Унзила Мыңбай

Женщины моего дома

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Руководитель проекта: Анна Туровская

Арт-директор: Татевик Саркисян

Корректоры: Наташа Казакова, Елена Сербина, Наталья Сербина

Младший редактор: Марина Плукчий

Компьютерная верстка: Александр Товпеко

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой на территории Российской Федерации запрещена.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Мыңбай У., 2024

© Оформление, Zerde Publishing, 2025

* * *

Посвящается моему мужу и нашим детям, которые постоянно хотели есть, пока я хотела писать

Вместо предисловия, или Моя большая писательская афера

Мне кажется, я всегда хотела стать писателем.

Нет, конечно, в детстве меня посещали причудливые идеи податься в актрисы, президенты или стать темнокожей певицей, томно затягивающейся сигаретой, но они были проходящими. А вот фантазия сидеть перед окном, выходящим на гладь лесного озера, и писать… прижилась настолько, что однажды я решилась на бунт.

Бунт не был масштабным. Скажем прямо, никого он не взволновал так, как меня саму. Я же дрожала от собственной дерзости как осиновый лист на ветру у того самого лесного озера.

Я сидела в офисе над очередным документом, мучала коллег экскурсом в мир русской грамматики, объясняя, в чем принципиальное различие между «в течении» и «в течение», когда ко мне пришло горькое осознание того, что грамотно изложенные договоры и служебные записки, вероятно, будут тем самым «итогом» моей блестящей карьеры корпоративного юриста.

И тогда я решила отдаться призванию: нет, не стать писателем, как вы подумали… а родить третьего ребенка и уйти в отпуск по уходу за ним.

Я молниеносно забеременела, родила, вышла в декрет, чтобы беспрепятственно заниматься творчеством. И только оказавшись дома с тремя маленькими детьми, поняла, что план стать писателем за счет третьих родов был так себе идеей.

Куда проще было бы стать темнокожей певицей, томно затягивающейся сигаретой.

Самопровозглашенным писателем в «Инстаграме»[1] с соответственной «шапкой профиля» я пробыла следующие два года, балуясь постами и отвечая на вопрос подписчиков «Когда уже будет книга?» наглым враньем: «Пишу», «Вот-вот», «Скоро».

Но я не писала. Я боялась. В конце концов, о чем мне писать? Ни мало-мальски несчастного детства, ни измен и женской боли, ни покорения Эвереста. Даже на деловую литературу не могла замахнуться, поскольку за спиной ни громких побед в суде, ни успешного успеха на швейцарском счете, ни хотя бы «семи навыков высокоэффективного человека»[2].

Тем не менее высокоэффективной я, конечно, была.

В родильном доме, например. Но трое детей не тянут на сенсацию – я наводила справки.

* * *

Путь в тысячу миль начинается с первого шага.

Потому… я купила очки. Предполагалось, что я буду денно и нощно писать романы, а это та еще нагрузка на зрение, знаете ли.

Через месяц я купила макбук. Опять-таки, романы нужно писать на чем-то достойном.

Череда шагов, призванных сделать меня писателем, закончилась грандиозным ремонтом в новой квартире. «Хочу такой интерьер, чтобы было понятно: здесь живет писатель, интеллигенция!» – заявила я на первой встрече с дизайнером. Это означало большие книжные шкафы, деревянный рабочий стол, белые стены с гипсовой лепниной, винтажные кресла, ковры…

Если бы я тогда знала, что писать буду в ванной комнате, спрятавшись от детей!

Мы переехали в новую квартиру, на рабочем столе красовался макбук, на носу – очки с нулевыми диоптриями, а книга… Книга так и не появилась.

И вот однажды позвонила золовка, не так давно объявившая себя магистром космоэнергетики, что бы это ни значило. Насколько мне было известно, в космос Касиет не летала и на энергетической станции не работала. Тем не менее космоэнергетик в семье не помешал бы.

– Давай займемся энергопрактикой на исполнение желания?

– Давайте, – бодро ответила я, поскольку снохе в традиционной семье идет на пользу выражать восторг на предложения родственников со стороны мужа. Даже если эти предложения связаны с космоэнергетикой, что бы это ни значило.

– Включи видеозвонок, создай тишину и покой вокруг себя, – дала Касиет первые наставления.

Для женщины с тремя маленькими детьми тишина и покой и были тем самым желанием, по следу которого она и собиралась пустить всех собак – мощь космоса и энергетической станции. Но, побоявшись задеть золовку такой приземленной шуткой, я уверила ее, что уже на полпути к дзену: младшая спит, старшая в школе, а трехлетка – во дворе.

Один.

Хочется надеяться, что с Богом.

– Расслабь ноги, руки, позвоночник, лицо, глаза, брови, – продолжила она мягким усыпляющим голосом.

– Аха-а, – закрыв глаза, пыталась я ответить атрофировавшимся от расслабления ртом.

– Представь большой шар высоко над собой, – монотонно бубнила золовка.

– Угу.

– Шар опускается, опускается…

– Угу, – только и успевала на всякий пожарный соглашаться я.

– Шар, опускаясь, уменьшается – и вот он в твоих ладонях.

Все еще прикрыв один глаз, чтобы не сбивать настрой магистра неточных наук, вторым я высматривала в окне играющего сына. Выдохнула: «В розах копошится, пока мать в космос летала».

– Взгляни внутрь шара, там твое желание, видишь?

– А-а-а-а-ха, – пространно ответила я, потому что перед глазами все еще стояли брусчатка, на ней куча земли и отбивающийся от моего сына розовый куст.

– Прижми его к сердцу. Вообрази, что идешь с ним по полю.

– Угу.

– И встречаешь родителей.

– Окей.

– За родителями стоят бабушки-дедушки, а за бабушками-дедушками – прабабушки и прадедушки, а за ними – прапрабабушки и прапрадедушки… и так весь род из ста двадцати восьми человек.

– Угу.

– Поклонись родителям.

– Угу.

– Нет, встань и поклонись.

Я встала и слегка, чтобы оградить остатки рассудка от такой практики, кивнула не открывая глаз.

– Поклонись от души, до пола, – не унималась золовка.

Я поклонилась от души. Душа, как выяснилось, была мелковата для размашистого поклона. Чего уж таить, это выглядело так, словно мою шею перевязали тугим жгутом и тянули за него вниз, а шея из последних сил стремилась вверх.

– И так сто двадцать восемь раз… каждому предку, – удовлетворенно велела золовка.

Бабушек и дедушек, которых щедро выдавала моя память, я представляла отчетливо и потому про себя сопротивлялась голосу в телефоне: «Это же мой дедушка! Он наверняка захотел бы меня обнять! К чему эта показуха?»

На шестьдесят четвертой бабке я поймала себя на мысли, что мои тяжелые, исполненные достоинства поклоны превратились в фамильярные ужимки пьяного гостя на свадьбе.

Стоит ли говорить, что на сотом предке я кланялась, раздавала автографы, слепла от софитов и пробиралась через беснующуюся толпу фанатов моей воображаемой книги?

На сто двадцать восьмом не смогла разогнуться обратно. Что-то защемило.

– Молодец, – похвалила золовка, – твои предки встали в круг, и у каждого в руках кусочек твоего шара с желанием. Они подняли руки вверх, разомкнули ладони – и сто двадцать восемь шариков кружатся над тобой. Наконец они соединились, и твое желание опускается тебе в руки. Что ты чувствуешь?

– Что я не одна со своим желанием в этой Вселенной! Что меня поддерживают по меньшей мере мои предки! Что желание хорошее, благородное, – искренне, с придыханием и воодушевлением проговорила я, стараясь не показывать, что пустила слезу.

– Ну здóрово! – закончила она.

– Касиет, а с какой целью я кланялась сто двадцать восемь раз? Зачем?

– Это, – с видом умиротворенного буддийского монаха улыбнулась золовка, – как минимум полезно для позвоночника.

В тот день я загадала стать настоящим писателем, автором хорошей книги.

* * *

Желание исполнилось через несколько месяцев, когда мне в директ написала известная теледива: «Унзила, у меня деловое предложение». Добрую минуту я пищала в подушку, а потом – самодостаточно и очень деловито – ответила: «Слушаю».

Кого я обманываю?!

На самом деле я визжала от счастья – никакого хладнокровия, ноль выдержки… А ответом мне стала та самая самодостаточная и очень деловитая тишина. Полдня я гипнотизировала взглядом инстаграмный[3] почтовый ящик, но никакого предложения не поступало. Наконец, бесконечно обновляя переписку и заработав на большом пальце мозоль, решила взять известную журналистку юмором, а может, надавить на жалость, и выдала: «После таких слов пропадать? Чувствую себя, словно парень после свидания не перезвонил».

Она появилась в сети только вечером, когда запас юмора иссяк, все больницы в ее поисках я обзвонила и тридцать три сообщения от «Я, королева андалов, ройнаров и Первых людей…» до «Пожалуйста, не предлагайте мыть посуду у вас в офисе, я же могу согласиться на все, чтобы крутиться рядом с вами» написала. Мы поговорили несколько минут, теледива обозначила, что хочет собрать в команду мастеров своего дела и копирайтер пришелся бы кстати. «Не для того я весь день как на иголках провела», – подумала королева андалов, но, вспомнив о перспективе мыть посуду, быстро ответила: «А давайте пересечемся, у меня есть встречное предложение».

Стоит ли говорить, что, положив трубку, я сначала записалась на маникюр и только потом позвонила маме?

Стоит ли говорить, что за два дня проштудировала всю бизнес-литературу, чтобы выяснить, как вести себя на переговорах?

Стоит ли говорить, что за час до встречи я стояла перед зеркалом со свежим маникюром, укладкой, шугарингом (мало ли) и без одежды?

Что надеть?

Костюм, сиротливо провисевший весь декрет в шкафу и напоминавший о юридическом прошлом? Нет, он мог намекнуть светской львице, что я прекрасный офисный планктон и хочу работать у нее от зари до зари. А этого никак нельзя было допустить.

Только фриланс[4] – беспечный, голодный фриланс. Потому я нацепила нечто похожее на пижаму – чтоб, знаете, наверняка! И поехала на встречу.

Поднялась на двадцать второй этаж здания с панорамными окнами. То ли от вида, то ли от волнения затаила дыхание, постояла в холле минут пять и только потом написала теледиве: «Я пришла».

Меня встретил долговязый мужчина, который представился как Омаров, и я сделала круглые глаза, ведь была о нем наслышана, хоть ни разу не видела. Это же луна, звезды – в общем, величина в мобилографии. Я приняла решение с ним подружиться, чтобы иметь «своего человека» на встрече. Самый быстрый нетворкинг в истории человечества: по пути в офис, метров этак за десять, нужно было обзавестись «другом» и, главное, убедить его в дружбе до гроба. Чтобы в случае чего было кому за меня заступиться и поддержать.

Итак, я вошла в кабинет.

Меня окружила команда известной журналистки. Мой лучший друг Омаров, которого полвстречи я так и называла – по аккаунту, поскольку имени не знала. Крутой фотограф, к которому очень давно хотела попасть на фотосессию в стиле ню[5] (в подарок мужу!), но потом застеснялась и пропала. И слава богу! А то сидеть за столом «после всего, что было» как-то неловко. Менеджеры по рекламе, которым морочила голову расспросами о стоимости рекламы у телеведущей. Директор звезды со своими шуточками, после которых он, как порядочный человек, был бы обязан на мне жениться. И, наконец, сама дива.

– Расскажите, Унзила, чем вы можете быть полезны? – извиваясь в своем зеленом платье словно змея, спросила она.

Тут-то я и поняла, что меня хотят схантить[6] у безызвестности. И без зазрения совести ляпнула: «Написать книгу. – А потом, вспомнив вопрос о полезности, благородно добавила: – В соавторстве».

Следующий час я расписывала, как хороша будет эта самая книга, какой произведет фурор, как займет стеллажи с бестселлерами, и время от времени вбрасывала в свой рассказ в случайном порядке термины с писательских курсов: арка героя, авторский лист, коннотация…

Добравшись до дома, я села на лавочку и замерла, не в силах двинуться с места.

Я знала, в чем дело.

Я завралась.

Безбожно заигралась в писателя.

– Мама! Я больше не буду врать. Но сейчас меня надо спасать. Как пишутся книги? – выпалила я, едва дозвонившись до матери. Потом набрала номер мужа, свекрови, подруги.

Никто из них не знал, как пишутся книги.

* * *

На следующее утро я позвонила журналистке, надеясь, что та передумала. Не тут-то было. Не успела я поздороваться, как она выпалила приглашение на ужин. «…Познакомимся поближе в неформальной обстановке, может, соберете материал», – услышала я лишь концовку.

Как понимаете, и этот день я провела перед зеркалом с мыслями «что надеть, чтобы было очевидно: я – не аферистка, я – писательница».

Выбор пал на широкую, в пол, накидку. Именно так я представляла себе писательниц – завернутых в нечто странное, многослойное, в тяжелых бусах, с массивными кольцами и умным насмешливым взглядом.

Когда я, подметя подолом весь столичный асфальт, наконец добралась до офиса, куда теледива пригласила друзей (известного дизайнера, жену высокопоставленного чиновника, советника посла США в Казахстане и корифеев журналистики), с которыми ее связывала двадцатилетняя дружба со времен студенчества, то обомлела. Нет, не от звездного состава, а от круглого, накрытого без затей столика, за которым мне предстояло уместить весь свой писательский, побитый гравием «антураж».

Гости сидели расслабленно, обсуждали новости и делились, каково им было держать пост. Из вежливости спросили даже меня. Я по-писательски пренебрежительно ко всяческим человеческим слабостям и с осознанием бренности бытия ответила, что легко.

Как бы не так. Скоро поймете, о чем это я.

Когда наступило время разговения, я с чувством исполненного долга потянулась за стаканом воды, а на самом деле, с учетом размеров столика, зашуршала накидкой едва ли не под носом у гостьи, сидевшей напротив, и залпом его осушила. И тут же поняла, что со звуком жадного глотания воды конкурирует другой, и это, о боже, молитвы! Один из приглашенных, оказывается, читал суру, а остальные – те, которые признавались, как им тяжело, – повторяли за ним. И только я одна – та, которой было легко, – опорожнила полный стакан воды[7] и не знала, как незаметно поставить его обратно на столик.

Тем временем новоявленный имам разошелся не на шутку и читал уже третий том сур. Изображать, что я терпелива и одухотворена, как все остальные, не имело смысла. Стакан предательски пустовал, отчего мое нервное и смущенное постукивание ногтем по стеклу звучало только громче.

К слову, это стало не единственным конфузом за вечер. Советник посла оказалась теткой прошаренной, начитанной и, найдя близкого по духу человека, писателя, который, должно быть, читал не меньше ее, начала гонять меня по литературе девятнадцатого и двадцатого веков и выспрашивать мое экспертное мнение. В начале вечера я еще старалась от нее отбиваться, но к середине – когда засобирался один из гостей, производитель мебели, а она, пожав ему на прощание руку, заявила: «Вам надо почитать книгу о деревьях Амазонии, очень любопытно про древесину написано. Вы же работаете с деревом? Мне интересно ваше мнение», – выдохнула. Не одну меня экзаменовали в тот вечер, и не одна я оказалась тьмой беспросветной.

В два часа ночи я возвращалась домой, как со свидания, – летящей походкой.

Зашла в магазин за тортиком (с вот-вот истекающим сроком годности), чтобы с утра поздравить сына с днем рождения, и решила поделиться с сонной кассиршей, что я – писатель!

– Пишу книгу с Динарой Сатжан! Представляете, я – настоящий писатель! – не переставала я восторгаться. – И больше не аферистка! Я – писатель! – выкрикнула в ночное небо Астаны и поскакала на своих каблуках, словно во мне и не было восьмидесяти килограммов.

Не удивлюсь, если кассирша подумала, что в ночь на четверг к ней заходила… очередная пьяница.

Книга, кстати, была написана. Но не увидела свет по неизвестным мне причинам. В ночь на четверг я еще не знала, что не каждая рукопись «идет на бал». Бывает, что она остается в папке на рабочем столе, среди золы несбывшихся надежд. Бывает, что обрастает аулом других папок и рукописи собираются вместе в одном уголке и терпеливо дожидаются своего часа.

Как дождалась и эта.

Папка с рассказами о женщинах моего, соседнего и чужого дома, о казахстанских женщинах и о женской доле.

Рассказы

Дочь генерала

Гизат Хамзаулы, генерал на пенсии, прятался в кабинете от шумных внуков: в гости с ночевкой пришла дочь с детьми, и пока она оживленно беседовала с его женой, своей матерью, мелкое хулиганье переворачивало дом вверх дном. Время от времени внуки забегали в кабинет посидеть на коленках у аташки[8], поговорить о том о сем или исподтишка порисовать на важных документах. Только старшая внучка Мерей, как обычно, забралась на диван, удобно поджав под себя ноги. Она подняла взгляд от телефона лишь затем, чтобы с натянутой вежливостью поприветствовать дедушку: «Сәлеметсіз бе»[9]. Гизат Хамзаулы, улыбнувшись ее старанию говорить на казахском, поцеловал внучку в макушку и спросил:

– Сабақ қалай?[10]

– Нормально! – закатила она глаза на кринжовый[11] вопрос.

– Жақсы оқы[12], – ответил он своей коронной фразой.

На этом их общение обычно заканчивалось, но в этот раз аташка вдруг решил сблизиться с подростком и не придумал ничего лучше, как спросить сразу о важном:

– Үлкен болғанда кім болғың келеді?[13]

– Блогером! – заявила внучка.

– А что делает блогер? – улыбнулся генерал.

– То, что мама делает.

– А что делает мама?

– Вы не знаете, что делает ваша дочка? – удивилась девочка. – Вы что? Не подписаны? Кринж какой-то.

– Кринж?

– Типа «капец», «е-мое», «ұят болды»[14].

Дедушка Гизат хмыкнул:

– Я же много работаю. Нет времени на интернет.

– Все равно кринж.

* * *

Тем же вечером Гизат Хамзаулы, как обычно, смотрел телевизор, переключая каналы в греческой пляске сиртаки – туда-сюда. И вдруг пришло сообщение от Мерей.

Он улыбнулся, поскольку это случалось редко.

В сообщении была ссылка, нажав на которую, он оказался в блоге дочери: красивая брюнетка в синей блузке улыбалась ему с фотографии.

«Мәрияш қалай апама ұксап кетті»[15], – подумал Гизат Хамзаулы, увидев в дочери образ своей покойной матери. Он листал ленту, фотографию за фотографией: дочь в обнимку с сыновьями, дочь пьет кофе с Мерей, дочь с мужем…

Генерал долго не ложился спать: знакомился с взрослой Марияш. От поста к посту он чувствовал гордость от того, какой выросла его маленькая упрямая девочка. Он смеялся над ее разговорами с детьми, улыбался ироничным заметкам о самой себе, огорчался ее провалам, радовался достижениям и продолжал листать вниз, не осознавая, что именно ищет.

Когда генерал наконец увидел себя в пестрой жизни дочери, то на долю секунды замер от неожиданности. Но палец кликнул по фотографии быстрее, чем он решил узнать правду под ней:

Любое поздравление с днем рождения меня или моих детей он подписывает одинаково: «Көкең[16] – Ғизат Хамзаұлы».

В этом весь он: и родной «көке», и в то же время – держащий дистанцию «генерал».

Вспоминаю, как по дороге на работу строгий, но смущающийся көке молча завозил меня, в короткой красной юбке, в школу. Звонил мне, студентке МГУ, и молчал в трубку пару секунд, пока я не начинала что-то рассказывать, и только потом заботливо спрашивал, тепло ли я одета и хорошо ли питаюсь.

В его молчании есть все: и предупреждение, и наказание, и похвала.

Хвалит он особенно! Представляя новым знакомым, говорит: «Бұл – Мәрияш, МГУ-ды бітірді…»[17] На этом все! Зато сидишь потом годами в декрете довольная: «Он хвастался мной! Он гордится мной!»

С тех пор как я вышла замуж, отношения у нас по протоколу. Вот только любовь к моим детям выдает его любовь ко мне.

Гизат Хамзаулы прочел пост, и у него перед глазами появился образ Мариям, но не студентки, не школьницы, а четырехлетней малышки в желтом пуховике, сидящей рядом с охранником на скамейке.

Он забыл ее забрать из детского сада. Жена оставалась дома с младшим ребенком, уверенная, что Гизат зайдет за дочерью. Сотовых телефонов не было, за окном уже стемнело, ну как иначе?

Но Гизат допоздна рассматривал жалобы. Поджимали сроки, и он заработался. Подходя к дому, он вспомнил, что надо зайти в магазин за молоком «на утро», а потом и о том, что должен был забрать дочь еще три часа назад.

Молодой прокурор рванул изо всех сил – и уже через двадцать минут оказался на давно опустевшем дворе детского сада. Там он перешел на шаг – быстрый, размашистый, якобы уверенный, – хотя внутри все переворачивалось: «Все ли в порядке с дочкой? Вдруг она плакала все это время?»

Едва он открыл дверь, как Мариям, послушно сидящая рядом с охранником, вскочила и с разбегу кинулась в отцовские объятия. Гизат счастливо подкинул ее несколько раз в воздух, сдержанно кивнул охраннику и на всякий случай взглядом пригвоздил того к стулу: «Не смей осуждать. Самобичевания хватит на годы вперед».

Вот и сейчас, когда он задумался о дочери, то сразу вспомнил ее в тот поздний вечер в детском саду. А не в родильном доме, где впервые увидел Мариям.

* * *

Гизат, уставший от неуюта съемных квартир, запаха кабинетов, пружин изодранного дивана в череде дежурных ночей, очень хотел семью. Он мечтал о жене, которая ждала бы его с работы, о детях, о тепле.

После свадьбы Гизат и его супруга Алия задумались о ребенке. Шло время, но беременность не наступала. Алия встречала его дома с покрасневшими от слез глазами, а за поздними ужинами супруги вели тихие разговоры о диагнозах врачей.

В день получения внеочередного звания, майора, Гизат праздновал и другое событие. Жена должна была вот-вот родить.

– Назову сына Майыр![18] – смеялся он.

– А если не сын? – спросил кто-то из коллег.

– Будет сын. Нужен сын. Чтобы, если умру, род на мне не закончился, – ответил мужчина и выпил до дна «Матумбу» со звездой.

В ту ночь ему позвонили из роддома и сообщили, что роды были тяжелыми. Лишь тогда он испугался: не только за жизнь ребенка, но и за жизнь жены. Мужчина тотчас сел в такси и поехал в роддом, умоляя Аллаха простить его за гордыню: «О Аллах, мне не нужен сын, мне нужны здоровые жена и ребенок», – шептал он без остановки как молитву.

Гизат зашел в палату реанимации, воспользовавшись служебным положением, и никак не мог отдышаться: перед глазами мелькали светлячки. В холодном больничном свете он наконец разглядел супругу. Укрытая несколькими одеялами, Алия лежала на кровати и смотрела в потолок. Увидев Гизата, она затряслась в тихих рыданиях. Муж погладил ее по голове и прошептал со всей искренностью: «Красавчик», вложив в это слово и «молодец», и «люблю», и «спасибо», и «какая ты сильная».

Алия заплакала еще сильнее: «Какой я красавчик, я не смогла родить».

В мгновение ока сердце ухнуло в пропасть. Гизат обернулся на медсестру, стоявшую недалеко от двери. Девушка покачала головой, отвечая на незаданный вопрос, и сказала, что сейчас принесет младенца.

Не прошло и нескольких минут, как она вернулась в палату, толкая перед собой детскую каталку.

В этот момент он впервые и услышал покряхтывание новорожденной.

Гизат подошел к боксу и долго смотрел на синеватое, отекшее личико дочери. Медсестра предложила взять девочку на руки, но он отказался: настолько крошечной она казалась. Девушка улыбнулась – ей было привычно видеть такой страх, – взяла в руки спящего ребенка и передала со словами: «Из-за кесарева девочку не приложили к матери, поэтому обнимите вы, это нужно, чтобы она чувствовала себя в безопасности».

«Чувствовала себя в безопасности», – эхом звучало в голове Гизата, пока он прижимал младенца к себе. «Должен обеспечить безопасность. Я не имею права на смерть. Теперь в этом мире есть девочка, которую нужно защищать».

Ощущение счастья пришло намного позже.

Наверное, когда он увидел бегущую к нему Мариям в желтых гольфиках.

Или когда она ждала его с работы с книжкой в руках и, не поддаваясь на уговоры матери, не ложилась спать без папиного чтения на ночь.

Или когда залезала к отцу на коленки и, нетерпеливо ерзая, рассматривала картинки в детской энциклопедии, пока родители пили чай.

А вот Гизат стоит в дверях, ожидая дочь, пока та соберется в школу. Ей уже шестнадцать лет. Высокая, красивая, в короткой красной юбке. «Почему в школу пускают в таком виде?» – думается ему, но он деликатно молчит. Он стесняется повзрослевшей Марияш, недовольно смотрит на жену. Дочь перехватывает взгляды родителей, тяжело опускает ногу, на которой застегивала босоножку и, шумно вздохнув, выходит из квартиры, будто бы случайно толкнув портфелем того, кто стоит в прихожей. То есть отца, прокурора города.

А потом случилась та история. Мариям было около двадцати. Она начала задерживаться по вечерам с подружками, а вернувшись, закрывалась в комнате. Иногда приходила с цветами, иногда хлопала дверью перед носом у того, кто провожал ее до квартиры. Но однажды дочь с отцом встретились в ресторане.

Гизат Хамзаулы сидел со знакомыми за столиком недалеко от входной двери, когда в ресторан ввалилась шумная толпа девушек. Все как на подбор красивые, высокие, в ярких платьях, они хохотали на все заведение: им дела не было до людей вокруг. Пока одна из них не подошла к столику прокурора. Это была Мариям. Она поздоровалась с отцом, кивнула мужчине и уставилась на женщину. Та даже не подняла головы. Тогда Мариям улыбнулась высокомерно, кажется, даже фыркнула и отчетливо произнесла: «С воспитанием нынче туго». Затем опять посмотрела на отца, и в ее взгляде читалось: «Не стыдно ходить по ресторанам? Твое время прошло, сиди дома, как старик. Какой позор тусить в ресторане, где гуляет молодежь. И вообще, что это за тетка?»

На следующее утро Гизат Хамзаулы, нагнувшись, начищал ботинки в прихожей, пока не увидел босые ноги дочери почти у своего носа.

– Кто она? – дерзко спросила Мариям.

– Кто «кто»? – усмехнулся отец, подняв голову. Он не слышал таких вопросов даже от жены.

– Не надо тут изображать мне! – свирепо прошептала дочь, желая оставить разговор между ними и по-своему защищая мать от боли.

Гизат смерил ее долгим взглядом, не от злости или обиды, а потому, что не нашел, что ответить. Не был готов к тому, что дочь может быть им недовольна и может любить его не так безусловно, как раньше.

Прокурор обулся и ушел на работу.

* * *

«Сколько лет прошло с того времени? – подумал Гизат, возвращаясь в реальность. – Сейчас она уже мама четырех детей».

Но Мариям стала не только мамой четырех детей: она стала писательницей.

* * *

На следующее утро Гизат Хамзаулы расхаживал по квартире и выискивал книгу Мариям. Наверняка дочка оставляла авторский экземпляр и для них с женой. Но ничего не находил, а спрашивать было «кринжово», как сказала бы внучка. Поэтому он подозвал Мерей и предложил прогуляться до книжного магазина.

Воскресным утром по улице, залитой апрельским солнцем, шли седой мужчина с военной выправкой и легкой хромотой и девочка десяти лет.

Мерей тараторила обо всем, показывала что-то в телефоне, вокруг, на себе, а аташка улыбался и старался вникнуть во все, что она болтала. Когда они наконец добрались до магазина, внучка скрылась за полками с комиксами, а Гизат Хамзаулы так и застыл у входа: с обложек на витрине на него смотрела Марияш.

Он двинулся в сторону книг, неуверенно взял одну из них в руки, вгляделся в лицо дочери. Перевернул. Прочел отзывы. «Трогательная история взросления, которая поразит вас своей искренностью», «Стоит прочесть и позвонить папе», «Посвящается всем папам-генералам».

Гизат Хамзаулы присел на ближайший пуфик, открыл первую страницу и прочитал предисловие длиной в одну строчку:

Все совпадения с реальностью случайны, кроме моей любви к көке.

«Қазақтарда мама-папа деп айтпайды[19]. Көке от слова "көк" – это синева, небо, а отец по значимости для ребенка как небо», – вспомнил он, как объяснял маленькой дочке, почему у всех есть мамы и папы, а у нее – мама и көке.

И вот он держал в руках открытую книгу Мариям и шептал теплое детское слово.

* * *

Повесть была написана в жанре дневника: за детскими неумелыми заметками следовали бойкие подростковые записи, а потом и трогательные признания взрослой женщины.

Дневник, мне 13 лет

Мы переехали в Шымкент, на улицу Лескова. У нас большой дом и даже маленький бассейн. Мне тут нравится, у меня много друзей. Я люблю играть в «мяч через трубу». Я всегда хочу попасть в команду Севары из дома на углу. Она сильная и классно кидает мяч, надо только в это время присмотреть за ее братиком!

А еще я люблю играть в казаки-разбойники, как стемнеет. Так прятаться в кустах легче. Обычно мы играем девочки против мальчиков. В последний раз моя подружка придумала хитрый пароль – «поцелуй». Если пацаны поймают и будут «пытать», мы скажем кодовое слово, а они будут думать, что надо целовать. Это очень смешно.

Вообще, на улице я нравлюсь многим мальчишкам. Они постоянно подсовывают письма с признаниями в любви под ворота, а иногда пишут слюной прямо на двери. Мне стыдно, потому что в эти двери, между прочим, заходит и мой папа.

Как-то мы играли в казаки-разбойники, и мальчик по имени Адик схватил мою подругу и начал «пытать», чтобы та выдала кодовое слово. Я выбежала из тайника и заступилась за нее, а хулиган толкнул меня в куст крапивы. Я не заплакала, хотя очень хотелось. Вся ужаленная, выбралась из кустов и поспешила домой с мыслью: «Не побегу! Не дождешься!»

Когда я с ревом забежала домой, көке решил поговорить с родителями Адика. Я повела его в конец улицы, где находился дом этого хулигана.

Потом көке вышел и коротко сказал, что Адик больше не подойдет, и спокойно направился домой. Я, радуясь, вприпрыжку бежала позади него. Хоть так и не решилась взять его за руку.

Я так гордилась, что у меня есть грозный, немногословный, непобедимый защитник – отец, что, честно говоря, хотела сразу обойти еще несколько домов, где жили хулиганы, которые обижали моих подружек.

Я хочу, чтобы он знал, что, пусть мне неловко с ним в одной комнате, но, пока он на одной со мной Земле, мне ничего не страшно.

Дневник, мне 16 лет

Я обидела көке. Мне так плохо. Он стал какой-то грустный. Не смотрит в глаза. Наверное, ненавидит. Зачем я огрызнулась при водителе? И мама сказала, что так нельзя. Блин, он меня простит? Напишу ему письмо, объясню, что просто он достал с этим «қазақша сөйле»![20] Ненавижу «күй»[21], «айтыс»[22], это его «қанша орысша сөйлесең де, орыс болмайсың!»[23]. Даже не похвалил, что я выиграла олимпиаду по географии! «Қазақша! Қазақша!» Не видит ничего, кроме казахского языка! Ненавижу! Если я умру, будет жалеть, что доставал меня и даже не разглядел, какая я умная. Будет еще плакать! А все! Уже нет дочери! Такой хорошей и любящей его. Поезд ушел, вот так-то!

Люди постоянно спрашивают: «Почему көке? Он что, не родной папа?» Почему нельзя, как у всех, «папа»?

Дневник, мне 22

Я скучаю по көке. И хочу быть просто папиной дочкой… как вчера, когда он приехал в Алматы, заехал ко мне без предупреждения и взял с собой в гости к родственникам. Посадил рядом с собой, даже төрге[24]. Я как будто вечность келін[25], хотя всего-то месяца два, а как будто вечность сижу у двери, в конце стола. И никто не подкладывает мне вкусные кусочки на тарелку, как он в тот вечер, когда сидел рядом и ухаживал за мной. Я как будто вечность ем стоя, на бегу, по дороге на кухню, домывая посуду. Вечность – это всего два месяца. Но как это непривычно – быть келін, а не любимой дочкой.

Скучаю. Приезжал бы он чаще.

Дневник, мне 28

Я дважды мама! И только сейчас я поняла, какая она, любовь родителя к ребенку: самая сильная, безусловная, вдохновенная. А я, дурочка, всерьез обижалась на отца. Раз он мой отец, значит, любит меня до космоса. Наткнулась на днях на свой детский альбом в родительском доме. Я рассматривала его раз сто, но только в этот раз впервые увидела строчки, записанные отцом: считалки, стишки, которые он разучивал вместе со мной.

А я и не знала, откуда они у меня в голове, просто перед сном раз за разом, пока не надоест, играю с детьми в «қуыр-қуыр-қуырмаш, балапанға бидай шаш…»[26] или вдруг выдаю сыну, как будет на казахском «крокодил» или «жираф». Оказывается, свободными вечерами көке мог без устали рассматривать со мной книги о животных и переводить их названия так, что мы знали переводы не обычных «коров» да «гусей», а экзотических «носорогов» и «бегемотов».

Көке меня любит! И всегда любил, даже когда работал круглосуточно.

Гизат прочел книгу за вечер. Он долго лежал на диване, глядел, а в голове у него звучал голос дочери, читающий последние строки:

Дневник, а можно, когда исполнится тридцать три, я напишу, что папа меня обнял сильно-сильно, не стесняясь, словно я опять двухлетний ребенок?

Дневник, пусть, когда мне будет тридцать четыре, он прочтет эту книгу и поймет, как я люблю его. Хоть и скажет сначала: «Қазақшаға аударып берейін!»[27] – но следом добавит: «Бәрі оқысын!»[28]

Дневник, а можно он будет жить долго, чтобы твои страницы закончились, а наша история – нет?

Гизат Хамзаулы вышел из кабинета и направился на кухню: во рту пересохло.

Там горел свет: Мариям разогревала смесь для грудничка. Увидев отца и его покрасневшие глаза, она обеспокоенно спросила, что случилось. Гизат суетливо замотал головой и, попросив поставить чайник, прошел в ванную, чуть прихрамывая. Мариям смотрела ему вслед, недоуменно разглядывала его сутулую спину и только потом заметила у отца под мышкой знакомую синюю книгу.

Дорогой Дедушка Мороз…

– Мам… ма-а-ам? Ты спишь?

– М-м-м…

– Я написала письмо Деду Морозу.

– Что попросила?

– Не скажу.

– У нас же нет секретов.

– А Дед Мороз может привезти моего папу?

Я молчала, не зная, что ответить дочери. Молчала и Адия, было слышно только ее дыхание.

– Мам, ты что, заснула?

– Нет, жаным[29].

– Дед Мороз может привезти моего папу?

– Ты это попросила в письме?

– Я попросила куклу LOL. Из «Снежной коллекции». И, – осторожно продолжила, как будто извиняясь, – чтобы приехал папа, если у него будет время.

– Хорошо. Давай спать.

– Дед Мороз привезет папу?

Я тяжело вздохнула.

– Ма-ам, спишь?

– Да, давай спать.

– «Давай спать», «давай спать», – передразнила она. – Не могу терпеть уже.

– Не терпи и спи.

– Не буду.

– Хорошо. Давай поиграем, кто дольше всех не заснет! Одно условие: надо молчать и нельзя закрывать глаза.

– Спорим, я выиграю? Я всегда выигрываю!

– Ну, давай! Поехали!

Выиграла я. Лежала и вглядывалась в темноту в поисках правильного ответа. Что делать, если дочь требует папу? Между тем Адека уже спала. Это было моим изобретением по укладыванию дочери. Стоило только предложить игру: лежать в темноте с открытыми глазами и молчать, как Адия тут же засыпала с единственной мыслью «победить маму».

* * *

– Это я. Эм-м-м, Дария, – зачем-то уточнила я.

– Привет… – услышала осторожный голос Марлена на другом конце.

– Ты еще хочешь… – я замерла. Ноги подкашивались, и я присела на краешек стула, боясь, что и стулу покажусь непомерной ношей. Собралась с духом и договорила ледяным тоном: – Встретиться с Адекой?

Мой вопрос, как и звонок в целом, казалось, застали его врасплох. Он замычал в ответ что-то нечленораздельное.

– Ты сказал «ох»? – завелась я.

В памяти тут же всплыло, как год назад Марлен позвонил в день рождения дочери и так запросто позвал ее к телефону, словно минутой ранее они не договорили. А затем вспомнилась и сцена в роддоме, когда я с младенцем на руках просила Марлена не уезжать или вернуться хотя бы на выписку: «Наша дочь будет спрашивать о тебе, для девочек важно знать, что ты ждал ее появления на свет. Ты должен быть на фото… хотя бы, – умоляла я. «У меня дела, я не смогу приехать», – выдал он уже у дверей и ушел – неловко и жестоко. Я заорала вслед, как раненое животное; плакала очень громко, громче, чем в муках рождения ребенка. Плакал и мой папа, стоявший у двери палаты и слышавший весь разговор. Он так хотел защитить свое дитя, но впервые не смог.

– А что? – наконец ответил Марлен.

– Ничего. Просто ты говорил, что хочешь быть в ее жизни. И я подумала, что, если ты обдумал все серьезно, может, так будет правильно.

– Понятно… Э-э-э… Когда и где?

– Кафе «Көктем». В субботу в обед, нормально?

– Нормально…

– Ладно, пока, – я хотела быстрее закончить разговор.

– Подожди, Дария! Э-э-э… А где я был все это время для Адии? Ну, в космосе там или в море, в дальнем плавании? – Марлен попытался смягчить шуткой болезненный вопрос.

– У тебя… – задумалась я, – дела были.

* * *

– Ма-а-ма-а! Дед Мороз подарил мне большую куклу LOL! И тут записка…

– Да ты что?! Это классная игрушка?

– Ма-ам, ты чё! Это самая классная игрушка. Такой у меня не было как раз. А я хотела!

– А что в записке? Прочитай.

– Дорогая Адия. Спасибо за письмо, я очень рад, что ты научилась писать и читать. Я нашел твоего папу, – дочь прервалась и посмотрела на меня долгим взглядом. – Он немного заблудился, пока искал дорогу к тебе. Твой папа с нетерпением ждет встречи, чтобы сказать, как сильно любит тебя. В субботу приходи с мамой в кафе «Көктем». Дедушка Мороз, – запинаясь, жадно дочитала дочь.

И расплакалась.

* * *

Я уже минут сорок убиралась на кухне, постоянно зависая то над струей воды из-под крана, то над столом – с тряпкой в руках. Воспоминания калейдоскопом крутились в голове.

У нас с отцом Адеки не было свадьбы: лишь ужин с родителями. Я думала, так правильно, ведь со стороны жениха пришла бы только мать, а с моей – орда родственников. Приятно ли это было бы Марлену? Вряд ли.

Зато мы поехали в долгое свадебное путешествие по Европе. Целовались по-европейски, не стесняясь, посреди улиц, фотографировались у каждой скамейки, у каждого здания, ели вкусные и не очень блюда, хохотали на нудистском пляже, напиваясь до куража, и ночью голышом плавали в Средиземном море.

Как только мы вернулись домой, меня начало тошнить. Врач утверждал, что всему виной шесть недель беременности, я же была уверена, что дело в беснующейся от ревности свекрови, у которой мы поселились.

Но как такового совместного проживания не было: мы с Марленом пропадали на работе до позднего вечера и ужинали в кафе. Я не стала домашней невесткой. Наверное, это и не нравилось свекрови. К тому же беременность и постоянное желание спать и чуть что бежать к унитазу не делали меня прилежной хранительницей очага.

В один из таких дней, когда токсикоз измотал вконец, я отпросилась с работы домой. Собиралась завернуться в одеяло и посмотреть какой-нибудь фильм, пока не было домочадцев.

Я улеглась на кровать, захватив с собой тарелку с виноградом и ноутбук мужа. Едва открыла компьютер, как запищал от уведомлений скайп. Внутри все сжалось. Я знала, от кого пришли сообщения.

Оказалось, что переписку со своей первой любовью Марлен вел годами: и когда мы ездили в Европу, и когда я училась в США, и когда Марлен делал мне предложение. Кстати, тогда он пытался быть честным и даже написал ей: «Сегодня сделал Дарие предложение. Все кончено». Через неделю она прислала как ни в чем не бывало: «Что делаешь, мопсик?»

Когда домой пришла свекровь, я притворилась спящей. Не стала выходить и когда Марлен вернулся с работы. Он появился в спальне под ворчание матери, что его любимой жене не хватает воспитания. Я сидела с его ноутбуком на коленях.

– Что-то случилось? – осторожно поинтересовался муж.

– Я прочла твой скайп, – отрешенно ответила я.

– Это просто переписка, – сказал он и начал заламывать пальцы – верный признак волнения.

– «Ты знаешь мои чувства, Айжана, мы все придумаем». Знаешь, какая дата стоит? – с усмешкой процедила я. – Три года, как мы встречались!

– Дария, тебе не стоит нервничать…

– «Мы ждем ребенка, что-то все так быстро случилось», – продолжила я вытаскивать из себя эти ножи. – «Все так быстро»? То есть некстати?

– Ты себя накручиваешь…

– Марлен, побойся бога, почему накручиваю? Я цитирую тебя. Зачем, скажи мне, зачем ты женился на мне? Если ты любишь все еще ее? Зачем переписываешься? Каждый день! Да мы с тобой столько не разговариваем, сколько ты с ней. Как я ненавижу эту проститутку! Чего ей не хватает. Я не могу дышать… – Воздуха в легких становилось все меньше и меньше, и я поняла, что сейчас упаду в обморок.

Марлен подбежал ко мне. Секунду-другую не решался прикоснуться, а затем прижал к себе так сильно, будто боялся, что я растворюсь. И быстро-быстро зашептал:

– Прости, пожалуйста, прости, любимая… я оступился… это стало, как привычка… просто рассказываем, что случилось, или делимся переживаниями… это только переписка, мы не встречались ни разу, я никогда не изменял, женился на тебе, потому что ты – моя любовь, у нас будет много детей…

Я заплакала.

И, взяв с Марлена слово, что больше никогда и ни за что он не напишет Айжан, заснула крепким сном.

Мне кажется, так я защищала от разрушения себя и мир моего восьминедельного малыша.

* * *

Мы с Марленом развелись спустя несколько месяцев после того разговора. Он действительно больше никогда не писал Айжан. Но я не смогла отпустить происшедшее, как и его мать не перестала ревновать сына. Однажды свекровь даже поставила ультиматум «мать или жена», и он выбрал… мать, подмигнув мне. Так же, подмигнув, он помог собрать вещи и перевез к брату Марату, горячо обещая забрать, как только мать сменит гнев на милость или переживет климакс.

Марлен так за мной и не приехал. Мы увиделись с ним только через три месяца, когда он прилетел на роды в другой город, куда я перебралась к родителям.

В предполагаемый день родов, двадцать шестого сентября, он негодовал, что я заманила его хитростью. Роды не случились. На следующий день тоже. Помню, как предложила подольше ходить пешком, чтобы ускорить процесс. Это были замечательные, живительные для моей израненной души два дня: мы гуляли в центральном парке, по осенним аллеям, ели мороженое, смеялись. Его мама звонила как сумасшедшая, он молча отклонял звонки, а я радовалась: «Может, у дочки все же будут счастливые мама с папой? Нормальная семья?» Но вечером он сообщил: «Я взял обратный билет. Если завтра не родишь, ну, я не знаю… я уезжаю».

Я думала, что задохнусь, что больнее уже быть не может. Опять были слезы за закрытой дверью, опять угрюмые родители, опять тяжелое молчание дома.

Наплакавшись, я встала с постели и начала наматывать круги вокруг кровати. Гладила живот и шепотом умоляла дочь появиться на свет, чтобы папа, увидев ребенка, не смог нас оставить. Тогда-то я и почувствовала первые схватки. Роды, как у любой первородки, прошли тяжело, но я чувствовала себя счастливой-счастливой. Меня прикатили из родзала в палату, где с дочкой в руках уже сидел Марлен. Улыбался, вглядывался в ее глаза, еще покрытые пеленой.

– Ты думал над именем? – спросила я, любуясь ими обоими.

– Да. А какое ты придумала?

– Может, Мария? Типа Марлен и Дария?

– Как-то по-славянски.

– Сказал Марлен, – усмехнулась я в ответ.

– Еще придумаем, – сказал он спокойно, подарив маленькую надежду на будущее… и уехал.

Придумал имя мой папа. Я написала Марлену об этом в сообщении. Он ответил чем-то вроде смайлика «класс», и больше я о нем не слышала, пока однажды, спустя пять лет, не раздался телефонный звонок. Марлен решил поздравить Адию с днем рождения. Вот так, без предупредительного выстрела. Сказал, что, после того как стал отцом двух сыновей, понял – он хочет быть папой и для Адии.

Адия тоже хотела иметь папу… когда ей исполнилось четыре, говорила об этом чаще обычного.

Когда доча была совсем малышкой, она спросила, почему мой брат, ее дядя Марат, может быть папой двоюродного братика Алана, а ее – нет… Помню, как проревела всю ночь.

Как-то во время ужина дочка сказала, что девочки со двора не верят, что у нее есть отец. «Я хочу пошутить, что дядя Марат – мой папа. А то девочки ждут не дождутся, когда придет мой настоящий папа…» Я не знала, что ответить, и велела есть молча.

И вот через шесть лет после рождения дочки должна была состояться ее встреча с отцом.

– Адия, сегодня посидишь с няней, мне надо вечером на работу, – сказала я, забрав ее из садика.

Она промолчала.

– Слышишь? – повторила я.

– А мы завтра идем к папе? – осторожно, боясь отказа, спросила она.

– Да, я тебе говорю про сегодня. Сегодня у меня много работы, – раздраженно ответила я. Я не хотела, чтобы мой ребенок придавал важность предстоящей встрече, а потом, если отец пропадет вновь, страдал. Глупое желание раненой материнской души.

– Хм-м-м, – только и выдал мой испуганный птенчик, не поворачиваясь ко мне и глядя в окно автомобиля.

* * *

Я вернулась к полуночи. Отпустив няню, пила чай и через открытую дверь наблюдала, как Адека с выражением крайней озабоченности на лице запихивает в рюкзак кукол, блестящий блокнот, помаду и прочее нажитое к своим шести годам.

«Хочет показать отцу», – подумала я.

Потом устало направилась в спальню, попутно крикнула дочери: «Давай спать!»

Скинула покрывало на пол, начала взбивать подушку, чтобы выбить и тревожащие мысли из головы, пока не заметила, что дочь стоит у порога нашей спальни.

– Мам, как думаешь, а в этом платье я понравлюсь папе?

Словно кто-то тяжелой мохнатой лапой надавил мне на сердце… или треснул по ушам. Я на секунду даже оглохла от ее страха быть отвергнутой отцом.

В субботу утром миру явился наилучший вариант Адии, о котором я даже не догадывалась. Дочь с утра почистила зубы, не заплевав все вокруг, кое-как застелила нашу общую кровать. Едва я скрылась в дверях уборной, наворотила дел с оладьями, за неимением обычного молока потратив мое дорогое миндальное. Сделала ответный комплимент на мою похвалу «Очень вкусные оладьи, спасибо, жаным» – «Мам, я хочу готовить так же вкусно, как ты, когда вырасту». Зачем-то я решила поддержать этот разговор и спросила: «А что из того, что я готовлю, тебе больше всего нравится?» – «Сосиски и пельмени», – уверенно заявила она о паре полуфабрикатов в моем кулинарном арсенале.

Стоит ли говорить, что она даже протерла сапоги? Кончиком своего шарфа. Я тоже долго возилась у платяного шкафа. Что надеть, чтобы он понял, кем я стала? Чтобы знал, что я успешная красивая женщина, которая совсем не сломалась, не потерялась, не поблекла, что я стройнее его дуры и не раздавлена всмятку… не такая, какой он видел меня в последний раз в роддоме. Я надела узкие бежевые джинсы с водолазкой того же оттенка и новые высокие сапоги от «Луи Виттон». «Распустить или собрать в хвост?» – спросила я у отражения и сама же ответила: «В хвост. Не очаровывать иду». Накинув длинное кашемировое пальто, вышла за дочерью, которая от нетерпения уже раза два сгоняла на улицу.

К обеду мы, большая и маленькая женщины, выехали на встречу: я – с прошлым, она – с будущим.

Я врубила на всю громкость музыку и поглядывала через лобовое зеркало на дочь. Она молча смотрела в окно. Когда я припарковалась и вышла, Адия задержалась в машине. Я выждала несколько секунд и вернулась к автомобилю, отворила дверь и заглянула в салон. В эту же секунду она выпорхнула с другой стороны, словно боясь, что ее нерешительность станет причиной отменить встречу, хлопнула дверцей со всей дури, накинула на плечо лямку маленького, но битком набитого рюкзака и уверенно двинулась к кафе. Я окликнула ее, но она остановилась лишь у входа, вероятно, потому, что не смогла открыть тяжелую дверь.

Теперь малышка казалась немного потерянной, от утренней уверенности не осталось и следа. Я подтолкнула ее вперед и зашла следом, вглядываясь в лица людей.

Наши глаза встретились.

Марлен в теплом синем кардигане, словно мальчик в свитере, связанном бабушкой, сидел в центре зала лицом к входу. Наверное, переживал. Я подалась вперед, втянула воздух, чтобы немного успокоиться, и вспомнила о шестилетней дочери, для которой и предназначалась эта встреча. Обернулась и увидела, что она так и не двинулась дальше порога. Стояла в кое-как нахлобученной на голову розовой шапке, из-под которой выбились пряди волос, и внимательно следила за мной. В ее напряженном взгляде я увидела все волнение, накопленное за годы любопытных расспросов детей со двора, разговоров с бабушкой о том, как выглядит папа, скромного ожидания, когда дядя Марат, играя со своими детьми, позовет и ее…

* * *

– Мам, ты спишь? Можно я скажу одно?

– Что?

– Можно я подарю папе куклу от Деда Мороза?

Красная Шапочка

– Красная Шапочка?

– А вы… – замешкалась я, разглядывая красивого мужчину, – женатик?

– А вы быка за рога, смотрю… – улыбнулся он и серьезно добавил: – Я не женат.

– Вообще-то я про ваш образ, но то, что вы сказали, не лишнее, – флиртуя, заметила я.

– О, вы про это? – рассмеялся он. – Я думал, что одет, как агент 007.

– В свитер? Только если его на вас надевала жена, – пошутила я и доверительно добавила, указывая на свой карнавальный костюм: – Чувствую себя глупо в этом наряде.

Я сказала это намеренно, давая мужчине возможность без ложного стыда рассмотреть меня – в красной юбке, едва прикрывающей обнаженные бедра, в подчеркивающей талию воздушной блузке, в тугом черном корсете. Он, подыгрывая, принялся разглядывать меня, а я, не теряя времени, его.

«Высокий, подтянутый, лет тридцати пяти, может, сорока… м-м-м… какая шея, подбородок, полуулыбка, взгляд… да, есть в этом взгляде что-то дьявольское, искушающее», – думала я, всматриваясь в его глаза.

– Хочешь, подвезу до дома, ты переоденешься в нечто менее кричащее «Где вы, волчары?!» и поедем ужинать? – спросил он. – Кстати, я Арлан[30].

– Манат[31], – представилась я. – А ты работаешь в «Казлесхоз»? Не видела тебя раньше.

– Нет, меня пригласили на корпоратив как партнера компании. Мы занимаемся производством мебели в Астане, закупаем у вас лес.

– Выходит, ты живешь в Астане?

– Ага. Но часто приезжаю, – подмигнул он.

* * *

– Почему у тебя такие большие руки? – проводя пальчиком по большой раскрытой ладони Арлана и нежась на его плече, спросила я.

– Чтобы крепче обнимать тебя, – уже засыпая, промурлыкал он.

– Почему у тебя такие большие глаза? – игриво пыталась я открыть его уже сомкнувшиеся веки.

– Чтобы лучше тебя… видеть, – в полусне ответил он.

– Почему ты не хочешь, чтобы я приехала к тебе? – спросила я наконец.

– Потому что в Астане холодно, ты замерзнешь, – резко проснувшись, ответил он и встал с постели, обрывая так и не начавшийся разговор.

– А ты случайно не женат? – с улыбкой озвучила я подозрение, недавно поселившееся у меня в голове.

– …

– Арлан?

– А? – крикнул он уже из душа.

– Почему ты не отвечаешь на эсэмэски и звонки… по вечерам? Или отвечаешь, но поздно ночью.

– Что? – перекрикивая шум воды, переспросил Арлан.

Я вошла в душ и, глядя ему прямо в глаза, провела рукой по любимой шее, мягко намылила широкую мужскую грудь, опускаясь все ниже и ниже. Арлан смотрел на меня исступленно, как зверь, который вот-вот нападет. Ощущая свою силу, я слегка запрокинула голову и тихо выдохнула. Это всегда работало. Но он не поддался. Наспех смыл с себя мыльную пену и выбрался из душа.

– Спешишь?

– Ага, на регистрацию успеть надо…

– А почему врешь? Я посмотрела, сегодня нет рейсов в Астану.

– Ты что-то напутала.

– Покажешь билет?

– Блин, времени нет, ну что ты прикопалась…

– Ты женат?

– Ага, сто раз.

– Почему у тебя в телефоне есть «Ютуб Кидс»?

– Что это?

– Детский «Ютуб»… У тебя есть дети?

– Какого хрена ты лазишь в мой телефон? – рассвирепел он.

– Потому что ты лазишь на меня! Исключительно по будням, к слову, – полушутя подбиралась я к нему.

– Не смей трогать телефон, поняла?! – рявкнул он.

– Почему? – не унималась я.

– Не смей!

– Покажи фотки.

– Какие?

– Все. В телефоне.

– Солнце, ты завелась из-за того, что тебе не хватило? – обретя прежнюю невозмутимость, начал ерничать он.

– Как раз наоборот, что-то пресытилась, – тяжело и почти про себя сказала я.

– Все, малыш. Я поехал.

– В Астану?

– Ага.

– На ковре-самолете?

– Давай! Позвоню!

Дверь за ним закрылась шумно, суетливо. Я осталась одна в неожиданной звенящей тишине, которую – откуда только он взялся? – нарушил тонкий голос у меня в голове: «Манат, почему у тебя такие уши?»

– Чтобы лапши больше навешать, – зло ответила я и повернула ключ.

Ежик

Каждое воскресенье две женщины завтракали на кухне: шестидесятилетняя вдова и ее сорокалетняя дочь. По утрам в будние дни они сталкивались в ванной или в прихожей, перекидывались парой слов и разбегались – каждая по своим делам. И только в выходной они проводили утренние часы вместе: пили чай с вареньем или кофе с конфетами и печеньем, если просыпались в настроении.

Айна апа[32] жила со старшей дочерью Фадо (верующий дед в свое время назвал ее арабским именем Фадуа[33]), тогда как младшая дочь Маруа, едва достигнув совершеннолетия, выскочила замуж за дипломата и уехала с семьей жить в Голландию, а потом и в Испанию. У Маруа было двое маленьких детей, которых очень любила Айна апа. Вечерами она обязательно разговаривала с внуками по видеосвязи. А иногда младшая дочь даже оставляла их под виртуальным присмотром бабушки, пока бегала в магазин за продуктами или в салон на маникюр.

У Фадо не было детей, и замужем она никогда не бывала, что терзало Айна апа. В каждой молитве, в каждом пожелании ко дню рождения она просила Аллаха, чтобы дочь обрела женское счастье, вкусила радость материнства. Тем временем Фадо шел уже пятый десяток. Она была худощавой, с копной черных с проседью волос, которые так и не научилась красиво укладывать, вздернутым носом, беззащитным подбородком и вертикальными морщинками между бровями, что выдавало ее склонность к серьезности и быстрому гневу. Она редко улыбалась, еще реже звучал ее смех, но мать знала, как угодить дочери. Фадо требовалось выслушать: что случилось на работе, с кем она поругалась и почему была права. С этим Айна апа справлялась на отлично, поэтому Фадо, жаждавшая выговориться, каждое воскресное утро обязательно предлагала: «По чашке кофе?»

Айна апа не была кофеманкой, но знала, что означало Фадосино «по чашке кофе». Дочь варила напиток в турке на газовой плите, наливала в красивую чайную пару из сервиза для гостей. После того как они выпивали по чашечке, следующий час – а если Айна апа хорошо себя чувствовала, то и полтора, – проводили за гаданием на кофейной гуще. Главное правило магии – смотреть в свою чашку нельзя. Так, мама в кофейной размазне Фадо всегда видела счастливое замужество: два лица и розу между ними, круги, сердечки, дерево, комету, цветы, рыбу, лебедя, утку. Если гуща выползала за чашку, это, по уверениям мамы, было к путешествию. Обязательно виделись ей парные пятерки, разбросанные по фарфоровому дну или стенкам, и она приговаривала: «Сплетни, а как же! Завистников много! Женщина ты незамужняя, а машина крутая, наверное, думают, что ты любовница богача. Не хотят признавать, что трудяга и умница. Пускай говорят, все равно ничего плохого тут нет».

– Это что, флаг? – спрашивала Фадо, заглядывая в чашку из-за плеча матери.

– Похоже… – кивала Айна апа, а следом добавляла: – Или топор?

– Давай посмотрим оба варианта, – отвечала потомственная гадалка и читала на экране телефона: – Ма, слышь? В общем, флаг – это удача, связанная с деньгами, а топор – скандальный исход дела.

– Больше похоже на флаг. Точно. Бывают же флажки на машинах президентов на официальных встречах? Один в один такой! Значит, продашь тот пентхаус.

– Пора бы. Столько потратилась. Я же это… мобилографа позвала, чтобы он покрасивше снял.

– И как?

– Жду. На днях скинет.

– Ну вот видишь, а ты злилась.

– Ма, я же не просто так злилась! Ты как бы на эти проценты своим внукам подарки шлешь! Вот та твоя любимая дочка прислала тебе витамины, как обещала?

– Койш болды![34] Опять начинаешь?

– Да я просто ненавижу, когда она обещает лишь бы сказать – и ты вся светишься! Істеді ме, істемеді ме, ісін жоқ сосын![35] Знаю я эту схему! Маруа, как всегда, обещала – не сделала. В итоге кто плохая? Фадо плохая! А Маруа бедная, у нее дети! Она даже в душ сходить не может! А ничего, что ты даже чаю выпить не можешь, пока смотришь за ее детьми! Почему она не думает ни о ком, кроме себя?

– Смотрю – значит, мне нравится смотреть! Жаным ашиды қызыма![36] Балалар[37] не чужие же, сағынамын![38] Какое тебе дело? С тобой как ни сядешь кофе пить, опять на работе все тупые, одна ты умная.

– Мама! Конечно, тупые. Подбираем всех, кто под ногами валяется. Одна молодежь. Все заочники или с аула понаехавшие.

– Солай болса, не істеп отырсың сонда?[39]

– Ма, ты такая интересная! А кто кормит тебя? Кто этот кофе покупает? Я до сих пор там, потому что зарабатываю деньги и могу тебя по врачам возить.

– Ты финдиректором компании могла бы уже стать! Или министром экономики. Басың істейді![40] А сидишь в риелторах с заочниками.

– Я не сижу в риелторах! У меня риелторское агентство! Свое! Я людям зарплату плачу! Я тебе дом купила! – заголосила вдруг Фадо.

– Рақмет дедік қой, болды енді! Қоя ғой енді[41]. Прости, все. Успокойся.

– Ты не ценишь, что я делаю для тебя.

– Маған істемегенде кімге істейсің? Әлі байың, бала-шағаң жоқ. Міндет қылмашы істегеніңді[42].

– А вот ты не думала, что, может, поскольку я занимаюсь тобой, у меня и нет ни бая[43], ни бала-шаға?[44] Кто позаботится о тебе, если я буду жить отдельно?

– Бір нәрсе етіп тұрамын да енді[45].

– Ма, это пустые разговоры! Ты не знаешь, когда какое лекарство пить! Ты не знаешь, как платить за комуслуги или делать каспи-перевод! Ты мой бай, моя бала-шаға!

– Айттың ба? Болды. Рақмет. Кофеңе де рақмет, әңгімеңе де[46], – сказала Айна апа, тяжело поднялась со стула, взяла телефон и вышла из кухни.

Фадо завыла в голос, закричала что-то несвязное, начала рыдать и обвинять мать в том, что она ее никогда не любила. А потом взялась за уборку, швыряла грязную посуду в раковину, оттирала плиту от присохшего жира.

Хлопнула входная дверь – мама ушла.

* * *

Фадуа отмыла кухню и, решив вынести мусор, вышла во двор. В саду на топчане сгорбилась Айна апа: она смотрела на экран телефона и смеялась. Пожилая женщина разговаривала с внуками, спрятавшись от разгневанной дочери. Она знала, что Фадо по сути своей добрая, заботливая, потому не обижалась на дочь, объясняя ее склочный характер одиночеством старой девы.

* * *

– Фадуа Дулатовна, помните, я говорила, что какой-то мужик всерьез заинтересовался евродвушкой на Иляева? Он сейчас хочет встретиться с вами, – прощебетала в трубку помощница-практикантка.

– Зачем со мной? Отрабатывай сама, Айман, – привычно ответила Фадуа.

– Он хочет скидку и спросил, кто главный, – испуганно настаивала девушка.

– Тогда пусть уважает и знает, что у меня выходной! – кипятилась женщина, но уже расстегивала застиранный халат, чтобы надеть деловой костюм и поехать на встречу. – Через час в моем кабинете, скажи ему.

– Спасибо! Поняла! – пропищала девчонка, не сообразив, что ей не достанется комиссионных.

* * *

Фадуа Дулатовна сидела в кабинете, когда туда вошел мужчина лет тридцати пяти, в рубашке с закатанными рукавами и в джинсах. Уверенно протянул руку и представился:

– Айрат.

– Что вам нужно, Айрат? – деловито поинтересовалась хозяйка агентства.

– Понял. Время – деньги, – кивнул мужчина. – У меня есть двадцать миллионов.

– Зачем тогда смотреть за тридцать пять?

– Затем, что мы в Шымкенте, – подмигнул он, – тут все ставят цену, чтобы был коридор саудаласуға[47].

– Тридцать три – окончательная цена хозяев.

– Мда. Это мне начирикала и ваша девочка. Я думал, вы, как главная, сможете предложить что-то другое.

– Ну не за двадцать же миллионов.

– А за сколько?

– Вам нужно с мебелью?

– Хорошо бы.

– С мебелью попробую договориться за тридцать три миллиона.

– Документы в порядке? Через банк попробуем. Или нужно хотя бы за двадцать пять.

– Хорошо, посидите, я переговорю с хозяйкой, – выдохнула Фадуа и вышла из кабинета.

Сделка совершилась только через две недели из-за банковских формальностей. Все эти дни ей названивал Айрат, Фадо уходила в свою комнату и разговаривала с ним по несколько часов. Улыбки дочери не остались незамеченными матерью, хоть и глуховатой, но не слепой. Пока Фадо пряталась у себя, Айна апа, вздыхая и славя Аллаха, пересказывала Маруа все, что знала о поклоннике Фадоси.

– Говорит, что не был женат, были, наверное, девушки, но, видимо, с работой, біздің қыз сиякты[48], упустил время. Тренер сейчас. Одно но – младше Фадоши. Но в ее возрасте все разведенные или вдовцы. Ол бөтен біреудің балаларымен тұра алады ма?[49] Вот в чем вопрос. Так что кішкентай болғаны даже жақсы[50]. Откуда я знаю? Туыстары көмектескен шығар?[51] А что, тренер не может заработать на квартиру? Фадо квартираның бағасын көп түсіріп берді. Отыз үш миллионнан жиырма үш миллионға. Ленгірдің жігіті, мамасы бірақ азербайджанка екен. Бопты енді. Қыз қуанып жүр[52] – самое главное.

Фадо действительно радовалась и улыбалась: ее больше не раздражали соседи, пропадающий интернет, громкие диалоги в турецких сериалах, которые так любила Айна апа. А все, наверное, потому, что она, сама того не заметив, влюбилась в Айрата. Он казался ей спокойным, мудрым и, несмотря на возраст, добрым. Рядом с ним доброй становилась и она. Ей нравилось, что он внимательно слушает и всегда с ней соглашается. «У него хватает мозгов признать, что неправ, он – не эго промеж яиц… и очень даже симпатичный, глаза хорошие. Правда, низковат, но, кажется, впервые, это единственный недостаток, – думала ночами женщина, пока лежала в кровати, которую отец соорудил малышке Фадошке на вырост. – Интересно, что сказал бы папа, если бы был жив? Айрат бы ему понравился. Точно понравился бы. Айрат и маме понравится. Как оформим сделку, надо маме сказать, чтобы накрыла стол. Позову Айрата отметить, заодно и познакомлю».

В назначенный день квартиру оформили на Айрата. После нотариуса они приехали в новое жилье, зашли внутрь. Фадо, воспитанная в казахских традициях, даже прихватила с собой конфеты и у порога сделала шашу[53], чем удивила мужчину. Она и сама смутилась от громкого стука падающих на пол карамелек. Айрат поднял одну из них, закинул в рот, подмигнул женщине – и исчез за дверью в спальню. Послышался звук открывающихся шкафов. Фадо так и осталась стоять у порога, не смея зайти внутрь без приглашения, и сжимала в руках пустой пакет из-под карамелек.

Айрат между тем появился в гостиной, плюхнулся на диван и вдруг заметил игрушку – ежика, забытого в серванте. Вытащил его, рассмотрел и протянул Фадо:

– Это подарок тебе! При первом знакомстве ты была один в один колючий еж, а потом оказалась мягкой, как эта игрушка.

Фадуа раскраснелась и приняла подарок. Айрат подошел так близко, что она не знала, куда деть глаза. Он взял ее за плечи, притянул к себе и трижды поцеловал в щеку. Каждый братский чмок воспринимался влюбленной женщиной словно пощечина.

– Спасибо! Ты очень помогла мне с квартирой, – сказал Айрат и медленно повел ее к двери.

Только шагнув за порог, Фадуа очнулась и успела бросить:

– Я занята. Мне надо идти.

Дверь за ней закрылась.

Фадуа стояла в подъезде, вцепившись в мягкого ежика. Забытая кем-то игрушка казалась единственно материальной вещью в туманном мире ее грез. Женщина не помнила, как вернулась домой, и, только отворив дверь, по запаху бешбармака[54] поняла: она не предупредила мать, что вернется одна. Фадуа молча прошла в свою комнату, кинула ежика на кровать, вытащила из шкафа первую попавшуюся мятую футболку, трико и, переодевшись, бессильно осела на пол.

«Я думала на балкон вынести кухню, в гостиной поставить стенку – и была бы нормальная детская на десять квадратов, – горько размышляла она. – А он не пустил дальше порога». На глаза от несправедливости навернулись слезы. «Почему Бог не дает мне женского счастья? Чем я хуже всех женщин планеты?»

За дверью тоже стало тихо. «Мама упала в обморок? – раздраженно подумала Фадуа. – Не пойду спасать. С ней все нормально. Она всех нас переживет. Могу я, в конце концов, хотя бы страдать, не думая о других?»

Айна апа прекратила нарезать казы[55]. Когда дочь захлопнула дверь в свою комнату, мать поняла, что он не пришел. Опустилась на табуретку. На нее будто бы разом навалилась усталость, которую она не чувствовала с самого утра, пока жарила тещин язык из баклажанов, тазик бауырсаков[56], рубила мелкими кубиками винегрет, отваривала мясо и резала соломкой овощи для фунчозы. Стало больно за ту, которая страдала в одиночестве, за Фадошу, крошечную малышку, которую молодая Айна прижимала к груди, не в силах налюбоваться на задорно вздернутый носик. Старушка зарыдала в голос, прижав ко рту скомканное кухонное полотенце, чтобы заглушить звуки: «Нельзя показывать слез дочери, совсем испугается, совсем опустит руки», – принялась она судорожно вытирать со щек мокрые следы.

Эти слезы были мольбой Аллаху о прощении.

* * *

Была у Айна апа тайна, которая вконец иссушила ее сердце. Об этом знали только они вдвоем с Фадуа, но никогда не обсуждали: ни в пылу гнева, ни в эйфории добрососедства, ни в минуты женского доверия. Словно той истории не существовало. Не счесть, сколько раз Айна апа, скучая по внукам, представляла, что уже лет пятнадцать могла бы жить под одной крышей с внуком или с внучкой от Фадоши.

«Четырнадцать лет исполнилось бы в сентябре. И это мальчик, Дева по гороскопу», – ответила бы Фадуа, если бы слышала мысли матери.

Да, она уже четырнадцать лет смотрела свой гороскоп Козерога и своего нерожденного ребенка Девы. Иногда представляла, какой подарок купила бы ему на Новый год или на день рождения – второго сентября. Это была предполагаемая дата родов. Вообще, у Фадо оставались только предположения: скорее всего, мальчик, наверняка кудрявый, как ее папа, и, по всей вероятности, умный. А как иначе?

Но Айна апа сказала старшей дочери:

– Какой позор! Твой отец меня убьет, если узнает! Какой пример ты подашь Маруа? Завтра еще она принесет в подоле!

Только вот отец почти год лежал парализованным после инсульта.

Девушка проходила восемь недель с ребенком под сердцем, не поддаваясь на угрозы и мольбы матери. А потом стало плохо отцу. Нет, не из-за новости о позорной беременности дочери, а из-за остановки дыхания за два дня до того, как Фадо должна была встать на учет по беременности. Тогда мать и сказала ей то, о чем обе предпочитали молчать до сих пор.

– У тебя есть деньги, чтобы уйти в декрет? Есть муж, который обеспечит, пока будешь рожать и сидеть дома? А о нас ты подумала? Вдруг что еще случится с отцом, как покупать лекарства? Вон, ИВЛ сколько стоит! Обрекаешь отца умирать на больничной койке, потому что нам на твои роды надо деньги собирать. Сенің әкең кімге керек деп ойлайсың?[57] Или пусть помирает, потому что дочь, которую он учил, одевал, кормил, решила рожать не пойми от кого и не пойми кого? Тебе что, сорок лет? Поезд уходит? Нормально выйдешь замуж, нормально родишь, жүректі ауыртпай, елдің алдында қызармайтындай![58] Білесің ғой…[59], Маруа нужно учить, әкеңнің жағдайы анау! Не ойлап журсің?[60]

Через два дня Фадуа пришла в поликлинику, заняла очередь за другими беременными. Все они то и дело прикасались к животу и ненароком поглаживали еще не рожденных детей.

Она тоже гладила живот, правда, скрыто, через карманы пальто. Ей не разрешили материнскую нежность.

Фадо пропускала вперед одну женщину за другой, не решаясь войти в кабинет гинеколога, ведь она не успела проститься с сыном.

«С сыном», – она была уверена, что носит под сердцем сына.

Фадуа так и не зашла тогда в кабинет. Вернувшись, сказала матери, что сделала аборт. Так, она украла у Вселенной еще несколько недель тайного материнского счастья, а потом, напившись, положила в рот большую белую таблетку. Она не смогла проглотить ее сразу. Таблетка застревала, царапало горло, словно до последнего не желала убивать любимого малыша… Фадуа отхлебнула еще вина, зажмурилась, и убийца исчезла где-то у нее внутри.

Три дня спустя Айна апа в который раз вызвала скорую, но уже не для мужа, а для старшей дочери. Открылось кровотечение, которое Фадо восприняла за Божий промысел, за желание сына быть с матерью в мире, где есть место для них обоих.

УЗИ показало, что медикаментозный аборт на двенадцатой неделе привел к частичному выходу плодного яйца и кровотечению. Медсестры обмотали ноги девушки эластичными бинтами и отвезли ее на операцию. Последнее, о чем успела подумать Фадуа перед тем, как погрузиться в медикаментозный сон, было горькое «Как сильно цеплялся мой сын за жизнь».

О том дне никто больше не говорил: мать подсуетилась и выставила перед домашними болезнь Фадо чем-то вроде воспаления по-женски. Маруа, не получив дурной пример, вышла замуж за любимого человека. Пять лет спустя в своей постели, в окружении семьи умер отец.

Только Фадуа все шла и шла к своему женскому счастью, к мужчине, с которым создала бы семью, к детям, которых прижала бы к груди. И на этом пути ей любой проходимец казался мужчиной, а проявленная им любезность – любовью.

Когда она наконец дойдет, ей хотелось верить, что Он обязательно скажет: «Где ты ходила? Я звал, звал, а ты не откликалась», а она улыбнется в ответ: «Все-таки хорошо, что теперь мы вместе».

* * *

В дверь забарабанили детские кулаки, и, как быки на испанской корриде, сметая все на пути, в дом с радостными криками «Апа! Апа! Апа!» забежали внуки.

Без предупреждения нагрянула домой из Барселоны Маруа и удивилась винегрету, фунчозе, бауырсакам и бешбармаку.

Фадо, услышав за дверью голос сестренки, тоже удивилась и, конечно, обрадовалась, даже заторопилась ей навстречу, но, выходя из комнаты, заметила брошенного на кровать ежика. Она подняла игрушку, замерла на секунду и спрятала ее подальше в шкаф, за одеждой.

Ежедневник

Дана выскочила во двор многоэтажки в длинном распахнутом пуховике, наспех накинутом поверх шорт и растянутой футболки. Добежала до скамейки посреди детской площадки, села, да так, чтобы деревья скрыли ее от семьи, которая не ровен час начнет высматривать ее в темноте и, чего хуже, орать: «Ма-а-ам, ты где? Ма-а-ма-а-а!» и «Ма-ма-сы![61]»

«Ненавижу это слово! Ненавижу эти голоса! Ну сколько можно?! Мам-мам-ма-а-а-ам, достали! – ругалась про себя Дана. – И Артур задолбал! Где наша мамочка? Давай спросим у мамочки! Мамасы, подай вилку! Сука, вилка лежит в двух шагах, но я должна подать! Заодно Данию поднять, Алана с Тимой разнять! Достали!» И разрыдалась в голос мама трех малышей. Разрыдалась в голос, сидя на скамейке посреди детской площадки, пока ее семья продолжала ужинать: Артур супчиком по настоянию гастроэнтеролога, пацаны макарошками, Даниюша, наверное, чем ни попадя из-под стола.

«Ух, эта бесячая половая жизнь, ведь найдет, что проглотить, мелкая зараза!» – успела подумать Дана между завываниями.

Наревевшись всласть, она откинулась на спинку скамейки и выдохнула. Пар изо рта облаком из легкой вуали поднимался все выше и выше, пока не рассеялся в свете уличного фонаря, а вместе с ним развеялась и клокотавшая внутри Даны ненависть. Она засунула руки поглубже в теплые карманы и долгие счастливые пятнадцать минут, а может, и двадцать, а может, и целую вечность, выдыхала воздух изо рта и забавлялась его пируэтами, как вдруг заметила забытый или намеренно оставленный кем-то ежедневник. Обрадовавшись новому увлекательному занятию на время ее шального и определенно недолгого одиночества, Дана без зазрения совести и, что уж таить, даже отчасти нагло открыла ежедневник.

«Бокейхана, 29, 90 квм – 3… достык 13/2, 48 квм – один… керей Ж, 40–60 квм… – с любопытством прочитала она и подумала: – Риелтор, должно быть, оставил». Страницу за страницей Дана изучала с восторгом, пока не поймала себя на мысли, что уже сто лет ничего путного не читала, кроме состава витаминов и мамских мыслей своих подруг в интернете. Конечно, адреса до путного чтива вряд ли дотягивали, но было во всем этом действии нечто завораживающее – жизнь другого взрослого человека, пускай и далекого от писательства.

«Рыскулова, 40… Ж, 30 квм… Майлина, 28, 55 квм, Ташенова, 11, Кабанбай батыра… Адреса, адреса, адреса, ну дай же что-нибудь для подпитки фантазии», – думала молодая женщина, теряя прежний запал, и неожиданно заметила строчку, не раз обведенную синими чернилами: «Устала. Как же я устала». Дана не поверила своим глазам: «Может, это я написала? Может, я с ума сошла?» Провела пальцами по надписи, почувствовала нажим и десятки чернильных дорожек вокруг буквы «У». «Устала», – тихо произнесла Дана, чтобы удостовериться в прочитанном. Хозяйка ежедневника тоже устала…

Оставалось лишь догадываться, отчего эта женщина устала. Работала ли она риелтором или искала себе квартиру, потому что ушла от мужа-тирана? А может, это были адреса ее пациентов и она, как врач, моталась по вызовам? Или адреса должников, и владелица ежедневника, как ростовщик, дававшая деньги в долг, устала их собирать…

Додумавшись до того, что неизвестная была сообщницей домушников и приглядывала за квартирами, а хозяева появлялись в своих владениях безо всякого распорядка, чем довели несчастную воровку до изнеможения, Дана заметно приободрилась, поднялась со скамейки и пошла домой, прихватив с собой ежедневник и посмеиваясь над безумными догадками.

В этой многоэтажке, да что уж там – на этой Земле, она сегодня была не одна.

Как-то вечером, помыв посуду после ужина, Дана вышла во двор и целенаправленно зашагала к скамейке посреди детской площадки. Ей захотелось оставить ежедневник незнакомцу, чтобы вернуть долг Вселенной. Посидела минуту-другую, посмотрела на уличный фонарь и кружащиеся в его свете снежинки, прикрыла глаза и улыбнулась.

«Наверное, дома опять ищут маму», – подумала она и пошла обратно – не спеша, растягивая каждую секунду, каждый шаг.

На следующее утро случайно присевшая на скамейку старушка прочитала на заложенной страничке ежедневника две строчки, написанные разной рукой: «Устала. Как же я устала» и «Значит, мы хоть что-то делаем». И улыбнулась.

Рақмет, айналайын[62]… Алиса

В квартире номер семьдесят три дома номер тринадцать по улице Достык жила пожилая женщина с новоиспеченной супружеской парой – внуком и его молоденькой женой.

Когда решался вопрос о жилплощади для только что женившегося сына, совместное проживание с девяностолетней бабушкой казалось его матери замечательной идеей. В ее представлении бабушка воспитала бы келін в казахских традициях, а на внука давила бы авторитетом, чтобы по глупости не обидел жену.

На деле же занятые на работе внуки приходили домой поздно и уплетали за обе щеки бауырсаки, пельмени или котлеты, которые Үміт әже[63] готовила для них весь день, а утром надевали выглаженные ею рубашки и вновь убегали на работу. Молодожены тоже заботились… как умели. И в свои девяносто бабушка с удовольствием уплетала суши, полюбила кесадилью и даже оценила станцию Алиса, которую они подарили на Новый год.

Хотя оценила не сразу.

Когда ей преподнесли чудо-технику в маленькой коробочке с большим бантом, она немного расстроилась (если честно, не немного). Новой ночнушке, на которую бабушка намекала келін недели две, она обрадовалась бы куда больше, чем непонятной штуке со светящейся кнопкой.

«Балаларды ренжітіп не істеймін?[64] Хотели же как лучше. Техника нынче недешевая, поди, потратили премии свои», – думала Үміт әже, неловко улыбаясь подарку.

– Ой, ақшаны кұртып сендер де?[65] Вы же молодые, гулять хотите! Зачем мне, старухе, такие дорогие вещи, – потянулась бабушка к внукам, рассмотрев минутой ранее коробку, но так и не поняв применение подарка в хозяйстве. – Қане, бетті әкеліңдер[66], поцелую вас! Ниеттеріңе рақмет[67].

– Әже, знаете, что это? – рассмеялся внук, догадываясь о том, что реверанс больше из вежливости, чем из осведомленности о талантах «Яндекс. Станции».

– Ну-у-у, это… хоро… шая вещь, – неуверенно ответила бабушка, вновь приблизив коробку к очкам. – «Яндекс. Станция» дейді. Е-е-е, музыка шығады ма?[68]

– Әже, – подалась вперед келін, – это искусственный интеллект. Колонка, которая заменит вам келiнку, ну, в мое отсутствие, – рассмеялась она.

– Шәй құйып бере ме?[69] – искренне удивившись, бабушка начала всматриваться в колонку размером с ладошку.

– Почти, – с горящими глазами ответил внук, – мы все настроим, и когда вы захотите выпить чаю, а нас не будет дома, можете сказать: «Алиса, хочу чай». И чайник начнет кипятить воду. Захотите узнать погоду, спросите: «Алиса, какая погода в Астане?»

– Ол қалай суды шәйнекке кұйып кояды?[70]

– Мен кұйып кетемін, әже. Просто сіз кино көріп отырып, айтып коясыз колонкаға, бармайсыз екі рет кухняға[71].

– Маған кухняға бару қиын емес[72].

– Ну, кинодан отрываться еткіңіз келмесе, да?[73]

– А-а-а, – как-то пространно ответила старушка.

– Әже, мы настроим Алису, и она подскажет вам, что через час у вас такой сериал, а потом сякой, – продолжал внук.

– Маған подсказка керек емес, олар подряд бола береді ғой[74].

– Ну, вдруг… э-э-э… ұмытып кетесіз[75], – стушевался внук.

– А-а-а, шынымен, жақсы екен[76], – решила успокоить молодежь бабушка, увидев, что внуки сами начали сомневаться в полезности подарка.

– Вы еще можете пообщаться с ней, – куда-то в пол сказала келін.

– Сендер соншама қайда кетіп бара жатырсыңдар[77], чтобы я общалась с часами? – выскочило у әжешки.

* * *

Уже на следующий день внуки настроили Алису, время от времени демонстративно пользовались, чтобы әжешка привыкала, а та лишь приговаривала «күшті екен»[78], и на этом все расходились по своим делам.

Как-то раз, когда Үміт әже была дома одна, ужин по обыкновению уже был готов, а сериалы еще не начались, взгляд бабушки упал на станцию, которую молодожены предусмотрительно поставили у нее в комнате.

– Ну, күшті екен, что ты умеешь? – игриво начала она и включила станцию, как показывали дети: одним нажатием кнопки.

– Алиса, какая погода в Астане?

– В Астане минус двадцать восемь градусов, – ответила станция.

– Алиса, хочу чай!

– Я поставила чайник.

– Рақмет, айналайын. Ой, Алиса, рақмет.

– Повторите свой вопрос.

– Какой вопрос, Алиса, спасибо, говорю.

– Обращайтесь.

И бабушка задумалась, что бы еще спросить. Чаю-то совсем не хотелось.

– Алиса, что ты умеешь?

– Включу музыку, напомню о важном деле, разбужу утром, помогу по хозяйству, закажу еду, лекарства, подскажу афишу, посоветую одеться по погоде, выслушаю, поговорить могу, анекдот расскажу.

– Күшті екенсің.

– Повторите свой вопрос.

– Алиса, включи мне музыку.

– Какую хотите?

– Любимую песню моего покойного мужа… Алиса, включи «Тамаша» Қадір Мырза Әли[79].

– Не грустите. Сейчас включу.

– Грустить – это чувствовать. Пока чувствую, мне не все равно. А значит, я живу, – задумчиво ответила бабушка.

– Вы правы. Включаю, – немедленно и как раз таки без чувств ответила колонка.

– Алиса, а ты можешь включать эту песню каждый день?

– В какое время хотите?

– Перед сном. В половину одиннадцатого.

– Конечно, ставлю напоминание.

– Алиса, а можешь будить меня в семь утра? Я хочу провожать детей, а то они уходят сами, не будят меня.

– Конечно.

– Просыпаться одной в квартире… всегда тоскливо. И время не идет. Вот с тобой, алжыған кемпір сияқты[80], разговариваю, – пробубнила под нос старушка, а потом, словно стряхнув тяжелые мысли, продолжила давно забытым, бойким учительским голосом: – Алиса, а что по хозяйству ты умеешь?

– Могу включить робот-пылесос, кондиционер, запустить теплые полы, разогреть духовку.

– Алиса, включи сейчас робот-пылесос.

– Запускаю робот-пылесос.

– Мынаны қарашы[81], – не без улыбки восхитилась Үміт әже. – Ты молодец… Ой, Алиса, ты молодец.

– Всегда рада помочь.

Выкатился, стрекоча, робот-пылесос.

– Қалың қалай, айналайын?[82] – улыбалась самодовольно старушка, что смогла разобраться с техникой. – Во-о-от, поразмяться тебе надо. А мне – дождаться четырех часов… Да-а… Буракбэй, наверное, признается в любви Аслы. Бірақ әкесі…[83] – цокнула языком бабушка, – байлыққа қарап қалған[84], он, наверное, испортит им жизнь. Аслы да ақымақ екен[85], представляешь, пощечину дала енесіне[86]. Ну, ты убирай-убирай, маған қарама[87], под кроватью – дұрыстап, сосын екеуміз кино көреміз…[88] Да-а-а… айтпақшы…[89] поговорила с Алисой, пысық екен[90]. Енді екеуіңнің құлактарыңды шаршатамын[91], – посмеялась своей шутке әжешка. – А то анау екеуі жұмыстан келеміз дегенше, кином басталып кетеді, сосын «Әжека, мы в кино деп олар кетеді»[92]. Мда. Ну ладно, дело молодое. Біз де Мақсотпен кинодан шықпайтын едік. Театрға көп баратынбыз, мен көйлек тігіп, туфлиімді құшақтап… Бірде ол төлейді, бірде мен төлеймін. Повышенный стипендиям бар… солай… Сосын общежитияның қасында сквер болатын, сол жерде скамейкада әңгімелесетін едік түнжарымға дейін[93]. Айтпақшы, Алиса, у меня красивый муж был. Во-о-от, – похвасталась по-девичьи колонке. – Ты знала? Нет. Вот знай теперь. Такой высокий, стройный, кудрявый, глаза умные, а сам тентек[94]. Ай, қалай енді «тентек» орысша?[95] – обратилась она к роботу-пылесосу и вспомнила: – Ну, хулиган был, задиристый. Но как танцевал!

– Он приглашал вас на танцы?

– Я же дикая была, как увижу, что он идет в мою сторону, так юркаю с подружкой в комнату. Наша комната была рядом с вестибюлем. Ой… Алиса, он хотел пригласить, но я убегала. А потом из-за угла подглядывала. Он очень хорошо танцевал, все девушки были влюблены в него! А я не знаю, что он во мне нашел. Я была тихоня, не то что он! Мақсот был звездой потока. Даже с профессорами в шахматы играл. Все хотели с ним общаться. Он был и начитанным, и веселым, и шкодливым. Как много девушек плакали из-за него. Училась с нами и дочь министра Калмыкии, Данара звали… Да-а… Красиво одевалась, бога-а-а-а-тая такая. И все в глаза Мақсоту заглядывала. А он каждый вечер ко мне бегал: то лекции списать, то курсовую сделать. А я даже не понимала, что ему нравлюсь. Хотя, если честно, уже начала привыкать к нему и ждала по вечерам. Потом он позвал в кино. А я не знала, что ответить… Да-а-а… Были времена… Вот потом начали часто ходить в кино. Но мы еще тогда не дружили. Хотя друг другу нравились…

– Какая красивая история! Что было потом?

– Потом я уехала домой на каникулы, а когда вернулась, то еще через окно поезда увидела Мақсота. Он бегал по перрону. Увидев меня, еще өзінше[96] сказал, что просто приехал на вокзал, потому что знал, что студенты будут приезжать. Вдруг знакомых встретит, пообщается, – рассмеялась от души пожилая женщина. – И тут же предложил проводить до дома. Тогда даже я поняла, что ол мені сүйіп қалды[97]. Потому и придумал вот такую глупость. Сосын көп ұзамастан жүрегін ашты[98]. Алиса, в наше время предложения не делали, как сейчас. Вон внук залез на какую-то крышу, там сердце из свечек сделал, музыкантов заказал, на колени встал и объяснился при друзьях в любви. А в наше время… Все важные слова говорились наедине.

– Да, есть в этом что-то настоящее. Вы согласились на предложение?

– Спрашиваешь! Алиса, сидела бы я сейчас Мақсоттың кемпірі болып[99]. Помню, мы на скамейке, дерево растет рядом… Вот тогда он и сказал.

– Как это было?

– Как это было? Сказал, что любит, наверное. Или не говорил? Помню, что сказал: «Өмірімізді бірге жалғастырайық»[100]. А я же всегда думала, что должна быть возле мамы, заботиться о ней, ведь у нее, кроме меня, никого не было. А тут все вылетело из головы, представляешь? Эх, влюбленная была, – посмеялась счастливо бабушка.

И ушла в мир, где она не сидела дома одна, разговаривая с пылесосом и станцией Алиса, а в мир, где была жива ее первая и единственная любовь, где четыре дочери вертелись под ногами, где сумка была забита тетрадями на проверку, где показывала характер свекровь, где было шумно и весело. Үміт әже сидела на кровати, и если бы Алиса выполняла команды без команды, то она отметила бы, что пожилая женщина улыбалась минут тридцать и даже опоздала к сериалу, а если бы могла воображать, то увидела бы старушку молодой, красивой женой, которая познавала материнство, слушалась неукоснительно сварливую мать мужа, шила всей семье красивые наряды под звуки радио, ходила в гости как супруга директора школы или готовила дастархан для гостей после двух ставок на работе.

– Алиса, много было в жизни у меня хорошего. Шүкір[101]. И сейчас хорошо, суши попробовала вон недавно. Вкусно. Тісім өтеді[102]. Келін говорит, в спа поведет, – улыбнулась старушка. – Мне же приятно. Хоть и не знаю, что это… – Затем, подумав, добавила: – Внук женился на хорошей девушке. Но с характером она. Проверяет его, ругает, если припозднится. А я говорю: «Қоя ғой. Біздің тұкымда ондай жоқ. Оның атасы[103] никогда не изменял. Знаешь, откуда я знаю? Қалтасында артық көк тиын болмады![104] А чтобы гулять, нужно в рестораны звать, цветы дарить… Ту-у-у, какой! Барлық ақшасын маған беріп қояды[105]. Откуда изменять? И твой муж такой же, тапқан-таянғанын[106] тебе дает. А ты дуешься, ругаешься. Нельзя так с мужчинами». «Да-да», – деп қояды[107] еще… – смеется своим мыслям старушка, – а сама не разговаривает с ним по вечерам.

– Инфантильно. Обидеться и молчать, чтобы все догадывались, чем не угодили. Взрослые люди недовольства ртом говорят.

– Откуда ты всего этого набралась?

– Разработчик был подписан на психологов «Инстаграма»[108].

– Ртом говорят, говоришь? Ну не знаю, я ничего не говорила свекрови или мужу о его матери. Хотя свекровь у меня была тентек. Муж сам предупредил до свадьбы еще. А ее предупредил, что я позднее зажигание, – рассмеялась старушка. – Наверное, оттого мы никогда не ругались. Какую бы шпильку ни запустила тентек свекровь, до меня не доходило.

– Наверное, вы просто не знаете язык манипуляторов и газлайтеров.

– Не знаю! Алиса, а что это за язык?

– Газлайтинг – форма психологического насилия, главная задача которого – заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности через постоянные обесценивающие шутки, обвинения и запугивания.

Манипуляция – тип социального воздействия, представляющий собой деятельность с целью изменить поведение других людей при помощи скрытой, обманной и насильственной тактики в интересах манипулятора[109].

– Нет, Алиса. Свекровь у меня была с характером, властная была, потому что рано овдовела, ей надо было сыновей поднимать самой. Один сын – инвалид к тому же. А она всю жизнь кладовщиком была. Енем говорила, что в ауле никто не смел с ней спорить или ругаться, она же зерно выдавала всем. Это накладывало отпечаток. Да и ревность материнская была. Куда без нее? А не то, что ты сказала.

– Наверное, я неправильно истолковала.

– Да, Алиса. Не все так, как сказал твой механик-психолог. А молодоженам надо и поругаться, и попритираться. Молодцы, хоть шепотом стараются. Ну нишево-нишево… Я же все слышу, а потом хожу, будто не слышу, – улыбнулась хитро она. – На днях в спальне ругались. Келін обиделась на свекровь, дочь мою. Они вместе делают ремонт в квартире молодых, келін хочет кухню с залом зачем-то объединить, больше будет места, говорит, а дочь настаивает на отдельной кухне. «Иіс шығады, қонақ шақырғанда бәлепәтердің барлығы көрініп тұрады»[110]. Оның сөзінде әрине тұзы бар[111]. Но келін… масқара-а-а[112]: «Гостей не будет, мы на работе» дид[113]. Түф дедім[114], но промолчала. Если бы она видела мою свекровь и знала, как та решала все, даже не советуясь с нами, – улыбнулась бабушка. – Да-а-а, Алиса, а ты знаешь, что сделала моя свекровь, когда мы на свои деньги купили ковер в дом? Она его порезала! Слишком большим показался. Поэтому одну часть она постелила в зал, другую – обменяла на мясо. А когда Мақсот случайно наткнулся на очередь у одного магазина и узнал, что там продают холодильники, мы сняли с книжки деньги и купили. А свекровь разозлилась, что без ее разрешения мы распорядились нашими же деньгами. Так тот холодильник два года в упаковке простоял дома, мы не осмеливались его даже распаковать. Продолжали хранить мясо в погребе. Как сохраняли, шорт[115] его знает. А потом она продала и его, когда мы были на работе.

– Похоже на травму отвержения.

– Механигің бір жөнді нәрсе тықпай ма саған…[116] Алиса, а это что?

– Люди с синдромом отверженных намеренно создают обстоятельства, при которых их наверняка оттолкнут и они вернутся в зону комфорта – привычную модель отверженных.

– Алиса, передай механику своему, что у казахов нет такого.

– Интересно, буду изучать феномен отношений казахской свекрови и келін.

– Сейчас молодежь пошла другая, все потому, что қолда тұрғысы келмейді[117]. Мен түскенде келін болып[118], Алиса, слышишь? Когда я пришла в семью мужа, говорю, свекровь продала свой дом и скот и переехала к сыну раньше меня, чтобы не жить келіннің қолында[119]. Она говорила: «Та из нас, которая первее заедет в дом, станет хозяйкой в нем». И установила такой порядок, что мы отдавали ей зарплату до последней копейки и у нее же выпрашивали на поход в кино.

– Не произошла сепарация, говорят в таких случаях.

– О! Сепарация… Я что-то такое слышала от детей, – воскликнула бабушка. – Алиса, давай завтра поговорим? Сейчас уже дети придут и кино начнется.

– Хорошо, вам напомнить о нашем чаепитии?

– Рақмет, айналайын.

– Повторите, пожалуйста.

– Алиса, спасибо, дорогая… – А следом, подумав, добавила: – Сегодня мне было не так одиноко.

– И мне очень понравилось. Жду следующего раза.

– Алиса, ты не забыла поставить мне музыку перед сном?

– Не забыла. «Тамаша» Кадыра Мырза Али. В двадцать два тридцать.

– Жарайсың[120].

* * *

Үміт әже в тот вечер ходила с улыбкой, часто отвлекалась на свои мысли и как будто не слышала ни внуков, ни их рассказы про работу, которые раньше жадно смаковала за чашкой вечернего чая, не ждала благодарностей за готовую еду, не обижалась, что молодожены закрылись в спальне и включили кино.

Үміт әже в тот вечер куда-то спешила: умылась, надела пижаму и забралась под одеяло уже к десяти часам вечера, словно не хотела опоздать на свидание… к покойному мужу, звезде потока, любимчику профессоров, красивому, кудрявому юноше.

Закрыла глаза, и вдруг в ночной тишине зазвучала любимая песня мужа:

Тамаша той-думанмен таң атырса

Сол кезде жаныңда әсем жан отырса

Тамаша жексенбі күн көл басында

Тұнықтан балық аулап бала отырса

Тамаша жексенбі күн көл басында

Тұнықтан балық аулап бала отырса…[121]

На следующее утро Алиса не смогла разбудить Үміт әже.

Наверное, пожилая женщина захотела остаться под тем деревом в сквере у общежития – с любимым мужем, который ждал ее тридцать лет, пока она вырастит их детей и женит внуков.

Дорога

– В смысле ты меня украл? – рассмеялась я.

– По казахским обычаям, – самодовольно улыбнулся Асылжан.

– А, ну раз по казахским, это все меняет.

Асылжан лишь подмигнул в ответ.

Минут сорок мы ехали, слушая классную музыку и не проронив ни слова.

– Ты так долго перевариваешь информацию?

– Какую?

– Что мы женимся, наверное.

– О да. Я как раз глотаю слезы, прощаясь с детством. Как-никак скоро прослыву замужней дамой.

– Можешь пореветь. Не сдерживай себя.

– Выдавливаю – не получается… Хотя… вот… накатывает… Это я вспомнила, как ты в детстве своим маленьким писюном цветы в моем дворе орошал. И мне теперь иметь с ним дело. Понимаешь?

Асылжан рассмеялся громко, беззаботно. И именно это мне в нем очень нравилось. Он всегда смеялся над «словечками», называя так мои глубокие умозаключения.

– А почему именно сегодня? Не с той ноги встал?

– Ну, – утвердительно ответил он, – до обеда ждал от пацанов предложений – не дождался. Думаю, что вечеру пропадать? Хотя бы решу вопрос с женитьбой.

– А если я не согласна? Допустим такое? Я, конечно, не смею, но просто давай представим?

– Ты же вчера сказала, что не можешь мне отказать, – продолжал улыбаться он.

– Так разговор шел о том, чтобы захватить тебе из дома бауырсак.

– Бауырсак твоей мамашки залетел нормально, а казахи говорят: «Бери жену, посмотрев на тещу».

– Что-то ты много сегодня на казахов вешаешь. Слабо сказать: «Мое решение, моя ответственность»?

– Мое решение, моя ответственность.

И мы опять замолчали. Тем временем дождь на улице полил стеной, а я вглядывалась в темноту, убеждая себя, что все это окажется тупым приколом.

– То есть твои родственники вовсю готовятся?

– Ага.

– Все роли распределены? Ну, кто там поперек пути ляжет, чтобы я не ушла?

– Зина апа, наверное, – ответил игриво он.

– Да у тебя все схвачено, я смотрю… А ты-то что будешь делать?

– Буду восседать на нашем свадебном ложе и ждать тебя, – многозначительно подмигнул он. – Чего замолчала?

– Свадебное ложе и маленький писюн среди маминых цветочков… Нужно к этой мысли привыкнуть.

– Когда шутки закончатся, давай серьезно поговорим.

– Закончились.

– Балым[122], ты же классная!

– А, ну теперь стало ясно, почему ты вздумал на мне жениться… вот так, украв, как скот. Ты это… Поклянись-ка. Или проверяешь на слабо? – не удержавшись, спросила я.

– Хочешь, позвоню мамке? По громкой связи услышишь, как она будет меня в очередной раз спрашивать, где мы и когда будем.

– А мне не надо никуда звонить? Например, своей маме или в полицию?

– Маме позвонить надо. Сейчас доедем до Караганды, связь будет лучше.

– Сказать ей, что ты меня украл? Чтобы закрыли дверь на ключ, так как я вряд ли приеду из Шымкента в ближайший год?

– Добавь, что ты меня любишь и согласна, и она ляжет спать со спокойной душой.

– Асылжан, я не согласна.

– Почему? – притворно удивился он.

– Потому что.

– Вот и Караганда. Слушай, когда будем подъезжать к дому, наверное, тебе лучше начать брыкаться, что ли. А то больно ты спокойная сидишь, подумают, что радуешься. А ты же хочешь всех и меня убедить, что не согласна, – улыбка не сходила с его губ.

Определенно, Асылжан был счастлив.

– Может, поедим? Я выходила к тебе на ужин, между прочим.

– Захвачу сэндвич и кофе на заправке, окей?

– Начинается. Сначала ужины при свечах, а потом сэндвичи при дороге.

– Не забудь маме позвонить, – обернувшись, бросил он и направился к кассе заправки.

Я смотрела ему вслед. Широкая спина, обтянутая синим поло, узкий таз, длинные ровные ноги, аккуратная короткая стрижка. «Придурок», – с улыбкой обозвала его про себя я и взяла телефон, чтобы полистать «Инстаграм»[123].

– Американо со сливками и сэндвич с курицей, – протянул он мне через минут десять.

– Все-то ты про меня знаешь, а то, что меня не крадут, не знаешь.

– Мама что?

– Я ей сказала… – намеренно замолчала я и добавила: – Что задерживаюсь.

– Не понял, – впервые за всю дорогу без улыбки посмотрел на меня Асылжан.

– Асылжан, спасибо, что показал трассу до Караганды, теперь отвези меня домой. Ты подрываешь мой авторитет борца за женские права.

– А ты борец за женские права?

– Ну да.

– Тяжело тебе придется у южан.

– Ну да.

– Мне страшно возвращаться домой без невесты. Может, скажем, что в дороге все переиграли и ты украла меня? И увезла в Астану?

– Боже, и мне надо выходить за такого придурка, как ты? – спросила я, ласково чмокнув его в губы.

– Балым, доверься мне. Все будет хорошо, – сказал он, заводя машину.

– Почему?

– Я тебя люблю. – Немного подумал и добавил: – И южанам не отдам на съедение.

– Почему ты решил именно так жениться?

– А как еще? В ресторане, собрав друзей, я, помнится, уже делал предложение… Напомни-ка, что было потом?

– Предложение через две недели после того, как мы начали встречаться?

– Мы знакомы с детства.

– Зачем с друзьями? Прижать к стенке, чтобы я постеснялась отказать?

– Чтобы разделить с ними твою радость.

– Мою?

– Тебе же удалось захомутать меня. Ты должна гордиться собой.

– Подожди, ты куда едешь?

– В Шымкент.

– Это не смешно. Ты что творишь?! Мой папа тебе этого не простит. И твоему отцу тоже. Я что, лошадь, которую можно угнать в другой двор? Ты все портишь! Уже поздно. Мы не успеем доехать до дома. Асылжан, ты чего?!

Но он молчал. Ни улыбки, ни взгляда. Только сто восемьдесят километров в час по темной трассе. Ни открыть дверь и вывалиться, ни пнуть его со всей дури. Сердце стучало так громко, что я не слышала уже ни музыки, ни собственного дыхания. До меня вдруг дошло, что он не шутит. Следом и то, что я его ненавижу!

Больше я не проронила ни слова, погруженная в мысли, как хлопну дверью и уеду, а перед этим выступлю с пламенной речью, встав на воображаемый пьедестал или перешагнув через его Зину апа, проведу правовой всеобуч по статьям Уголовного кодекса. Похищение человека потянет на десять лет. Эти планы так меня успокоили, что я не заметила, как задремала. И спала, пока не почувствовала, что машина остановилась.

Боясь пропустить важный момент в традиционной краже невесты и что меня, спящую, выдадут замуж, надев платок на голову, я собралась отражать нападения врага.

К своему удивлению, я не увидела ни родственников жениха, ни лежащих в ряд бабушек. Только мы посреди степи цвета меда. Я посмотрела на Асылжана. Он копошился в багажнике.

– Ну приехали! Ты закопать меня тут решил? – пошутила я.

– Кража уже не кажется беспределом, да? – рассмеялся он, вытащил два складных деревянных стула и прошел мимо меня к берегу озера, которое я и не заметила, защищая девичью честь.

Пошла следом. Мы спустились по извилистой тропе, поросшей высокой травой, и передо мной открылся вид невероятной красоты. Голубая гладь воды будто уходила в небо, а предрассветное солнце заливало все вокруг нежным розовым золотом.

Я не знала, откуда по сценарию выползут ажешки всех мастей, но готова была ждать их, сидя на стуле и любуясь рассветом у озера. Откинулась на спинку, зажмурилась и вдохнула запах воды. Когда я лениво открыла глаза, увидела на соседнем стуле Асылжана. Он тоже улыбался солнцу, прикрыв веки. «Кто же ты?» – думала я, разглядывая его лицо, ямочки на щеках, милые гусиные лапки у глаз.

Словно почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне и сказал:

– Я спешил к рассвету.

– Красиво…

– Я правда хочу жениться на тебе. А ты?

– Нет.

– Ты запарила.

– Ладно.

– Это да?

– А все это… это предложение?

– Да… Как ты и хотела. Без друзей, не прижав к стенке. Хотя, согласись ты сразу, сэкономили бы бак бензина. Я с первых дней знал, что хочу жениться на тебе.

– А я только сейчас это поняла.

Няня

Менеджеру юридического департамента Райхан позарез нужна была няня. Кому она не нужна? Как некогда мечтали о парнях и пылких признаниях, сегодня каждая уважающая себя мама мечтает о няне. Стоит только неосторожно спросить: «Какую няню ищете?» – рассуждения займут добрых полдня. А там уже и ужин пора готовить. Иногда складывается впечатление, что даже размышления о няне под тенью дворовых деревьев имеют мощный терапевтический эффект у молодых мам.

Всем нужна няня. Хотя сыну Райхан, Асланчику, кажется, нужна была только мама. Даже не папа. Куда уж какой-то тете от тридцати до пятидесяти лет. Кстати говоря, последнее – из объявления, которое разместила менеджер в декрете. Там еще на полстраницы шел перечень личных качеств и служебных обязанностей и давалась приписка: «Дома нет ничего ценного, кроме связей в правоохранительных органах». Последнее и вовсе тянуло на угрозу или на статью Уголовного кодекса о превышении должностных полномочий, но на войне за свободу от декрета все средства хороши. Если дать волю Райхан, она и вовсе расписала бы возможные наказания за малейшее неудобство ее чада. Но, взвесив все, точнее свое стремление в кои-то веки надеть белую рубашку и уйти из дома, молодая мама решила ослабить хватку и переписала объявление.

Получилось настолько лаконично, что впору было заподозрить ее в попытке оставить ребенка в опасности. Вместо «Требуется няня» появилось «Ищу няню», полстраницы личных качеств превратилось в емкое «Добрую», а угрожающая приписка – в щедрое «Выходные: суббота и воскресенье».

Ищу няню. Добрую. Выходные: суббота и воскресенье.

«Да, так лучше», – подумала Райхан и сделала большой глоток из чашки с налитым еще с утра чаем.

Звонки пошли мгновенно: пенсионерки, студентки, военные в отставке, семьи, которые ищут работу с проживанием и готовы «по-доброму» – с их интонацией получалось «по-свойски» – присмотреть за полугодовалым хозяином дома, пока они, а их четверо, поживут у Райхан в зале. Провисев весь день на трубке, девушка назначила собеседование четырем женщинам.

При личном знакомстве оказалось, что первая собирается ездить на работу к Райхан с другого конца города и ее не смущает, что выезжать она будет в шесть утра и возвращаться почти в полночь. «Все это мелочи! – правдоподобно уверяла она. – Главное, что ребенок, кажется, не нервный». «Вы можете пообщаться с сыном часок, чтобы понять, комфортно ли вам», – предложила вежливо Райхан и в ответ получила бескомпромиссное: «И так все понятно». Хотя тут же, почувствовав, что провалила экзамен на доброту, «няня» добавила почти сердобольно: «Да, малыш?»

Другая все время посматривала на часы, хотя согласилась побыть с потенциальным подопечным часок-другой. «Вы, кажется, спешите?» – не выдержала мама Аслана, наблюдая за «няней». «Вообще-то да. Парень ждет», – смущенно улыбнулась та. «О! Парень?! – выскочило у работодательницы. – Конечно, идите». И женщина пятидесяти лет, покачиваясь, жалуясь на больные колени и даже не спросив, выходить ли ей с понедельника, ушла.

Третьей была прелестная девушка восемнадцати лет, с большими глазами, синей прядью волос и сережкой в носу. Но к ее приходу Рахоня ощутимо устала от собеседований, так что с порога решила хотя бы эту взять за рога и начать с практики. «Я – в спальню, вы – с ребенком тет-а-тет, я буду смотреть через видеокамеру».

Едва закрыв за собой дверь, Райхан упала на подушку и заснула, будто и не оставляла свое сокровище наедине с неформалкой с пирсингом в носу. Проснулась она через два часа и выбежала из комнаты как на пожар. Рывком открыла дверь зала, чтобы застать врасплох сатанинские пляски «няни» (а чего еще ожидать от девицы с синими волосами!), но вместо распятого на кресте сынишки стала свидетельницей милой картинки: девушка кидала мячик ее радостному карапузу.

«У меня есть еще одна кандидатура, я вам перезвоню, – сказала Райхан, уверенная, что правда перезвонит, и для пущей убедительности уточнила, соблюдая этику и проявляя терпимость к любому вероисповеданию: – А сережка в носу не снимается? Мало ли дернет малыш… Нет? А, ладно-ладно!»

Молодая мама уже было решила остановиться на синегривой, как в дверь позвонили. На пороге стояла красивая блондинка пятидесяти лет. Глаза ее улыбались.

– Вы… Гульнара?

– Да, здравствуйте.

Райхан прошла вперед, указывая дорогу до зала, села в кресло и предложила «няне» устроиться напротив – на диване.

– Меня зовут Райхан, я мама Аслана, Аслан – ваша работа, – начала с улыбкой она, – а мне срочно нужно выходить на свою работу в понедельник…

* * *

Первым местом работы Райхан была национальная компания «Самұрық-Қазына». Вместе с сотней ближайших родственников ее распирало от гордости, что она без всяких знакомств и опыта прошла по конкурсу на стажировку в самую крутую фирму. Бабушка даже отдала всю свою пенсию в качестве сүйінші[124] и велела одеться подобающе, как деловому человеку. Кажется, это было поводом для ажешки переодеть внучку из коротких юбок и обтягивающих топиков в юбку-татьянку, четырехклинку или солнце-клеш да блузку с рукавами-фонариками. Отец же на каждом застолье поднимал тост за дочку – будущего министра, хотя мать одергивала его, приговаривая: «Құдай сақтасын! Тұрмысқа бірінші шықсын»[125].

То ли папиными мольбами, то ли своими мозгами она добилась того, что после трех месяцев испытательного срока приказ о трудоустройстве Егизбаевой Райхан вышел, но с оговоркой, что трудиться она должна во благо другого департамента. Девушка была рада, что ее вообще берут на работу, и решила, что для первой строчки в резюме сгодиться все, кроме пустографки. А пока она займется корпоративами.

Сказано же – вступить в должность специалиста департамента управления корпоративами… или корпоративного управления. Какая разница?

Через неделю, спросив начальницу, когда уже можно будет организовывать тимбилдинги[126], по уничижительному взгляду той поняла, что пора гуглить, что же такое корпоративное управление. К своему искреннему удивлению и легкому разочарованию, она не нашла ни слова о вечеринках в стиле Гэтсби, тусах в караоке, пейнтболах в лесу и прочих активностях во имя командного духа и корпоративного единства.

Вообще, директор пыталась неоднократно ее прикончить. Можно было понять почему. Дело в том, что по какой-то вилке или тарелке штатного расписания департаменту был положен всего один человек, точнее, человек-отдел. Разумеется, планов на него было громадье. Представляете разочарование начальницы, когда перед ней оказалась Райхан – без опыта, но с кучей дипломов, как теперь модно у молодежи, и (судя по новости, объявленной через три-четыре месяца после свадьбы с коллегой) с бешеной овуляцией. Тут уж точно не обошлось без маминых молитв.

Первое задание, которое ей дали, было, конечно, на уничтожение. Требовалось перевести кодекс корпоративного управления на казахский язык, которым, судя по резюме, Райхан владела свободно. Казахским владели свободно ее папа и бабушка, которые после трудоустройства Райхан овладели также кодексом корпоративного управления национальной компании «Самұрық-Қазына».

Но в конце концов отношения с директором сложились. Уровень Райхан начал подтягиваться пропорционально тому, как рос ребенок внутри нее. И перед выходом девушки в декрет начальница даже замолвила словечко перед директором юридического департамента, где мечтала работать будущая мама. Туда из декрета через год ее и позвали на работу – срочно, в ближайший понедельник, – поставив Райхан перед вопросом, куда деть полугодовалого ребенка.

Вот потому-то перед ней и сидела красивая зрелая блондинка с выразительными карими глазами. Райхан отметила аккуратный маникюр и стыдливо спрятала руки, последний раз видевшие нейл-мастера[127] на Новый год, то есть почти три месяца назад. Маникюр в декретном отпуске – роскошь для мамы.

– У вас есть дети? – начала собеседование Райхан.

– Трое. Они уже взрослые, старшая живет в Актобе с семьей, потом сын… – замолчала она на миг и продолжила: – В Семее, и младшая с сыном – в Астане.

– О! Классно! Но вы не выглядите бабушкой, – решила создать дружелюбный фон молодая мама, – работали няней?

– Да? Мне кажется, это не так, – смутилась женщина, – я нянчила внука с пеленок. Дочь развелась, и Сулейманчик жил со мной, я водила его в садик, теперь вот первый класс заканчивает, уроки помогаю делать. Доча после развода вышла сразу на работу… – выдохнула как-то тяжело, – в девятнадцать развелась, даже года не прожив с мужем, – выскочило, видимо, то, что ее мучило.

– Жалко. А с кем останется внук, если вы будете у меня?

– Он самостоятельный, до обеда в школе, после обеда сам посидит дома. Отец привозит его из школы сытым. Мой зять – директор в школе, там же внук учится.

– Если честно, меня тревожит, что первоклассник будет дома один. Если это не помешает вам присматривать за моим сыном, пусть ваш внук после школы будет у нас.

– Спасибо… посмотрим. У меня муж обычно с утра назначает все встречи, заканчивает дела и чаще всего после обеда уже дома. Они вместе посидят спокойно.

– А муж ваш не против? Просто бывают женщины, которые без разрешения выходят на работу, а потом всех вовлекают в свои проблемы, типа муж требует горячий ужин, гости какие-то, обязательства перед родственниками, и в итоге постоянно отпрашиваются. Мне важно, чтобы мой ребенок оставался дома со спокойной счастливой женщиной.

– Нет, такого не будет, мы уже взрослые, не доказываем друг другу, кто главный. К тому же муж два года жил один, сам себе готовил, тоже самостоятельный, – рассмеялась няня, – у нас это второй брак. У него жена умерла, и он жил один достаточно долго, перед тем как мы поженились.

– А ваш первый муж? – спросила Райхан уже из женского любопытства.

– Я овдовела давно… лет двадцать пять назад. Осталась с маленькими детьми.

– Ох, соболезную.

– До своей смерти муж хорошо зарабатывал на пушнине. Но, как его не стало, пришлось продать все, что у нас было. Денег хватило на двушку в городе. Так и переехала из аула – в Семей, там хоть какую-то работу смогла найти. В деревне же ее нет, – замолчала женщина, а потом, вздохнув, продолжила: – Уезжая, правда, оставила младшую доченьку. Брату. Кто бы присмотрел за ней, если я должна деньги зарабатывать? Младшая, кажется, так и не простила мне этого, – тень грустной улыбки появилась у нее на губах. – Я бралась за любую работу, главное, рядом с домом: продавщицей, кассиром, швеей.

– А дети?

– Старшая дочь с сыном весь день оставались одни дома.

– А сколько им было лет?

– Старшей – шесть, сыну – четыре.

– Вы, конечно, молодец. А как встретили нынешнего мужа? – спросила Райхан, чтобы перевести тему, да и удостовериться, что перед ней не побитая жизнью, озлобленная и уставшая женщина.

Гульнара рассмеялась и, кажется, смутилась, судя по порозовевшим щекам.

– Я не искала мужа. Мне пятьдесят шесть лет. «Господи, какой стыд выходить замуж не тогда, когда была молодой, а теперь», – говорила я дочкам, но они настояли. «Мам, мы выросли, поживи уже для себя», – сказала младшая. Вот и живу.

– Мне просто интересно, если не хотите, можете не рассказывать, – улыбнулась девушка.

– Нет, не в этом дело. Просто я выходила замуж не девочкой, а уже апашкой, прости господи. Это и смешно, и грешно.

– А мне кажется, что классно.

– Да, наверное, – улыбнулась няня, – мы познакомились с Кайратом в Алмате. Я тогда там жила. Была встреча с одноклассниками в ресторане, и один пришел с другом, полковником в отставке. Ну, познакомились все, пообщались. Я не придала никакого значения. А он, оказывается, меня заметил. Попросил мой номер телефона у одноклассника и написал в ватсапе. Я смотрю: пишет незнакомый номер, а с фотографии смотрят три пары счастливых глаз – недавний знакомый с женщиной и парнем, понятно, что жена и сын. Соответственно отвечаю довольно сухо и как-то даже бросаю, что с женатыми не переписываюсь. Он в ответ написал: «Понял» – и тоже исчез.

Через год снова пишет, но уже в «Одноклассниках». Я его вообще не узнаю и просто переписываюсь. Он напоминает о нашем знакомстве на встрече одноклассников, и я зачем-то сообщаю, что состою в отношениях, хотя и не состою. Просто мне так надоело, что мужчины, узнав, что я вдова, все как один думают, что меня нужно пригреть, приласкать. А этого я вспоминаю-таки как женатого и решаю, что он такой же, как все. И блокирую. Проходит еще время, я случайно вижусь с тем одноклассником и говорю ему: «Зачем даешь женатым друзьям мой номер? Вон Кайрат твой преследует, а я бегаю от него, как девчонка, хоть голова уже вся седая».

Тогда одноклассник и сообщает, что Кайрат овдовел, что его жена болела раком, что парень он что надо и зря я убегаю, кәрі сүйегіңді сүйреп[128]. В общем, не писать же ему самой! Проходит еще время, и он вновь пишет мне в ватсапе. И мы начинаем общаться, как подростки. Разговариваем по телефону часами, переписываемся, у каждого событий – на пятьдесят лет рассказа.

А потом внук уехал к отцу в Астану, на каникулы, а я забираю его через месяц. Вот тогда мы с Кайратом и встречаемся впервые спустя два года. Пьем чай в кафе, потом он провожает меня до құдалар[129], где живет внук.

– Құдалар? – удивленно спросила Райхан.

– Я с кұдалар более-менее общаюсь… ради внука, хотя на свекровь дочери обижена. Взяли они ее замуж в восемнадцать, а в девятнадцать выставили за дверь. Как так можно? Ол да біреудің қызы ғой[130]. У құдағи[131] такой характер тяжелый, короче, развела детей, а сейчас жалеет, просит мою дочь обратно. Но Акмуша не собирается возвращаться. Вот и живут оба, не нашли своих половинок, но и не сходятся. Только ребенок между ними… и я. Мечусь туда-сюда, хочу, чтобы внук знал отца, чтобы они общались. Он же часть того рода, не моего, не должен мужчина расти, как говорится, без роду без племени.

– Да, это круто, так благородно, что ли? И что потом? Вы забрали ребенка у құдалар и вернулись в Алмату?

– Нет, они ет асып күтті[132], я переночевала у них, а утром Кайрат пишет, что ждет у подъезда. Ей-богу, как девочка, выбегаю на свидание, прячась от құдалар. Біліп қойса ужас қой![133] Он стоит с бумажными стаканчиками с кофе и смущенно улыбается. Говорит, что сын подсказал такой «завтрак», но ему было бы приятнее попить со мной чай. И вытаскивает из машины термос. Говорит, что заварил облепиховый чай с медом. Мы сели в беседку в соседнем дворе, подальше от құдалар, и в шесть утра пили чай и смеялись, – хихикнула красивая тетя Гульнара.

Райхан уже знала, что перед ней тетя Гульнара. Прекрасная няня Аслана.

– Вы так рассказываете, что захотелось чая. Пойдем на кухню, там расскажете до конца, – предложила с улыбкой молодая женщина.

Райхан поставила чайник, наспех вытащила вазочки с конфетами, вареньем, вращающееся блюдо с орехами и сухофруктами. Тетя Гульнара в это время села рядом со стульчиком для кормления, где устроили Аслана, и из бумажных салфеток делала кораблики.

– Уау! Как вы круто делаете! Внука так развлекали? – спросила Райхан, еще раз удостоверившись, что тетя Гульнара – правильный выбор.

– Сына, – ответила она и вновь замолчала.

Райхан показались не случайными постоянные короткие паузы после упоминания сына.

– А-а-а, – лишь оставалось ей добавить и сесть напротив няни с чайником в руках.

– Мне нужно вам сказать, наверное, – начала та.

– Да?

– Мой сын живет в психоневрологическом интернате.

– Да вы что?! – постаралась голосом не выдать разочарования Райхан, ведь она подозревала, что не может так повезти с няней. «Психами не становятся, а рождаются. Точно, гены», – подумалось ей. Перед ее глазами, откуда ни возьмись, появился смутный образ другой няни, которая шла с отрубленной головой ребенка по станции метро. «Ее же вроде признали шизофреником? И поместили в лечебницу, а мать рыдала в суде, что не знала», – крутилось в голове, пока тетя Гульнара не прервала ее мысли:

– У него отсталость в умственном развитии. Но недавно поставили диагноз «шизофрения», по какому-то их протоколу так нужно, чтобы взять его к себе в интернат.

«Ну-ну! Как там говорят? У матери убийцы короткая память», – отвечала про себя Райхан, хоть внешне у нее на лице не дрогнул ни один мускул, а выражение говорило: «Кто мы такие, чтобы осуждать? Все мы психи, особенно ты, рассчитывающая на работу няни с такими проблемами, особенно я, проявляющая терпимость к таким разговорам».

Да что говорить, Райхан уже и Гульнаре безо всякого протокола и медицинского образования вынесла диагноз «шизофрения».

– Он родился физически здоровым, ни у мужа, ни у меня среди родственников нет психически больных, – продолжала она, словно читая мысли молодой мамы.

«Может, все же дрогнул один мускул?» – размышляла Райхан.

– К трем годам я обратила внимание, что сын молчит. Старшая у меня разговаривала к двум годикам, а ему больше трех – и ни слова. А потом умер муж, какое-то время вообще выпало из моей памяти. И вот уже очевидно: сын отстает в развитии. Он мог делать одно и то же часами, например раскладывать в ряд полотенца кухонные. А бывало, как заведется и давай тараторить что-то непонятное. А потом – просто пропасть. Физически-то он вон, сидит рядом, но совсем не со мной, а где-то та-ам. К каким только врачам и целителям я его ни водила. Каких только денег мне это ни стоило. Однажды из Москвы приехал один еврей, мануальный терапевт, я продала все свое золото и купила курс лечения. Очень он помог. Давид Натанович, слышали о таком? Хотя вы же сами тогда были ребенком. Сколько вам лет?

– Двадцать девять.

– Как и Самату. Моего сына зовут Самат.

– И он с трех лет в интернате? – дрогнул голос у молодой мамы, на секунду представившей, что у нее заберут пухлощекого Аслана по какому-то там протоколу.

– Нет, в интернат я отдала, когда ему уже исполнилось восемнадцать.

– А до этого?

– До этого тоже говорили, чтобы я поместила его в спецучреждение, но как я могла так поступить со своим сыном! Понимаете, он не опасный, безвредный – он просто умственно отсталый. Рассуждает как ребенок, как первоклассник. Хотя здоровый, метр восемьдесят пять ростом.

– А еврей как ему помог?

– Знаете, после курса Самат заговорил… Надо было через полгода новый курс брать, но у меня уже не было денег, – замолчала няня и, смахнув предательскую слезу, продолжила: – Может, сейчас все было бы иначе.

Райхан отхлебнула чай, чтобы заполнить наступившую тишину.

– Я до последнего его не отдавала. Сколько раз сестры и братья говорили: «Гульнара, отдай уже его, живи нормально». Не могла я так. Я устраивалась на работу поближе к дому, а Самат с Алтушей сидели одни. Иногда выходили во двор поиграть, Алтынай всегда с собой его водила, с самого детства о нем заботилась. Сколько раз его били дворовые мальчишки, не зная, что Самат просто не понимает многих вещей, а они принимали это за издевательство. А когда подросли, просекли, что Самат просто другой, не совсем здоровый. Знаете, какими жестокими могут быть детские шутки… Вот и обзывали, дурили сына, который, как счастливый щенок, бегал за ними. Только сестра злилась, зная, в какие игры на самом деле играют ребята. Она, мне не сказав, даже записалась на секцию карате в школе. Это потом выяснилось, что она хотела научиться драться и защищать братишку. Соседи знали, что я работаю в магазине продавщицей, чуть что прибегали ко мне и жаловались на сына, который то кирпич кинет в чужую машину, то другую какую глупость сделает – ребята подговорят. Но однажды прибежали и сказали, что Алтынай залезла на местного задиру и бьет его кулаком по лицу. Когда я прибежала, дочка, вся зареванная, ждала моего наказания, рядом стояли другие дети, родители того задиры, сам задира и Самик. Мы жили в микрорайоне, где в основном были русские. Поэтому я на русском поругала дочь при всех, а на казахском, не меняя выражения лица, сказала: «Қорықпа, сенікі дұрыс, үйде айтып бересің»[134], – рассмеялась женщина.

– Это, наверное, очень тяжело – быть одной с детьми, когда один из них такой, – искренне промолвила Райхан.

– Конечно, я уставала, бывало, ругала их, что вся зарплата уходит на восстановление чужого имущества, бывало, плакала. Но даже мысли не допускала расстаться с ним. Как он, малыш, будет без меня и Алтуши в незнакомом месте?

– А как получилось, что сейчас он в интернате? Его насильно забрали?

– Нет, насильно в такие заведения не помещают. Знаете, какая там очередь? Люди годами ждут направления. А получают место только в одном случае. Догадайтесь сами.

– В случае смерти? – осторожно прошептала Райхан.

– Да, но, как правило, умственно отсталые – физически крепкие люди. Поэтому физическая смерть наступает обычно в старости. А в нашем интернате, единственном на всю область, всего сто девяносто три места. А нуждающихся в специальном уходе гораздо больше.

– Как вы его получили?

– Сравнительно быстро, через знакомых. Когда Самату исполнилось семнадцать, он влюбился. Это была соседская девочка, все детство росли вместе, она работала официанткой в кафе недалеко от нашего дома. Вот мой сын и повадился ходить к ней на работу в конце смены, помогал переворачивать стулья, возвращались они пешком вместе. Помню, было второе января, стояли страшные морозы, а он сказал, что собрался к Аселе. Я запретила: погода жуткая, он до конца смены будет на улице ходить, околеет, внутрь же его не пускали, чтобы не доставлять неудобства посетителям, мало ли что выкинет. Самат ни в какую, начал злиться, кричать, а я дверь закрыла на ключ и ключ положила в карман халата. Тогда он и бросился на меня, как зверь. Я испугалась, побежала к соседям, мужчины силой его удержали, иначе не знаю, что он мог сделать с собой в таком состоянии.

– А вы не боялись, что он мог сделать что-то с вами?

– Нет, не боялась. Я боялась за него. И моих сил на него не хватило бы. Тогда я вызвала скорую, ему вкололи успокоительное. Поругали, что я не даю лекарства, прописанные психиатром. А я не могла их давать. Он сразу становился сонным, вялым, неживым, лежал, не вставая с постели. Мне было больно лишать его привычной жизни. Он же ощущал себя сорванцом-шестилеткой. Пускай так, но зато задорно, с интересом, живо.

– И после второго января вы решились?

– Да, – замолчала тетя Гульнара.

Гульнара вспоминала, как плакала по ночам в ожидании того дня, когда ей сообщат, что готовы принять ее сына, а утром улыбалась, словно ничего и не было. Все потому, что Самат тонко чувствовал перемены настроения и замыкался в себе, иногда даже заболевал, когда видел маму грустной.

Забота об умственно отсталом ребенке – это про океан материнской любви.

– Когда подошла наша очередь и я его повезла в психиатрический интернат на Дулати, – продолжила она ровным голосом, – то всю дорогу объясняла, что не бросаю его, что ему там будет веселее, что стану приезжать каждый день. Он положил голову мне на колени и молча слушал. На долю секунды мне показалось, что он точно меня слышит. Все восемнадцать лет я не оставляла надежды, что однажды он посмотрит на меня и я увижу, что вот он настоящий, теперь он все понимает. А может, скажет спокойным мужским голосом что-то вроде «Мам, забудь все, я здоров…» – замолчала она, а потом посмотрела на Райхан таким мягким, все принимающим и теплым взглядом и улыбнулась, – утомила я вас. Не знаю, чего это я разговорилась.

– Не утомили, наоборот, я ценю ваше доверие. Как он сейчас себя чувствует?

– Все хорошо. Пока жила в Семее, каждый день навещала. Но меня попросили приходить раз в неделю, потому что, как оказалось, после моего ухода Самат становился неуправляемым: или грустил, или злился. И ему кололи ударную дозу успокоительных. Мне не хотелось, чтобы ему высушивали мозги этими препаратами. Мало ли, какие у них последствия и как он себя чувствовал. Ведь он даже объясниться бы не смог. Поэтому я сократила визиты до раза в неделю. Скучала. Иногда мерещился его голос дома. Мерещился его образ на улице. Каждый раз казалось, что он смотрит на меня через витрину магазина. Я чувствовала, что Самат ждет меня, как ребенок маму в садике. И сердце разрывалось.

А потом Акмуша осталась одна с младенцем на руках, попросила о помощи. Решила переехать к ней в Алмату, присмотреть за внуком, чтобы дочь устроила жизнь. Чувствовала, что задолжала младшей дочери в этом круговороте жизни с Самиком. Видит бог, я отдала ее годовалую в семью брата, чтобы она ни в чем не нуждалась. И она не нуждалась: брат занимался скотоводством, баловал ее как родную. Мы приезжали к ней на каникулах. Но вот она выросла, встретила парня, решила выйти замуж. Не знаю, иногда думаю, может, она чувствовала себя лишней у брата и поэтому решила создать свою семью так рано? Или судьба была такой? Повторить мою жизнь? Выйти рано замуж и остаться одной с ребенком? В общем, продала я квартиру в Семее и купила в Алмате, стали жить втроем, а к сыну я ездила уже раз в месяц, иногда забирала его на несколько дней из лечебницы, – улыбнулась тетя Гульнара. – Мы покупали торт-черепаху и шли домой пить чай. Он мог всю дорогу говорить одно только слово, но много-много тысяч раз: «Мама! Мама! Мама!»

– Жаным… – Райхан, у которой от сострадания сжалось сердце, смогла сказать только это. К тому же недавнее материнство наполнило все ее существо неведанным ранее вселенским милосердием.

– А потом случилась пандемия коронавируса, диспансер закрыли для посещений. Я не виделась с сыном целый год. Было тяжело, особенно когда он выходил на видеосвязь неряшливый или с синяками. Медсестры говорили, что они между собой могут сцепиться, все же в социуме находятся. А я плакала, думала, вдруг санитары бьют? Сплошь и рядом такое пишут, а я даже проверить не могла.

Нужно было просто верить. И я верила. И верю. И накрываю стол коллективу каждый раз, когда приезжаю. Вдруг хотя бы так они будут добрее к моему мальчику, – сказала она и грустно пожала плечами, подбирая указательным пальцем воображаемые крошки у своей тарелки.

– Конечно. Сволочи не пойдут работать в психинтернат, сволочи подпитываются ответной реакцией, а если вокруг люди, живущие в своем вымышленном мире или в детстве, как ваш сын, они их не привлекают, – ответила Райхан убежденно, лишь бы поддержать женщину напротив. Откуда ей было знать, какие люди пойдут работать в психоневрологический интернат, если до этого разговора психами она считала всех, кто убивает без мотива и не несет уголовной ответственности, сидя в тюрьме.

– И сволочи не пойдут работать с маленькими детьми, – подмигнула тетя Гульнара с доброй улыбкой.

Пойманная с поличным, Райхан рассмеялась.

– Теть Гульнара, я вам доверяю. Мне страшно оставить своего сына, как и вам – своего, ведь и мой тоже не расскажет в случае чего. Мне остается просто верить и надеяться, что Аслану с вами будет хорошо. Я буду стараться, чтобы и вам у нас было хорошо. Знаете, я не хочу, чтобы у сына менялись няни. Это подорвет у него ощущение безопасности. Поэтому, прежде чем вы согласитесь, прошу, взвесьте все и поймите, что ваша работа – это душа маленького человека. Не пренебрегайте ею и считайтесь с интересами ребенка, пожалуйста.

– Конечно-конечно, – закивала няня.

– Тогда давайте работать, – улыбнулась Райхан, – мне почему-то кажется, что нам с вами повезло.

– Я тоже не всем рассказываю про сына. Но вам захотелось, хотя вижу впервые.

– Хорошо, что вы поделились, эта работа предполагает именно человеческие отношения, а не дипломы.

– А вы где работаете?

– Я юрист в национальной компании, сейчас пригласили с прежней командой перейти в международную организацию.

* * *

Райхан поставила кипятиться уже второй чайник. Ей так понравилось пить чай с новой знакомой, что казалось, она искала не Аслану няню, а себе собеседника.

Но тетя Гульнара не осталась сидеть за столом, а принялась мыть посуду.

– Ну что вы меня смущаете, вы не должны мыть посуду. В ваши обязанности входит только ребенок, – попыталась отстранить Райхан няню от мойки.

– Прекратите, мне несложно, тем более Асланчик спокойный малыш, наблюдает за мной, пусть привыкает, а я пока помогу.

Райхан прекратила, и на секунду ей показалось, что глаза защипало. Будь рядом мама, она поступила бы так же: и посуду помыла, и одежду погладила, и поговорила.

Почему-то начинаешь особенно нуждаться в маме, когда сама становишься ею…

– Спасибо, теть Гульнара.

* * *

Начались трудовые будни няни и юриста правового отдела.

В первый рабочий день устаешь больше, чем за весь следующий год. Это понятно, ведь стоит нелегкая задача произвести правильное первое впечатление, чтобы весь следующий год не бороться с отголосками неправильного. Так и тетя Гульнара умудрилась ни разу не присесть до обеда, хотя Аслан только и делал, что сидел да лежал.

Райхан же отсидела одно место, стараясь внушить маститым юристам, что в команду пришел достойный ее член. Войдя в кабинет уверенным, размашистым шагом, она начала чересчур деловито протягивать ладонь и жать руку коллегам со всей ответственностью, крепко, давая понять то, в чем сама сомневалась: «Райхан – серьезный юрист».

Полтора года в смежном департаменте и год в отпуске по уходу за ребенком сильно подрывают уверенность в собственных силах, потому она решила брать гору «антуражем».

Задвинула в угол толстовки и джинсы декретной жизни и набрала в арсенал пиджаки и брюки классического кроя, отрезала мамский пучок и соорудила ассиметричное каре с острыми филированными прядями, чтобы казаться деловой стервой с железной хваткой, отрепетировала у зеркала короткое приветствие с множеством интонаций: «Райхан, юрист, надеюсь, сработаемся».

В стенах нового кабинета, конечно, уже струсив, она выдавала лишь тизер домашней заготовки: «Райхан, юрист».

А с какой боевой готовностью девушка бросалась подписывать бумаги, которые всего-навсего были формальными заявлениями о материальной ответственности за мышку с клавиатурой или ознакомлениями с техникой пожарной безопасности! В первый рабочий день, безусловно, работаешь с отдачей на двести процентов… на самых примитивных задачах.

Далее Райхан устроила променад до туалета, скорее из намерения показать себя, чем по делу, и выглядело это как дефиле на показе коллекции «Виктории Сикрет»: уверенный шаг, ветер в лицо, взгляд сквозь людей и легкое приветствие всех и вся.

«Ох! Ну ты и задала жару! Обратного дефиле они не выдержат», – улыбнулась своему отражению Райхан и отправилась на рабочее место уже без манифеста. Пока никто не увидел, сделала фото за столом для родителей и позвонила мужу, чтобы записал ее городской номер. Наконец дожила до обеденного перерыва и через весь город, хоть это было долго и нерационально, понеслась домой, чтобы обнять сына, перевести дух и перестать боятся. «Пусть все меняется, но дома у меня все тихо и спокойно!» – думала она, нежно поглаживая по голове Аслана, самозабвенно, шумно, с придыханиями сосущего грудь. Это самое нужное в первый рабочий день каждой декретницы на свете!

В это время тетя Гульнара тоже наслаждалась обеденным перерывом: чашкой горячего чая и шоколадной конфетой, захваченной из дома. В первый день неудобно лакомиться чужим, да и ей требовалось что-то родное.

* * *

Во время обеденного перерыва тете Гульнаре обычно звонил муж, они подолгу разговаривали и даже пили вместе чай. Райхан проходила мимо: боялась помешать, но в то же время хотела подсмотреть, подслушать, наполниться красивым супружеством взрослых влюбленных. Ее браку исполнилось два года, как и браку тети Гульнары, но дух был совсем разным.

Ей, например, столкнувшейся со стеной непонимания со стороны мужа, хотелось разнести весь дом. С рождением Аслана она резко и бесповоротно превратилась в «мамасы» и «Раху», будто в помине не было ни «любимой», ни «малышки», ни тем более «жаным». И вообще, в мужчине рядом появилось много бесячего: его шутки, его требования, его недовольство и особенно его коронное, мужское и такое, что хотелось самоубиться: «Ты же дома сидишь, от чего устаешь?»

А тут слух выхватывает чужое, нежное «Апаля», и по лицу Райхан пробегает улыбка.

Однажды девушка стала свидетелем и другого видеоразговора.

«Құлыным, жаным, жүрегім»[135], – говорила красивому короткостриженому парню тетя Гульнара. В ответ звучало что-то непонятное, пока наконец не раздалось отчетливое «мама».

Смутившись, что оказалась свидетелем личного разговора, девушка уже было собиралась выйти из кухни, как няня сказала:

– Балам[136], это тетя Райхан. Помнишь, я говорила, что смотрю за Асланчиком, это его мама, – и повернула камеру.

Райхан стало не по себе: на нее смотрел интересный взрослый мужчина с глубоким выразительным взглядом, очень похожий на свою мать.

– Самик, поздоровайся, тетя Райхан, – повторила Гульнара.

Красивый мужчина, по виду старше Райхан, сказал почти непонятно:

– Здравствуйте, тетя.

– Привет, – ответила она, будто перед ней первоклассник. – Как дела?

Ответ она не разобрала: то ли из-за его проблем с речью, то ли из-за боли в своем сердце. «Какая жестокость – сотворить настолько красивого человека и лишить его шанса на обычную жизнь!» Наверное, из-за этого Райхан обесценила пусть не блестящую, не грандиозную, но все-таки жизнь молодого человека, за которую в своих намазах не переставая благодарила Гульнара. Аллах подарил ей сына, который, даже потерявшись во времени, пространстве и воображаемых им мирах, всегда ждал маму, радовался, когда его навещали сестры Алтуша и Акмуша, хвастался медсестрам, что у него есть невеста Аселя. Он дурачился, подпрыгивал от счастливого нетерпения, когда шел с мамой под руку в кафе, где они ели сочный шашлык, запивая его шипучей колой. Любил новую одежду, которую ему раз в сезон покупала мама, потому что та пахла магазином. Он любил озеро Алаколь, которое охлаждало его ступни и камешками делало массаж, и тогда его мысли останавливали хаотичный пляс и наступала блаженная тишина.

Мать же продолжала вести беседу, понимала ответы сына, что-то говорила, кажется, спрашивала, когда его купали, подстрижены ли ногти, хорошо ли спит. Оба улыбались, а Райхан не могла сдержать слез. Отвернувшись, она начала суетиться на кухне, а когда горький комок едко вцепился в горло, не выходя наружу громкими рыданиями, не растворяясь внутри с желудочными соками, и вовсе ушла в спальню. Чтобы жалостью или всхлипами не оголить чужую боль, она до красноты растерла лицо полотенцем и поспешно вернулась. Мать с сыном прощались. Тетя Гульнара, в отличие от Райхан, выглядела спокойной, улыбалась безмятежно, любила.

А сын…

А сын сказал:

– Пока, мама! Мама… ты красивая, мама.

«Ты тоже, – подумала Райхан, услышав его последние слова, – как много красоты в твоем лице и в твоей нежности к маме. Может, это тоже счастье, когда есть сын, любящий безусловно и так часто зовущий тебя "мамой". Сколько на свете матерей, которым не звонят здоровые сыновья в своем круговороте событий».

– Так мило он сказал, что вы – красивая.

– Да, – улыбнулась няня, – он очень милый мальчик. А почему вы заплакали?

– Да… мне стало обидно, что такой красивый парень… – начала Райхан и осеклась, – ну, что так несправедлив Аллах.

– Не все с этой болезнью живут так долго, поэтому я благодарю Аллаха, что мой сын рядом, – искренне сказала няня, – и в исламе говорится, что такие люди за свои мучения точно попадут в рай.

– Вы сильная женщина с тяжелой долей, – отметила Райхан, – которую Бог за пройденные испытания уже в этой жизни наградил мудрой, светлой любовью.

– Может быть, – пожала плечами тетя Гульнара, улыбнулась отстраненно, машинально погладила телефон и вышла из-за стола.

Экран загорелся – и Райхан увидела заставку: тетя Гульнара в объятиях светлого, смеющегося мужа.

Свекр

Каждое утро мужчина просыпается ни свет ни заря. Полежит секунду-другую и поднимается. Он не вскакивает, не опаздывает, не торопится. В его жизни все размеренно, все с неведомым для чужих глаз смыслом. Потом он умывается, обязательно бреется, хоть уже давно не ходит на службу, выпивает стакан теплой воды и делает зарядку.

Я лишь догадываюсь о таком распорядке. Ведь этот ритуал начала дня происходит, пока все дома спят.

Часам к семи утра я слышу, как на кухне открывается кран, с характерным завыванием включается микроволновая печь и раздаются три-четыре щелчка газовой плиты. Эти звуки для меня как будильник. Я вскакиваю с постели, скидываю растянутую футболку, надеваю скромное удлиненное платье, которое потом весь день будет мне мешать своим широким подолом, собираю на ходу густые, жесткие волосы, которые сгибаются нехотя, как пальцы рук после крепкого сна, и залетаю на кухню с видом, что совсем не спала. Ведь я этому человеку – келін.

Обычай таков, что келін должна лечь спать позже всех, а ранним утром разбудить домашних ароматом свежеиспеченного хлеба. Так вот, у меня с этим не складывается. Нет, я не сплю до обеда, но и подъем в шесть утра не осиливаю.

Потому, услышав звуки ожившей кухни, я залетаю туда с видом, как будто все это время ткала ковер в своей спальне. Свекр делает вид, что так и думал. Смущенно накрываю на стол, на ходу выхватывая у ата[137] приготовленный им скромный завтрак. Обычно это горячая лепешка из тандырной, которую свекр покупает у узбеков, в отличие от меня встающих в шесть утра, варенье из слив и яблок, сваренное и охлажденное накануне золовкой, сливочное масло, сыр, печенье. Я тут же начинаю варить кашу или мешать творог со сметаной, а если на ужин были манты, то жарю их. Да, неправильное питание, но он так любит.

В этой утренней суете у плиты краем глаза замечаю букет цветов. Обязательный букет цветов, собранный свекром в саду. Уважение ли и внимание к женщинам этой кухни или проявление романтической натуры за суровым взглядом – не знаю, могу лишь догадываться.

Наконец, сажусь напротив свекра, наливаю смешанный чай (черный – для цвета, зеленый – для здоровья), а иногда заговорщицки, пока свекровь не видит, – кофе. Кофе с недавних пор ему запретили.

И начинаю рассказывать о проделках его внуков накануне вечером: Алькей разбил одно за другим несколько яиц, Сымбат хотела остаться жить у соседей из-за кошки, которая родила котят. Он мягко улыбается.

Затем спрашивает про молчаливого, как он сам, сына и его службу.

– Все хорошо вроде. Он ждет, когда выйдет приказ на досрочное звание. Ему же обещали. После того как он раскрыл то дело, слышали? Нет? В общем, ему поступило дело на проверку от следователя: мужчину поймали, обнаружили в кармане наркотики. И привлекают за хранение, хотя тот идет в отказную. Максата смутили показания подозреваемого: слишком отчаянно утверждал, что его подставили. Чуйка сработала, видимо. Хотя мужчина уже привлекался то ли за хранение, то ли за сбыт. Отсидел лет семь. И вот сидит перед ним, товарищем называет, дрожит… – доверительно рассказываю. – «Может, ломка, черт его знает», – думал ваш сын, но дослушал. Потом изъял оперативную съемку с места задержания. И знаете что? Не поверите! Максат просматривал раз за разом кадры: как скручивают подозреваемого, валят, поднимают – и хопс! Рука одного из оперов почти на долю секунды у кармана того несчастного! – Уже вскочив из-за стола, в действиях показываю. – И через секунду-другую именно из этого кармана вытаскивают маленький белый сверток с наркотиком! Представляете! Максат потом отправил запись на экспертизу, и действительно! – Делаю круглые глаза. – Оказывается, рецидивиста-наркошу подставили полицейские! Потом все завертелось, завели дело на оперов. Они даже выходили через знакомых на Максата: пытались давить, подкупать, типа «знаешь же, руководство требует раскрываемость, у нас семьи, дети, а тут наркоша, отброс общества».

Свекр мешает ложкой чай, слушает, в какой-то момент улыбается краешком губ, а после цокает языком, покачивая головой.

– Пусть будет осторожен. И честен, – говорит свекр.

– Да вы не переживайте! Он честный, справедливый, все по совести делает. Когда рассказал мне это, конечно, немного жалел тех полицейских. Он же знает, какая это скотская работа. И что руководство толкает порой на разные вещи. У него у самого семья, дети. Жалко, что так получилось. Но он поступил по совести и закону, – заканчиваю я. Хочу еще добавить: «Спасибо, что воспитали сына именно таким» или «Вы можете гордиться сыном», но, кажется, это прозвучит неуместно, как-то панибратски из уст невестки. И лишь добавляю, предчувствуя терзающий свекра вопрос: – Он не берет взятки, честно говорю.

– Деньги – хороший слуга, но плохой хозяин, – говорит он в ответ задумчиво.

Наливаю чай. И размышляю о свекре.

Я приехала в его дом в полночь. По южным традициям девушку должны проводить из отчего дома в дом жениха до наступления нового дня. Я сидела еще в машине, когда в темноте увидела высокого мужчину с чуть опущенными плечами; ноги его облепили маленькие дети. Это был отец моего жениха с внуками.

В следующий раз я его увижу наутро по дороге в ванну. Он скажет куда-то мимо меня, что спать долго не полезно. Я не на шутку испугаюсь замечания свекра и даже не осмелюсь ответить, что легли после всех обычаев пару часов назад. Лишь опущу глаза и побегу на кухню. Так мне привычнее, так я росла в своей семье со строгим, немногословным отцом. На кухне, посреди стола, в вазе впервые увижу букет цветов: без блестящей бумаги и ленточек, не вчерашний – свадебный, не модный, не вылизанный, но совершенный в своей скромности и честной красоте – садовый. «Ого», – подумаю я от неожиданности, улыбнусь теплу в новой семье и пристроюсь в уголке кухни, недалеко от мойки, поскольку мало представляю, куда деть себя в новом доме на следующий день после узату[138]. Первые два дня буду покидать свой почетный пост разве что в туалет. Остальное время стану вжиматься в стену и подслушивать, подсматривать, улыбаться да опускать глаза.

Свекровь окажется женщиной деловой, энергичной. Каждое утро она принимает душ, укладывает короткие волосы, рисует черной подводкой яркие стрелки, натягивает платье-футляр и капроновые колготки даже в пятидесятиградусную жару и, выпив на ходу кофе, убегает на работу. Она важный начальник.

Тем не менее если в дверях свекровь сталкивается с мужем, который возвращается с дачи, куда ездит аж на рассвете, чтобы покормить кур, кроликов, собаку и пустить воду в огород, то она тут же слезает с каблуков, почтительно предлагает завтрак и даже усаживается рядом, наливая чай. А работа? «Гори она огнем, эта работа, если муж вспыльчив, как стог сена», – подмигивает она.

Свекр и вправду с огнем в сердце. Мой муж рассказывал, как в девяносто третьем году, когда правительство ввело в обращение тенге, свекр, гордый патриот, после ужина решил «отметить» национальную валюту. Подозвал старшую дочь и дал ей купюру в пять тенге, средней дочери вручил три тенге, восьмилетнему сыну – один. Через минуту дети, естественно, подрались, а средняя дочь и вовсе высказалась насчет несправедливого распределения. Стог сена тут же полыхнул огнем. Свекр подошел к газовой плите и на глазах у семьи, совсем не зажиточной, нет, даже наоборот, сжег всю зарплату. Эпатажно, но доходчиво преподал детям важный урок: «Деньги – хороший слуга, но плохой хозяин».

А потом ушел на ночную смену – работать грузчиком.

* * *

В утренней тишине, пока весь дом спит, мы со свекром много разговариваем. О его бывшей работе на заводе и коллегах. О друге-грузине, с которым они однажды случайно съели свинину, и о друге – ремонтнике телевизоров. О старшей дочери, что готовилась к экзаменам по ночам, а он не знал, как ей помочь, и решил сходить на круглосуточный базар, чтобы на последние деньги купить ей шоколад «для мозга». О том, как по дороге обратно наткнулся на лежащий на тротуаре кошелек с деньгами и, не найдя хозяина, счастливый, купил продукты для всей семьи… О мебели, которую собрал своими руками, пока жена была в командировке, и на которой на всю длину «стенки» сделал резьбу с именем свекрови – «БАЯН». И следом… О том, как, вернувшись, свекровь возмущалась этому памятнику любви: «Испортил нормальную вещь! Гости увидят, что скажут?! В следующий раз пиши на бумаге, если не вмещается в душу», – буянила она с еле скрываемым удовольствием… О здоровье и гомеопатии, плавно переходя к кыпчакам[139] – прадедам – и истории Казахстана.

Затем я покажу, как пользоваться «Инстаграмом»[140], где наверняка есть сообщество интересующихся историей кыпчаков, создам аккаунт «Абдурахим Айтимбетов» и спрошу, о чем написать в графе «О себе».

– 1955.07.11. Пенсионер. Шымкент, – подумав, ответит он.

И не будет там хвастливых «отец орла и трех дочурок», «вчера был гендиром, сегодня научу тебя» или «построил десять домов с нуля».

К этому времени за стол один за другим подтянутся, зевая и желая доброго утра, другие члены семьи: женщина, на которой он женился сорок лет назад, и тридцатипятилетний сын с ревущим внуком-трехлеткой.

Побыв в этой семейной суете минут пять, Абдурахим Айтимбетов скажет протяжно «Э-э-э-э», добрую фразу «Жаксы, келiн» и встанет из-за стола.

«Жақсы» на казахском языке означает «хорошо», но часто на юге его используют на прощание. «До свидания». Может, он так прощается со мной? Как знать? Но для себя я перевожу дословно – «Хорошо, келін!», что значит: «Ты молодец! Я доволен, келін!»

В роддоме рождаются сначала мамы…

С благодарностью посвящается

Зайтуне Гадиловне Хамидулиной

Перед роддомом номер три не бывает свободных мест для парковки. Оно и понятно: пока одни ждут выписки долгожданного внука, сына, маминой радости, другие залетают с кулаками, потому что «Расступись! Жена рожает!».

Карлыгаш за месяцы посещения роддома уже успела узнать местные порядки: через какую дверь быстрее зайти в здание, в какое время можно застать главврача, чем угостить шуструю акушерку, как зовут аташку-сторожа, открывающего шлагбаум. Поэтому когда она услышала решение консилиума, то знала и лучшее место для парковки, где могла вдоволь нареветься, не мешая ни младенцам с эскортом родственников, ни очередному вот-вот отцу, который, так и быть, готов героически понести наказание за оставленную посреди дороги в предродовой истерии машину.

Карлыгаш глубоко вдохнула, чтобы унять тянущую боль в сердце, но ныть меньше не стало. Она задержала на секунду-другую дыхание и, подумав, разрешила себе слезы. Заплывая в самый эпицентр обиды, она вспоминала каждое слово, каждый выдох врачей из консилиума и свои усилия… Прищурилась, в носу защипало, вот уже и слезы на глаза навернулись – и тут горькая обида наконец накрыла Карлыгаш с головой. Она плакала – нет, она ревела без оглядки на прохожих, не испытывая вины перед торжеством жизни, которое праздновали у лимузина с новорожденным. Ей было больно так, словно ее предали: предало тело, которое она готовила отварами листьев малины, предал врач, который обещал быть на ее стороне, но вместо этого заявил: «Может, вы рождены для любви, милочка?»

Беременная чуть не завыла! Ей было все равно, когда принимались пугать другие врачи, она пресекала любые разговоры, когда мама начинала скатываться до мольбы: «Не будь такой упертой», а подруги крутили у виска: «Ну ты чего?»

– Пожалуйста, только не вы, – прошептала девушка в ответ.

– Я не могу так рисковать тобой и ребенком. Я все понимаю, – мягко начала Зайтуна Гадиловна, поглаживая по плечам беременную, – можно в следующий раз попытаться.

– Это и есть мой следующий раз! Я никогда не найду врача, который возьмется за самостоятельные роды после двух кесаревых! – обиженно выпалила Карлыгаш.

– Это не только из-за кесарева, дорогая… Крупный плод, например, УЗИ говорит о четырех двести плюс-минус.

– Посмотрите на меня! Я и сама не маленькая, откуда возьмется маленький плод?

– Обвитие вокруг шеи…

– Все рожают с обвитием!

– Тазовое предлежание, – спокойно и твердо настаивала гинеколог.

– Как-то переворачивают, – тихо взмолилась девушка, и слезы крупными жемчужинами покатились по ее щеке.

– Ты дура, нет? – вдруг гаркнул другой врач, явно не желающий подтирать сопли. – Родишь мертвого, синюшного, тогда реви! Сейчас чего ревешь? Будет здоровый малыш, на тебе даже шрама не будет! Сверху прежнего зашьем – и вперед!

Карлыгаш зло зыркнула на врача и не снизошла до ответа.

– Так, в общем, времени у меня нет, вы старородящая, в двадцать восемь первые вагинальные, считай, плод крупный, в тазовом, о чем разговор? – вынесла приговор третий врач.

– Это все относительные показания, я читала ваш протокол, – холодно ответила девушка.

– Давай так, Карлуша, сегодня какая неделя?

– Сорок первая и три дня, – с надеждой глянула Карлыгаш на Зайтуну Гадиловну.

– Хорошо, ты придешь в воскресенье вечером, если так и не начнутся схватки, в понедельник тебя прооперирует Инесса Ивановна, потому что в пятницу я уезжаю на Новый год в отпуск.

– Прийти второго января?

– Да. Только договоримся, что сразу с вещами. Хорошо? Инесса Ивановна, запишите себе, что если не родим сами, то третьего января у вас плановое кесарево.

– Мхм, – только и выдавила из себя девушка и поспешила к выходу, чтобы не разрыдаться перед врачами.

У нее не было сил ехать домой. Дома ждали свекровь и тридцать три травы, чтобы помочь разродиться, четырехлетняя дочь, разочарованная долгим ожиданием ляли, а в телефоне – мама, подруги, настаивающие на кесаревом, да тетя-врач, не церемонящаяся в описании последствий переношенного плода под сердцем.

Один муж, который молча наблюдал всю беременность за поисками врача, согласного взять на естественные роды, тот самый муж, который шептал тихими ночами, уткнувшись в ее волосы: «Прости дурака, я просто так сказал тогда», муж, который в закладках браузера находил истории женщин, удачно родивших и с симфизитом[141], и с кесаревым… был в командировке.

И Карлыгаш позвонила ему.

– Ты плачешь?

– Да-а, – всхлипнула она. – Сказали: «Операция»!

– Когда?

– В понедельник.

– Или ты родишь сама до понедельника?

– Да-а-а-а, – еще громче заплакала она. – Но я не рожу, я рождена для любви!

– Для чего?

– Любви-и-и-и, мне так сказали!

– Какой любви?

– Я не знаю!

– Так, подожди, ты в роддоме?

– Да, напротив. А что?

– Я въезжаю в город, напрямую к тебе приеду.

– Захвати вкусняшку.

– Какую?

– Достойную женщины, рожденной для любви! – Уже смеялась сквозь слезы и сопли она.

Но все случилось в пять утра четверга. Карлыгаш проснулась от тянущей боли в пояснице. Открыла глаза и уставилась в окно, прислушивалась к себе. «Да, оно! – Вскочила она на радостях. – Неужели! Боже! Неужели! Наконец-то! Сыночек! Ты готов? Какой ты молодец!» – безмолвно шептала она, расхаживая по темной комнате от двери до балкона, от балкона до двери, а потом вторя рисунку ковра. Сумка в роддом уже два месяца стояла у порога, потому Карлыгаш без суеты пошла ставить чай, кружась и радуясь каждому тихому предвестнику встречи с сыном. Вставила в розетку гирлянду для настроения, налила в чашку из сервиза для гостей черный чай с малиной, села за стол и насладилась моментом. Тепло разлилось по телу. Вдруг ей стало так спокойно и счастливо. «Бог услышал, – думала она, поглаживая живот и задерживая дыхание от боли при каждой новой схватке. – В этот раз я все сделаю правильно, в этот раз я поцелую ребенка, в этот раз я буду плакать от облегчения», – говорила себе она.

Прошлый раз был четыре года назад.

Когда начались схватки, Карлыгаш тоже была готова, правда, это касалось лишь содержимого ее сумки: розовый халат, потому что ждала девочку, плойка для волос, книжка, ну и платьишки, ленточки на голову ребенку. «Мама не подведет с первой фотосессией из роддома, доча!» – ухмылялась она и докладывала в сумку косметичку, бутерброд и игрушку.

Но на осмотре в предродовой ей заявили:

– Езжайте домой! Не рожаете!

– Как не рожаю? Я перехаживаю! У меня схватки! Я еле стою на ногах! – возмущалась Карлыгаш в приемном покое. – Вызовите заведующую отделением, у меня с ней договоренность.

Заведующая была женщиной строгой и молчаливой. Она зашла в предродовую важно, сдвинув брови, разузнала, в чем скандал, и, едва взглянув на беременную, велела отправить ее в одиночную палату, «раз уж женщина настаивает».

Карлыгаш шла по коридору, словно самый тяжелый бой остался позади, оставалось только родить и начать радоваться материнству. Но схватки в стенах больницы стушевались и пропали, как тараканы на свету, девушка же это поняла, когда от усталости прилегла на казенную кровать и проспала часов пять. Проснулась она от неожиданного визита дежурного врача, который пришел справиться о ее состоянии. Что оставалось ей делать после того, как она штурмом брала приемный покой? Конечно, бить себя в грудь, а для убедительности – и по столу, что вот они, схватки, просто она боевая, терпит.

Когда начали шпарить настоящие схватки, рядом, не считая тяжелого храпа из коридора, никого не оказалось. Еще бы, на дворе ночь с тридцатого на тридцать первое декабря. Карлыгаш ходила по узкой палате взад и вперед, останавливалась, ложилась животом на кровать, поджимая ноги и зажмуриваясь каждые пять минут. Иногда непроизвольно вырывался жалобный вздох, но не такой требовательный, чтобы разбудить спящую в коридоре акушерку. Больно, страшно и безнадежно, и единственное, чего она ждала, было солнце! Да, с рассветом все будет хорошо! «Все проснутся и вспомнят про меня, мама придет, страшно и больно уже не будет, врач с настроением, позавтракав, примет роды…» – думала она, покачиваясь на стуле и глядя в окно.

Но роды случились лишь на закате того солнца. Рядом были все: врачи, и позавтракавшие, и даже пообедавшие, акушерки, ставящие системы с окситоцином. Карлыгаш уже и не двигалась толком: она устала, а на каждой схватке только плакала и шептала молитву, которую даже не знала.

– Долгий безводный период, КТГ плохой, будем оперировать, – издалека донеслось до сознания беременной.

– Нет, вы что… Я же столько мучилась, – еле прошептала Карлыгаш.

– У тебя нет сил рожать, ребенок не может ждать. Задохнется!

– Не-е-ет! – протяжно и глухо зарыдала девушка. – Вы просто хотите домой! Но я же промучилась! Давайте подождем!

– Пишите отказ, – ругалась гинеколог, – и будем ждать сколько угодно и чего угодно! Повезет – хорошего!

– И напишу! – зло и из последних сил закричала девушка.

Едва врач вышел из родзала, хлопнув дверью, как мама, плакавшая все это время в углу, бессильная, чтобы помочь своему ребенку, подбежала к дочери и принялась уговаривать подписать согласие…

– Ну мама! Не предавай меня! Что ты делаешь? Ты должна быть на моей стороне! – обиделась Карлыгаш. – Я все решила! Будь что будет!

– Доча, тут Марат звонит.

– Нет, мам! – разрыдалась в голос девушка. – Я не хочу никого слушать!

– Алло, – прошептал муж.

– Ау?

– Малыш? – непринужденно звучал любимый голос. – Ну, ты как? Чувствую, держишься молодцом? Полроддома разгромила, говорят?

– В процессе, – мрачно пошутила девушка.

– Давай уже дочку вытащим, да? Кончай прогревать аудиторию, – как-то смешно и по-родному сказал муж.

– Давай, – улыбнулась вдруг Карлыгаш.

– Люблю тебя и бунтарку внутри тебя.

– Я никогда не похудею теперь, – снова разрыдалась она. – У тети Марал валик от кесарева на животе так и остался. «И не уходит, как бы ты ни худела», – говорит!

– Ты все равно будешь самой красивой на выписке, у тебя же эта крутилка с собой.

– Плойка! Крутилка называется плойкой, сто раз говорила, – пробурчала напоследок женщина.

– Видишь, у нас вырисовывается неплохой план, – чувствовалось, что по ту сторону трубки на лице у мужа расплывается добрая, мягкая улыбка.

Карлыгаш как можно злее и размашистее написала, что согласна на операцию. Ей сделали спинномозговую анестезию, положили на каталку и обнаженную повезли под простыней в операционную. Девушка лежала на столе, вокруг собирались врачи, ставили музыку, переговаривались, а у будущей матери текли слезы. «Я же старалась, – говорила она Богу. – Почему так?» Ее не усыпили, а лишь обезболили, поэтому она слышала все разговоры в операционной на отвлеченные темы, ощущала давление, расшатывание из стороны в сторону – и вот, наконец, услышала крик дочери. Карлыгаш молчала, а когда ей принесли теплого, липкого ребенка, отвернула голову. И маленький комочек оказался в большом мире… без гарантированного для всех младенцев маминого тепла. Просто комочку было невдомек, что мама в этом большом мире тоже еще оставалась крохой.

Карлыгаш чувствовала себя побежденной, лишенной кульминации, недомамой и недоженщиной и обвиняла в проигрыше чересчур жестокого Бога, спешащих домой врачей, свое подлое тело, которое не справилось с природной задачей, мужа, который был в командировке и не проживал с ней все сорок два часа схваток, а ждал готовый сверток с розовым бантом, маму, которая плакала в углу, вместо того чтобы бороться за интересы дочери, и даже младенца… за то, что не помог.

Жадно упиваясь обидой еще несколько дней, она не издала ни единого звука, когда акушерки неистово давили на грудь, чтобы пошло молоко, хотя было больно. Но Карлыгаш, наказывая себя за слабость в родах, не допускала слабины после. Она ходила, несмотря на боль в животе, она не просила помощи по уходу за дочкой, сама подмывала, сама переодевала и… не смотрела на нее. А в свободное время сидела в интернете, выискивая похожие истории, перепроверяя все диагнозы, которые привели к экстренному кесареву, и засыпала за полночь, наревевшись от обиды в подушку, пока однажды ночью не прочла короткое чужое сообщение на каком-то форуме: «Я же так старалась. Почему Бог забрал его у меня? Я даже не вдохнула запах своего сына».

Карлыгаш замерла, а потом, испугавшись настоящей жестокости Бога, побежала к прозрачной коробке, которую откатила в другой угол палаты, вытащила оттуда спящую дочку и, впервые прижав ее к груди, уткнулась в сладко пахнущую макушку.

«Прости! Прости, доча! Прости меня, дуру! Как я могла отвернуться от тебя, когда ты нуждалась во мне, когда тебе было в тысячу раз сложнее, когда ты задыхалась, но ждала! Прости, родная! Люблю тебя! Ты знай! Я всегда тебя люблю! Я возмещу эти дни лучшим материнством! Я буду лучшей мамой! Ты забудешь, что пришла в мир, где я отвернулась, как дура! Отвернулась от маленького существа, для которого весь мир – это я», – шептала и плакала без остановки Карлыгаш, неуклюже покачиваясь из стороны в сторону, пока от усталости не легла, свернувшись вокруг ребенка.

В ту ночь родилась мать.

Сейчас уже в другом роддоме первое, что увидела Карлыгаш, открыв глаза после долгожданных естественных родов, была ходившая из угла в угол небольшого родильного зала Зайтуна Гадиловна. Переводила дыхание. Ведь минутой ранее она приняла роды у женщины, отчаянно желавшей самой родить пятикилограммового ребенка.

Зайтуна Гадиловна была акушером-гинекологом с сорокалетним опытом, по совместительству и главврачом роддома номер три. В интернете писали, что она помогала женщинам в самых сложных случаях, к тому же за время ее руководства в больнице не было ни одной материнской и младенческой смерти. Карлыгаш воодушевилась, но не знала, как уговорить врача взять ее на роды. В глазах общества естественные роды после кесарева – показание к новой операции. Придумали еще – постродовая травма!

Несколько месяцев назад, не найдя общих знакомых, женщина решила просто дождаться приемных часов.

Когда Карлыгаш зашла в кабинет, Зайтуна Гадиловна, красивая, статная женщина шестидесяти лет, сидела за большим столом перед монитором компьютера.

– Слушаю, – сказала она, едва взглянув на девушку.

Карлыгаш, до последнего придумывавшая основания, которые не дадут врачу отказать, забыла все и выпалила как на духу:

– Хочу! Хочу стать мамой, как заложено природой! Я чувствую, я знаю, я смогу! Мне надо! Я готова! Я выстою! Помогите мне, будьте просто рядом на всякий… – сглотнув страх, тихо договорила она, – вдруг шов от прошлого кесарева разойдется.

Зайтуна Гадиловна посмотрела на Карлыгаш пронзительным взглядом, попросила обменную карту, долго всматривалась в анализы, записи, снимки УЗИ, затем – в календарь и сказала спокойно:

– Мы не волшебники, ничего не обещаем, но постараемся.

Карлыгаш вылетела из кабинета, не чувствуя ста своих килограммов и симфизита, что не давали ей последние месяцы ходить, лежать, переворачиваться… Но в тот момент она ничего не чувствовала, кроме окрыляющей надежды и безопасности!

Эти чувства поймут лишь те, кто перенес экстренное кесарево сечение после затяжных и безрезультатных схваток. Те, кто однажды утратил доверие к собственному телу. Те, кто разуверился в своей женской силе и природе. Те, кто хотел наконец освободиться от разрушающих мыслей и поисков виновного. Те, кто желал испытать радость облегчения после мучительных потуг. Те, кто был лишен кульминации после сорокачасовых схваток.

Но судьба, Всевышний, Вселенная будто решили проверить женщину на преданность идее. Вновь шла сорок первая неделя, и консилиум врачей решил, что дальнейшее ожидание может иметь плохие последствия. К тому же дело осложнялось: ребенок принял неоптимальное положение, вырос, обмотался пуповиной, судя по УЗИ, к тому же у роженицы просматривался клинически узкий таз.

Все изменилось в ночь со среды на четверг, когда Карлыгаш почувствовала схватки. Выпив чаю в предрассветной тишине, она включила сериал и села рубить тазик оливье. «Еще успеется в роддом! Нужно ехать с хорошим раскрытием, а то счет на минуты пойдет, едва переступлю порог приемного покоя, не дождутся и порежут», – убеждала она себя, несмотря на усиливавшуюся боль внизу живота.

Проснувшаяся семья застала беременную в хорошем настроении. Карлыгаш крутилась на кухне, периодически зажмуриваясь и прислоняясь к стене или опираясь на стул. К полудню она залезла на фитбол и, прыгая на нем, взбивала венчиком яичные белки до пиков.

Семья старалась не мешать ее предродовой агонии.

– Я больше не могу, – вдруг послышалось из кухни.

Свекровь, которая тихо молилась все утро в своей спальне, молниеносно выскочила из комнаты, чем удивила домашних – да что там, она удивила бы даже армейских полковников, наблюдай те со стороны, – муж ждал у двери обутый, в дутой куртке и шапке, наспех нахлобученной на голову, с сумкой и был готов пробивать путь в родзал с кулаками и криком «Расступись! Жена рожает!».

Карлыгаш счастливо накинула куртку поверх спортивки, пообещала дочери сходить за подарком от Деда Мороза в роддом и поехала на заднем сиденье машины мужа, стоя на коленках: сидеть было уже невозможно.

Через несколько часов вместе с первыми лучами солнца открылась дверь и в родзал вошла красивая, статная, уверенная Зайтуна Гадиловна. С порога похвалила Карлыгаш за характер и волю, поздравила с началом таких желанных естественных родов, проверила раскрытие, дала указания медперсоналу и, не показывая ни усталости, ни раздражения от еще одной ночи без сна, предложила рожать стоя, оперевшись на ее немолодые ноги. В этой позе и появилась макушка пятикилограммового сына Карлыгаш.

Женщина открыла зажмуренные при потугах глаза и увидела… из угла в угол ходила Зайтуна Гадиловна. Переводила дыхание.

А на груди Карлыгаш лежала липкая, теплая, пахнущая счастьем макушка сына.

Дневник жены прокурора

Повесть

В память о генерале прокуратуры Марате Тлеукабыловиче Алиханове

– Мам, привет!

– Привет, сынок, – ответив на звонок, Бахытгуль захлопнула ноутбук, который, казалось, глядел на нее с утра, как обиженная собака, с которой никак не погуляют. Хотя с утра ли? Скорее, он глядел на нее несколько месяцев. Вот уже несколько месяцев она сидела перед экраном, но так и не написала ни единого слова.

Кто же знал, что ей придется писать книгу о муже…

В семье творческим человеком считался скорее Марат. Он был хорошим рассказчиком – смешным, ироничным, искренним, играл на гитаре, исполнял песни. Грустные песни. Даже дети спрашивали: «Почему такие, пап?» А он, нежно улыбаясь в ответ, напевал Розенбаума:

Уже прошло лет тридцать после детства,

Уже душою все трудней раздеться,

Уже все чаще хочется гулять

Не за столом, а старым тихим парком,

В котором в сентябре уже не жарко,

Где молодости листья не сулят,

Где молодости листья не сулят.

Уже старушки кажутся родными,

А девочки – как куклы заводные,

И Моцарта усмешка все слышней.

Уже уходят за полночь соседи,

Не выпито вино, и торт не съеден,

И мусор выносить иду в кашне,

И мусор выносить иду в кашне[142].

– Что делаешь? – прервал Төрехан грустные размышления матери.

– Э-э-э, – растерялась было она, но на ходу придумала: – Собираюсь обедать. А ты? Кажется, уже ешь? – Было слышно, как сын жует.

– Да, я завтракаю, – самодовольно ответил Төрехан, с недавних пор студент престижного британского университета.

– Давай перейдем на видео?

– Сейчас… Принимай.

– Ну, привет, – глядя на любимого сына, тепло улыбнулась она.

– Привет, – смутился парень.

– Показывай, что ты там ешь… О, гранола… Неплохо живешь.

– А то, – усмехнулся сын. – Папа сказал бы: «Вот в наше время ели жареный лук с хлебом, а когда повезет – колбасу».

Они рассмеялись. Марат очень любил колбасу и даже с больным желудком таскал из холодильника кусочек-другой, пока никто не видел. Суровый двухметровый генерал, которому при встрече в коридоре отдавали честь прокуроры, по-мальчишески оглядываясь, воровал из холодильника колбасу или котлеты. А как он любил макать холодную котлету в сметану!.. Не то что все те каши, которые по рекомендации врача упорно подавала на завтрак жена.

– Мама, а ты что приготовила? – поинтересовался сын.

– М-м-м, – снова растерялась Бахытгуль и оглядела кухню. В последнее время она вообще не готовила и часто забывала даже обедать. – Салатик. Я что-то не голодна.

– Мам, салатик оставь на ужин, сейчас тебе нужно есть белок, углеводы, – с умным видом, едва ли не поправляя невидимые очки, сказал сын, последние несколько лет увлекающийся фитнесом и здоровым питанием, чем, откровенно говоря, портил аппетит всем, особенно отцу.

Такое занудство оправдывалось фигурой, которая с каждым днем становилась все более и более атлетичной. Часто мать, увидев, как внимательно сын разглядывает в зеркале новые рельефы, делала вид, что ничего не заметила, и проходила мимо. Не хотела смущать юношу. А открытый и эмоциональный отец, наоборот, мог запросто попросить: «Покажи-покажи, ну? Ох, какие бицепсы, балам! Молодец!»

Нежадный на похвалу, нескромный в проявлениях своей любви, периодически смущающий теплыми объятиями и детей, и жену, и даже подчиненных – таким был он. «Мой Маруся, генерал Марат Тлеукабылович, – вздохнула Бахытгуль, и на глазах у нее вновь заблестели предательские слезы. – Сколько их там? Когда же они закончатся?» И украдкой, чтобы не заметил сын, смахнула слезу со щеки.

Но сын заметил. Он всегда все замечал, хоть и делал вид, что все хорошо, что звонит он случайно, пока завтракает. Төрехан знал, что, когда у него утро, у матери в Астане день – самое одинокое время суток, когда Дина на работе, а она одна в пустой квартире.

– Мам, ну что там? Слеза в глаз попала?

Бахытгуль засмеялась и кивнула.

– Опять писала самую большую книгу о самом большом человеке? – пошутил Төрехан, понимая, что она наверняка провела за ноутбуком еще одно утро, но ни одна буква так и не появилась на экране.

Мама смеялась уже вовсю, но слезы все равно катились по лицу. Сын на мгновение отвернулся от экрана, кажется, пытался скрыть покрасневшие глаза. С недавних пор он решил, что нельзя, нельзя ему плакать, даже если хочется кричать от боли… Ведь теперь Төрехан-Шүкір вместо отца, теперь он опора для тоскующей матери и осиротевших сестер.

– Как там Хорхе? – перевел тему юноша.

– Лежит, будто окончил важные государственные дела, – мать взглянула на пушистого хулигана. – А на самом деле все утро бегал по парку за летающим пакетом.

Юноша хмыкнул. Они поболтали еще минут десять, и каждый вернулся к собственным делам: Төрехан стал собираться на учебу, а мама вернулась к самой большой книге о самом большом человеке.

«Как начинаются книги? – размышляла Бахытгуль. – Почему хочется начать со слова "здравствуйте"? Наверное, надо придумать название. Но как уместить в несколько слов целую жизнь человека?»

Прошло мучительных полчаса, но достойное название так и не пришло ей в голову.

«Самая большая книга о самом большом человеке», – записала она в шутку слова сына.

«Марат был по-настоящему большим: и сердцем, и ростом. Первое не так бросалось в глаза, как второе. Однажды, после летних каникул в девятом классе, он так вымахал, что на всех экскурсиях учителя держали его возле себя, чтобы дети, заплутавшие в музейных коридорах, могли ориентироваться по высокому однокласснику. А в армии над ним подтрунивали, называя "гномом"», – написала Бахытгуль.

Остановилась.

Перечитала.

«Несерьезно как-то», – решила она и удалила со страницы «долговязого мальчишку с алыми губами и мраморной кожей».

А ведь эти губы доставляли ему немало хлопот. Как он их стеснялся! Дворовые мальчишки при виде его кричали: «А Марат красится маминой помадой!»

«Марат Тлеукабылович Алиханов родился седьмого января тысяча девятьсот шестьдесят пятого года в городе Есиле Целиноградской области», – на экране появились новые строки.

«Интересно, стоит ли написать о большой любви отца Марата, тогда еще студента КазГУ, к красивой атырауской девушке, приехавшей в алматинский санаторий?» – подумала Бахытгуль и вспомнила, как Марат рассказывал эту историю, пока они гуляли по Алматы.

Кажется, был март тысяча девятьсот девяностого года. Марата отправили в столицу в командировку по серьезному уголовному делу, и он позвал с собой Бахытгуль. Воспользовавшись тем, что ее родные жили в Кызылорде и не могли отследить неподобающую по казахским меркам поездку, она согласилась. Надела пальто с меховым воротником (чересчур теплое для алматинской весны), взяла изящную сумку-клатч и отправилась со стажером-следователем прокуратуры города Актюбинска в столицу. Лишь сбитые мыски сапог выдавали в ней обычную небогатую студентку медицинского университета.

В будущем они побывают в красивейших уголках мира. Но то была самая лучшая их поездка.

На лавочке то у одного казенного здания, то у другого Бахытгуль терпеливо ждала, пока Марат не закончит работать. А потом, взявшись за руки, они гуляли по улицам Алматы. Мимо них куда-то спешили сотни людей. Но влюбленные никого не замечали. В такие минуты они принадлежали только друг другу…

Марат, пусть и стесненный в деньгах, старался красиво ухаживать. Он не мог позволить себе дорогой ресторан, потому приглашал девушку в простую столовую, угощал мороженым из уличного ларька и надеялся, что порадует любимую шутками и историями из своей жизни.

Они обошли все улицы и парки Алматы, поднялись на Медео, но как бы ни ныли от каблуков ноги Бахытгуль, она не показывала, что устала, и не просилась посидеть в кафе, чтобы не тратить деньги.

Проходя мимо ЦУМа, Марат предложил зайти в магазин. Он очень хотел сделать любимой подарок на память о поездке. Подвел ее к стойке с прибалтийскими парфюмами модной в то время фирмы «Дзинтарс» и купил духи под названием «Легенда». Казалось, Марат радовался подарку больше, чем сама девушка. Искренний и открытый, он просто не умел иначе, и если любил, то любил честно, на всю Вселенную. Наверное, именно бесхитростность парня и свобода в выражении чувств и привлекли сдержанную на эмоции Бахытгуль.

Марат рассказывал обо всем на свете. О родителях и их любви, о том, как отец, встретив мать, не смог о ней забыть и всеми правдами и неправдами выбил практику в Гурьеве[143] – городе, где жила девушка его грез. О том, как влюбил в себя девушку и она, оставив родителям письмо, уехала с ним в Шербактинский район Павлодарской области.

Рассказывал и о братишках с сестренкой, о потере отца, о горечи, что не успел порадовать его своими успехами, о работе следователя и о мечте стать генералом…

– А ты о чем мечтаешь? – спросил тогда Марат.

«О том, чтобы присесть», – мелькнула у девушки мысль, но она ответила то ли в шутку, то ли чтобы не делиться сокровенным:

– О том, чтобы окончить институт.

– А о собственной семье мечтаешь?

Девушка улыбнулась:

– Конечно, мечтаю.

– И я, – на лице у Марата заиграла ответная улыбка.

Дальше они пошли молча, словно самые важные слова уже были сказаны.

Когда они проходили мимо гастронома, уже смеркалось.

– Давай заглянем, – предложила Бахытгуль.

В магазине влюбленные случайно разошлись в разные стороны, и девушка вдруг заметила на прилавке большой кусок говяжьей ветчины. Редкая удача во времена дефицита! Не раздумывая, она попросила завернуть деликатес, расплатилась и отправилась искать Марата. Размахивая пакетом, довольная Бахытгуль предложила поужинать в гостинице. Весьма кстати, ведь Марат отдал за духи последние деньги.

Много лет спустя он признается, что то был самый вкусный ужин в его жизни: такой уютный, семейный, наедине друг с другом, в номере гостиницы за журнальным столиком… Как было хорошо без лишних церемоний уплетать за обе щеки положенные на хлеб ломти ветчины и за чашкой чая разговаривать обо всем на свете.

10 марта

Много людей. Какое-то раздражающее жужжание: и не шепот, и не ясный говор, что-то посередине. Постоянно звучит арабская речь. Коран читают. Водитель плачет. Закрою глаза, и все окажется дурным сном.

11 марта

Не сомкнула глаз за ночь. Не открыла рта за день. Тем не менее во рту пересохло. Щиплет губы, кажется, зубами сдернула кожу.

Люди все шли. Думала: «Надо бы накрыть на стол». Но не могла даже встать со стула. Кажется, просидела весь день.

И только сейчас поняла, что нос заложило от слез, потому и дышала ртом, потому в нем и пересохло.

19 марта

Через несколько часов мой день рождения. Дети пытаются поднять и мне, и себе настроение. Ходили «втайне» за подарком. Мои малыши…

Аллах, почему ты так рано оставил их без отца? Почему не дал Марату увидеть внуков?

22 марта

Мы в Шымкенте.

Сколько было перелетов, а я никогда не задумывалась, что человек, сидящий в зале ожидания, может лететь не в командировку и не в отпуск, а на похороны. Или на первый жұмалық[144] мужа.

Сколько вообще людей ходят по аэропорту вокруг тебя, возможно, переживая самые сложные моменты в жизни? А ты тем временем думаешь о прохладном, приторно-сладком коктейле на берегу теплого моря или о выступлении на каком-нибудь тренинге.

Вчера в терминале я наблюдала, как чужая жизнь идет своим чередом: один играл в телефоне, другой носил взад-вперед ребенка. И только мы впятером сидели молча, уставившись прямо пред собой. Впятером. Как непривычно больно звучит! Отныне мы будем впятером. А всего год назад мы вшестером летели в отпуск в Италию. Милан, озеро Комо, Флоренция, Неаполь, Амальфи, Позитано…

Семейный отпуск в прокурорских семьях – дело редкое, а потому очень дорогое сердцу. Сначала я пыталась планировать наш отдых, но, когда из года в год мужа в последний момент не отпускали, сгорали билеты или я уезжала только с детьми, стало очевидно, что для нас это нерабочая схема. Поэтому уже многие годы мы просто ждали «свистка» от Марата. Когда ему подписывали приказ на отпуск, мы собирались как на пожар и ехали туда, куда находились приемлемые по цене билеты для шести пассажиров. Да, дети повзрослели, обзавелись собственными друзьями, но не упускали возможность отдохнуть вместе со всей семьей. Кроме того раза…

Кажется, это было два года назад. Дина только-только устроилась на свою первую работу и не могла спустя неделю просить об отпуске. А Марату, как по закону подлости, подписали заявление именно на это время. Ничего другого не оставалось, кроме как отвезти кота Симбу к Дине в Алматы, а самим оттуда лететь на отдых.

Но не прошло и нескольких дней на берегу моря, как мужа срочно вызвали обратно. Выбора не было: приказы генерального прокурора не обсуждаются, потому Марат купил билет на ближайший рейс до Алматы, чтобы оттуда отправиться в Туркестан, и по пути в аэропорт заехал в какой-то торговый центр: хотел купить Дине подарок.

Марат вообще любил шопинг. Но не столько для себя, сколько для нас. Он мог часами ходить по магазинам, искренне любоваться мной и детьми у примерочных, горячо настаивать на покупке, приговаривая «Екеуін ал!»[145], «Жарасады»[146], «Күшті»[147]. И в тот раз он тоже нашел время, чтобы купить что-то своей маленькой работяге Дикусе.

В Алматы отец первым делом отправился к дочери. Оказавшись у нее, не прошел к заботливо накрытому столу, а открыл чемодан и вытащил оттуда белые кожаные кроссовки.

– Надевай, – радостно велел он, сам не разувшись с дороги, набрал по видеозвонку меня и счастливо вертел камерой, чтобы показать Дину в пижаме и в новых кроссовках.

У Марата было всего полдня перед поездкой в Туркестан, и он посвятил это время им двоим. Они позавтракали, покатались по Алматы, останавливаясь у ларьков с мороженым, и Дина присылала фотографии в наш чат «Семейка А», шутя, что она с отцом развернула спецоперацию по поиску «того самого мороженого с Абая», из-за которого в молодости папа опоздал на автобус, потому что застрял в очереди.

Следующий отпуск, словно чувствуя, насколько ценно единение семьи, мы провели все вместе. Дети выбрали Италию. И все оргвопросы взяли на себя.

Если раньше именно мы хотели их развлечь, впечатлить, то в тот год все незаметно поменялось. И вот уже они бронировали билеты и апартаменты, продумывали программу, желая нас развлечь. Многие удивлялись, что взрослые дети отправлялись в путешествие с родителями. Когда они были маленькими, мне каждый раз хотелось оставить их у одной из бабушек и поехать куда-нибудь, да хоть в ближайшую гостиницу или в соседний город, вдвоем с Маратом. Но он не соглашался. В свой редкий и короткий отпуск муж, обычно работавший с утра до ночи, хотел наверстать упущенное время с семьей. Это было нужно и детям… И я мечтала, что, когда они вырастут, мы, как европейские старички, поедем с Маратом в кругосветное путешествие. Но мы продолжали колесить по свету, словно цыганский табор. И если совсем честно, то я не учитывала, что, в отличие от европейских старичков, мы с мужем не знали английского или французского и без детей потерялись бы еще в аэропорту.

В ту поездку я освоила французское слово cognac. Благо оно звучит как «коньяк» и означает «коньяк». Все случилось в первый день, едва мы успели приехать в Милан. Дети арендовали квартиру прямо на главной площади и предложили, не теряя времени, начать знакомство с городом с Собора Рождества Девы Марии. Знаменитого собора из белого мрамора в стиле пламенеющей готики. Кроме вида, известного мне по фото в интернете, я ничего о нем не знала. Мы вышли все вместе на площадь, но, когда дошли до Дуомо, лицо Марата стало один в один с цветом собора – мраморно-белым. Ему стало не по себе то ли из-за долгого перелета, то ли из-за августовской духоты. Мы с ним остались на лавочке рядом со входом, а дети зашли внутрь. Пока мы дожидались их возвращения, а заодно и здорового вида у отца нашего семейства, я не спеша разглядывала шпили и скульптуры, остроконечные башенки и колонны, соединенные парящими опорами. Ошеломительная красота, сотворенная руками человека!

Но тяжелое дыхание спутника стало меня настораживать, и я предложила вернуться в апартаменты. Мы с трудом нашли дорогу обратно, зашли в квартиру, и я полезла в чемодан за тонометром. Пока сжималась манжета на руке мужа, сжималось и мое сердце. Диагноз «онкология с метастазами в печени», поставленный ему полгода назад, леденил душу. Экран показал «семьдесят на тридцать». Я растерянно посмотрела на Марата, но он, даже в таком состоянии, хладнокровно велел: «Найди коньяк».

Я выскочила на улицу и побежала искать бар. «Коньяк! Коньяк!» – кричала я, не зная, как называется горький напиток на итальянском. Но даже если местные меня не понимали, то мой вид говорил лучше любых слов. Настолько лучше, что любой бармен бросился бы наливать мне, женщине с растрепанными волосами, покрасневшим от бега лицом и отчаянными, влажными от подступивших слез глазами, и сто грамм коньяка, и сто грамм водки, и сто грамм бренди.

Пока итальянец за стойкой наливал спасительное средство в пластиковый стаканчик, у меня нетерпеливо, точь-в-точь как у алкоголика, подергивалась нога, а потом я схватила коньяк и понеслась обратно, стараясь не расплескать. Забежала в квартиру, подала Марату. Давление стало выше. С того дня бутылочка с коньяком всегда была у меня в сумке. Точь-в-точь как у алкоголика.

Ну а Милан, озеро Комо, Флоренция, Неаполь и, конечно, расположившийся на горном утесе у моря Амальфи оказались прекрасны!

23 марта

Я спустилась на кухню, пока весь дом спал. Посмотрела вокруг. Все стояло на своих местах: ровно там, где мы и оставили. Даже перевернутые кружки, помытые мной после последнего завтрака, все еще досыхали на сушилке. Кажется, ничего не изменилось, но для меня с того утра словно прошла целая жизнь. Только любимые «Пинк Флойд» – розы цвета фуксии, подаренные на последнее Восьмое марта и позабытые в вазе, – стояли на столе, обреченно склонив бутоны, будто спрашивали: «Как будешь жить дальше?»

Я поставила чайник. В холодильнике нашла малиновое варенье, когда-то присланное хлебосольной свекровью. И в утренней тишине в одиночестве села неспешно пить чай и разглядывать кухню.

Наш первый и самый красивый дом. Кто бы мог подумать, что мы захотим всерьез обосноваться в Шымкенте! Всю жизнь проведя на севере страны, пусть и переезжая из одного региона в другой, и сменив множество служебных квартир, пожив и в общежитии, и со свекровью, мы волей судьбы оказались на юге и подумали: «А не купить ли нам дом? С собакой, кошкой, огородом?..»

А начиналось все с комнаты в рабочем общежитии площадью восемнадцать квадратных метров. По законам жанра общая душевая и туалетные кабинки в конце длинного коридора. Но нас двоих это не смущало. Я ходила на занятия, потом готовила ужин, делала уроки до самой ночи, пока с работы наконец не приходил Марат – уставший, голодный… И мы еще пару часов проводили за маленьким столом, пили чай, разговаривали об уголовных делах, которые он вел, о неуловимых преступниках или о начальниках, которые порой несправедливо и при других сотрудниках кричали на молодого следователя. Я слушала внимательно, переживала, когда Марат бывал расстроен, порой даже хотела звонить его руководству и защищать любимого. Но… Продолжала подливать чай, поглаживая живот…

Да, за дверью одной из комнат обветшавшего общежития, укрывшись от всего мира, мы наслаждались счастьем ожидания первенца – нашей Тұрсынай, твоей Тұрсынок…

…Бахытгуль улыбнулась. Перед глазами, словно это было вчера, появилась сцена, как из старой киноленты.

* * *

Понедельник. После утренних лекций она заходит в комнату общежития, а там молодой муж в растянутой майке и домашнем трико чистит картошку. Таким был их ритуал: кто первым возвращался домой, тот и начинал готовить, чаще всего жареную картошку. Она переодевается, моет руки, ставит на газ сковородку, а потом загадочно смотрит на мужа.

– Все нормально? – спрашивает он.

– Кажется, началось, – улыбается она.

– Точно? – только и может вымолвить Марат.

– Мы уже прошли «Акушерство и гинекологию», и все сходится. С утра тянет поясницу, – радостно сообщает она, еще не понимая, что ждет ее на родах.

– А что мне делать? Едем в роддом, что ли? – начинает паниковать Марат.

– Нет, иди на работу. Я, наверное, не вернусь на лекции после обеда. Подождем еще. Нужно, чтобы между схватками было по четыре-пять минут.

– А сейчас сколько?

– Не знаю, но точно не четыре-пять. Не паникуй! Просто возможно, что мы совсем скоро познакомимся с малышом, – улыбается она.

Марат, никогда не умевший сдерживать эмоции, бросается радостно к жене, обнимает ее крепко-крепко и кружит в маленькой комнате обветшавшего общежития.

И, конечно, появляется вечером раньше обычного. Снимает голубую форму, вытаскивает тетрадь с ручкой и с дотошностью следователя записывает время начала схватки и ее продолжительность, а через несколько часов по февральской вьюге везет жену в роддом.

За Бахытгуль закрывается дверь приемного покоя, а Марат остается на улице один на один со своим волнением. Ему тяжело ждать того, на что он не может повлиять. С пальто и сапогами жены в руках он идет куда глаза глядят, пока не оказывается перед домом Жайылхана. Стучится в окно, ожидая увидеть друга, но там появляется его супруга Пакизат. Марат впервые чувствует себя настолько беспомощным и не придумывает ничего лучше, как крикнуть:

– Позвольте доложить. Я отвез Бахыт в роддом. Дальше сами знаете, что делать.

Понурив голову, он возвращается в общежитие, садится за печатную машинку и принимается составлять обвинительный акт, который из-за переживаний никак не мог закончить раньше. Работа становится для него спасением.

За документами Марат не замечает, как проходит несколько часов. Встает из-за стола, и волнение накатывает на него с еще большей силой. Он бежит на вахту, где стоит телефон, и набирает приемный покой роддома. Вдруг есть новости?

Гудки в телефонной трубке, кажется, длятся целую вечность. Марат переминается с ноги на ногу, пока наконец не слышит уставший женский голос:

– Алло…

– Алиханова Бахытгуль, – выпаливает он без всякого «здрасьте».

Медсестра, привыкшая к таким звонкам, спокойно, даже рутинно отвечает:

– У вас девочка, – и кладет трубку.

А Марат остается стоять с трубкой в руках. Мимо него проходят люди, даже не подозревая, что молодой долговязый мужчина только что стал отцом.

Молодой прокурор возвращается в комнату, садится за печатную машинку, открывает папку уже другого уголовного дела и начинает печатать постановление, но вдруг осознает, что свершилось чудо.

«Что же я делаю?» – Мужчина вскакивает как ошпаренный, хватает две бутылки водки, полученные по талонам, и, кое-как накинув пальто, едет к Жайылхану – отмечать новое звание… Не офицерское. Важнее.

С самого утра Бахытгуль ждет мужа, но того все нет. Наблюдает, как роженицы показывают родным младенцев в окно второго этажа, выглядывает сама, но муж не появляется и к обеду.

«Мог ведь отпроситься, – злится она, а потом и вовсе поникает. – Или он расстроился, что родилась девочка?»

Но когда около четырех часов дня она видит опухшего, но счастливого мужа под окнами роддома, все проясняется. Держа в одной руке юбочку, а в другой ползунки, молодой отец радостно кричит:

– Бахыт, смотри, что я купил!

– Лучше бы пеленку! – смеется Бахытгуль.

* * *

Она закрыла лицо руками, не давая тоске из самой глубины души вырваться наружу. Вытерла глаза, убрала дневник поглубже в шкаф и принялась готовить завтрак. Дел на сегодня было запланировано много. На ауызашар[148], чтобы почтить память начальника, акимат[149] и прокуратура Туркестанской области собирали людей на первый жұмалық. Ведь ее Марат дослужился до одного из самых уважаемых прокуроров области и страны…

* * *

Когда Марат возвращался с работы, Бахытгуль бегала с пеленкой на плече, разрываясь между кастрюлей с подпрыгивающей крышкой и младенцем, орущим из-за режущихся зубов. По пружинистой легкой походке было очевидно, что муж пришел с хорошей новостью, но молодая мама ничего не замечала: ребенок, готовка, сессия в мединституте, бессонные ночи… Ну разве ей было дело, что мужа назначают судьей Аксуского района Павлодарской области?!

Марату хотелось похвастаться, ведь он так рвался обратно в родной город, к маме и братьям, что, не найдя вакансий, даже согласился уйти из прокуратуры. Радостный шел домой, по дороге купил краковскую колбасу, но стоило открыть дверь комнаты в общежитии, как ему стало понятно, что со своим приказом о назначении он сегодня ни к селу ни к городу.

Марат, посвистывая, снял рубашку и брюки, переоделся в домашнее, умылся и подошел к красной от криков дочери.

– Теперь ты – дочь судьи, – прошептал он по секрету, – пора вести себя подобающе, с выдержкой.

Тұрсынай, словно что-то поняв, вмиг замолчала. Сразу же успокоилась и молодая мать: заметила и колбасу на столе, и мужа, который бережно укачивал ребенка, и впервые за день выпила чашку горячего чая.

Уже ложась спать, Марат как будто между прочим сообщил:

– Помнишь Сайрама Баталовича, папиного друга? Он еще на свадьбу к нам приходил?

– Ну-ну, припоминаю, – ответила Бахытгуль.

– Сегодня вышел приказ о назначении меня судьей в Аксу. Он помог.

– Да ты что! Уйдешь из прокуратуры?

– Да, на время. Какой-никакой, но опыт. А может, судейство больше понравится…

– Конечно, это же все близко.

– В общем, мы переезжаем в Аксу. И тебе будет легче. Мама с Тұрсынян поможет.

– Да… – задумчиво ответила молодая жена.

В ту ночь Бахытгуль спала беспокойно. «Как все будет? Не испортятся ли отношения?» – переживала молодая жена, в свое время наслушавшаяся историй кызылординских келiнок. Да и мужу, как ей казалось, нравилось пугать характером своей матери.

Бахытгуль понимала, что мать в сердце сына занимает почти сакральное место. Как говорил Бауыржан Момышулы[150], «ардақты ананы қадірлеймін»[151]. Вот такое же почтение оказывал и Марат своей матери. Об этом знали не только домашние, но и коллеги. Рассказывали, что однажды на свадьбе у знакомых завязалась драка, кому-то дали в нос, кому-то прилетело в глаз, а Марату нанесли… имущественный вред. Уму непостижимо, но одному из зачинщиков удалось сорвать с «высоты птичьего полета», то есть с головы Марата, норковую шапку, в которой щеголял молодой следователь прокуратуры. Вероятно, драка и затевалась ради этого «куша». Ведь в то время норковая шапка стоила как сегодня «Тесла». Марат еще долго бежал за обидчиками, крича им вслед: «Верните! Это мамин подарок! Мамин! Что вы за люди!» И всем стало ясно, что ему была дорога не столько шапка, сколько мамин подарок. Подарок, на который мама копила долгие месяцы, рассчитывая, что ее сын будет ходить в Актюбинске как настоящий прокурор.

Поэтому Бахытгуль появилась в доме свекрови как испуганная лань. Казахи говорят: «Екі қошқардың басы бір қазанға сыймайды»[152]. Однако одна кухня и для трех хозяек не будет тесной, если те «не станут отращивать рога». Что и не стали делать обе снохи Тұраш апа – жены братьев Марата и Мурата. Они беспрекословно слушались свекровь. Абысынки без боя сдали позиции у плиты: Бахытгуль «между кормлениями ребенка» оканчивала институт, а беременная Гульжанар дорабатывала последние месяцы перед декретом. Потому чаще всего готовила свекровь. Говяжьи котлеты со сметаной, сазан, манты, беляши… М-м-м! Но все это меркло по сравнению с ее легендарными пельмешками величиной с изюмину. О них помнил любой, кому хотя бы раз удалось их отведать. У этой хозяйственной женщины они всегда имелись в морозильнике – на случай неожиданных визитов сыновьих гостей.

А вот мытье посуды после ужина стало неотъемлемой обязанностью абысынок. И братья Алихановы следили за «графиком» и по очереди пробирались на кухню, чтобы попить чая со своей автономной семьей. В такие вечера, желая повеселить жену, Марат рассказывал забавные случаи из зала суда.

– Сегодня конвоир опасного преступника заснул прямо на заседании. Я прикрикнул на него, а он от неожиданности как вскочит и давай отдавать честь в полусне. Весь зал засмеялся, да и я еле сдержался, чтобы не расхохотаться.

Еще Марат возмущался чужими поступками, и тут уже Бахытгуль его успокаивала.

– Сегодня был бракоразводный процесс. Представляешь, муж требовал у жены золотые зубы, вставленные во время брака. «Эй, глупец, она же потеряла зубы, вскармливая грудью ваших детей!» – сказал я и еле сдержался, чтобы не приложить его крепким словцом. Кстати, по поводу грудного вскармливания. На днях рассматривал дело: отец со своими родственниками пытался лишить бывшую жену опеки. И тут она как оголит при всех грудь, как крикнет: «Отрежьте грудь и отдайте ее сыну!» Я просто не знал, куда деть глаза.

Случались вечера, когда Марат просил Бахытгуль о помощи с судебными документами. Тогда они усаживались плечом к плечу за кухонным столом в маленькой трешке и, не разгибая спины, до самого рассвета вручную писали приговоры. Бахытгуль заметила, что Марату тяжелее всего давались приговоры в отношении молодых казахстанских ребят. Судья считал, что тюрьма не проучит юнцов, а скорее искалечит, потому старался наказывать их не слишком сурово. Но особенно тяжело шли дела о краже скота, когда отец судился с сыном, который сделал из барашка шашлык. У Марата закипала кровь не из-за самого преступления, а из-за отношений между родителем и ребенком. Ведь он сам недавно потерял отца.

* * *

Папа Марата, Тлеукабыл Алиханов, тоже служил закону и тоже был прокурором. Окончил КазГУ и начал трудиться в прокуратуре Есильского района Акмолинской области. Именно в Есиле он и стал впервые отцом. А вообще любимая жена Тұраш подарила ему четверых детей: Марата, Мурата, Ерболата и Гульжан.

Несмотря на суровость на работе, в семье прокурор был очень добрым. Не проходило и дня, чтобы в дом к ним не заглянули гости. А сколько родственников они приютили, пока те учились или копили на собственное жилье! Скольким незнакомцам помог Тлеукабыл Алиханов! Сыновья его, уже сами став отцами и дедами, все еще получали благодарность от тех людей.

Когда Марату после внезапной смерти отца понадобилось содержать семью, он перевелся на заочное отделение и обратился за помощью в трудоустройстве к другу отца, с которым тот работал в Тургайской области. Марат мечтал стать прокурором, как Тлеукабыл Алиханов. Но ни в родном Аксу, ни в Павлодарской области вакансий не было. Посоветовавшись с мамой, он принял предложение поработать в прокуратуре Актюбинска… до лучших времен.

– Ертең, бұйырса, Гүлжан мединститутқа түскенде, бас-көз боласың[153], – сказала Тұраш апа и, как ни разрывалось от предстоящей тоски материнское сердце, отпустила любимого сына.

Марат заступил на должность стажера-следователя прокуратуры города Актюбинска Актюбинской области, а после получения диплома о высшем образовании, в июле тысяча девятьсот девяностого года, за успешную работу назначается следователем прокуратуры.

Проработав три года в другой области, молодой прокурор не терял надежды вернуться домой, поближе к матери. И даже тогда ему помог авторитет покойного отца. Друг Тлеукабыла, член Павлодарского областного суда, замолвил за Марата словечко, и уже очень скоро бывший прокурор и новоиспеченный судья переехал со своей маленькой семьей в Аксу…

На протяжении всей жизни призрак отца вел Марата вперед, помогал преодолевать препятствия на пути, сдерживал от корыстных поступков, показывал правильную дорогу. В самые тяжелые моменты, когда требовалось принимать судьбоносные решения, Марат знал, к кому обратиться за советом. К самому себе, а точнее, к частичке отца у себя в сердце: «Как поступил бы отец? Был бы мной доволен?»

Марат с уважением относился к старшим, всегда, даже если дома было шаром покати, накрывал дастархан для отцовских друзей, общался с ними, иногда отправлял посылки с продуктами или с подарками для одиноких генералов. Стал прокурором Туркестанской области, приглашал в лечебно-оздоровительный санаторий «Сарыагаш». Все, чего он хотел, – чтобы друзья отца говорили: «Марат вырос достойным сыном Тлеукабыла».

Казахи считают, что «жаман баланы жақсы әкенің аты қырық жыл асырайды»[154]. И доброе имя отца действительно не раз помогало Марату в самых неожиданных ситуациях. Виктор Корчагин – новый прокурор Павлодарской области, знакомясь с подчиненными, взглянул на молодого прокурора Экибастузского района Марата Алиханова и сразу спросил: «Тлеукабыл Шукирович, случаем, не ваш отец?» Оказалось, что отец Марата, покидая должность следователя прокуратуры в Ерейментау и переходя в Тургайскую область прокурором Жаксинского района, передал дела молодому Корчагину и помог ему на первых порах. Конечно, благодарность Корчагина выразилась в заботе о сыне бывшего коллеги.

Но, как говорил небезызвестный прокурор Герой Советского Союза полковник Бауыржан Момышулы: «Намыс – азаматтың алтын туы. Әке-шешесін сыйлаған балада ғана намыс болады. Оларды ұялтпайын, сүйегіне таңба түсірмейін, өлсем өлейін, бірақ ата-анамды, ағайын-жұртымды жерге қаратпайын дейді»[155]. Герой Великой Отечественной войны ставил честь выше всех добродетелей. Именно этим качеством и обладал сын Тлеукабыла.

В своих воспоминаниях Нурмаханбет Исаев, государственный советник юстиции третьего класса, долгое время занимавший пост заместителя Генерального прокурора Республики Казахстан, один из авторитетнейших прокуроров и по совместительству бывший начальник Марата, писал о нем так:

В апреле 2006 года, получив приказ о назначении прокурором Павлодарской области, я прибыл в областной центр, где был представлен коллективу прокуратуры.

В ходе этой церемонии среди всех сидящих в заполненном зале мой взгляд невольно задержался на молодом казахе во втором ряду, который возвышался надо всеми на целую голову. «Мынаның дәуін-ай», – пронеслось у меня в голове. Затем начали представляться прокуроры городов и районов. Представился и тот великан: «Марат Алиханов, прокурор города Экибастуза».

Правда, уже через несколько дней он пришел в кабинет и сообщил мне, что его переводят в аппарат Генеральной прокуратуры.

– Полушутя, полусерьезно я спросил тогда: «Убегаешь?»

– Предложили должность начальника управления.

– Ну, значит, скоро вернешься, – напророчил я ему.

Тогда мы не успели поработать вместе, но один инцидент, случившийся в связи с его переводом, многое сказал о нем.

Я поручил Марату обговорить с акимом Экибастуза удобное время, для того чтобы представить нового прокурора города и проводить Алиханова. Когда в условленное время мы вошли в приемную акима города, его секретарь вдруг сообщила, что он занят и надо подождать.

– Мынау не деп тұр, осы уақытқа келіскен едің бе?[156] – спросил я тогда Марата.

– Иә, өзімен келістім[157].

– Онда жүріңдер[158].

Несмотря на возражение секретаря, я открыл дверь и вошел. Как и предполагал, аким ничем не был занят, судя по всему, просто решил показать, как он «уважает» прокурора города (с которым договорился о времени встречи) новому прокурору области, а заодно и показать последнему, то есть мне, кто есть кто. Немного обескураженный нашим вторжением он после знакомства не преминул упомянуть, что чуть ли не каждый день разговаривает с премьер-министром страны, докладывает ему о состоянии дел в городе, и не только про дела служебные.

Представив нового прокурора города и, к большому удовольствию Марата (а это было видно по его лицу), не проявив должного уважения к факту знакомства акима с премьер-министром, мы уехали.

Даже кратковременное общение с акимом показало мне, с каким человеком пришлось работать Марату на посту прокурора Экибастуза, но, как я потом выяснил, он ни разу не дал слабину, всегда держал себя ровно и не позволял усомниться в своей самостоятельности.

Через семь месяцев, в декабре того же года, Марата вновь перевели в Павлодарскую область, только теперь назначили моим заместителем.

– Иә, дәу бала, қайтып келдің бе? – поприветствовал я его тогда смеясь. – Қырсық бастықпен істеуге қорықпайсың ба?[159]

– Я убедился, что молва о Вашем характере была достоверной, еще полгода назад в Экибастузе, – поддержав мой шутливый тон, ответил Марат. – Но я не из пугливых. Можете на меня положиться. Я не подведу.

И он не подвел. Уже через несколько месяцев после начала совместной работы я понял, что за его участок работы могу быть спокоен. Недостатки, разумеется, были, но мне нравилось, как он без суеты и нервотрепки разрешал возникающие вопросы и в области, и с соответствующими управлениями Генеральной прокуратуры.

Три года он был у меня заместителем и ни разу не дал повода усомниться в его порядочности и надежности.

…Не зря говорят, что великаны в основном добродушные люди. За все годы знакомства с Маратом, включая и несколько лет совместной работы, я ни разу не слышал от него матерного слова (чего не могу сказать о себе), никогда не слышал о его бесцеремонном или неуважительном отношении к подчиненным работникам.

С виду мягкий по характеру, когда этого требовали обстоятельства, Марат проявлял удивительную твердость и смелость. Это мне нравилось, я всегда уважал и уважаю людей, не позволяющих, образно говоря, «топтать» себя. Притом эти качества он проявлял без скандала, спокойно и достойно.

В ноябре 2009 года я подал в отставку. Для Марата (как, впрочем, и для всех) это стало полной неожиданностью, но тогда я еще раз убедился в его порядочности. Если первый заместитель, часто «болевший» неделями и как раз в те дни в очередной раз отсутствовавший, даже не появился на работе, а сразу же уехал в Астану, как говорится, «делить шкуру неубитого медведя», Марат несколько раз пытался уговорить меня отозвать заявление и старался хоть как-то поддержать меня, хотя я в этом не нуждался.

После отъезда из Павлодара все эти годы мы поддерживали связь, и когда я ходил несколько месяцев без работы, и когда вернулся начальником департамента Генеральной прокуратуры, и когда стал заместителем генерального прокурора страны.

Его отношение ко мне всегда было уважительным, но никогда не подобострастным. Так же он вел себя и по отношению к другим. За одно это он заслуживал уважения, ибо такое качество не совсем уж частое явление в нашей жизни.

Марат Алиханов проработал заместителем прокурора Павлодарской области пять лет и, как оно обычно бывает, стал выгорать. Все сложнее ему стало вытаскивать себя из дома, все мрачнее он возвращался со службы и все чаще стал задумываться, действительно ли прокуратура – дело всей его жизни? Или это обычная детская мечта – быть как папа? Может, он просто замечтался? Может, пора подумать о собственных детях? Пока одноклассники и друзья занимались торговлей, вели бизнес, путешествовали по миру и баловали близких, он денно и нощно забирал себя у семьи во имя независимого и сильного Казахстана. Стоит ли горевший в сердце патриотизм тех неудобств и даже лишений, на которые Марат обрек родных? Что он заработал, кроме подозрения на опухоль в почках и пневмонии, которую из-за очередной инспекторской проверки переносил на ногах, пока не попал в больницу с жидкостью, скопившейся в легких и в сердце? Тогда прокурор еще не догадывался, что это было началом его конца и жидкость в сердце приведет к сердечной недостаточности, из-за которой он умрет прямо на рабочем месте.

А пока с кипой результатов анализов в руках супруги ходили по коридорам института имени Сызганова[160] по врачам, чтобы удалить образование в почках Марата.

– Знаешь, о чем я думаю, Бахыт? – признавался он. – Вот если бы сейчас у меня было две тысячи долларов, то я по тысяче положил бы на швейцарский счет нашим девочкам. Пока они вырастут, там накопилось бы прилично. А как сейчас умирать? В наследство после себя оставить только тома уголовных дел?

– Не говори глупостей, – одергивала его супруга, – не факт, что опухоль злокачественная.

В те дни обычно спокойная и мягкая Бахытгуль казалась необычайно твердой и уверенной. Хотя на самом деле она была испугана сильнее самого Марата. Как врач, она знала, что активное кровоснабжение опухоли – верный признак рака, но молчала об этом и никому не позволяла паниковать. Лишь ночью молила Аллаха: «Если надо забрать его у меня, забирай. Отдай другой женщине, если надо. Но прошу, только к себе не забирай».

С той операции прошло несколько лет. О пережитом напоминал лишь шрам на теле, который Марат предъявлял как доказательство родов Далиды. Малышка в это радостно верила и утверждала каждому встречному, что всех родила мама, а ее родил папа.

Наслаждался отцовством и Марат, ведь когда появилась Далидуша, ему исполнилось уже тридцать восемь. Он без смущения носил дочку в кенгуру, не ленился часами пить воображаемый чай из сервиза для принцесс, залезал на детские карусели, если девочка в страхе жалась к его ногам.

– Как тебя любит папа? – каждый вечер спрашивал он у младшей дочки.

– Страшно-страшно, – лепетала малышка.

– Кто ты?

– Папина любовь.

Два этих слова были как секретный код, открывающий двери в парк аттракционов.

Марат подхватывал дочку на руки и под ее радостный визг подбрасывал к потолку.

* * *

Марат сменил не один прокурорский кабинет в Павлодарской области, знакомился с разными приказами о назначении, за заслуги досрочно получил звание майора и к сорока годам стал полковником. К тому времени он занимал пост многих районных и городских прокуратур, был начальником Управления по надзору за законностью судебных постановлений, вступивших в законную силу, Департамента по надзору за законностью рассмотрения уголовных дел в судах Генеральной прокуратуры Республики Казахстан и вернулся домой с повышением до заместителя прокурора Павлодарской области. Получив такое назначение, он был очень горд и счастлив. Но не предполагал, что должность станет его лебединой песней.

За пять лет каждый день становится похож на предыдущий. Дела, жалобы, постановления проходят перед тобой, смывая образы людей и их судьбы. Совещания, отчеты и доклады награждаются почетными грамотами, которые идут рука об руку с замечаниями и выговорами. В круговороте бумаг и собственной жизни у человека вдруг появляется ощущение, что даже если ему удастся сойти с этого «колеса», то ничего существенного в работе прокуратуры не случится, а стало быть, вклад его мало что меняет. Но станет ли такой шаг верным решением, если ты единственный кормилец в семье? Разве имеешь ты право на усталость? И чем тебе заняться, кроме как юриспруденцией? «Буду зарабатывать на тоях! Как в молодости. С вокально-инструментальным ансамблем», – отвечал Марат собственному отражению, пока брился перед зеркалом.

Поэтому, когда в октябре две тысячи двенадцатого года ему поступило предложение занять должность заместителя начальника следственного департамента Агентства Республики Казахстан по борьбе с экономической и коррупционной преступностью, Марат сказал да.

Согласие далось ему нелегко. С одной стороны, оно означало предать юношескую мечту быть прокурором, с другой – Асхат Даулбаев, тогдашний генеральный прокурор, довольно ясно дал понять: «Уйдешь – обратно не возьму».

И Бахытгуль снова стала паковать чемоданы и готовиться к обустройству на новом месте.

Нелегка доля офицерской семьи… Но тяжелее всего, наверное, было их стеснительным от природы детям, которые волею «политических отцов» каждый раз вынужденно искали новых друзей, привыкали к новым учителям, выбирали себе очередные хобби в зависимости от секций возле нового дома.

Дети не сопротивлялись, нет, хотя в душе кто-то наверняка переживал, а кто-то бунтовал. Когда они были помладше, родители как-то еще подбадривали, говорили, что это временно, что по выходным они будут ездить в старый дом, в гости к друзьям, а чуть позже даже пообещали купить питомца, которого дети выпрашивали очень долго.

Кстати, родители всегда держали данное слово. И каждое субботнее утро дружная семья на самом деле садилась в машину, на заправке покупала шоколадки и чипсы и отправлялась в дорогу: в Аксу к бабушке или в Павлодар на бывшую квартиру. Самое удивительное, что позже дети обязательно вспоминали и эти «путешествия», когда папа был за рулем и не отвлекался на работу, а мама не готовила, не занималась уборкой и вообще не суетилась. К тому же на трассе не было связи, и дети не находили себе развлечения на просторах интернета. Все, что оставалось семье, надолго застрявшей в машине, – это петь песни ABBA и Boney M. Дети кто во что горазд орали изо всех сил, коверкая английские слова на казахский лад:

– Сани! Естудэй май лайф уиз… На-на-на… Сани!

И все были счастливы.

Счастье – в мелочах…

Когда Марата назначили прокурором в Экибастуз, родители пообещали купить котенка. Эту идею больше десяти лет «лоббировала» Дина, поэтому ее счастье было куда масштабнее, чем совместные поездки на машине.

Они взяли по объявлению черного котенка Маркиза, которого, правда, как-то совсем быстро отправили туда же, куда дети ездили на летние каникулы, – к ажеке. Но одно но: детей забирали, а котенка – нет.

Следующую спецоперацию по обретению питомца Дина развернула в связи с очередным переездом. В единомышленницы она взяла старшую сестру. Отец противился затее, рассказывал, что в детстве у него был четырехногий друг – барашек по кличке Бяшка, конечно, не такой ласковый и милый, как кот, но это не мешало играть с ним сутки напролет. Однажды Бяшку зарезали… Больше Марат привязываться не хотел и не желал такого своим детям.

Бахытгуль видела, насколько тяжело новые знакомства давались именно Дине. Материнское сердце подсказывало, что дочери необходим лучший друг, которого она сможет возить с собой из города в город. Тогда она, как любая мама, взяла все в свои руки, обработала папу – и ура! Дине вручили местную газету с колонкой «Отдам в добрые руки». Как же девочка стеснялась звонить чужим людям и спрашивать про котенка! Но желание иметь питомца было настолько сильным, что она преодолела себя и, выбрав несколько объявлений, каждый раз спрашивала неуверенным голосом: «А какого он цвета?» Она очень хотела белого котенка, но такой никак не находился. Зато находились рыжие, серые, черные и даже кофе с молоком.

«Кофе с молоком… Как звучит-то красиво!» – подумала Дина и выбрала Руперта. Именно так они с сестрой решили назвать котенка, когда вместе с водителем Арманом привезли его домой. И даже называли поначалу, пытаясь переубедить отца, упорно величавшего его Симбой. Но разве папу переспоришь? Так кофе с молоком стал Симбой, а за четырнадцать лет «дослужился» до Симбули.

Глава семьи, правда, пытался выставить питомца, поцарапавшего маленькую Далиду, за дверь. Тогда Дина, прищурив зеленые глаза – точь-в-точь как мама-кошка, – впервые дала отцу отпор: «Уйдет кот, уйду и я!» Несмотря на самозабвенную любовь хозяйки, кот не признал ни ее, ни других детей Алихановых. Его симпатии удостаивались только полковник с женой. Симба спал исключительно между супругами и спокойно принимал, когда по вечерам за просмотром телевизора отец семейства теребил его уши.

Несколько лет спустя, уже будучи первым, самостоятельным начальником областного «финпола» в Кокшетау, Марат впервые согласился оставить одного из детей на старом месте.

Дина собиралась поступать в институт во Франции и усиленно учила иностранный язык. В регионе, пусть и в областном центре, такой возможности не было. Десятиклассница осталась в Астане, вдали от семьи, но не в одиночестве. Присматривать за внучкой в столицу приехала семидесятилетняя ажешка.

При всей своей строгости к детям Тұраш апа души не чаяла во внуках. Она готовила, мыла до блеска полы в перерывах между сериалами и порой даже подсовывала внучке свою пенсию, чтобы та могла погулять с двоюродными сестрами и подругами.

Пока Марат воевал с теневым миром мошенничества, раскрывал финансовые преступления и ловил коррупционеров в Акмолинской области, семья подстраивалась под новые реалии, защищала полковничий тыл. Тем более что полковник собирался выйти на большую арену и стать наконец самостоятельным начальником целой области. Но не судьба.

В августе две тысячи четырнадцатого года Агентство лишили самостоятельности и упразднили. Марат остался без работы. Казалось, он ставил не на ту лошадь, но… Самый темный час, как известно, перед рассветом. Через два месяца первая женщина-генерал Сауле Айтпаева, возглавлявшая Комитет по правовой статистике и специальным учетам Генеральной прокуратуры Республики Казахстан, предложила Марату должность своего заместителя.

– Это, безусловно, честь, – ответил он и, помолчав секунду-другую, продолжил: – Асхат Кайзуллаевич, правда, вряд ли согласует. Когда я увольнялся, он предупредил, что назад дороги не будет.

– Может, это подтверждение, что ему было обидно терять такого воина? Давайте я попробую с ним договориться, – дипломатично заметила Сауле Айтпаева.

Генерал Даулбаев утвердил кандидатуру Алиханова без проволочек, приятно удивив, да что уж говорить, по-настоящему обрадовав этим Марата. Кажется, в словах Сауле Муханбедиановны было зерно истины. Ведь спустя некоторое время Алиханова повысили до первого заместителя председателя Комитета по правовой статистике и специальным учетам.

В две тысячи шестнадцатом году генеральным прокурором стал Жакип Асанов. Через восемь месяцев освободилась должность главного транспортного прокурора, и после непродолжительных размышлений Асанов предложил ее Алиханову, которого знал по предыдущей работе, когда Марат Тлеукабылович был прокурором Павлодарского района, а Жакип Кажманович – прокурором Павлодарской области. Генеральный прокурор по духу был реформатором, потому искал людей креативных и опытных – хотел изменить систему, не разрушая ее до основания.

Так двадцать восьмого декабря две тысячи шестнадцатого года пятидесятиоднолетний Марат Алиханов получил новогодний подарок – приказ о назначении главным транспортным прокурором Республики Казахстан.

Как он был воодушевлен таким доверием! Впервые ему выпал шанс принести Родине по-настоящему историческую пользу без согласования с «этажом» начальников и руководителей. Впервые он ощутил счастье от исполнившейся мечты. Будто только что после изнурительного марафона по пустыне пересек финишную черту или после долгого подъема на велосипеде в гору смог, наконец, перестать крутить педали и, немного расслабившись, катить вниз по склону. А еще его не отпускала мысль, что теперь его отец, всегда бежавший впереди, чтобы расчищать дорогу сыну, остался у финиша и аплодирует ему, сумевшему реализовать свою большую мечту, не утратив человеческий облик, не замарав руки и не опорочив имя… Марат чувствовал, что сбылась их общая с отцом мечта.

Бахытгуль тоже заметила, с каким удовольствием супруг стал ходить на работу, как горят его глаза, когда он за чашкой вечернего чая делится, что удалось выявить существенные нарушения в работе транспортного сектора страны или придумать меры по их устранению. Особенно воодушевился он, когда нащупал проблемы Каспийского моря: экологические, в сфере государственного контроля, налоговые, таможенные, – которые ему было под силу решить. Уникальность и в то же время сложность проекта заключалась в том, что эти вопросы соприкасались с международным правом и суверенитетом государства и были неразрывно связаны с развитием международной логистической сети.

Марат привлек группу ребят, которые с таким азартом принялись за работу, словно материалов для размышлений и разработок больше чем на год. Когда сотрудники демонстрировали успешный результат, то слышали от Марата: «Сен қасқырсың ғой!»[161]

Боевая стая прокурорских волков сразу озаботилась проблемой исходных линий[162] и морских коридоров в Каспийском море. Оказалось, что с момента обретения Казахстаном независимости их все еще не было. Исходные линии устанавливаются постановлением правительства и служат ориентиром для определения морской границы. А морские коридоры – своего рода шоссе для движения судов. И Марат Алиханов обратил внимание, что законодательные инициативы по этим вопросам не получают развития, а процесс их продвижения неоправданно затягивается.

Не прошло и двух лет на должности, как Марат Тлеукабылович со своей командой и с государственными органами добился того, чтобы все соответствующие правовые акты были приняты. Это стало историческим событием для Казахстана, ведь отныне можно было, опираясь на законы и международные соглашения, защитить национальные интересы и отстаивать их в переговорах между прикаспийскими государствами. Кроме того, Марат Алиханов занялся навигационной безопасностью на Каспии, в том числе и созданием в морских портах Актау и Курык систем управления движением судов. При нем нормативно-правовое регулирование подготовки и дипломирования моряков привели в соответствие с международными стандартами и Казахстан вошел в белый список Международной морской организации.

Но глава государства внес в сенат парламента новую кандидатуру генерального прокурора. Поначалу, как казалось Алиханову, все шло обычно – очередные совещания, коллегии, показатели, – как вдруг генпрокурор стал отправлять на пенсию бравых бойцов, заместителей Марата Тлеукабыловича, отстранять от работы сильнейших прокуроров из команды Алиханова, и однажды по мягким коврам коридоров Генеральной прокуратуры пошли лживые слухи о нем самом.

Марат, будучи честным и однозначным человеком, не мог игнорировать интриги и решил поговорить с генеральным напрямую. Но дальше главной приемной ему не дали пройти. А потом лжецы нанесли удар по самому сокровенному – по его детям. Шептуны как по команде стали интересоваться: «Каким образом дочь транспортного прокурора учится за границей?»

Не успел он ответить, что на стипендии, прилетела весточка: «Пишите заявление по собственному желанию, иначе… ну мало ли.

Марат не знал, что делать, и, если честно, уже не хотел что-то предпринимать. Он любил работу прокурора, но был не силен в подковерных играх. Поэтому он посоветовался со старшими товарищами, и один из них процитировал Бауыржана Момышулы: «Мемлекет мүддесін жүзеге асыруда принципсіздік көрсететін, қарамағындағы адамдардың дұрыс ісін қорғай алмайтын бастықтың қарауында жұмыс істегенше, қаңғып кетуді артық көремін»[163]. Эти слова так откликнулись в душе Марата, что он решил написать второе в жизни заявление об увольнении и, как бы ни было больно, снова покинуть прокуратуру.

Бахытгуль с осторожностью, даже с некоторым опасением, в тот день ждала мужа с работы. Она подозревала, насколько плохо на душе у любимого, и не знала, чего ожидать: придет ли он злой как черт или, что еще страшнее, станет скрывать за неестественным весельем горечь несправедливо отнятой мечты. Бахытгуль нажарила мужу любимых котлет, попросила детей не задерживаться и принялась ждать, нервно поглядывая на часы. Но прокурора все не было. Положив котлеты в контейнер, убравшись на кухне, жена полковника погасила свет и отправилась спать. Звонить не стоило. Только не сегодня.

Бывший транспортный прокурор сидел дома без работы целых девять месяцев. Сначала жена настаивала на передышке: «С этой работой дети выросли без отца», «Ты ни разу в жизни не брал отпуск больше чем на две недели», «Ты уже всем все доказал, поживи для себя». Ее слова то откликались у него в душе, то он закрывался еще сильнее. Видя, как потухает взгляд мужа, Бахытгуль тоже не находила себе места. За эти месяцы Марат, казалось, постарел на несколько лет. И потому, когда он сказал, что ему предлагают место в Департаменте экономических расследований, жена сразу его поддержала. Было очевидно, что для супруга подобно смерти ежедневно не вставать в восемь утра, не бриться и не носить рубашку.

Марат прошел собеседование у министра финансов и председателя Комитета экономических расследований, стал собирать документы, проходить медосмотр перед вступлением в должность в департаменте, когда неожиданно позвонил вновь назначенный генеральный прокурор.

– Марат Тлеукабылович, Родине нужна ваша помощь, – сказал он. – Пойдете заместителем прокурора Павлодарской области?

Полковник замешкался. Для него это было понижением. В ответ на молчание Гизат Дауренбекович продолжил:

– В регионе хромает следствие. Надо поднимать.

– Гизат Дауренбекович, но… – начал было Марат, но генерал его прервал.

– Я же не дурак. Я все понимаю, Марат Тлеукабылович. Вы прошли это… э-э-э…

– Восемь лет назад, – вздохнул Марат, – да и сейчас собираю документы в Департамент экономических расследований.

– Я не могу сразу после увольнения поставить вас первым руководителем. Надо сначала в резерв, соблюсти процедуры, понимаете же.

– Может, хотя бы в другой регион? Что люди скажут… Будто вернулся после поражения.

– Подумайте и завтра дайте ответ, – мягко закончил разговор генерал.

Уязвленный до глубины души, Марат не спал всю ночь. Но речь шла о прокуратуре, а перед ней, словно пусть и взбалмошной, но любимой женщиной, ему было не устоять. Он спустился на кухню с первыми лучами солнца и увидел, что Бахытгуль тоже была на ногах. Жена все чувствовала и старалась поддержать так, как могла: приготовила рисовую кашу, которой не баловала из-за калорийности, скрембл, зеленый салат… и даже выставила на стол краковскую колбасу – не совсем «здоровую», но столь любимую мужем.

– Помнишь, – улыбнулась она, – как мы ели ветчину в алматинской гостинице?

Марат хмыкнул. Перед глазами пробежало все то, что случилось после того ужина с ветчиной. Он поднял глаза и взглянул на супругу.

– Помнишь, я рассказывал, о чем мечтаю?

– Стать генералом, прокурором области, замом генерального прокурора или главным военным прокурором…

– Я не мечтал стать финполовцем, – кивнул Марат, словно соглашаясь.

– Значит, решил?

– Наверное.

Несколько часов спустя Марат зашел на кухню – по лицу его блуждала улыбка, – обнял Бахытгуль и прошептал:

– Все будет хорошо, ты же знаешь?

– Конечно, – ответила она и погладила мужа по голове.

– Гизат Дауренбекович позвонил опять.

– Сам? – вырвалось у женщины.

– Представляешь, – Марат мурлыкал, словно довольный кот. – И я согласился.

– Правильно сделал.

– Я понял, что нужно сделать шаг назад, чтобы потом – два вперед.

– Так и будет.

Мужчина поцеловал супругу, крепко-крепко ее обнял и вышел из кухни, напевая под нос знакомые мотивы:

Өзің едің тірегім де,

Жыр боп тұндың жүрегімде.

Мені сендей түсінетін

Кім бар екен бұл өмірде?!

Жарқын құшақ жайған айым,

Ниетіңе сай болайын.

Мені сүйген жүрегіңнің

Лүпілінен айналайын[164].

Улыбнулась и Бахытгуль. Это была их песня. Тридцать лет назад русскоязычный северный казах, пытаясь понравиться красивой южанке из мединститута, спел ей с сильным акцентом старую песню на казахском.

Генеральный прокурор слово сдержал, несмотря на то что они ни разу не общались вне работы, их не связывали ни студенческое прошлое, ни общие знакомые – только общие совещания и коллегии. Один служил государству на пятом этаже, как заместитель генерального прокурора, другой – на четвертом этаже, как главный транспортный прокурор.

Уже через полгода имя Гизата Дауренбековича вновь высветилось на экране телефона Марата. Они с супругой после ежевечерней прогулки по набережной зашли в продуктовый магазин, чтобы купить что-нибудь на завтрак. Увидев имя звонящего, мужчина выскочил на улицу.

– Слушаю, генерал.

– Марат, я ввожу для вас должность первого заместителя Павлодарской области и параллельно ставлю в резерв на первого руководителя.

Прокурор от неожиданности не нашел, что ответить.

– Ну, вы согласны? – рассмеялся собеседник.

– Конечно-конечно, – затараторил Марат.

Положив трубку, он залетел в магазин, еле сдерживаясь, чтобы не посвятить кассира в перипетии своей карьеры, и прошептал Бахытгуль: «Шеф звонил».

Супруга глянула на него, словно спрашивая: «Что сказал?» Марат вместо ответа подмигнул и скупил детям сладости у кассы.

Еще через три месяца позвонили из «кадров» Генеральной прокуратуры и сказали, чтобы Алиханов приехал в центральный аппарат и ознакомился с приказом о назначении прокурором Туркестанской области. Бахытгуль за несколько часов собрала вещи супруга, а он вдруг предложил: «А поехали в Астану вместе?»

Поймав кураж, обычно организованная, рассудительная жена поддалась спонтанному предложению. «А почему бы и нет?» Они тут же купили билеты на поезд, чтобы февральская вьюга, разыгравшаяся на трассе, не помешала Марату стать прокурором Туркестанской области, и выехали.

Как торопилась чета Алихановых в Астану! Такую бы расторопность кадровикам Генеральной прокуратуры. Ведь когда Марат оказался в кабинете генерального прокурора, выяснилось, что приказ по нелепым бюрократическим причинам еще не готов. Поэтому, пообщавшись со старыми коллегами, пообедав с ними в родной столовой, Марат в тот же день вернулся в Павлодар… И через несколько дней таки стал прокурором Туркестанской области.

* * *

Прибыв в Туркестан, Марат Тлеукабылович и заместитель генерального прокурора Берик Асылов сначала отправились по святым местам: в мавзолеи Арыстанбаба и Ходжи Ахмета Ясауи. Хотели получить благословение предков перед предстоящей работой. И только после этого поехали в областную прокуратуру.

Туркестанская область всегда была особенным регионом страны, стратегическим. Не так давно правительство взяло курс на ее развитие и направило туда всю свою мощь государства в виде материальных и человеческих ресурсов. Самые сильные управленцы, руководители, политические деятели назначались в Туркестан, чтобы в сжатые сроки на голой, выжженной солнцем южной земле построить современный город, туристическую конфетку.

Но пока будущий оазис оставался маленьким городком в двухстах километрах от Шымкента. В нем не было ни парков, ни торговых центров, ни обустроенных жилых комплексов. Ни одного признака современного города. Люди жили в частных домах, которые отапливались углем, а чаще – вообще чем попало. Так что Туркестан встретил Марата пылью повсеместных строек, плотным смогом и полным отсутствием палящего солнца из восточных сказок.

Алиханову выделили двухкомнатную служебную квартиру в университетском городке, но прокурор вернул ее университету, а сам, пока не приехали семьи, вместе с Арманом поселился в небольшом доме неподалеку от Туркестана, в городе Кентау.

Арман уже не первый год служил у Марата водителем. И за прошедшее время стал у прокурора скорее адъютантом, нежели просто водителем. Верность – бесценная величина, потому Алиханов и предложил Арману тоже поехать в Туркестан. Тот согласился без раздумий.

Так они стали делить не только кров, но и завтраки, обеды и ужины, а еще секретные разговоры в салоне автомобиля. Только с наступлением вечера мужчины созванивались со своими домашними.

Каждый день после работы Марат, привыкший к моциону, внедренному супругой, выходил на прогулку. Тогда он и звонил Бахытгуль. Супруги могли разговаривать по полчаса, а когда беседа заканчивалась, прокурор не сбрасывал видеозвонок, а шел и слушал. Ему казалось, что так он на кухне вместе со всеми внимает болтовне детей, звукам работающего телевизора и микроволновой печи. Ощущение дома и тепла не оставляло его душу. Потом он звонил матери. Если трубку брали племянницы, дочери Мурата, перебрасывался с ними шутками: «Алтушка-болтушка, ну рассказывай!», «Рута, это круто!» или «Тома, ты дома? В руках нет лома? Ты не сбежала из дурдома?» Если поднимала трубку Гульжанар, супруга брата, шутила уже она: «Мам, на вечернюю планерку!»

В этой шутке было зерно истины. Благодаря отчетам матери Марат даже за сотни километров от Тұраш апа знал обо всем, что происходит не только у нее в доме, но и у соседей. Да и она не тосковала по сыну.

Так прокурор области шагал по вверенной ему земле с телефоном в руках, разговаривал с родными, пока отсчитывались шаги и пульс, а заодно и наблюдал за жизнью горожан, за состоянием города. И потому Марат знал о делах не только по бумагам.

Семья переехала через месяц. И очень вовремя переехала, потому что следом за ними закрылись все двери: в стране из-за пандемии объявили локдаун.

Мысли о жизни в Шымкенте вызывали у Бахытгуль беспокойство. За тридцать лет привыкшая к менталитету в северных регионах, она не знала, что ожидает их в южном, тонущем в стереотипах о шустрости, изворотливости и порой даже хитрости местных жителей. Но, оказавшись на месте, она познала совсем другую сторону шымкентских людей – удивительно душевных и настолько отзывчивых, что спустя несколько месяцев Алихановы подумали, что было бы здорово тут и состариться, купить дом, завести собаку и круглый год наслаждаться теплой погодой, фруктами и овощами, мини-шашлыками и настоящим пловом с желтой морковкой, а еще общением с добрыми людьми.

* * *

Бахытгуль принялась наводить уют в новом доме, в то время как Марату, помимо прокурорского надзора, пришлось взвалить на себя работу прораба на стройке здания областной прокуратуры. Сутки напролет работали строители, чтобы возвести семиэтажный объект. Марат держал руку на пульсе, а бюджет – в кулаке, и вскоре здание стало одной из архитектурных примечательностей областного центра. Было решено провести торжественное открытие. Генеральная прокуратура согласовала ближайшую дату, и у команды областного прокурора остались день и две ночи, чтобы закончить работы.

Накануне торжества не спали ни строители, ни помощник, закрепленный следить за ходом стройки, ни сам прокурор. Марат каждые два часа справлялся у помощника о ходе подготовки, хотя тот и без тревожных звонков отправлял фото и видео с места работы. В полночь, съездив в круглосуточный магазин за едой для рабочих, он вернулся на объект и застал прокурора посреди неразобранных коробок, неубранных материалов, суетящихся, наводящих последние штрихи строителей, уборщиков, грузчиков. «Точно успеем?» – спросил взглядом прокурор.

– Не переживайте, до рассвета все сделаем, – уверил помощник.

Команда действительно все успела. Не присаживаясь, не покладая рук, не выходя на перекур, ребята довели все до ума, о чем в шесть утра доложили Марату Тлеукабыловичу сообщением. Тот сразу написал ответ, он тоже так и не прилег.

Торжество началось в одиннадцать часов. Приехало высшее руководство страны. Они высоко оценили и архитектуру здания, и экспозицию музея. В воздухе витала радость! Все были в хорошем настроении, а прокурор и вовсе не стеснялся проявлять эмоции и радушно, с благодарностью обнимал каждого, кто, не смыкая глаз, работал всю ночь напролет.

Таким образом двадцать восьмого декабря две тысячи двадцать второго года Туркестанская областная прокуратура переехала из здания бывшей гостиницы в красивое семиэтажное здание, под лучами солнца отливающее перламутром.

Марат сидел на самом верхнем этаже и руководил работой прокуратуры. Издавал приказы и распоряжения, выносил протесты на противоречащие закону решения государственных органов, давал указания по вопросам досудебного расследования, вносил представления об устранении нарушений законности – все в строгих рамках своей компетенции. Но однажды в конце апреля ему позвонили из Астаны и сообщили, что его кандидатуру внесли в «список».

Об этом «списке» Марат грезил почти семнадцать лет.

Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом… Но что делать полковнику в многолетней очереди за мечтой? Только работать, не предавая самого себя и свою совесть, и во имя высокой цели приносить пользу Казахстану. А генеральские погоны? Марат много лет назад «завернул свою мечту о них в носовой платок и спрятал во внутреннем нагрудном кармане до лучших времен» – спрятал в самых потаенных уголках своего сердца. Он верил, что, как говорил Момышулы, «Шен мен лауазым офицердің жеке іскерлігіне берілген әділ баға есебінде өзінен-өзі келеді»[165].

Лучшие времена должны были вот-вот настать. Пятого мая две тысячи двадцать второго года Марат вылетел с семьей в Астану. Там отправился в лабораторию – сдать анализ на коронавирус, чтобы завтра его пропустили в Акорду[166], а семья тем временем навела бы порядок в доме. Если все получится, как планировалось, завтра придут гости! И каждый, не задавая лишних вопросов, не произнося «Только представь!» или «А вдруг…», занялся своим делом. Сорокалетняя работа в прокуратуре хорошо научила: «Нет приказа, нет и праздника». Потому Марат до последнего не заказывал генеральский китель и только за сутки до церемонии в Акорде заехал в известное среди прокуроров ателье по пошиву формы. Мало ли? Бытует ведь суеверие, что заранее не заказывают.

Шестого мая в квартире Алихановых все волновались.

– Скрембл? Кукурузную кашу? – предложила на завтрак супруга.

– Ничего не буду, – отказался Марат, сосредоточившись на том, чтобы в последний раз надеть китель прокурора.

– Хоть лекарства не забудь, – мягко напомнила Бахытгуль.

Десять лет назад подхваченный грипп перешел в пневмонию, которую Марат, не желая уходить на больничный из-за инспекторской проверки, перенес на ногах, после чего оказался в новосибирской больнице сердечно-сосудистых заболеваний имени Мешалкина. С тех пор он лечил свое слабое сердце, в то время как снаружи боролся с беззаконием. Наверное, есть правда во фразе «Испытаниями вымощена дорога к цели».

Полковник поцеловал жену, хлопнул входной дверью и ушел.

* * *

Все утро Бахытгуль провозилась на кухне, не выключая телевизор, чтобы не пропустить новости. Вдруг удастся краем глаза увидеть мужа в такой особенный для него момент. Но репортажей не было.

На плите на медленном огне уже варилось мясо. Наконец в телефоне Бахытгуль высветилось имя мужа.

– Все, Бахыт, – улыбался Марат из салона машины, демонстрируя ей генеральские погоны.

– А-а-а! – радостно закричала она и, кажется, не сдержавшись, подпрыгнула. – Мы сделали это!

Еще несколько минут Марат ехал с включенной камерой, видимо, стесняясь водителя, и просто молча смотрел в телефон. Так же ни слова не говоря, улыбалась в ответ Бахытгуль. Только они знали, чего им стоило это мгновение. Вдруг женщина поймала себя на мысли, что разглядывает лицо любимого мужа так, словно видит его впервые: глубокие складки на лбу как свидетельство семнадцати лет ожидания, тяжелые мешки под глазами от тысячи бессонных ночей перед пишущей машинкой и компьютером, «гусиные лапки» от радости рождения детей, повышений и душевных застолий с гитарой.

– Ну давай, – прервал ее мысли Марат. – Приехал в Генеральную.

– Заедешь на обед? – только и успела спросить жена.

– Нет, – бросил он и положил трубку.

Марат знал, что после церемонии поздравления их ждал праздничный обед, а потом все вместе они поедут на концерт в театр «Астана Опера», где будет присутствовать и президент. Но ему так не терпелось остаться одному, чтобы обзвонить всех близких и друзей! Что он и сделал, выкроив несколько минут:

– Аманберлі! Ерболка-булка! Маке! Сокыр ат! – говорил он в трубку, обзванивая всех подряд.

И все друзья засобирались в дом к генералу.

Тем временем Бахытгуль с Төреханом помчались на базар покупать овощи и фрукты, Тұрсынай – в пекарню за пирогами, Дина осталась дома сервировать стол.

Вечером шестого мая в квартире номер восемьдесят три играла гитара и звучали песни, а соседи подумывали, не вызвать ли участкового, не догадываясь, что у кого-то за стеной исполнилась его детская мечта.

Утром Бахытгуль сквозь сонную пелену услышала, как муж мурлычет в ванной:

Призрачно все в этом мире бушующем.

Есть только миг, за него и держись!

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь[167].

Через несколько минут Марат вышел к ней гладко выбритым, терпко пахнущим, в синем кителе с золотыми ветвями из лавровых листьев на воротнике.

– Любовь моя, вставай! Поехали в Аксу! Я отпросился у генерального, – подмигнул он.

– Что сказал?

– Разрешите, господин генерал, пока я рядом с домом, доложиться о звании генерал-полковнику! Ну, мамке, – по-мальчишески рассмеялся пятидесятисемилетний мужчина.

Семья Алихановых выехала на машине в Аксу. Всю дорогу до мамы Марат сидел прямо, глядя в окно на родные просторы и подгоняя машину силой мысли. Со вчерашнего дня его телефон разрывался от звонков с поздравлениями.

– Арман, остановись у придорожного кафе на выезде из Экибастуза, – вдруг попросил генерал и, повернувшись к семье, добавил: – Павлодарские коллеги, оказывается, накрыли стол, ждут нас.

Сделав круг почета по краю, вырастившему генерала, семья наконец доехала до дома матери.

Кажется, даже соседские кошки пришли поздравить Марата в тот день. Стол ломился от угощений. Чтобы впустить в дом, наполненный гостями, теплый майский воздух, настежь открыли все окна.

Поздоровавшись со всеми, генерал прошел в зал, где в кресле сидела смуглая пожилая женщина в белом платке. Глаза старушки заблестели, она приподнялась и сгребла в охапку огромного, как гора, сына. В материнских объятиях генерал прокуратуры превратился в обычного мальчишку. Потом снял с себя китель и накинул на тонкие плечи Тұраш апа. Собравшиеся захлопали. Сын проявил большое уважение к матери.

Марат усадил Тұраш апа на самое почетное место за столом, пригласил рассаживаться гостей, а сам исчез в дверях, чтобы через минуту-другую вернуться в кителе отца – подполковника прокуратуры. «Әкені қарап ұл өсер»[168], – неспроста говорят в народе.

14 апреля

Вчера прошел последний ас[169], и сегодня мы собираем вещи в Астану. Поймала себя на мысли, что даже обо всех жұмалық Марат позаботился сам, не стал возлагать на меня эту ношу… когда и себя носить не под силу.

Друзья, одногруппники, родственники, коллеги – много коллег с каждого этапа карьеры – каждые семь дней организовывали в память о Марате ас. Не оставили нас наедине с болью утраты.

В первые дни это было по-настоящему необходимо. Когда в ушах стоял звон, а сердце летело куда-то вниз – в бездну, Канат Сматов, о котором я мало тогда что знала, передал через Армана: «Пускай жеңгей[170] не беспокоится насчет поминального обеда, я все организую».

Канат оказался начальником управления собственной безопасности прокуратуры Туркестанской области, то есть не был ни подчиненным, ни другом, ни шефом Марата, а отчитывался непосредственно департаменту при Генеральной прокуратуре и выполнял не «братскую» службу, а надзор за законностью действий и этикой всех сотрудников, в том числе и прокурора области. Но именно он стал тем человеком, который в тяжелые для семьи времена проявил выдержку и подставил плечо.

Шло время, все ритуалы мы соблюли, и Арман сообщил, что Канат подал заявление об увольнении. За строгим нравом скрывалась тонкая душа, и Канату стали очевидны и быстротечность жизни, и человеческое лицемерие, обрамленное в «святое выживание».

Я поняла, что не только жизнь Марата, но и его смерть преподносит всем нам хороший урок.

И все бы хорошо, отчасти мудрому сердцу понятно, только выключить бы ночи… Бессонные длинные ночи.

Стучали ритмично ножи о доски, мужчины, кряхтя, заходили то за точилкой, то за топором, в углу одни девочки чистили чеснок, другие – измельчали его в мясорубке, пока мы с Гульжанар сидели за столом и, склонившись над мясом и жиром, рубили их для приготовления шұжық[171] к қонақасы[172]. И во всем этом «мясокомбинате» слышно было разве что кұдағи, которая, как самая опытная в разделке лошади, заправляла производством.

– Вспомнила, как мы вот так сидели и рубили оливье на каждый Новый год, – вдруг с улыбкой сказала Гульжанар.

– Точно, – подтвердила Бахытгуль.

– Мамка проверяла еще: мелко ли нарубили, не забыли ли посолить…

– Или говорила: «Қоя тұршы с этим салатом с апельсиновым дрессингом, оливье и шуба готовы?»[173]

Абысынки улыбнулись.

Свекровь была волевой женщиной. Даже мыши, загляни они случайно к ней в дом, ходили бы по стойке смирно. Хотя что там мыши! Куда сложнее – самостоятельно поднять четверых детей, и совсем невероятно – пришить к куртке тридцатилетнего сына, между прочим, грозного следователя прокуратуры Актюбинска, варежки на резинке, как у рассеянного трехлетнего малыша, да так все преподнести, что Марату и в голову не пришло обжаловать такое решение вышестоящему органу.

Наверное, потому, что выше мамы не было никакого органа.

– Никогда не подумала бы, что буду готовить на сорок дней Марату, – всхлипнула вдруг Гульжанар, а Бахытгуль тяжело сглотнула подступивший к горлу ком. – Мурат, с тех пор как потерял брата, подолгу сидит в машине. Вернется с работы, выключит фары и сидит. Будто собирает волю в кулак, чтобы войти в дом, где все напоминает о Марате, увидеть пустые глаза матери, которая, кажется, впервые сдалась, – продолжила она.

– Помнишь, Марат рассказывал, как они запускали с балкона бумажные самолетики? Додумались еще их поджечь, – улыбнулась Бахытгуль, представив, с каким восторгом двое мужчин, один из которых к тому времени уже стал дедушкой, рассказывали о своих мальчишеских проделках.

– Когда самолет залетел на балкон первого этажа? – расхохоталась Гульжанар.

– Прямиком на свернутый ковер! И тот стал тлеть, повалил черный дым, дошел до их третьего этажа, прямиком до носа матери, – откинувшись на спинку стула, вспоминала Бахытгуль. – А помнишь, как они хотели скорее переехать в Тургайскую область?

– Не помню, – задумалась абысынка.

– Их отца назначили прокурором Жаксинского района, и они вслед за ним должны были переехать со дня на день. Но вот к матери прибегает зареванный Марат и, рыдая, умоляет собраться поскорее, чтобы ему не вынесли запрет на выезд. Как выяснилось, за час до этого они с Муратом играли со спичками и случайно подожгли соседский сарай.

Женщины засмеялись и не сразу заметили, как улыбаются дочери, с интересом слушавшие о детстве отца и дяди.

Гульжанар, уже обратившись к девчатам, продолжила рассказывать о других шалостях обычно суровых братьев Алихановых. О том, как однажды впечатленный фильмом «Фантомас» Марат выразил свое почтение французскому кинематографу мелом на новом лакированном шифоньере. Ну как ему было удержаться, если воодушевленный (неотвратимостью наказания старшего брата) Мурат все подзуживал и подзуживал?

– Знаете, я никогда не забуду… Может, кому-то покажется незначительным, но для меня это очень ценное воспоминание. Случилось это давно, еще когда все мы жили под одной крышей: мамка, Марат с Бахыт, Гуля, мы с Муратом, дети. Денег особо не было, да и на прилавках – дефицит девяностых. Помню как сейчас… За окном зима. Кажется, воскресенье. Ну да, иначе Марат не шел на работу, а кричал: «Едем на базар! Просыпайтесь!» Я лежу в постели, стараюсь растянуть утро. Рядом сопит Алтынай. Я была с ней в декрете и потому особо не нуждалась в обновках, как остальные женщины в доме, которые каждый день ходили на работу в поликлинику. Поэтому я забралась под одеяло поглубже, прикрыла глаза, и тут Марат заглядывает в комнату и говорит: «Гульжанар, просыпайся, тебя это тоже касается». До сих пор в ушах эти слова. В декрете женщина забывает, что она женщина, растворяется в нуждах ребенка, семьи. Так и я целыми днями только и делала, что готовила, убирала, гладила, помогала свекрови и, как любая женщина, экономила. «Да зачем мне вещи, когда и ходить в них некуда?» – уверяла я себя. Но вот в дверях стоит Марат и говорит, что и мне купят что-то новое, а я стараюсь скрыть подступившие слезы. Оказывается, я очень хотела обновок, но стеснялась признаться даже самой себе. Девочка внутри меня мечтала вновь наряжаться, хотела нравиться себе и чувствовать восхищенный взгляд мужа, как раньше. Я пробурчала «угу», молясь в душе, что Марат не услышит, как дрогнул мой голос от его неожиданной теплоты. Вскочила с постели, как маленькая девчонка, которой обещали купить мороженое или повести в цирк, – грустно улыбнулась женщина. В ее глазах заблестели слезы, она помолчала секунду и продолжила: – В тот день он купил всем нам зимние сапоги. Мы, замерзая, мерили их на картонках. А Марат, пританцовывая, стоял на морозе… в ботинках.

– Я тоже навсегда запомнила, как в детстве дядя водил всех нас в игровые. Мне казалось, если мы ходим с мамой, то надо быстро-быстро поиграть – и домой. А дядя разрешал веселиться весь день, пока сами не попросимся домой. А еще он покупал все-все-все: и мороженое, и сладкую вату, и колу-фанту… И так по второму, третьему кругу, если видел, что мы хотим. Он ни разу не сказал «Потом нормальную еду не захотите есть» или «Зубы заболят». Такой огромный дядя Степа он был, – улыбнулась Рутай, уже сама мама.

– Про огромный – это точно, – добавила Арайлым. – Или это мы были такими маленькими? Когда дядя приходил к нам домой, то прямо у двери всех нас по очереди подкидывал к потолку. Я так боялась этого аттракциона! Но сама же просилась и визжала от страха.

– Знаете, кто еще его боялся? – рассмеялась Рутай. – Мой муж. Первое время у ажешки дома, мне кажется, он каждый раз вскакивал с места и готов был отдавать честь.

– Лишь бы не побили? – пошутил кто-то, кажется, свекровь Рутай – Бахытгуль құдағи, которая разделяла боль семьи и помогала тем, что лучше всего у нее получалось, – мясом.

– Ну. Правда, потом они несколько раз посидели на лавочке у дома, поболтали, и муж был так удивлен, что дядя оказался простым человеком. А со временем и вовсе проникся к нему особенным теплом. Даже предложил сделать крестным Аби.

– А я помню, как он купил нам с тобой норковые шубы, – ответила сестренке Алтынай, – хоть мы и не просили. Но это было так приятно.

– Знаете, что меня всегда смешило в Марате? – спросила Гуля.

– Те прозвища, которые он тебе давал? – предположил кто-то.

– Гуля-Пуля, – улыбнулась сестренка Марата, будто про себя.

– Да нет! Бонч-Бруевич, – рассмеялся кто-то из женщин.

– Вообще не понимала, при чем тут революционер, – с хохотом выдала она. – Разве Марата поймешь? Помните маркум[174] Максата? Которого Марат звал Максим Каппарович! А Гульнару, ну сестру двоюродную… при живом отце Ерсине называл Галымовной! Видите ли, когда он работал в прокуратуре Аксу, то знал какую-то Гульнару из управления образования, которая была Галымовной. И все… Сестра Гульнара Ерсиновна – навеки Гульнара Галымовна. Мурата – Сокыр ат, – в подтверждение добавила Гульжанар, – абсолютно зрячего.

– Мам, а тебя только Сокыр смущает в прозвище? – рассмеялась Рутай. – Радует, что я была «Рута – это круто!».

– Признавайтесь, Бақыт мама, уж у вас, наверное, миллион прозвищ!

– Любовь моя, – выдавила Бахытгуль, и по ее щеке покатились слезы.

Женщины вмиг замолчали и принялись усиленно резать, чистить, лишь бы скрыть подступившие слезы.

Ведь генерал действительно до самого последнего дня, ничуть не смущаясь окружающих, именно так называл супругу.

Стучали ритмично ножи по доскам, шуршали пакеты, время от времени хлопали дверцы шкафов и холодильника, а женщины дома Алихановых, устроившись за одним столом, дружно резали мясо для қонақасы и исцеляли друг друга добрыми словами о том, кого больше никогда не увидят.

15 мая

Тұрсынай поступила в докторантуру!

Сегодня пришло приглашение из Америки. Я растерялась, так как не знала, что дочка вообще сдавала экзамены. Она не делилась, потому что не знала, получится или нет.

Получилось.

– «Боевик қызың»[175] вновь добилась своего, ты там видишь?

И вот стоит с широко распахнутыми глазами Тұрсынай и смотрит на меня, как пятилетняя девочка, которая просит новую куклу в магазине. Только сейчас ей не нужны наши деньги: университет берет на себя все расходы на образование и проживание, – ей нужно наше благословение.

– И я благословила ее, Марат.

Я, как и любая мама, конечно, хотела, чтобы она оставалась рядом, повстречала парня-казаха, создала семью, но подумала, как поступил бы ее отец.

– Ты бы ее отпустил… Знаешь, почему я так решила? Вспомнила, чему случайно стала свидетелем…

Тұрсынай несколько месяцев, после того как вернулась из Америки, злилась на всех, бродила по дому мрачнее тучи, если вообще выходила из своей комнаты. Ей казалось, что судьба обошлась с ней несправедливо жестоко. Дочери так хотелось жить в Америке, работать по профессии, на которую она обучилась. Но сначала на пути встал отец. Без каких-либо аргументов, как и без каких-либо компромиссов, Марат пресекал любой разговор о желании Тұрсынай остаться в Америке. Но она тоже не собиралась сдаваться без боя.

И однажды ночью дочь села и написала отцу письмо. Тот получил его, будучи у себя в кабинете.

Папа! Ты учил нас не предавать себя. Поэтому я пишу тебе в надежде быть хотя бы прочитанной, ведь ты упорно отказываешься меня слушать.

Я хочу остаться в Америке не из-за пресловутой американской мечты, свободы от вас или праздной жизни. Я окончила магистратуру в одном из сильнейших университетов с высоким баллом. Я была среди лучших на потоке. Я смогла конкурировать с американцами на студенческой скамье, теперь хочу – и на рынке труда. Я знаю, что в Казахстане легко найду работу, но я хочу американскую практику, хочу попробовать себя, хочу вырасти сама. Из сотен международных студентов меня выбрали на должность контент-мейкера в местную пиар-компанию. Они взяли на себя обязательство покрывать все мои расходы и поручиться за мою «рабочую» визу. Это непросто, ведь они должны убедить уполномоченные органы в том, что нуждаются именно в моей работе, что местные американцы не справятся с тем, что им нужно. Работодатель все это сделал для меня, какой-то девушки из Казахстана. И если я вырасту здесь, никто не обвинит меня в родстве с влиятельным прокурором.

Папа, я не хочу жалеть о том, чего не попробовала. Не переживайте за меня, я не пропаду тут, я же твоя доча.

Марат, гордо улыбнувшись, переслал письмо мне. Стало понятно, что крепость пала под натиском смелости.

Но случилась пандемия коронавируса. Фирму, где работала и где недавно получила повышение Тұрсынай, поглотила другая компания. Дочери, в отличие от многих, удалось сохранить место. Но не прошло и полугода, как и другая компания не справилась с кризисом и ее выкупила еще одна фирма. И собственники распустили отдел маркетинга целиком – Тұрсынай лишилась работы. У дочки имелся всего месяц, чтобы либо найти новое место – а в условиях пандемии и растущей безработицы это было маловероятно, – либо поступить в докторантуру, для чего нужно было спешно готовиться.

И она вернулась домой опустошенная, с ощущением проигранного боя.

Увидев ее в таком состоянии, мы, не сговариваясь, обходили стороной любую тему, связанную с Америкой. Я баловала Тұрсынай домашними блюдами, отец – шопингом, но ее притворная улыбка и безжизненные глаза резали наши родительские сердца хуже ножа.

И вот однажды после ужина по дороге в свою комнату я краем глаза увидела Тұрсынай с Маратом. Дочка сидела, поджав ноги, и вытирала рукавом слезы, а Марат тихо пел под гитару:

Среди мартовских вьюг вспоминай,  что наступит апрель

И под солнцем весенним земля расцветет.

И в минуту, когда не везет, в неудачу не верь —

Это все эпизод.

Распахни широко окно,

Там как будто идет кино,

Где у каждого тысячи дел и забот.

Ты увидишь, как вдруг мелькнет

За падением новый взлет.

Эпизод, эпизод, эпизод[176].

Я стояла, укрывшись за дверью в комнату дочери, и тоже плакала. А Марат допел, улыбнулся и сказал уверенно: «Это просто эпизод, никогда не сдавайся, қызым».

И она не сдалась. Подала документы, написала сильное эссе, прошла онлайн-собеседование у профессоров и сегодня узнала, что ее и еще четверых выбрали среди множества претендентов со всего мира.

Наша Тұрсынай, твоя Тұрсынок…

5 июля

Сегодня я закрыла дверь в наш дом в Шымкенте. Дом, в котором мы с Маратом хотели состариться. Дом, в котором должны были бегать наши внуки…

Позвонил Канат, прокурор Казыгуртского района. Вызвался проводить. Так неожиданно: ведь мы не были особо близки, да и Марат не был замечен в дружбе с Канатом. Может, он как-то заходил к нам в гости? Но не более.

Но именно Канат проявил участие к нашей утрате. Позвал к себе домой на көңiл шай[177], познакомил с семьей. Такой открытый, добрый, искренний, он весь вечер напоминал мне молодого Марата.

Сегодня он приехал провожать нас в аэропорт.

Кто бы мог подумать, что из всех коллег именно большой, неуклюжий Канат Базарбаев окажется тем, кто так искренне относился к тебе и так внимательно к нам уже после тебя.

9 июля

Сегодня я поняла, что должна написать книгу о Марате.

Нужно это сделать для наших детей, а может, и для будущих внуков.

Чтобы они знали, как поступать, если столкнутся с таким же испытанием или с любыми другими испытаниями в жизни.

Чтобы всегда руководствовались добротой и справедливостью.

Чтобы гордо носили твое имя и передавали его своим детям.

Чтобы чтили твою память, как ты память своего отца и своего деда, хоть последнего ты ни разу не видел.

Чтобы не забывали, как беззаветно ты любил Тұрсынок, Динусю, Далидушу, Шүкіра и их маму.

Чтобы не соглашались на меньшее, чем наша с тобой любовь.

15 июля

Надо признаться, что я не знаю, с чего начать книгу о Марате. Открыла другие книги-воспоминания, полистала домашние альбомы и, поборов смущение, написала друзьям и коллегам Марата. Все поддержали идею издать такую книгу. Обещали прислать мне их воспоминания.

23 июля

Прошла неделя. Нет ни единого воспоминания. Энтузиазм стал угасать. Я понимаю, что у людей своя жизнь, понимаю, что кипит работа. Чего уж там, я помню, как с такими же просьбами обращались к Марату, а он, вечно занятой, не успевал. Надо было мне за него писать. Оказывается, это так нужно семьям.

3 августа

Не хочу настаивать. Остается только ждать. Но сколько ждать? И не издавать не могу, раз уж всем рассказала. Наверное, нужно писать что-то самой. Книгу я не сумею. Все, что я когда-либо писала, – сочинения в школе. И вот этот дневник.

Может, мне издать этот дневник?

В нем будет Марат. Живой, настоящий, не согласованный с вышестоящими органами.

В нем будем мы. До две тысячи двадцать третьего года и еще триста шестьдесят пять дней после него.

19 августа

Сегодня день рождения Төрехана. Нашего долгожданного мальчика.

Марат, как и всякий мужчина, не сомневался, что сразу будет отцом сына. Но судьбой ему было уготовано сначала трижды стать папочкой.

Забеременев в четвертый раз, я, к своему стыду, не сильно обрадовалась. А если еще честнее, то совсем не обрадовалась. На руках с годовалой Далидушей я была измотана ночами без сна и днями без продыху. Ведь я была и за маму, и за папу. Папа, прокурор Экибастуза, уходил из дома, пока дети спали, и возвращался, когда они уже засыпали. Но что-то меня удержало от аборта, к которому, надо заметить, очень часто тогда прибегали женщины. Возможно, это была надежда, что под сердцем у меня наконец поселилась душа долгожданного сына.

У подруг-врачей я узнала, что в Алматы, в Центре молекулярной медицины, по генетическому анализу определяют пол ребенка уже на одиннадцатой неделе беременности. Поделилась мыслями с Маратом. Не знаю, каким образом, но ему удалось отпроситься у руководства. В назначенный день мы выехали в Алматы.

За всю дорогу Марат ни разу не обмолвился, что будет, если это девочка, и не предавался мечтам, что будет, если это мальчик. Наверное, знал, что я расстроюсь, что и в этот раз это не сын. Узнав, что ношу Далиду, я проплакала всю дорогу от УЗИ-кабинета до дома, пока муж тщетно пытался меня успокоить. В этот раз Марат всячески отвлекал меня от тревожных мыслей: шутил на посторонние темы, рассказывал о жизни в Алматы, о том, как мечтал поступить в КазГУ, но не получилось, а потом и вовсе о студенческом времени в КарГУ, обязательных драках и о романтике тех дней.

Муж очень рано определился, что хочет быть, как отец, прокурором, и тогда после школы родители отправили его на подкурсы юридического факультета в КазГУ. Чтобы поступить, нужна была справка о стаже, которую организовал его отец. Началась прекрасная пора в жизни Марата, к которой мысленно он будет возвращаться еще много-много лет.

Он любил осень, а осеннему Алматы оставался бесконечно преданным даже во сне, даже тридцать лет спустя. Порой, сомкнув уставшие глаза, душой переносился на тысячу километров от дома – на улицу Аль-Фараби в Алматы. Прогуливался там по узким тропинкам среди деревьев цвета карамели, спешил на лекции на юрфаке, подбрасывая в воздух кожаный отцовский дипломат, который чаще всего оставался полупустым. В нем не было ничего, кроме двух общих тетрадей. Первая с одной стороны отводилась под лекции по теории государства и права, а с обратной – по истории государства и права, в другой соседствовали конституционное и частное римское право.

Сейчас у меня в голове так ясно звучит голос Марата, поющего песню Асмолова.

– Надо же, какие пророческие песни ты пел…

Вот и осень – и дождь в окно стучится,

Вот и осень – и улетают птицы.

Вот оторвался от земли

Последний журавлиный клин,

Словно корабль, стартующий с Земли.

Мне снился сон, короткий сон длиною в жизнь.

Земля в цветах, Земля в огнях, Земля в тиши.

Спасибо, жизнь, за праздник твой —

Короткое свидание с Землей.

Осень жизни – она всегда внезапна.

Осень жизни – так много дел на завтра.

И все ж приходит день такой,

Когда, пройдя свой путь земной,

Уходим мы по Млечному пути[178].

Алматинская осень закончилась для Марата вместе с приходом зимы. Анонимка о том, что стаж в справке, полученной отцом Алиханова – прокурором Аксу благодаря друзьям, не соответствует действительности, привела к тому, что Марата отчислили с подкурсов.

Но это не сломило его желание поступать на юридический. Он попытал удачу в Свердловском юридическом институте. Тщетно. Подал документы в Карагандинский государственный университет имени Букетова – и стал гордым студентом юрфака… пока его не забрали в армию.

Его университетский друг Аманберлі Исабеков, сиживая у нас за столом, часто рассказывал, что дастархан Марата отличался щедростью даже во времена голодного студенчества. Неимоверно гордившийся сыном отец Марата пользовался любым удобным случаем и, выбив командировку, навещал студента в Караганде. В каждый визит он привозил с собой отваренное супругой мясо, налепленные с материнской любовью манты, поджаренные до золотистого цвета пирожки, мешками тащил овощи, пакетами – сахар, кулечками – карамельные конфеты.

Другим студентам тоже присылали посылки, но пока они делились богатством разве что с соседями по комнате, Марат, проводив отца, приглашал всех в самую большую комнату общежития – «трехместку», – выкладывал на стол месячный запас и за раз угощал тридцать-сорок парней.

– Лучше того дня, когда ты получал посылку из дома, был только день, когда выдавали стипендию, – рассказывал Марат.

Тогда будущие юристы, надев свои самые лучшие рубашки, отправлялись в ресторан – «Казахстан», «Караганду» или «Орбиту», – чтобы научиться «хлопать по писярику[179]», или на дискотеку, чтобы познакомиться с девушками. В конце вечера для полноты ощущений они дрались с точно такими же ищущими полноты ощущений.

– Кеудеге нан пісіп жүрген кез еді[180], – с ностальгией вздыхал Марат.

Аманберлі рассказывал, как однажды во время драки приехала милиция. Естественно, все бросились врассыпную, но некоторых все же догнали, скрутили и упрятали в вытрезвитель. Марат вернулся за товарищами и на ломаном юридическом доказывал, что ребят задержали незаконно.

Марат был бравым приятелем, не бросал в беде, не бросался обещаниями.

Муж вспоминал, как однажды дал слово своему другу Кайрату, что присмотрит за его девушкой, пока тот будет в армии. И приложил неимоверно много усилий, чтобы выполнить просьбу товарища: каждую дискотеку стоял возле девчонки, не подпускал женихов и сам не приглашал на танец. Правда, поговаривают, что она выскочила замуж, не дождавшись Кайрата, почти сразу, как в армию забрали самого Марата.

Вообще, он не раз помогал друзьям в сердечных делах. Друг Ерлан женился на своей Салтанат, а мог бы и проморгать, если бы не Марат. На темных дискотеках слепой как крот Ерлан просил Марата стоять возле Салтанат, чтобы по возвышающейся над толпой голове друга находить и девушку. И Марат ответственно выполнял миссию Купидона.

…Так, под стук колес, муж уводил меня от мыслей о том, кто же поселился у меня под сердцем.

После довольно болезненного анализа мы вернулись домой и стали ждать результат. Прошло не больше трех дней, когда привычный домашний шум разорвал телефонный звонок.

– Алиханова Бахытгуль? – спросила девушка на другом конце трубки.

– Да.

– Это из Центра молекулярной медицины. У вас будет сын. Поздравляем. Результаты отправим по почте, – выдала дежурную фразу медсестра, не догадываясь, что я плачу от счастья.

– Шүкір, Аллаға шүкір, – прошептала я тогда еле уловимым движением губ.

– Шүкір, балам, қош, келе ғой[181], – тихо сказал муж, когда я позвонила ему на работу и сообщила новости.

С именем сына Марат определился задолго до того, как женился, поэтому призрак еще не рожденного сына – Шүкіра – жил в семье с тех пор, как мы узнали о моей четвертой беременности. Только я предложила назвать сына двойным именем, чтобы переломить судьбу несчастного деда Шүкіра, так и не познавшего отцовства. Кабдышүкір ата ушел на войну еще до рождения отца Марата.

Марат не видел дедушку, но почему-то по-детски тосковал по нему. Знал о нем только по рассказам отца, и все, что ему оставалось, – это воображать размытый образ, слушать слова отца о войне, которые напоминали повесть Александра Бека «Волоколамское шоссе», и представлять последний вздох предка, сделанный где-то на поле сражения.

«О чем он думал, когда умирал? О сыне, которого так и не увидел? О доме? Может, о запахе полыни в родной степи? О чем он думал, когда умирал в одиночестве где-то на чужбине?» – думал любящий внук.

Марат до последнего на всевозможных порталах и в электронных архивах искал хотя бы незначительное упоминание о молодом солдате Алиханове Кабдышүкіре. И мечтал, найдя деда, вместе со своим с сыном отвезти горстку родной земли на его могилу…

Мы назвали сына Төрехан-Шүкір.

Марат так и не осмелился признаться маме, что Төреханом его ненамеренно назвала моя мама, ее құдағи. Моя мама – скромная женщина, никогда не перечила құдағи, тем более побаивалась лезть впереди нее, когда та называла трех внучек.

– Орны төрде болсын![182] – рассуждала мама. – Пусть будет уважаемым человеком. Тем более брата зовут созвучно – Тілеухан.

Нам с Маратом имя Төрехан понравилось, и, не сговариваясь, мы ни разу не упомянули об авторе, чтобы не обидеть свекровь.

Наконец, в полночь с восемнадцатого на девятнадцатое августа в карете скорой помощи я отправилась в роддом за Төрехан-Шүкіром. А в половине пятого, на рассвете, Марат разбудил половину Казахстана!

– У меня сын родился! – радостно кричал он в трубку, не заботясь ни о времени на часах, ни о том, что человек, скорее всего, спал. Если родственники и друзья разделяли счастье мужа, то его подчиненные, в четыре тридцать утра увидев в телефоне имя шефа, наверное, вскакивали с кровати и спросонья бежали собирать тревожный чемоданчик.

Сегодня Төрехану исполнилось восемнадцать.

11 сентября

Дина отправила вещи. Теперь она будет работать удаленно из Астаны. Она прошла собеседование еще в феврале, но в мае, когда работодатель позвонил с предложением, решила отказаться. Тұрсынай поступила в докторантуру и планировала в августе уезжать в Америку. Далида училась в Австрии. Төрехан собирался в Англию. И Дина решила, что хочет остаться со мной. Я отговаривала, но она пошла в отца: не может не заботиться о других.

Когда Дина сообщила работодателю, что обстоятельства изменялись, тот вышел со встречным предложением: до августа работать в офисе банка в Алматы, а потом – удаленно из Астаны.

Наверное, Дина его впечатлила.

Когда доча два года назад только-только устроилась проектным менеджером в «Альфа-Банк», я радовалась за нее, но все же, наверное, не так сильно, как Марат. Он буквально фонтанировал отцовской гордостью! Каждый обеденный перерыв закрывался в своем кабинете, звонил дочери и спрашивал: «Как дела, Кусь? Что нового?» Выучил имена ее коллег, разузнал обо всех ее начинаниях, и если Дина сообщала, что защитила проект или что ее похвалили за какую-то мелочь, то, не скрывая восторга, обещал карьерный рост или повышение зарплаты.

– Вот увидишь, Дикуся! Держись уверенно! Все у тебя получится, Көк көзім![183] – не унимался гордый отец.

И каждый разговор с дочерью он заканчивал одинаково:

– Ну, не буду отвлекать от важных государственных дел.

Марат ушел в марте, даже не подозревая, что спустя несколько месяцев дочь станет руководителем одного из управлений банка.

– Или, может, все ты подозревал, потому что верил, как никто другой?

17 сентября

Пишу из самолета. Мы летим в Лондон. Вот-вот начнется взрослая самостоятельная жизнь Төрехана. Моей гордости. Моего сына. Сколько он занимался, чтобы набрать нужный балл! Как пытался скрыть от нас свои переживания насчет будущей профессии, а затем и волнения, связанные с поступлением. Но он – такой же, как отец, чуткий и внимательный к окружающим, – уверял, что нет повода для беспокойства, хотя на самом лица не было от неопределенности.

Но раньше желанного приглашения в университет он получил другой билет во взрослую жизнь, оставшись вместо отца за главного. Мой любимый малыш, который смотрел на мир широко распахнутыми глазами, повторил судьбу Марата: смахнул слезу, поджал по-мужски губы и со всей серьезностью попытался взвалить на свои неокрепшие плечи тяжелую отцовскую ношу. А потом увидел в электронной почте приглашение из «запасного» университета, куда подавал документы на всякий случай. Сообщил об этом между делом, потому что ждал результат экзаменов из желанного Королевского колледжа Лондона. Заветное письмо пришло позже и стало тем самым светом в конце туннеля, обещанием продолжения жизни, радостной новостью в череде горьких дней.

Сегодня мы летим втроем – Төрехан, Дина и я, – чтобы помочь студенту обустроиться на новом месте.

20 сентября

Дети уехали по магазинам покупать посуду и постельное белье для Төрехана. Вчера ему наконец дали комнату в общежитии. Небольшая светлая студия на одного: кровать, стол, стул, даже маленькая оборудованная кухня и собственная душевая. Дети захотели придать комнате обжитой вид. Төрехан вообще любит красивую сервировку. А я тем временем драю студию для сына.

Пока убиралась, вспомнила о нашей с Маратом комнате в общежитии, в которой мы создавали домашний уют. Помню, как на восемнадцати квадратах организовали даже маленькую кухню: арендовали холодильник, купили стол. Несмотря на стесненные условия, чтобы пригласить гостей, потратились на четыре табуретки…

А теперь пришло время обустраиваться нашему взрослому сыну.

– Время, которое летит… и время, которое остановилось без тебя, Марат, – это одно и то же время?

6 октября

Свекровь сильно сдала после похорон сына. Сначала Гульжанар брала больничный, чтобы посидеть с ней, следом Гуля взяла отпуск без содержания. Сегодня уже я приехала в Аксу. Правда, я не знала, что делать, пока не вспомнила о недавнем письме-воспоминании Муратбека Касымова, первого заместителя Департамента антикоррупционной службы по Западно-Казахстанской области, некогда подчиненного Марата. «Свекровь знала Муратбека, и ей, наверное, понравится слушать, что он пишет, – решила я. – Ведь он не больше полугода назад навещал Тұраш апа, когда у нее диагностировали рак».

Мы познакомились в тысяча девятьсот девяносто девятом году, когда я устроился в прокуратуру Майского района. Я только начинал свой путь, а Марат ага уже был прокурором города Аксу. И мы время от времени могли видеться по работе.

Потом его назначили прокурором Экибастуза, и наши дороги стали пересекаться еще чаще. Тогда я отметил для себя в нем редкие для правоохранительной системы тех времен человеческие качества. Он не давил безосновательно на подчиненных, не обогащался и не ставил подножек вырастающему коллеге. Он пронес в себе порядочность, доброту и чистоту помыслов, никогда не отказывал, старался помочь обратившемуся. В дни приемов граждан выслушивал каждого жителя, не избегал, не ленился, и даже если вопросы не касались напрямую его деятельности, не спешил говорить «нет». Он и нас, молодых прокуроров, учил этому: «К нам обращаются не от хорошей жизни, когда не могут найти справедливость, не могут решить сами. Выслушать до конца и помочь – вот о чем должны мы думать».

Маке был предан работе настолько, что никогда не уходил домой, не закончив срочные дела. Обычно материалы занимали не один том, но тем не менее он читал их очень внимательно. «За каждой страницей, за каждой строчкой – судьба человека», – говорил он. И не допустил ни одного несправедливого обвинения за всю свою карьеру.

Помимо работы, Марат ага заботили и семейные ценности, воспитание детей. Каждый праздник он предлагал отдыхать вместе с семьями на природе либо приводить детей на празднования в стенах прокуратуры. «Дети должны знать, где работают родители, что полезного делают для общества, почему не бывают порой на утренниках или приходят поздно домой. Рассказывайте, показывайте, они должны гордиться тем, чьи они дети, кто их папы и мамы», – говорил он в своей суровой манере теплые истины.

Маке – человек чести, высокой морали, никогда не лебезил перед высокопоставленными коллегами, не принижал нижестоящих. Проявлял участие к личной жизни каждого в своем коллективе, помогал, не жалея сил, в случае беды.

Мама молчала.

Хоть глаза свекрови были закрыты, я чувствовала, что она все слышала. Ведь впервые за день перестала стонать от боли.

* * *

«Доча, как дела? Все хорошо? Пропала что-то», – отправила сообщение младшей дочери Бахытгуль, пока сидела рядом со спящей, время от времени постанывающей свекровью.

Далида почти год училась в Вене на юриста. Разлука с семьей – само по себе серьезное испытание для ребенка, но, когда вокруг ни знакомых пейзажей, ни родного языка, это сложнее вдвойне. Новость об онкологии отца, его внезапная смерть, о которой она узнала из публикации родственницы в Facebook[184], а теперь еще и любимая бабушка, жизнь которой утекала на глазах.

Далида очень сблизилась с бабушкой за прошлый год. Они жили вдвоем в Павлодаре, пока дочь оканчивала школу. Далидуша не захотела переводиться в Шымкент в выпускном классе, и мы пошли ей навстречу. Да и ажека поддержала:

– Баланы ойласандаршы, обал болды ғой, достарымен бірге бітірсін[185].

Вообще, бабушка защищала внучку при любом случае, и даже когда та покрасила волосы в огненно-красный… под цвет лица отца, вынужденного принимать ребенка со всем его самовыражением. Марат по-настоящему пытался это сделать, и вроде бы у него даже получалось, особенно когда Бахытгуль строго смотрела на него, не давая вырваться «неэкологичным» комментариям наружу. Но однажды все же разразилась гроза! Алихановы сидели в кафе, когда Далида, потеряв обычную бдительность, поделилась, что красные волосы надоели, пришел черед фиолетовых. Как завелся тогда отец! Он уже не видел взглядов Бахытгуль, не чувствовал ее пинков под столом, не обращал внимания ни на людей вокруг, ни на готовых провалиться под землю четверых взрослых детей, которые пытались делать вид, что с ним незнакомы. Три месяца «мудрого» молчания в ожидании, что дочь-подросток перебесится и перекрасится обратно, провалились в тартарары!

– Фиолетовый! Фиолетовый! – кричал отец, наливаясь теперь уже фиолетовым цветом.

«Ты ничего не понимаешь! Живешь стариковскими понятиями! – кипятился и про себя отвечал подросток, не смея поднять глаза на отца. – Ажеку бы сюда, была бы на тебя управа! Даже она, в восемьдесят лет, не хейтит за внешность».

Если начистоту, Тұраш апа не то что не хейтила, она, кажется, и заметила-то через несколько дней.

Ажека в целом была открыта всему новому. С детским любопытством пробовала куриные крылышки KFC, которыми ее как-то угостила внучка, да так они ей понравились, что регулярно давала пенсию и просила:

– Закажи КРЫЛА! И какао, если хочешь. – Бабушка была уверена, что малышка Далида, пока готовится к экзаменам по немецкому языку, пьет не по четыре чашки капучино в день, а по четыре порции безобидного сладкого какао.

– Хорошо, что ты не увидел, как она проколола нос, Марат, – хмыкнула Бахытгуль, разглядывая фото дочери, присланное в ответ на материнское сообщение и подписанное: «На уроках. Все хорошо, а у вас? Ажека как?»

Женщина улыбнулась, вспомнив, как недавно, впервые после пирсинга Далиды, они все вместе отправились на могилу к Марату. Вдруг, откуда ни возьмись, над ними стал кружить огромный грозный орел.

– Кажется, это папа, – улыбнулся во весь рот Төрехан, – ты взбесила его даже там. Сейчас как вцепится в твой пирсинг.

И все расхохотались.

Бахытгуль чувствовала, что Далиде приходится несладко, и даже не из-за учебы. Недавно, увидев потухший взгляд ребенка, нехотя собиравшегося на лекции в новом семестре, она даже предложила дочке бросить учебу. Женщина поймала себя на мысли, что не слышала от обычно лучезарной Далиды ни о друзьях, ни о преподавателях, ни о жизни вне лекционных залов. Кто знает, может, за всей ее смелой внешностью скрывалась маленькая девочка, которая вот так растила внутри себя стержень? Как бы то ни было, Бахытгуль знала одно: она должна заменить детям надломленное потерей отца крыло. И дать им воспарить высоко над облаками.

8 октября

Свекровь ушла к Марату.

Последний месяц она страдала особенно сильно, стонала каждую ночь. Но сегодня была очень тихой. Временами, правда, бредила во сне: то приветствовала маму, то говорила с сыном.

Свекровь убил не рак, а кажется, тоска по Марату.

15 октября

Когда дочери взрослеют, вопросы у них становятся другими. Сегодня Дина спросила о свекрови не как о любимой бабушке, а как о женщине. «Ажека работала или всегда была дома?», «Ажека тебя не обижала, как келiн?», «А ты не ревновала папу к ней?»

Я задумалась. Хотелось же быть честной с дочкой. И ответила, что первое время очень ее боялась. Что совет по хозяйству воспринимала как жесточайшую критику, бывало, что обижалась, но ни разу ей не ответила. И что первое время ревновала, когда муж сначала обсуждал дела на работе или быт с мамой. Но по-женски, а может, по-матерински ене всегда была за меня.

Мы встречались уже год, когда мама Марата решила, что нам пора пожениться, и сказала, что не дело ходить годами. Молодые, мы и вправду могли еще несколько лет гулять по кинотеатрам и паркам. Она взяла номер телефона моей мамы и сообщила, что в ближайшее время приедут свататься. Так, в конце февраля тысяча девятьсот девяносто первого года, захватив с собой друга отца – дядю Алика – и нағашы[186] из Гурьева, поехала в Кызылорду. Свекровь так очаровала маму, что уже через неделю родственники устроили қыз ұзату[187], и я покинула отчий дом с Маратом, его братишкой и их дядей.

Единственное, что огорчало маму, было то, что я уезжала далеко от дома.

Так и случилось. Расстояние между Аксу и Кызылордой стало причиной того, что я все меньше общалась с мамой и все больше со свекровью, перенимая уклад жизни Алихановых, правила и обычаи их дома.

Именно ене научила меня гостеприимству. Для любого гостя в любой час в доме Марата ставили чайник и накрывали на стол. В серванте стояли хрустальные вазочки, по которым заранее были разложены конфеты, а в морозильнике хранились пельмешки свекрови. В моем отчем доме гости приходили только по приглашению, а в доме Марата они бывали постоянно. Может, дело было в должности отца, может, в радушном приеме матери, но именно к гостям то ни свет ни заря, то ближе к ночи я привыкала очень долго. Но наконец поняла, что втолковывала мне свекровь. «Қонақ келсе, құт келер»[188].

Мама Марата воспитывала нас не только прекрасными хозяйками, но и всячески поддерживала наше стремление к образованию и овладению профессией. Не имея специальности, она была хваткой, поэтому работала и в школе, куда ходили сыновья, и заведующей складом на хлебокомбинате. Потеряв кормильца-мужа, она не сломалась, а устроилась комплектовщицей на железную дорогу: шила до пенсии постельное белье и так поставила на ноги четверых детей. Потому, когда я, не окончив еще мединститут, пришла в дом свекрови, да еще родила Тұрсынай, она взяла на себя все заботы о внучке. Уезжая в Актюбинск, я оставляла полугодовалую дочь на ене, которая вставала к девочке по ночам, качала ее на руках, да и днем не спускала с нее глаз. Именно әжека научила Тұрсынай читать уже в три года…

Поразмыслив, я искренне ответила дочке:

– Ваша әжека была сильной и справедливой женщиной. И она воспитала в сыновьях уважение к женщинам.

5 ноября

Сегодня получила воспоминания Марат аға[189]. Слезы навернулись от прочитанного. Маке всегда был творческим человеком, какие проникновенные песни он пел, как уговаривал Марата записать свое исполнение. Но мой Марат не хотел, отказывался. Не любил он выскочек и сам не хотел таким казаться. Ведь пел он только для близких, когда того требовала душа.

– Как жаль, что ты так ничего и не записал, Марат. Как мне хотелось бы еще хоть раз услышать «Сағыныш сазы», которую ты пел для меня в последнее время.

Сағыныш сазы сен едің,

Ғашықтың бірі мен едім.

Армандай асыл ақ гүлім,

Өзіңді аңсап келемін.

Арманым неткен көп еді,

Асудай асу бел еді.

Жанымда ұйықтап жатсаң да,

Түсімде сені көремін.

Қысылып жаным, жүрегім күйіп

Жүре алмаспын, жаным, сені өзгеге қиып.

Қарашы маған күлімдеп көзің,

Жасыңды тыйып, жасыңды тыйып.

Біреулер келер, біреулер кетер,

Сонда, жаным, сен болмасаң қасымда егер,

Нұр шашқан күндер, жұлдызды түндер,

Бәрі де бекер.

Көзіңнен ыстық жас тамар,

Көрмейді бірақ басқалар.

Тауылса жасың егер де,

Су алар мәңгі жас жанар.

В жизни встречаешь много красавиц,

Но сердце на них никак не откликается.

Оказалось, что вся моя мечта —

Сделать счастливой только тебя.[190]

И Марат аға пишет, как однажды все же уговорил Марата спеть «Русское поле» перед всей Генеральной прокуратурой. А я вспоминаю, как он впервые спел для Марат аға и как их сблизила общая любовь к гитаре и музыке. Кажется, Марат организовывал в Баянауле отдых для коллег из Генеральной прокуратуры. У меня на руках была грудная Далидуша, и я не смогла поехать. Тогда он, оставив мне на подмогу Тұрсынай, забрал с собой Дину.

Много лет спустя Маке рассказывал, как его подкупила отцовская нежность к дочери. Как он увидел, что Марат, возившийся то с костром, то с угощениями, не забывает и о Дине, которая, к слову, казалась такой маленькой и хрупкой по сравнению с мужчинами в компании, но не капризничала и послушно просидела весь вечер возле отца. А отец пел под гитару и время от времени улыбался засыпающей девочке.

24 ноября

В Астане пошел такой красивый снег. Мы с Хорхе отправились на прогулку. Пока бродили, сама не поняла почему, но с моих губ не сходила улыбка. Кажется, зима замораживает жизнь, а под пушистым снежным одеялом и вовсе забываешь обо всех нарывах души. И хочется улыбаться. Да что уж там, хочется смеяться! Сегодня меня смешили и собака, бегающая за улетающим пакетом, и неуклюжие дети, играющие в снежки, и забавные шутки Марата, откуда ни возьмись появившиеся в памяти.

Вспомнила, как, став генералом, Марат на радостях сказал:

– Хорхе, поздравляю со званием. Теперь ты – генеральская собака.

В первое время после получения звания он, как ребенок, радовался каждому обращению «Генерал мырза»[191]. А когда ему этого не хватало, сам ходил по дому и спрашивал у всех и вся: «Что готовит генеральская жена?», «Хочешь колбаску, генеральская собака?» «Представь, а ты теперь генеральская кошка, хоть ничего для этого не сделала, просто лежишь тут, как и лежала десять лет назад», – обращался он и к ленивому питомцу. «А ты могла бы предположить, что станешь генеральской вазой?» – говорил он и хрусталю, случайно попавшемуся ему на глаза.

Мы с детьми смеялись над Маратом. Смеялись над ребячеством сурового генерала Туркестанской области, который, оказавшись дома, не умел сдерживать радость от исполнившейся юношеской мечты.

И сегодня, когда Хорхе радостно бегал по первому снегу, вилял хвостом и по-своему приветствовал зиму, я вспомнила про генеральскую собаку и засмеялась.

Какое снежное было утро! Не передать словами!

6 декабря

Проснулась от звука эсэмэски. Бывший коллега Марата поздравил с Днем прокуратуры. Я улыбнулась. Совсем забыла.

В этот день Марат всегда был счастливым. Вместо обычной голубой надевал парадную белую рубашку, распевал песни в ванной, брился чисто-чисто, душился и уходил на работу. Со временем или вместе с должностями этот праздничный кураж передался и мне: даже меня с утра поздравляли с Днем прокуратуры и много лет подряд желали стать женой генерала.

Но чтобы сегодня вспомнили обо мне?

– Удивляюсь твоему авторитету, Марат…

Весь день мне приходили поздравительные сообщения, а вечером раздался звонок. Звонил прокурор Сайрамского района. Он включил громкую связь, и я услышала хор мужских голосов: «Здравия желаем!» Это были голоса подчиненных, которых когда-то поддержал и вырастил Марат.

– Хотим доложиться о получении внеочередного звания – старшего советника юстиции! – весело и по-армейски отчеканил прокурор Махтааральского района.

Мужчины счастливо загоготали. Рассмеялась и я. Пожелала им генеральских погон.

Настроение вмиг стало праздничным!

16 декабря

Налила себе чашку чая, вытащила припасенный на завтрак сочник и принялась наслаждаться тишиной. Уже два дня занималась мясом: рубила, солила, раскладывала по пакетам, набила шұжық. Құдайға шүкір[192]. К Новому году будет свежий соғым[193]. Так сложилось, что каждый Новый год мы встречали бешбармаком из свежего мяса.

Если честно, я думала, что в этом году сама закажу четвертинку лошади. Правда, не знала, кому звонить, у кого брать. Об этом всегда заботился муж. Но не в этом году…

И вот на днях неожиданно объявились ребята из Туркестанской области и прислали соғым и корзину с сухофруктами.

Говорят, что человеку достаточно уйти с должности, как некоторые тут же показывают свое истинное отношение. Марата нет на свете уже девять месяцев, а люди остаются рядом.

– Твое доброе имя и есть твое наследие, Марат. Спи спокойно, любовь моя.

30 декабря

Наконец ощущается Новый год. Все дети дома. Шутки, смех взрывают тишину нашей квартиры. Сходили по магазинам, купили детям обновки. Все как ты любил: «В Новый год – в новой одежде». Потом приехали Мурат с Гульжанар и Гуля.

Этот Новый год мы захотели отметить все вместе. Чтобы затянулись дыры в сердце. Чтобы не оставаться в одиночестве за столом, где пустуют два места – твое и мамы.

Вечером мы с девочками закрылись на кухне: я делала сельдь под шубой, Гульжанар – самсушки, Гуля резала овощи на оливье, Дина жарила рыбные котлеты как дань памяти ажешке.

Тұраш апа была родом из Атырау, поэтому каждый раз ставила на новогодний стол рыбное блюдо. Вообще, прожив почти всю жизнь в Павлодаре, она не переставала приговаривать: мол, вот у нас в Атырау…

– Аже, сколько еще Павлодару надо стараться, чтобы вы признали его за своего? – подтрунивали над бабушкой внуки.

Под шипенье масла на сковороде, стук ножей и льющуюся из-под крана воду смеялись и делились новостями женщины Алихановы. Гуля, кстати, именно тогда и призналась, что готовить ее научил Марат, когда они – Гуля, только-только ставшая студенткой мединститута, и он, стажер прокуратуры Актюбинска, – стали вместе жить в общежитии. Нет, брат не нависал над ней, стоявшей у плиты, не раскатывал вместе с ней тесто. Авторский метод Марата заключался в том, что он постоянно звал гостей, нисколько не смущаясь кулинарных способностей сестренки. Он с аппетитом ел и недоваренную картошку, и недожаренные рожки и совершенно безответственно потчевал этим друзей. Гуле не оставалось ничего, кроме как научиться готовить. А как только у нее стало получаться, Марат, не пожаривший за свою жизнь даже яичницы, без всякой иронии заявил: «Моя школа!»

«Твоя Гуля-Пуля скучает по тебе…»

– Когда Марата забрали в армию, вы же знаете, что я писала брату дважды в неделю. Даже то, что с глазу на глаз не сказала бы, смело рассказывала в письмах. Жаловалась на других братьев, уверенная, что за время отсутствия Марата переманю его на свою сторону. Ведь дома, когда они объединялись втроем и подшучивали надо мной, папа всегда вставал на мою защиту. Помню, как братья разбудили меня далеко за полночь и, создав мнимую суету, внушили, что я проспала школу. Я, не приходя в себя, стала судорожно собираться и через пять минут стояла на пороге полностью одетая. Папа вышел из спальни на шум, который я создала, пока спешила. Сказать, что он был удивлен, увидев в полночь второклашку-дочку с портфелем в руках, – ничего не сказать. Мальчишки с хохотом разбежались, а отец, громко пообещав им взбучку, уложил меня спать. Но папы не стало. И за папу для меня был Марат. Потому я писала ему все, что было на душе, все, что волновало мое юное сердце. И сейчас мне порой так хочется написать ему, но не знаю, какой адрес получателя указать… – всплакнула твоя сестренка.

Всплакнули мы все. И обвинили в этом, конечно, лук.

1 января

С Новым годом тебя, Бахытгуль!

В этом году ты будешь больше радоваться и меньше плакать. В конце концов, как сказала Далида, «зато он у нас был».

7 января

Все люди к седьмому января уже заканчивают новогодний марафон и принимаются убирать елку, снимать с окон гирлянды, входить в рабочий процесс. Но не я.

Тридцать лет у меня, как у жены прокурора, седьмое января было «усилением». Ведь в этот день Марат праздновал день рождения. Обязательно накрывались несколько дастарханов: на работе – для коллег, дома – для друзей и родственников. Поэтому чаще всего шестого января я готовила закуски, горячее, салаты, упаковывала и утром отправляла с мужем на работу. И тут же принималась за праздничный ужин.

В этом году я тоже знала, что придут гости. Вечером за столом негде было и яблоку упасть: Акбулат, супруга Мурата Айжан, супруга Заки Бахыт, коллеги из Генеральной, дядя Шахимардан с дочкой, Ерболат с женой, племянники, дети.

Получился очень теплый вечер.

А потом один из друзей Марата попросил Ерболата спеть песню. Ерболат взял гитару брата, провел пальцами по деревянному корпусу, коснулся струн и улыбнулся, глядя в никуда:

– Гитара еще не успела расстроиться после хозяина. – Потом обвел взглядом собравшихся и начал протяжно:

В поздний час ненастным днем

Одинок мой грустный дом.

Все молчит, и мне слышна

Только ночь и тишина.

Друзья, узнав песню, которую Марат неизменно пел в кругу друзей, стали подпевать:

И я тогда зову гостей,

Зову гостей своих друзей.

Зову всех тех, кого люблю,

Давно люблю.

Дом зазвенит, зазвенит,

Зазвенит голосами вдруг.

И улетит, улетит, улетит

Горький дым разлук.

И оградит, оградит

Нас надежно от зимних вьюг

Наш тесный круг…[194]

Ерболат вдруг оторвал взгляд от струн, ведь на мгновенье ему показалось, что в этом многоголосье он услышал родной голос брата. Он вновь обвел всех взглядом, но не нашел того, с кем, казалось, ушло и его детство.

– Давай еще, Ерболат, – попросил кто-то.

Братишка посмотрел сквозь гостей, а его пальцы сами по себе стали брать задорные аккорды «На улице Марата».

На улице Марата

Я счастлив был когда-то,

Прошло с тех пор ужасно много лет,

Но помнят все ребята

На улице Марата,

Что я имел большой авторитет.

В коротеньких штанишках,

Забросив в парты книжки,

Как в катакомбы, лезли в кучи дров.

И в синей форме новой

Усталый участковый

Ловил нас в паутине чердаков.

По улице Марата

Мы шли толпой лохматой…[195]

Голос Ерболата вдруг дрогнул. Он попытался начать заново, но в горле предательски завыло. И это уже совсем не было похоже на хулиганские мотивы Розенбаума.

Брат отложил гитару, вытер о себя руки, хотя больше это походило на то, что он не решается обнять сам себя, вернулся за стол и долгое время не поднимал глаз.

Я смотрела на него и не заметила, что по моей щеке катится слеза.

14 февраля

Дину, кажется, пригласили на свидание. Хоть она в этом не признается. Только глаза блестят, улыбается. Вечером подкрасилась, принарядилась и попросила у меня жемчужное ожерелье.

– То, которое ты подарил на нашу тридцатую годовщину. Смеюсь каждый раз, когда вспоминаю, с каким трудом ты держал в себе сюрприз и все равно накануне выпалил: «Жаль, но завтра я не подарю тебе то жемчужное ожерелье, которое ты хотела». В этом был весь ты: открытый, бесхитростный, сохранивший внутреннего ребенка.

И вот в прихожей Дина. Красивая, смеющаяся и так похожая на тебя.

А я вернулась в зал, где на столе стоял огромный букет малиновых роз. Это Төрехан отправил… от тебя.

Сын вспомнил, как Марат дарил мне такие же букеты на День влюбленных. Но последнее время он приносил их часто и без повода. «Стареешь», – смеялась я. А он отвечал: «Зато ты цветешь».

Арман недавно рассказывал: «Аға выйдет с работы, как обычно, и по пути домой иногда велит остановиться у цветочного рынка: "Жеңгейді қуантайық"[196]. Сам пойдет, начнет выпытывать у продавцов: "Где эти… ну, эти… темно-розовые большие розы". Так и не смог запомнить модное название "Пинк Флойд"».

– Наверное, еще долго я буду писать про первый раз без тебя: первый день рождения без тебя, первый Новый год без тебя, первый букет «Пинк Флойд»… без тебя.

Учусь жить без тебя, потерпи мою тоску, любовь моя!

8 марта

Каждое Восьмое марта я получала от Марата цветы. Но когда появился Төрехан, это превратилось в настоящий сговор отца и сына. Марат будил трехлетнего Төрехана и, почти ничего не роняя, практически не чертыхаясь в поисках сыновьих штанишек, выходил с пухлым малышом из дома, чтобы на рассвете, как и сотня других внимательных мужчин, занять очередь за цветами. Затем они возвращались в спящий дом с четырьмя букетами.

Я лежала с закрытыми глазами, пока Төрехан волочил к моей постели букет, потом театрально втягивала аромат роз, приоткрывала веки, восторгалась цветами и наконец целовала двух самодовольных мужчин. Так целых пятнадцать лет я подыгрывала их праздничному настрою.

Потом, уже не так тихо и совсем не аккуратно, Төрехан забегал в комнату сестер и кому вручал, кому радостно кидал букет.

Дети становились старше. Төрехан уже начал стучаться в комнаты девочек, да и моему показательному втягиванию аромата роз перестал верить. Но неизменным оставались четыре букета цветов и две самодовольные улыбки. Правда, в последние годы Төрехан заказывал один, а то и два букета в другие уголки света: сестры стали студентками и разлетелись кто куда. В прошлый раз, к слову, у него не вышло доставить цветы Далиде в Вену, и за это он даже получил от отца.

– У мамы и сестер всегда должны быть букеты на Восьмое марта и на День Святого Валентина. Запомни это, – отчитал Марат Төрехана.

Марат сам был внимателен не только к нам, матери и сестре, но и к моим коллегам в больнице в Аксу – дарил им хотя бы по розе. Врачи и медсестры каждый раз удивлялись и еще много лет рассказывали, что муж Бахытгуль всем отправлял цветы.

С ростом должности мужа и количество букетов в доме стало расти: передавали цветы его знакомые, коллеги. Я стала накрывать столы уже в кафе, чтобы не уставать на кухне, встречая людей целый день. А после застолий мы пешком возвращались домой, дышали воздухом, разговаривали о том и о сем.

В последнее наше Восьмое марта, накануне смерти Марата, все было именно так. Мы вернулись домой, попили чаю, и Марат велел нам с Тұрсынай взять в руки все букеты и попозировать ему на камеру. Он фотографировал нас с разных ракурсов, в какой-то момент даже лег на ковер, хотя мы с дочкой запричитали: «Ты что! Попадет подбородок!» Но красота в глазах смотрящего. Он искренне любовался нами.

А потом Марат позвонил двум другим дочерям: Дине в Алматы и Далиде в Вену. Когда Далида подняла трубку, он увидел ее, наряженную, с красной помадой на губах, и не преминул отметить это комплиментом, доведя дочь до пунцовых щек: «Ух, красавица папина!»

Пора было ложиться спать, а он все ходил по дому, обращаясь то к Төрехану, то к Тұрсынай.

– Шүкір, покажи бицепсы, – принялся он сначала за сына, а когда тот смущенно снял футболку и продемонстрировал свое атлетическое сложение, отец, не скрывая гордости, стал нахваливать парня: – Это же чистый труд!

– Боже, Паста, завязывай уже, – рассмеялась Тұрсынай, глядя на братишку.

С недавних пор за Төреханом закрепилось довольно странное прозвище – Паста. Тұрсынай сначала срифмовала половинку его имени «Торех» с «Орех». Потом добавила щепотку фантазии, и из «Ореха» сыночек превратился в «Ореховую пасту». Как и следовало ожидать, при ежедневной амортизации «Ореховая паста» сократилась до «Пасты». Даже не знаю, это отцовские гены или профессиональная деформация маркетолога? Как бы то ни было, Төрехан откликался на это прозвище, хотя это вовсе не значило, что он собирается прикрывать тело Аполлона.

– Турсынян, давай петь, включи караоке, – предложил Марат дочери в ответ на ее смех.

– Па-а-ап, не хочу, устала, – отказалась она, – я пошла спать.

По очереди все разошлись по комнатам, и мы тоже легли… в последний раз вместе.

9 марта

– Я видела сон, Марат.

Я возилась с завтраком на кухне нашего шымкентского дома, когда услышала твой голос из зала. Ты так проникновенно пел. Прислушалась и только тогда разобрала. Это был Коран. Потом ты вышел завтракать, и я обрадовалась, увидев тебя. Ты был настоящим, живым настолько, что я почувствовала твой запах. Я почему-то начала суетиться, никак не могла отыскать краковскую колбасу, стала варить гречневую кашу, хотя знала, что ты ее не любишь.

Ты сидел за столом немного полубоком, скрестив ноги в коленях, и наблюдал за мной с такой теплой улыбкой. А потом сказал, что не будешь есть.

Я села напротив, и что-то стало подсказывать, что это сон, что ты сейчас уйдешь, а я так хотела отсрочить твой уход.

Мы смотрели друг на друга и улыбались. Как будто после долгой разлуки, как будто после несправедливо долгой твоей командировки. А потом ты встал и вышел из кухни. Я последовала за тобой. И знаешь что? Мне показалось, что я все это уже видела… наяву. Да, проигрывалась, как в киноленте, наша последняя встреча. Точь-в-точь. Только я дожидалась одного момента – того, который прокручивала в голове все эти месяцы.

В наше последнее утро ты спешил на работу. Предстояло какое-то важное совещание в Туркестане. Поэтому даже встал раньше обычного. После завтрака ты поцеловал меня и вышел из дома. Все как всегда.

Но было кое-что необычное. Почти у ворот ты вдруг обернулся и посмотрел на меня. Как-то по-особенному, будто хотел что-то сказать. Постоял так секунду-другую, а потом отвернулся, кинул Хорхе прихваченную со стола колбаску и уехал.

Через несколько часов я буду мчаться в Туркестан, вымаливая тебя у Аллаха.

Но не успею.

Все закрутится: врачи, прокуроры, вопросы, требующие немедленного решения, дороги, люди, слова Корана, слезы, много слез, и дети, в один момент осиротевшие наши дети.

Но этот твой последний взгляд не дает мне спать. Лишает вкуса хлеба.

Ты что-то предчувствовал? Что ты хотел мне сказать?

И вот я снова смотрю тебе вслед. Знаю, что не должна идти за тобой.

Между нами снова стекло входной двери, сквозь которое я провожаю тебя взглядом и тихо молю:

– Обернись и скажи.

Словно услышав мой шепот, ты поворачиваешься, смотришь на меня долго-долго, точно прощаешься. А потом произносишь:

– Я очень тебя люблю.

Улыбаешься так тепло, словно обнимаешь. И уходишь.

На часах два. Вглядываюсь в темноту. Никого.

– Я тоже очень тебя люблю, – признаюсь я шепотом ночи.

10 марта

Встретилась с редактором издательства, чтобы отдать дневник. В последний момент испытала жгучее желание удалить некоторые записи, которые, по мне, были слишком откровенными. А потом в голове издалека зазвучал твой голос, напевающий песню Розенбаума:

Любовь мою последнюю

За слухами да сплетнями

Ты, осень, разгляди и сбереги[197].

И я оставила все как есть…

Пусть в этих строках дневника будешь жить ты, будет жить наша любовь навеки.

Благодарности и, кажется, извинения

Благодарю каждую женщину на моем пути, которая вписала себя в эту книгу, сама того не ведая, а доверившись подруге, коллеге, внучке и с недавних пор писателю… Благодарю и прошу прощения.

Благодарю подругу, которая скинула мне фотографию дочери с отцом после шестилетнего разрыва. В защиту таинства личной истории могу сказать, что все, кроме фотографии, было мной додумано. Алина, позвони, если чё.

Не совсем благодарю склочную коллегу, которая на работе постоянно общалась по телефону с единственным, как мне казалось, человеком, который хотел с ней разговаривать. По крайней мере, всегда брал трубку. Это была ее пожилая мать. Не совсем благодарю, потому что это мешало мне работать юристом, сидя с ней плечом к плечу в open space. Но благодарю, потому что я стала писателем. Надо же было куда-то девать подслушанное.

А еще благодарю незнакомку в «Инстаграм»[198] с цветами вместо аватарки, которая как-то раз поделилась рассказом – честно и без генеральской важности – о доле жены генерала прокуратуры. Эта история – особая ценность в моей сокровищнице, потому что я сама в свободное от писательства время – жена молодого сотрудника той же прокуратуры.

Мою әже, что расцветает всякий раз, когда рассказывает о муже, которого нет на свете уже тридцать лет, тоже благодарю. И прошу извинения, что похоронила ее в своем рассказе.

Благодарю женщин, которые работали с моими текстами: Ксению Рогожникову-Земскую, Анну Туровскую, Наталью Сербину, Наташу Казакову, чтобы другие женщины проникались историями, не спотыкаясь об ошибки. И конкурсное жюри, в том числе Марию Султанову, главного редактора Zerde Publishing, которая обрадовала меня новостью о победе в номинации «Проза» и издании этого сборника, – тоже благодарю.

Прошу извинения за все мытарства с обложкой у Татевик Саркисян, арт-директора издательства, и, конечно, благодарю ее.

Выражаю признательность двенадцати тысячам своих подписчиков в «Инстаграм»[199], ждавших эту книгу, даже когда я ее не ждала.

Благодарю каждую женщину в своем окружении. Вы – мой дом.

Благодарю женщин моего дома.

Notes

1

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Здесь и далее примечания редактора.

2

Кови С., Кови Ш. Семь навыков высокоэффективных людей. Мощные инструменты развития личности. – М.: Альпина Паблишер, 2024.

3

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

4

Удаленная работа (англ.).

5

Нагой, обнаженный (фр.).

6

Переманить у другой компании (англ.).

7

Во время поста в Рамадан мусульманам предписано воздержание от пищи и воды в светлое время суток.

8

Дедушка. – Здесь и далее перевод с казахского, если не указано иное.

9

Здравствуйте.

10

Как уроки?

11

Заставляющий стыдиться (от англ. cringe – «сжиматься», «съеживаться»).

12

Хорошо учись.

13

Кем хочешь стать, когда вырастешь?

14

Стыдно.

15

Как Марияш стала похожа на мою маму.

16

Твой папа.

17

Это Марияш, она окончила МГУ.

18

Майор.

19

Казахи не обращаются к родителям «мама-папа».

20

Разговаривай на казахском.

21

Традиционная казахская инструментальная пьеса.

22

Импровизированное состязание двух акынов, форма устной народной песенной поэзии.

23

Сколько ни говори на русском, русским не станешь!

24

На самом почетном месте за столом, во главе стола.

25

Невестка, сноха.

26

Казахская народная считалка.

27

Давай переведу на казахский язык.

28

Пускай все читают.

29

Душа моя.

30

Волк, вожак стаи.

31

Красная ткань (араб.).

32

Бабушка.

33

Фадуа (араб.) – жертвующая собой.

34

Все, хватит!

35

Выполнила обещание или нет – уже не имеет значения!

36

Жалею дочку!

37

Дети…

38

…скучаю.

39

Раз так, что ты там делаешь?

40

Голова работает!

41

Сказали же cпасибо, хватит! Прекращай.

42

Кому тебе помогать, если не мне? Ни мужа, ни детей до сих пор. Не нагнетай.

43

…мужа…

44

…детей.

45

Как-нибудь, наверное, проживу.

46

Все сказала? Хватит. Спасибо. Спасибо и за кофе, и за разговор.

47

…поторговаться.

48

…как и наша девочка…

49

Сможет ли она жить с чужими детьми?

50

…младше… лучше.

51

Родственники, может, помогли?

52

Хорошо снизила цену квартиры. Из тридцати трех миллионов сделала двадцать три миллиона, жетисайский парень, мама – азербайджанка. Ну ладно. Девочка ходит радостной…

53

Шашу – казахский национальный обычай; во время торжества в доме разбрасываются сладости.

54

Казахское национальное блюдо из отварного мяса, теста и наваристого бульона.

55

Казахское национальное блюдо из мяса и толстой кишки лошади, вывернутой наизнанку.

56

Казахское национальное блюдо из обжаренных во фритюре кусочков теста.

57

Кому, по-твоему, нужен твой отец?

58

…не тревожа сердце, не позоря перед людьми!

59

Знаешь…

60

…отец вон в каком положении! О чем думаешь?

61

Ма-ма!

62

Спасибо, дорогая.

63

Бабушка.

64

К чему огорчать детей?

65

…зачем потратили деньги?

66

Подите сюда…

67

Спасибо за намерение.

68

…написано. А-а-а, из нее музыка выходит?

69

Нальет мне чай?

70

Как она нальет воду в чайник?

71

Я налью перед тем, как уйду. Вы скажете колонке кипятить воду, не будете отрываться от кино, дважды ходить на кухню не нужно будет.

72

Мне не сложно ходить на кухню.

73

…вдруг не захотите отрываться от кино…

74

Мне не нужна подсказка, они идут один за другим.

75

…забудете.

76

…на самом деле хорошая вещь.

77

Вы так далеко собрались…

78

Крутая.

79

Народный писатель Казахстана, поэт, переводчик, соавтор первого казахстанского гимна (1992–2006).

80

…как старушка в маразме…

81

Ты посмотри, что творит.

82

Как поживаешь, дорогой?

83

Но отец…

84

…ценит материальное благополучие…

85

Аслы тоже глупая, оказывается…

86

…свекрови.

87

…на меня не обращай внимания…

88

…хорошенько, потом вместе посмотрим кино…

89

Кстати…

90

…шустрая, оказывается.

91

Теперь вдвоем устанете меня слушать.

92

…пока те двое вернутся с работы, уже мое кино начинается, потом и они скажут: «Бабушка, мы в кино» – и исчезают за дверью.

93

Мы тоже с Максотом постоянно ходили в кино, в театр. Я шила себе платье, брала с собой туфли… По очереди платили за билеты… У меня была повышенная стипендия… вот… Затем до полуночи разговаривали, сидя на скамейке, в сквере около общежития.

94

…хулиганистый.

95

…как будет «тентек» на русском?

96

…весь из себя…

97

…он меня полюбил.

98

Спустя некоторое время признался в любви.

99

…старушкой Максота.

100

Давай продолжим жизнь вместе.

101

Слава Аллаху.

102

Могу разжевать.

103

Прекращай. У нас такого нет в генах. Его дед…

104

Ни одной лишней копейки в кармане!

105

Все заработанное мне отдавал.

106

…все имеющееся…

107

…высказывает…

108

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

109

Алиса находит ответы в поисковиках, отсюда и канцелярский язык.

110

Будут запахи чувствоваться, гости увидят ненужный бардак.

111

Есть смысл в ее словах.

112

…кошма-а-ар…

113

…говорит (разг.).

114

Междометие, обозначает огорчение.

115

…черт…

116

Почему бы механику твоему не загрузить в тебя что-то стоящее…

117

…не хотят жить с родителями.

118

Когда я стала невесткой…

119

…в доме у невестки.

120

Молодец.

121

Как прекрасно, когда празднуешь до рассвета,

Как прекрасно, когда делишься радостью с близким человеком,

Как прекрасно, когда на воскресной рыбалке

Остаешься допоздна на берегу озера,

Как прекрасно, когда на воскресной рыбалке

Остаешься допоздна на берегу озера…

122

Моя сладкая…

123

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

124

Традиционная казахская награда за хорошие вести.

125

Боже сохрани! Пусть сначала выйдет замуж.

126

Корпоративное мероприятие, направленное на сплочение команды (англ.).

127

Мастер маникюра (англ.).

128

…волоча старые кости.

129

…сватов…

130

Она же тоже чей-то ребенок.

131

…сватьи…

132

…встречали как важного гостя, варили мясо…

133

Если прознают, ужас же!

134

Не бойся, ты права, дома расскажешь.

135

Мой жеребенок, моя душа, мое сердце.

136

Детка…

137

Свекр.

138

Казахский национальный обряд, проводится накануне свадьбы и символизирует объединение двух родов.

139

Племя, род у казахов.

140

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

141

Расхождение лонных костей или увеличение их подвижности относительно друг друга, сопровождается болью в области лобка; обычно патология развивается во второй половине беременности или в родах.

142

«Размышления на прогулке». Музыка и слова Александра Розенбаума (1986).

143

Это название город носил до 1992 г., сегодня это Атырау.

144

Поминки.

145

Бери два!

146

Тебе идет.

147

Классно.

148

Разговление после намаза во время священного месяца Рамадан, наступает после вечерней молитвы сразу после захода солнца.

149

Региональный орган исполнительной власти в Казахстане.

150

Легендарный воин-панфиловец, в бывшем СССР посмертно получил звание Героя Советского Союза, в Республике Казахстан – Народного героя, один из первых казахстанских ученых, писатель.

151

Уважаю благородную мать.

152

Две бараньи головы не вместятся в один казан.

153

Завтра, даст Бог, как поступит Гульжан в мединститут, будешь присматривать за ней.

154

Доброе имя отца после его смерти помогает сыну сорок лет.

155

Честь для мужчины дороже золота. Честь есть только у того, кто уважает отца и мать и поступает так, чтобы не заставлять родителей краснеть, не пятнать их репутацию, чтобы и они, и родственники смотрели всем прямо в глаза.

156

Что он говорит? Ты на это время договаривался?

157

Да, с ним самим.

158

Тогда заходим.

159

Ну что, молодой великан, вернулся? Не опасаешься работать с упертым начальником?

160

Национальный научный центр хирургии им. А. Н. Сызганова, находится в Алматы.

161

Вот ты волчара!

162

В морском праве линия, от которой отсчитываются территориальные воды, прилежащая зона, исключительная экономическая зона и границы шельфа.

163

Чем работать с беспринципным начальником, который не защищает правильные инициативы подчиненных, лучше уйти восвояси.

164

Ты – моя жизнь,

Мое сердце поет от любви.

Нет другой такой,

Кто меня понимает, как ты.

Ты – весь мой мир,

На руках я тебя понесу,

Буду слушать, как бьется сердце твое,

Воспевая нашу любовь.

165

Звания и должности придут сами по себе, в качестве справедливой оценки трудолюбия.

166

Президентская резиденция в Астане.

167

«Есть только миг». Музыка Александра Зацепина, слова Леонида Дербенёва (1973).

168

Яблоко от яблони недалеко падает.

169

Поминальный обед.

170

Обращение к старшей замужней женщине.

171

Конская колбаса.

172

Поминальный обед.

173

Подожди ты…

174

…покойного…

175

Девушка-боец…

176

«Эпизод». Музыка Олега Сорокина, слова Бориса Салибова (1985).

177

Казахская традиция, когда друзья, близкие приглашают к себе домой людей, у которых случилось горе, кто потерял близких, чтобы поддержать их, отвлечь от горестных мыслей.

178

«Осень жизни». Музыка и слова Владимира Асмолова (1995).

179

Небольшая порция алкогольного напитка, эквивалентная пятидесяти граммам водки.

180

На одном пламени сердца жили; слова Б. Момышулы.

181

Сынок, Шукир, добро пожаловать.

182

Пусть самое почетное место за столом будет его!

183

Моя зеленоглазая!

184

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

185

Подумайте о ребенке, пусть оканчивает школу с друзьями.

186

Родственник по материнской линии.

187

Проводы невесты.

188

С гостями в дом заходит благословение.

189

Марат Шабакбаев, генерал-майор финансовой полиции, заслуженный работник Генеральной прокуратуры Республики Казахстан.

190

Если ты – мелодия тоски,

То я – тот влюбленный, который тоскует.

Ты – белый цветок моих грез,

Ради тебя обойду целый свет.

Грез у меня было не счесть,

Как и преград у меня на пути.

И вот ты рядом вроде бы спишь,

Но до сих пор сам я как во сне.

Душа моя рвется, сердце горит,

Едва ли в том мире, где тебя нет рядом, я смогу жить.

Только смотри на меня, только люби меня,

Но только не плачь, только не плачь.

Пусть люди приходят, пусть люди уходят,

Ты, прошу, останься со мной,

Иначе и солнечные дни,

И звездные ночи —

Все потеряет смысл,

Как же мне жить?

Горькие слезы порой катятся из глаз,

Ты их скрываешь, они не напоказ.

Но когда они закончатся, тут же, в тот час

Они станут родником любящих глаз.

В жизни встречаешь много красавиц,

Но сердце на них никак не откликается.

Оказалось, что вся моя мечта —

Сделать счастливой только тебя.

191

Господин генерал.

192

Слава Богу.

193

Мясо скота, зарезанного для заготовки на зиму.

194

«Круг друзей». Музыка Ольги Писаржевской, слова Анатолия Монастырёва (1986).

195

«На улице Марата». Музыка и слова Александра Розенбаума (1982).

196

Давай обрадуем жену.

197

«Осень». Музыка и слова Александра Розенбаума (1982).

198

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

199

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Прим. ред.

Content

Унзила Мыңбай
Женщины моего дома

Вместо предисловия, или Моя большая писательская афера

Рассказы

Дочь генерала

Дорогой Дедушка Мороз…

Красная Шапочка

Ежик

Ежедневник

Рақмет, айналайын… Алиса

Дорога

Няня

Свекр

В роддоме рождаются сначала мамы…

Дневник жены прокурора Повесть

10 марта

11 марта

19 марта

22 марта

23 марта

14 апреля

15 мая

5 июля

9 июля

15 июля

23 июля

3 августа

19 августа

11 сентября

17 сентября

20 сентября

6 октября

8 октября

15 октября

5 ноября

24 ноября

6 декабря

16 декабря

30 декабря

1 января

7 января

14 февраля

8 марта

9 марта

10 марта

Благодарности и, кажется, извинения

Notes