рослау, но это что знали, а может быть, были и другие города. Страшно только на полицию напороться, потому ни в какие населенные пункты не заходили.

Вот тут-то и пригодился эрзац-хлеб, который хорошенько и засушить не получилось, – его и дали изначально суховатым, с опилками, которые вбирали в себя всю влагу, оттого он не плесневел.

– Дай… дай отдышаться, – он просит скоро, он останавливается, он хватается за левый бок, – не могу, дай роздыху…

Они останавливаются и прислушиваются. Кажется, тише. Или нет – смолкло все.

Где теперь ребята из первого барака, из второго барака, из третьего? Они что, никогда не выйдут больше по свистку?

– Це ще що, а ось у нас був хлопець, який в Аушвіці був, – ласково даже немного объясняет Левко.

А мы убежали. Кажется, они и вправду убежали.

– Так, давай про нашого батька навчати, щоб не плутатися. Він був електриком. Дуже добрим електриком, якось він поїхав на роботу до Москви. Там, отже, зустрів твою матір.

Он кивает, вслушивается.

– Слушай, а почему электриком? Мой вот папка счетоводом…

– А мій насправді електриком. Яка різниця? Ти на вус мотай.

Хотел спросить – ну почему именно твой батька должен стать общим? Его ведь тоже расстреляли, ему тоже веры нет. Хотя он и думал иногда, что эти повторяющиеся сны – просто страх какой, просто бред, а ничего не происходило на самом деле. Он не спросил. В Левко была веселая уверенность, такая же, как в Еленке, когда она песню пела или бегала в поле воровать картошку. С собой не брала. Делила, что приносила.

Ступают по скользковатой, влажной земле. Сильно пахнет рекой.

Вдруг Левко резко останавливается – он практически влетает носом в его спину. Левко поднимает левую руку – он левша, потому так. Левко-левша. Мгновение он улыбается даже. Кто-то есть. Кто-то лежит.

– Трупак?..

– Сам ти трупак. Хлопець, здається, живий ще, он кулаки стискає.

Присматриваются – и верно, сжимает и разжимает кулаки, ну как раньше с кистевыми эспандерами занимались. Сжимаешь, разжимаешь – тренируется рука.

Левко наклоняется над ним, прислушивается к дыханию.

И тут трупак открывает глаза – открывает, но словно не может нормально посмотреть, щурится. Привстает на локтях – Левко не отходит. Видно, что трупак-то лежит без оружия, без ничего, в гражданской одежде.

– Ist hier jemand?

– А что, ты не видишь? – запальчиво говорит он, первый, но Левко снова поднимает руку. Молчи.

– Ich bin fast blind. Ich brauche Hilfe.

– Ты понимаешь?

Он, шепотом. Левко кивает. Говорит, надо горячей воды где-то достать. Или вообще воды.

Зачем, не догадывается он, Левко перебивает – ты что, не видишь, что он от голода помирает? Сейчас размочим сухари и дадим ему, подавится сухими, нельзя.

Воды мало с собой, и она холодная, конечно, не теплая, ничего с сухарями не выйдет толком сделать. Тогда Левко кое-как растирает сухари с водой, поит этого трупака. Того тошнит, наизнанку выворачивает, наверное, долго не ел. Левко вытирает ему рот какой-то найденной тряпкой. Снова предлагает размоченный сухарь, и тогда трупак съедает чуть-чуть.

Трупак водит туда-сюда головой, снова старательно щурится, но тут, когда они рядом совсем, вроде бы что-то может разглядеть – по крайней мере, его взгляд останавливается ненадолго на лице Левко.

Трупак еще выглядит смешно – волосы отросли, скатались в липкие сосульки, у них на заводе даже так не ходили, все же стричься старались, как-то в порядке себя содержать, насколько это возможно. На лице же его белесые реденькие волоски пробились, смотреть противно. А так молоденький, ровесник, если грязь не замечать, разглядеть как следует.

– Ти кулаки розіжми, що в тебе в них? – Подходит сам, разжимает, немец вначале сопротивляется, потом поддается.

У него грязно-кровавые бороздки на ладонях, но больше ничего нет.

Левко оборачивается к нему:

– Ну що, нам тепер треба думати, де б жратви роздобути. Раз цей ще на голову впав.

Он подумал на секунду – это же немец. Ну то есть один из тех, кто на заводе над ними гоготали и ногами пинали, если сталкивались случайно. Вольнонаемные и осты. Или из тех, кто тогда за загородкой в участке какого-то парня чуть ли не до смерти бил. Ну или как фрау Вебер, которая могла пройти и нарочно какую-нибудь красивую девушку из остарбайтеров толкнуть или как-то. И это все ерунда еще, он слышал. Не один Левко знал кого-то в Аушвице.

– А ти брови не хмурий, бачиш – нещасний, богом обділений? Таким допомагати треба.

– Да где теперь добудешь еды, в деревню идти нужно. А там собак спустят или патрулю сдадут…

Но Левко говорит, что сам пойдет, – а ему, мол, нужно быть с малахольным, с трупаком то есть.

– Эх, жалко, – вдруг добавляет он по-русски, – что не по осени деру дали, сейчас бы хоть грибов каких собрал…

Он вздрагивает.

– А чего это ты морду кривишь? Сожрал бы как миленький.

– Да дома… В моем городе, когда немцы пришли… расстреляли одного, когда он за грибами пошел. Потому как вдруг к партизанам… Нельзя было за грибами и ягодами ходить. Вообще. Считалось, что ты тогда…

– Ну это… ничего.

Помялся еще немного, не решился сказать, ушел. И вроде по-немецки знает и сказать может. Только нет никакого желания говорить, так и садится просто под деревом, тоже к стволу спиной привалившись. Сейчас только почувствовал звон в ушах.

И от скуки никогда не знаешь, что говорить, – как дождаться Левко, как не думать о том, что с ним могут в деревне сделать? Но не сидеть же просто, к каждому шороху прислушиваясь? Так и вовсе с ума сойти можно. Он разглядывает трупака дальше – длинный, нескладный какой-то, светленький. Руки-палочки, ноги-палочки, худой, как будто и свои не кормят совсем. Еще заметно – что вокруг глаз сильно-сильно намято, как будто он этими грязными кулаками натер.

– Wie heißt du?

Спрашивает первое, что в голову приходит. Он слепой, но не глухой же? Может быть, и ответит.

Ну, я же спрашиваю.

Что ты молчишь?

И тогда он поворачивается, отрывает затылок от дерева и говорит.

– Ага. Понятно. А что ж ты ничего не видишь, а? Wieso siehst du nichts?

– Ich habe meine Brille verloren.

Ага, очки потерял, понятно…

Но вроде больше совершенно не о чем спрашивать, и они дремлют оба, провалившись в обессиленный, астеничный сон без сновидений, дрему гулкую, которая толком облегчения не приносит.

Он просыпается от стона Вальтера.

– Ну это что еще, вот чего ты орешь… Тише, услышат же, ну?

Но смотрит немец хорошо, осмысленно, кулаки уже разжимает, держится за виски.

Светает, заметной становится река.

Ему вдруг на секунду становится страшно, что Левко не вернется. Правда, зачем ему?

Он-то трус, он за жратву хотел было снова к хозяину идти.

Этот немец вообще – трупак, калека, что с ним делать? Не к нашим же тащить – чтобы они там его и в расход пустили сразу же? Милосерднее было прямо здесь в Эльбу столкнуть, он бы и не почувствовал ничего, во сне-то.

– Ну чего ты орал-то?

Они доедают остатки размоченных в воде сухариков, потом он набирает еще воды из реки.

Солнце встает.

Где Левко?

Когда нужно будет понять, что незачем больше ждать, что нужно как-то самим идти?

И ведь только Левко знал, куда они идут, он-то словно не проснулся еще, как заснул на заводе, когда понял, что все долго еще может продолжаться. Левко не возвращается. Они ждут до полудня, потом несколько часов еще.

– Что, трупак? Я не знаю. Я ничего не знаю, понятия не имею, что нам делать. Зачем ты такой навязался на мою голову?

Ты слепой. Может, я немой стану, а ты будешь по-немецки объяснять, да, так мы, пожалуй, и устроимся. Запомни, что ты мой брат. Наш отец работает электриком, черт знает, как по-вашему будет это слово, но слово-то «электричество» всем понятно, понятно тебе? Ну кивни, кивни своей трупацкой башкой, если понимаешь, я же не могу это до вечера повторять. Мы тут от голода сдохнем, если повторять. Ты вон уже почти что и так дохлый, для тебя-то эрзац-хлеб штука непривычная, мало там питательности для тебя. А мы жрали. Да что сделаешь. У Вебера бабы своими кусочками делились, а на некоторых кусочках еще и масло оставалось.

Но только давай подождем еще пять минуточек, хорошо? Вдруг Левко все же вернется. И еще немного.

Он напряженно оглядывается, вслушивается – вдруг звук, смех, знакомая речь?

Может быть, его поймали – думает, воображая страшные, кровавые картины. Или все-таки ушел к нашим – решив, что без названого брата все же проще будет, сподручнее. Бог его знает.

Хочется про мать с отцом выяснить, но он гонит от себя эти мысли, как и раньше гнал. В десять лет научился, еще Еленка говорила – ты же парень, понятное дело, но ты видел когда-нибудь клубок ниток? У матери, у бабки, ну где-нибудь? Ну вот если схватишься за ниточку, за конец, вроде как пару движений сделаешь – а клубок уже размотался до конца, нет клубка, а только нитки лежат у ног. И как ни старайся, обратно их так красиво не смотаешь, а мать или бабушка ругаться будет. Видел такое?

Он видел. Мама не вязала, он клубков не касался, но понял.

– Ну, что ты смотришь? Учи давай. По-русски. Наш папа был электриком…

Трупак смотрит, моргает.

Ну что ж ты моргаешь. Сейчас пойдем. Сейчас нам надо идти. И он решается, тащит за собой трупака, а у того вокруг губ заметные черные следы от сухарей.

И есть как следует не умеешь, я бы ни крошечки не уронил.

– Трупак? Эй? Ты давно тут вообще? В лесу? Ты что, бомбардировок испугался? Ну, как это… Hast du Angst? Ну ты пойми хоть немного. Сейчас не бойся. Да что там, я же сдохну от страха с тобой, если будешь так смотреть. Надо же как-то. Надо же как-то найтись, понимаешь? Чтобы нас нашли, тебя и меня.

Трупак кивает, потом пожимает плечами. Но по отросшим волосам, ногтям – видно, что он здесь не один год уже. И вот в этом грязном марте, аккурат в день бомбардировок Дессау, они нашли его, и грязь под ногтями была черная, мартовская. Наковырял себе земли, пока сидел здесь. Жалко ужасно; может быть, и Левко их пожалел. Он так никогда и не узнает наверняка. А через шестьдесят лет трупак придет, позвонит в дверь и скажет – да, я помню, что я твой брат.

17. Жуковский

Холодно ему. Дрожит. Почему так холодно? Почему так кошмарно, неостановимо холодно?

Он просыпается. Под носом мокрое, всюду все мокрое, одежда, на которой лежал, тоже – он щупает рубашку, которую нарочно для этого из сумки достал и подстелил, так и она хоть выжимай, да еще и пахнет чем-то затхлым, землистым. Наверное, это трава и грязь под ней. Он бывший лесной человек, но уже успел от этого отвыкнуть.

На горизонте фонари зажигаются – он почему-то сразу решает, что это за ним, что это о нем, сворачивается клубочком, точно животное, маскируется, не хочется, чтобы нашли. Они могут отобрать нож. Могут отобрать загранпаспорт, и тогда дорога останется странной, невыполнимой. Он же обещал.

Кому? Девочке, как ее звали? Как ее зовут? Может быть, можно пойти в своей памяти к ней и спросить – как тебя зовут? И она что-то да ответит, хоть и удивится.

Вчера он помнил, что ее звали Еленка, но сегодня боится забыть. Вот какое имя стоило бы написать на запястье, но уже поздно. Это имя, а не год смерти жены, например.

Вдруг навстречу человек – и он не успевает испугаться, подняться, как человек обращается к нему.

Судьба, что ли, так, чтобы в лесу людей встречать?

– Замерзнешь, странный ты. Вставай.

У человека длинные седые волосы, седая растрепанная борода. Вот странно, что как бы плохо ни было, а бороду брил всегда, в ванной – ржавенькая бритва с окровавленной темной кромкой. Темные, рыжие пятнышки. Но не страшно.

Кажется, в последний раз было страшно, когда девятилетним мальцом в Новгороде дорогу перед немецким мотоциклом перебегал. Дурачок, повезло ему. Немец не стал давить, свернул на обочину, перевернулся и застыл, а переднее колесо вращается. Поднялся немец – грязный, злой, догнал в три прыжка, он дернулся, но сразу понял, что не убежать. Он думал – все, убьет теперь, вот теперь точно убьет, как тех детей из деревни, которые в лес ходили. Про них подумали, что партизанам еду носят, а может, это и правда. Многие носили.

Но не убил, избил только. И то не так уж сильно, не как взрослого мужчину.

И, сам не зная почему, он до сих пор этому немцу благодарен. Он ведь на самом деле был виноват и получил ровно такое наказание, которого заслуживал. Не пули, ничего такого. Хотя вообще странно, мог бы и пулю, ничего бы ему за это не было. Потом долго болели следы от армейской пряжки, он ее так впечатал – словно знак.

Ударил, может, раза три. А потом оставил в грязи и пошел дальше, ничего такого. А потом уж стали ходить по домам, всюду объявления развешивать – мол, хотите поработать на свободную Германию? Он не хотел, конечно. Мама не хотела. Но однажды с работы пришел отец и сказал – ну что, друг, собирайся? Он хотел пример такой показать – мол, если даже и он отправляет, то точно все будет хорошо. Мама тогда отмолила его у отца, не дала. А потом они думали – да лучше бы он сразу поехал, вроде бы как сын уважаемого человека, который счетоводом в новом правлении работает? А потом, когда отца выкинули из правления, – что было делать?

И не из-за того выкинули, что плохо работу делал.

А просто… А что просто? Мысли споткнулись, остановились, не пошли дальше. Может быть, слишком принципиальным был. Слишком жалел своих, на самом деле не так уж ненавидел власть, как все остальные, хотя присказка та была его, отцова. Эх, гады-коммуняки. Он же не сам ее придумал, из ниоткуда не взял.

Да к ним первым пришли, сказали, мол, собирайся. И все было хорошо. Он не помнит точно как. Он спохватывается. Он слишком часто это вспоминает.

Незнакомец все еще смотрит.

– Дед, вставай-ка с земли.

Не могу, я прячусь. Хочет он сказать.

– Как зовут тебя, дед?

Он не дед. Никогда не считал себя дедом, не называл так.

– Ну? Так ты скажешь, как тебя зовут?

Как тебя зовут?

Как меня зовут?

У него шевелятся губы, но ничего не произносят.

– Слушай, ладно, не хочешь отвечать – молчи. А вот у меня котиха окотилась недавно, коти вот такие появились замечательные, не надо тебе?

И незнакомец достает из шапки котенка – просто показывает светлую голову, розово-белые маленькие ушки.

Мелок.

– Да нет, хотя ты, конечно, можешь назвать как хочешь, это ж животное, оно ничего тебе против не скажет. Хоть Мелком назови, только на доске не пиши. Ну чего, нужно тебе животное?

Он вдруг понимает, что нужно. Что жена умерла. Что к нему Алевтина не пришла, что с ней по телефону разговаривал, то забылось. Что дочка с внучкой хотели доехать, но не застали, он сам так хотел сделать. А Мелок ушел умирать, но вот вернулся. Сейчас. Возник в лесу в неузнаваемом и маленьком обличье.

Он кивает.

– Вот и хорошо. С тебя сто рублей – и попробуй только сказать, что это плохая цена за такого многообещающего кота. Вырастет – будет тебе крыс ловить. И лисиц. Или кого они еще там ловят?

Ну только не лисиц. Это скорее лиса кота съест, она же дикий зверь, а кот к этому всему непривычный. Вдруг вспоминается что-то из сказки подобное – не запугал ли там кот всех зверей в лесу, не поверили ли ему?

– Ну что, берешь? Давай решай быстрее, пока нас здесь не нашли.

Не нашли?

Он вздрагивает.

Разве ищут, разве уже ищут?

Незнакомец молчит, ждет, наконец не выдерживает – да ты что ж, не разговариваешь, что ли?

Он качает головой. Получается, что теперь не разговариваю.

– Ну давай стольник, давай.

Он показывает, разводит руками – нет.

– Что, стольника нет? Ну дай хоть десять рублей. Нельзя бесплатно отдавать, разве не знаешь? Надо всегда покупать зверей хоть за копеечку, иначе долго не проживет.

Он знает. Он роется в карманах – там труха билетная, бумажная, шелуха семечная, половинки неизвестных таблеток. А еще мелочь – он вынимает несколько десятикопеечных монет, пятидесятикопеечных. И рубль. И еще несколько рублей.

И опять нет, и опять неловко.

– Отлично, давай все. Прямо в ладонь ссыпай, давай. Я колдун, я погоду предсказываю. Вот было бы чуть холоднее сегодня, так ты бы окочурился здесь. Но я сделал, чтобы не холодно. Ну, вышло?

Он кивает.

– А хочешь, я тебе и там хорошую погоду сделаю, куда едешь? Ведь везде разная погода, понимаешь ли, нужно следить и за той, куда ты едешь.

Он кивает.

– Вот ведь онемелый!.. Да ты не кивай, а говори толком – место назови, ну? Куда?

В Германию.

Где?

Дед наклоняется над ним, подставляет губы к уху.

– Deutschland. Ферма.

Почему-то выговаривает и вспоминает он. Но кто может дать гарантию, что она по-прежнему будет там? Внучка-то вон где ее встретила. Он вдруг с ужасом понимает, что совершенно не запомнил город, что он едет в Германию вообще, но, может быть, это не так важно?

– А, понятно. Ну ничего. Нормальная погода будет. Все будет хорошо. Возьми кота. Только, знаешь, это не кот, кажется, а кошка. Не хотел тебе говорить, пока ты не заплатишь. Но ты уже заплатил, так что поздно. Как теперь назовешь? Не знаешь, как назвать?

Но все равно. Это все равно. Хочешь, вообще никак не называй. В конце концов, это всего лишь животное. У него вообще может не быть имени.

Он не согласен.

Разве только нельзя человеческими именами называть, правда?

И незнакомец протягивает ему кошку в шапке.

Это уже не Мелок, понятно. Ясно, что он не мог бы вернуться к нему в образе кошки, это ему даже как-то не идет. Настоящий он был кот, дикий, бешеный, не ласковый совершенно. Он бы точно лисиц ловил. А эта что? Мелкая.

– Ну все, мне пора. Счастливой погоды вам в вашей Германии. Ну, это я уже пообещал. Только, друг мой, аэропорт совершенно в другой стороне – вон туда. Будешь идти быстро – часа за три дойдешь. Понимаешь? Только, знаешь, я теперь не знаю, как ты с котицей в самолет войдешь. Могут не пустить. Но ты попробуй договориться. Хотя бог тебя знает, ты ведь не разговариваешь, как договоришься? Может, ты и лучше договоришься, чем те, кто говорит.

Одно плохо.

У тебя из авоськи нож торчит. Может, он и тупой, я и на вид наблюдаю, что он довольно тупой. Но я бы вот что сделал на твоем месте…

Слушаешь?

Слушаешь, да?

Он слушает.

– Я бы выкинул этот нож. Кошки тебе хватит за глаза. Брось нож прямо здесь, вот в болотце. Никто и не заметит. Что головой мотаешь? Не можешь? А что ты хочешь с этим ножом делать? Не скажешь? Но ты все-таки подумай, как бы его половчее выкинуть. И лучше бы поскорее, чтобы беды никакой не случилось. Пошел я. Других котят еще надо пристроить, кто, кроме меня, сделает? Жена говорит – ну ты чего, давай утопим просто, так я ей сказал. Все сказал. Они же пришли от кого-то, они чьи-то были, ищут хозяев своих бывших. Не смотри, что это кошка теперь. Это твой.

И дед с седой бородой уходит, оставляя его одного совсем, – в иное время он бы обрадовался, но сейчас даже как-то не по себе стало.

Кошка мяукает.

Мурка мяукает.

И куда он теперь с ней пойдет – неужели действительно нужно избавиться от ножа, чтобы легче было идти? Но зачем-то он был нужен, этот нож. Он тяжести не добавляет.

Вот фотоаппарат – да, от него тяжелее. Но он как будто бы не всегда в сумке АВОН, он там появляется. Он не выкидывает. Он прижимает к груди котенка и встает.

– Эй!

Вдруг бородатый возвращается, делает несколько шагов к нему.

– Я-то забыл совсем – вот я тебе хорошую погоду сделал, а ты не заплатил. Я много не попрошу.

Он снова лезет в карман, вытряхивает труху от билетов.

– Да понял я, понял, что ты голышом… Но у тебя, смотрю, техника имеется.

Он качает головой.

– Подожди, я же не к тому… А вот сфотографируй меня, а? Ты же умеешь, раз эту штуку таскаешь.

Он умеет. Еще отлично помнит как, хотя в дороге не фотографировал.

Дед встает под березу, просит кошку в шапке подержать на минуточку, принимает странную и смешную позу, задирает подбородок.

Фотография: старичок-лесовичок, колдун, управляющий погодой, лгун, продавший ему кошку за кота. И-та-та, и-та-та, вышла кошка за кота, за кота-котовича, за Петра Петровича. Колдун держится за березу.

Где его дети, почему он ранним утром в Жуковском по лесу ходит?

И-та-та, и-та-та.

Кошку он снова из рук деда забирает.

Да, это точно не возвратившийся Мелок, конечно, – слишком легкая, слишком писклявая, вот она кричит и кричит, никак не остановится.

Зачем нужен был нож? И вот тут ему становится по-настоящему страшно, трепетно, невыносимо. Зачем нож? Зачем нужен нож? Штык-нож? Откуда знает слово?

И как бы называть этого деда, чтобы не забыть? Решил называть про себя – Жуковский, потому что шел в Жуковский, хотя этот дед совершенно ничем и не напоминает Жуковского.

Он вроде лысеющий, толстоватый такой был. Откуда он это знает?

Кошка мяукает.

Он вспоминает, что эту маленькую кошку в любом случае надо накормить, – и идет вперед, туда, где только что слышал человеческие голоса.

18. Клубок

Но трупака отрывают от него почти сразу, в фильтрационном, что ли, лагере, он и не понял толком, как это называется. Двухэтажное здание, на школу похожее.

Ему дают фасолевый суп.

Ему кажется, что сейчас умрет. Ходит по стеночке, держится за живот.

– Парень, ну ты что, домой же скоро ехать, ты что? – говорил кто-то.

А врача нет, не придумали пока так, чтобы был врач.

Ему все хуже и хуже, слабеет, не было такого никогда, но и фасолевого супа никогда раньше не было, даже дома.

– Чем тебе помочь-то, а?

– Черные сухари.

– Что? – Смеются. – Ты что, малец, не сыт еще черными сухарями? Таким-то тут тебя не кормили, чай? Ты какой области, кстати? Не Ленинградской?

– Ленинградской…

– Ну вот скоро поедем. Не помирай только.

И они находят ему простой хлеб, идут в какую-то деревню – он сразу так и вспоминает Левко, – просят местных, те боятся, но солдаты так и смеются, мол, ничего мы вам не сделаем, не бойтесь, только хлеб. И они дают круглый черный хлеб.

– Точно тебе сухарики надо? Это ж еще сушить. А тут – свежий, вкусный, ешь так?

Он мотает головой. Известно же – если отравишься чем-то, нужно есть ржаные сухарики, а от обычного, свежего, только хуже станет. Но от этого ржаного хлеба идет такой чудесный запах, что он решает съесть кусочек. И еще один. И еще. Он не останавливается, пока не доедает до конца. Солдаты замечают, говорят: «Ну вот ты и выздоравливаешь, будешь не такой доходной. Легче ведь?» Но ему не сразу легче стало, это долго длилось, вода сразу с двух концов шла. И хлеб не впрок пошел, до слез обидно, что так. Этот бы хлеб да трупаку, Левко, ребятам с завода. Или Еленке. О ней себе тоже запрещал думать, как и о родителях.

Скоро дают регистрационный лист, просят указать разное: данные, фамилию, возраст. Он вспоминает.

– А куда, – потом спрашивает, – куда делся, ну, тот, с которым я был, который слепой?

Вроде и все равно, что с ним будет, но не совсем, – почему-то же Левко обратил на него внимание, не оставил лежать возле реки?

– Его арестовали?

– Не, в расход сразу пустили, – шутят, – да не меняйся в лице, он же крестьянин, нужен он кому. Отпустили с богом.

– Но как он пойдет, он же слепой…

– Ну не совсем слепой, нас разглядел, вон как орал что-то на своем. Может, еще про кого-то спросить хочешь? Про приятелей, с кем работал?

Минуту он колеблется – Левко? Жив ли? Он же так хотел их найти. Историю заставил выучить, чтобы правдоподобно выглядело, про электрика, про все.

– Я раньше у хозяина работал, так можно ли узнать…

– Нет больше никаких хозяев, понял, малец? Скоро поедем в Житомир, там поотдохнешь, отъешься. Ну и выяснят, кто там и где работал. А там и домой. Все, малец, кончилось. Пойдешь учиться.

Нужно было выспросить больше про трупака, про Левко, потому что у них общий отец-электрик, как можно вот так своих братьев бросить? Но он больше не выспрашивает ничего, не хочет знать, особенно про трупака – он же представился потом, да, он знал его имя.

Его звали Вальтер. Он еще прямо перед тем, как солдат встретить, стал рассказывать – и его немецкого хватило, чтобы понять – смысл, конечно, но не на самом деле посочувствовать. Что вроде как трупак, когда еще не был трупаком, любил там у себя в городке одну девочку, а он ей тоже нравился. Но однажды он подслушал случайно, как она пела в подвале песенку с его братом, и решил уйти навсегда. Ревновал так. Это он отлично понял. Только к чему ревновать было, если они просто разговаривали? Он не полез к ней под платье. Он, брат этого Вальтера, вообще мелкий был, если так подумать. А сам Вальтер – дурачок.

Дурак такой, да. Дома его кормили. А так и шлялся по лесам, голодный и завшивевший. Что толку представлять?

Получается так, что Левко трупака на него оставил, как это ни смешно. Ну и нужно было как-нибудь с ним не расставаться, а с другой стороны – не с собой же тащить? Да и не разрешил бы никто.

Ему и самому повезло, что разрешили вернуться – наверное, потому, что совсем уж мелкий был и не рассказал никому в Житомире, что на заводе работал, а только про герра Вебера. Сам так сообразил, потому что если про завод рассказывать – нужно и про Левко, и про то, куда и почему он делся. А это стыдно, потому что если тебя бросили – не нужно никому рассказывать. А так, сказали, просто на учет в райкоме встанешь, все. Со справкой из НКВД.

Ну так трупаку бы справку точно никто не дал, что бы там написали?

Там ему дают бесплатный билет – мол, поезжай в деревню Кречно, если хочешь. То есть это нужно, конечно, поехать, но сперва он письмо пишет. Все же не хочет представлять, что письмо никого не застанет, что сон, который приснился, от которого с криком пробудился, – правда.

Мама, я не знаю живы вы или мертвы с батей, вы же не можете мне отвечать. Я понимаю почему не ответили на то письмо, я совсем не обижаюсь. Я сытый сделался, потому что пришла наша армия и нас всех освободила. И лагеря говорят освободила. мы живем сейчас в хорошем доме в Житомире, ждем, пока сделают документы, чтобы с ними поехать домой.

Только я не знаю, я боюсь, что если приеду, то никого не увижу ни тебя ни отца. Напишите мне пожалуйста все ли хорошо, а то может мне и не приезжать вовсе, может быть, нужно ехать в другое место. Где вы?

Я хотел не раскручивать это как пряжу как клубок, но теперь эта пряжа сама собой развернулась, все вокруг ворох нитей заполнил.

Он ждет ответа, но уже говорят, что нужно ехать, что за ним место на поезде, а сюда скоро прибудет новая партия освобожденных – говорят, из лагеря, из Маутхаузена, еще откуда-то. Он хочет задержаться – вдруг среди них каким-то чудом окажется Левко? Вот бы поговорили, ему же сюда и надо бы, домой. Но уже никак, уже нет для него места.

Левко не приезжает. Никто не приезжает. Те военные, что его привезли, давно уехали.

Справку дали, правда, сказали – вот с этой справкой ты приедешь в город, поступишь в училище, там тебя на довольствие возьмут, потому как тебе только четырнадцать лет. Будешь жить и учиться.

Ему иногда и не хочется жить и учиться, даже город не хочется смотреть, как в Германии хотелось в первые недели, когда с Еленкой ходили и пели песню. Иногда снится трупак. Ну как снится – просто глаза его, окровавленные кулаки. Что же они окровавленные-то были, что он держал в них? А снится, что держал имя, не свое имя, а чье-то. Что оно шипами ему все руки изрезало. Потому что ее звали Роз-ма-ри, вот такое имя, имя с шипами, имя той девочки, в которую был влюблен трупак и которая над ним посмеялась.

Но когда увозили из Германии, он вроде как пообещал – сказал – не кому-то конкретно, а больше в никуда: мол, приходи, если хочешь. Понятно, что трупак этого не услышал – скорее всего, он и умер там, на берегу Эльбы, упал в какой-нибудь овраг и не выбрался.

Кем ты хочешь стать еще, спрашивали. Я хочу стать электриком, как батя, хотя отец занимался совсем не этим. Занимался, потому что уже понятно стало, что что-то случилось, что-то невыносимое, потому что просто так не снятся страшные сны. Так и придумал, повторил за Левко, а сам даже не знал, как это все работает. Провода видел, розетки видел, больше ничего. Но только чтобы не животные, не что-то живое, то, что может умереть, о ком нужно думать, кто требует особой пищи. Да даже как вон немец тот – ему совсем другая еда была нужна, им тоже, впрочем, вон Левко и пошел за той едой. А там его убили местные, наверняка убили, иначе не может быть. И нужно порадоваться, что с немцем так, но он почему-то не радуется.

Он хватает за ниточку в клубке и едет.

Действительно дают бесплатный билет, просят кого-то из старших женщин – вот пацан тут с вами едет, присмотрите. Но он сторонится, потому что ни одна из них не была Еленкой. Ехали по шесть человек в купе плацкарты, ему, как маленькому, велели на багажную полку лезть, а там пыли…

Но он даже не чихал, ничего такого, не пытался отчистить одежду, в которую переодели уже там, в Житомире, даже ничего под голову не подложил – просто уснул, как не было.

Ехали долго, но он не замечал.

Не решился даже сразу домой пойти – это же страшно, все так сразу увидеть, может, ее и на самом деле сожгли, пришел к родственникам, что в переделах города жили, к дяде Павлику и тете Кате. Тетя Катя открыла, а дядя Павлик умер.

– Умер, да, в сорок втором еще… А ты-то – что? Сам без документов?

Она вдруг смотрит подозрительно, пристально. Он делает шаг назад.

– Да вы не бойтесь, у меня вот справка… это хороший документ.

– А все равно. Тебе почти четырнадцать, да? Ты же не думаешь, что мы тебя у нас поселим? У нас нельзя.

– А дом родительский? Есть еще? Ничего с ним не случилось?

– Есть-то есть, куда он денется. Приходи, живи. Мы думали, правда…

Он смотрит.

– Ну, там наши вещи сейчас лежат. Может, мы твоими опекунами сделаемся еще.

– Я в интернат пойду при училище. Мне сказали, там есть места.

– Думаешь, возьмут тебя в училище-то?

– А что, рылом не вышел, что ли?

– Со справочкой такой? Ну смотри.

– Дом… – Он сглатывает, собирается. – Дом не сожгли, получается?

– Не сожгли, а то как бы мы остались? Сходи, зайди. Матери-то знаешь куда писать?

Качает головой.

– Ага, не знаешь… Ну и хорошо, что не видел ничего.

– А чего?

– Ну, как город освобождали. Крест-то они так и дели куда-то, увезли, не вернули. И храм на Волотовом поле разрушили, видел? Головешки одни и остались. Помнишь храм-то?

Нет, меня просто увели, он хочет сказать. Я не помню никаких храмов, я никогда никакие храмы не вспоминал, хотя и не хотел бы им плохого.

Ну просто. Пусть будут, раз вы их так любите.

Но папа, кажется, тоже относился скорее хорошо, может быть, поэтому… Он не любит всех этих разговоров про кресты, но тетушка из старых еще, старой закалки, она и матери старше.

А на Волотово поле сам не ходил, да и далеко. А потом уже и страшно было, хотя и не только там.

– Ну такое небо было, знаешь, когда бежали. Бежали, драпали, в снегу всякое-разное оставляли, свои пожитки там, оружие. Все это было черным на снегу, такими кляксами.

– Какое небо?

– Такое, как будто на нем сукровицу размешали. Понимаешь? Вместо облаков. Страшно. Но уж год прошел, теперь ничего небо, очистилось.

– Вас тут… – Он не знает, как сказать. – Не обижали, ничего?

– А ты сам как думаешь? После отца-то.

Он зажмуривается. Не хочет представлять.

– Я не виноват.

– Я не сказала, что ты виноват. Спасибо, что хоть дом остался.

– Да, а то куда бы я пошел. – Он смотрит ей в глаза, она не опускает головы.

– Ты же говорил – в интернат…

– Может. Но дом-то родительский от этого никуда не денется. Забирайте свои вещи оттуда.

– Да мы!.. – Она краснеет, задыхается. – Мы там сортир вычистили, потому там так все и оставалось! Никто ничего не делал! Твой отец тоже… белоручка! Никогда ничем не занимался толком! Дом родительский так запустил, и кто только решил, что ему достаться должен?

– Может, он не успел ничего сделать… – Он чувствует, как подступают горькие колючие слезы.

– А ты об этом не говори. – Она щурится, шипит, как будто ничего человеческого и не проступало. – Об этом ты лучше молчи, пока самого… Родитель-то твой, видишь, на немцев работал. Я бы от такого брата сама отказалась, да, видишь, ничего не сделать уже.

– А когда работал – не вы к нему приходили? Не вы просили? К маме еще приходили, спрашивали?

– И чего же я хотела? А? Не припомнишь?

Он опускает глаза. Ему не хочется вспоминать, иначе придется вспомнить и маму. И отца, Петра. Это уже совсем невыносимо.

Но иногда – редко – ему как будто бы более невыносимо вспоминать Еленку, Левко, даже того же трупака. Как будто они – ну – более реальны, что ли, они в его памяти настоящими сделались.

– Помню. Тогда владельцы коровы должны были молоко сдавать, а вы спрашивали, нельзя ли вам как-нибудь не сдавать. Ну или хотя бы не тридцать литров, а поменьше. А папа даже не был кем-то таким особенным, он просто…

Он в ее глаза всмотрелся.

– Да? А дочек моих кто накормил бы? Ты, паразит? Еще твой папаша, черти бы его взяли, сказал, мол, сделать ничего не могу. Ничего не может. Так всю жизнь ничего и не мог. Даже тебя от работ не защитил, хотя ты же его кровь, сынок единственный. Так и уехал, а мать плакала каждый день. Вернулся – как щенок, которому вечно жратвы не доставалось. Доходячий вон какой. Помрешь ведь. Все равно помрешь, зачем тебе дом?

– Это наш дом.

– Ваш дом… А то, что твой отец в столовку для служащих этой проклятой городской управы ходил, ничего? Жену с собой брал, а тебе небось приносил что-нибудь – в бидонах, в карманах? А у меня две дочки. И чтобы хоть один раз, хоть что-нибудь…

– Мама не ходила, – говорит, но глупо оправдываться.

Мама считала, что она выше этого, что она должна терпеть. А то, что папа на самом деле приносил в бидонах, всегда отдавала только ему, потому что мальчик, потому что должен расти. Но дочки тети Кати тоже должны были расти, это правда.

Он с трудом, но вспоминает этих дочек. Близняшки, лет по семь им тогда было, худенькие, с волосами соломенно-светлыми. Их не увезли по возрасту, да и не протянули бы те долго. Наверное, сидят сейчас в теткином доме, прислушиваются, не выходят – страшно.

А он рослый стал, хоть и тощий.

Две дочки?..

Вдруг словно ударяет в голову, он широко раскрывает глаза. Две младшенькие, это понятно, но была ведь еще – как же ее, имя тоже вылетело из головы, пухленькая такая, с двумя косичками вечно ходила? Померла, что ли, вот тетка и злится?

И стыдно вдруг становится, что он вот так на пороге стоит и вроде как пугает, что никто, кроме этой женщины, к нему не суется.

Вдруг слышится плач в доме – пронзительный, младенческий.

– Это что?

Это что – неужели тетка – она?.. Тетка скривилась, прикрыла дверь плотнее.

– Оксанка через год понесла. Немцы мимо шли, один заметил. И все таскался к нам из казармы, хоть бы они там арестовали его, что ли… А Оксанка не велела дверь запирать. Уж и так было – я запру на засов, чутко сплю, а она на цыпочках пройдет и отворит ему. И это бы ладно. Так пособие на него полагалось, двести рублей, потому как отец – германский гражданин… Я на него сказала, а Оксанка, дура, – мол, они только песни пели да по-немецки с ним разговаривали. Понимаешь? По-немецки, э! Да она по-немецки ни в зуб ногой. Так и записали с прочерком, пособия не заплатили. А он, что ты думаешь? Так и продолжил приходить, так они и пели песни с ним ночами. Как будто ничего не произошло, все как с гуся вода.

Она раскраснелась вся, вспотела.

Ему мерзко, хотя и жалко эту Оксанку. Косички у нее хорошие были – интересно, остались еще? И вообще ласковая она была, спокойная, не визгливая, как эти, мелкие близняшки. Лучше бы они куда-нибудь исчезли, хотя и плохо желать кому-то исчезнуть.

– Так вы напишете адрес?

Она долго смотрит на него еще, проверяет, точно ли сдался, потом скрывается в доме, долго ищет клочок бумаги. Она приносит ему наскоро написанный на обрывке газеты адрес. Отдает молча, будто все выяснили.

И только в сгустившихся сумерках он приходит в деревню, смотрит на их пустующий дом и чувствует, как подступают слезы – кажется, впервые за четыре года. И над мертвым теленком ведь не плакал. И когда думал, что герр Вебер вот сейчас ударит, да что там, это ерунда совсем.

Над рассыпанными коралловыми бусами плакал, хорошо. Немного. Не стоило. Но теперь лучше не думать об этом, иначе слезы и вовсе никогда не высохнут, так и будет до старости плаксой ходить.

К забору примотан проволокой умывальник – при отце такого вообще быть не могло, он не терпел, а тут еще и осколок зеркала приклеен к забору.

Ему вдруг хочется посмотреть на себя в зеркало. Получается, что четыре года не смотрелся, даже и не хотелось обращать на себя внимание. На лицо мелкий, скуластый, худой такой, но не неприятно – а так, будто вырос, загорел, похожим на отца сделался.

Вот сейчас, а они все говорили – не очень похож, вот эта же тетка и говорила. Сейчас подумала бы, что весь в него.

А через забор какая-то тряпка еще перекинута – били ее дожди, омывали, а она все здесь. И вдруг узнает, что не тряпка, а узор знакомый – мелкие-мелкие цветочки, что толком не разглядеть, а только понял, что это простыня или пододеяльник, что на родительской постели были, у матери было много таких комплектов. Кусок пододеяльника – как разрывают старое постельное белье на тряпки, но это новое было, хорошее, мама его и стирала особо бережно, а развешивала сушиться не на солнце, а в тени дома. Говорила, чтобы цветочки не выцвели.

Сейчас-то тряпка совсем, вот бахрома засаленная, а все равно. Как скоро тетя с дядей заняли дом, сделали тряпки из родительского постельного? И сколько уже эта тряпка на заборе висит – зиму, весну? Всю весну, ту весну, когда Дессау бомбили.

Он снимает тряпку с забора и утыкается в нее лицом, всем собой – и чувствует запах, еще чувствует запах, который здесь раньше был везде. И вот тогда слезы появляются, заскорузлая тряпка скоро промокает совсем. И только потом он решается войти в дом – тетя с дядей даже не подумали замок другой навесить, а про ключ от этого он знал, знал, где всегда лежит. Почти не заржавел даже. В доме чужой запах, а в кухонном шкафу лежат голубые тарелки, которых он раньше не видел.

А на газетном листочке, что тетка дала, никакого адреса и не было, наврала она все. Только написано, что, мол, мать теперь отбывает срок в исправительно-трудовых лагерях Колымы, некуда ей писать. А вообще лучше и к себе лишнего внимания не привлекать, а жить себе потихоньку. И тогда он решает жить потихоньку, и некоторое время ему это даже удается. И даже рассыпанные коралловые бусы почти не снятся.

Так, иногда.

19. Новгородка

Рысак часто смотрит на Женю. Просто взгляд – легкий, спокойный, такой, чтобы она не заметила. Он жалеет, ничего не может предложить, никакого решения. Хотя он думает, даже немного советуется со своими. Они ничего не могут сказать. И тогда он дает себе обещание – что, мол, непременно найдет ее дедушку, даже если придется все эти леса пешком исходить.

Женя все выслушала и поняла.

– Что теперь нам делать – домой?

Но никто не может просто взять и пойти домой, мама места себе не находит.

«Или вот еще я помню, – вспоминает мама в такси, с ними едет и Рысак, потому что мимо станции поедут. – Помню, как родители, отец, вернее, пошел с ней гулять в кремль. Посадил на льва возле библиотеки».

Так и осталась на фотографии – белобрысая, беззубая первоклассница, верхом на льве, а потом Жене кто-то скажет, что это значит, что ее мама – настоящая новгородка, потому что у всех новгородских детей есть такая фотография. «А у тебя есть?» – спросит Женя этого кого-то. Сейчас совершенно невозможно вспомнить точно, что он ответил, но почти наверняка и у него была такая фотография.

– Ну вот я запомнила, что он как-то не очень осторожно снял меня с этого льва, у меня заболел живот, но я не решилась ему сказать, ведь он же не виноват, он же как лучше хотел. И потом до конца дня болело, я даже думала – а не мог он что-нибудь мне повредить? Тогда об этом не думала совсем, конечно. Просто сейчас размышляю.

«А о чем-нибудь другом ты подумать не можешь?» – молчит Женька.

Только об этом льве. О том, как сидела на нем с маленькими белыми хвостиками, как тяжело было с него спускаться.

– А могу я еще с вашим мужем поговорить? – вдруг спрашивает Рысак. – Он же тоже общался с дедом, правильно?

И мама словно бы с облегчением и радостью звонит папе.

– Они в разводе, – говорит Женя Рысаку.

– Это не очень важно.

– Он дома. – Мама отрывается от телефона. – Мы можем заехать сейчас, это совсем близко.

– Давайте.

«У кого дома?» – хочется спросить Жене, но уже все равно. Ясно же, что он снова в их квартире, как будто и не было ничего.

И мама смотрит на папу иначе, Женя бы никогда в жизни не могла представить, что она сможет так смотреть. Но одновременно видит, что и в папе что-то обрывается.

Когда они приезжают домой, папа сидит на маленькой, залитой светом кухне. Рысак уходить мыть руки, а Женя слышит. Они, родители, наверное, думают, что во всем мире одни.

– Ты вообще не имеешь права. Не имеешь права вот так приходить сюда. После всего. Что ты сделал со мной, с нами. Двадцать лет. Ты понимаешь, что скоро двадцать лет?

Мама шепчет, таким колючим незнакомым шепотом.

– Подожди, я ведь приходил и раньше, ты не была против… И мы договорились, что ключи пока у меня останутся. Сейчас-то что случилось?

– Ага, а при Жене зачем? Ты же знаешь, что она это не приветствует, считает, что я слабая…

– Давай просто разговаривать, пожалуйста. Давай молчать.

– Разговаривай со своей…

– Тихо, Ир. Вот этого точно не надо. И ты еще парня этого сюда привела, услышит ведь. Решит…

– Ничего он не решит. Он тебя пришел спросить, сейчас сюда придет.

– А что я могу сказать? Можно подумать, я видел что-то такое, чего не видела ты.

Но Жене не хочется, чтобы папа орал, она дверь открывает.

Папа видит ее, улыбается немного виновато.

– Как думаешь, найдет деда этот поисковик? – неуверенно спрашивает мама, хочет отвлечься от разговора.

– Рысак? Не знаю. Я ему как-то поверила, что-то есть… доброе в нем, не знаю. Но дело не только в Рысаке, а нам всем надо… как-то успокоиться, что ли. Помнишь, ты рассказывала, как дедушка тебя с того льва снимал? Может быть, теперь пора его снять. Не знаю.

20. Милка

Кошка мяукает, она, наверное, голодная. И скоро видит в доме – в первом доме после леса – магазин с красным названием, привычным названием. Он заходит внутрь, кошка – на руках. Чувствует сам при виде еды, шоколада и зеленого горошка возле касс, как кружится голова, как суп с перцем, который съел два дня назад, закончился в теле, как появилась пустота.

Кошка мяукает.

Он останавливается напротив полки с товарами для животных, он не планировал, не рассчитывал, что так будет, – но как накормить маленькую кошку, если деньги не появились, разве что несколько оставшихся пятидесятикопеечных монет? Ведь их точно не хватит.

Рядом с полкой с кормами мужчина – в слишком теплой длинной куртке, он берет несколько пакетиков «Вискаса». Он показывает ему маленькую кошку. Мужчина несколько раз кивает, потом улыбка проявляется.

– Это что, вы внучке несете?

Он качает головой, потом кивает на корм.

Мужчина думает. Потом берет с полки еще один пакетик. Мужчина пробивает на кассе свое и этот пакетик, отдает ему.

Он не знает, как поблагодарить, как сказать, если не находятся слова? Ну же, вырвись из груди, выйди изо рта. И он кивает, почти кланяется.

Маленькая белая кошка ест корм. И когда она доедает то, что он положил ей на маленький пластиковый пакет, он поднимает голову и понимает, что забыл, куда шел. Кошка больше не мяукает, она съедает корм полностью. Он поднимает ее с земли, прижимает к груди. Потом вспоминает, решает и сумку тоже берет.

Но выходит он почему-то снова к железнодорожным путям – наверное, все-таки тогда, ночью, он потерял направление, когда сумасшедший дед подошел в лесу и всучил кошку. И вот теперь опять рельсы, что с ними делать? Как они помогут ему уехать в Германию?

Так, стой, ну пожалуйста. Сосредоточься. В любом случае лучше сесть в электричку, потому что она едет хоть куда-нибудь.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Казанский вокзал».

Казанский вокзал? Разве это не то, что нужно? Но только бы нужен не Казанский, а какой-то другой, вот бы вспомнить направление…

Он зачем-то снова пересматривает вещи в сумке – там много всякой ерунды, оказывается, а он еще фотографии зачем-то из конверта вытряхнул, некоторые прямо из альбома выдрал, чтобы положить.

Та самая, с маленькой Иринкой. Несколько даже с ней.

На одной она первоклассница, с пепельными хвостиками, без двух передних зубов, смешная. А вот и его любимая – та, где она на льве сидит. Еще вспомнил, как она испугалась сидеть на нем – посмотрела вниз, хотя вовсе не высоко было. Закричала. «Сними, папа», – говорила. А он улыбался, дразнил, доставал фотоаппарат – я ведь снял тебя, Иришка, ты еще хочешь?

Это они на какие-то выходные приехали, родителей жены навестить. Он домой не заходил даже, представлял себя просто туристом, никому не нужным путешественником.

Иринка на льве уже начинала всхлипывать, не умея объяснять, не умея понять шутку. А ведь он до сих пор помнит этих львов. Помнит, как он гулял в детинце, вернее, внутрь уже не пускали, поэтому под стенами остановился, а потом пришел домой, а потом туда же пришел человек и сказал – есть десять лет? Ну девять, ничего страшного. Пусть собирается, поедет в Германию. Поедет работать на свободную Германию, гостинцы привезет еще. И паек будет нормальный.

Он искал другую фотографию, перерыв весь альбом, – и не нашел, конечно же, вряд ли она вообще была когда-нибудь в этой квартире, потому что после стольких переездов просто не могла бы сохраниться. Та, на которой в первом ряду посередине – он. А во втором ряду – Еленка в темном аккуратном платье, серьезная, родная даже через прошедшую жизнь, милая.

Почему-то все в мельчайших подробностях помнится, хотя давно уже должно было истаять из памяти.

В Германию? Оттуда – в Германию? Да, оттуда везли, теперь он вспоминает. А теперь и всего-то нужно что сделать – доехать до отца и матери, до их старого деревянного дома в деревне Кречно. И оттуда, оттуда уже он попадет в Германию – снова.

Ему почему-то глупо страшно от того, что могло с деревней произойти. Может быть, деревни уже и не будет никакой. Или он ее не узнает. Все ведь может быть. И вот теперь нужно написать, что он закрывает глаза и открывает на железнодорожном вокзале в Новгороде, но так не бывает, у него есть паспорт и нет денег, что можно с этим сделать?

ПОМОГИТЕ ПОЖАЛУЙСТА УЕХАТЬ

Да, так он написал на картонке и встал возле Ленинградского вокзала.

ПОМОГИТЕ ПОЖАЛУЙСТА УЕХАТЬ

Вначале ему стыдно стоять, и он садится. Достает из шапки маленькую кошку, но не потому, что так как будто более жалостливо получается. Он на это не рассчитывал, а рассчитывал только назвать кошку – раз не Мелок, то Милка, наверное, вот оно, имя. И вот, да – он же привыкает с ней мысленно говорить, раз вслух не очень получается.

«Что, Милка, – беззвучно говорит он, – у нас сейчас будет такое путешествие, что нельзя себе представить. Вначале мы поедем в мой родной город, в который я не возвращался пятьдесят лет. И как мне удивительно хорошо сейчас – если бы знал, то давно бы прекратил пить таблетки. К черту таблетки. Кошка, Милка, ты хоть представляешь себе, что такое – пятьдесят лет?»

И ведь писал вначале в разные инстанции, все пытался адрес матери узнать, писал-писал из училища, пацаны специально у него все листочки отбирали и на клочки рвали, в туалет кидали, все письма кидали в туалет. Но все-таки что-то он мог, что-то удалось отправить. Но никто не отвечал, может быть, так и нельзя было, может быть, ей не полагалось переписки. И его-то непонятно почему так ходить оставили – если так подумать, то сын коллаборациониста. Не сын электрика, на самом-то деле не сын электрика.

Вдруг появляется реальность, прорывается мир – первые пятьдесят рублей падают в шапку из-под Милки. Это девочка-подросток дала.

Он пытается губами непослушными спасибо вымолвить. Не получается.

Потом кто-то ссыпает полную горсть мелочи.

Детишки подходят, просят погладить кошку. Он дает всем, хотя и понимает, что это нехорошо. Что он как бы использует Милку: «Прости, Милка, скоро мы отдохнем от этого всего, скоро мы сядем в поезд, скоро начнется наше путешествие из Москвы в Петербург. Не совсем в Петербург, конечно, но некоторые станции будут совпадать».

Останавливается молодая женщина, некоторое время рассматривает его картонку.

– Простите. – Она садится на корточки. Она пахнет какими-то духами, тонкими и хорошими женскими духами. – Что с вами случилось? Куда вам нужно уехать?

Он качает головой, переворачивает картонку. Там написано куда. В Новгород, в место, которое пятьдесят лет назад было его домом, но давно больше не дом.

НОВГОРОД

Он мог бы написать – в Новгород, потому что оттуда точно выйдет уехать в Германию, но не пишет ничего подобного, понимая, как это странно и неестественно будет выглядеть. И потом, может быть, это его тайна такая.

Там написано. Больше никуда не надо, он не писал, куда нужно дальше, чтобы не смеялись, не спрашивали ничего, – он ведь понимает, что вполне могли бы посмеяться.

– Вы имеете в виду – Великий Новгород, так ведь?

Он пожимает плечами, он ничего другого не знает.

– Там ваш дом?

Он кивает.

Девушка молчит. Девушка смотрит на деньги в шапке из-под Милки, потом достает кошелек. Почему так получается, что добры именно девочки, женщины, – они как будто чувствуют, что он здесь из-за девочки тоже? Она пересчитывает деньги, аккуратно складывает, дает ему.

– Вот деньги, должно хватить на билет. Ничего, если я схожу с вами к кассе? Здесь опасно, могут отнять.

Он рад, может быть, она сможет и купить билет, чтобы ему не пришлось писать, мычать, пытаться говорить?

– Паспорт же у вас есть? Вот и хорошо.

И они проходят. Мимо мужчин без ног. Мимо женщин со странными багровыми лицами – с такими яркими пятнами и точечками, которые он не мог бы со своей дальнозоркостью разглядеть.

Он подхватывает Милку поудобнее. Они замирают в очереди возле касс, не знают, о чем разговаривать. Он ждет, что она начнет расспрашивать, но она ничего.

– Дайте паспорт, пожалуйста.

И вот она смотрит – он не успевает ничего сделать, – а ведь у него и вправду там написано.

Место рождения: деревня Кречно Новгородской области.

Так что в целом это довольно правдоподобно выглядит.

Да что же такое – правдоподобно? Он же и в самом деле не соврал ни в чем, а просто девушка добрая, слишком добрая.

– А вы знаете, как добраться с вокзала до вашей деревни?

Он кивает. Вот тут точно врет, но надеется как-нибудь вспомнить.

– Точно? Ну хорошо. А вас никто не ищет?

Он вздрагивает. Он представляет, как две девочки, имена которых уже отчаялся вспомнить, ходят по лесу, идут вдоль железнодорожных путей, проверяя платформы, все-все, каждую впадинку. И вдруг жалко так становится, но он это гонит. Слеза в морщинках теряется. Он ее смахивает, промахивается. Еще раз.

Кажется, был такой тест, когда он к врачу ходил, – нужно стоять, вытянуться так всему, и пальцем носа коснуться. Когда-то мог. Когда-то легко мог, даже не задумываясь, не стараясь. Теперь слезу не смахнуть.

– Что с вами, вы хорошо себя чувствуете? Вот ваш билет, но поезд только через четыре часа. Я не могу остаться и подождать, но ведь с вами все будет хорошо? Вы посмотрите, на какой путь его подадут.

Он кивает, кивает, кивает. Он уже любит ее, но уже хочется, чтобы она ушла. Потому что слезы ведь так и будут течь, если она не уйдет. Как-то так он себя чувствует. Что будут течь. Слезы произросли. Проистекли.

– Пойду, хорошо? Я так хочу, чтобы вы нашли свой дом. Найдете? Как он выглядит?

Он пожимает плечами и еще раз переворачивает картонку, чтобы нарисовать. Он рисует – руки дрожат, получается плохо, но он рисует их деревянный дом в деревне Кречно. Он бы ей объяснил, что вообще ему нужно в Германию, что он уедет из Новгорода в Германию, потому что уже один раз уезжал оттуда.

– У вас частный дом? – заглядывает ему в лицо.

Кивает.

– И там у вас дети, внуки, правда? Вы просто случайно оказались в Москве?

Кивает. Видно, что девушка пытается в чем-то убедить себя.

– Ой, а котенок-то… – Она словно впервые обращает внимание на Милку. – А он-то как к вам попал? Ну ладно, что уж. Скоро уже поезд. Я пойду. Хочу, чтобы у вас все хорошо было.

И уходит быстро, как будто бы пытаясь от жалости не оборачиваться.

И он не знает, как ей теперь сказать. Ведь словами поблагодарить не выйдет. А как скажешь? И он понимает, что может бежать. Быстро, как тогда от контролеров. Бежит, встает перед ней, успевает увидеть, как она удивляется.

И он вот как придумывает – ей поклониться, раз слова не выходят и не получаются. Спасибо, девочка. Вот так он поклонился.

– О господи, ну что вы, – она бормочет, уже отворачивается навсегда.

И он шагает медленно, потому что в ногах каждая венка разбухает, становится свинцовой, неподъемной. Он опускается на лавочку.

Он открывает глаза. Он чувствует, что суп с перцем был давно, когда-то невероятно давно. Он встает с трудом, подходит к высоким стеклянным витринам кафетерия, за стеклами – пирожки. Буфетчица смотрит устало, привычно. Он думает, что похож на бомжа, но смотрит такими глазами на пирожки, что самому себя жалко становится. Буфетчица молча кладет на бумажную тарелку два пирожка, и он благодарит, как научился уже – кланяется слегка.

– Кошку-то… – Буфетчица замечает Милку. – Кошку-то есть чем покормить? А то я фарш поищу.

Он вспоминает, что пакетик того корма давно кончился. Он ломает свой пирожок на две части, там мясная начинка внутри. Может быть, и нельзя котенка таким, но это наверняка лучше, чем сырой фарш, который она могла бы предложить. Но все равно – спасибо, спасибо, спасибо.

– Ну зачем вы человеческой едой со зверем делитесь, самому-то не хватит. Но вот, чай еще возьмите с конфетой. Конфету только зверю не давайте. Далеко едете?..

Он, понятно, не отвечает.

Она вздыхает странно-жалостливо.

Но только он думает, что хватит.

И уже скоро прибывает поезд, у него оказывается нижнее боковое, и он рад. Все равно получается, что ты как-то один едешь, у тебя только один сосед – сверху, но он редко спускается с полки.

Вначале он ест пирожок, потом приходит проводница:

– Чай, кофе желаете?

Кто-то желает, а он нет. Он чай в буфете выпил.

Зато идет в туалет и наливает Милке водички – проводница находит даже для этого отрезанное донышко пластиковой бутылки. И никто ничего не говорит, что с ним кошка. Долго никто ничего не говорит, а потом в Твери заходят двое – их полки напротив, нижняя и верхняя. Они сразу садятся, на столе расставляют полуторалитровые бутылки пива.

– Ребятки, – говорит проводница, – вообще нас ругают за это. Потише, хорошо?

Но они говорят ей идти к черту.

Двое.

– Дед, иди, выпьешь с нами.

Но он сидит на своем месте.

– Ты что, глухой?

– Витек, да оставь его, может, вправду глухой.

Они хохочут. Один жестом показывает – садись, мол.

А ему соринка-злость в глаз попадает, даже туман в голове немного рассеивается. Он встает. Он ищет свою сумку, в которой нож, – странно, что никто не отнял, но он не думает. Достает нож и становится напротив них, сжимая. Рука как-то сразу верной становится, теплой. Мужики сразу трезвеют, напрягаются. Ему кажется, что у одного из них усы и дурацкая рыжая челка – прямо как у герра Вебера.

– Дед тронулся!..

Они вначале не встают даже навстречу, не думают, что он что-то сделает, но и проводницу не зовут – надо по-мужски разбираться, все понимают это.

Он делает шаг и вдруг понимает, что дурацкая рыжая челка не сделала парня окончательно похожим на герра Вебера. Он и по-немецки не говорит. Он останавливается, опускает руку, дрожащую немного.

– Садись, дед, – спокойно, умиротворенно повторяет один, – убери железку, на фиг она нужна.

И он к ним, конечно, не садится, но они потом разговаривают тише. Нож никто не отбирает. В шесть двадцать четыре они с Милкой выходят на вокзале в Великом Новгороде. Он становится под часами, под белыми стенами – всматривается, там памятник, герой, человек в островерхом шлеме – как его зовут? Помнил ведь когда-то.

Он подходит ближе, медленно читает.

Но надпись расплывается, не желая складываться в АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ.

Он должен был знать. Помнить. Но совершенно ничего не вспоминает – может быть, памятник появился здесь потом? А может быть, он убил и этих мужчин, ему все время мерещится, что кого-то убил.

Он садится в автобус, а когда кондуктор подходит, просто начинает отходить все дальше и дальше, к задней площадке, а потом выходит – там уже узнает места, там дорога без обочины, поэтому даже немного страшно, а по обеим сторонам – маленькие деревенские дома. Но это не его деревня, он точно в этом уверен – уж ее-то он бы узнал. Он едет в другое место, тоже важное, памятное.

Что он видит: он сам не знает, как оказался здесь. Церковь Уверения Фомы на Мячине. Название вспыхивает в голове, будто продиктовал кто-то, а он и раньше мог не помнить такое.

Ему кажется, что кто-то едет за ним, но он не может вспомнить кто.

Заборы слева и справа, белые цветы в зеленой траве, а ветви деревьев закрывают голубое небо и деревянный серебристый купол-луковку. Он поднимается на цыпочки, хочет отвести ветки руками, чтобы увидеть. Может быть, вспомнить. Он помнит ее не как церковь, конечно. Туда нельзя было ходить, а они все равно мальчишками бегали – там засели немцы, вели огонь оттуда.

На горе, на горушке

Стоит колоколенка.

А по полю-полюшку

Хлещет пулемет…

Он потом эту песню пел. Или ему пели? Нет, отец не мог петь, в то время не было таких песен. Это он запомнил и пел дочери, не помня только мелодии, а так, примерно выводил, больше словами, чем музыкой, – он не знает, как еще выразить лучше. Ну так, словно стихотворение читаешь на самом деле, а музыка где-то далеко, ты ее почти не слышишь и поэтому не можешь повторить.

Он представляет себя героем песни – вот он выпрямляется, шагает.

Шагает.

И тот кровью захлебывается. Он не один там был, конечно, немец. Вот он выпрямляется, шагает, эту песню поет. Нет, не мог, конечно же, он не мог бы петь эту песню, ведь ее написали гораздо позже. Но просто, когда видит снова эту церковь, вспоминает. Они потом бегали, блиндаж смотрели – мальчишки, интересно же. Другое дело, что он после всех смотрел. Про отца-то все знали в интернате. Били. Иногда даже ему кажется, что именно с тех пор стал забывать. Что это не вот недавно началось. Глупо так думать.

Понятно, что глупо. Вся жизнь-то была после. Но с чем-то у него связано было это место, что-то здесь произошло такое, от чего нельзя деться.

Мурка, то есть Милка, мяукает. «Ну что ты, маленькая кошка, нравится тебе здесь? Скоро мы что-нибудь найдем для тебя. Потому что я не вернусь уже домой, не будет у меня никакого дома, а у тебя обязательно должен быть».

Сумка вдруг нестерпимо начинает оттягивать руки, он смотрит, а там только фотоаппарат, загранпаспорт и нож. Что из этого тяжелее всего? Ведь так, пожалуй, со всем этим, до Германии не доедешь. Ведь еще и Милку теперь нести, но для этого нужна свободная рука.

Деревянный купол сейчас и вправду кажется серебряным.

Он решает оставить нож. Может быть, когда он встретит герра Вебера, у него будет другой нож. Или он его голыми руками задушит, пристроит только Милку куда-нибудь. Теперь он сможет, он большой и сильный, так отомстит за Еленку, за ребятишек с завода, за трупака даже. Даже жалко, что он в квартире остался – пошел бы с ним, как раз бы в Германию вернулся. Ведь трупаку, наверное, как и всем, хочется вернуться домой.

Он оставляет нож в траве, поднимается и не оборачивается. Как будто нарочно пришел сюда, чтобы принести нож, чтобы спрятать.

Вдруг кружится голова и невыносимо хочется домой. Где он живет? Но ноги сами помнят где – несут его к дому на другом конце города, по сути – идти ему из Воскресенской слободы вдоль Волхова, практически никуда не сворачивая.

Поднимает глаза – вроде бы ничего нет, а есть улица Кречная, никакой деревни.

Милка мяукает.

Что было бы, если бы он побежал к колокольне, – неужели немецкий снайпер бы убил? Его, ребенка, девятилетку? Его, старика, если бы сейчас? А что – если бы – удалось? Удалось побежать, снять с колоколенки этого снайпера? Может быть, после такого подвига оправдали бы отца, не выслали за Урал мать, а его самого в интернат не определили бы? В интернате-то, ха. Вроде и выучился, как хотел, тем стал, кем хотел, но было разное. То, что в интернате было, никогда не вспоминал, никому не рассказывал. А сейчас бы уже и вспомнить не смог.

21. Вырванные фотографии

Помогите найти человека

Может находиться в вашем районе

Требуется помощь добровольцев

Был одет в клетчатую расстегнутую фланелевую рубашку, спортивные штаны с полосками, сандалии – или кроссовки, кеды те самые, давнишние его, грязные, так сложно вспомнить. С собой была сумка. Волосы – короткий седой ежик. Особые приметы – ожог на спине, ноги синие из-за варикоза.

Рысак сидит на лавочке на платформе, набирает что-то в телефоне. Вдруг всплывает сообщение от девочки, от Жени.

Может быть, лет через сорок он тоже будет похож на этого деда, тоже пойдет умирать куда-то из дома – главное, не сказать Жене, а может быть, и нужно сказать, что она совершенно не виновата, что рассказала. Понятно, что матерям немногие в таком случае говорить будут, он вообще со своей матерью старался не общаться лишний раз.

Родственники все молчат, даже словечком не обмолвились.

В последний раз видели дома, на улице Воровского.

Рысак, а где вы сейчас? Я забыла сказать кое-что важное.

Он пишет – сижу на станции, на лавочке, машина недалеко, увидишь.

Она приходит – такое чувство, что одевалась наспех, на ней шорты и мятая белая футболка без принта, она как будто и сама хочет потеряться.

– Я должна вам кое-что рассказать, – с ходу начинает она, – чтобы вы не думали, что я от нечего делать пришла. Помните, мы говорили, что после смерти бабушки у деда появилась другая женщина?

– Помню. Важно это?

– Мама не хотела говорить, а мне все равно. – Она садится на скамейку рядом с ним. – Вы что же, на электричке хотите ехать?

– Нет.

– А почему тогда здесь сидите?

– Сейчас поеду в штаб. У тебя все?

Она молчит, потом снова начинает про женщину.

– Ну и я подумала, что это важно. Ее зовут Алевтина, он ей звонил перед самым выходом. Я посмотрела в телефоне. Он же оставил.

– Да, я видел. Его полиция наверняка заберет, будет смотреть.

Он молчит недолго.

– Ты что, решила в детектива поиграть?

– А вы сами не играете?

– Не играю, просто ищу.

– А прозвище это откуда?

– Давно придумали. Из-за волос. Спросили, мол, ты что, блондин? Я ответил так серьезно – нет, я русый. Ну, вот так и вышло, что русый Рысак. Мог быть и Русак, но я не слишком похож на зайца, так что даже хорошо. Наверное, ты даже еще не родилась тогда. Ну? Я могу ехать и попытаться сделать так, чтобы твоего деда нашли живым?

– Вы меня вообще не хотите слушать.

– Блин, ты что, хочешь, чтобы я еще к этой бабке поехал? У меня нет времени. У твоего деда его тоже нет.

– Зачем ездить? Я вот ей сама позвонила, сюда привела. Зря? Не домой, не хочу, чтобы родители видели. Она сама хочет рассказать.

Он оборачивается – там и верно стоит старуха, не совсем даже еще и старуха, а просто пожилая женщина, не сгорбленная еще даже. Но с палочкой, которая в руке просто так. И Женя, когда эту палочку видит, брови поднимает.

– Понимаете, это ведь дедушки палочка, он все ходить с ней отказывался… Мол, не инвалид. Получается, он ей отдал, а я смотреть не могу.

– Пойдем к ней, поднимайся. – И Рысак встает первым, вначале делая странное, неловкое движение, Женя старается не смотреть, не смущать его; если только этим смутить можно.

И Рысак идет к Алевтине первым – он не улыбается учтиво, вообще не ведет себя так, как бы полагалось со старыми женщинами. Ни вежливо слишком-то, ни как-то.

– Вот, – она говорит, – кажется, он из-за меня ушел. Это я виновата.

– Почему вы так решили? – теперь он мягко говорит, осторожно.

– А вот я такой человек, – говорит она и теребит сережки, золотую сережку с маленьким зеленым камнем, почти сросшуюся с ее плотью, – не могу обманывать. Кажется, что и не надо было начинать, но кто ж знал, что оно так выйдет? Чтобы прямо уйти?

– Ладно, рассказывайте.

– Да что рассказывать? Мне и перед девочкой вон даже неудобно. Ну что… Он-то думал, что я вдова.

– А вы?..

– А я что? Ну так он в любой момент умереть может, муж-то мой. Уже за девяносто.

– Понятно. – Рысак прижимает пальцы к вискам. – И вы ему об этом наконец-то сказали?

– Сказала… Но он как будто бы не расстроился даже. А потом трубку положил и исчез. Я-то думала… Я-то все думала, что он притворяется как-то. Потешается надо мной.

– А вы вообще нормально общались? Ну, вы же не могли не заметить, что он в последнее время сильно изменился?

Она мнется, убирает руку от уха, сильно расковыривает царапинку на руке, родинку, маленькое пигментное пятнышко. Женя глядит, как она расковыривает, тоже ощущая, как зудит кожа.

– Ну а что сдал… То, что рис от гречи перестал отличать? Ну так это бывает, не так уж страшно.

– Вы бы помогли ему, – вдруг резко говорит Женька, – а то когда здоровый был – ездили, а тут…

– Так он, – женщина обижается, – он же не узнал меня! А я подумала, что видеть не хочет! Я приходила к нему, перед тем как вы… Перед тем как ты приехала. Из Германии, кажется? Приходила, да.

– Что он сказал?

– Рассердился и выгнал. Вот я и решила подождать, а что мне? Не бегать же за ним, я не школьница. А он молчал, молчал. И однажды вдруг позвонил, но разговаривал так, как будто не узнал. Сестренкой даже назвал, я смеялась. Сказал, что поедет в Германию.

Женя переглядывается с Рысаком.

– А почему вы его обманывали?

Алевтина смотрит наконец-то обиженно, хотя все терпела.

«Ну за что ты так со мной, – сказать хочет. – Я же тебе в бабки гожусь, и я никого не отнимала, не уводила чужого мужа. Твоя бабушка сама по себе умерла».

«Да, я знаю, что она сама по себе, – молчит Женька, – вообще кто знает, как они жили в последнее время, особенно когда бабушке из-за диабета половину стопы ампутировали и она ходить не могла. И он ухаживал за ней, не отходил. Почему-то получилось так, что за всеми умирающими женщинами в нашей семье, молодыми и старыми, ухаживал именно он – и они говорили, что сиделки лучше никогда не было. Но только это не значит, что он ее любил – по-настоящему, как женщину, как жену. То есть, конечно, может быть, и любил когда-то. Но я этого не успела застать».

Прабабушка Марина, мать бабушки, пролежавшая долго парализованной. Года четыре, наверное, Женя маленькой была, не помнит.

Двоюродная бабушка Катя, умершая от рака яичников. Про нее говорили – слишком много мужчин было, отсюда и рак, но разве так может быть? И Женя тогда для себя решила, что у нее точно не будет такого, потому что очень не хочется умирать.

Наконец, бабушка.

И за всеми он знал, как следить, хотя вначале ведь не было ничего такого – ни подгузников для взрослых, ни подкладных пеленок, ни специальных кремов против пролежней, как-то так справлялся, массировал, смазывал обычным детским кремом, если он был. Кажется, только во время бабушки что-то такое новое появилось, современное, вроде специальной доски в ванную, облегчающей водные процедуры для больных с ограниченной двигательной активностью.

И вот о чем вдруг Женя думала: «А что, если дед с этой Алевтиной познакомился не после того, как бабушка умерла, а пока она лежала? Он выходил тогда, на почту, за пенсией, в банк, в магазин, мог где угодно встретить. А бабушка лежала».

Надо только понять, хорошо ли это. Это только с первого взгляда кажется, что совсем нехорошо, что она с ненавистью смотрит на Алевтину, а она, может, просто так смотрит.

Не спросишь же – а когда именно вы познакомились?

А тут еще она говорит, что она медсестрой всю жизнь проработала, – может, она и ходила к бабушке, помогала там, ухаживала, уколы делала, потому что при всем хорошем, что мог дед делать, это у него точно не получалось, все-таки уколы нужно сперва научиться делать?

Вот так они и познакомились. Допустим, она долго помогала, вот они и встретились. А бабушка что, это видела? Лежала и смотрела? Да нет, быть не может, Женя оцепенение стряхивает, потому что Рысак уже раздраженно смотрит.

– А где вы познакомились?

Рысак уже, кажется, раздражен этим разговором, но Алевтина охотно отвечает.

– На почте. Но какая разница, я же не за этим… А вот, получается, зачем – это я виновата, да? Что про мужа ему сказала?

– Хватит, ладно? – просит Рысак. – Вы можете предположить, куда он мог бы пойти? В реальности, если Германию не брать в расчет.

– А кто ж его знает. У него как нелады с головой эти случились – кто его знает вообще. А нелады случались – это ж вот, в этом-то я и виновата. Хотела вам сказать так. И вот девочке.

И она опускает глаза, не смотрит на Женю.

– Да ну, ерунда какая… – неуверенно начинает она.

Но Рысак вдруг ее руку сжимает. И она чувствует, она что-то чувствует.

– Вы чего? – Она шепотом.

– Пусть говорит. – Он тоже шепотом. – Она же может что-то случайно рассказать, что-то важное.

– Да что она может рассказать, это скорее у моей мертвой бабушки нужно спросить.

Он вздрагивает, морщится, поворачивается к Алевтине опять.

– Так вы не знаете?

Алевтина губами жует, пожимает плечами. Не знает, она просто так пришла – перед ними исповедаться, повиниться, но ничего конкретного.

– Пойдем к машине, мне все-таки нужно в штаб.

И они коротко прощаются с Алевтиной, как отчество у Алевтины, почему они даже в голове называют так, как будто она как любовница, что делает ее моложе и проще, хотя ведь на самом деле ничего не значит, что ее муж жив, это в этом возрасте ничего не значит. Но с Женей не прощаются, она как будто бы уже автоматически с ним стала.

– Почему ты про мертвую бабушку сказала? Просто так, для красного словца?

– Разве говорят про мертвых для красного? Хорошо или ничего, разве не знаете?

– Слушай, ты бросай все же это выканье свое, я стариком себя чувствую.

– Хорошо, но вы… ты раньше не говорил.

– Сейчас говорю.

«Фотографии, – вдруг она думает. – Нам надо домой вернуться».

Поднимает на Рысака глаза.

– Я понимаю, что это очень странно прозвучит сейчас, но слушай – нам нужно домой вернуться. В квартиру дедушки то есть, у меня есть ключи. Можем?

– Девчуль, нет, меня там придушат, если не приеду сейчас. Они, конечно, уже ориентировки клеят и по остановкам автобусным смотрят, но все равно надо совесть иметь. Давай сама. И напиши.

– Хорошо.

Он уезжает первым, она смотрит вслед, стоит в этих шортиках своих. «Никто не увидит, – думает она, – хотя мы не делаем ничего такого. Ты мне даже не нравишься. Мне не может понравиться человек с такой бородой, с такими глазами, в такой невзрачной одежде».

И она думает об этом, когда возвращается в дедушкину квартиру.

Странно, но Рысак пишет с дороги почти сразу:

ну что?

он взял какие-то фотографии из альбома, я вспомнила

и?

как ты думаешь? вот человек в деменции берет фотки, где какие-то люди, какие-то места. он их просто так берет?

а хрен его знает, мало ли что у него в голове. Жень, кончай с этим

точно вижу, что нет двух фотографий. сейчас позвоню маме, спрошу

И Женя звонит Иринке, долго расспрашивает, но так, чтобы та ни о чем не подумала, ни на что не надеялась. И она говорит, что и на самом деле некоторых фотографий не хватает, и самой важной нет – на которой она, Иринка, маленькая, первоклассницей сидит на спине большого бронзового льва. Думали вначале, что это в Ленинграде было, но оказалось, что нет. Оказалось, что в мамином городе, где она родилась.

Она все листает альбом с вырванными фотографиями, потом звонит Рысаку.

– Ты скажешь, что я опять отвлекаю…

– Давай, только коротко.

– Из альбома вырвано практически все, что связано с Великим Новгородом.

– Там родственники остались?

– Там какая-то история после войны произошла плохая – вроде как мой прадед Петр сотрудничал с оккупантами, его расстреляли, мать выслали куда-то, дед так и не смог ее найти, они даже в программу «Ищу тебя» обращались, представляешь? Но они тоже ничего не сделали. А дедушка был на работах в Германии, ну ты знаешь, тогда угоняли подростков, молодых людей… А потом он вернулся, поступил учиться, жил там в интернате. А потом дед жил в доме – не в том доме, из которого прадеда забрали, а он сам выстроил на том же участке другой, маленький. Это когда из интерната вышел. Бог его знает, почему не стал в родительском. Говорят, что не мог.

– Нелегко ему, наверное, было в этом интернате.

– Да, но он не рассказывал.

А почему нелегко, бьется мысль.

А Рысак, как старший, как умный, молчит – а ты что, не знаешь, как к детям предателей относились?

И все всё знали. Каково ему было в родном городе оставаться, как думаешь? Но ведь он потом переехал, молчит она. Женился на бабушке – и переехал, никогда не возвращался больше, родственникам не писал, не звонил, хотя они и были. Может быть, они ему помогали на первых порах.

Женя закрывает альбом.

– Единственное, что хорошо в этом, – это маленький город, как будто там тяжелее потеряться. Если все на самом деле так, как мы думаем, конечно. Сообщу в штаб. Отбой.

И он вешает трубку.

Но когда она выходит из дома, оказывается, что возле подъезда опять сидит Алевтина – сидит себе, низко опустив голову, волосы выбились из гладкой прически.

– Это же не я виновата? – говорит она совершенно несчастным, плачущим голосом.

22. Александра

Сколько же шел по Большой Ленинградской улице, которая теперь – Большая Санкт-Петербургская? Кажется, что быстро пронесся, даже не заметил. Пересек пешеходный переход, повернул под огромным рекламным щитом без надписей. Дорога асфальтированная вдруг словно бы в лес сворачивает – он вспоминает, что, кажется, раньше здесь таких зарослей не было. Вокруг много воды – реки Питьба и Стипенка, где-то близко входящие друг в друга, скрещивающиеся друг с другом, сливающиеся. Он подходит почти к самой воде, зачерпывает пригоршню, плещет в лицо, промывает глаза – может быть, как-то надеясь, что станет видеть лучше, что станет думать лучше, что просто станет лучше. И вроде бы на какое-то время становится. Кругом ни животных, ни людей.

И он сразу же видит – вот же его дом. Он достает ключи, ковыряет ими в замке – почему-то не входят. Но такое бывает, он знает уже – просто нужно еще немного постараться. Но не входят, никак.

Он отходит подальше, еще раз смотрит – но это его дверь. Может быть, не те ключи, кажется, они от той квартиры, которая осталась далеко.

Туда однажды Шура зашла, жена его будущая, зашла, принесли письма и журналы. Он только из училища выпустился, стал выписывать сразу все. Вот она и принесла.

Из окна выглядывает какой-то мужик.

– Эй, дед, ты чего там делаешь? А ну отойди от двери.

Он поднимает руки в знак того, что он ничего плохого.

– Вот, давай отходи, пока я милицию не вызвал!

Он отходит еще дальше, хотя все совершенно странно. Мужик уходит, словно бы ему совсем безразлично, куда он на самом деле пойдет. И он не уходит, садится просто, прислоняется спиной к теплым доскам.

Солнце пылающее забирается в морщины, зудит в них. Он смотрит на руки, они черные, траурная кайма под ногтями. Почему говорили – траурная? Никакого траура. Потом он вдруг вспоминает, как ему следует встать, чтобы вспомнить, – ведь на той фотографии он единственный раз, кажется, присутствует.

Ему двадцать лет, он, обнаженный по пояс, стоит возле этого деревянного дома – кажется, даже бревна не изменились, не сгнили и не выцвели, рамы остались такими, какими были прежде.

Рубашка белая перекинута через забор. Нет, это простыня перекинута через забор, это-то он помнит. Он немного ссутулился, плечи вперед вывел – очевидно, такая поза казалась более мужественной. У него темные густые волосы – гребешок застрянет, если начать расчесывать. Кажется, нормально расчесываться волосы стали только на восьмом десятке, когда сильно поредели.

Он уже окончил техникум, уже работал.

Кто его фотографировал? Почему на фоне дома, в который и заходить опасался? Он не помнит. Отчетливо помнит только какие-то ожидания, как будто вот-вот – и должно случиться, произойти. Он вспоминает.

Она приходит. Она приносит письма и журналы. Она вначале не нравится ему. Немного старше его, с короткими темно-русыми волосами, белым лицом – не болезненно-белым, а просто словно бы не привыкшим к солнцу. Короткие светлые ресницы. Рот сжатый, суровый – она ничем, совершенно ничем не напоминает Еленку, даже цветом волос: у той они тоже были темные, но совершенно другого оттенка, оттенка теплого каштана. Тут холодный, невнятный, привычный северный цвет, который не вышел по-настоящему светлым, что мог бы красивым быть. Но все же чем-то цепляет – наверное, осознанием того, что нельзя одному в этой времянке существовать, что это его убьет постепенно. Поэтому он решает заговорить, как никогда еще не заговаривал с женщинами.

– Как тебя зовут? – он произносит.

Но ему нравится, что она работает на почте, настоящая, серьезная девушка. Десять классов есть. Потом она на свои короткие волосы сделает химию, и вот тогда выйдет на самом деле немного смешно – есть люди, которым вовсе не идут такие кудряшки, и она из них. Но тогда она с прямыми была, самыми обычными, он такой запомнил.

У него получается это произнести, просто спросить про имя. Александра, она говорит.

А меня – В…

Он спотыкается на собственном имени.

– Александра, – он говорит, – может быть, завтра сходим погулять?

– Я работаю с пяти утра, – она говорит.

И тут бы надо замолчать, но тогда получается, что ни детей никаких не будет, ни внуков. И он это быстро ощутил, всю неправильность, тонкость происходящего.

– Но вечером – нет?

Он стесняется. Он опускает глаза. На севере в августе уже рано смеркается, холодает, пахнет будущим осенним воздухом.

Это его первый разговор с девушкой о чем-то неважном, о чем-то внутреннем.

Потом они идут в фотосалон на Московской улице и делают эту фотографию – потому что если еще раз внимательно вытащить все-все из сумки, которую он с самой Фабричной протаскал с собой, то получится, что и она там.

Где он и она, и он не помнит, до свадьбы ли это было, в том августе, когда они познакомились и пошли гулять на Софийскую сторону. Или сразу же после свадьбы?

Где они были? Шли по траве, ни о чем разговаривали. Он рассказывал, что дом их очень старый, построенный еще до революции, а потом в нем долго никто не жил. И сейчас жить не хочется, поэтому времянка.

– Ты знаешь, что я почувствовал, когда впервые двери открыл? Когда из Германии домой вернулся, после того, как мать выслали, после того, как расстреляли отца? В доме был такой нечеловеческий влажный запах – как будто кто-то постирал постельное белье и, не просушив толком, положил в комод и забыл на несколько месяцев. Даже хуже был запах. Кажется, мать очень спешила, когда собиралась, и не успела толком выкинуть всю еду, собрать тряпкой рассыпавшуюся пудру, какие-то женские косметические штучки. Тетка-то не сразу решилась этот дом занять, почти перед самым моим возвращением вещи стала приносить. Посуду какую-то нашел… Ну что она думала – что, может, и ей достанется за брата, что это как-то, может, и незаконно, если в чужой дом вселяешься.

Он не задумался, что о таком не говорят вслух. Кто захочет свою жизнь связать с сыном предателя? Он так не узнал, жива ли мать даже. И не узнает никогда. Он надеялся только, что если бы она умерла, то ему бы прислали извещение – какой-то официальный бланк, что ли, где написано.

Он и сам не знал, как было бы легче – совсем в пустой дом идти, где будто бы не жили, не страдали, вылизанный сердобольными соседками, чистенький. Или в такой. Теперь-то думает, что лучше в такой, что хоть такая память ему осталась.

– Я снова забыл, как тебя зовут, – говорит он, улыбаясь виновато.

– Александра, – но она не раздраженно говорит, ей вполне нормально это, как будто впервые представляется.

У нее русые волосы, довольно короткие, почти мужские, зачесанные назад. Но это он уже говорил.

– А меня…

– Я запомнила, – перебивает она, – я работаю до двенадцати дня.

– Давай встретимся возле бывшего моста, с нашей стороны? И погуляем?

Ему не очень хотелось смотреть на обломки моста. Он ожидал, конечно, когда возвращался, что город мог серьезно измениться, пострадать. Он простил им Софию, простил храмы Благовещенской слободы, но мост не мог. Он его представлял, когда глаза закрывал, когда от дома удалялся. Он даже не хотел бы, чтобы его как-то восстанавливали, пускай уж будет свободная и чистая река.

– Нет, я так не могу. У меня есть молодой человек.

И все. На этом могло бы все закончиться. И не было бы никакой Иринки-мандаринки, никакой Женьки.

(Женя находила на фотографиях этого молодого человека – какое-то время находила, а потом бабушка его стала отрезать ножничками; только на одной, групповой фотографии остался. Над ними крейсер «Аврора», и сразу видно, что они пара, – они соприкасаются плечами, а его шляпа почти полностью лежит на ее коленях. Он красивый, красивее дедушки, но это не имеет никакого значения. Потом, когда впервые ссоры бабушки с дедушкой услышала, задумалась – а почему отрезала-то? Когда все равно, не отрезают ведь, правда? Может быть, она на самом деле того любила.)

Но ничего не заканчивается. Он понимает, что совершенно не может жить в бывшем их доме, – и проветривал, и все, но только этот запах затхлых простыней совершенно не исчезает, даже если спички жечь, если курить, все равно просыпаешься утром будто в склепе.

И он решает построить другой дом прямо на этом участке, но не забывает про девушку с почты. Он строит без фундамента – сарай, времянку, но там внутри холодно и спокойно, нет запаха, нет воспоминаний о родителях. Только нужно не смотреть на дом. И к началу осени, когда он заканчивает с времянкой, он вдруг понимает, что словно не жил совсем. Спрашивает у соседских девчонок, не глядя в глаза, стесняясь, – а тут вообще где-нибудь танцы бывают?

Думают, что они будут над ним издеваться, как те, в интернате.

(Он сразу решил больше не вспоминать это никогда, но сейчас так, упоминание.)

Но девушки спокойно объясняют, что здесь, в Кречно, никаких танцев нет, зато они ходят в Трубичинский сельский дом культуры, там хорошо, и музыку хорошую включают.

Какую музыку, спрашивает он и осекается – на это они же точно не ответят, станут переглядываться, посчитают его совсем дурачком.

– «Ленинградский дождик» включают… – говорит девушка. – Знаешь такую?

Он не знает. Он ничего не знает, в интернате слушать не разрешали.

Но в ближайшую пятницу он тщательно одевается и идет вечером в Трубичино – все время встречает девушек, идущих по дороге и туфли в руках держащих, все хочет разглядеть ее, Александру, но ее нет. Может быть, она вовсе не ходит на танцы. Если она работает почтальоном с пяти утра, то может быть, что она в принципе не ходит на танцы, а рано ложится вечером. Но завтра воскресенье, может быть, все не так.

И он встречает ее.

Действительно включают «Ленинградский дождик», и им тяжело разговаривать сквозь музыку, да вроде и не о чем разговаривать, и он повторяет свое предложение – давай встретимся возле Софии, со стороны Магдебургских ворот?

– Не знаю, что за ворота, – будто бы обиженно говорит она, – я-то, может, один или два раза церковь эту и видела.

– Ну я тебе покажу, хорошо? Просто стой там завтра. Пообещай, что будешь стоять там завтра.

И она стоит там завтра.

У них родились дети: Иринка-мандаринка, Михаил, прозвище которому, кажется, не было придумано.

Они жили в домике-времянке, наскоро собранном, в деревне Кречно, до тех пор, пока не сделалось ясным, что она беременна Иринкой-мандаринкой, а времянка настолько маленькая, что в ней и вдвоем тесно – хорошо, но тесно. В большой дом она тоже не могла заходить, тоже чувствовала спертый тревожный запах, а беременной стала чувствовать еще острее. Но только во времянке втроем будет совершенно невыносимо, и они это понимали.

Потом им сказали, что вроде как в подмосковном Жуковском есть места рабочие на заводе, и он рассудил так – электрик ведь везде нужен, как был он нужен долгое время на аэродроме в Кречевицах, вот как ему повезло. Значит, ему велика вероятность хорошо устроиться, а там и квартиру получить. А пока можно пожить у родственников – кажется, они не то что бы звали, но упоминали, что в коммуналке на Фабричной есть лишняя комната.

И они решились, переехали с будущей Иринкой-мандаринкой, вернее – настоящей уже, просто никто так не называл пока.

* * *

Но вначале они встречаются у Магдебургских ворот. Он ждет ее там на следующий день, он старик с редкими волосами, в нестираной клетчатой рубашке, от которой давно уже пахнет кислым потом, но он двадцатилетний юноша с пышными каштановыми волосами, который недавно своими руками построил дом – пусть временный, пусть не совсем подходящим кажущийся им с будущей женой.

И, как в детстве, от нечего делать, он начинает разглядывать фигуры, такие смешные, такие неестественные. Он не понимает, кто они, и тогда не понимал. Очевидно, что это фигуры людей и животных, их полагается бояться – или не бояться вовсе. Здесь тишина и прохлада. Здесь львы держат в своих пастях людей, грешников, для того чтобы войти – надо руку протянуть, но отчего-то ему кажется, что это нельзя, что кто-то другой должен открывать ворота, что не он…

Мальчишкой все время трогал – удивительно даже, что ведь и остальные трогали; почему тогда носы и гривы этих животных не натерты до блеска, как это обычно бывает? А сейчас пугают эти звериные маски, у которых в пастях железные ручки, – но сложно представить себе человека, который бы спокойно попытался протянуть руку и открыть ворота. Только ребенка, которым был. Может быть, их и вовсе не открывают никогда.

И вот она идет навстречу – он первый раз смотрит, она очень полная, с коралловыми бусами на шее, которые он подарил, кажется, на жемчужную свадьбу, она еще ворчала – мол, в этот день муж преподносит жене жемчужное ожерелье, а ты что подарил, ерунду какую-то? Но он подумал – если подарит ей коралловые, может быть, и перестанет вспоминать Еленку, перестанет так мучительно думать о ней? Вернее, так – будет видеть коралловое ожерелье на шее жены и просто поверит, что она ему вместо Еленки дана. Что ее не просто так к нему с письмами и газетами тем утром привели.

Но ведь кораллы – это тоже красиво и хорошо, он просто не мог понять. Может быть, она не всерьез на него ругалась, а просто по привычке своей, которую почти сразу после свадьбы устроила. Но и он, и он был хорош. Может быть, она что-то почувствовала такое – что он ей подарил просто потому, что Еленке не мог подарить. Или что хотел смотреть каждый день, ощущая свою глупую, горькую вину.

В первый раз он смотрит – и она старая.

Зато второй…

Он решает снова оглянуться на врата, чтобы как-то остановиться, чтобы не смотреть только на нее, не встречаться взглядами.

В третий раз он смотрит – и снова маленький, восьмилетний, до войны, до всего. Это смешные фигуры, которые интересно разглядывать, – он думал, что это боги, рыцари, сказочные персонажи, удивлялся даже, что мама не рассказывала о них никаких историй. На вратах два льва, один злой, второй… не то чтобы добрый, но какой-то хитрый, спокойный, вроде как дающий еще шанс войти. А куда войти-то, что там будет? И он прикасается к ручкам, старается не угодить пальцами в раззявленные пасти.

Он переводит взгляд на нее – и ей снова двадцать четыре года, на ней плащик и брюки, кажется, совсем недавно вошедшие в моду.

Ты очень красивая, он хочет сказать, выходи за меня замуж, но только так быстро это придумать не получится, так не выйдет сразу. Не выйдет сказать, чтобы естественно прозвучало, когда думает о другом.

Хорошо, он говорит, ты мне нравишься, давай дружить. Раз не получается сразу замуж. Но он-то прекрасно знает, что в конце концов получится, что будет Иринка-мандаринка. А потом еще Миша, сын, наследник. Он, впрочем, никогда не думал так, даже слова этого не употреблял – наследник. Просто хороший мальчик, любивший стрелять из водяного пистолета.

Я для нас выстрою дом.

23. Не значит пропасть

Они находят его на вокзале в Великом Новгороде. Кто-то из местных замечает странного старика, звонит.

Он, кстати, не совсем уже похож на ту фотографию, что разместили на ориентировке, – стал меньше ростом, ссутулился сильно, вылезли волосы, но в целом все равно понятно, что это тот же человек. Хорошо еще, что он, вероятно, решил вернуться на вокзал, так и сидел на краешке клумбы возле памятника Александру Невскому. Сидел на собственной снятой клетчатой рубашке, мятой и грязной, словно бы пропитавшейся землей.

Иринка тоже хотела поехать в Новгород, в конце концов, разве это так уж далеко – часов пять на машине Рысака? Но Женя и сам Рысак попросили – сами первыми поедем, сходим в больницу, посмотрим, что там происходит.

На самом деле они боялись, конечно, и Рысак страхом с Женей поделился. Не стоило, конечно, но они за последнее время сблизились, что-то нашли друг в друге, хотя Рысак сразу сказал себе, давно уже сказал, что во время поисков никогда и ни с кем, тем более с такими маленькими; но иногда получается не как думаешь, чаще всего так и получается.

На самом деле он боялся. Что это какой-то другой старик возле вокзала сидел, хотя по фотографии, которую сделали местные волонтеры, было очень похоже. Маме фотографию эту показывать не стоило, конечно. Черт, да даже его паспорт был при нем, но Женя все равно до странности боялась.

Когда приезжают на вокзал в Новгороде – Женя представляет себе, как он тут сидел. Как все вначале проходили, думали, что просто так сидит, а потом какой-то жалостливый остановился, жалостливая даже скорее. Спросила, все ли в порядке, не нужна ли помощь.

– Ой, стой! – Женя трогает Рысака на руку. – Что это там такое?

– Что? – Рысак щурится, как нельзя человеку за рулем, наверное. Его «киа» подрагивает, притормаживает. – Ты бы меня не хватала так, все-таки дорога.

И сам не понимает, как может так говорить – запросто, как будто они знакомы, как будто пуд соли вместе съели.

– Там кот как будто. На нашего Мелка похож.

– На Мелка – который у твоего деда жил? На того кота?

– Да, смотри, это ведь прямо он, только маленький!

Женька выскакивает из машины – быстрая, светлая, она мелькает на дороге, среди машин, он ругается сквозь зубы – придумала, господи, они ведь почти нашли его, тут и до больницы недалеко, а ради какой-то кошки придумала, но паркуется наскоро, выходит тоже.

Женя сидит на корточках, протягивает руку вперед.

– А ведь это не Мелок, это кто-то другой.

Кто-то очень маленький. И вот она уже гладит котенка, зачем он понадобился, почему именно здесь? И Женя так думает – ведь не мог дед просто так мимо такого котенка пройти, наверняка бы заметил сходство, даже вот в этом состоянии?..

– Можно мне его с собой взять?

– Можно, – выдыхает Рысак.

Борода Рысака, совсем черная в этом свете, пахнет костром, дымом, бензином, дым как будто бы и не выветривался из нее никогда.

И тогда она прильнула к нему, к его лицу, стала дымом.

– Ты чего, Жень? – шепотом говорит он, но не отодвигается. Кто знает, что было бы, если бы он отодвинулся.

– Не знаю. Ничего.

Он видел такое, он встречался с таким несколько раз – адреналин, радость после удачного поиска, как тут на шее не повиснуть, не уткнуться в грудь? Только так обычно взрослые женщины делают, замужние, которые успокаиваются уже через несколько минут, когда мужья смотрят в другую сторону. Нужно им это, нужно. Только зачем – ей, восемнадцатилетней?

Они садятся в машину, у Жени кошка на руках.

– Ну вот сейчас это разве нужно было? Зачем, можешь объяснить?

– Ты о чем? Об этом?

Она краснеет, отворачивается, он спешит уверить – нет, нет, я ведь совсем не о том, что несколько минут назад было, это ничего, это я отлично понимаю. Просто – другое, зачем тебе кошка, зачем тебе сейчас кошка?

Она прижимает к груди ее, вырывающуюся, царапающуюся.

– Да кто его знает, показалось – вот сейчас покажем дедушке в больнице, может, он что-то вспомнит? Этот же кот с ним сколько жил…

– Тебя не вспомнит, а его вспомнит? Ну, Жень.

– Мало ли что может быть! – повышает голос, в сторону глядит. – Ты же не знаешь, ты людей на живых и мертвых делишь, на найденных и оставшихся.

Он пытается успокоиться, выстраивает мысленно маршрут в больницу. И что нашло – неужели же сейчас это так важно, нужно было поругаться, хотя очень хорошо разговаривали всю дорогу?

– Просто ты никого не находила, – начинает он мягко, так мягко, как только может, – ты не находила никого вот так в лесу, в черничнике. Через три дня, через пять дней. От холода, от обезвоживания. Ты никого не находила.

Она цепенеет, останавливается. Наверное, это грубо было, жестоко. Ему нельзя так.

– Это же мой дед, это его мы могли так найти. И сейчас еще можем, кажется.

– Да нет, это точно он, мне же прислали фотографию… Я вам не показываю, чтобы не напугать, а то он похудел, и побрить его там, в больнице, не успели… Безобразие, конечно. Но только легкое переохлаждение, истощение небольшое, ничего страшного, ему капельницу с глюкозой поставили. Говорят так. Даже удивительно. Он вот здесь сидел, под памятником. Но приехал еще вчера.

Он сворачивает к больнице, ищет парковку.

– Как это – вчера?

– Ну так, я запрос сделал. Вчера приехал, ходил по городу. Очевидно, ходил к своему старому дому, а потом к Софийскому собору. Он что, верующий?

– Нет. Нет, вообще.

Женя задумывается – может ли быть?.. Но нет, за всю жизнь и полсловечка об этом не сказал, у бабушки были иконы, но вообще неизвестно, думала ли она как-то о них, понимала ли. То есть может быть, что они были просто так, потому что у соседок стояли, у каких-то знакомых женщин.

Или вот здесь, в Кречно, – висели. В том доме, что дед построил. Или даже не так – наверняка в старом, большом доме еще висели, даже несмотря на советскую власть, – никто туда не заглядывал, не видел. А потом-то точно достали, повесили обратно. Женя ловит себя на мысли, что никого-никого из родственников не знает, хотя их и должны были реабилитировать. Но она даже и имен не слышала ни разу, только одно знает – вроде как дедушкину семью репрессировали, а большего он не добавлял.

– Ну что, выходим? – осторожно говорит Рысак. – Он же ждет.

Одной рукой Женя придерживает котенка, так они и заходят в приемный покой. Сильная хромота Рысака здесь все больше бросается в глаза.

– Нам бы на лифт, – говорит она, как будто впервые заметив. Может быть, и впервые – он же все за рулем, там не видно ничего. Все прямо сидят, прямо ездят, даже когда ног не чувствуют.

– Нормально все. – В нем просыпается упрямство, которого давно не чувствовал, они идут по лестнице, их провожает медсестра, с надеждой – может быть, и на самом деле не бесхозный дед, может быть, с ним еще все будет хорошо?

– Как же хорошо, что вы, может быть, его нашли, и что внуки забирают – тоже хорошо, вы ведь пара? – Она смотрит на них любовно, с нежностью.

И Женя вздрагивает, отстраняется, запах дыма прекращается. «Что делаю, – думает, – разве сейчас не нужно о другом подумать, совсем о другом?»

– Да вот же он, в этой палате, – говорит медсестра, отпускает немножко, – он же рад будет, внучку с женихом увидев, нет разве? Что же вы стоите?

И отходит в сторону, пропуская их вперед.

– Заходи, – говорит Рысак.

– Давай вместе зайдем.

И Женя решается. Она берет его за руку.

Пахнет дымом, нестерпимо и сладко.

– Здравствуй, дедушка, – говорит она, заходя в палату зажмурившись. И держит за руку Рысака, словно бы опасаясь, что без него дедушки в палате не окажется.

Так они оказываются втроем соединенные.

Он сидит на кровати возле окна. У него пустые глаза, обморочные, мутные. Вот эти старческие мутные страшные белки; не черные уже, а какие-то выцветшие зрачки, в которых уже ничего.

И они вдвоем подходят, и странно, что Рысак делает все, что она чувствует, что она хочет, идет за ней, а потом ведет ее. Они становятся возле кровати, потом на колени опускаются, чтобы головы оказались как раз на уровне его груди.

Женя замечает, что дед одет в больничную сорочку, практически женскую – почему-то от этого становится особенно грустно. Его побрили, пусть и не очень аккуратно – она видит кое-где ранки, на краях запеклась буроватая кровь. Наверное, здесь тупые лезвия. Или он сопротивлялся, не давал себя побрить. От него сильно пахнет лекарствами, от сорочки тоже пахнет лекарствами.

– Дедушка, это Рысак. Он тебя нашел. Благослови нас.

И сама не знает, почему так сказала. От Рысака все еще пахнет дымом.

– Это на поисках я Рысак, – вдруг говорит он, – а на самом деле меня как вас зовут.

Смешно, что влюбилась в человека, не зная настоящего имени. Может быть, просто имена ничего не значат.

Глаза дедушки блуждают по палате, останавливаются на соседях, но долго не задерживаются.

Вот окно, вот зелено-белые стены, вот раковина, вот – потеки мыла, вот – мокрое полотенце, до которого после обеда уже никто не дотрагивается больше.

И вот он поднимает руки, соединяя их головы. Беленькую и темную. Он наполовину седой, Рысак. Как же она не замечала раньше?.. Когда они поднимаются, он все еще не разговаривает.

– Что теперь делать?

Теперь она за руку его с полным правом держит.

– Теперь его в московскую больницу переведут, наверное. Но видишь, кажется, физически с ним полный порядок, гораздо лучше стало…

И замолкает.

Появляется та же медсестра, побледневшая, странная.

– Что? Ну что вы его пугаете?

– Тут из милиции пришли… Вы родственники, вы оставайтесь.

И на самом деле приходят из милиции, расспрашивают. Рассказывают, как было дело, – мол, стал вести себя неадекватно, выкрикивать какие-то ругательства, хватать за руки, потом зачем-то достал старый фотоаппарат и сфотографировал. Это еще иностранцы были, они испугались сильно. Хорошо, что до драки дело не дошло. Мы все понимаем, что больной дед, все дела, но надо же следить, раз он у вас недееспособный. И агрессивный еще вдобавок.

– Какой он агрессивный, – Женя вступается, – он совершенно безобидный. Ну сфотографировал, так это потому, что раньше фотографировать очень любил. Знаете, сколько у него моих детских фотографий? Целый конверт. Там я в мятом шелковом платье, корчу рожицы. Лет пять мне там. Или шесть.

– Не относится к делу, – отрезают эти, из милиции, – а только надо следить за дедом.

– А на кого он напал вообще? Что, правда напал?

– Правда. Но тот заявление писать не стал, так что ваше счастье. Была какая-то экскурсия из Германии, они здесь часто бывают. Ходили по центру, мирно все. И вдруг это. Напугал их до чертиков.

– Он несовершеннолетний узник фашизма, у него документы есть. Он просто вспомнил, чего-то испугался… Может быть, немецкую речь услышал. Он же местный, из Новгорода, понимаете? Всякого натерпелся, здесь и в Германии. Поэтому нечего удивляться…

Милиционеры переглядываются. Для них это значит, что дед практически ветеран, им даже неловко немного становится.

– Ну ладно, что уж тут… Заявления нет, а все-таки мы обязаны были проверить. Но ты смотри, малая, а если бы он, например, ударил кого ножом? А? Положили бы деда в психушку на принудительное лечение, вот хорошо бы было?

«Интересно, кого он пытался сфотографировать?»

Женя представляет – а что, если бы среди этих экскурсантов был и Людвиг? Ведь он говорил, что уже один раз бывал в Новгороде в гостях у русской учительницы Нади, может быть, и еще раз захотел приехать? Бред, бред. Он бы сказал, написал как-нибудь. Они ведь уже связаны, она обещала, что будет писать, просто сейчас совсем не до того было.

«Дорогой Людвиг, – думает она, – я не думаю, что ты хотел просто посмотреть на памятник "Тысячелетие Руси". Зачем тогда?»

Она вдруг понимает, что даже не знает, сколько лет Рысаку. Лет сорок, пожалуй. Или сорок пять, значит ли что-то, что он ровесник папы? Наверное, ничего, но как так вышло, что не рассказал?

Она отворачивается от всех, от милиционеров, даже от Рысака, хотя он продолжает держать ее за руку.

– Дедушка, как же так? Ты зачем все это наделал? Ты что, думаешь, это надо было?

Вдруг так хочется показать ему маленькую кошку, чтобы успокоить, – вот, смотри, она так похожа на Мелка, что как будто бы все возвращается, как будто никто никуда не уходил.

И он поднимает глаза, зрачки, кажется, на какую-то секунду ставшие разумными, смелыми. Потом вдруг достает из-под кровати свою грязную, засаленную сумку, которую каким-то чудом не отняли. Долго ищет там и достает бусину – ту самую, которую он, оказывается, так и протаскал с собой. И искал так, как раньше конфету по карманам, чтобы внучке дать. Никогда-никогда не приходил без гостинца к ней. И сейчас протягивает – как подарок, как конфету.

– Я люблю тебя, – он говорит, вернее, губами так двигает, чтобы было понятно.

Санитарке, кажется, понятно, и Жене понятно, и Рысаку, и милиционерам, и всем.

24. Делирий

Он вспоминает после встречи с будущей своей женой, зачем приехал. Когда идет один от Софии – она в другую сторону, потому что они так решили, стыдно девушке все-таки так долго с молодым человеком быть, он это прекрасно понимал. Он и есть сейчас молодой человек, никто больше, он так себя ощутил. Понял, конечно, что с женой встреча привиделась, просто здесь воспоминания его ждали, они не поехали за ним следом в Подмосковье.

Перед ним небольшая группа людей, стоят, смотрят на что-то, переговариваются.

Говорят по-немецки, это он понимает сразу, хотя звуки в слова не складываются.

Наверное, он уже в Германии, раз так? Каким-то образом очутился, потому что очень хотел? Может быть, он не заметил долгого поезда, может быть, как-то так получилось, раз очень хотел?

Он оглядывается. Кругом город, с детства знакомый, но словно бы другой. Разве здесь, возле этого памятника, похожего на колокол, с темными и далекими человеческими фигурами, они фотографировались?

А они, люди здесь, ходят кругом и разглядывают, прислушиваются к речи экскурсовода.

Милка неловко возится за пазухой – он запускает туда руку и понимает, что там нет Милки, он ее на вокзале оставил от греха подальше. А там сердце бьется, выпорхнуть хочет. Он гладит себя по груди, пытается как-то сердце успокоить.

– Wohin gehen wir heute? – спрашивает пожилая немка пожилого немца, а он в другую сторону смотрит, ему как будто бы все равно, куда они сегодня пойдут.

– Keine Ahnung.

* * *

Он без понятия. Он-то этого никогда не забудет, интонации, звучания. Секунду он придумывает, что ответить. Но ведь тут никого не может быть, кроме того – кроме тех – кроме того, – и то, что тут один, один немец, не имеет никакого значения.

У немца глаза герра Вебера.

У немца лицо герра Вебера. Коралловые бусы снова падают в грязь, закатываются под окружающие предметы, прячутся, чтобы точно не собрать было.

– Не трогайте ее! – он кричит.

То есть он не кричит, конечно, он не может кричать. А нужно было еще тогда крикнуть, чтобы он не трогал Еленку, так закричать, чтобы вся ферма сбежалась, чтобы жена герра Вебера услышала. Или нет – она не должна была такого слышать, а то бы ополчилась на Еленку.

Он лезет в сумку, хочет достать нож. Но ножа нет, есть только фотоаппарат. Он делает шаг вперед. Он резко толкает в грудь пожилого немца – странно, но герр Вебер выглядит почти стариком, гораздо старше, чем он запомнил. Немец издает какой-то странный звук – кажется, просто всхлипывает, точно ребенок, которого до смерти напугали в темной комнате. Он почему-то вспомнил, что в том бараке на лесопилке, на которой он работал подростком, все время пахло как-то похоже – дневальные иногда не успевали вынести отхожий бак, вот и пахло. И сейчас словно так пахнет. Немец всхлипывает. У него мокрые брюки, светлые парусиновые легкие брюки. Потому и запах.

И второй раз он вспоминает запах – когда жена лежала, так и пахло. А потом, когда самому плохо стало – сейчас лучше, – когда не мылся, когда не мог заставить себя до ванной дойти, так и пахло.

Он достает фотоаппарат и фотографирует.

Он уже понял, что память странные коленца выкидывает, а так хоть запомнить, что отомстил, что запечатлел герра Вебера в жалкой позе. Что все-таки отстоял ту, что должен был отстоять.

Он оборачивается – где Еленка?

Она должна стоять рядом, но ее нигде нет. Он убирает фотоаппарат, чтобы ничего не мешало. Вспоминает, что на дне сумки должна лежать коралловая бусинка, – вот ведь, сейчас самое время вернуть ее, время собрать бусы, а она куда-то запропастилась.

Кричат. Кругом кричат вначале по-немецки, потом по-русски. Потом и вовсе все говорят по-немецки, даже те, кто раньше не умел. Кажется, даже он сам стонет внутри себя по-немецки.

Кто-то хватает его за руки, но он от страха словно бы силу обретает – вырывается. И бежит, бежит – как тогда, когда бежал в электричке от контролеров, ноги невиданной силой наливаются. И он бежит, бежит через площадь, потом по улице Газон, потом – вбегает в автобус, а там как будто бы уже не преследуют.

Он едет на вокзал, он хочет найти Милку – он оставил ее у памятника этому мужчине, этому человеку, имя которого он забыл.

– Кс-кс-кс. Милка, Милка! Где ты?

Кошки нет нигде.

Тогда он садится на траву и берется руками за голову, вспоминая, что, кажется, в последний раз спал где-то в лесу на станции Отдых, потом немного в поезде, а потом – вообще никогда, только в грезах бродил.

«Ну вот, получается, я отстоял ее, – думает он, – я отомстил за нее, за девочку. Пусть и не убил. Почему я не взял с собой нож, только фотоаппарат? Лучше бы я его выкинул там, у церкви. А то зачем фотоаппарат, если без ножа? Только помнить и мучиться, все время вспоминать».

– Кс-кс-кс.

И хоть бы кто-нибудь ответил, показался из травы.

Он садится и понимает, что руки его дрожат. Он обнимает себя руками и засыпает. Словно бы через несколько минут – его будят – нависает сверху какая-то женщина, даже не родственница и не знакомая. Не Еленка. Она так и не приходит.

– Все в порядке? Может быть, врача надо?

Он собирается ответить, забывая, что его рот и губы отныне не отвечают никому. Он мычит, видимо.

– Ох, это же инсульт, – ужасается женщина, достает мобильный телефон, – хоть бы в больницу взяли…

Она долго говорит в телефон, говорит – ну и что, что от него пахнет, а он же человек.

– Вы извините, – вдруг говорит она, зажимая телефон рукой, – мне там сказали попросить вас правую руку вверх поднять. Поднимите. Пожалуйста. Это почему-то для них важно.

Он качает головой. Он не хочет кривляться, быть для кого-то не собой.

– Видите, он не может поднять, – она продолжает в трубку, – приедете, да? Спасибо!

И он мысленно составляет речь, речь памяти, речь благодарности, в которой девушка, которая накормила его супом с перцем; буфетчица, угостившая двумя пирожками; старик, подаривший Милку, – хорошо, пусть продавший Милку, но это так, игра; девушка, купившая билет до Новгорода; а теперь еще и эта женщина, особых черт которых запомнить невозможно.

Может быть, кто-то еще придет и пожалеет.

В больнице его просят назвать имя, фамилию, адрес. Он молчит, конечно. Но они обыскивают его сумку, вытряхивают все – теперь кажется, что хорошо, что ножа теперь нет, а то бог весть что бы подумали. И там находят ZAGRANI, как же иначе, там смотрят, как его зовут. Звонят куда-то, бегают, спрашивают. Он пока сидит на кровати, пока берут кровь, а потом приходит санитарка и бреет его над алюминиевой кюветой. Ему странно, что они не идут в туалет, что побрить надо прямо сейчас, на глазах у всех, в палате, прямо как – но он не заканчивает мысль, она теперь кажется странной и неправильной. Кощунственной.

– Ну вспомни, пожалуйста, кто ты есть, – бормочет санитарка, – хоть как тебя зовут, скажи, а то сидишь букой. Никогда не поверю, что можно настолько из ума выжить. Вон я – крепкая старуха, работаю, еще и судно буду из-под тебя выносить. А ты сидишь. Не дергайся, а то кровь пойдет. Э, да у тебя и так кровь. Вот тут, под ногтями. Надо будет врачу сказать.

Он поднимает руку и подносит к самым глазам – где тут кровь?.. Вроде бы никакой, да и не трогал он этого немца… Несильно ударил, в грудь толкнул. Нужно было сильнее.

Где Милка? Почему она убежала и не вернулась? Почему убежал и не вернулся Мелок – или как его звали на самом деле, может ведь быть, что не так? Почему жена умерла и не вернулась? Почему Еленка не пришла, даже когда он ее защитил?

Да и он ведь где-то был, в конце концов, он приходил к своему дому там, в Кречно, он не всегда был на этом вокзале, у него хватило сил прийти и посмотреть. Но не станешь ведь жить там, куда-то нужно дальше – в Германию, как собирался. А потом Германия вдруг обрушилась на него сама – там, возле памятника «Тысячелетие Руси». А может быть, еще и раньше, когда он просто так возле Софии стоял.

Как разглядывал в девять лет, как помнил?

Сюда, к этим воротам, попадаешь будто случайно. Они прячутся, их сразу и не найдешь, рядом с ними никто не встречается, вот и они бы с будущей женой не встретились. Но подошли. Здесь и начинается его Германия, просто никто этого не замечает. И оттуда, из этих ворот, из пасти львов вышел немец, заговорил на своем языке, совершенно непонятном, лающем, отрывистом. Можно сказать, что лев в своей пасти держал-держал немца, а потом взял и отпустил.

– Эй. – Человек в синей одежде трогает его за плечо. – Что случилось? Это вам вызывали скорую?

Нет, не мне. Какую еще скорую?

Ничего не говорит, конечно, и они его силой поднимают за плечи, уводят в машину, там измеряют давление и снимают кардиограмму.

– Что, – один человек в синем говорит другому, – поедем, да?

Он думает, что они скажут, как та женщина боялась, – мол, машину после него мыть придется, но не говорят ничего подобного.

Он сидит, дышит, молясь, чтобы они не заметили.

Но Милка? Милка же остается! Он к дверям, сквозь них.

– Ох, а вот и делирий, придержи его, Коль…

Коля держит – осторожно, почти ласково, машина движется, а Милка остается.

«Там кошка моя, не бросайте, – хочет он закричать, – там Мелок мой, он давно умер, но он здесь!» Хочет он закричать.

Но они едут к больнице, и он не думает, что убил, а только о кошке.

– Вот, на стульчик садитесь. – Выходит кто-то, пожилая пухлая сиделка с ласковыми теплыми руками. – Сейчас доктор посмотрит, сходим в туалет, в баночку пописаем, хорошо?

Удивляется – зачем так, как с ребенком? В баночку. Наверное, он и так бы разобрался.

Сидит, раскачивается, о Мелке думает.

Эти, со скорой, тоже почти сразу уходят – Коля, который держал, даже ободряюще похлопывает по плечу, не брезгует – он только сейчас почему-то ощущает, как пахнет от его рубашки, а она же хорошая была, все время в доме не пахла, впитывала запахи, хотя он спал в ней, ел в ней, варил пельмени на плите, которую иногда не мог зажечь. И смешно, но тогда он варил все равно, на выключенной плите, в холодной соленой воде. Соль почему-то не забывал добавить никогда, и пельмени стояли тогда расползшиеся, белые, крахмальные, клейкие.

– Ничего, дед, починят. Сейчас в себя в палате придешь, лучше станет. А потом мемантин попьешь, и вообще молодцом, будешь себе сам кефирчик наливать.

Фельдшер выходит, оставляя за собой полный коридор мучающихся, жалующихся, стонущих.

Ну а ему-то что стонать – все же хорошо.

Назовите сегодняшнее число и день недели.

Назовите город своего проживания.

Что нарисовано на этих картинках (на картинках нарисованы носорог и арфа, хотя это нелегко представить).

Повторите, пожалуйста, эти слова: карандаш, дом, копейки.

Вы покупаете в магазине товар за восемьдесят пять рублей. Сколько вам дадут сдачи со ста рублей?

Но скоро врачу надоедает спрашивать, потому что вначале он пытается что-то писать, отвечая, но потом надоедает и это.

Внучка перестала плакать в его голове.

Черное солнце закатилось.

– В палату пока поднимайте его, – говорит врач, – там разберемся, посмотрим, что делать. Может быть, родственники объявятся. Вот ведь оставляют таких без присмотра, конечно.

– Паспорт его вот нашли.

– О, ничего себе. – Врач берет, кладет себе на стол. – Надо бы, чтобы его невролог посмотрел, конечно… Но потом тогда, что делать. Место рождения – деревня Кречно, так ты отсюда, получается, дедушка?

Он качает головой.

– А откуда? А, вон паспорт где выдан… в Московской области? Навестить кого-то приехал? Ладно, все. Там разберетесь. И я вообще-то тебя не должен смотреть, но кто виноват, что один остался… Сейчас в палату отведут, полежишь, потом за тобой дети приедут. Или не приедут, они не всегда приезжают, да. Но тебе точно будет лучше, ты успокоишься.

– Да он и так спокойный, – бормочет кто-то, наверное, медсестра, заполнявшая бумаги. – Даже галоперидол не назначат, наверное, хотя кто знает. И не невролог должен смотреть, а психиатр, по-хорошему, но это не всегда выходит.

– Пойдем, дедуль, – говорит санитарка, обнимает его за талию – это уже после того, как два часа в коридоре просидел, мочу сдал, кровь, подержал красновато-бурую ватку у сгиба локтя. – Вот так, аккуратненько. На второй этаж нам. Халатик тебе сейчас еще дадим. Только первый лифт пропустим – в хирургию, кажись, везут.

На каталке какой-то человек, но он сразу же воображает, что это герр Вебер, что ему все-таки досталось, что он умирает.

– Зачем, – выдыхает немец, – почему?

– Это тебе за Еленку, – объясняет он, но как-то внезапно не по себе становится, почти жалко. – Может быть, умирай скорее, чтобы не думалось. Ведь мы старые с тобой совсем. Мы с тобой за это время сделались одинаковые и старые.

Губы немца шевелятся:

– Wie heißt du? – говорит умирающий немец, уж это-то слышится отчетливо.

– Ты знал, как меня зовут. Почему так получилось, что теперь не знаешь?

Старый, старый совсем, как и он, навсегда старый. Никто ничего не помнит, даже мстить не за что.

– Ich heiße… – он отвечает.

Меня зовут так-то.

И открывает глаза, и снова оказывается в больнице, рядом с лифтами.

– Вон как переживает, – сердобольно говорит санитарка в сторону, – бормочет себе и бормочет, даже слова непонятные говорит. Это немецкий, что ли? И как помнишь, если себя не помнишь?

25. На горе, на горушке

Потом долго неспокойно было, туман стоял от таблеток в голове. На колоколенке немецкий снайпер захлебывается кровушкой.

– Ох, ну куда ты полез, родной, – бормочет санитарка, стоит внизу, – это как же мы тебя оттуда снимать будем?

Перегоревшую лампу чаще всего можно определить по кольцу темного цвета на колбе вблизи одного из концов лампы.

Он давно заметил темное кольцо. Перегорела, отчего в палате темно. Вон все лежат за кроссвордами, глаза ломают. Надо залезть и выкрутить. Предварительно отключил подачу электричества в щитке. Вот они и ругаются.

– Слезай, родной, ушибешься. Я-то тебя не сниму, что придумал?

Он мотает головой, старается не замечать санитарку.

И когда он касается лампы, нагревшегося стекла, он – чувствует – ему – лучше становится – потому что память может ничего больше не хранить, а руки – руки все еще помнят.

Приходят какие-то люди, санитарка зовет. Приходит из коридора светловолосая девочка с красными глазами, с ней – незнакомый человек.

Сразу хочется подальше от него, почему здесь – незнакомые?..

– Дедушка, ты чего? – плачущим голосом говорит девочка.

Дедушка? Кто такой дедушка? Почему к нему?

– Слезай, пожалуйста, со стола, ты же ушибешься…

Он стол нарочно на середину комнаты поставил. Теперь – слезай. Как же. Встал тверже, постарался не раскачиваться, уж точно не упасть у них на глазах.

– Сейчас еще током ударит… – бормочет санитарка. – Ты пальцы-то туда не суй, а?

– Своих не трогает, – говорит девочка, – он так всегда говорил. Его не может ударить током, он много лет работал электриком на заводе. Промышленное электричество, понимаете? Семьсот киловольт. Я даже не знаю, как это представить. А тут – лампа. Всего-навсего лампа.

– Девчуль, так какая разница, что было. Тут у нас эти, профессора сидят, лежат. Так они под себя ходят точно так же, никакой разницы.

Девочка хмурится. Он аккуратно выкручивает лампу.

– А другая-то есть?

Это парень, который с девочкой.

– Что?

– Ну, новая лампа есть?

– Есть-то может и есть… Но это надо позвать кого, чтобы вкрутили.

– Зачем? Он вкрутит. Все нормально. Я посмотрю, если не верите.

– Да ты сам-то… – Санитарка сомневается, шепчется с кем-то, но идет, приносит – в узкой картонной коробке. – Но ты смотри, у нас их тут не миллион, не игрушки.

Парень подает ему лампу, уже без коробки, чтобы сподручнее было.

Он смотрит на длинный белый предмет у себя в руках. Он сейчас выскользнет. Вот сейчас. Но внизу стоит девочка, парень с ней. Бог его знает, что за парень с девочкой. Тот парень, которого шестьдесят лет назад встретил, кажется, тоже стоит, но это сложно разглядеть, у самого зрение стало не очень. И он заводит лампу в крепление до упора, легонько вертит. Слышит щелчок, это все, значит, что все. Все хорошо.

– Ну надо же, – говорит санитарка, – сейчас проверим, светит ли.

– Сейчас он сам спустится, включит. Обопритесь на мою руку. – И он обращается, он называет имя, которое звучит очень близко.

Это он – кому? Почему так?

И он дает руку парню, который знает, как его зовут, спускается со стола, неаккуратно задевает коленкой только, но это ничего. Нажимает на кнопку в щитке, потом на выключатель – и палату их заливает красивый и ровный дневной свет. Он чувствует, что устал, он ложится на кровать, но усталость эта хорошая, дельная, бодрая. Он бы еще потом встал, починил бы, что сломалось.

Светловолосая девочка и парень выходят из палаты.

* * *

– Да, – говорит Женька в коридоре, – хорошо, что мы не ушли, а то вот бы сейчас они орали. Надо сейчас к главврачу пойти, спросить, будут ли его в другую больницу перевозить или просто выпишут. Пусть бы выписали. Мы бы в машину его просто – и домой? Да?

– Может быть, нельзя просто. Они тут сами решат.

– Знаешь… – Вдруг она замирает, сильнее сжимает его руку. – Я раньше обижалась, что он мое имя стал забывать. Ну вроде как не понимаю, почему так быстро все происходит, – господи, он же разговаривал, разговаривал, когда мы на Фабричной были. Веришь?

– Верю. Это быстро может быть.

– Нет, ну это может быть, это ничего страшного. Но он иногда вспоминает людей, которых не было, – вспоминал то есть. Какую-то Елену или Ленку, у которой бусы. Левко, который ушел за хлебом и не вернулся. И самое главное – какого-то полумертвого немецкого мальчика, которого он должен был защитить, а он не защитил. Представляешь?

– С чего ты взяла, что их не было?

– Но он их никогда не упоминал. Ни разу в жизни.

– Ну и что? Мало ли, когда люди могут вспомниться.

«Так и ты меня забудешь», – хочет сказать Женя, но понимает, что и сама про Рысака ничего не знает – сорок лет, в разводе давно, есть ребенок. Он после развода в поисковики и пошел, все пытался преодолеть.

И ей хочется спросить: «Преодолел ли? Вот сейчас, когда дедушку нашел? Или когда они поцеловались впервые в его машине и его борода щекотала ей лицо?»

– Мама говорит, что теперь нужно понимать, что это недолго все. Что раз начались признаки, будет все хуже и хуже. И ничего с этим не поделаешь.

Рысак молчит, вспоминая свое – бывшую жену, с которой теперь смотреть друг на друга не могут, сына, который с каждым его визитом становится отстраненнее и холоднее, будто отравляет его что-то, – Рысак думает, что однажды настанет день, когда тот вообще не выйдет к нему из комнаты. И бывшая жена разведет руками – мол, а что сделаешь, я же не стану его заставлять общаться с тобой. Что я сделаю, если он не хочет. А он бы и хотел, но что-то случилось. Иногда Рысак с ужасом смотрит на Женю – это что же выходит, а так не должно быть, он же старше на двадцать лет, ее отцу практически ровесник. А тут вместе, за руку, еще в этой палате. И даже зачем-то представит, что скажет подружкам бывшая жена – молодую девчонку склеил, потому что взрослые женщины никогда на такое не пойдут. Когда вечером не дома, а где-то в машине, в области, в поиске. И хочется сказать, что сейчас будет иначе, но ничего не будет.

– Будешь о нем заботиться. Ведь правда?

– Да, мы будем.

– Это я виновата, да?

Они стоят внизу уже, у крыльца больницы. Смеркается, высоко везде и сразу зажигаются окна – дедушка ходит и чинит светильники, большие люминесцентные лампы, никто ему не препятствует. Женя так и представляет. Рысак не представляет, но ему хочется, чтобы девочка так думала, легче от этого.

– В чем?

– Ну, я же рассказала ему. Потому что родителям не смогла и никому не смогла. А он как услышал про немцев, так наверняка детство свое и вспомнил. Расстроился, потому все так и случилось.

– Да ничего не случилось. Слава богу. Я же тебе говорил, что в разном виде таких бабушек-дедушек находят. В лесу, ночью. Обезвоживание очень быстро наступает, даже и не заметишь. А тут – доехал, сам, поел, молодец же. Выжил. Не так часто случается, как ты думаешь.

Горящих окон становится больше, больницу словно бы свет пронзает насквозь. Не слишком ли много? Не пора ли ему остановиться?

– Ты не понимаешь. Заберем его?

– Завтра выпишут, заберем. Твоя мама писала – они едут на поезде, будут утром с Алевтиной.

– Господи, ей-то тут что? Они же поссорились.

– Ну не знаю. Чувствует, что виновата, хотя мы знаем, что это не так.

Ему хочется горькое что-то сказать. Например: «Может быть, когда я в маразм впаду, ты тоже меня не сразу забудешь, приедешь хоть в какой-нибудь город, например, в этот».

– Мне нужно их дождаться.

И выходит, что целая ночь здесь, они не знают, что делать этой ночью.

– Нам нет смысла стоять здесь, возле больницы. Ты была раньше?..

– Нет, нет, даже фотографий не видела. Даже не задумывалась, что дед из Новгорода. И мама тоже, выходит. И бабушка.

И они едут на набережную Волхова, переходят на Торговую сторону, идут вперед. Закат оранжевый, холодный, будто осень дышит в затылок, не убежишь от нее. Иногда она останавливается, подходит ближе к реке, опускается на корточки, свешивается с гранитной ступени. Тогда он думает – вот сейчас она упадет, сорвется, и я прыгну. Здесь совсем не глубоко, только мерзко, потому что водоросли и кувшинки оплетут всего, так и вылезут они, глупые. И он будет еще глупее выглядеть и сейчас выглядит, потому что следит за ней, показывает всем взглядом своим, чтобы не подходила к краю.

Женя трогает воду.

– Холодная уже. Может быть, маме не надо рассказывать?

– О чем?

Он хочет спросить – о ком, о нас?

– Ну, что здесь было. Что он на площади напал на кого-то. Счастье еще, что не пострадал никто.

– Не рассказывай.

Они стоят напротив театра драмы, Женя узнает по фотографии – все-таки когда-то видела у мамы, такое здание, похожее на замок из песка, из белого песка.

– И ты только представь себе, что он тут жил. А бабушка почту разносила, доходила и до маленьких деревень в пригороде.

– Его, судя по всему, построили где-то в восьмидесятые. Поэтому дед твой город совсем другим видел, если вообще видел. Это сейчас легко – сел на автобус, доехал. А раньше все своими делами занимались.

– Все равно. Думаю, что неправильно это, что к нему эта Алевтина едет. Это их место, его и бабушки.

– Нет никакого их места больше, когда это было, лет шестьдесят назад? Ничего не осталось.

– А вот и осталось! Родители говорили, что он дом строил, времянку. Без фундамента, без всего. А она, кажется, и до сих пор стоит. И обычный, большой дом там тоже есть.

– Нет, может быть. Представляешь, что с ней случилось бы за это время?

Конечно, они едут смотреть, повторяя маршрут дедушки – только он сразу с вокзала пошел, а они едут на машине. Поворачивают на смутную дорожку, на лесную почти тропку, где ничего толком не разглядеть. Вот дома.

В самых красивых домах цыгане живут.

А его дом они почти пропускают – трава и трава, на нее листики уже желтеющих берез слетаются, укрывают. Дом и сам похож на укрытие. Неужели этот?.. Большой дом стоит, тоже маленьким совсем сделался, хотя Женя знает, что в нем продолжали жить родственники.

(Наверное, тот мужчина, прогнавший дедушку от дома, родственник тоже – просто не знал, не почувствовал, да и кто угодно испугается в такой ситуации – перед твоим домом странный старик, разговаривает сам с собой, трогает дверь, доски, пытается открыть дверь.)

Но вот они видят крышу времянки, заросшую травой. Она и вправду почти вровень с землей.

– Видишь, как быстро, – говорит Рысак, – если честно, я думал, что хуже будет. Думал, все настолько стало землей, что и не найдем. Но вот он. Смотри.

– А мы можем калитку открыть и зайти?..

Он смотрит, ищет собаку, но вроде бы никого.

– Только если ты прямо очень хочешь посмотреть. Тебе было бы приятно, если бы кто-то зашел к тебе домой?

– Мы тихонечко.

И они заходят совсем тихонечко. И видят примятую траву.

Возится Милка в переноске, которую Женя наскоро купила в ближайшем зоомагазине.

– Вот я думаю, это что теперь получается – это наша кошка?

– Выходит, что так. Говори тише.

И она шепчет, что это их кошка, что назовут иначе, потому что что это за имя такое, словно бы в честь шоколадки, и что она первая из однокурсниц будет жить с мужчиной, со взрослым мужчиной, который годится ей в отцы, но это не имеет никакого значения, потому что она будет его любить, всегда, бесконечно, больше жизни.

«И что мне ей сказать, – думает Рысак, – может быть, это – а ничего, что ты даже не знала, как меня зовут?»

Может быть, это не так важно.

– А где мы будем жить? – Женя заглядывает в глаза. – В Москве, правда же, не в Раменском? Мне в Раменском надоело, даже пойти некуда.

И тут уже ему хочется потеряться и не найтись, как вышло так, что это произошло? И ведь если объяснить все, сказать – эти прозрачные серые глаза наполнятся слезами, и это тоже будет тяжело выдержать, проще уже ответить, да, в Москве, я снимаю пока комнату, но я что-нибудь придумаю.

На самом деле ему ничего не хочется снимать, кроме комнаты, его комнаты в четырехкомнатной квартире, где слева и справа – такие же мужчины, у которых работа, работа, а больше нет ничего. Ясно, что Женю в такое место вести нельзя.

Но она так сжимает переноску, что сделаешь. Ничего не поделаешь теперь. Ну это все равно, что эту кошку, эту Милку, у памятника князю оставить. Этого никто не может.

Но собака просыпается, заливается лаем – не беги, нельзя! – он кричит, говорит ей, и они медленно выходят, закрывают за собой калитку.

* * *

В просвете тамбур – мама, заплаканная после бессонной ночи, сделавшаяся еще меньше – вообразить себе нельзя, какая маленькая. Она, видимо, забыла взять сменную одежду в поезд, поэтому на ее футболке страшные заломы, а джинсы в крошках от печенья. Она останавливается, отряхивается, стесняется их. Потом из вагона Алевтина выходит, Рысак даже успевает подать ей руку. Проводница передает палочку, спасибо, спасибо вам, а потом они сразу едут вчетвером в больницу.

Там Рысак собирает его, складывает все в сумку AVON. Даже фотоаппарат.

Рысак ведет его по коридору, осторожно, а следом женщины. С Алевтиной дедушка не поздоровался, взглядом мимо скользнул. Чтобы она не заплакала, они объяснили, что он помнит только давних людей из своей жизни, а такое недавнее время не вспоминает. «И это я – недавнее время, – плачет она, – я же к нему ездила, мы же по телефону ругались, это со мной последней он разговаривал, как мог забыть? Смеется, не иначе. Просто быть не может».

– А как по мне, – тихо говорит Женя Рысаку, – ей и вовсе бы не стоило ехать.

– Почему? Она тоже переживает.

– Но бабка такая? На поезде? Зачем это нужно вообще? Серьезно, они еще будут о чем-то разговаривать? Он не разговаривает. И не будет уже никогда.

– Ну ты видишь же?

– Что?

Он берет ее за плечи, разворачивает, а больница вся светом залита, много его, этого света, как будто посредине, знаете, такая огромная хрустальная люстра взорвалась, такая, что у бабушки с дедушкой в зале висела, хрустальная чешская люстра со свечами и подвесками, о которых Женя в детстве думала – это же бриллианты, огромные сверкающие бриллианты, почему женщины носят маленькие в тонких золотых колечках, а такие всегда остаются в комнате, скрытые от взглядов?..

– Вот он разговаривает. Ты не слышишь?

Она перебивает, она перебивает неожиданно и яростно:

– Это ведь папе нужно было приехать, правда? Ну, чтобы двух женщин одних в поезде не оставлять? Почему он не приехал?

Мама слышит, оборачивается. Женя замечает, что она успела накраситься, – значит, косметичку взяла, как будто это важно; там и карандаш, и тушь, уже лет десять оставляющая под глазами черные штрихи-потеки. И сколько бы ни меняла мама ее на другую, все равно остаются, будто плачет каждый день. А может, и правда.

– И ты нарочно об этом напоминаешь? Что я тебе сделала? Именно сегодня?

И глаза влажные, одинокие.

– Почему бы не сегодня? А когда? И я все хотела спросить – неужели ты правда в том доме родилась? В маленьком, который дед построил? А то мы посмотрели – он до самой крыши травой зарос, просто до самой.

Говорит и говорит, сама не знает, что говорит.

– Прекрати. Я уже в Раменском родилась, ты же знаешь. Они уехали отсюда, когда мама была беременная.

Не может остановиться.

– Сегодня наша фарфоровая свадьба. Ты могла бы не говорить, не подчеркивать…

– Мам, я совершенно ничего не понимаю в этих свадьбах. Фарфоровая, глиняная… Можешь нормально сказать?

– Это двадцать лет, – вдруг говорит Рысак, и Женя оглядывается – откуда же ты знаешь, неужели?

И все оглядываются, кажется, даже дед.

– Рысак, ну я прямо даже не знаю, как вас благодарить. – Мама переключает внимание, вытирает слезы. – Господи, я же не сказала до сих пор… Если бы не вы, мы бы никогда…

Они так и стоят в больничном дворе, не понимая, куда дальше, поезд только вечером, в девять часов. Дедушке стул вынесли, но он не догадывается сесть – так и стоит над ним, прижимая к груди сумку. Не захотел, чтобы Рысак нес, догадываясь, что есть что-то важное внутри.

– Да вы что. Мое участие тут минимальное, это жители увидели ориентировку. Да и из больницы бы тоже сообщили, у него паспорт с собой был. Я ничего не делал.

– Ну как – вы приехали, спрашивали, вы были с нами… Вон ее отвезли. – Она кивает на Женю. Та молчит. – Что-то папа притих.

Они оборачиваются, а он брошенным кем-то из детей мелком на асфальте что-то царапает. Они ждут, не подглядывают специально.

ГДЕ ЕЛЕНКА?

Там написано.

Он отходит, поднимает на них глаза.

– Господи, дедушка, почему ты вечно спрашиваешь о людях, которых как будто никогда и не было? Где… мы не знаем где. А как ты с ней познакомился, с этой девушкой?

Дед молчит, понятное дело. Может быть, и жестоко вот так спрашивать.

– Потому что мы сейчас с этой твоей новой кошкой домой поедем и забудем об этом, обо всем, что здесь произошло. Хорошо?

Он качает головой, и это понятно, потому что и так многое забыл.

26. Праздник

Мама открывает дверь не сразу, наверное, долго в глазок смотрит, но вот она: лицо с ненакрашенными бровями, подбородок в белом креме.

– Ой, как ты рано, а я все еще такая… в бигуди.

И мама торопливо стряхивает с коротких светлых волос синие и фиолетовые пластиковые бигуди, складывает на тумбочку.

– А Рысак что, не приехал?

– Нет.

– Ясно.

И мама смотрит, и между ними проносится все – и я же говорила, говорила, что он все время будет в поиске этом, что ничего не поменяется, а ты будешь всегда одна? Спорим, что и до осени не доживете как люди? Женя не спорила, просто приехала на ее день рождения одна. В конце сентября.

– Я тебе платье купила, помнишь, ты никак выбрать не могла?

– Ты купила мне платье? Но оно же не подойдет, ты же знаешь, как сложно выбрать размер?..

Но она меряет платье, крутится перед зеркалом. И Женя вдруг замечает пачку сигарет на табурете в прихожей – мужских сигарет, папиных сигарет. И пахнет папой. Везде пахнет папой, хотя он не пользуется никаким духами, даже не жует жвачку, – просто его волосами, самим его присутствием.

– Он что, на день рождения придет?

– Придет… Он еще вчера пришел, если честно. А сейчас за дедом поехал, потому что его тоже ведь… нужно. Пускай посидит в уголочке, он ведь никому не помешает.

– Почему в уголочке, мам? Пусть будет как все, он же просто сидит. А даже если бы и не просто – мне кажется, что он, ну, точно имеет право сейчас делать все, что заблагорассудится. Но папа… Как же так? Я думала… я была уверена, что вы всё. Когда ты про фарфоровую свадьбу заговорила.

Мама кружится в платье. Ей тридцать, двадцать лет, не больше.

– А я тоже думала, что всё. Но знаешь, оказывается – у него никого нет, а я думала, что ему на самом деле эта девочка писала, чуть ли не твоя ровесница, то есть она писала, конечно, но ничего у них не было, а он сказал, что любит свою жену. Представляешь?

«Мам. Ну откуда ты знаешь, что он написал? Это он тебе так сказал, а на самом деле не залезешь в душу человека».

Но мама так кружится, что Женя ничего не говорит.

«Как хотите. Живите вместе, как хотите живите уже. Только я не могу думать, я не могу думать еще и об этом. Я хочу жить с Рысаком, если у меня получится с ним жить. Но я что угодно за это отдам».

Скоро приезжает мамин брат, его сын с маленькой дочкой, папа с дедушкой. Дедушка теперь даже не пытается посмотреть на маленькую девочку – его сажают на диван, дают тарелку с оливье. Но теперь он не ест совсем, выбирает розовые кусочки колбасы руками и откладывает их на край тарелки. Скоро горка собирается, все обращают внимание, никто не говорит.

– А я у деда пленку нашел. Вернее, мы ее из фотоаппарата, с которым он путешествовал, достали. Я сбегал, проявил, хотел всем сюрприз сделать, – вдруг начинает говорить папа, – хотите, посмотрим сейчас? Там наверняка много всего красивого. У нас и диаскоп есть.

Дед морщится, словно бы не хочет смотреть, словно там есть что-то стыдное, но папа настаивает, гости делают вид, что радуются. Может быть, они и радуются, только ведь там наверняка ерунда всякая выйдет, все случайное, ненароком попавшее в кадр. У него и руки дрожат.

Но когда папа передает Жене диаскоп, она видит: странный и смешной незнакомый старик, за ним деревья; желтовато-кремовое здание Ленинградского вокзала, в небе птицы; маленькая кошка Милка играет в траве; а потом непонятное – молодая женщина с короткими темными волосами в темном платье с белым воротничком смотрит прямо в кадр и смеется. На шее женщины бусы, кажущиеся белыми; но Женя понимает, что на самом деле они почти наверняка темно-алые.

– Это кто? – шепотом спрашивает она деда. – Это та, которую ты искал?

Он качает головой. И тогда она понимает. Это бабушка. Это она ждала его в Новгороде, а никто больше не ждал.

А последний кадр вообще удивительный.

Там молодой дед, у него мягкие каштановые волосы, он очень красив. Она, наверное, не так красива, но это не имеет никакого значения. Она, кажется, немного старше. Наверное, этот кадр был сделан сразу же после их свадьбы, потому что у них смешно-испуганные, удивительные выражения лиц – как будто не верят, что такое на самом деле могло произойти. «Василий и Александра, – шепчет одними губами Женька, – вас зовут Василий и Александра, и вам жить еще долго. И меня хотели назвать в честь бабушки, но в последний момент что-то помешало. Может быть, зря, тогда во мне было бы еще больше памяти. И вы забыли, забыли всех, кто был до. Бабушка – парня, которого она со своих фотографий маникюрными ножничками отрезала. Дед… в нем столько жизни, в нем до сих пор столько жизни. И для него ничего не закончилось, он все еще на ферме с девушкой, на заводе боеприпасов, в пустом и страшном родительском доме в Новгороде».

– Я позвоню? – Женька спрашивает маму.

Она, красивая, удивляется, но кивает. Женя звонит Людвигу, впервые за прошедшие месяцы, только теперь решившись, потому что все было слишком страшно.

– Я хотела спросить, – после приветствий, удивления и звенящей обиды в голосе начинает она, – ты не приезжал в Новгород этим летом?

Людвиг молчит долго, потом отвечает:

– Женья, нет, мы никуда не ездили, у меня сильно болят колени. Ты хоть понимаешь, что значит, когда тебе – восемьдесят два года? А почему ты спрашиваешь?

Она не понимает, конечно, снова рассматривает пленку.

– Там случилось кое-что. Даже не знаю, как тебе рассказать. Может быть, лучше напишу?

Но и она, и Людвиг знает, что никто никому не станет писать.

– Людвиг, – говорит напоследок еще она, – я давно хотела тебе сказать, что ты ни в чем не виноват. Понимаешь?

– Нет.

– В том, что вы с этой девочкой Розмари в подвале были вместе, а Вальтер это увидел и ушел. В этом совершенно никто не виноват.

– А кто это может подтвердить? А?

– Да вот. – Она понимает, как глупо, как невероятно глупо это сейчас прозвучит. – Он же приходит. Он в порядке. Только не думай, что я сошла с ума, но он иногда деду помогает. Когда совсем плохо было. Только не думай…

– Я знаю, – перебивает Людвиг, – с мамой нашей тоже так было. То есть мне тогда казалось, что он к ней приходил, что он к ней вернулся, когда она его на каждое Рождество ждала. Но каким-то образом вернулся только к ней, чтобы больше никто не видел. Но я понимаю – это все просто потому, что никто больше не ждал, больше никому не был нужен. А твой дед, наверное, тоже ждал. Да?

– Не знаю… Ты так говоришь, как будто и у мамы твоей, и у деда никого родственников нет.

– Да нет, не в том дело. Просто Вальтер, он… Ласковый. Да, ласковый.

– Он и у вас был, – вырывается у Жени, – тогда, после теракта и больницы, когда нужно было покормить Хексе, а я видела его, даже разговаривала…

– Я знаю, – перебивает Людвиг, – я догадался. Ты ведь даже не знаешь, где лежит ее корм, никогда не спрашивала. Передай Вальтеру, что мне жаль. Сможешь?

– Он знает.

Она зябко ежится, неуютно от слов, будто друг с другом чем-то постыдным поделились. Женя кладет трубку, совершенно не зная, как вообще начался этот странный бессмысленный разговор. Можно ли вообще любить, если все так друг перед другом страшно виноваты? Папа перед мамой. Дедушка перед Еленкой, перед бабушкой, перед Алевтиной. Людвиг перед Розмари и Вальтером, немного даже перед ней.

Рысак в лесу, ищет старушку, которая пошла за грибами и уже три дня не выходит на связь. Женя уже знает, что живой она вряд ли отыщется – ночами уже холодно, в лесу и минусовая температура может быть. Так что все. Но он ищет. А она смотрит, как дедушка выбирает из салата колбасу. Он отдает ее трупаку, Вальтеру, она знает уже, потому что он любит колбасу, а дед чувствует себя виноватым, что тогда, на Эльбе, не накормил его. Его никто не видит. Кажется, могла бы увидеть Женя, как видела раньше, но она теперь думает о другом. О Рысаке. О том, почему все так бурно и трепетно началось, а теперь пошло не так.

Но когда она украдкой и с жалостью смотрит на деда – он подмигивает, как будто он все еще здесь, а перед остальными просто притворяется, что в глубокой деменции, из которой не выбраться уже. Просто так подмигивает, ей одной, как заговорщик, потом опускает глаза, как будто бы хочет, чтобы она посмотрела на его руки, его пальцы.

Пальцы у него в пыли от электрических лампочек.

Потом Женя с папой идут его провожать – можно было бы и на такси доехать, но деду полезно ходить хотя бы немного. И они говорят, говорят вдруг так, как будто никого нет больше.

– Вы теперь с мамой снова вместе жить будете, получается?

Папа вздрагивает, как будто она его ударила.

– Нет. Нет, почему ты так подумала? Я захожу иногда посмотреть, все ли хорошо, ну и…

– Ясно, – она перебивает, чтобы не слушать, как он оправдывается. – А мама бы хотела, я знаю. Она так радовалась.

– Я понимаю, но просто… Понимаешь, если некоторые вещи уже произошли, просто нельзя взять и сделать как было. Все равно не будет, даже если постараешься. Поэтому…

– Поэтому ты так и будешь жить где-то на съемной квартире? Так?

– Да. А что еще остается?

Женя кивает.

А на лавочке возле подъезда дедушки сидит Алевтина – в привычном виде своем, в спортивных штанах и олимпийке. Волосы она подстригла еще короче и покрасила ярче, теперь беспрестанно приглаживает прядки рукой.

– Привели? Спасибо. Я уж думала самой к вам бежать, забирать его. Все ведь боюсь, что еще раз потеряется.

Отчего-то деду в путешествии не нужна была палочка, а сейчас понадобилась опять – вот и шли медленно.

Алевтина поднимается им навстречу плавным, почти молодым движением. Она берет деда под руку, легко и ласково, не как ребенка, а как возлюбленного, так мама с папой раньше ходили, когда Женя была маленькая и все было хорошо. Может быть, стоит немного подождать – и они снова счастливые пойдут, но никто не знает. Алевтина с дедом поднимаются по лестнице, где их ждут закипевший чайник, маленькие соленые немецкие крендельки – и Вальтер, то ли ребенком им ставший, то ли старшим хорошим братом, тут не разберешь.

Огромное прохладное сентябрьское солнце касается красно-белых невысоких домов, отражается в окнах, за каждым из которых столько любви и памяти, что никаких слов не хватит.

Их разделяла глубокая вода.

Notes

1

Жили-были принц с принцессой,

Они очень любили друг друга.

Но никак не могли встретиться,

Content

Александра Шалашова
Как тебя зовут

0. Алевтина

1. Взрыв

2. Аисты

3. Собака

4. Второе Рождество

5. Прощание

6. Акации

7. Знакомство

8. Возвращение

9. Трактор

10. Шахматы

11. Меня зовут

12. Черное солнце

13. Катилась мандаринка

14. Учительница

15. Отдых

16. Сухари

17. Жуковский

18. Клубок

19. Новгородка

20. Милка

21. Вырванные фотографии

22. Александра

23. Не значит пропасть

24. Делирий

25. На горе, на горушке

26. Праздник

Notes