Александр Егоров

Мечтатели

© Александр Егоров, 2021

© Татьяна Кормер, обложка, 2022

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2023

* * *

Часть 1

Я очень люблю последние дни апреля, когда высыхают лужи и можно ходить не глядя под ноги. А если поднять глаза, увидишь сразу много интересных вещей: портовые краны на той стороне канала, буксиры у пристани, вагоны с углем и желтый автобус возле самого нашего подъезда.

У него на боку – телереклама:

ПОВЕЗЕТ!

новый сезон

Если задрать голову еще выше, то увидишь бетонные опоры скоростной трассы, утыканной крючками фонарных столбов, и солнечные блики на стеклянных щитах. Виадук завис над нашим островом, как сказочный хрустальный мост, но до него не долезть и не допрыгнуть. Ни один автобус туда не повезет. Даже чайки не залетают так высоко.

Хрустальный звон раздается в моем кармане. Это пишет Стас, мой друг:

«Ты о чем там думаешь?»

Так сразу и не ответишь, о чем я думаю. Ну вот, например, о новом сезоне на нашем острове. Для меня он семнадцатый. Для Стаса – восемнадцатый, и все идет к тому, что следующий сезон он пропустит.

За последние лет десять мы слишком привыкли друг к другу. И все равно без него будет тоскливо. Кроме Стаса, у меня друзей нет.

«Да так, – пишу я. – О жизни».

«Заканчивай. Еще успеешь. Пойдем лучше на пароход смотреть».

«Это правильная мысль».

Я выхожу из подъезда. Делаю музыку погромче и поднимаю воротник. Свежий ветер дует с залива, и пахнет морем. Климат у нас петербургский. Как бы вам это описать, чтобы вы поняли? В куртке запаришься, без нее задубеешь. Вот такая у нас весна.

Вы уже догадались: я живу на Канонерке. Это самый суровый район Питера. От других суровых районов он отделен Морским каналом. Дальше к западу – только Финский залив и веселый остров Кронштадт, а за ним – открытое море.

Каждый день у меня под окном проплывают корабли. Это самоходные баржи с номерами вместо имен; это балкеры и контейнеровозы – длинные скучные грузовые посудины; наконец, это громадные белые пассажирские паромы высотой с девятиэтажный дом, под разноцветными флагами. Весной их особенно много. Одни выходят в море и плывут в Финляндию, и в Стокгольм, и в Гамбург, и в прочие неизвестные мне города. Другие идут к нам и швартуются в порту, или у Морского фасада, или прямо у стенки на Английской набережной. Они проплывают так близко, что можно разглядеть лица людей на прогулочных палубах.

Раз в неделю ходит паром до Стокгольма. Часам к семи на нашем берегу собираются зрители – не меньше десятка, а то и больше, если вечер теплый. Мы со Стасом выходим тоже. Можно сказать, что у нас абонемент на все вечерние сеансы.

Пассажиры как раз выбираются из кают – полюбоваться заходящим солнцем. Они фотографируют огненно-рыжее небо, виадук скоростной трассы, одинаковые серые шестнадцатиэтажки, мужиков с удочками и нас, пока мы провожаем их взглядами, делая вид, что нам все равно.

Но мы только делаем вид.

Это очень странное чувство. Я попробую объяснить.

Когда ты живешь на острове, то не можешь не думать о море. Каждое воскресенье этот чертов пароход наматывает твои мысли на свой винт, и в голове становится пусто и скучно. Он вытягивает кусок твоей жизни – и всякий раз обещает, что вернет. Он уходит, а ты остаешься ни с чем.

Это все равно как если однажды весной ты снял шапку, вынул наушники и вдруг понял, что твоя музыка продолжает играть где-то поблизости, но все удаляется и удаляется, и стихает. И тебя охватывает серый шум города.

В панике ты вставляешь наушники, но музыки больше нет.

Наверно, вы решили, что я завидую этим людям на прогулочных палубах?

Не совсем так.

Мне нравится наш остров, и этот морской ветер, и сонные буксиры, и удушливый запах солярки в тоннеле, по которому идет автобус до центра. Мне нравится квартира на девятом этаже, с видом на портовые краны. Отец говорит, что Канары – депрессивный район, и здешняя недвижимость год от года лишь дешевеет, а этот хрустальный мост уже сидит у него в печенках. Хотелось бы знать, зачем тогда он выходит поздно вечером на балкон и даже не курит, а просто сидит на табуретке и смотрит на фонари, и на темную воду, и на корабли, как они идут один за другим мимо нашего дома?

Как-то раз, давно, я спросил его об этом. Он не рассердился. Усмехнулся и сказал, что больше всего любит смотреть, как жизнь проплывает мимо. «Но ведь это они плывут мимо нашей жизни», – возразил я, и тут он рассмеялся и не стал больше ничего объяснять.

В те годы еще не было скоростной дороги над нашим островом, этой странной дороги, на которую нельзя подняться, а можно только смотреть снизу вверх. Потом ее построили, и отец стал смеяться все реже. И шутки у него стали несмешные.

Я бы не рассказывал об этом, но иначе вы не поймете, почему я не люблю оставаться дома. Особенно по выходным.

– Привет, – сказал мне Стас.

Мы уселись на скамейку у остановки. Желтый автобус уехал, вокруг было безлюдно. Солнце клонилось к закату. Западный ветер гнал мелкие скучные волны с залива. Я поежился.

– Пиво я не брал, – сказал Стас. – Или надо было взять?

– Не надо. Но спасибо за вопрос.

Он знает, что я это не люблю. Он вообще все обо мне знает. Просто ему с некоторых пор свободно продают всякие напитки в нашем свинячьем «Пятачке». Наверно, провожают заранее.

– Повестку принесли, – проговорил Стас, глядя куда-то мимо. – Бросили в почтовый ящик. Она там три дня пролежала. Ну что за идиоты.

– Отец говорил, это незаконно, – сказал я. – Ты должен сам принять и расписаться.

Стас сплюнул.

– Неделя осталась, – сказал он. – В следующий понедельник на сборный пункт. Так что контрольный заплыв отменяется.

Это он про осенний чемпионат по плаванию. Стас – кандидат во взрослую сборную, но в военкомате про это и слышать не хотят.

– Может, тогда за пивасом? – предложил я благородно.

– Да ладно, так посидим, – ответил он. – Скоро пароход притащится. Мне Кристиночка уже написала: от терминала отошел.

Так зовут его девушку. Впрочем, она своя собственная девушка, а совсем не его. Мы вместе учились, но в последних классах она переехала на континент.

– Кристиночка плывет в круиз? – уточнил я. – Без тебя?

Спросил и тут же пожалел об этом.

– С подругой, – отвечал Стас ровно. – У подруги бойфренд в Швеции. Вот они туда и едут. Развлечься.

Стас далеко не такой бесчувственный, каким всю жизнь хочет казаться. Ревностью никого не удивишь, но у Стаса за душой есть еще кое-что. Я бы сказал, любовь и нежность. И то и другое остается невостребованным.

Он бы, наверно, согласился продать душу дьяволу, или кому там полагается продавать душу, за одну хорошую любовь до гроба. Но получается, что эту душу он отдает за просто так.

– Крыска смешная такая, – Стас не выдерживает и улыбается. – Обещала меня сфотать с восьмой палубы. У нее зеркалка с длинным объективом…

Тут он приглаживает волосы – тоже длинные и по-шведски светлые. Недолго им осталось. Это я о его волосах.

– Скажи честно, Денис, – говорит он, – как ты думаешь… у нас еще может получиться?

– Почему нет, – отвечаю. – Бывают же чудеса.

Денис – это я. Денис Брусникин. Я стригусь довольно коротко. Верю ли я в чудеса? Трудно сказать. Со мной никогда не происходило ничего волшебного или необъяснимого. Я даже не влюблялся ни разу. Ну, то есть не влюблялся до такой степени, чтобы не мог это объяснить.

Лучше сказать так: я легко допускаю возможность, что однажды вся моя жизнь сумасшедшим образом поменяется. Уже который год я жду чего-то от ленивого мироздания. Можно назвать это и чудом, хотя термин неточный.

Каждый день я думаю: может, это случится завтра?

По каналу пробежал черный буксир. В небе заметались чайки. Слева, на входе в канал, уже появилась высоченная остроносая белая коробка – тот самый паром.

Мы поднялись со скамьи и спустились к воде. Там было грязно. Пахло илом и соляркой. Полупустой баллон из-под пива важно покачивался неподалеку от берега. Стас запустил в него камушком и попал.

– Вот так гасить мы будем шведа, – пробормотал он. Наверно, в ответ своим мыслям.

Ровный гул приближался. Как зачарованный, я глядел навстречу парому. На его белоснежный нос, трубу и на окна рулевой рубки – ряд прямоугольных стекол на уровне девятого этажа. Мне никогда не удавалось рассмотреть, кто же управляет этим судном. Издалека было ничего не разобрать, а когда паром подходил поближе, смотреть было слишком высоко.

Я незаметно сунул руку под куртку и прижал к груди. Это была странная привычка. Я никогда ни в кого не верил, но иногда мне хотелось в кого-нибудь верить. Этому кому-то я сказал бы, или поклялся, или пообещал бы одну простую вещь. Когда-нибудь, а лучше – поскорее, – так я сказал бы, – я буду стоять на прогулочной палубе вот такого же парохода с девушкой, которая меня любит. Я буду греть ее руки в своих ладонях. Мы проплывем мимо нашего острова, мимо каменистой косы, мимо кронштадтского терминала в открытое море и будем стоять на ветру, пока не надоест, а потом вернемся в каюту.

Что будет дальше, я представлял очень живо, хотя и не так отчетливо.

Паром очень резво плывет мимо. Что-то я не вижу никакой Кристинки среди туристов на восьмой палубе. Ах да, она же с фотоаппаратом.

На всякий случай я машу рукой в чей-то наглый объектив. Стас приглаживает волосы и глупо улыбается. Ему хочется, чтобы его любили, только и всего. Он мой лучший друг, думаю я, но не успеваю сказать это вслух.

– Дениска, ты чего тут болтаешься? – слышу я знакомый голос сзади.

Я оборачиваюсь.

– Посмотрел свой «Титаник» – и домой, – говорит папа твердо. – Привет, Станислав. Прощайся с другом. Я его сейчас эвакуирую.

– А что случилось? – спрашиваю я.

– Ничего особенного. Мать свяжется по «Скайпу» в полдевятого. Так что сегодня у нас вечерний сеанс ностальгии… даже не вздумай отказываться.

Стас все еще улыбается. Деликатно и по-дружески. Он все понимает. А мне немного не по себе. Я-то думал, что мне вполне удается роль взрослого циника. Но уже в который раз выходит, что это не так.

Мама третий год живет в городе Сан-Диего, Калифорния, с новым мужем по имени Джейк. Наверно, он хороший парень, хотя и толстый. А отец плохой и безответственный. Жизнь проплывает мимо, а он даже не пытается ее догнать. А еще он любит меня, такого же бездельника.

Наверное, поэтому я с ним.

* * *

В понедельник утром мне позвонили с работы.

Работа у меня серьезная. Я – часть международной мафии сетевых контрабандистов. Смотрите сами: мои наушники круглосуточно подключены к телефону. А телефон подключен к офису. В офисе сидит администратор Игорь Трескунов по прозвищу Скунс. Он подключен к порталу интернет-магазина, где продается дорогое электронное барахло неясного происхождения, растаможенное под видом детских игрушек и канцелярских принадлежностей. Случается, люди это покупают. Тогда Трескунов выходит из режима ожидания, протирает очки, принимает заказ и набирает номер службы доставки. То есть – мой.

Номер Трескунова не опознается – так положено, чтобы недовольные клиенты не названивали в контору. Но его голос ни с чьим не спутаешь.

– Проверка связи, – услышал я в этот раз. – Брусникин, ты жив? Лети срочно в офис. Есть дело на миллион.

Дело на миллион – обычная трескотня Скунса. Не стоит воспринимать всерьез. Однако игнорить тоже не стоит. Скунс – животное вредное.

– Выезжаю, – пообещал я.

Будить отца не хотелось. Я приготовил себе яичницу. Обжигаясь, выпил кофе и надел куртку.

Скоро желтый автобус уже вез меня через темный тоннель на Гутуевский остров, мимо таможенных складов и бывших заводских корпусов из серого кирпича. В одном из таких корпусов за высоким забором и притаилась наша фирма.

Автобус выпустил меня на свободу, взревел и пополз прочь, оставляя шлейф весенней пыли. Показав пропуск хмурому охраннику на проходной, я двинулся наискосок через широченный двор.

Лужи высохли, солнце жарило по-летнему. Я даже слегка взмок, пока взбирался по лестнице на пятый этаж.

Держать офис на пятом этаже неудобно, зато дешево.

Игорек Трескунов встретил меня лучезарной улыбкой, будто и вправду был рад встрече. Но я давно знал: он улыбается, только если пахнет наживой. У него рефлексы крокодила.

И еще он очень болтливый. Ну, это вы уже поняли.

– Есть клиент, – сообщил Скунс. – Клиент, о котором можно только мечтать. Дениска, ты же любишь мечтать?

– В основном о премиальных.

– Тогда сегодня твой день. Короче, звонит по городскому одна юная девица. Ей нужен смартфон. Модель не волнует. Цена не волнует. Но надо, чтобы непременно с голосовым управлением. А голос у нее, прошу отметить, такой расслабленный, – тут Игорек изобразил жестами загадочную фигуру. – Короче, гламурная киса. Видел я таких. Им пальцами лень в экран тыкать, маникюр мешает…

Скунс даже языком прищелкнул. Я попробовал представить, где и когда он мог видеть подобных девиц.

– Так вот: я ее развел по максимуму, – продолжал он. – Предложил яблофон последней модели. Море гламура. Короче, отвезешь, включишь, настроишь, налик заберешь. А повезет, так еще чем поможешь… ты не теряйся…

– Показывай адрес, – прервал я его.

– Смотри. Это Петроградка. Нажористое место.

Он говорил еще что-то, но я не особо слушал. Забрал коробку и поехал.

Минут через сорок я вылез из метро на Петроградской. Передо мной по узкому проспекту двигался нескончаемый поток машин. Петроградка – тоже остров, но совсем не похожий на наш. Он крепко врос корнями в остальной город. Морем здесь и не пахнет. Зато воняет табачным дымом и пережаренным маслом из «Макдональдса».

Я достал телефон, привычно сориентировался, спустился в переход и пошел по солнечной стороне проспекта, глазея на дом с башнями и другие старинные здания, не менее причудливые. Прошел мимо сквера, где модно одетые парни катались на досках. Прошел мимо громадного дома с гранитными колоннами, с внутренним двором, уставленным черными мерседесами на красивых литых дисках, как в автосалоне. Глянул на карту: цель была близко.

Все же Игорек кое в чем ошибся. В доме нашей клиентки не было ни подземной парковки, ни прозрачного лифта. Вместо всего этого я увидел обшарпанный подъезд с облетевшей штукатуркой и высокими гранитными ступеньками. Как будто их специально сделали, чтобы труднее было входить.

Отворив тяжелую старинную дверь, покрытую миллионом слоев грязно-коричневой краски, я задержался перед другой – обычной, железной. Набрал две цифры на домофоне.

Прошла минута или две, прежде чем мне ответили. То, что я услышал из динамика, слегка озадачило:

– Алло? – раздалось оттуда.

Я вспомнил, о чем говорил Трескунов.

Юная девица с расслабленным голосом.

– Это курьер, – сказал я в домофон. – Привез вам заказ.

– Прошу прощения, – отозвалась девица. – Я не ждала вас так скоро.

– Может, я не вовремя? – уточнил я не без сарказма.

– А сколько сейчас времени?

«Хьюстон, у нас проблемы», – решил я. Вслух же сказал:

– Полпервого. Вы дверь-то откроете?

– Сейчас, сейчас, – голос стал слышен хуже, будто вздорная девица отвлеклась на покраску ногтей. – Сейчас. Все время теряю кнопку.

«Что за…» – успел подумать я, но тут коротко пропищал сигнал, и дверь поддалась.

Этажи в этом доме были вдвое выше обычных, а пролеты лестниц – такие широкие, что по ним проехал бы внедорожник средних размеров. Стоит ли говорить, что нужная квартира оказалась на последнем этаже? Я в очередной раз пожалел, что надел утром куртку, но тут лестница наконец кончилась. Я стоял у двери. Дверь была приоткрыта. За дверью никого не было.

«Что за…» – подумал я вторично.

В прихожей пахло старой одеждой и чем-то приторно-сладким, как если бы когда-то давно здесь разбили банку с вареньем. Огромный старинный шкаф громоздился справа от двери, и первое, что я сделал в этой квартире, – приложился к нему боком. Шкаф даже не дрогнул.

– Проходите налево, – произнес уже знакомый голос.

– Где у вас свет включается? – спросил я.

– Ах да. Посмотрите впереди, на стене.

Сделав несколько шагов в полутьме, я ощупал стену перед собой – ту самую, на которой у нормальных людей висит зеркало, – и отыскал выключатель. Желтый шар под потолком коротко мигнул и засветился болезненно-ярким светом. Я увидел отслоившиеся обои и – вместо зеркала – картину на стене. Картина была не простая: медный лист, на котором кто-то не слишком умело отчеканил голую женщину с неестественно длинными ногами. Эти ноги она сложила наподобие ножниц, а сама манерно откинула голову. Кажется, она сидела на песке у самого моря. Заходящее медное солнце было похоже на половинку блина.

Больше я ничего не рассмотрел, потому что лампочка вдруг вспыхнула и погасла.

– Прошу вас снять обувь, – снова раздался голос. – Мама очень ругается, если в дом приносят грязь.

Я снял кеды и поставил в сторонке, хотя тут же понял, что на обратном пути я их не найду.

Осторожно ступая по скрипучим половицам, я пошел в ту сторону, откуда слышался голос.

Девушка сидела за столом, застеленным белой скатертью, как на известной картине Серова. В высоком окне за ее спиной виднелись верхушки деревьев. Солнце светило мне в лицо, и я старался смотреть в сторону. В стороне вдоль стены были расставлены шкафы, набитые потрепанными книгами. Еще там висели часы с маятником, похожие на большой застекленный скворечник. Часы мирно тикали. Только сейчас я понял, как тихо в этом доме.

Девушка первой нарушила молчание:

– Присаживайтесь. Вам не холодно в носках?

– Они теплые, – соврал я.

– Только не посадите занозу. Паркет очень старый.

Я уже ничему не удивлялся. Я рассматривал ее платье. Домашнее, ситцевое, в горошек. Длинные светлые волосы она небрежно спрятала под заколку.

На меня она не смотрела. Так и сидела опустив глаза. Ей было лет восемнадцать, не больше. И еще она была очень симпатичная. Я давно не видел таких симпатичных девушек… так близко.

Может быть, поэтому я сказал максимально сухо:

– Я привез ваш заказ. Оплата наличными.

Она расцепила пальцы. В ладошках у нее были зажаты деньги. Несколько пятитысячных бумажек, свернутых едва ли не в трубочку. Она разгладила деньги на столе.

– Вот, – сказала она. – Этого должно хватить.

Я смотрел, не отрываясь, на ее пальцы. И еще сам не понимал почему. Потом протянул руку, чтобы пересчитать деньги, – но тут случилось странное. Одним неловким движением она легонько прижала мою руку к столу, словно хотела поймать. Но вместо этого просто провела подушечками пальцев по тыльной стороне моей ладони. Тогда я понял.

Моя рука так и осталась лежать на пятитысячных бумажках, будто ее выключили.

– Вы… плохо видите? – спросил я.

– Я практически ничего не вижу. Уже семь лет.

Она даже не изменилась в лице. Только подняла на меня глаза. Они были темные, большие, но – как бы объяснить? – слишком отстраненные. В них не было жизни. Только усталость.

– Это называется «дистрофия сетчатки». Я еще различаю кое-что… свет и тень, силуэты предметов… Ваш силуэт тоже вижу. На большее и не рассчитывайте.

– Теперь понятно, – пробормотал я.

– Мне не нужно понимание. Извините. Мне нужен только мой заказ.

– Ах да…

Я достал коробку. Не удержался и спросил:

– Если не секрет, зачем вам такой телефон? То есть, я хотел сказать… почему именно такой?

– Мне, в общем, все равно, – призналась девушка. – Ваш менеджер предложил. Я в этом не разбираюсь. Мне нужно, чтобы он включался по голосу. И еще… чтобы я могла диктовать ему… что-нибудь…

– Что диктовать? – не понял я.

– Ну… свои мысли. И чтобы он мог их записывать с моих слов в виде текста. Я, знаете ли, мечтаю написать настоящую книгу… Я понимаю, звучит смешно… но больше мне все равно заняться нечем.

Она очень мило улыбнулась. Все-таки сволочь этот Скунс, подумал я.

И почему-то вновь спросил – очень вежливо:

– Про что же будет книга?

Девушка еще больше смутилась.

– Вы не смейтесь. Это такое фэнтези. Для девочек. О том, как жила одна принцесса… и у нее в замке был огромный старинный шкаф.

Я потер бок.

– В детстве она любила там прятаться от всех. И вот однажды обнаружила, что это не просто шкаф, а дверь в другой мир…

– Портал, – подсказал я.

– Вот именно… и тогда она попадала на волшебный остров Мечтания… Так он назывался. Принцесса часто гуляла там, потом возвращалась.

– Остров Мечтания? А чем она там занималась, на этом острове?

– Я не знаю. Еще не придумала. Там должны быть львы, единороги… драконы…

– Надо сочинить какую-то историю. Иначе непонятно, с чего ее туда так тянуло.

– Ее не тянуло. Просто она… могла там видеть. В своем мире она была незрячей.

Я вздохнул.

– Я уже решила, что конец будет хороший, – сказала она. – Появляется принц на белом коне, целует принцессу, и она исцеляется… Осталось написать все остальное.

– Может, лучше сразу про принца написать? Чего ждать-то?

– Вот видите, и вам смешно, – сказала она. – Не надо было рассказывать. Все это очень глупо.

– Почему глупо? Совсем наоборот.

– Просто вы меня жалеете. Меня все жалеют. Даже врачи.

– Почему же, – сказал я не очень-то искренне. – Наверно, у вас получится интересная книга. Можно еще сделать аудиовариант…

– Тогда, может быть, я поскорее заберу телефон? – перебила она. – Мама скоро вернется. Боюсь, она будет недовольна. Она не знает, что у меня есть деньги.

– А кто ваша мама?

– Она учитель. Русского и литературы. Правда, уже на пенсии. Ей приходится подрабатывать, мы же вдвоем живем… но она старается вернуться пораньше, чтобы я не сидела дома одна… в час дня должна прийти.

В эту минуту часы на стене негромко захрипели и как-то меланхолично ударили: «бим-бом».

– Они отстают, – заметил я.

– Я знаю. Им лет сто. У нас все очень старое.

– Вы сможете подписать счет? – спросил я. – Вот тут… и вот тут.

Мне пришлось взять ее руку в свою, чтобы она смогла расписаться. Я еще никогда не проделывал таких манипуляций с клиентами. Было… очень необычно.

– Спасибо вам, – сказала она. – Спасибо, что не смеялись. Я так волновалась… нагородила всякой ерунды… не удивляйтесь. К нам ведь даже гости никогда не ходят.

Она даже слегка покраснела от волнения. Тогда я сказал:

– Я… я могу приехать завтра. Вам будет сложно разобраться с настройками…

Солнце заливало комнату, и было видно, как воздухе летает пыль. Эта девушка смотрела… да, я так и оставлю это слово: смотрела – прямо на меня. И смущенно улыбалась.

– Да, мне будет сложно, – сказала она. – Если… вас не затруднит…

В прихожей коротко пикнул сигнал домофона.

– Это мама, – сказала девушка, изменившись в лице. – Вам лучше уйти. Скорее, пожалуйста.

Честно говоря, я и сам хотел избежать лишних вопросов. Не забыв прибрать деньги, я выскочил в темную прихожую. Лампочка не горела. Я нащупал куртку и поскорее надел. Согнулся и принялся шарить по полу. Нашел один кед, а второй не нашел.

Тут я услышал, как в замке наружной двери поворачивается ключ.

– Ч-черт, – прошептал я.

Наугад вытянул руку, схватил второй кед и вторично врезался в темный шкаф – на этот раз левым боком. Этим самым боком я ощутил, что из дверцы шкафа торчит металлический ключик. Я взялся за него, отворил дверцу и нырнул внутрь в тот самый момент, когда входная дверь распахнулась.

Шкаф был огромен. Держа кеды в руках, я затаился в самой глубине, между чьей-то древней колючей шубой и зимним пальто.

– Дочка, это я, – послышался голос. – У нас все в порядке?

– Все хорошо, мама.

Послышались шаги. Щелкнул бесполезный выключатель. Еще раз и еще.

– Ты знаешь, дочь, у нас перегорела лампочка! Хорошая советская лампочка! Неужели придется покупать эту современную дрянь?

Голос был как у всех старых училок – и даже хуже. Кажется, говорившей было все равно, слушают ее или нет.

Выходить мне совсем не хотелось.

– Новые лампочки более экономичные, мама, – донеслось из комнаты.

Половицы проскрипели рядом со мной. Кажется, мать снимала уличный плащ.

– В новых лампочках масса вредных веществ. Они загрязняют окружающую среду. Кстати, почему у нас открыт шкаф? Я помню, что он был заперт. Я же лично захлопнула дверцу перед уходом.

Я замер. Шубы и пальто зашевелились, и в шкафу стало теснее. Плащ повис прямо перед моим носом. Я мало знал о вредных веществах, но в этом шкафу воняло какой-то адской химией. Больше всего на свете мне хотелось чихнуть.

– Шкаф открыт потому, что я проветривала твою шубу, – сказала девушка, и я удивился и обрадовался. – Хорошо бы упрятать ее в полиэтиленовый мешок. Зима-то кончилась.

– Ты у меня помощница, – успокоилась мать. – Может быть, займемся прямо сейчас, пока не забыли?

Я перестал дышать.

– Нет, мама. Сделаем это после обеда. Очень хочется кушать.

– Хорошо, – ответила мать. – Только перестань говорить слово «кушать». Это не слишком культурно, когда имеешь в виду себя. Надо говорить: я… хочу… есть!

Тут она с недюжинной силой захлопнула дверцу шкафа. А потом повернула ключик в замке.

От неожиданности я все же чихнул – прямо в этот вонючий плащ. Учительница ничего не заметила. Продолжая что-то говорить, она проследовала вдаль по коридору – на кухню.

Несколько минут я сидел в тесноте, темноте и духоте. Потом толкнул дверь плечом. Дверь не поддавалась.

Я нахмурился.

Наверно, нужно было просто позвонить. Прямо из шкафа. Но тогда у девушки возникли бы серьезные неприятности. А мне не хотелось, чтобы ее вздорная мамаша учинила допрос.

С другой стороны, разве это мои проблемы? – думал я. Она даже не сказала, как ее зовут. Или я не спросил?

Мне было жарко. В ушах шумело. Перед глазами вертелись какие-то оранжевые круги. Наверно, химия уже действовала.

Я достал телефон и включил фонарик. Темнота обрела форму: оказывается, я удачно поместился между кошмарной бурой шубой (в ней хорошо впадать в спячку, подумал я) и длинным пальто из прошлого века. Над моей головой на длинной деревянной штанге висели пустые деревянные плечики, похожие на чьи-то хорошо высушенные ребра. Я посветил фонариком в глубину и рассмотрел стенку из темных, плотно пригнанных друг к другу дощечек. Этому шкафу было, наверно, лет сто.

Я протянул руку и уперся в стену. Нет, выход в другой мир не хотел открываться.

Зато дверца шкафа с легким скрипом распахнулась.

– Вы здесь? – вполголоса спросила девушка. – Выходите… только тихо…

Я не заставил себя упрашивать.

– Вы уже поняли, – сказала она негромко. – Это не портал. Просто старый душный шкаф. И принцессы из меня не вышло.

Я стоял в полутьме на холодном полу и смотрел на нее. Я силился понять, шутит ли она.

– А теперь идите.

Я пошевелил пальцами ног – в носках.

– Кеды там остались.

Она приоткрыла дверцу, нагнулась и извлекла мои кеды – сразу оба. Я поскорее взял их в руки, боясь снова потерять. А она вдруг снова задержала мою руку в своей. И легонько провела пальцами вверх, до запястья. Было приятно.

– Все равно спасибо вам, – сказала она. – Страшно даже представить, что было бы, если…

Вдалеке хлопнула дверь, и послышался голос матери – непривычно ласковый:

– Танечка! Иди уже мыть руки и кушать!

– Меня зовут, – сказала Таня.

– А меня зовут… Денис. Денис Брусникин.

– Очень приятно… только поспешите. Если я не отзываюсь, мама приходит за мной. Она очень беспокоится. Я открою вам дверь, вы сами не справитесь с этим замком…

Вот так, в носках и с кедами под мышкой, я стоял на залитой солнцем лестничной площадке, на холодных кафельных плитках. Плитки были старинные, белые, разделенные по углам крохотными синими ромбиками.

На часах было лишь полвторого. Как же много событий уместилось в шестьдесят минут, подумал я.

В задумчивости я достал из кармана деньги. Пересчитал. Спрятал получше.

Спустился на пролет ниже, уселся на высокий холодный каменный подоконник и принялся зашнуровывать кеды. Потом спрыгнул на пол и пошел вниз по широченной лестнице, все ускоряясь. И последний этаж пробежал уже вприпрыжку.

Теперь отвезти деньги в офис – и обратно на остров.

* * *

– То есть ты даже ее не сфоткал? – спросил Стас.

– Не до того было.

– Да я понимаю… то есть не понимаю, конечно… говоришь, она красивая?

– Ничего я не говорю…

Мы снова сидели на остановке возле моего дома. Парома в этот вечер не ожидалось, но на канале кипела жизнь. Три самоходные баржи с гранитным щебнем одна за другой прошли в порт, а потом за ними проплыл деловитый буксир-толкач, похожий на старый ботинок с задранным носом.

Буксир нагнал волну, и чайки еще долго кружили над водой, по привычке высматривая что-то интересное. Хотя я знал, что эти гордые птицы уже давно кормятся на городских свалках, но все равно верил, что они мечтают об открытом море.

Кажется, Стас думал о том же. Он посопел носом, сплюнул и сказал:

– Если честно, я завидую. Настоящая романтика. Со мной такого никогда не случалось.

Я покачал головой.

– Ничего и не случилось. Она меня даже не видела. И вряд ли увидит.

– Неважно, – сказал Стас. – Бывает любовь и без первого взгляда. Просто любовь, и все.

Я хотел возразить. Но почему-то не решился.

Когда я пришел домой, отец сидел на диване и смотрел новости. Впрочем, я знал, что ему все равно, что смотреть. Он просто убивает время всеми доступными способами – этот еще из самых безвредных.

– Привет, – сказал я.

Отец улыбнулся.

– Дениска, у тебя странный вид, – сказал он, прищурившись. – Может быть, ты влюбился?

«Да что же это такое сегодня», – подумал я. А вслух сказал:

– Если бы я влюбился, меня бы здесь не было.

Отец не поверил.

– Даже смертельно влюбленный мужчина не сможет отрицать пельмени на кухне, – сказал он. – Любовь, знаешь ли, приходит и уходит. А кушать хочется всегда.

– Да, я пойду поем, папа, – ответил я. – А кстати: ты согласен, что про себя самого нельзя говорить «кушаю»?

– Про себя – нельзя. Про меня – запросто, – отозвался отец.

– То есть слова «кушаю» не существует? Но ведь оно есть, раз я его говорю?

– Ты чертов софист. Неужели вас на работе учат нейролингвистическому программированию?

– Еще и не тому учат. Кстати, о работе. Скажи мне одну вещь, и я уйду: когда девушка держит тебя за руку… вот так… что она хочет этим сказать?

– Хочет проверить твой пульс – учащенный или нет? Я же говорю, ты влюбился. Срочно съешь что-нибудь.

Мне стало смешно. Отец, как всегда, был прав.

– Я все понял, папа, – сказал я, улыбаясь. – Пойду приму белков и углеводов. Завтра буду в порядке.

Ночью, лежа в постели, я попробовал вспомнить Танино лицо. Вспомнил только, как она улыбалась, а больше ничего. Если я встречу ее на улице, то могу и не узнать, подумал я. Разве можно узнать человека по улыбке?

Хотя почему нет. Можно. Если, например, ты в него влюбился. Совсем неожиданно и без объяснений.

Интересно, думал я, что она там пишет в своей книге?

* * *

Принцессу разбудил бой часов на башне.

Так всегда бывало по утрам. Тяжелый однообразный звон проникал сквозь окна спальни – стрельчатые, с цветными стеклами в свинцовых рамах. В ту же минуту первый солнечный луч заглядывал в комнату, и пылинки принимались плясать над широкой кроватью. Этот весенний луч приносил беспокойство. Он был нескромным и навязчивым. Он грел нос принцессы, заставлял розоветь щеки и трепетать ресницы. Он ждал, что делающая-вид-что-спит девчонка вот-вот откроет глаза и улыбнется разноцветным солнечным зайчикам, которых он заботливо развесил по стенам.

Но такого давно не случалось. Принцесса больше не могла видеть свет. Для чего же тогда просыпаться каждое утро? Для чего покидать мир снов – беззаботных и красочных, как в детстве?

Несчастная принцесса спрятала голову под подушку. Удалось укрыться от света, но не от времени: бронзовый гул настигал всюду.

С последним ударом часов она поднялась и села на постели.

Она хмурилась. Она куталась в лоскутное одеяло.

Она хотела вспомнить, что ей снилось. Но картинки ускользали, бледнели, растворялись в дневной темноте. Это было печальнее всего. Чей-то голос еще звучал, дружеский и приветливый, незнакомый мальчишеский голос, и она не имела ни малейшего понятия, кому бы он мог принадлежать. Он звал ее с собой, обратно в сон – и не дозвался.

За дверью послышались шаги. Кто-то взялся за ручку. Принцесса поспешно опустила босые ноги на соломенную циновку. Оправила рубашку, откинула назад свои прекрасные золотистые волосы. Тот, кто стоял за дверью, деликатно подождал – так было заведено, – а затем дверь отворилась.

– Доброе утро, Хлоя, – услышала принцесса свое имя. И ответила с улыбкой:

– Доброе утро, мама.

Королева приблизилась. Села рядом. Предложила дочери миску с теплой водой – умыться.

– Как тебе спалось, моя дорогая? – осведомилась она. – У тебя усталый вид.

– Спасибо, мама. Превосходно. Я не устаю от сновидений. Но это гадкое солнце светит прямо в глаза.

– Если хочешь, я прикажу занавесить окна.

– Не нужно. Боюсь, так будет еще грустнее.

– Не грусти. Мне больно, когда ты грустишь.

С этими словами королева погладила склоненную голову дочери. Поцеловала ее в лоб.

– Любовь моя, – сказала она.

Принцесса робко улыбнулась. Тогда королева помогла ей скинуть рубашку и примерить новое платье, которое она сшила собственноручно из тонкого льняного полотна. Пока дочь одевалась, зябко поеживаясь, мать помимо воли оглядела ее с ног до головы. Бедная малютка, думала она. Ведь это ее шестнадцатая весна – даже самой не верится, – уже шестнадцатая. Бедняжка расцветает с каждым днем, как нежная роза в заброшенном саду. Она даже не знает, как она прекрасна. И сказать некому.

– Платье тебе впору, – оценила королева. – Повернись… кажется, я забыла вынуть булавку…

– Спасибо, мама. Булавка добавила бы пикантности. Особенно если на нее сесть.

– Как я люблю твои шутки… тебе нужно их записывать. Получится веселая книга.

– Не желаю никого веселить. Впрочем, мне скоро сделают дощечки для письма. Такие небольшие восковые таблички. Я буду вычерчивать на них буквы. А если писать крупно, я смогу даже читать.

– Интересно. Кто же придумал такое чудо?

Принцесса поздно поняла, что проговорилась.

– Не сердись, мама, – сказала она. – Это один мой друг… из деревни… если помнишь, в детстве я сама научила его читать и писать.

– Уж не тот ли пастушок Дафнис, олух царя небесного?

– Да, мама. Он.

Королева с трудом скрыла свое раздражение.

– Слов нет, полезное знакомство. Третьего дня я встретила его на кухне. Он с аппетитом уплетал наш копченый окорок… даже за ушами трещало… Кстати, чего бы тебе хотелось на завтрак?

– Мне все равно, мама. Я с удовольствием скушаю все, что мне предложат.

Тут королева не смогла удержаться и прочла принцессе нотацию:

– Ты же знаешь, милая, как это неприлично – говорить «кушаю» о себе. Так говорят вилланы, когда хотят казаться господами.

– Простые счастливые люди, – заметила дочка. – Говорят как хотят, ходят где пожелают.

– Вот и ходили бы подальше от нас. У простолюдинов и сеньоров дороги разные. Пусть наш дом и беден, но все же это королевский замок.

– Да, мама. Воистину так. Если позволишь, я погуляю одна, пока не накрыли на стол.

– Конечно, дочка. Это даже полезно в твоем возрасте.

– Говоришь ли ты о прогулках или об одиночестве? – не удержалась принцесса, но тут же опустила ресницы. – Прости, мама. Я не хотела тебя обидеть.

Она погладила руку королевы. Та рассеянно сжала ее пальцы. По ее лицу было трудно понять, о чем она думает. Впрочем, принцесса этого лица и не видела.

– Жду тебя к завтраку через полчаса, – сказала наконец королева. – Но прошу тебя не выходить во двор. Не заставляй меня высылать на поиски всю прислугу, как в прошлый раз.

– Но и ты, мама, не следи за мной. Я все равно услышу.

Королева со вздохом поднялась. Вместе с миской скрылась за дверью. Дождавшись, пока ее шаги стихнут в одном из отдаленных коридоров, принцесса подошла к окну. Прислушалась. Со двора доносилось лошадиное ржание и грубые голоса. Где-то густо хрюкала свинья и повизгивали веселые поросята. Каркая, пролетела ворона – надо полагать, устроила себе гнездо где-то под крышей башни.

Замок был не бедным – он был нищим. Только эти каменные стены, пожалуй, и напоминали о королевском величии. Все земли вокруг давно были отданы соседям за долги и вилланам – на откуп. Получалось, теперь крестьяне терпели бывших господ лишь из милости, да еще в память о короле-отце. Старик Ричард не отличался львиным сердцем, и премудрый Господь призвал его к себе ровно в тот день, когда он устроил пир по случаю десятилетия дочери, Хлои. Ричард отбыл в мир иной не с мечом в руке, но с кубком, прямо во время заздравной речи. Злые языки уверяли, что оттого-то дочка и начала вскоре слепнуть.

Поскольку наследника-мальчика у Ричарда не было, окрестные короли слетелись, как те вороны, и поделили его владения по справедливости. Даже старинную мебель из замка – ту, что подороже – забрали в счет долгов и вывезли в различных направлениях. Королевский трон из шарантского дуба с изысканной резьбой, мягкие кресла, обитые телячьей кожей, удивительный круглый стол, как у приснопамятного Артура, но поменьше, – все забрали соседи.

От былой роскоши остался только черный дубовый шкаф высотой в полтора человеческих роста. Он громоздился в темном углу нижнего яруса башни – едва ли не с того дня, когда замок покинул последний каменщик. Про этот шкаф говорили разное. Уверяли, что в нем хранится старая горностаевая мантия Ричарда Первого, изрядно побитая молью, а сверх того – платья золотой парчи, цены немалой (хотя никто ни мантии, ни платьев своими глазами не видел). Говорили также, что непосредственно в шкафу начинается подземный ход, ведущий за стены замка к самой реке. Но свидетелей опять-таки не нашлось. Наконец, иные мечтатели уверяли, что шкаф на самом деле вовсе не шкаф, а дверь в давно потерянный мир, в Эдемский сад, совсем такой, каким он был в первые дни творения – ни больше ни меньше. И что такие двери по сей день сохранились кое-где на земле, но доступны лишь избранным.

Занятно было вот что: иные гости, посещая вдову по долговым тяжбам, не раз проходили в шаге от шкафа – но словно бы его не замечали. Так и стоял он в стороне от людских глаз, запертый на замок, а ключа никто не видел уже много лет.

Принцесса Хлоя не без осторожности присела на массивный дубовый подоконник. В узкой нише под ним нащупала спрятанный там ключ, кованого железа, размером с пол-ладони. Еще раз прислушалась: не прячется ли кто за дверью? – и, укрыв ключ в рукаве, покинула спальню.

Казалось, в своей вечной темноте она видит путеводный свет – так легко и уверенно находила она дорогу в коридорах замка. Понятно, что эта легкость была следствием привычки. За пределами дома принцесса Хлоя становилась несчастной слепой девушкой – на свою беду, слишком привлекательной, чтобы без опаски гулять в одиночестве. О природе этой опасности Хлоя знала лишь понаслышке, однако старалась не искушать судьбу. Как уже говорилось, в помещениях замка она чувствовала себя как рыба в воде, пусть это сравнение и покажется читателю несколько расплывчатым.

Итак, принцесса вооружилась ключом и отправилась прочь из спальни. Если бы кто-то проследил за нею сейчас, то сразу понял бы, куда она идет. Спустившись по винтовой лестнице в галерею, она остановилась перед старым шкафом.

Помедлив, вставила ключ в замочную скважину.

Ключ повернулся с неожиданной легкостью. Раздался тихий звон, как если бы серебряные молоточки пробежались по бронзовым пластинам, и широкие двери – словно сами по себе – отворились.

В шкафу было темно и пусто. Сладко пахло сандаловым деревом и мышами. Должно быть, принцесса и не ожидала ничего там найти. Ловко и уверенно, как если бы делала это не впервые, она вытащила ключ из замка, шагнула внутрь (не забыв приподнять краешек платья) и неслышно прикрыла за собой двери.

Тьма темнее самой черной ночи охватила ее. Но, как мы знаем, принцесса Хлоя не боялась темноты. Сжимая ключ в руке, она терпеливо ждала.

И чудо случилось: в задней стенке шкафа, которой полагалось бы вплотную прижиматься к сплошной каменной кладке башни, вдруг возникло крохотное отверстие – и ослепительный луч света вырвался оттуда и прорезал темноту. Тогда-то принцесса и улыбнулась в первый раз за все утро. Протянула руку с ключом точно туда, откуда шел свет.

Замок щелкнул, и дверь отворилась наружу. Она выходила вовсе не в каменный двор-колодец, как можно было бы предположить, и даже не на речной склон у стен башни, и даже не на изумрудные луга за рекой, на которых вилланы пасли своих овец. Ничуть не бывало.

За дверью открылся удивительный вид, непривычный для здешних мест. Там было много солнца и моря; был пустынный берег и пальмы; ленивые волны с шумом накатывались и отступали, пузырясь в полосе прибоя; на песчаной отмели сохла перевернутая лодка. За спиной же зрителя (если бы он догадался оглянуться) тянулись горные склоны, поросшие буйным лесом, а на вершине самой высокой горы скорее угадывалась, чем виднелась, белая колоннада прекрасного дворца.

Это был остров Мечтания.

Вы уже поняли: мы не в силах даже близко описать, что увидела в этой волшебной стране принцесса Хлоя, когда к ней вернулось зрение. Мы только знаем, что она еще долго стояла на пороге дивного мира, не решаясь сделать шаг.

Она смотрела вокруг и не могла наглядеться. Только прикрывала глаза от солнца ладошкой, чтобы вновь не ослепнуть. Узнавала знакомые места – и не могла их узнать.

Наконец она решилась. Скинула домашние туфли и сделала несколько шагов по теплому песку. Оглянулась: никакой двери за ее спиной больше не было. Не было ни малейшего намека на дверь.

Принцесса снова улыбнулась. Решительно хлопнула в ладоши.

– Сириус! – позвала она.

* * *

Утром я стоял возле дома вчерашней клиентки (теперь у нее было имя: Таня). В двадцать первый раз нажимал кнопки домофона. После двух минут натужного писка тот отключался, приходилось набирать номер снова. Все впустую.

Время от времени я набирал городской номер, записанный на моей бумажке. Никто не брал трубку.

Наконец железная дверь подъезда со скрипом отворилась. Оттуда выглянул пенсионер с палкой и тележкой на колесиках, внимательно осмотрел меня и протиснулся мимо. У него были длинные седые всклокоченные волосы, как у безумного профессора из голливудских фильмов. Боком он спустился с гранитной ступеньки, подхватил тележку (я придержал ему дверь) и пошел прочь, стуча палкой.

Но я уже проник внутрь.

В подъезде было тихо и прохладно. Стараясь не спешить, я поднялся на последний этаж. Мое сердце стучало ровно и даже не дало ни единого сбоя, когда я увидел, что дверь Таниной квартиры приоткрыта.

Звонить или нет? – подумал я – и звонить не стал. Просто вошел.

К удивительным старинным запахам прихожей добавился запах горелого воска, как в церкви. Было так же темно, как и вчера, если не темнее. Я задумался: конечно, в квартире кто-то был. Кто-то ведь отпер дверь. Кто-то был здесь, и (я прислушался) совсем рядом. Только боялся в этом признаться.

– Таня, – позвал я негромко.

От темной стены темного шкафа отделилась темная фигура.

– Вы приехали, – сказала она Таниным голосом. – Я держала дверь открытой.

– Почему?

– У нас отключилось электричество. Ничего не работает, даже звонок. Вчера мама залезла на стремянку, чтобы поменять лампочку, потом что-то щелкнуло, и все отключилось.

– Вчера-а?

– Вчера вечером. Мы ужинали при свечах. Очень может быть, со стороны это выглядело красиво. Но потом потек холодильник, и пришлось всю ночь вытирать лужи… Утром мама пошла на работу, а я приоткрыла дверь – думала, вдруг вы придете…

Я слушал ее и даже не знал, чего мне хочется больше: сердиться или смеяться. Мне еще никогда не приходилось видеть таких удивительных девушек. Я не знал, как себя с ними вести. Я рассмеялся. Она отступила назад.

– Я сама знаю, что это смешно, – сказала она. – Но вы не смейтесь. Моя мама уже пожилая… ей трудно забираться на стремянку… а я… я же не могу ей помочь.

В это мгновение мне стало ужасно стыдно.

– А еще я подумала, что вот если вы не приедете, то это будет самое смешное, что со мной было за всю жизнь. Сидеть все утро с открытой дверью и ждать… смешно, правда?

– Но я же вернулся, – сказал я виновато.

Кажется, Таня улыбнулась в темноте.

– Значит, я просто вела себя глупо, – сказала она. – Со мной такое случается.

– Со мной тоже, – признал я.

– Теперь все прошло. Я больше не буду жаловаться. Только холодильник… такая мерзкая вещь. Кажется, он до сих пор течет. Хотя и пустой.

– Кстати, где у вас электрический щиток? – спросил я.

Через минуту автомат на щитке был включен (было слышно, как на кухне проснулся и ровно зарокотал холодильник). Новая лампочка отыскалась на кухне и заняла свое место под потолком. Когда стало светло, я рассмотрел медную картину на стене и заметил, что девушка у моря чем-то похожа на Таню. Хотя по возрасту, наверное, годилась ей в матери: картина вся потемнела от времени.

Таня как будто догадалась, куда я смотрю.

– Это старая советская чеканка, – пояснила она. – Не знаю, зачем ее купили. В детстве я ее потихоньку снимала, царапала, стучала по ней пальцами – она такая… приятная. Выпуклая. Я имею в виду, картина, а не эта тетка… – Тут Таня слегка смутилась, и это показалось мне милым. – Мама все равно сердилась. Но потом, когда я стала… хуже видеть… она разрешила мне трогать что угодно. Но это было уже неинтересно.

Украдкой я поковырял картину ногтем.

– Оставьте ее, – улыбнулась Таня. – Давайте лучше займемся настройками. Да, и не забудьте снять обувь!

Я не буду долго рассказывать о своей работе, это неинтересно. Скажу только, что мы подключились к сети почти без проблем. Для пробы звонили друг другу. Таня гладила экранчик пальцами и так радостно улыбалась, что я тоже обрадовался. Она почти сразу научилась работать с голосовым помощником. Чтобы привыкнуть, мы записывали разные мысли и потом заставляли систему воспроизводить их вслух. Когда автоматический голос зачитывал текст, мы, как говорится, покатывались со смеху. Я забыл сказать: все это время Таня сидела на диване (весьма ветхом, как и все в этой квартире), а я в одних носках разгуливал по комнате, иногда подсаживаясь, чтобы помочь. Тогда она брала меня за руку, чтобы не потерять, и это было приятнее всего. Незаметно летело время, и вот что я вам скажу: это время не убивалось, как всегда бывало раньше, а как будто рождалось из ничего прямо в этой комнате. И мне очень хотелось, чтобы его родилось как можно больше.

Потом часы на стене, поскрипев, отбили двенадцать, а потом на Петропавловке громыхнула полуденная пушка, вороны за окном взлетели с деревьев и, немного покружив, расселись обратно.

– Мама скоро вернется, – сказала тогда Таня. – У нее сегодня всего три урока. Я очень рада, что вы пришли… Денис.

Так она впервые назвала мое имя.

– Я тоже рад, Таня, – ответил я.

– Мама говорит, что мне нужны друзья… Только у меня нет друзей. И подруг тоже. Как бы это сказать… они есть, но мы давно с ними не встречались… я ведь в основном училась дома, и поэтому…

– Ничего, – сказал я, притворяясь равнодушным. – Надо просто завести страничку «ВКонтакте». Я научу…

– А вы… еще придете?

– Это моя работа, – сказал я, чтобы она еще немного посмеялась.

Я уже летел вниз по лестнице, пропуская по две ступени и цепляясь за перила на поворотах, когда внизу грохнула железная дверь. Отчего-то я сразу понял, кто там. Резко затормозил и придал себе самый серьезный вид, на какой был способен.

Танина мать была самой настоящей учительницей из советского фильма. В нелепой юбке и с неописуемой прической. Вдобавок она носила очки с толстыми стеклами.

Сквозь эти очки она смерила меня очень, очень подозрительным взглядом. Я был уверен, что сейчас она спросит: «А вы, молодой человек, к кому?» Я постарался разойтись с ней на широком лестничном пролете, и это почти получилось.

– А вы, молодой человек, к кому? – спросила она у моей спины.

Я остановился. В подъезде было всего восемь квартир, вариантов для вранья существовало немного. Поэтому я решил сочинить талантливую правду.

– Аварийная служба, – отвечал я сиплым басом. – Нам сообщили, что в подъезде проблемы с электричеством. Мы уже устранили поломку.

Училка поверила. Но не успокоилась.

– Вы очень долго ее устраняли! – заявила она. – У нас со вчерашнего вечера не было света. Представляете? С вечера! Нет, нет, даже не пытайтесь уйти. Сейчас мы поднимемся в мою квартиру, и я удостоверюсь, что вы меня не обманываете.

– С удовольствием, – отозвался я. И на этот раз не соврал.

А сам уже поднимался вслед за ней по ступенькам, обратно на четвертый этаж.

Приблизившись к двери, училка достала из сумки связку из двух громадных ключей. Сперва отперла один замок, потом нажала на плоский ключ-ригель – и дверь отворилась.

В прихожей горел свет. Я же сам и оставил его включенным.

– Как видите, электричество есть, – констатировал мнимый мастер.

– Да, вы правы! – отозвалась училка. – Можете идти!

– Спасибо за разрешение, – сказал я. – Только вот что… объясните, почему случилась авария? Вероятно, вы вносили самовольные изменения в схему… э-э… электроснабжения?

Что-то подобное я слышал на наших тренингах. Такие фразы задвигали наши менеджеры, когда покупатели пытались вернуть им некачественный товар.

– Мы ничего не вносили! – возмутилась училка. – Перегорела лампочка, и я пыталась ввернуть новую. Вероятно, она была бракованная! Она хрустнула в меня в руке. Эти новые лампы…

– Мама, с кем ты там разговариваешь? – услышал я Танин голос.

– С электриком, дочка!

– Ах, с электриком!

Тут она вышла из комнаты. В ту минуту мне как никогда захотелось, чтобы она меня видела. Потом я заметил, что она тоже надела очки – с дымчатыми стеклами. При мне стеснялась?

Очки ее совершенно не портили.

– Конечно, с электриком, – сказал я. – А с кем же еще.

Таня беззвучно смеялась. Мать ничего не замечала.

– Да, молодой человек из аварийной службы, – представила она меня своим хорошо поставленным учительским голосом. – Он подозревает нас в том, что мы сами устроили эту техногенную катастрофу. Кстати, как вас зовут?

Вот к этому вопросу я не готовился.

– Леопольд, – выдал я. – Леопольд Иванович.

– Ну, допустим, – не сдавалась училка. – Я давно ничему не удивляюсь. Мы привыкли, что все недостатки в работе коммунальных служб списываются на самих жильцов. Но это не значит, что…

– Неважно, – прервал я ее речь. – Главное, что все в порядке. Если в будущем такое повторится, просто позвоните по мобильному.

– Я им не пользуюсь! – заявила училка.

– А надо пользоваться! – сказал я нагло (Таня прислонилась к стене и только головой покачала). – И я попросил бы вас оставаться на связи в ближайшее время! Мало ли что может случиться. Первые дни – они самые критические!

Тут Таня притворно зажала уши руками.

– Хватит, хватит! – сказала она. – Мама, не волнуйся. Я умею обращаться с телефоном. Если у нас перегорит холодильник, я обязательно позвоню Леопольду Ивановичу.

Мать посмотрела поверх очков сперва на нее, потом на меня.

– Что-то вы здесь мутите, молодые люди, – сказала она вдруг. – Кажется, вы держите меня за тупую реликтовую развалину. Отлично. Только давайте договоримся: если случится авария, Леопольд Иванович лично будет на нашей кухне выжимать мокрые тряпки. Идет?

Мне оставалось только кивнуть. И не рассмеяться.

– Тогда до свиданья, – сказала мать нелюбезно.

Я присел на краешек скамейки в сквере, чтобы получше завязать шнурки, когда в наушниках послышался сигнал вызова.

– Привет, – сказал Танин голос.

Я очень обрадовался. В который раз за этот день. Не знаю почему.

– У тебя все получилось? – спросил я. По телефону очень просто перейти на «ты».

– Спасибо тебе, – сказала Таня.

– Да не за что.

– У меня в телефоне только твой номер. Смешно, да?

Я пошевелил ногами в кедах. Шнурки были крепко завязаны.

– Позвони еще кому-нибудь, – посоветовал я. – У тебя же есть голосовой помощник.

– Я понимаю. Но мне хотелось тебя услышать.

Я поднялся со скамейки. Снова сел.

– Мне тоже, – сказал я.

– Просто у тебя красивый голос. Те, кто… плохо видит… обращают на это внимание.

По дорожке мимо меня прокатился чертов скейтер. Он взлетел на гранитный бортик, проехался и кое-как вернулся обратно на трассу.

– Прости, тут шумно, – сказал я.

– Значит, ты в нашем скверике? Ты видишь мое окно?

Я пригляделся. Высоко за деревьями пряталось несколько окон. В одном я заметил светлую фигуру. Фигура помахала мне рукой.

– Ты мне машешь, – сказал я.

– Даже сама себе не верю. Никогда еще не делала таких глупостей.

Фигура изменила форму: кажется, она уселась на подоконник.

– Смотри не свались, – сказал я заботливо.

– Ты как моя мама. Она каждый день проверяет, не раскрывала ли я окно. Боится, что простужусь.

– Кстати, где она?

– На кухне. Не нарадуется на холодильник. Как же весело ты придумал с этим… электриком… как его… Леопольд Иванович?

– Так точно, – пробасил я. – А что, хозяйка, с проводкой все в порядке? Когда перегорит, сразу дайте знать. Электричество – это вам не туда-сюда!

Кажется, Таня развеселилась.

– Обязуюсь докладывать каждый день, – самым честным голосом пообещала она. – Кстати, может быть, вас это заинтересует… Вчера что-то случилось с нашим шкафом… там что-то было… внутри… – Таня понизила голос. – Возможно, там завелись пришельцы?

– Очень интересно! – подхватил я. – Очень! Я немедленно передам в Хьюстон. Надеюсь, контакт с пришельцами состоялся?

– Увы, контакт был очень недолгим. Пришельцы улетели. Но обещали вернуться…

– Главное – не теряйте их из виду… – начал я и запнулся.

Таня перестала смеяться.

– Прости, – сказал я.

– Ты тут ни при чем, – сказала она. – Я и сама иногда забываю, что… мне не стоит так себя вести. Это бессмысленно… Нужно вернуться в реальность. Точнее, в инвалидность.

– Не говори так.

– Мама все еще на кухне. Скоро придет. Уже приглашала мыть руки.

– Как ты думаешь, она нас не спалила? – спросил я.

– Ты боишься?

– У тебя могут быть неприятности.

– Теперь пусть будут…

Я поднялся со своей скамейки. Прошелся по дорожке. Как несправедливо устроена жизнь, думал я. Вы больше всего хотите видеть друг друга – и никогда не увидите.

Нет, не так. Я не увижу, как она улыбается, когда видит меня.

– Можно к тебе приехать завтра? – спросил я.

Таня что-то сказала очень тихо, я не расслышал. Еще один скейтер разбежался, набрал скорость, взмахнул руками и вскочил на гранитный парапет. Прокатился и спрыгнул.

– Таня, – позвал я.

– Ты мне очень нравишься, – повторила она. – Если это тебе не нужно, прости. Я отключаюсь.

* * *

– Как же я соскучилась по тебе, друг мой Сириус, – говорила принцесса Хлоя. – А ты скучал? Скажи, скучал?

Но огромный лев только сопел, жмурился и норовил потереться башкой о ее руку. Льву очень нравилось, когда ему ерошили гриву. Он был молчаливым, этот добряк Сириус, по одной веской причине: он не умел говорить.

Зато многочисленные эльфы и сильфиды болтали без умолку, треща стрекозиными крылышками. «Мы-то, мы-то ждали тебя, принцесса, – уверяли они. – Без тебя здесь холодно, холодно, холодно… тебя не было целую вечность, вечность…»

Иногда Хлоя пыталась понять, что случается с Мечтанией, когда она запирает дверцы шкафа. А что, если кто-то еще бывает здесь? Какая-нибудь другая принцесса? И этой другой принцессе, а не ей, лев Сириус кладет голову на колени?

Думать об этом было неприятно.

За спиной раздался мерный стук копыт, и она оглянулась. Белоснежный единорог выскочил из зарослей и замер в десяти шагах, красуясь. Витой рог на его лбу сиял на солнце, как будто был отлит из золота. А может, так оно и было.

– Здравствуй, милый Нексус, – сказала принцесса. – Я рада, что ты не забыл дорогу на этот берег.

Единорог учтиво поклонился. Тихонько заржал. Он тоже не говорил по-человечески, хотя был на редкость смышлен и понятлив.

– Мы все тебе рады, рады, рады, – щебетали эльфы. – Оставайся с нами, принцесса. Оставайся навсегда. Мы протанцуем день и ночь, день и ночь. Будет весело, весело, весело!

– Я не могу, – грустно сказала Хлоя. – Не могу остаться с вами. Вы же это знаете, мои маленькие друзья. Расскажите лучше, как вы жили тут без меня?

Но эльфы и сильфиды не отвечали, а возможно, и не слушали. Они кружили вокруг с радостным писком, и их чудесные платья из шелковой паутины искрились на солнце.

Как вдруг что-то случилось. Летучий народец словно ветром сдуло; единорог поднялся на дыбы, испуганно заржал и умчался прочь; и только бесстрашный лев поднял голову, но не тронулся с места. Он внимательно следил за новым гостем.

Гигантский змей спускался с горы. Его мускулистое чешуйчатое тело то казалось абсолютно черным, то отливало синим и зеленым на изгибах. Змей был крылат, но летать не хотел – а может быть, просто никуда не торопился. Перепончатые крылья он сложил на спине, и в таком виде они стали похожи на капюшон странствующего монаха-францисканца. Его голова была немногим меньше львиной, желтые глаза светились недобрым светом.

Наконец он протащил свои кольца по каменистому склону и остановился. Обратил немигающий взгляд на принцессу.

– Здравствуй, Хлоя, – проговорил он.

– Приветствую тебя, Оберон, – сказала принцесса.

Видно было, что Хлоя не рада этой встрече и уж точно хотела бы, чтобы она поскорее закончилась. Она бросила тревожный взгляд на солнце, и это не укрылось от глаз змея.

– Ты спешишь? – тихо прошипел он, показав раздвоенный язык и зубы, изогнутые как сабли. – Ты всегда спешишь. А ведь я тоже скучал по тебе, принцесса. Не меньше, чем эти глупые звери.

Лев еле слышно заворчал.

– Умолкни, Сириус, – сказал змей. – Все же нужно было проглотить тебя, пока ты был котенком. Теперь, пожалуй, ты встанешь поперек горла…

– Зачем ты пришел, Оберон? – спросила Хлоя. – Что ты хочешь сказать мне?

– Ты удивишься, принцесса. Я хочу сказать, что рад тебя видеть. Ты еще немного подросла – или мне кажется? Ты стала такой красивой. Ты стала очень красивой девушкой, Хлоя. Хотелось бы мне оказаться первым, кто скажет тебе об этом.

Мы бы ошиблись, если бы предположили, что принцесса осталась равнодушной к таким словам. Она смутилась и зарделась. Ей было приятно, хотя она и старалась не подавать виду. А еще она задумалась над последними словами Оберона: увы, но его желание уже сбылось. Никто за все эти шестнадцать лет не говорил ей ничего подобного. То есть никто из мужчин, подумала Хлоя, еще немного покраснев.

Неужели змей читал ее мысли? Его желтые глаза сверкнули торжеством, но Хлоя этого не заметила.

– О да, ты прекрасна, принцесса, – продолжал Оберон. – Но мне жаль тебя. Ты вернешься туда… в ваш темный мир… выйдешь замуж за мужлана-рыцаря с пивным брюхом… если только какой-нибудь развратный король не захочет сделать тебя своей игрушкой, слепой и беспомощной. Заметь: я не предполагаю, я предсказываю.

– Не хочу даже слышать об этом.

– И все же выслушай, Хлоя. Ты знаешь, что я не лгу. Наступает время выбора. Придет день, и остров Мечтания для тебя навсегда закроется. Ты же не хочешь остаться во тьме навеки? Там, в стране вечной смерти?

– Нет, – прошептала Хлоя.

– Это правильный выбор. Здесь твое место, принцесса. Здесь, со мной.

Лев зарычал опять, глухо и сердито.

– Спокойно, Сириус, – прошипел змей. – Я взял бы тебя на службу – сторожить наш дворец, да боюсь, ты не справишься. Уж больно ленив.

– Должно быть, ты шутишь, Оберон? – усомнилась принцесса.

– Про бездельника Сири? Или про дворец? Смотри же: вот он, там, на вершине горы. Он построен для тебя.

– Нет, Оберон. Я о другом. Я смотрю на тебя и вижу… то, что вижу. Твой хвост, твои крылья. Но я – человек. Я должна жить среди людей.

– Ты еще не знаешь силы моего волшебства, – отвечал змей горделиво. – Хочешь, я превращу тебя в крылатую змею? Твоя чешуя будет из чистого золота. А хочешь, мы оба станем драконами?

– Какая мерзость, – сказала Хлоя с отвращением.

– Это с какой стороны посмотреть… Впрочем, я могу пойти тебе навстречу. Я сумею по временам превращаться в человека, хоть это и скучно. Только не жди, что я сделаюсь безусым юнцом. Нет. Я буду старым и мудрым, как полагается древнему змию. Наша любовь будет медленной и умелой. Ты познаешь наслаждение, недоступное никому из смертных…

– Перестань! – воскликнула принцесса. – Это даже не смешно. Это глупо. Ты выжил из ума, Оберон.

Змей зашипел и заплевался, как масло на сковородке.

– Это не смешно, это страшно, – процедил он сквозь зубы. – Ты забудешь дорогу сюда. Ты состаришься и все равно умрешь – немощной, слепой и несчастной. И это еще не самое страшное. Страшно то, что до самой смерти ты больше никогда не увидишь наш мир! Да и после смерти тоже!

Лев взмахнул хвостом и поднялся на лапы. Змей попятился.

– Остынь, Оберон, – сказала принцесса устало. – Мне противен твой вид. Твои глаза, твой язык, твой голос. Грешно даже слушать тебя.

Змей ухмыльнулся во всю пасть. Его раздвоенный язык затрепетал и убрался.

– Да что ты знаешь о грехе, – произнес он.

* * *

Ближе к вечеру небо над нашим островом нахмурилось, посерело, отсырело и наконец пролилось поганым холодным дождем. Дождь скоро кончился, но на дорогах остались лужи. Гулять не хотелось. Я сидел на диване с компьютером и читал про глазные болезни. В большой комнате телевизор рассказывал о проблемах мигрантов в Европе. Мне стало тоскливо. Я слез с дивана и пошел общаться.

Отец поднял на меня глаза. Молча указал на кресло рядом.

Он знает, что иногда он мне нужен, хотя обед я могу приготовить и сам.

– Что-то грустно, – сказал я.

Отец прищурился.

– Грусть – нормальное состояние человека, – ответил он. – Для всего остального нужны стимуляторы.

Банка пива в его руке как бы подтверждала это.

– Утром было весело без всяких стимуляторов, – сказал я.

– Что ты опять натворил?

– Да ничего особенного. Помог красивой девушке. Ввернул лампочку. Изображал электрика.

– Да-а, – сказал отец. – Если бы у тебя были ключи от моего старого кадиллака, я бы их у тебя отобрал. Боюсь даже думать, что ты там ввернул бедной девице… электрик…

– Кажется, ее мама меня разоблачила.

– Тебя разоблачил бы даже слепой прадедушка.

– Кстати… – еще минуту назад мне не хотелось ему рассказывать о том, о чем хотелось рассказать больше всего. – Кстати, о слепоте… ты когда-нибудь дружил с кем-нибудь… ну, кто плохо видит?

Отец посмотрел на меня внимательно.

– Я не дружил, – сказал он. – Но у меня были такие знакомые. Я делал про них несколько репортажей. Ну, когда еще работал на ТВ. С ними трудно дружить, Дэн. Ты их не понимаешь и никогда не поймешь.

– Как же ты делал репортаж, если ты их не понимал?

– Это как раз нормально, – сказал отец и покосился на экран телевизора. – Чтобы врать, понимание не требуется. Но вот если кто-то тебе действительно небезразличен… Тогда все становится тяжелее. И в первую очередь не для тебя. А для нее.

– Почему?

– Ты станешь для нее самым важным в жизни. А она для тебя нет. И это никак не изменить, разве что ослепнуть самому. Но на это мало кто готов пойти.

– Ты эгоист, папа.

– Это да. Прививку в детстве забыли сделать.

– Ну а если мне она очень нравится? Эта девушка?

Отец потянулся ко мне. Потрепал по затылку.

– Пора стричься, – сказал он. – Конечно, не как твоему другу Станиславу, но все же. Интересно, он тоже придумывает себе проблемы? У вас это возрастное?

– Я серьезно.

– Ладно. Ты сам напросился. Когда тебя через год заберут туда же, куда и Стаса, с кем останется твоя подруга?

– Она будет ждать, – сказал я.

– Ждать и надеяться? Ну и кто после этого эгоист?

Я задумался. Что-то во всем этом было неприятное. Но он опять был прав.

– Значит, все бесполезно? – спросил я.

– В сущности, да. Но это мое мнение. У тебя может быть другое.

Он поднялся с дивана. Откинул занавески. Распахнул балконную дверь. Прошел на застекленную лоджию и уселся на табуретку. Предложил мне банку пива, я отказался.

Просто встал рядом.

На улице стемнело. По небу бродили тучи. Длинные грузовые причалы на той стороне канала осветились множеством фонарей. Со стороны залива прошел знакомый кургузый буксир. Мы проводили взглядами его ходовые огни – сперва белые, потом красные.

– Когда мы сюда въехали, этот дом был совсем новым, – сказал вдруг отец. – Представь: огромная пустая квартира. Ни из одной щели не дует. Даже лифт без надписей. Я был совсем мелким. Первую надпись, кажется, я и написал…

Он хмыкнул и глотнул из своей банки.

– И что это была за надпись? – спросил я.

– Да какая-то херня из области поп-музыки. То ли Metallica, то ли Accept. В общем, пометил территорию.

В полутьме мне показалось, что он краснеет.

– По-моему, все так начинали, – сказал я, чтобы сделать ему приятное.

– Начинали-то все одинаково. Закончили по-разному.

Он потянул воздух носом и умолк. Это была сложная тема, и, если ее продолжать, мы могли договориться до многих неожиданных вещей. Можно подумать, я не помню их разговоров с мамой на кухне, когда все думали, что я сплю. Я много чего помню.

Разговоры кончились тем, что мама уехала в солнечную Калифорнию – сперва на три месяца, потом еще на три, а потом навсегда.

– Ты просто не понимаешь, Дэн, – говорит отец. – Шанс сбежать с этого острова дается один раз. Я буду рад, если ты перестанешь тупить и его используешь.

Это он про Калифорнию. Уехать туда для меня – пара пустяков. По крайней мере, пока мне не исполнится двадцать один. У матери есть вид на жительство. Достаточно просто подать прошение на воссоединение семьи. Проблема в том, что мама и ее новый Джейк – не моя семья.

– Ты не будешь рад, – говорю я. – Все кончится плохо. Ты без меня сопьешься и когда-нибудь свалишься с этого балкона.

Он сидит на своей табуретке сгорбившись.

– Может, и так, – говорит он, не оборачиваясь. – Это к делу не относится. Подумай о собственной судьбе. Не трать время на всякую ерунду. Я имею в виду и твою бедную девчонку.

– Но она мне верит.

– Ты не ангел, чтобы в тебя верить. Ты небезгрешен. Ты слишком долго сидишь в ванной – и я знаю зачем. Ты даже как минимум один раз курил какую-то дрянь. Я заметил.

– Но я…

– Не продолжай. Ты не сможешь спасти всех, поэтому не спасай никого. Будь эгоистом, Дэн. Это безупречная позиция.

– Мне больше с ней не встречаться?

– Почему же. Встречайся… иногда. Не говори мне, что у вас все серьезно, я не поверю. Отмотайте назад и оставайтесь друзьями.

– А если я тебя не послушаюсь?

– Значит, влипнешь по уши.

– Как ты?

Он молчит. С хрустом сжимает пустую банку в руке.

– Вот именно, – говорит он. – Как я.

– Тогда прости. Я не буду ничего отматывать. Пусть идет как идет. Я не предатель.

Отец почему-то улыбается. Поднимается на ноги. Кладет руку мне на плечо:

– Да кто бы сомневался. Ладно… поиграем в унесенных ветром?

Он двумя пальцами держит пустую пивную банку над пропастью. Потом отпускает. Банку подхватывает ветер и уносит в темноту. Это наш хулиганский аттракцион: никогда не знаешь, на чей балкон прилетит подарок. Но играть так лучше ночью, иначе можно нарваться на неприятности.

Мы прислушиваемся. Вроде тихо.

– Дураки мы с тобой, – говорит мне отец. – И остров у нас дурацкий.

– Нормальный остров, – говорю я.

В своем телефоне я нашел три непринятых вызова. Один от Стаса и два – от Тани. Не один и не три, а именно два. С разницей в две минуты. Полчаса назад.

Я грустно улыбнулся. Я представил, как она набирает мой номер – по секрету от матери. Понимает, что я не слышу звонка. Повторяет вызов и оставляет попытки.

Она знает, что я почти никогда не снимаю наушники. Что она должна думать обо мне?

«Надо вернуться в реальность», – говорила она.

На часах почти полночь.

Ночью ее мир становится и вовсе беспросветным.

Я тронул экран.

– Алло, – сказала Таня очень спокойно.

– Привет, это я.

– Мама, я пойду к себе, если ты не против, – сказала она, прикрыв рукой микрофон, но я все равно слышал. – Нет. Да. Мама, перестань. Мне уже восемнадцать, между прочим. Нет, не жалуюсь… Не волнуйся, пожалуйста. Спокойной ночи.

Наверно, я сопел в трубку, потому что она проворчала – уже в мой адрес:

– И ничего смешного в этом нет.

– Можешь теперь говорить? – спросил я.

– Могу. Я уже в своей комнате. Я пришла сказать маме доброй ночи, а тут ты звонишь.

– Ты ходила к маме, взяв с собой телефон?

Таня помедлила.

– Он лежал в кармашке. У меня есть такой махровый халат, с кармашком.

Было бы неверным сказать, что я не был взволнован, когда я представил ее в этом халатике. Дальнейшее представление было опасным, и я решил сменить тему.

– Теперь твоя мама будет подслушивать, – сказал я.

– Нет. У нее слабый слух. Это профессиональная болезнь. Зато я слышу прекрасно. Такая вот никчемная компенсация от бога… я даже слышу, когда ей не спится. Когда она ночью ходит по комнате и смотрит в окно.

«Интересно зачем», – подумал я, но промолчал.

– Ты знаешь, что она мне сказала про тебя? – спросила Таня, посмеиваясь. – Что-то слишком моложав этот наш электрик, Леопольд Иванович.

– Я? Да… то есть моложав, конечно…

– А сколько тебе лет?

Я немного смутился и ответил.

– Так ты еще маленький… хорошо, тогда я буду с тобой старой и мудрой. Как сова. И тоже в очках.

– Тебе они идут, – сказал я.

– Не ври… и ты еще не знаешь, что сказала мама дальше. Она сказала: если ты сама позвонишь этому Леопольду Ивановичу, то он решит, что ты сумасшедшая дурочка. И будет слишком много о себе думать. Причем это касается всех мальчиков, а не только юных электриков… уж я-то, говорит, на них насмотрелась в школе, будь она неладна…

– И ты тут же позвонила?

– Ну вот. Она была права. Ты уже начал много думать о себе.

– Почему?

– Я не собиралась звонить. Представь, что мне просто нужно было проверить телефон. Он же мог разрядиться к вечеру.

– Он не разрядится. Мы можем хоть всю ночь говорить.

– Всю ночь? Я никогда… ни с кем… не разговаривала всю ночь.

Я слышал, что Таня улыбается. Может, мне и не следовало наглеть, но все получалось само собой, и останавливаться не хотелось. Я улегся поудобнее.

– Это несложно, – заверил я. – Сейчас я тебя научу… поправь подушку и надень наушники. О чем будем говорить?

Таня пошуршала микрофоном.

– Расскажи мне о себе, – попросила она.

– Это скучно. Ты уснешь.

– Все равно расскажи. Если я буду засыпать, ты пожелаешь мне доброй ночи.

И тогда я рассказал ей о себе. Наверно, сейчас расскажу и вам, иначе никогда не соберусь. Это не слишком долгая история, послушайте.

Когда я родился, у моих родителей все было хорошо. Может быть, поэтому я и родился. Лет до десяти я думал, что так и будет всегда. Отец работал журналистом на телевидении, мама занималась международными связями в экономическом университете. Маме работа нравилась, а папе – нет.

Я долго не мог понять, как можно заниматься делом, которое не любишь. Но отец смеялся и ничего не объяснял. Только в шутку переозвучивал для меня те самые репортажи, которые делал сам, причем получалось гораздо интереснее, чем в оригинале. Особенно ему нравилось играть пьяных чиновников и депутатов. Он шикарно изображал очкастого депутата по фамилии Филонов – даже не помню, чем тот занимался на самом деле, но в папином исполнении он был анонимным вампиром, который очень хотел бросить свою пагубную привычку. Я смотрел на этот цирк и заливисто смеялся, а мама сердилась.

Потом на телеканале сменилось руководство и началась, как говорил папа, большая зачистка. Вместе с мусором выбросили и людей. Мне было тринадцать, и подробностей я не запомнил. Накануне мы ездили отдыхать в Грецию, где мне (и моим новым приятелям) больше всего нравилось подсматривать за девчонками в бассейне. Так что моя голова была занята многими интересными вещами, о которых я не стал рассказывать Тане, да и вам не скажу.

Оставшись вне штата, отец писал рекламные сюжеты и занимался, как он сам говорил, генерацией белого шума в соцсетях. Денег за это платили мало. Летом вместо Греции мы сидели дома. На второе такое лето мама забеспокоилась. И уже осенью отправилась в длительную зарубежную командировку. Вернулась она загоревшей и энергичной. Я никогда не расставался с ней больше чем на неделю, а тут ее не было три месяца – и, когда она пару раз по ошибке назвала меня Джейком, я даже не удивился. Вот что было печальнее всего: я не слышал ни споров, ни упреков – не то что раньше.

Таня, услышав про это, спросила печально:

– Ты когда-нибудь читал Анну Каренину?

– Так, взял у отца и пролистал, – сказал я. – От нас не требовали.

– А я слушала диск. И плакала почему-то.

– Над чем там можно плакать? Там даже про поезд совсем мало.

– Ты еще маленький, не поймешь.

Я не обижался на такие слова. Зачем она вспомнила про Анну Каренину, тоже не вполне понял. Никакого романа из нашей тогдашней жизни не получалось. Вот в семье моего друга Стаса – это да, там кипели настоящие страсти. Чего стоила одна разборка между двумя его молодыми отчимами – с беготней, криками и гонками по ночным улицам на сильно подержанных иномарках. Помню, отец вышел на улицу с травматическим пистолетом и прогнал обоих. Вся Канонерка потешалась над этой историей, только Стас ходил красный как рак. Тогда мы с ним особенно сдружились.

Еще одну зиму мы с отцом прожили вдвоем. Это было даже занятно, потому что мать присылала деньги – такие, каких он никогда не зарабатывал сам. Помню, в новогоднюю ночь мы с ним выпили шампанского и он взялся озвучивать речь президента, но получилось несмешно, и еще было неудобно за него – а может, просто мы оба поняли, что прошлое больше не вернется.

Впрочем, он и сам знал об этом.

Потом я пошел к Стасу, и мы до рассвета играли в танчики. Вот такой у нас получился Новый год, да и следующий был не лучше.

Потом я закончил школу (не приходя в сознание, как едко отмечал отец). И очень скоро занял высокопрестижную должность менеджера службы доставки электронных гаджетов, а проще говоря – курьера, в непосредственном подчинении у Игорька Трескунова по кличке Скунс.

Когда моя нехитрая история закончилась, я попросил Таню рассказать свою. Поначалу она не хотела, но я пригрозил обидеться. Наверно, это было немного жестоко.

Я узнал, что она была поздним и желанным ребенком, наверно, даже слишком желанным (так она сама сказала с грустью). Своего отца она никогда не знала. Мама-учитель никогда не рассказывала ей, кем он был. Вместо ответа она поджимала губы и меняла тему.

Свою дочку она очень любила – наверно, одну в целом свете. Эта любовь заменила ей весь мир. Правда, не принесла особого счастья никому, и особенно Тане.

Потому что лет в восемь или девять она понемногу начала слепнуть. Болезнь заметили поздно, время для операции было упущено. Ее пришлось перевести в интернат для слабовидящих. Это было невеселое место, к тому же интернатские девчонки почему-то сразу ее невзлюбили. Воспиталки – те и вовсе называли ее высокомерной дрянью, а ее мать – старой ведьмой.

– Почему ведьмой? – спросил я.

– Она их предупредила, что… если со мной что-нибудь случится, то им несдобровать. Так и получилось. Заведующая на меня наорала однажды, а на следующий день сломала ногу. Так она потом всем рассказывала, что это мама наколдовала…

– Может, и правда наколдовала?

– Может, и правда.

В общем, Таня была даже рада, когда мать забрала ее из школы и стала заниматься с ней сама. Тогда ей было лет тринадцать.

Следующие пять лет прошли как будто в тумане. Сравнение было мрачным и точным. Ее зрение ухудшалось, и даже яркие сны она видела все реже, а когда видела – просыпалась и плакала.

Мне тоже стало грустно.

Таня ничуть не скучала по бывшим одноклассницам. Она училась дома, слушала радио и аудиокниги. Думала поступать в университет по особой льготной программе. Мечтала полазить по интернету, но ее старый ноутбук никак не получалось подключить (а может, мама и не торопилась это делать). Тогда она решила купить хороший мобильник с голосовым управлением. Тут и услышала рекламу нашей фирмы.

– Я с первого раза запомнила телефон, – сказала Таня.

– Да ты не оправдывайся…

Пока мы так беседовали, наступила глубокая ночь. Тучи сгустились над нашим островом, и только прожекторы на причалах разрывали темноту. Светлые пятна ползли по стенам. Так бывает, когда какое-нибудь большое судно проходит по каналу. Я слез с постели и подошел к окну. Длинный контейнеровоз, вышедший в ночь, бесшумно двигался в сторону залива. Темная вода расходилась волнами за его кормой.

– Ты не спишь? – спросила Таня.

– Нет. Смотрю на корабль.

Я уже рассказал ей, где мы живем, и она не удивилась.

– Ты мечтаешь плавать на таком корабле? – спросила она вдруг.

Наверно, она тоже умеет колдовать, подумал я. И уж точно владеет ясновидением.

– Не на таком, – сказал я. – Но это неважно. Я все равно не поступил в мореходку.

– Почему?

– Там обучение платное. А кредит отцу не дали. Он же не может указать источник доходов: Сан-Диего, Калифорния?

– Будешь поступать еще?

Я смотрел вслед контейнеровозу. В кормовой надстройке светились все окна, как будто она была пустая внутри. Наверно, там у них весело. Наверно, это всегда весело, когда выходишь в рейс.

– Обязательно, – сказал я. – Только найду деньги.

– Какой ты молодец, – сказала Таня. – Вот у нас с мамой ничего никогда не получается… мы хотели получить грант на лечение, но и с этим ничего не вышло…

Внезапно мне стало стыдно за свое бахвальство. Но оправдываться было глупо.

– Что же вам сказали? – спросил я.

– Какую-то ерунду. Что я уже не ребенок. И что я просто мечтаю уехать за границу и выйти замуж. Вот и на здоровье, говорят. Только не за государственный счет.

– Что за дерьмо, – не выдержал я. – А для чего тогда вообще государство?

– Не злись. Я, например, не злюсь. Я верю, что чудеса иногда случаются. Одно ведь уже случилось.

– Чудо? Какое?

– Такое, как ты.

Я со всего размаху прыгнул на кровать. Пружины скрипнули. Один наушник вывалился из уха. И мне показалось, что я не расслышал слова, что она сказала мне после.

Тихо чертыхаясь, я воткнул наушник на место.

– Только не проси повторить, – сказала она. – У меня второй раз не получится.

– Таня, – перебил я. – У нас все будет хорошо. Я тебе обещаю.

В три часа ночи так легко стать добрым волшебником. Наутро наши обещания сбрасываются в ноль. Но в ту секунду я и сам верил, что я всемогущий. Может быть, потому что мне в первый раз признались в любви, хотя я слушал вполнаушника и до сих пор не уверен, что это не приснилось.

* * *

За окном башни часы пробили восемь.

Принцесса Хлоя села на постели. Что за напасть: она никак не могла запомнить сон, который ей снился уже не впервые.

Кто-то звал ее неведомо куда, звал и очень огорчался, что она не идет. Вероятно, это был прекрасный принц на белом коне, наследник далекого королевства. Хотя, если судить по голосу – просто мальчишка, не старше Дафниса. Но не мог же ей сниться глупыш Дафнис?

Увы, рассмотреть зовущего никак не получалось.

Кажется, он протягивал ей руку, чтобы посадить впереди себя на лошадь. Но тут – во сне – принцесса вспоминала, что ничего не видит. И промахивалась. Топот копыт затихал вдали, не слышен был и голос.

Ее сердце готово было выскочить из груди. Она даже не услышала, как вошла мать.

– Что с тобой, моя милая? – спросила королева.

Дочка не ответила. Окунула руки в медную миску с водой. Смыла слезы. Соскочила с широкой своей кровати и подбежала к окну.

– Не ходи босиком, – запоздало окликнула мать.

Принцесса и не думала слушаться. Напротив, дернула вверх тугую оконную раму. В спальню ворвался ветер.

– Как чудесно пахнет цветами, – сказала Хлоя. – Скажи, мама, там тепло? Там солнце? Лужи уже высохли?

– Это всего лишь весна, – сказала королева. – Самая обыкновенная весна. В саду зацвели яблони. Немедленно вернись и надень туфли.

Дочка отступила от окна на пару шагов и вдруг одним движением сбросила ночную сорочку. И как ни в чем не бывало пропела:

– Скажи-ка, мама… правда же я красивая?

Королева испытала острое желание подобрать рубашку с полу, свернуть ее жгутом и хорошенько отстегать принцессу. Будь дочка зрячей, именно так она и поступила бы. А так, пожалуй, и рука не поднимется. «Грешно сердиться на бедняжку», – подумала мать. Но вслух сказала строго:

– Прочь от окна. Схватишь простуду или грудную жабу.

– Ты не ответила.

– Чтобы тебя назвали красивой, вовсе не обязательно показывать целому миру то, что ты сейчас показываешь.

Хлоя игриво прикрылась руками:

– Пусть целый мир подождет.

Мать усмехнулась. Подошла к принцессе, сунула ей в руки платье.

– Я уже говорила, в остроумии тебе не откажешь. Но ум и остроумие – не одно и то же. Самые смешные шутки мне приходилось слышать от нищих комедиантов на рыночной площади. А кое-кто дошучивался и до порки на конюшне.

– Мама, тебя тоже нужно записывать на восковые таблички. А лучше на мраморные.

Королева слегка поморщилась.

– Совсем забыла: твой юный друг, пастух Дафнис, вот уж битый час дожидается тебя во дворе. Кажется, он принес что обещал. У него в руках был холщовый мешок.

– Так что же ты молчишь, мама! – воскликнула Хлоя (на взгляд матери, излишне горячо). – Пусть скорее зайдет.

– Теперь настала моя очередь шутить, – сказала мать. – А что, если я прикажу не пускать его дальше порога?

– Но мама… ты же не думаешь, что он может быть опасен? – Хлоя даже рассмеялась. – Это же первый дурачок во всей деревне. Но мне нужны эти его таблички. Ты и сама будешь рада, когда я снова смогу писать и читать.

– Я буду еще больше рада, когда этот дурачок наконец попадет в солдаты, – сказала королева. – Ты выйдешь во двор и заберешь то, что он принес. И тотчас же прогонишь его прочь.

– Это невежливо, – надулась Хлоя. – Вспомни: мы играли целыми днями, когда были детьми.

Королева еще больше нахмурилась.

– Боюсь, детей его возраста интересуют совсем другие игры, – возразила она. – Самое большее, на что я соглашусь, – пусть отправляется на кухню и поест там. Думаю, этот бродяга будет только рад. Но я попрошу проследить, чтобы он не лазил со своим мешком к нам в кладовую!

– Спасибо, мама, – просияла Хлоя. – Первое, что я напишу, – это слово «merci» для тебя!

Королева слегка смягчилась.

– Можешь пропустить первый завтрак, – сказала она. – Но больше никаких поблажек. Я делаю это только потому, что…

Тут она осеклась.

– Потому что тебе меня жалко? – спросила дочь.

– Потому что он дурачок, – ответила мать. – Он даже не поймет, как ты прекрасна.

«Неужели я сказала это вслух?» – подумала королева.

* * *

Дафнис переминался у дверей и насвистывал веселую песенку. Принцесса улыбнулась, что-то припомнив. Потянула за ручку и приоткрыла тяжелую дверь. Гость проскользнул внутрь.

– Пол холодный, – пожаловался он.

– Просто кто-то не заработал на башмаки, – отвечала Хлоя.

– Не дразнись. Думаешь, если принцесса, так тебя и не тронь?

Кажется, дерзкий пастушок дополнил свои слова действием – в полумраке галереи было не видно, каким именно. Принцесса хихикнула и шлепнула его по рукам.

– Дурак, – сказала она. – Когда же ты поумнеешь?

– Не знаю. Мне и так нравится.

Они уселись на лавку под окном и принялись болтать ногами и болтать о пустяках. Тот, кто посмотрел бы на них сейчас, принял бы их за обыкновенных крестьянских подростков, беззаботных и недалеких. Этот наблюдатель усмехнулся бы и пошел прочь по винтовой лестнице, решив, что у него есть дела поважнее. Хлоя прислушалась. Толкнула Дафниса локтем.

– Ушла, – сказала она только одно слово.

Парнишка повернулся к ней, и в полутьме она ласково провела кончиками пальцев по его лицу – по носу, губам и подбородку.

– Милый Дафнис, – сказала она. – Тебе пора бриться. Иначе твои овечки могут принять тебя за барашка.

Дафнис даже фыркнул от смеха.

– Быстрее бегать будут, – сказал он.

– Ой, доиграешься, – вздохнула принцесса, стараясь говорить по-простонародному. – Отдадут тебя в солдаты, будешь знать.

– Ничего, везде люди живут, – отозвался пастушок.

– Дафнис…

– Да, Хлоя…

– Если тебя не будет, с кем я смогу поговорить вот так?

– Не думай об этом, Хлоя… тут ведь ничего не поделаешь. Ведь я простой пастух, а ты – принцесса. Мое место в овечьем хлеву, а твое – в замке.

– Зачем мне этот замок? Я его даже не вижу. Если бы ты мог понять, как я здесь несчастна, Дафнис.

– Так объясни, Хлоя… вдруг я пойму…

Но принцесса не стала ничего объяснять. Просто взяла его руки в свои, а губами почти неощутимо прижалась к его губам. В галерее воцарилась тишина.

Наконец Дафнис одним рывком высвободился, сделал движение и тут же снова получил по рукам.

– Прости, Хлоя, – сказал он.

– Это ты прости. Сиди спокойно. Вот здесь, рядом.

Дафнис послушно сел. Принцесса продолжала:

– Мне иногда кажется: вот если бы ты мог однажды превратиться в прекрасного принца… на белом коне… ты забрал бы меня отсюда, и…

– И что тогда, Хлоя?

– И, возможно, мы смогли бы любить друг друга… где-нибудь в далеком королевстве.

– А сейчас? Сейчас – скажи, Хлоя, – разве ты меня не любишь?

– О нет, Дафнис… я не готова ответить.

– А если я спрошу получше?

С этими словами негодный мальчишка протянул свои длинные руки к принцессе и изо всех сил прижал ее к себе. Очень неловко и неумело, что бы там он ни болтал про деревенских девчонок. Принцесса хотела воспротивиться, но это было не так-то просто… как вдруг Дафнис отпрянул и спросил с испугом:

– Что это у тебя с рукой?

Хлоя окаменела.

– Тебе не надо этого знать, – сказала она. – Но, если угодно, у меня в рукаве спрятан ключ.

– Он от твоей спальни? Вот бы мне такой.

Хлоя только головой покачала. Она поняла, что отделаться от этого наглеца будет не так-то просто. Но она поняла не только это. Она вдруг подумала, что волшебный ключ слишком тяжел для нее одной. Ей вдруг до смерти захотелось поделиться с кем-нибудь своей тайной.

Король Ричард предупреждал, что однажды такое случится. Но в детстве она слишком часто пропускала его слова мимо ушей.

Она высвободила руки:

– Если ты пообещаешь молчать, я расскажу тебе кое-что.

– Клянусь, я буду нем как могила, – пообещал Дафнис, чьи глаза так и светились от любопытства.

– Это фамильная реликвия. Мое единственное наследство.

– Ключ от сундука с золотом? Вот это здорово. Давай как-нибудь туда залезем?

– Нет, Дафнис. Это ключ от двери, которая ведет на волшебный остров. Я назвала его «остров Мечтания». А вот отец когда-то говорил, что это ключ от Эдемского сада… Понимай как хочешь.

– Какой остров? Какой сад? Тот, про который бормочут монахи? Не обманывай меня, принцесса. Нету никаких райских садов. Все эти сказки господа придумали для нас, крестьян, чтоб мы работали и не бунтовали.

– Я не стану тебе объяснять. Ты все равно не поверишь. Нужно иметь больше воображения, чтобы поверить… а у тебя в голове совсем другое…

«И в этом ты очень убедителен», – докончила она про себя.

– Опять ты дразнишься, – обиделся Дафнис. – Вот отберу у тебя этот ключ, и ничего ты мне не сделаешь.

Он протянул руку и даже пальцами пощелкал, чтобы принцесса услышала. Тогда Хлоя рассмеялась. Она очень цепко схватила Дафниса за загривок, принагнула голову и награждала тумаками до тех пор, пока он не запросил прощения.

– Уф-ф, – сказала принцесса. – Какой ты все же лохматый. Точно барашек. Может, тебе пора вернуться к своим овечкам?

Теперь Дафнис напал на Хлою. Принцессу было очень удобно держать за длинные волосы, небрежно собранные в косу, – при этом нападавший не забывал следить, чтобы жертве не было больно. Так они пыхтели и боролись на деревянной лавке, пока наконец ключ не выпал из рукава платья на каменные плиты. Прощально прозвенел и немедленно завалился в самую темную щель.

– Теперь мне его никогда не найти, – огорчилась принцесса. Она готова была разрыдаться.

Дафнис молчал. Он видел, куда упал ключ. Но не спешил говорить.

– Отведи меня в этот свой рай, Хлоя, – попросил он. – Вот я и проверю, правда ли в нем лучше, чем… когда ты меня обнимаешь…

Комплимент был неуклюжим, но у Хлои отчего-то замерло сердце. Остановилось и застучало снова еще сильнее.

– О боже, Дафнис, – сказала она, – какой ты…

– По-вашему надо говорить «в твоих объятьях»?

– Именно так, Дафнис. Но я запишу точно как ты сказал… на память. На восковой табличке. Ты ведь принес их?

Дафнис полез в мешок и достал искомое.

– А я напишу еще короче, – пообещал он.

– А ну-ка?

Дафнис вытащил откуда-то бронзовый стилус и нацарапал что-то на воске самыми крупными печатными буквами:

JET’AIME.

Хлоя провела по воску подушечками пальцев. Прошептала что-то беззвучно, словно читала вслух. Ее длинные ресницы дрогнули.

– Ты до сих пор пишешь слова с ошибками, – прошептала она. – Я плохо тебя научила тогда, в детстве. А теперь уж и не исправишь.

– Все можно исправить, – сказал Дафнис. – Просто напиши, как надо.

Принцесса Хлоя улыбнулась его хитрости. И взяла в руки стилус.

* * *

Когда принцесса с Дафнисом залезли в волшебный шкаф, парень едва не пожалел, что напросился на это приключение. В полной темноте он был еще более слеп, чем Хлоя. Бедный пастушок не выпускал принцессину руку. Он весь похолодел и вздрагивал от каждого шороха.

Хлоя понимала, что с ним происходит. Шесть лет назад она вот так же впервые вошла в этот шкаф, сжимая в руке ключ – подарок короля Ричарда. Впрочем, детское любопытство победило страх. Тогда она еще не знала, что больше никогда не увидит отца.

– Не бойся, – сказала принцесса своему другу. – Здесь никого нет, кроме нас. Даже мышей нет.

– А почему… почему ничего не делается? Что-то не так?

Хлоя умолчала о том, что не знает ответа. Когда-то отец рассказывал удивительные вещи про этот шкаф. Он говорил, что дорога в райский сад открывается не всем. Эта дверь как будто сама выбирает, кого пропускать, а кого нет. И выбирает очень придирчиво. Да и это еще не всё. «Ты можешь оказаться внутри и никуда не выйти – ни туда, ни сюда», – говорил король Ричард. «А потом в шкафу найдут скелет?» – пугалась маленькая принцесса. Но отцу находить скелетов в шкафу не доводилось.

– Может, вернемся? – спросил Дафнис не очень-то твердым голосом.

Принцесса вновь промолчала, только сжала его холодную ладонь. Не могла же она сказать ему, что вот только сейчас незаметно толкнула входную дверь – и та не поддалась, хотя никто ее не запирал.

О чем же еще говорил отец? Она забыла. Было еще одно условие, которое в десять лет не показалось ей важным. Нужно постараться вспомнить. Иначе… даже думать не хотелось о том, что может случиться иначе.

– Ты знаешь, принцесса, – начал вдруг Дафнис, – если нас найдут тут вдвоем, будет не слишком-то весело. Особенно для меня. Ох, как меня выдерут. А как бы и не что похуже… И уж точно забреют в рекруты в первый же набор…

– Ты этого боишься? – спросила Хлоя.

– Нет, нет… Ты прости, я очень плохо умею говорить…

Принцесса в темноте дотронулась до его носа, и он вздрогнул.

– Продолжай, – сказала Хлоя.

– Да. Вот. Я хочу сказать, что сегодня все равно был хороший день. Лучше всех предыдущих. У меня останется кое-что на память. Даже если я больше тебя никогда не увижу, оно у меня останется.

Принцесса услышала, как Дафнис полез за пазуху. Она уловила запах воска.

– Вот, – сказал он. – Ты, Хлоя, тоже пишешь смешными буквами… хуже, чем раньше… но все же ты написала, что меня любишь. Я этого вовек не забуду. Потому что… я тоже тебя люблю крепче жизни. Ты так и знай.

В это мгновение в дальней стене шкафа как будто засветился светлячок. Еще немного времени спустя свет усилился, и стало понятно, что солнечный луч пробился внутрь сквозь замочную скважину. Этот луч словно ударил Дафниса в сердце, и тот вздрогнул и застыл на месте. Он только и успел, что выставить вперед деревянную дощечку, которую все еще держал в руке, будто хотел защитить их обоих.

На восковой табличке было написано неровными буквами: «j’aime Daphnis».

Дверь распахнулась, словно ее унесло ветром. Солнечный свет на миг ослепил обоих. А потом в уши ворвались новые звуки: птичье пение и шум прибоя.

Хлоя вспомнила, что говорил король Ричард.

«Однажды, – сказал он, – тебе захочется открыть кому-то дверь в Эдем. Я открыл ее одной девушке… очень давно, когда мне было семнадцать… мне очень жаль, но это была не твоя мама».

Маленькая Хлоя не поняла, почему отец спустя столько лет жалеет об этом. Но спрашивать не стала.

«Твое сердце может ошибиться, и не раз, – продолжал король. – Эта дверь не ошибается никогда. Она откроется только перед тем, кто тебя действительно любит».

Так он сказал, а потом добавил с улыбкой:

«Только вот что, дочка. Не таскай в этот шкаф всех кавалеров подряд, чтобы проверить».

Тем временем Дафнис стоял разинув рот и озирался вокруг.

– Не может быть, – проговорил он, изумленный. – Я просто сплю. Наверно, я заснул в том шкафу. А может, и раньше.

«Что же, – подумала принцесса. – Может быть, он и прав. Может быть, это единственное объяснение. Тогда получается, что мы с ним спим вместе».

Но эту мысль она не стала доверять словам.

Ей просто нравилось смотреть на Дафниса.

Оказывается, он очень изменился с тех пор, когда они были детьми. Теперь он был весьма недурен собой, этот пастушок. Принцессе захотелось пригладить темные непокорные завитки на его лбу. Хотелось прикоснуться к губам. Потрогать пушистый подбородок. Конечно, ни на что подобное она не решилась. Какая жалость: что разрешено простой девчонке, не позволено принцессе!

Спору нет, Дафнис не был похож на принца. Его кожа была довольно смуглой – должно быть, от многолетнего загара, однако на носу все равно были заметны самые простецкие веснушки. Свои темные глаза он прикрывал от солнца ладонью. Руки у него были мускулистые, но пальцы – тонкие и красивые. Ведь он был музыкантом: Хлоя не раз слышала, как красиво он играет на пастушьей свирели.

Оставалось признать: бедняжка Хлоя в жизни не встречала никого милее.

– Какой ты славный, Дафнис, – проговорила она. – И у тебя веснушки на носу.

Он посмотрел на нее сумасшедшими глазами:

– Теперь ты видишь меня, принцесса? Здесь ты видишь? Значит, монахи не врут и случилось чудо?

– А разве все остальное – не чудо? – спросила принцесса.

С этими словами она шагнула вперед и потянула его за собой.

– Смотри и ты, – сказала она. – Смотри, как тут красиво. Просто мечта… поэтому я так и назвала этот остров…

Но пастушок и сам зорко всматривался вдаль. Там, впереди, на морском берегу, гарцевал белый единорог и прохаживался лев с золотой гривой. Крылатые эльфы перелетали с цветка на цветок. Завидев незнакомца, они не решались подойти ближе.

Близился полдень; солнце поднималось к зениту, и бескрайнее море сверкало расплавленной бронзой. Спокойные волны накатывались на песок и отступали, смывая на обратном пути цепочки следов единорога. Этот мир выглядел удивительно древним, и легко верилось, что вокруг и вправду райский сад.

– Иди сюда, Сириус, – позвала Хлоя. – И ты иди, Нексус. Я познакомлю вас с моим лучшим другом.

Сириус подошел, мягко ступая по песку когтистыми лапищами. На львиной морде изобразилось настоящее дружелюбие. Он склонил голову и зачем-то обнюхал Дафнисовы ноги. Тот стоял ни жив ни мертв. Никогда в жизни он не встречал льва, да еще такого общительного.

– Погладь его, – велела Хлоя.

Дафнис запустил пальцы в львиную гриву. Лев заурчал и с удовольствием выгнул спину (львиная спина была Дафнису по плечо).

– Как котяра у нашего мельника, только побольше, – оценил парень.

Прискакал и единорог. Но этот Дафнису не дался. Он только посмотрел на него задиристо и улегся рядом с Хлоей. Принцесса схватила его за позолоченный рог, покачала слегка, будто хотела оторвать, и сказала с укоризной:

– Какой ты противный, Нексус. Уж ты-то должен слушаться Дафниса. Он же не какой-нибудь хилый принц, он – пастух. И прекрасно умеет укрощать всяких излишне гордых жеребцов.

Нексус привстал и поклонился, словно приветствуя гостя, и тихонько всхрапнул. Кажется, он поверил.

Тем временем целое облачко эльфов и сильфид окружило наших героев, воздух наполнился смехом и щебетаньем. Дафнис встревожился: то ли он поначалу принял крылатых человечков за особый род мух, докучных и кусачих, то ли боялся повредить кого-то неловким движением. От греха подальше он уселся на песок, опершись на льва как на спинку дивана, а несколько эльфов сразу же опустились ему на колени.

– А ты не такой, как принцесса, – заговорили они наперебой. – Ты ведь мальчик? Мальчик? Ты будешь с ней танцевать? Давайте танцевать все вместе. Мы будем кружиться с утра до вечера, с утра до вечера!

Хлоя рассмеялась:

– Танцевать? А ведь и правда! Как это весело! Мой милый Дафнис, ты умеешь танцевать?

Она протянула ему руки и повлекла за собой. Восторженные эльфы вились вокруг. Кажется, они вооружились крошечными скрипками – а может, сам воздух здесь звенел, как оркестр, – потому что в ушах Дафниса и Хлои очень явственно зазвучал веселый танцевальный мотивчик. Да что там говорить, это была та самая песенка, которую так часто наигрывал Дафнис! Может быть, именно поэтому он тут же пустился в пляс с принцессой, не выпуская ее рук и выделывая разные кренделя ногами, – ведь это был не господский вальс или менуэт, а старый добрый крестьянский танец под названием «галоп». Единорог Нексус с легкостью подхватил этот галоп и принялся скакать вокруг танцующих, то вставая на дыбы, то брыкаясь. Когда ему случалось забежать в полосу прибоя, он разбрасывал вокруг потоки сверкающих брызг. Лев глядел на все это, не поднимаясь с места, и только облизывался – вероятно, от зависти.

Танцевать босиком на песке было не так-то просто. Хлоя вконец раскраснелась и, обессилев, просто повисла на шее у Дафниса. Наверно, это выглядело нескромно, но ведь за ними некому было присматривать, кроме чудесных зверей и веселых эльфов! Так они и стояли обнявшись, между сушей и морем, и волны лизали им пятки. Музыка все еще играла у них в ушах, и шум прибоя заглушал их голоса, когда они шептали друг другу что-то очень, очень приятное – но эти слова так и остались их маленькой тайной.

Когда же все было сказано, оставалось просто держать друг друга как можно крепче, чтобы не зайти слишком далеко – туда, куда больше всего хочется. Излишне напоминать, что никто из них не знал точной дороги.

– Не надо так… перестань, – сказала Хлоя Дафнису.

Тот не сразу понял, что ему нужно остановиться.

– Немедленно прекрати эти глупости, – приказала принцесса.

Дафнис тяжело дышал, будто это он, а не единорог пробежал два десятка кругов. Но все же не смог ослушаться.

– Неужели мне это снится? – пробормотал он. – Когда уже будет по-настоящему?

– Попробуй не думать об этом, – посоветовала принцесса не слишком уверенно. – Остынь.

– Тогда, может, искупаемся? – спросил он.

– Но как же… а платье? Кроме того, я не умею плавать.

– Сейчас я все устрою, – сказал Дафнис и хлопнул в ладоши. – А ну! Лошадка!

Нексус вскинул голову, но повиновался. Скромной поступью он подошел к Дафнису и тихонечко заржал, будто хотел сказать: «рад стараться».

Тогда пастушок ласково потрепал его по холке.

Это было чудесное купание. Единорог плыл навстречу волнам как океанский корабль, ничуть не удивляясь своей необычной роли. Принцесса Хлоя держалась за длинную гриву по левому борту, а Дафнис – по правому. Было забавно вспомнить, что еще на мелководье голый Дафнис попытался оседлать единорога, но тот играючи его сбросил, а Хлоя хорошенько шлепнула пониже спины. «Вернемся – расскажу маме, тебя отправят на конюшню!» – пригрозила принцесса, но даже после этого пастушок не утихомирился. «Все расскажешь? – не поверил он. – Все-все?» – «Дурак», – обиделась принцесса. – «А ты вышла бы замуж за такого дурака? – не унимался Дафнис. – Или только за принца? Нет, ты скажи». – «Конечно, за принца, а ты что думал?» – «Я думал, что тебе очень хочется замуж за меня», – заявил бесстыдник Дафнис и даже попытался поднырнуть под брюхом единорога – к принцессе, но был с позором изгнан обратно на свою сторону. «Сейчас получишь», – пригрозила Хлоя. «Я бы очень хотел», – отозвался Дафнис.

Так они озорничали и дальше, плескаясь и брызгаясь, когда единорог наконец развернулся и поплыл обратно. Волны, отступавшие от берега, тянули их обратно в открытое море, но Нексус был силен. Вот он ступил ногами на твердую землю и заливисто заржал.

Дафнис и Хлоя вышли на берег. В тени пальм, прячась за бока единорога, оделись. Тогда Нексус отбежал в сторону и отряхнулся, рассыпав вокруг капли воды, тяжелые, как жемчужины. Зато лев Сириус подошел и остановился поодаль. Он беспокойно втягивал носом воздух.

Единорог заржал еще раз – но уже испуганно. Сорвался с места и унесся прочь.

– Берегись, змея! – вскрикнул Дафнис. – Да какая огромная!

В десяти шагах черный змей поднял голову из травы и теперь не сводил с них глаз. Его опасный язык то показывался из пасти, то пропадал.

– Не пугайтесь так, – проговорил змей. – Я же не кусаюсь. Только иногда… душу в объятьях…

– Это Оберон, – сказала Хлоя упавшим голосом. – Говорят, что он был здесь всегда. Даже в самом румяном яблоке водятся черви.

– Спасибо за представление, – отозвался змей. – Да вы присаживайтесь. В ногах правды нет.

Только теперь принцесса почувствовала, как она устала. Она без сил опустилась на поросшую травой кочку. Дафнис не последовал ее примеру. Он встал рядом, готовый ее защищать.

– Кто же это с тобой, принцесса? – поинтересовался Оберон. – Держу пари, что это именно он, твой верный друг Дафнис. Какая приятная встреча!

Дафнис посмотрел на Хлою. Он сомневался, что эта встреча для нее приятна.

– Зачем ты снова пришел, Оберон? – спросила принцесса. – Ты взялся отравлять каждый мой день здесь?

– Что такое «каждый день»? – возразил змей. – Ты имеешь в виду ничтожные отрезки вечности, что ты проводишь в моем мире? Так я не отравляю их. Я их заполняю.

– Я тебе не верю. Этот мир не твой. Твои слова двусмысленны, под стать твоему мерзкому раздвоенному языку.

– А себе ты всегда веришь, принцесса? Ну, скажем, когда очень не по-королевски обнимаешься с мальчишками?

Хлоя покраснела. Дафнис сжал кулаки.

– Ну, я-то, положим, не король, а простой пастух, – сказал он. – И со змеями у меня разговор короткий. Даже с такими жирными.

Лев Сириус одобрительно зарычал и взмахнул хвостом.

– А я бы, пожалуй, побеседовал с тобой подольше, – сказал Оберон задумчиво. – Я даже оставлю без внимания твою грубость. Ведь ты не представляешь, с кем имеешь дело.

– Невелика премудрость! С дьявольским говорящим ужом. Монахи нам про такого рассказывали. Якобы этот гад в райском саду соблазнил первую девчонку, Еву, а уж потом все пошло вкривь и вкось. Жаль, меня там не было. Я бы на месте Адама врезал бы ему по башке чем-нибудь тяжелым, а потом вывернул бы наизнанку, как вонючий чулок.

Хлоя едва не рассмеялась. Оберон покачал головой из стороны в сторону.

– Да-а, – протянул он. – В ваших сказках мне отведена неприглядная роль. Только нужно внести уточнение. Я никого не соблазняю. Люди сами просят и умоляют меня открыть им двери познания, хотя бы ненадолго, хотя бы на полчаса до завтрака… – Он покосился на Хлою. – Если я не ошибаюсь, сегодня принцесса не так спешит, как в день нашей прошлой приятной встречи? Кажется, она проводит время не без удовольствия…

Хлоя промолчала. Дафнис – тот и вовсе сплюнул в сторону говорившего.

– Вашу невежливость я также спишу на ваше невежество, – сказал Оберон. – Похожие слова – а сколько оттенков смысла… хотя, скажем, глупый Сири вряд ли распознает эти оттенки. Он и простые-то команды не всегда понимает – так ведь, Сириус?

Лев щелкнул хвостом как бичом.

– Неважный из него помощник, – констатировал змей.

– Ты нам язык-то не заговаривай, – сказал Дафнис грубовато. – Мы не для того сюда пришли, чтобы слушать твою болтовню. Да и вообще, не сползал бы ты куда подальше, а?

– Мне некуда уходить, – сказал Оберон как будто даже с грустью. – Это мой мир, милые дети. Когда-то я вышел из этого моря, а может, сам его создал – уже и сам не помню. Для вас Мечтания – приятная прогулка, а я пребываю тут от начала времен. Мало кто может скрасить мое одиночество. Обратная сторона всемогущества – это мертвая скука… впрочем, это вам неинтересно… есть еще кое-что, и оно касается вас.

Последние слова он произнес медленно и веско. Хлоя вздрогнула. Даже смелому Дафнису стало не по себе.

– Впереди вас ждут большие испытания, – сказал он. – И даже если вы их выдержите – кто знает, будет ли это победой?

Дафнис нагнулся, как если бы хотел подобрать камень. Но камня не нашел.

– Не спеши, мальчишка, – прошипел Оберон. – Запомни, мы еще встретимся. Скоро, скоро. И это будет наша с тобой история.

Сказав так, змей развернул свои кольца и исчез в высокой траве.

* * *

Хоть я и уверял Таню, что все у нас будет хорошо, однако провидец из меня вышел хреновый.

Да и продавец тоже.

Но давайте я расскажу обо всем по порядку.

Утром Трескунов вызвал меня на работу. На этот раз он был немногословен. Требовалось отвезти клиенту последний айфон (в розовом золоте), причем непременно в подарочном пакете и с красным бантиком. Хорошо еще, шелковая лента завалялась у нас на складе.

Самое обидное, что этот поганый бантик завязывал я сам. Почему это было обидно? Сейчас узнаете.

С пакетом в зубах я выехал на адрес. Это была северная окраина города, где возле метро возвышались небоскребы свежей постройки. В любом таком доме могли поместиться все жители нашего острова. Между небоскребами гулял ветер и поднимались в воздух клубы пыли, как после танковой атаки. Выглядело это апокалиптично.

Прямо от метро я позвонил клиенту, как и было условлено. Уверенный голос сообщил, что идти никуда и не надо. Они с девушкой не вытерпели (так он и сказал) и приехали прямо к метро. Сидят и ждут меня. «Тут двадцать штук тачек», – сказал я. «Наша двадцать первая», – ответили мне.

Говоря проще, все с самого начала пошло не по инструкции.

Вдобавок ко всему всю дорогу я думал о чем угодно, только не о работе.

Белая машина, забрызганная по уши пригородной грязью, ждала в стороне от метро. Я уселся рядом с водителем. Он равнодушно покосился на меня и закурил. Я немного удивился. Обернулся к парочке, что сидела сзади.

– Едем? – спросил я.

– Зачем ехать, – сказал молодой человек в шерстяной шапочке. – Давай здесь рассчитаемся.

– Проверка? Подключение? Настройка? – спросил я, как у нас положено.

– Здесь и проверим, – сказал человек. – Любимая не может ждать.

С ним рядом сидела черноглазая девушка с тяжелыми золотыми серьгами и серьезным макияжем. Услышав такие слова, она подняла глаза и улыбнулась.

– Да, где же мой подарок? – спросила она очень нежным голосом. – Я вся горю от нетерпения.

Меня как будто ударило током – легонько, но ощутимо.

Я достал из пакета коробку с бантиком. Ну и хорошо, что все кончится быстро, думал я. Может быть, еще успею заехать к Тане в гости.

А вслух сказал:

– Тогда подписываем договор.

– Легко, – сказал этот парень.

После всех формальностей он передал мне деньги в бумажном конверте.

Девица взяла в руки коробку. Постучала по ней ногтями.

– Буду тебя любить, – сказала она вдруг. – Ты такой красивенький.

Я уже полез было прятать конверт, но при таких словах отвлекся.

– Очень красивый, – повторила девица. – Ты тоже красивый, мальчик. Как тебя зовут? Денис? Посмотри на меня, Денис.

Здесь я должен рассказать странную и необъяснимую вещь. С того момента, когда я взглянул ей в глаза, и до самого турникета в метро я ничего не помню. Возле турникета меня окликнул полицейский, потому что я стоял как столб и не знал, что делать, и только после этого я опомнился. Достал карту и приложил к датчику.

Платформа была пустой. Поезд только что отошел.

Усевшись на лавочку, я вспомнил про конверт.

Конверта нигде не было. Денег тоже.

Подписанный договор остался у меня – в качестве доказательства, что я вообще куда-то ездил. На месте подписи стояла размашистая закорючка.

Дрожащими руками я вытащил свой телефон. Набрал последний принятый номер. Конечно, он был отключен.

Тем временем пришел поезд, постоял пару минут, забрал людей, захлопнул двери и уехал. Я остался на платформе один.

Тогда я позвонил в офис.

– Игорь, – сказал я, еле ворочая языком. – Меня только что на деньги кинули. На всю сумму.

– Чего ты мне-то звонишь, – ответил мне Игорь Трескунов по прозвищу Скунс. – В полицию звони.

– А что я им скажу? Я ничего не помню. Как отрезало.

– Во-о-о как, – протянул Скунс. – Амнезия. Гипноз. Ну, тогда я не знаю, чем помочь. Ищи деньги. Накосячил, так оправдывайся.

В трубке послышались гудки. Я опустил голову. Платформа снова заполнялась народом, но никто не спешил садиться со мной рядом.

Следующий поезд уже выезжал из темного тоннеля. Он коротко свистнул, и я чуть не потерял сознание.

Я встал, как зомби, и двинулся к краю платформы. Хорошо еще, что я двигался медленно и оказался как раз напротив раскрытых дверей. Проехав пять или шесть станций на синей линии, я сам не заметил, как оказался на «Петроградской». Ноги сами принесли меня к Таниному дому. Как я дотуда добрел – не знаю, и не спрашивайте.

Я стоял у железной двери, разглядывая кнопки домофона, и пытался сообразить, какие же две из десяти нужно нажать, когда дверь с загробным скрипом отворилась и оттуда выбрался смутно знакомый лохматый старик с тележкой. Теперь-то я понимаю, что старик регулярно выбирался из дому по своим делам и не было ровным счетом ничего удивительного в том, чтобы его встретить, но тогда мои мысли тянулись тяжело и медленно, как это предложение, и я удивился. Но, удивленный, я вовремя догадался толкнуть тяжелую дверь, которая вот-вот захлопнулась бы перед моим носом, – и зашел в подъезд. Несколько пролетов лестницы вылетело из памяти. Помню, как я снова присел на подоконник (зачем?) и несколько минут тупо рассматривал шнурки на своих кедах. Потом соскользнул на пол и скоро уже стоял у дверей квартиры.

Ткнул пальцем в кнопку звонка.

– Кто там? – раздался голос – хорошо поставленный, учительский.

В этих старинных дверях не было глазков.

Я молчал.

– Кто там? Я не открою, – продолжал голос. – И еще через минуту звоню в милицию!

– Это я, – сказал я тихо.

Шкворча обшивкой по кафельным плиткам пола, дверь отворилась.

На пороге стояла Танина мама-училка. Я смог заметить, что она была одета в строгий темный костюм. Наверно, только что вернулась из своей школы.

Она смотрела на меня в упор.

– Ах вот же это кто, – сказала она насмешливо. – Вчерашний Леопольд Иванович. Могу я узнать ваше настоящее имя?

– Мое?

– Ваше. Соблаговолите представиться.

– Денис, – сказал я послушно. – Брусникин Денис.

– А я – Мария Павловна. Что вы здесь забыли, Брусникин Денис?

– Я не забыл. Я х-хотел бы видеть. Таню.

– А вот с Таней повременим. Давайте сперва с вами разберемся. Вы как будто не в себе. Вы наркоман?

– Н-ничего подобного…

Тут Мария Павловна цепко ухватила меня за подбородок и заглянула в глаза. Кто-то уже смотрел на меня вот так раньше, утром, – я не мог вспомнить кто. Я отшатнулся и оттолкнул ее руку.

– Мама, кто это к нам пришел? – спросила Таня из полумрака прихожей.

Мария Павловна молча посторонилась, дав ей дорогу. Таня остановилась прямо передо мной, не дойдя полшага.

– Денис, – сказала она. – Я знаю, это ты.

– Не спеши с выводами, дочка, – сказала мать за ее спиной. – Ты можешь ошибиться.

– Но это правда я, – попробовал я выговорить.

– Кто – я? Мы знаем уже два имени. Может, услышим и третье?

– Мама, перестань, – сказала Таня. – Пусть Денис войдет.

– Мне все равно. Делайте что хотите. Только заставь его снять обувь. Я не допущу, чтобы в наш дом проникла грязь…

Помню, что я прислонился к шкафу и кое-как освободился от кед. Потом Таня взяла меня за руку и проводила в комнату, где стоял белый стол и висели стенные часы с маятником.

Мы сели рядом на диван.

– Хочешь чаю? – спросила Таня. – Или поесть?

– Нет.

Она провела пальцами по моей руке. Я уже знал этот жест. Она как будто заново со мной знакомилась.

– Что с тобой? – спросила она.

– По-моему, и так все ясно, – сказала ее мать, появляясь в дверях. – Кто-то вчера слишком долго беседовал по телефону. И сегодня спит на ходу. Может, уложим его на кушетку?

– Ну ма-ама…

– Со мной что-то случилось, – сказал я. – И деньги пропали…

– Вот как, – сказала мать. – Значит, ты к нам за деньгами?

– Нет. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что это было. Я ничего не помню. Помню, как вышел из метро на Парнасе… люди сидели в машине… я отдал им телефон. По прайсу полторы тысячи долларов. Больше ничего не помню. В метро сел… смотрю, а денег нет.

Таня нахмурила брови. Обернулась к матери. Хоть она и не могла ее видеть, но мать-то ее видела.

– Полторы тысячи долларов? – спросила Мария Павловна. – Это сколько же в деньгах?

– Много, – сказала Таня.

– Ты запомнил номер машины? Лица этих людей?

– Ничего не помню, – ответил я. – Пакет был с красным бантиком. Подарочным. Я же сам его и завязывал.

– Что и говорить, ценная информация.

– Ма-ама, – повторила Таня умоляющим голосом.

И тогда Мария Павловна сделала очень странную вещь. Она велела дочери освободить место (я остался сидеть на диване один, в недоумении). Она протянула руку и снова приподняла мой подбородок, чтобы я мог смотреть только на нее. Ее глаза под очками были похожи на дочкины, такие же темные и отстраненные, будто невидящие, но от них никак не получалось спрятаться. Левую руку она положила мне на лоб и ощутимо взъерошила пальцами мою челку, не такую длинную, как у Стаса, но все же, – и я отчего-то подумал, что таким приемом она управляется с ленивыми учениками, которые засыпают на сочинении.

– А ну проснись, – и вправду сказала она. А заодно от всей души щелкнула меня по лбу.

У меня, что называется, искры полетели из глаз.

– Ч-черт, – прошипел я. – Больно же.

– До свадьбы заживет. А теперь скажи, что ты видел.

– Это была белая «Лада-Приора», – выпалил я. – Шесть семь семь, сорок седьмой регион.

Наверно, я запомнил номер, когда вылезал, пока меня не накрыло окончательно. Как он всплыл в моей памяти – было совершенно непонятно.

– Еще?

– Там были люди. Молодой человек в черной шерстяной шапке. Девушка с накрашенными губами. Пальцы тонкие. Золотые кольца на них. Голос… я запомнил голос. Очень приятный голос. Я ей сам отдал деньги. Идиот.

– Не ты первый, не ты последний. Чего не сделаешь ради приятной девицы. А, дочка? Что скажешь?

Но Таня ничего не говорила. Она сидела за столом и едва заметно улыбалась, как девочка с картины Серова.

– Мамочка, спасибо, – сказала она.

– Не за что. У меня на экзаменах и не такие молчуны откровенничали… по крайней мере, теперь мы видим, что он не врет.

– Он не врет, – подтвердила Таня. – Но что же теперь делать?

– Ума не приложу. Решайте сами. Я старая больная женщина. Пойду к себе, отдохну.

И она скрылась.

– Таня, – сказал я.

– Да?

– Я чувствую себя полным идиотом.

Таня вышла из-за стола. Приблизилась.

– А ты не забыл, о чем мы говорили вчера… ночью? – спросила она.

Хоть мне и было хреново, я улыбнулся.

– Не забыл, – ответил я.

– Я сказала, что верю в чудеса. Теперь я еще больше верю.

– Почему?

Таня прикоснулась пальцами к моей макушке. Провела по волосам сверху вниз. Она как будто не слышала вопроса.

– Я даже не знаю, какой ты, – сказала она грустно. – Я ведь тебя не вижу. Мама говорила про тебя, что ты смешной… наверно, это не совсем так… а я даже не могу проверить.

– Мама говорила? – удивился я.

– Да. Вчера. Она сказала, что ты врешь и сочиняешь как семиклассник. Надо же было такое придумать… юный электрик Леопольд Иванович! Да, и еще она сказала… – тут Таня смущенно улыбнулась. – Что никогда не нужно доверять своему сердцу. Оно часто ошибается.

– А ты доверяешь?

Она приложила ладонь к груди.

– Конечно, – сказала Таня. – Уже второй день. А ты?

Я не ответил. Мои мысли путались. Мое собственное сердце готово было выскочить или взорваться. Это было странное чувство. Никогда раньше со мной не случалось ничего подобного.

То есть, если честно, случалось многое. Но сердце всегда оставалось на своем месте.

– Наверно, тебе сейчас не до этого, – сказала Таня. – Я опять говорю глупости.

– Нет, что ты…

Я шагнул вперед и остановился. Она попятилась. За ее спиной был старый книжный шкаф. Дальше отступать было некуда.

– Ты любишь книги? – спросила она.

– Да как-то так, не очень, – сказал я. – Мне кажется, жизнь интереснее.

Она сдвинула стеклянную дверцу. Провела пальцем по корешкам книг. Вытащила наугад одну. Кажется, это был Чехов.

– Мама иногда читает мне вслух, – сказала она. – Она говорит, что в книгах люди лучше, чем в жизни. Мне трудно судить. Я мало видела настоящих людей.

Я вспомнил тех, кого мне довелось видеть за последние семнадцать лет.

– Твоя мама права, – сказал я. – Настоящих людей вообще немного.

– Ты настоящий, – проговорила Таня, не оборачиваясь. – Если тебя вдруг не будет, я тоже исчезну.

– Зачем же так, – сказал я. – Мы просто будем вместе.

– Правда? Ты не врешь и не придумываешь?

– Это Леопольд придумывал. Я никогда не буду тебе врать, Таня.

Она обернулась. Сунула мне книжку. Теперь мои руки были заняты. А Таня чуть привстала на цыпочки и прикоснулась губами к моим. Вслепую это вышло неловко. Точнее, не сразу. Но так меня еще никто не целовал.

Я поискал, куда положить книгу, не нашел и кинул на диван.

– Что за молодежь пошла, – услышал я голос за своей спиной. – На пять минут их нельзя оставить без присмотра. Сразу возникает… звенящая тишина.

– Ой, – сказала Таня. – Мама, прости. Мы просто хотели почитать вслух.

Мария Павловна подняла с дивана томик Чехова.

– Конечно, похвально, что вы читаете вслух пьесы Антона Павловича… там есть полезные мысли… но я бы советовала обратить внимание на финал.

– Это ты к чему? – насторожилась Таня.

– Это я к тому, что занавес всегда опускается вовремя. Я доступно излагаю?

– Очень доступно, – подтвердил я.

– Тогда я аплодирую стоя. И вот что, дочка… когда будешь провожать гостя – проследи, чтобы он снова не ошибся дверью и не попал в шкаф.

В метро я улыбался так, что на меня оглядывались.

Я забыл сказать: когда мы прощались (у самых дверей таинственного шкафа), я спросил у Тани:

– Неужели твоя мама и правда колдунья?

– Правда, – ответила она.

– А ты?

– Ну и я тоже. Немножко. Это у нас наследственное…

– Ты и меня можешь заколдовать?

– Глупый ты. Нельзя колдовать… на любимого человека.

– Да… я глупый, – согласился я. – Только не надо превращать меня в умного.

* * *

Утром позвонил мой друг Стас.

– Поехали кататься, – сказал он. – Отчим все равно в отъезде. Так я ключи от машины взял.

– Да мне бы на работу надо, – отвечал я.

– Забей.

– Это, конечно, правильная мысль, – сказал я. – Других пассажиров берем?

– Ты про свою девчонку с Петроградской?

– Про нее.

Он мог и отказать, а я мог и не настаивать. Только я-то знал, что он очень любопытный.

– Возьмем, не вопрос, – согласился Стас, сделав паузу, будто долго раздумывал. – Никогда не видел девчонок с Петроградской.

Я улыбнулся.

Чуть погодя набрал Танин номер.

– Можно я тебя сегодня украду незаметно? – сказал я.

– Как это?

– Увидишь. Не убирай далеко телефончик.

Таня даже не успела ничего ответить, как я отключился.

Наверно, я оставался все тем же дураком, но мне очень хотелось ее удивить.

Дальнейшие события показали: если ты нарочно хочешь удивить кого-то, для начала готовься удивляться сам. Это так же верно, как и старая добрая поговорка «не торопись, а то успеешь».

Через двадцать минут старый серый «фокус» ждал меня под окнами. Форд был ровесником Стаса, но еще ездил, да и Стас за рулем выглядел шикарно. Он зачесал свои шведские волосы назад, чтоб не мешали, и даже нацепил на нос абсолютно ненужные хипстерские очки в темной оправе.

Я специально не стал сразу садиться, чтобы он смог насладиться моментом.

– Сфоткаешь меня? – спросил он, опустив стекло. – Крыске послать.

– Сделай умное лицо, – сказал я.

Стас напрягся и устремил взоры вдаль. Я сделал несколько фоток. Когда я закончил, Стас успокоился и сразу сделался симпатичнее. Тогда я украдкой снял его еще раз.

– Я подумал: все равно в армию забирают, – пояснил он. – Когда мы еще соберемся… поразвлечься. Опять же, селфи сделать. Я правильно подумал?

– Абсолютно, – сказал я. Обошел машину и уселся рядом.

Я уже говорил, что за рулем Стас выглядел великолепно, особенно пока машина не двигалась. Пару раз с непривычки он заглушил двигатель, потом все-таки тронулся и набрал скорость. Мы миновали «Пятачок», где уже собирались местные гопники, с шиком пронеслись мимо автобусного кольца и нырнули в полутемный тоннель (отец ласково называет его прямой кишкой). Навстречу пронеслось сразу несколько фур, и кишка наполнилась сизым вонючим дымом. Стас поморщился, отцепил руку от баранки и стал шарить по щитку в поисках какой-то кнопки на климат-контроле. Кнопки он не нашел, зато чуть не врезался в стену.

– Ста-ас, – сказал я. – Ты лучше двумя руками за руль держись. Ты еще не в БТРе.

– Я тренируюсь, – пробормотал Стас.

Форд вылетел из тоннеля и двинулся по Двинской. Я проводил глазами забор, за которым прятался наш офис. Среди припаркованных машин что-то зацепило мой взгляд, что-то неприятное.

Да ну, не может быть, решил я. Мало ли в нашем городе посаженных белых «Приор».

С другой стороны, все самые идиотские загадки объясняются чрезвычайно просто.

– Погоди-ка, – сказал я Стасу.

Я пригляделся. Номер у этой машины был простой и незатейливый: шесть семь семь, сорок седьмой регион.

«Ах ты, чертов Скунс», – подумал я.

Достал телефон и сделал пару фотографий.

Стасу я не стал ничего объяснять, и мы поехали дальше.

На Обводном канале мы чуть не прогнали с рельсов трамвай, а на Старопетергофском – круто подрезали свежий «Рендж Ровер» с тонированными стеклами. На следующем светофоре он притормозил рядом, в нем опустилось стекло, и крепкий мужчина, сидевший рядом с водителем, одним ловким щелчком запустил в Стаса окурок дорогой сигары. Окурок закатился под сиденье и там потерялся. На протяжении еще нескольких улиц мы гнались за негодяем, хотя он об этом и не подозревал. В остальном можно считать, что до Петроградской мы добрались без приключений.

Мы развернулись возле дома с башнями и с понтом припарковались у самого Таниного подъезда. Стас включил аварийку. Я вытащил телефон.

– Принцесса, вы одеты? – спросил я тихим голосом заговорщика.

Таня уже не удивлялась.

– Подожди, – сказала она. – Я сейчас спущусь.

И все же первым, кто показался из парадной, был традиционный старикан с тележкой. Он смерил наш «фокус» равнодушным взглядом и потащился куда-то, стуча палкой и шаркая подошвами. Следом за ним вышла Таня – и остановилась на крыльце, прикрыв глаза от непривычного солнца.

Я вышел из машины, но тоже почему-то остановился.

Никогда еще я не видел ее такой красивой. На ней были винтажные темные очки, серое короткое пальто и небрежно повязанный белый шарф, а также удивительные красные сапожки на высоком каблуке – словом, вся она как будто вышла из французского фильма прошлого века. Не хватало только длинного зонтика и перчаток. Я оглянулся и заметил, что Стас изо всех сил вытягивает шею, чтобы получше рассмотреть Таню. Два чертовых скейтера тормознули на тротуаре и тоже принялись на нас пялиться, пока в них не врезался третий.

– Таня, – окликнул я. – Привет.

Она повернулась на голос.

– Подай мне руку, пожалуйста, – попросила она. – Что-то голова кружится. Я ведь не так часто… выхожу из дома…

Я помог ей спуститься с гранитной ступеньки. Нет, подождите: сперва поцеловал. Или поцеловал потом, когда помог спуститься? В общем, я как умел нежно взял ее за руку и подвел к машине. Стас оказался рядом и распахнул заднюю дверцу. Я даже не заметил, когда он успел выскочить.

– Это мой друг Стас, – представил я его. – Он самый классный водитель. И еще он кандидат в мастера спорта по плаванию.

– Здравствуйте…

– Да так-то можно на «ты», – растерялся Стас. – Очень приятно… в общем, садитесь, поехали. Тут долго стоять нельзя.

Мы забрались на заднее сиденье. Водитель вернулся за руль. Таня по-прежнему ничему не удивлялась.

– Не волнуйся, – сказал я ей. – Мы только немножко покатаемся – и обратно.

– Как странно, – сказала Таня. – Именно об этом и предупреждала мама.

– О чем?

– О принце на белом мерседесе… чтоб я поменьше ждала таких принцев…

– Это серый форд, – обиделся Стас. – Вы его не обижайте, а то он ехать не будет.

Он выключил аварийку и довольно резво тронулся, встраиваясь в поток. Форд явно не был обижен, что его назвали мерседесом.

– Куда, кстати, едем? – спросил он.

– К морю, – предложил я. – Прокатимся до Кронштадта.

– Дорогу покажешь?

Я занялся навигатором. Таня улыбалась. Иногда я отрывался от экрана, чтобы взять ее за руку.

– Получается, что я впервые сбежала из дома, – сказала она мне.

– Но ты неплохо подготовилась, – ответил я. – Великолепно выглядишь.

– Жаль, что я не могу проверить. Одевалась наугад.

Стас поглядел в зеркальце. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Хотя я и так понял его мысль. Ну, или домыслил за него. «Кристинка так нипочем не оденется, – подумал я за Стаса. – Скажет, что это не в тренде. Но если их двоих поставить рядом, как бы не пришлось Кристинке отдохнуть».

– Я оставила маме записку, – продолжала Таня. – Просто положила на столе. Написала, чтоб она не волновалась, потому что я с тобой…

– Я ей все объясню… потом, – сказал я. – Надеюсь, она не сразу пустится в погоню? Ступа и метла стоят на подзарядке?

Стас снова взглянул в зеркало.

– Какой погоня, слюшай, – сказал он. – У вас не водитель, а супермегадрайвер.

Форд согласно взревел, рванулся вперед и едва успел встать на красном.

– Sorry, путаюсь в педалях, – пояснил Стас.

Я не буду рассказывать, с какими историями мы выбирались из города, хотя это по-своему интересно. Так или иначе, переехав два моста, мы свернули направо, потом еще направо, на развязку, и устремились вдаль по Приморскому проспекту.

Нас обгоняли большие автомобили престижного черного цвета. Глядя им вслед, Стас грустнел. Два раза над трассой пролетали вертолеты с миллионерами или губернаторами, снизу было не рассмотреть. Я вполголоса рассказывал Тане, что происходит вокруг.

Мы с ходу форсировали виадук в Лисьем Носу и скоро были у развязки с кольцевой дорогой. Справа на железнодорожной платформе скучали люди; мы свернули на развязку, описали широкую петлю и двинули по дамбе на Кронштадт.

Теперь по обе стороны от нас тянулась серебристая гладь залива. Город оставался по левому борту, а справа начиналось открытое море. Если сесть в быстроходный катер, то часов за пять по этому морю можно было добраться до Финляндии, а за десять – до Стокгольма.

У Стаса не было катера, но скорость его увлекала. Дорвавшись до магистрали, он выжимал из семнадцатилетнего форда сто двадцать километров в час.

Вы уже догадались, что до Кронштадта мы не доехали.

Я опишу картину в подробностях, чтобы вам было понятнее.

На дамбе скоростная трасса была прямой как стрела. Справа тянулся внушительный отбойник и бетонный парапет, за которым виднелось море. Время от времени мы проезжали мимо титанических сооружений, похожих на остовы полуразобранных звездолетов, – это были ворота для пропуска судов, снабженные специальными задвижками, которые полагалось закрывать во время наводнений. Я рассказывал Тане, как все это выглядит, и для верности рисовал пальцем на ладошке инопланетные иероглифы. Стас уговаривал нас остановиться, чтобы сделать селфи, и один раз ему это удалось.

Так у меня появилась одна из лучших фотографий с Таней. Мы стоим с ней рядом на фоне бетонных объектов неясного назначения, над нами – ясное весеннее небо, солнце бьет нам прямо в глаза, и мы улыбаемся, щуримся и держимся за руки. В ответ я сфоткал и Стаса: его длинные волосы растрепал ветер, и он на удивление красивым жестом пытается откинуть их со лба. Не знаю, оценила Кристинка эту фотографию или нет, но я сохранил ее для себя. Теперь, когда я вспоминаю тот день, я снова вижу моего друга вот таким, веселым и свободным, готовым к любым приключениям, и мне становится грустно, потому что это последняя фотка, где он такой.

Но я забегаю вперед.

Изрядно продрогнув на ветру, мы втроем погрузились в машину и поехали дальше, болтая о всякой всячине. Стрелка спидометра плясала вокруг сотни, редкие встречные тачки появлялись и тут же исчезали, как разноцветные метеоры, грузовики обдавали нас ветром и пылью – и вдруг что-то произошло.

– Стой! – услышал я Танин голос. – Пожалуйста, тормози!

– Ш-што за… – прошипел Стас, но уже в следующую секунду его нога вдавила до упора тормозную педаль. Раздался ужасающий визг резины, форд швырнуло в сторону, потом в другую, он пролетел еще добрую сотню метров и встал, прижавшись правым бортом к отбойнику.

В первый момент я не понимал, что происходит, а потом посмотрел вперед и понял. Это было бы красиво, если бы было не с нами. Я видел, как нечто грязно-белое и массивное на полном ходу разворачивается поперек дороги, обрушив два или три фонаря, и приближается, не забывая при этом беспрестанно и отчаянно сигналить. Я видел кузов тяжелой фуры с какой-то рекламной надписью на белом боку, несколько пар одинаковых вяло крутящихся и дымящихся огромных колес и красную кабину тягача Volvo, уже наполовину оторванную от прицепа. Я видел, как все это летит нам навстречу, гудит и скрежещет, постепенно заваливаясь набок и рассыпая искры. Когда тягач оторвался полностью, белый короб прицепа наехал на него, и вся конструкция с грохотом сложилась, смялась и замерла в двадцати шагах от нас.

Красная кабина тягача оказалась прямо перед нами. Она казалась целехонькой, но от переднего колеса остался лишь красивый стальной диск со множеством гаек и уродливые ошметки горелой резины с торчащей проволокой.

– Вот ведь дерьмо шведское, – сказал Стас про грузовик. Он только сейчас разжал побелевшие пальцы на баранке.

Я понял, что все это время Таня держала мою руку в своей.

– Не бойся, все кончилось, – сказала она мне. Пожалуй, это было самое неожиданное пожелание – но очень своевременное. У меня, кажется, стучали зубы.

Я даже не стал спрашивать, почему она это знает.

Дверь в красной кабине Volvo раскрылась. Оттуда вывалился толстый водитель в джинсах и белой футболке. Не обращая никакого внимания на нас, он встал возле лопнувшего колеса и принялся его фотографировать на телефон.

– Самое время селфи делать, – сказал про него Стас.

Сзади собралось уже шесть или семь машин. Черный лаковый БМВ, который шел следом и минуту назад едва не догнал наш задний бампер, теперь осторожно вырулил из-за нашей спины и поравнялся с нами. Оттуда вышел рослый водитель. Постучал в наше стекло.

– Ты в рубашке родился, парень, – сказал он Стасу. – Давно за рулем?

– Не помню. Но, по ходу, в последний раз, – ответил мой друг.

– Мощно тормознул, вовремя. Вот это интуиция. Тебе в автоспорт надо.

– Так и скажу военкому, – проговорил Стас.

Его губы несколько запоздало начали дрожать. Он достал из бардачка сигарету (остались от отчима) и зажег ее от прикуривателя. Затянулся. Потом, ни говоря ни слова, вышел из машины и принялся ее осматривать.

На ней не было ни царапины.

– Я же говорю, везучий, – оценил водитель бэхи, достал телефон и стал кому-то звонить.

Я тоже выбрался на воздух. Таня осталась сидеть внутри: она сказала, что не хочет мерзнуть на ветру. Тем временем из БМВ тоже вышел пассажир. По всему видать, это был непростой гражданин. Он был в бежевом полупальто, очень хорошо подходящем к кожаному салону его автомобиля. Коротко стриженная голова комплектовалась длинным хищным носом, тонкими черными усами и скромной бородкой. Очки были как у Стаса, но раз в сто дороже. Черные проницательные глаза под очками ни секунды не стояли на месте: он оглядел наш форд, кинул внимательный взгляд на Стаса, беглый – на меня, а потом засмотрелся на Таню за стеклом, что мне сразу не понравилось.

Таня не могла его видеть, но все равно отвернулась. Он усмехнулся и обратился к Стасу:

– Вы, юноша, действительно прирожденный гонщик, – сказал он. – Но я заметил странную вещь. Вы начали тормозить за секунду до того, как у грузовика взорвалось колесо. Я только что пересмотрел видеорегистратор. Позвольте спросить: как вам это удалось?

Он говорил с неуловимым акцентом, хотя, может быть, это был экспортный диалект русского языка, для богатых. И еще меня не оставляла странная мысль, что я где-то его уже видел.

– Просто повезло, – хмуро ответил Стас. – Нога сама на тормоз нажала.

– Везения на пустом месте не бывает, – заметил этот человек. – Везение – это совокупность факторов.

– Кое-что было, – согласился Стас, затягиваясь сигаретой. – Один такой нехреновый фактор. Мне вот эта девушка, Таня, крикнула: тормози. При том что… в общем, неважно.

– При том что она слепая? – спросил этот чел, цинично улыбаясь.

– При том что это не ваше дело, – вмешался я.

– Вот тут вы ошибаетесь, – возразил он, обернувшись ко мне. – Это мое дело. Или, вернее сказать, моя работа. Я телеведущий и продюсер. Моя программа как раз и называется: «Повезет!»

«Вот где я его мог видеть, – подумал я. – В рекламе на автобусе».

– Так вот, сегодня нам всем повезло, – продолжал он. – Если бы не ваша девушка, мы… впрочем, ладно. Как это у вас говорится, за мной должок. Возможно, я смогу кое-чем ей помочь. Как вы думаете, она не откажется поехать в Москву и поучаствовать в съемках? С ее… фактурой… программа будет иметь успех.

Теперь он обращался только ко мне. Я же смотрел на него и тихо удивлялся. Если Танина мать предупреждала ее насчет принца на белом мерине, то мой отец критичнее всего относился к телепродюсерам. Хотя, если верить ему, гламурный чел в бежевом пальто из верблюжьей шерсти должен был интересоваться исключительно нами со Стасом, а никакими не девушками.

Мое тихое удивление он принял за плохо скрытое согласие. Взглянул на часы (массивные, черные, внутри которых что-то беззвучно вертелось, неизвестно зачем).

– Я не требую ответа сегодня, – сказал он. – Как раз сегодня я спешу в аэропорт. Но вот вам моя визитка.

Он протянул мне прямоугольник из дорогого картона. Там и вправду было написано что-то про телеканал. Мне бросилось в глаза имя: Тимур, а фамилия была длинная.

– Позвоните, когда сделаете правильный выбор, – с улыбкой сказал этот Тимур и пожал руку – сперва мне, потом Стасу. – Уверен, мы еще увидимся.

Его водитель что-то сказал ему на непонятном языке.

– Вперед не проехать, но такси ждет с той стороны, – сообщил нам Тимур. – Вам, случайно, не надо в Пулково? Нет? Тогда до скорого свидания.

Он легко вскочил на отбойник и помахал нам рукой. Поверху обошел перевернутый прицеп, спрыгнул на асфальт на той стороне и скрылся из виду.

Его водитель кивнул нам и не спеша вернулся к машине.

Пробка сзади растянулась на километр. Где-то вдалеке уже виднелись синие мигалки.

– Кто это с вами разговаривал? – спросила Таня. – Голос знакомый.

– Телевизионный продюсер, – сказал я и снова посмотрел на визитку. – Тимур Кара… палка…

– Каракалпакидис, – четко произнесла Таня. – Я знаю его передачу. Мама часто смотрит на кухне.

– Хочешь к нему на проект? – спросил я.

– С чего бы это вдруг?

Я пожал плечами.

– Да так…

Стас бросил сигарету и отобрал у меня визитку.

– Стремный какой телефон. Как у министерства. Восемь, восемьсот… три два один ноль…

– Пуск, – сказал я, не дожидаясь, пока он закончит.

Перед тем как сесть за руль, Стас сказал мне:

– А ведь могли и не оттормозиться. Запросто.

– Танки грязи не боятся, – ответил я весело.

Вы уже поняли, что в тот день я вел себя как дурак и делал сплошные глупости. Но вы должны меня простить. Я не знал, что нас ждет впереди. А вы сейчас узнаете.

* * *

Простояв битый час в пробке, мы вернулись на Петроградскую.

Если бы я сказал, что мы все это время не целовались с Таней на заднем сиденье, вы бы мне не поверили. И были бы правы. Мы целовались долго и необыкновенно нежно. Мне очень хотелось узнать, что же лежит за границами этой нежности, – хорошо еще, что форд был тесным. Теперь-то я понял, что имел в виду отец, когда говорил про ключи от старого кадиллака.

Наконец Стас затормозил возле Таниного дома. Деликатно отвернулся от зеркала.

– Если я сразу не вернусь, ты меня не жди, – сказал я ему.

Возможно, это было невежливо. Если бы я знал, что случится потом, я бы не оставлял его одного. Но, повторяю, экстрасенсом я не был.

Мы с Таней вошли в подъезд. Как только железная дверь захлопнулась за нами, я обнял ее и прижал к себе.

– Что же нам теперь делать? – сказал я.

– Не знаю, – ответила Таня.

– Но я люблю тебя, – сказал я.

– Я тоже, – сказала Таня.

– Мне нужно больше, – сказал я.

Таня сомкнула руки на моей шее. Но не успела ответить. Где-то далеко наверху лязгнул замок, и знакомый голос (хорошо поставленный, учительский) прокричал:

– А ну сюда немедленно! Оба!

Гулкое эхо смазало педагогический эффект, но мы все поняли. Держась за руки, мы поднялись по широкой старинной лестнице на семь пролетов. Свернув на последний, я увидел, а Таня услышала вконец разъяренную Марию Павловну. Надо полагать, она уже давно прислушивалась к сигналам домофона, и наше возвращение не прошло незамеченным.

– Явились – не запылились, – сказала она иронически. – Какая трогательная встреча!

– Но мама… я же написала, что я буду с Денисом, – сказала Таня.

– Это, конечно, аргумент! С Денисом! Ты запомни это имя получше, чтоб ребенок без отчества не остался!

– Мама… ну откуда такие мысли?

– Это не мои мысли. Это ваши мысли! Я в школе всю жизнь проработала! Я-то знаю, к чему приводят такие вот побеги с уроков!

– С каких уроков? Мы взрослые люди, – возразила было Таня, но мать даже слушать не захотела. Схватила ее за руку и потянула к себе. Наши руки расцепились, и я не смог ее удержать.

– Сиди там! – велела мамаша дочери, втолкнула ее в квартиру и (клянусь, я не вру) прижала дверь всем своим корпусом.

– Ну, теперь и с тобой разберемся, электрик, – сказала она. – Ты куда ее водил? Чем вы там занимались? Говори!

– Мы ездили на море, – сказал я.

– Какое море в апреле месяце? (Тут она понизила голос.) Зачем ей море, когда она его не видит? Скажи прямо, просто хотел затащить ее куда-нибудь, где народу поменьше?

– Вы ведь никуда ее не возите, – сказал я. – Нельзя все время сидеть дома…

– Ты не ответил на вопрос! Что ты с ней делал? Что ты сделал с беспомощной девчонкой? А ну отвечай!

(– Ма-ма! – донеслось из-за двери.)

– Мария Павловна, – сказал я, пытаясь оставаться спокойным. – Я отвечу. Ваши подозрения… несправедливы. Мы с Таней любим друг друга. Я никогда не позволил бы…

Тут я сбился и замолчал, подбирая слова. А Мария Павловна (как ни странно) слегка сбавила обороты.

– Они любят друг друга, – повторила она. – На третий день знакомства. Допустим. – Тут она ослабила нажим, и дверь приоткрылась. – Это правда?

– Правда, – ответила Таня, и я, как ни был расстроен, все же успел немного порадоваться. Но Танина мать снова прижала дверь… спиной.

– Хорошо. Как именно вы собираетесь любить друг друга? Как долго? У вас есть какие-либо планы на жизнь помимо любви?

– Я буду работать, – сказал я и тут же понял, что сделал это зря. Мария Павловна усмехнулась.

– Я имела возможность оценить эффективность твоей работы, – сказала она. – Меня она не впечатлила. С этим понятно. Но, может быть, тебе будут помогать родители? Мать в курсе твоих похождений?

– Я с отцом живу, – сказал я. – Мама в Америке.

– Нет, вы только послушайте! – училка даже поперхнулась. – С отцом! В Америке! Отец пьет?

Что тут было ответить?

– Иногда, – сказал я. – Немножко.

– Могу себе представить! Кем он работает?

– Он… на телевидении.

– А вот теперь ты врешь, – сказала Мария Павловна с уверенностью. – Он уже давно не работает. Не вздумай мне врать, я тебя насквозь вижу. И то, что я вижу, мне нравится все меньше и меньше.

– Не понимаю, зачем этот допрос, – сказал я. – Дайте мне поговорить с Таней, и я поеду домой.

– Вот уж нет. Таню ты больше не увидишь. Я позабочусь об этом.

Дверь снова толкнули изнутри, но старая училка не дрогнула.

– Но почему? – не выдержал я. – Почему вы решаете за нас, как нам жить?

– Может быть, ты будешь за нас решать? – прищурилась Мария Павловна.

Я никогда не боялся учительниц. Но у этой в голосе было что-то такое, от чего мурашки пробежали у меня по спине.

– Слушай и запоминай, Денис Брусникин, – сказала она. – Я отдам свою дочку только тому человеку, кто сможет сделать ее счастливой. Ее счастье стоит примерно тридцать тысяч евро. Насколько я знаю, это цена операции на глазной сетчатке. Если каким-то чудом эти деньги найдутся у тебя, то я отойду в сторону. Если нет, даже не приближайся к нашей двери. Мне очень бы хотелось ошибиться, но я уже сейчас вижу: у тебя никогда не будет такой суммы.

Я стоял и хлопал глазами. Со мной еще никогда не обходились так жестко.

– Для тебя есть и хорошая новость, – продолжала учительница. – Насколько я могу судить, ты легко найдешь себе любую другую дурочку. Только о моей дочери и думать забудь.

– Но я не хочу… – начал я.

– Если ты от нее не отвяжешься, жди беды. Понял?

Я снова почувствовал как будто щелчок по лбу – но на этот раз эта училка меня и пальцем не тронула.

– Это было последнее предупреждение, – сказала она. – А теперь прощай!

Дверь захлопнулась, и я остался один на лестничной площадке, выложенной красивыми кафельными плитками. Большие, белые, соседствовали с маленькими, голубыми. Я некоторое время рассматривал этот орнамент, не вполне понимая, что произошло.

Моя голова кружилась.

Держась за пыльные деревянные перила, я спустился на один пролет и присел на подоконник. Несколько минут мне казалось, что меня вот-вот стошнит, но этого не случилось.

Даже не знаю, сколько я просидел так, уронив голову на руки. Наконец внизу заскрипела и хлопнула железная дверь, и я очнулся.

Кто-то поднимался по лестнице, шаркая ботинками и стуча палкой. Кажется, этот кто-то тащил за собой тележку на колесиках: было слышно, как она методично бьется о каждую ступень. Мерный стук палки приближался, и скоро я увидел седого старика с тележкой. Я наморщил лоб, пытаясь что-то вспомнить, но так и не вспомнил.

Старик остановился возле двери своей квартиры на третьем этаже. Прислонил тележку к стене. Медленно повернулся и посмотрел в мою сторону. Нас разделял лестничный пролет.

– Спускайся сюда, – сказал он неожиданно звучным голосом.

* * *

Холщовый мешок с деревянными дощечками лежал там, где его забыли, – под лавкой, возле старинного черного шкафа в темном углу галереи. Королева огляделась. Вокруг никого не было.

Она нагнулась и подняла мешок. Сунула руку внутрь. Извлекла на свет несколько табличек, покрытых воском.

На одной было что-то нацарапано. Королева пригляделась. Поднесла к самым глазам. Прочла. Кажется, выругалась.

Она отбросила мешок прочь. Попробовала отворить дверцы шкафа. Ничего не получилось. Шкаф был заперт – либо снаружи, либо… изнутри.

Королева помрачнела.

Она постучала в дверь золотым перстнем. Эхо разнесло звук по всей галерее. Но, как и следовало ожидать, никто не отозвался.

Королева задумалась – не послать ли за плотником? Или для начала обыскать весь замок? В нем оставалось немало укромных уголков, где когда-то в детстве любила прятаться принцесса. Королева знала их наперечет. Далеко не в каждом уголке можно было укрыться вдвоем… хотя были и такие.

Подумав об этом, королева очень, очень рассердилась.

Она уже готова была кликнуть прислугу, как в галерее послышались шаги. В полумраке королева увидела два силуэта: мальчик и девочка шли взявшись за руки.

«Может, они просто гуляли, черт бы их побрал, – промелькнуло у нее в голове. – Хотя… стоит только посмотреть на эти счастливые физиономии… ну, погодите. Я вам устрою».

– Подойди ко мне, Хлоя, – окликнула королева. – А ну покажись. Подними лицо. Где ты пропадала? Почему у тебя вся голова мокрая?

– Мы попали под дождь, – сказала дочка, загадочно улыбаясь.

– Какой еще дождь? Уже неделю нет никаких дождей! Ради всего святого, не лги мне!

Пока не поздно, стоит объяснить эту небольшую загадку. Конечно, Дафнис и Хлоя вышли из шкафа раньше, чем возле него оказалась королева. Чуткий слух принцессы уловил шаги матери, и наша парочка успела заблаговременно скрыться в темном углу, за колонной. Вот только мешок с предательской табличкой все еще был там, где они его оставили утром.

Что касается таблички Дафниса, то она лежала у него за пазухой. Нет, он не врал, когда обещал сохранить ее навсегда.

И вот теперь он стоял за спиной у принцессы, изо всех сил стараясь казаться спокойным. Его мокрые волосы были зачесаны назад, открыв высокий лоб и красивые брови, и он совсем не был похож на деревенского дурачка, каковым его выставляла хитрая дочка.

«Они просто посмеялись надо мной», – подумала королева с ненавистью.

– А ну, бездельник, подойди сюда, – велела королева Дафнису. – Ближе! Ближе! Что ты делал с принцессой? А ну говори!

Под сводами галереи далеко разносилось эхо королевского голоса. Кажется, кто-то из челяди уже готов был прийти на помощь – но, зная королеву, слуги робели и держались на почтительном расстоянии.

– Мы всего лишь гуляли, ваше величество, – сказал Дафнис тихо. – Прошу прощения. Я учил ее писать слова на восковых дощечках.

– Это, что ли, твои прописи? – вскричала королева и помахала у него перед носом найденной табличкой. – «Я тебя люблю!» Вот чему ты ее учил?!

– Это другое… – начал было Дафнис, но королева, швырнув деревяшку на пол, вцепилась ему в воротник:

– Негодяй! Поганый клошар! Нищеброд! Вы всего лишь гуляли, надо же! Да как ты смел даже приближаться к моей дочери! Ты хотел ее обесчестить? Ты ее обесчестил? («Мама», – напрасно звала ее Хлоя.) А ну говори, или я запорю тебя розгами на конюшне!

Тут она так сильно дернула потрепанную Дафнисову рубаху, что та порвалась ровно посредине, и обнаружилась спрятанная под нею восковая дощечка. Ее величество хищно выхватила улику – та была, что называется, еще теплой. Не иначе как любовный жар нагрел ее, успела подумать королева.

«Я люблю Дафниса», – было нацарапано на слое воска. Пусть и вслепую, но от души.

Несколько мгновений все молчали.

– Ах вот оно что, – ледяным тоном промолвила королева. – Теперь все ясно.

Хлоя разрыдалась.

Дафнис слишком поздно понял, что дело принимает худой оборот. Он оглянулся, но в конце галереи уже виднелись чьи-то фигуры. Должно быть, то были слуги королевы. Их вид не предвещал ничего доброго.

– Я больше не требую ни от кого объяснений, – сказала королева. – Этот ничтожный раб жестоко поплатится за свое вероломство. Ты, Хлоя, больше его не… одним словом, для тебя его больше нет. Ты – принцесса и выйдешь замуж только за короля!

– Но я… – начал было Дафнис.

– Не сметь перечить мне! Эй, кто там есть? Подойдите сюда!

Дафнис стоял как громом пораженный. Было похоже, что он ничего не видит и не слышит. Кажется, дочка о чем-то умоляла королеву, тянула к ней руки, но та была непреклонна. По ее приказу слуги очень больно выкрутили руки Дафнису (нам неприятно говорить об этом, но среди этих слуг были и его приятели) и повели его прочь, во двор замка, к дворцовым конюшням. Когда за ними захлопнулись двери, принцесса Хлоя упала без чувств.

* * *

– Спускайся, – сказал мне старик с тележкой.

Я соскользнул с подоконника.

– Зачем? – спросил я в недоумении.

Я ведь даже толком не помнил, зачем я вообще здесь. И уж тем более я не понимал, зачем мне идти к какому-то пенсионеру, пусть даже смутно знакомому.

– Да ты не спорь, – проворчал он, звеня ключами. – Иди сюда. Поможешь старому человеку… тележку в дом закатить…

Я послушался. Слегка покачиваясь, спустился по лестнице – на пролет вниз.

– А чего штормит? – спросил старикан. – Выпил? Нет, вроде не похоже. Курил?

– Да не курю я.

– Вот это правильно. Держи тележку.

Он отворил свою дверь. Вошел. Я последовал за ним. Вкатив телегу через порог, я потянул носом воздух. В этой квартире пахло очень необычно: масляными красками, скипидаром и еще какой-то псиной. Кроме того, я чуть не опрокинул тележку. Она была на редкость неустойчивая и валкая.

– Что у вас там? – спросил я.

– Что-что, – отвечал старик, не оглядываясь. – Картины. Этюдник. Много чего. Оставь тут, в углу.

«Так он не бомж, а художник», – удивился я.

Сбоку от двери я увидел шкаф. Нормальный, современный шкаф из «Икеи». Старикан раздвинул его дверцы и запихал туда свое старомодное пальто.

– Куртку вешай, – предложил он.

Я разделся. Подошел к зеркалу. В нем я увидел не очень-то знакомого парня с безумными глазами. Пригладив волосы, я удостоверился, что это я и есть.

– Чего застрял? – спросил хозяин, который уже успел прошаркать далеко вперед по коридору. – Иди за мной.

В захламленной мастерской, где все стены были завешаны пыльными портретами, я уселся на продавленный диван, а старик отошел в конец комнаты, где у него на этажерке была расставлена всякая всячина. Среди прочего я заметил бутыль портвейна.

– Выпьешь? – спросил старик.

Я помотал головой.

Он пожал плечами, потянулся за бутылкой, налил себе одному в грязноватый стакан. Затем оседлал крепкий стул, сделанный из гнутых палок («Венский стул», – пояснил он.) Разом выглотал содержимое стакана, крякнул и поглядел на меня.

– Давай знакомиться, – сказал он. – Меня зовут Петр Антонович. Петр Антонович Безмухин. Графика, акварель. Бывший член союза и все такое прочее. Сейчас рисую портреты на заказ для гостей нашего города.

– Денис, – представился я. – Денис Брусникин. М-менеджер по доставке.

(«А это точно я?» – подумал я вдруг.)

Художник пристально посмотрел на меня. После стакана его глаза сделались живыми и любопытными. Хотя я понимал, что это ненадолго.

– Я тебя давно приметил, Денис Брусникин, – сказал Петр Антонович. – Ты тут уже третий день трешься. Доставляешь что-нибудь? Или одни, хе-хе, неприятности?

– Может быть, – сказал я. – Я… не помню.

– Может, ты псих? – спросил он. – Меня вот все психом зовут. Я уж и не обижаюсь. Даже удобно. С психа и взятки гладки.

– Я не псих, – сказал я. – Просто голова кружится.

– Так ты выпей, она и перестанет.

Я с сомнением посмотрел на бурую жидкость в бутылке.

– Немножко, – сказал я.

Петр Антонович налил мне полстакана. Я опрокинул жидкость в горло и еле успел сдержаться, чтоб не выплеснуть обратно. Чуть позже сладкая дрянь протекла в желудок, и стало спокойнее.

Тем временем художник встал. Вытащил из-под дивана (я не вру) лист плотной бумаги. Положил его на обшарпанный лист фанеры. И как-то очень ловко за пять минут нарисовал мой портрет черным жирным мелком.

На портрете я был больше похож на себя, чем в зеркале. Только глаза получились слишком умные. Несколькими штрихами художник наметил фон, и рисунок сразу стал объемным.

– Забирай, – сказал Безмухин. – Хотя нет, помнешь. Лучше напиши адрес, я по почте пришлю. Подарок от мастера, на долгую память.

Я записал адрес на клочке бумаги.

– Да не электронный. Простой. Я этими вашими интернетами не пользуюсь.

Я припомнил дом и квартиру.

– А улица? – спросил Петр Антонович.

– Мы на острове живем, – пояснил я. – У нас улиц нет.

– Вот оно что. А я уж думал, совсем у парня крыша поехала. Как голова, кстати?

– Как после нокдауна, – признался я.

– Так-таки ничего и не помнишь?

Я прислушался к ощущениям. Как ни странно, мерзкое пойло произвело на меня некоторое действие. Голова, и верно, больше не кружилась. Просто она была пустая и звенела, как футбольный мяч после удара.

– Я приносил Тане телефон, – сказал я. – Таня – это девушка.

– Понятно, что не бабушка.

– А потом мы полюбили друг друга.

– Тоже весьма логично.

– Но мы поссорились с ее матерью. Она сказала, что отдаст Таню только тому, кто найдет деньги на операцию.

– И теперь ты не знаешь, что делать?

– Не знаю.

– Тогда еще выпей.

Безмухин забрал у меня пустой стакан и вернул полный. Налил также и себе.

– Вот она, проза жизни, – проговорил он. – И ведь знаешь, в чем вся подлость ситуации? Ее мать абсолютно права.

Я кивнул.

– Посмотри на меня, – сказал он. – Когда-то мне тоже нужно было выбрать… заводить семью или посвятить себя искусству… это был непростой выбор, поверь мне. Что такое семья для художника? – тут он несколько театрально взмахнул рукой, но стакан не расплескал. – Это конец всех надежд. Мещанское болото. Мебель в рассрочку. И в центре всего – детская кроватка: уа, уа, уа… как милицейская сирена…

Он засопел носом, будто вспомнил что-то не слишком радостное.

– Да, – продолжал он. – Ты больше не пытаешься летать. Ты окольцован. Ты прикован к своему семейному гнездышку. Ты не видишь ничего вокруг, – он зажмурился и помотал головой, но стакан в его руке, опять же, не дрогнул. – Ты ничего не видишь и внутри. Мир твоей мечты блекнет в твоих снах… и в твоих рисунках… ну что же, за мечту?

Это был тост. Я послушно выпил и понял, что еще немного – и я сам превращусь вот в такого Безмухина.

– Я найду эти деньги, – сказал я. – Придумаю что-нибудь. Я так просто не сдамся.

Безмухин неожиданно рассмеялся.

– Какой ты смешной, парень, – сказал он. – Когда мне было лет двадцать, я думал точно так же. Я думал, что стану знаменитым художником-нонконформистом… увезу свою девушку в Париж…

Я посмотрел на него сквозь стакан.

– И что было дальше? – спросил я, громко икнув.

– Ожидания затянулись, – сказал Петр Антонович. – Она выбрала конформизм. И продавца из мясного отдела.

Его глаза потухли. Я знал, что так бывает с давно пьющими людьми. Думать об этом, правда, не получалось. Меня подташнивало. Я поднялся и пошел искать уборную.

Когда я вернулся, художник Безмухин спал прямо на стуле, опустив голову на руки. Стараясь ступать потише, я вышел в прихожую. Добрался до шкафа, надел куртку. И тут мне пришла в голову еще одна мысль. Я вернулся в мастерскую. Поискал и нашел на этажерке то, что хотел, – мягкий художественный мелок, черный и жирный, похожий на кусок угля.

Я вышел на лестницу. Заходящее солнце заглядывало в громадные окна. Пошатываясь, я поднялся на верхний этаж. На стене возле Таниной двери размашисто написал:

ILL BE BACK

Перечитав надпись, я остался доволен, хотя и подумал, что в ней чего-то не хватает. Я еще немножко порадовался своей изобретательности (наверно, я все-таки был изрядно пьян). Потом развернулся и пошел вниз. Дверь подъезда захлопнулась за мной. Я шел по красивому вечернему проспекту мимо танцующих фонарей, стараясь не встречаться взглядом с полицейскими. Слегка протормозив у турникета в метро, в дальнейшем я уже не отключал автопилот, пока не очутился на нашем родном чудо-острове. Уже затемно выбрался из автобуса, поднялся на лифте на свой этаж, ввалился в квартиру и рухнул на кровать в чем был.

* * *

Дафнис лежал ничком на полу конюшни.

Первое время он пытался подняться. Потом обессилел и остался лежать, уткнувшись носом в сырую солому.

Кто-то прикрыл его спину старой рогожкой – от мух. Рогожка пропиталась кровью. Вся спина Дафниса была исполосована глубокими рубцами. Раны почти перестали кровоточить, но каждое движение доставляло адскую боль.

Иногда ему удавалось забыться, и тогда – по необъяснимому капризу памяти – ему чудился морской берег, соленые брызги и шум прибоя. Мерцающий во тьме остаток сознания уже готов был погаснуть, но всякий раз новый взрыв боли, словно злобный окрик, возвращал Дафниса к жизни.

Его били ивовыми прутьями, специально размоченными в соленой воде. Он насчитал полсотни ударов, затем сбился со счета. Перед тем же, как начать экзекуцию, его шею и руки крепко зажали в колодки, вероятно предназначенные специально для этого. Он не мог ни шевельнуться, ни прикрыться. Даже разбить голову о пол не получалось.

Потом его вынули из колодок, принесли сюда и бросили на солому. Кто-то из слуг, что его били, склонился и произнес негромко:

«Не вздумай подохнуть. Такого приказа не было».

Кто-то другой, добрая душа, накрыл его холстиной – и Дафнис остался один.

День клонился к вечеру.

Избитый парень снова очнулся, когда часы на башне прозвонили то ли шесть, то ли семь. Голова кружилась. Нестерпимо хотелось пить.

Желание Дафниса было услышано. Кто-то с хрустом сорвал рогожку и щедро окатил его изувеченную спину водой из ведра. Он застонал и выругался, стиснув зубы.

– Что ты сказал, поганец? – раздался над ним голос королевы. – Повтори.

Но Дафнис промолчал.

– Тебе не нравится мое справедливое наказание?

Дафнис не ответил.

– Ты знаешь нечто, чего не знаю я и что могло бы заставить меня проявить милосердие?

Увы, Дафнис не мог уяснить, о чем говорит эта злая женщина. Быть может, если бы он понял вопрос, он бы ответил, что любовь – удивительная штука и что любовь – единственное преступление, которое должно быть прощено целиком и полностью… но он мог только лежать и стонать.

Королева окинула его долгим взглядом. По-хозяйски оценила мускулистые ноги этого парня (в потертых холщовых штанах). Иссеченные розгами плечи и руки, которыми он, должно быть, совсем недавно обнимал ее дочку. Этот Дафнис был высоким и сильным, хотя еще не имел стати взрослого мужчины.

«Все это уже не имеет значения», – оборвала королева свои мысли.

– Ты никогда больше не увидишь принцессу, – сказала она вслух.

– Но п-почему… – выдавил из себя Дафнис.

– Ты все узнаешь утром.

Сказать по правде, королева колебалась. То, что она задумала сделать, было жестоко даже для нынешних темных времен. Добряк Ричард не одобрил бы ее решение. Но король умер, и его наследие пошло прахом из-за его же долгов. На короля можно было не оглядываться.

Если бы сейчас мальчишка расплакался, попросил бы пощады, его участь еще могла быть пересмотрена. Королева была не прочь припугнуть вилланов, но вовсе не желала прослыть чудовищем. На свою беду, Дафнис не плакал.

Хуже того. Он приподнялся на локтях и обернулся. Его лицо было бледнее самой смерти, но он не просил прощения.

– Ваше в-величество, – проговорил он. – Я люблю Хлою. И Хлоя любит меня. Я прошу ваше в…

Никто не узнал, о чем он хотел попросить, потому что ее величество нетерпеливо махнула рукой. Слуга подскочил к лежавшему и пнул так, что тот уронил голову на землю и больше не поднял.

Королева поморщилась.

– Как рассветет, принесешь жаровню и железо, – сказала она услужливому лакею. – И покончим с этим.

Она развернулась и вышла, слуга последовал за ней. Другой же остался навести порядок в конюшне. Он, собственно, и служил конюхом. Звали его Жан. В свое время король Ричард держал превосходных лошадей, но с тех пор его двор обеднел, и работы у слуг поубавилось.

Конюх Жан поднял ведро: в нем еще оставалась вода. Он потрепал Дафниса по плечу. Приподнял голову. Дал напиться.

– Слыхал? – спросил он вполголоса. – Дело дрянь.

– Почему д-дрянь? – спросил Дафнис, стуча зубами по медному краю ведерка.

– Разве ты не понял? – сказал конюх. – Не видать тебе больше твоей девчонки.

Дафнис заскрипел зубами.

– Что… – начал он. – Что она хочет сделать?

– Да уж, дай бог, не то, что учиняют с иными жеребцами… Ее величество велит тебя ослепить, и вся недолга. Вот и не увидишь ты принцессу.

– Н-нет, – промычал Дафнис, пытаясь встать на четвереньки.

– Куда пополз, черт тебя дери? Мне велено тебя сторожить. Да и со двора тебя никто не выпустит.

– Помоги мне, Жан… я тебе всегда помогал, пока ты ходил за лошадьми… воду тебе таскал… помнишь? Вытащи меня отсюда.

– Не могу, парень. Оно, конечно, не по-людски так поступать. Но не могу. Мне семью кормить. Тебя все равно схватят, а там и про меня дознаются.

– Жан… дружище… ну сделай хоть что-нибудь. Буду всю жизнь за тебя молиться.

Жан посопел носом.

– Никудышная сделка, – заметил он. – За побег тебя вздернут на ближайшем суку. Вот и конец твоим молитвам.

– Не шути так, Жан. Ты лучше вот что: расскажи принцессе… про меня.

– Вот ты придумал. Она же весь день сидит взаперти. Да и почем ты знаешь – может, она сама жалеет, что с тобой связалась?

– Нет, Жан. Она меня любит.

– Ты сам-то в это веришь?

Дафнис ответил не сразу.

– Да, я верю, – сказал он. – Я верю… что у нас все будет хорошо. Так ей и передай… прошу тебя.

– Уже бегу со всех ног, – проворчал конюх.

Дверь за ним закрылась. Лязгнул засов.

«Кто его знает, чем оно обернется, – думал Жан, прохаживаясь взад и вперед у двери. – Может, он везучий, этот чертов бродяга? Не у каждого крестьянина принцесса ходит в подружках».

«Кончилось его везение. Пусть теперь помучится, – ответил он сам себе. – Пусть знает свое место».

«Ну ты и свинья, Жан, – думал он дальше. – Готов носом землю рыть для королевы. Только что ты с нее получишь за свое усердие? Ведро помоев к празднику? Вспомни старика Ричарда: тот нашего брата жалел. Даже не порол никого».

«Не наше это дело – обсуждать господ», – возразил Жан сам себе.

«А вот и наше. Нам с ними жить да жить. А теперь смекни, Жан: если парнишка вдруг да остался у принцессы в фаворе… тогда ведь, если дело выгорит, не прилетит ли нам парочка золотых от девчонки, а?»

«И парочка горячих от мамаши».

«Проглотим, не впервой. А денежки останутся».

«Может, ты и прав, Жан».

«Тогда действуем».

Согласившись сам с собой, конюх приободрился. Он проверил засов, огляделся по сторонам и не спеша направился к башне.

* * *

Утром на моем пороге возник отец. И сказал:

– Вчера твой друг разбился на машине.

Я спустил на пол ноги в носках и увидел, что мои кеды кто-то аккуратно поставил рядышком возле самой кровати.

– Стас? – переспросил я зачем-то. – Как разбился? Когда? Он жив?

– Объясняю по пунктам, – сказал отец хмуро. – Разбился в полдвенадцатого ночи, в нашем вонючем тоннеле. Фуру догнал. Машина в хлам. Сам жив, но в реанимации. Движение остановили на полчаса, пока его из-под обломков вытаскивали.

– Откуда ты знаешь?

– Галя ночью звонила. Его мать. Тебя тоже спрашивала, но ты валялся без задних ног. Я не стал будить.

– Без задних ног, – повторил я.

– Я все же хотел бы знать, где ты был. И почему такой вернулся. Вы же вместе уехали?

Мой отец редко задает такие вопросы. Поэтому если задает, я всегда отвечаю.

– Мы сперва катались, – сказал я. – Поехали на дамбу. Потом… отвезли девушку на Петроградскую. И расстались. Я думал, он домой поедет.

– Девушку? Это какую же? Его Кристину?

– Нет. Мою.

Отец наморщил нос. Так он скрывает, что недоволен.

– Твою девушку? Ту, которая…

– Да. Ее зовут Таня, – сказал я.

– Вы вдвоем катали одну девушку? А потом ты завис где-то и вернулся… очень усталый?

Я не отвечал. Он тоже умолк. Потом покачал головой:

– Как-то хреново вы расстались, как я посмотрю. Да и водитель он неопытный. Может, лучше было с ним поехать? Присмотреть за ним?

– Я тогда об этом не думал, – признался я.

– Пил-то с кем? Неужели с Таней?

– Нет. С одним художником.

– Еще не легче. Выдрать бы тебя… но ты и так все понимаешь. Думай сам, что теперь делать.

Я кивнул. Отец вышел и прикрыл дверь. Мне стало тоскливо.

Я достал телефон и увидел то, что боялся увидеть. Два непринятых звонка от Стаса. Один вчера в одиннадцать ночи, другой через десять минут после первого.

За четверть часа перед въездом в тоннель.

«Думай сам», – говорит отец. А откуда я знаю, что делать?

Хотя нет. Знаю.

Я вышел в прихожую. В старой телефонной книжке (там половина номеров написана еще маминой рукой) нашел городской номер Стаса.

Ответил его отчим. В первый момент я хотел повесить трубку, но не стал. Или не успел.

– Я, короче, сейчас еду в больничку, – сказал отчим. – На такси, потому что больше не на чем. – Тут он выругался в сторону. – Если хочешь, спускайся, вместе поедем. Но я ждать не буду. На такси счетчик тикает.

Я даже порадовался, что спал в одежде. И через пять минут уже был внизу.

Отчим у Стаса был хилым и нервным мужиком на полголовы ниже меня, с недостатком зубов и полустертой татуировкой на руке. Не знаю, зачем его мама живет с таким. Хотя, как я упоминал, это семейное счастье у нее не первое, и она вполне могла привыкнуть. Отчим сунул мне клешню для пожатия, велел сесть вперед, сам развалился на заднем диване, закурил и всю дорогу ни о чем меня не расспрашивал.

В больнице мы потолкались минут двадцать в регистратуре, пока нам наконец не выдали халаты и не пропустили на этаж. По коридору слонялись угрюмые больные; все они чем-то неуловимо напоминали Стасова отчима. Вокруг воняло озоном и лекарствами. Нам пришлось еще подождать, пока наконец серьезная медсестра (или кто она там) не отвела нас в отделение реанимации. Она что-то тихо сказала отчиму, тот даже присвистнул и помрачнел еще больше.

Стас лежал в ослепительно белой постели, его перебинтованная голова покоилась на низенькой подушке, глаза были закрыты, а в руку была воткнута игла капельницы.

– Из машины полчаса выковыривали, – пояснил отчим. – Вот оно как – брать тачку без спросу…

Тут он заткнулся, и я наконец понял, что́ мне не нравится в этой фигуре под простынкой.

– Кости стоп полностью размозжены, – пояснила медсестра. – Если даже как надо срастутся, он будет хромать всю жизнь.

– А плавать? – вдруг спросил я.

– Какое там плавать… хорошо, если ходить без палочки сможет.

– Что за дерьмо, – проговорил я.

– Двигатель в ноги ушел, – пробормотал отчим. – Жаль не в голову.

– Голове тоже досталось. И передние зубы обломаны, вероятно, при ударе об руль. В общем, сейчас он еще спит, но пробуждение будет нелегким. Действие наркоза кончается. Будет больно.

– Вот ведь, – выругался отчим. – А кто мне на вопросы ответит?

Медсестра нахмурилась.

– Подождите, – сказала она. – Сейчас придет завотделением. Или вам нужен полицейский протокол? Тогда это не к нам.

– Да я из него и без протокола все вытрясу, – сказал отчим.

– Постарайтесь сдержаться. Хотя я понимаю…

– Что ты понимаешь, – сказал отчим.

– Давайте я с ним поговорю, – вмешался я. – Не надо его мучить.

– Чего-о? – вскинулся отчим, но тут Стас вздохнул и приоткрыл глаза.

Перевел взгляд с медсестры на отчима – и потом на меня. И проговорил чуть слышно и не очень разборчиво:

– Дениска. Ты здесь.

– Все мы тут, – сказал отчим нетерпеливо, но я так на него посмотрел, что он умолк.

– Дениска, – повторил Стас, будто забыл, что уже называл мое имя. – Все-таки хреновый из меня гонщик.

– Потому что не надо в телефон играться на ходу, – вставил отчим. Видимо, от полицейских он узнал еще что-то, чего не знали мы.

– Дэнчик, – сказал Стас. – Ты Кристинке напиши, чтоб не волновалась. Я хотел ей селфи послать из тоннеля. Наверно, не дошло. Как Таня? У вас все получилось?

– Все хорошо, – сказал я. – Ты лежи спокойно.

– Что-то ноги болят. И не шевелятся вообще. Крепко забинтовали, наверно. Попроси, пусть доктор ослабит…

Я чувствовал, как на лбу у меня выступает пот.

– Ты лучше скажи, куда ездил, – выпалил отчим. – Проституток возил? Сигары почему в салоне валяются?

Глаза у Стаса нехорошо сузились. Таким я его никогда не видел.

– По себе не суди, шнырь, – сказал он не очень-то родному папе.

Что такое шнырь, я не знал, но догадывался. Меня изумило то, что отчим с этим и не спорил. Только ухмыльнулся щербатым ртом.

– Ты мне теперь тачилу новую купишь, – сказал он. – Ты теперь на счетчике. Я не посмотрю, что ты инвалид укороченный…

– Что? – не понял Стас. – Что?

В это мгновение я поступил не вполне адекватно. Наверное, не стоило так делать, но я сделал. Я сгреб тщедушного отчима за воротник халата и выпер вон из комнаты, причем медсестра охотно распахнула дверь. За дверью продолжалось еще что-то, но я смотрел только на Стаса.

– Что он сказал… – прошептал Стас, силясь приподнять голову и посмотреть. – И правда… ноги так болят…

– Стас, – позвал я.

– Ты мне скажи… почему он так говорит? Что у меня с ногами? Подними меня, я посмотрю…

– Стас, – сказал я, чувствуя комок в горле. – Все будет нормально. Все твои ноги на месте… Пару пальцев ампутировали, ну, и еще… немножко… потом срастется, ты не думай… – Я нес эту ахинею, чтобы хоть что-то говорить, потому что видел, как его глаза расширяются от ужаса.

– Черт, черт, черт… – пробормотал он (это я еще смягчаю слова, которые он сказал). – Что же это такое… что я наделал… чертов урод… как же я теперь плавать буду…

Тут слезы сами собой полились из его глаз. Я не видел его плачущим лет десять, да и он меня тоже. Он изо всех сил попытался подняться, но не смог – кажется, это было предусмотрено конструкцией кровати. Я еле удержал его руку, чтобы он не выдернул иголку или не уронил капельницу.

– Успокойся, – говорил я ему. – Все будет в порядке, я тебя не брошу… это я урод, что тебя оставил… но ты мой лучший друг, Стас, ты же знаешь… и так будет всегда.

Я говорил что-то еще и держал его руки, пока он не перестал дергаться. Возможно, в капельнице все же было успокоительное. Мало-помалу он затих и только изредка всхлипывал.

– Ты мой тоже лучший друг, – сказал он не вполне внятно и умолк.

Тут дверь отворилась, и вошел завотделением – рослый мужик, больше похожий на переодетого военного.

– Ну и что там с нашим Шумахером? – спросил он бодро. – Пусть радуется: могло быть и хуже, как у того гонщика… а тут – живой, местами здоровый и красивый. Все сестрички на тебя заглядывались, Станислав… хотя при такой кровопотере реакция с твоей стороны могла быть сугубо платонической.

Я клянусь: услышав все это, Стас даже улыбнулся. Доктор явно знал, как найти подход к пациентам.

– И еще скажу тебе с огорчением, Станислав, – продолжал доктор с притворной строгостью. – Страна потеряла в лице тебя прекрасного пехотинца. Но в танкисты еще могут взять, так и знай!

Стас еще раз улыбнулся.

– Вот и отлично, – сказал доктор. – Может, принести тебе свежую прессу? Или твой телефончик с интернетом?

– Хорошо бы, – сказал Стас. – Почитаю соболезнования во «ВКонтакте».

– Ах да, – врач сделал вид, что вспомнил. – Там на отделении еще один посетитель дожидается. Точнее, посетительница. Уверяет, что наш потерпевший будет рад ее видеть. Приглашать?

В глазах Стаса снова засветилась жизнь.

– Кристинка? – спросил он. – Она вернулась?

Мы вышли, а Кристинка вошла. Над этой сценой я опущу занавес, даже не ожидая услышать ваши аплодисменты.

Забавную историю про шведского бойфренда я расскажу когда-нибудь потом, если будет настроение. А в тот день я просто был очень рад, что они встретились и у них все получилось.

Только одна мысль не оставляла меня: если бы я поехал с моим другом в тот вечер, я не дал бы ему делать селфи в тоннеле. И уж точно заставил бы снять идиотские хипстерские очки, в которых он ничего не видел, особенно в темноте.

Хотя нет, была и вторая мысль. Мы могли убраться оба.

* * *

Остаток дня я слонялся по городу. Я никого не ждал, идти мне было некуда, и домой не хотелось.

Я погулял по мегамоллу в Купчино. Съел отвратительный бургер. Посмотрел на беззаботных людей, которые ходили, стояли и сидели уткнувшись в свои телефоны. Все у них было в порядке и с ногами, и с глазами, и с видами на будущее.

Мой друг Стас прислал мне сообщение:

«Смотри, это мы с Крыской».

На приложенной фотографии они были запечатлены в профиль, нос к носу. Вот только поцелуй у них вышел смазанным, потому что Стас с непривычки косился на камеру.

«Какие вы классные, – написал я. И постарался вспомнить что-нибудь простое и понятное, что понравилось бы и Кристинке, все равно же он ей покажет. И вспомнил. – Вы такие разные – и все-таки вы вместе».

«Это точно, мы разные, – ответил он. – Теперь я короче нее на десять пальцев… ладно, пофиг, будем привыкать к новой реальности».

И поставил ряд забавных смайликов с черепушками.

Я забыл рассказать об еще одном важном событии этого дня. Пока я прохлаждался в кафе мегамолла, мне позвонил Игорь Трескунов по прозвищу Скунс.

«Привет, Брусникин, – сказал он. – Деньги-то думаешь возвращать?»

Вместо ответа я послал ему фотографию «Приоры» на парковке у офиса. Кто-то сидел в ней сзади – наверняка та самая гипножаба с макияжем и золотыми кольцами.

Возможно, аппарат в подарочном пакете попросту вернулся к Трескунову на склад, до следующей продажи. Возможно, схема была хитрее. Но идея была проста как все гениальное: любого менеджера, который надоел, можно было подставить на любую сумму, не теряя ровным счетом ничего.

Мое письмо должно было показать мошенникам и негодяям, что их игра разгадана.

Ответом было зловещее молчание.

К вечеру я вернулся на остров, усталый и грустный. Выходя из желтого автобуса, я смотрел под ноги и поэтому не заметил многих интересных вещей.

Белая «Лада-Приора» была припаркована невдалеке от нашего дома, в стороне от фонарей. Если бы я не так устал, разглядел бы знакомый номер.

Четверо крепких молодых людей стояли у продуктового, и никого из этих четверых я никогда раньше не видел. Это было нетипично для Канонерки. Если бы я был внимательнее, сразу понял, что к чему.

То есть я это понял, когда было поздно. Все четверо уже двинулись ко мне. Нет смысла рассказывать, какими они были. Наши местные гопорезы были не такие породистые. И не носили нунчаки в карманах.

Меня били за автобусной остановкой, методично и умело. А главное, очень больно. После первых же ударов моя куртка лопнула в нескольких местах. Телефончик вылетел из кармана и только пискнул, когда кто-то из моих вечерних гостей втоптал его в грязь. Мне прилетело также и по морде, и вот эти-то удары были наиболее убедительны. Вы должны простить мне эту горечь и этот сарказм. Это я сейчас так рассказываю, а тогда мне просто было очень и очень больно.

Они отстали от меня, когда чей-то знакомый голос со стороны нашего подъезда настоятельно потребовал разойтись. Что-то дважды хлопнуло, и мои экзекуторы разбежались. Хлопнули дверцы, и я услышал, как их машина уезжает.

Я поднял голову.

Я даже не знал, что отцовский пистолет еще способен стрелять. Раньше он брал его, когда ему приходилось возвращаться с работы поздно ночью, на служебной развозке.

В стороне я заметил еще пару союзников, которые как раз выходили из продуктового с баллонами пива. Второй фронт был открыт слишком поздно. Впрочем, я смотрел только на отца. В том числе и потому, что лежал на боку и повернуть голову было затруднительно.

– Дэн, держись, – сказал он, склонившись надо мной. – Дышать больно? Двигаться можешь?

– Все болит, – пожаловался я.

– Вижу. Будем вызывать скорую.

– Не надо. Не хочу в больницу…

– Не отдам я тебя в больницу, не бойся. Ребра можно и дома лечить, а нос новый вырастет… пока лежи, дыши воздухом…

Он снял свою куртку, скатал валиком и подложил мне под голову. Потрогал лоб и заодно пригладил волосы.

– Теперь красивый, – сказал он.

– Папа, – сказал я. – Ты один у меня остался.

И вот тут от жалости к себе я расплакался как первоклассник.

* * *

Прошло две недели.

Я так спокойно пишу об этом, чтоб вы знали: со мной в это время действительно не происходило ничего интересного. Несколько трещин на ребрах не требовали особого лечения, хотя и доставляли немало неприятностей. Нос поболел и перестал. Разбитая бровь почти зажила, и на исходе второй недели мне сняли швы в ближайшей поликлинике. Изувеченную куртку папа выбросил на помойку. Наступили теплые дни, и она стала не нужна.

Я забыл сказать: после майских праздников он вышел на работу. Его снова взяли на телевидение. Теперь он помогал молодым репортерам сочинять сюжеты, сам писал какие-то подводки и, в общем, чувствовал себя востребованным, в отличие от меня.

Я же попросту убивал время. Валялся на диване с утра до вечера. Лазил по интернету. Равнодушно расставлял смайлики в социальных сетях. За окном зеленели деревья и чирикали воробьи, белые пассажирские лайнеры все чаще проходили по каналу, но это занимало все меньше и меньше.

Жизнь проплывала мимо. Ленивое мироздание забыло про меня.

Иногда я звонил Стасу и Кристинке. Как ни странно, они оказались хорошей парой. Я долго не верил в чудеса, но их чудо все-таки случилось. Неужели (думал я) обязательно нужна большая беда, чтобы научиться видеть счастье?

Сказать, что я не завидовал, было бы неверно.

Номер, который я иногда набирал, был отключен, абонент – недоступен. Проходили дни, и вот уже мне начинало казаться, что удивительная, немотивированная, необъяснимая любовь всей моей жизни никогда и не существовала.

Как-то в воскресенье вечером я вышел на улицу. Встретил двоих или троих знакомых. Преспокойно купил банку пива в продуктовом. Уселся на автобусной остановке.

Каждый, кто меня видел, мог бы сказать, что я стал нормальным пацаном с Канонерки.

Я сидел в наушниках, исподлобья глядел вокруг и потягивал невкусную жидкость. Не хватало семечек и сигареты в зубах, но от слабости я не мог курить, у меня сразу начинала кружиться голова. Пожалуй, я еще не достиг столь высокой степени адаптации к окружающему миру.

С канала пахло илом и соляркой. Чайки кружили над водой, дожидаясь пассажирского парома. У воды стояли задумчивые островитяне. Все было как всегда.

Из-за поворота выехал желтый автобус.

Он приблизился к остановке, встал и распахнул двери. Люди выходили, оглядывали меня – кто с неудовольствием, а кто и с тревогой.

Последним с задней площадки высунулся пенсионер с длинными седыми всклокоченными волосами. Опираясь на палку, боком спустился на дорогу. Подал руку кому-то, кто шел за ним.

Мое сердце сбилось с ритма.

Худенькая и бледная, Таня сошла со ступеньки на асфальт и осталась стоять, держа старика за руку. Художник Безмухин и сам не слишком уверенно держался на ногах. Он опирался на трость и озирался, соображая, туда ли он попал.

– Таня, – позвал я.

Но она не расслышала: поганый автобус как раз заревел дизелем и покатил прочь, на конечную остановку.

– Таня! – повторил я, когда стало тише.

Она обернулась. Сняла темные очки, будто надеялась меня увидеть. Машинально сложила и опустила в карман. Ее милую недоверчивую улыбку я узнал бы из миллиона.

Я отбросил недопитую банку и встал со скамейки.

– Таня, – сказал я еще раз, и на третий раз, как обычно бывает в сказках, произошло чудо. Таня оставила Безмухина и нашла мою руку.

Этот миг я хотел бы переживать вечно. Но тогда я просто и глупо зажмурился и даже не увидел, как она прижалась носом к моему плечу и замерла, не говоря ни слова.

– Вот, доставил по адресу, – заговорил вместо нее Безмухин.

Я открыл глаза. Художник из-за Таниной спины показывал мне квадратный плоский пакет, перевязанный старомодной бечевкой.

– Я назвал эту работу «Портрет неизвестного мальчика», – сообщил он. – Ну и вот еще… девочку живьем прихватил для комплекта.

Я хотел рассмеяться. Но не стал. Погладил Таню по золотистым волосам.

– Ого, кажется, мой автобус, – заторопился Безмухин.

Водрузил портрет на скамейку, хлопнул меня по плечу и присоединился к остальным пассажирам.

Мы с Таней остались вдвоем.

Мне было ужасно стыдно, что от меня пахнет пивом. Но она ничего не сказала об этом. Вот что она говорила мне:

– Я тебя нашла, Денис… телефон мама спрятала, но я все равно тебя нашла…

Я вкратце объясню, что произошло, чтобы вам было понятнее.

Оказывается, Мария Павловна не так уж была уверена в собственных силах. С тех пор, как мы с ней расстались – при самых печальных для меня обстоятельствах, – она не отпускала дочку ни на шаг. Кажется, она даже взяла больничный на работе.

Иногда они гуляли и дышали воздухом в скверике под окном. Учительница пристально осматривала каждого встречного скейтера – не ждать ли от него неприятностей?

Беда пришла откуда не ждали. Однажды старик Безмухин встретил их в подъезде. От зоркого глаза художника не укрылись ни мертвенная Танина бледность, ни поджатые губы матери. Именно тогда он и решил освободить несчастную узницу. Видимо, где-то в глубине души он так и остался бунтарем-нонконформистом.

Хитрый Петр Антонович пару дней думал, что бы предпринять, и в конце концов придумал.

Он предложил старинной своей соседке Марии Павловне создать (да, так он и сказал) Танин портрет. Эта современная цифровая фотография не отражает ее удивительной красоты, пояснил он. А ведь она, Таня, так похожа на мать в юности. Уж он-то, Безмухин, помнит.

Последний аргумент наилучшим образом подействовал на Марию Павловну. Она даже вспомнила счастливые прошлые дни. В частности, выяснилась тайна картины медной чеканки, что висела у них на стене, но к нашей истории это не имеет прямого отношения.

Так или иначе, Тане было разрешено спуститься этажом ниже, в мастерскую, и – разумеется, под присмотром матери – позировать художнику сколько нужно.

Но работа затянулась. Образ никак не ложился на бумагу. Мастер кропотливо прорисовывал деталь за деталью, отступал на шаг, оценивал – и начинал заново. Глядя на это, Мария Павловна задремала на просиженном диванчике. Вот тогда-то Безмухин и сказал своей модели на ухо несколько слов, отчего та раскраснелась и задышала чаще – не подав, впрочем, виду, что безумно рада услышанному. Именно это мимолетное и ускользающее чувство художнику удалось передать в портрете, который получился просто великолепным.

Забегая сильно вперед, я скажу: «Портрет девочки на венском стуле» попался на глаза устроителям одной художественной выставки-биеннале, и Петр Безмухин на старости лет все же побывал в Париже.

Итак, портрет был написан, и в воскресенье Таня лично на пять минут спустилась в мастерскую, чтобы его забрать, но домой не вернулась ни через пять минут, ни через десять. По истечении этого времени мать приняла звонок на городской телефон. Разговор был жестким. Положив трубку, Мария Павловна сперва истерически рассмеялась, потом – заплакала, а потом…

Села в ступу, взмахнула помелом и понеслась в погоню.

Конечно, я шучу. Я не знаю, что она сделала потом. Это всего лишь мои догадки.

– Почему же ты сам меня не нашел? – упрекнула меня Таня.

– Так получилось, – сказал я виновато.

Она погладила мою рассеченную бровь. Эта память о Скунсе обещала остаться со мной навсегда.

Я не хотел, но потом все-таки рассказал ей про Стаса. Рассказал, как часто сиживали мы здесь, провожая пассажирские теплоходы. Как мечтали каждый о своем, а может, об одном и том же.

Между тем стокгольмский паром уже двигался со стороны города, навстречу заходящему солнцу. Как обычно, туристы высыпали на прогулочные палубы и любовались нашим островом. Кто-то из них даже помахал нам рукой. Я не ответил: ребра болели до сих пор.

– Какой большой корабль, – прислушалась Таня. – Как вода шумит. Я помню, лет в десять мы с мамой плавали по Неве на белом теплоходе. Этот побольше?

– Раз в сто, – отозвался я.

– Вот бы однажды уплыть на нем, – сказала Таня мечтательно. – Куда-нибудь далеко… даже неважно куда… только бы больше никогда не расставаться.

Я улыбнулся.

Под скамейкой валялась недопитая банка. Из нее натекла порядочная лужа.

Никогда больше, думал я. Это она, Таня, вытащила меня из этого болота. Еще немного, и я стал бы таким же, как все. Сидел бы в наушниках с пивом и сплевывал семечки.

Пароход прошел, и чайки мало-помалу успокоились. На причале Гутуевского острова зажглись фонари. Небо на западе затянуло багровыми тучами.

– Завтра будет ветер, – сказал я. – Ты останешься у меня? Отец в ночную смену.

Таня опустила глаза. Ее ресницы дрогнули.

– Ты этого хочешь? – спросила она.

– Очень.

– Нам нельзя, – сказала она.

– Мама запретила?

– Ты ее еще не знаешь.

Я вздохнул. Тронул ее руку.

– Ты вернешься к ней? – спросил я.

– Н-не знаю. Я глупо себя веду, правда?

Я кивнул. Хорошо еще, что она этого не видела.

– Если я не останусь, ты меня бросишь? – спросила она.

– Никогда.

– А если… останусь? Перестанешь уважать?

Я закрыл лицо руками, чтобы не засмеяться. А когда снова открыл, заметил пару местных островитян-гопников, что стояли у самого канала. Они откровенно пялились на нас и ухмылялись. Один сжал руку в кулак и похлопал по нему ладошкой. В смысле, он одобрял. Жест был понятным, хотя и не очень-то пристойным. Если бы Таня видела…

Слава богу, что она не видела. Ну, если можно так сказать об этом.

Я нехорошо сощурился. Они не заметили.

– Оставайся, Таня, – сказал я. – Я позвоню твоей маме. Я попробую все объяснить. Надо же когда-нибудь это сделать.

Я клянусь: Таня улыбнулась так радостно, как не улыбалась уже давно.

– А… потом? – спросила она.

– А потом мы будем разговаривать всю ночь. Ты расскажешь мне историю про свою принцессу?

Таня кивнула смущенно.

– Там уже много написано, – сказала она. – Только я не знаю, что будет дальше.

– Мироздание подскажет, – пообещал я.

* * *

Небо на западе затянуло багровыми тучами. Часы на башне пробили восемь.

После очень, очень неприятного разговора королева заперла дочку в спальне. Тогда Хлоя накрылась подушками и проплакала битых два часа. После этого слуга принес ей обед на серебряном подносе и кубок лучшего вина из королевского погреба, чтобы принцесса успокоилась. Обед был частично съеден, а вино – выброшено из окна вместе с посудой. Внизу заквохтали куры: наверно, подарок не пришелся ко двору.

Она снова и снова повторяла про себя упреки матери. Ее обвинения были несправедливыми. Домыслы – нелепыми. Подозрения – пожалуй, даже слишком точными в деталях: у королевы была богатая фантазия.

Бедняжка Хлоя не читала ученых книжек и не могла знать, что матери часто ревнуют дочерей к их возлюбленным.

В ответ на обвинения принцесса пообещала выпрыгнуть из окна, но мать назвала это намерение девичьей блажью и еще кое-чем похуже. Мало того: она сама распахнула окно и предложила попробовать прямо сейчас.

Хлоя перегнулась через подоконник.

Королева неслышно подошла и встала за ее спиной. У нее были странные методы воспитания, но расставаться с дочкой она не собиралась.

Но и Хлоя не решилась закончить жизнь вот так. Она не видела земли под окном, только ощущала высоту. Было совершенно невозможно сделать это… вслепую.

И еще одна непрошеная мысль заставила ее удержаться: что, если сейчас она погибнет от несчастной любви, а пастушок Дафнис вернется к деревенским подружкам?

Подумав об этом, Хлоя бросилась на постель и горько заплакала. Мать же присела рядом и проговорила сурово и звучно, будто выбивала слова на мраморной доске:

– Запомни, девочка: ни один мужчина не стоит твоей слезинки.

Хлоя готова была в это поверить.

И все же, казалось ей, мать лукавила. Ведь она, Хлоя, ударилась в слезы не из-за какого-то мужчины, а из-за единственного в мире Дафниса.

Милого мальчишки, который умеет играть на свирели.

Принца на белом коне из ее снов.

Вот если бы отец был жив, подумала она вдруг. Вот если бы Дафнис был таким, как король Ричард. Таким же добрым и умным. Таким же красивым.

Вот если бы Дафнис был королем!

Бедная Хлоя в который раз мерила шагами комнату, не находя себе места, когда в ее дверь вновь негромко постучали.

– Подите прочь! – крикнула принцесса.

Она готова была выгнать вон любого, кто бы там ни был. Но – вот странность: гость не уходил, хотя и не делал попыток войти. Видимо, у него не было ключа. Своим чутким ухом Хлоя слышала, как он переминается за дверью и сопит, не зная, что предпринять.

– Кто там, черт возьми? – спросила Хлоя, подойдя поближе. – Я никого не принимаю.

– Это Жан, конюх, – раздался голос.

У принцессы упало сердце.

– Почему ты здесь? – спросила она. – Кто тебя послал? Неужели…

– Тише, умоляю. Никто не должен знать, что я приходил.

– Говори быстрей. Что с ним сделали? Сильно ли его… наказали?

– Добавки не просил, чего уж там… прошу прощенья, ваше высочество. А просил передать, что все будет хорошо. Да, так он и сказал.

Конюх был смышлен. Он знал, что приходить к господам с дурными вестями – последнее дело. Нужно хотя бы сперва прощупать почву.

– Он меня жалеет, – прошептала принцесса. – Он всегда меня жалел. Но ты чего-то недоговариваешь, Жан. Скажи правду: что с ним?

«Как она скучает о своем дружке, – подумал конюх. – Ну что ж, тогда смелее».

– Увы, принцесса, правда вас не порадует, – сказал он. – Вы должны знать: королева грозится его ослепить. Может, потом и опомнится, да только глаза-то не вернешь!

– Ос-ле-пить?

Трудно даже представить, что подумала незрячая принцесса, узнав о приговоре своему возлюбленному. Но наше повествование не было бы столь правдивым, если бы мы умолчали вот о чем. На мгновение, всего лишь на одно мгновение в голове принцессы пронеслась постыдная мысль: «Теперь-то он поймет, что это значит – не видеть».

И еще одна, пришедшая неизвестно откуда: «…и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас».

Простим принцессе это малодушие. Мы-то знаем, что нет горшего горя, нежели знать, что никто и никогда не разделит твое смертное одиночество!

– Ослепить, – повторила Хлоя. – Какая низость. Я никогда не допущу этого. Немедленно отправляйся к матери, Жан, и скажи, что я хочу говорить с ней!

– Я не могу этого сделать, ваше высочество, – ответил конюх. – Я и так пошел на преступление. Ведь это я его должен стеречь, никто иной.

– А если я прикажу? – Хлоя даже ногой топнула – и подумала при этом, что ведет себя как капризная принцесса из дурной балаганной пьески. К тому же конюх все равно не мог ее видеть.

– Виноват, ваше высочество, – отвечал он. – Я бы и рад. Но мне семью кормить.

Хлоя наморщила лоб. Кажется, она решилась на что-то.

– Хорошо, мой верный Жан, – сказала она из-за двери. – Твоя семья не останется голодной. Сейчас ты спустишься вниз и найдешь под окном полновесный золотой флорин. Надеюсь, его не склюют куры. Потом возвращайся на свой пост и жди темноты. Ближе к полуночи ты снова встанешь у стены моей башни. И если ты сделаешь то, о чем попрошу, то получишь и второй.

«Надо же. Как в воду глядел», – подумал тут конюх.

И пусть на душе у него было неспокойно, он все же сказал со всей возможной уверенностью:

– Охотно помогу вам, принцесса.

* * *

Часы пробили одиннадцать. На девятом или десятом ударе где-то наверху оконная рама со скрипом поползла вверх, и в стрельчатом окне третьего яруса нарисовался черный квадрат.

Конюх Жан задрал голову.

В спальне принцессы по-прежнему было темно – мы помним, что в освещении она не нуждалась. Поэтому темное окно не привлекало внимания. Где-то лениво каркнула ворона, оповестив товарок, что ничего особенного не происходит.

«Неужели девчонка осмелится?» – подумал Жан.

В неверном свете луны он заметил свисавшую из окна веревку. Но что это была за веревка! Вся она была связана из разодранных на полосы простыней, платьев, чулок, кожаных поясов и всего такого прочего, что принцессе удалось отыскать в своей комнате. Неумело затянутые узлы не внушали доверия. Вдобавок ко всему веревка не доставала до земли. Она заканчивалась на уровне окон нижней галереи. Принцессе пришлось бы очень чувствительно падать.

«А ведь она-то про это не знает», – подумал конюх.

Он переместился поближе к условленному месту. Поразмыслив, перенес туда же несколько охапок соломы. Снова запрокинул голову и посмотрел наверх.

Оттуда донесся тихий свист. В ответ Жан, сложив ладони в трубочку, пару раз ухнул совой. Мы забыли сказать: именно так заговорщики договорились сообщать друг другу, что все в порядке.

Принцесса с опаской подергала веревку. Когда-то в детстве с Дафнисом они лазили по деревьям как обезьяны, но сейчас кое-что изменилось. Домашнее платье пришлось безжалостно распороть по шву. И все равно выбираться из окна было до крайности неудобно.

«Пропадать так пропадать», – решила принцесса. Опасливо перелезла через подоконник.

Ее голые ноги белели в темноте. Конюх Жан только присвистнул. Спохватился и снова заухал совой.

Двор был пуст. Весь замок спал. Только в окнах королевских покоев мерцал тусклый свет ночника: все знали, что королева ненавидит темноту. Серая лесная сова неслышно пролетела прямо у Жана над головой, высматривая мышей. Конюх вздрогнул. Прошептал молитву.

Не сразу, но принцессе все же удалось зажать ногами веревку. Самым трудным было оторвать руки от подоконника. Она не сразу решилась. И только мысль о Дафнисе заставила ее поторопиться.

Против ожиданий, спускаться оказалось не так уж тяжело. Принцесса Хлоя хваталась ногами и руками за узлы и скоро оказалась на высоте второго яруса. Но тут конюх Жан тихонько свистнул, и принцесса замерла, вцепившись в веревку.

Скрипнула дверь. Чья-то неясная фигура появилась на крыльце. Кто-то громко прочистил горло и сплюнул в темноту. Жан узнал лакея, который окатил Дафниса водой из ведра.

Слуга нетвердо держался на ногах. Наверно, он получил щедрую подачку за вчерашнюю работу. Судя по его хлопотам, он вышел по малой нужде.

«А вот тебе, Жан, от королевы даже стаканчика не перепало, – отметил конюх про себя. – Тогда как монетка от девчонки – вот она».

Он нашарил в кармане золотой флорин. Взвесил в руке.

«Да и пропади пропадом эта королева», – подумал он следом.

Наконец слуга на крыльце закончил то, зачем пришел. Подтянул штаны, снова длинно сплюнул и скрылся за дверью. Стало тихо.

Жан изобразил совиный крик.

– Иду, иду, – откликнулась принцесса, перехватывая руками веревку, – и тотчас один из узлов развязался. Сжимая в руках уже ненужный кожаный кушак, Хлоя полетела вниз. Она даже крикнуть не успела, как бравый конюх Жан (откуда и прыть взялась!) метнулся к ней и перехватил у самой земли. Обхватив девчонку за пояс, он повалился с ней на кучу соломы, попутно получив по носу принцессиным локтем. У него даже искры из глаз полетели, но он сдержался.

– О, ч-черт, – только и сказал он.

В остальном оба остались целы и невредимы. Платье Хлои было в полном беспорядке, и Жан невозмутимо помог ей оправить юбку. За что и получил еще один великолепный золотой флорин.

– Теперь веди меня к нему, – приказала Хлоя.

Конюх украдкой приложил монету к подбитому носу. Взял беглянку за руку и с оглядкой повел через двор. Ему еще не приходилось видеть таких решительных принцесс. И ни разу не приходилось хватать их за подмышки. Да еще получать за свои труды золотом! Положительно, это был удачный день. Или ночь.

В конюшне было темно, хоть глаз коли. Жан достал с полки припрятанное огниво и трут. Зажег просмоленный факел и прикрепил к стене.

– Дафнис, ты здесь? – спросила принцесса.

Дафнис тихонько застонал. Он лежал там же, где его оставили. У него начался жар. Все тело покрылось испариной. Лицо из мертвенно-бледного стало багровым.

– Пить, – попросил он.

Кажется, он мало что понимал. Конюх Жан дал ему воды, тот стал пить, с трудом глотая и захлебываясь. Принцесса стала на колени рядом. Провела рукой по его лицу и плечам. Сорвала со спины край рогожки (тут Дафнис вскрикнул).

– Что с тобой? – не поняла принцесса. – Что с ним, Жан?

– Лихорадка, – сказал конюх. – Обычное дело. Ему же сто плетей всыпали. Не троньте его спину, ваше высочество, он спасибо не скажет.

– Что же делать?

– Решайте сами, принцесса Хлоя. Утром ваша матушка обещалась закончить это дело. Ну, вы понимаете какое. Так что до рассвета время есть.

– Спасибо, мой друг, – сказала принцесса. – Оставь нас.

Конюх кивнул. Отошел подальше. Уже давно никто из господ не называл его «моим другом». Разве что старый король. И вот теперь принцесса-дочка.

– Дафнис… – Хлоя взяла раненого за руку.

Парень приподнял голову:

– Кто… кто здесь?

– Это же я, Хлоя… ты не узнаешь меня?

– Хлоя… нет… как смешно… как больно… они меня били, били…

– О боже, Дафнис…

– Мне надо идти. Королева… она сказала, что я никогда не увижу принцессу…

– Я здесь, смотри, – сжала его руку Хлоя. Его рука была такой знакомой… самой милой… после она заметила, как пульсирует кровь на его запястье, и этот пульс принцессе не понравился: он был частым и неровным, будто сердце пробовало вырваться из тела, билось о стену, уставало, собиралось с силами и билось опять.

– Ничего не вижу, все плывет, – пожаловался Дафнис. – Вижу огонь… но почему же так холодно…

Он весь дрожал и, кажется, терял сознание. Хлоя плакала и покрывала поцелуями его руки. Она не знала, что делать.

– Эх, принцесса, – сказал конюх Жан, который снова оказался рядом. – Его бы домой отнести… да кто ж позволит…

– Да… домой… – отвечала Хлоя. – Только где он, дом?

Тут Дафнис разлепил сухие губы и прошептал еле слышно:

– Мы танцевали… помнишь? И единорог скакал вокруг… Как было весело… весело…

Он замолчал. Хлоя залилась слезами.

– О чем это он толкует? – удивился конюх. – Какой еще единорог? Где ему такое чудо привиделось?

Конюх все знал о лошадях, но никогда не встречал единорога.

Принцесса повернула к нему заплаканное лицо. Странно: теперь она выглядела еще решительнее, чем прежде.

– Послушай, милый Жан, – сказала она. – Помоги мне в последний раз. В самый последний. Донеси Дафниса до башни.

– Так ведь заперто, – сказал конюх.

– Ты невнимателен, Жан. Тот дрянной лакей позабыл запереть дверь. Я слышала много разных звуков, но только не щелчок замка.

«Вот это девчонка!» – поразился конюх.

– Слушай дальше. Ты внесешь Дафниса внутрь. Там… в галерее… ты его оставишь. Получишь еще золотой. У меня было три монеты, больше нет.

– Не откажусь, моя принцесса, – отвечал конюх. – Но я бы и так донес… сам вижу, это дело благородное, я ж не слепой… прости, твое высочество…

Он присел. Умело соединил Дафнисовы руки на своей шее и, поднапрягшись, взвалил его на плечи, словно мешок с репой.

Дафнис застонал, и принцесса улыбнулась: нет, он не умер и не умрет, думала она. Она не позволит ему умереть. Она сохранит ему глаза. Она не отдаст его злой королеве. Она укроет его там, где его никто не найдет.

Пошатываясь, конюх брел через двор с тяжелой ношей на плечах. Принцесса шла рядом. Факел в ее руке (для нее бесполезный) освещал путь. Поднявшись по ступеням, Жан остановился у двери. Хлоя потянула за ручку, и дверь отворилась.

Давешний привратник мирно спал на лавке в углу. От него несло перегаром. Спящий даже не пошевелился, когда трое заговорщиков проследовали мимо.

Волшебный черный шкаф никуда не делся. Принцесса проверила, на месте ли ключ, – теперь он висел на ее груди, на крепком шелковом шнурке. Как мы видим, она была весьма предусмотрительной.

Она не смогла предвидеть всего лишь одно обстоятельство, о котором, конечно, не следовало забывать.

В дальнем конце темной галереи послышались легкие шаги, и знакомый голос произнес холодно:

– А вот и вы, молодые люди? Какая трогательная встреча. Впрочем, я ждала вас…

На губах королевы змеилась улыбка. От этого было еще страшнее. Наверное, поэтому конюх Жан (который все еще сгибался в три погибели под своим грузом) взирал на королеву с ужасом.

– Виноват, ваше величество, – начал он. – Мы тут решили принести парнишку в дом. Ночи становятся холодными…

– Костер согреет вас обоих, – сказала королева зловеще, и у Жана задрожали ноги. – Ждать уже недолго.

– Мама, не смей так говорить! – топнула ногой Хлоя. – Я все знаю! Это чудовищно – то, что ты задумала!

– Ничуть не бывало, – ответила королева. – Ослушники и бунтовщики не заслуживают снисхождения.

– Мы не бунтуем, ваше величество, – поспешил заявить Жан. – Просто…

– Молчать, конюх, – королева даже не посмотрела на него. – А ты, дочь, пойми, наконец: в тебе течет королевская кровь. Тебе не пристало знаться со всяким отребьем!

– И ты говоришь о крови! Посмотри: у него льется та же самая кровь! У него те же руки, те же глаза, то же сердце!

Дафнис застонал, будто услышал. Конюх не без осторожности опустил его на лавку – в темном углу возле шкафа, подальше от королевских глаз.

– Мне не интересна анатомия твоего избранника, – сказала королева. – Можешь не объяснять, почему ты здесь. Но сделай милость, объясни – с какой целью? Что вы тут искали среди ночи? Возле запертого шкафа?

– Не скажу!

– Отчего же?

– Это мое личное дело!

– А может быть, это дело королевской семьи? Скажем, что означает вот этот ключ у тебя на шее? Позволь, я выскажу предположение. Уж не тот ли это легендарный ключ, что потерял когда-то король Ричард? Вернее, делал вид, что потерял?

Хлоя прижала руки к груди.

– Вижу, я угадала, – сказала королева. – Теперь все загадки близки к объяснению.

– О чем ты, мама?

– Об этом ключе. Об этой странной фамильной тайне, которую Ричард всю жизнь от меня скрывал. Я говорю о древней магии. О львах и единорогах. О потерянном рае. У тебя на шее ключ от Эдемского сада, не так ли?

– Я называю эту землю «остров Мечтания», – чуть слышно сказала принцесса.

– Называй как хочешь. Если верна только половина из того, что о нем говорят, то и этих чудес мне более чем достаточно. А тебе, дочка, они ни к чему. Это же неслыханно! – королева всплеснула руками. – Волшебный остров, вечная молодость – и все это досталось глупой девчонке! Но сегодня справедливость восторжествует.

– Мама, что с тобой? – прошептала принцесса. – Я тебя не узнаю.

– Отдай ключ, – приказала королева. – Иначе я заберу его сама.

Дочь повиновалась. Медленно и спокойно, даже слишком спокойно, сняла с шеи ключ и протянула королеве.

Конюх Жан смотрел на них и недоумевал. Он понятия не имел о господских тайнах. Конечно, до него доходили слухи о загадочном наследстве старого короля. Лакеи рассказывали и про черный шкаф, и про райский остров – но обычно он пропускал подобную ерунду мимо ушей. Мало ли что болтают бездельники! И вот теперь, как говорится, час от часу не легче: ночной побег из башни, единороги, волшебные ключи…

Пока конюх размышлял таким образом, королева шагнула к черному шкафу. Вставила ключ в замочную скважину. Попыталась повернуть – и вдруг, вскрикнув, отдернула руку:

– Что за дьявол? Он горячий!

Принцесса не произнесла ни слова.

– Хорошо же, – сказала тогда королева. – Эй, ты, как тебя? Жан. А ну, поверни ключ.

Пальцы у конюха были погрубее, зато и ключ поддал жару! Тогда конюх вооружился подходящим куском мешковины, обернул им ключ и повторил попытку. Но грубый холст без видимых причин задымился и прогорел насквозь.

– Ох ты, с-сатана! – вскричал Жан и сунул пальцы в рот.

Ключ от рая определенно не хотел подчиняться чужим.

– И все же я не отступлюсь, – заверила всех королева. – Пора покончить с семейными тайнами. Хлоя, отопри шкаф своей рукой.

Хлоя сделала шаг. Прикоснулась ладошкой к дверце шкафа. Взялась за ключ. Помедлила.

– Я не могу, – сказала она как будто самой себе.

– Сделай это, дочка.

– Отец говорил, что в Эдемский сад можно взять только одного человека. Того, кто для тебя всех дороже. И есть еще условие. Дорога откроется лишь тому, кто… любит тебя больше жизни.

– В последние годы бедняга Дик был совсем плох, – отозвалась королева. – Он не доверял мне. Но ведь тебя я действительно люблю, дочка. С этим ты не будешь спорить?

Хлоя не отвечала.

– Или ты больше не дорожишь мной?

Хлоя хранила молчание.

– Кажется, я знаю, в чем дело. Этот прохвост Дафнис… он уже побывал там?

Хлоя улыбнулась. Ее улыбка была похожа на улыбку королевы: такая же тонкая и загадочная. Да, Хлоя стала настоящей королевой.

«Неужели время ушло безвозвратно?» – вдруг подумала мать. На мгновение ей стало так горько, что захотелось закрыть лицо руками и заплакать, как плачут девчонки в шестнадцать лет, – от несчастной любви, которой у нее, королевы, никогда не было.

Но Хлоя не могла видеть лицо матери.

Она прислушивалась.

Дыхание Дафниса стало частым и хриплым. Принцесса подбежала к нему, на ощупь нашла его руку: пульс раненого угасал. Пальцы чуть заметно сгибались и разгибались.

– Мама! – позвала Хлоя испуганно. – Мама, что с ним?

Королева как будто очнулась. Подошла и склонилась над лежащим пастушком. Дотронулась до шеи. Всмотрелась в лицо, приоткрыла пальцами веки.

– Это агония, – сказала королева глухо. – Он доживает последние минуты. Клянусь, я не хотела этого.

Хлоя выпрямилась.

– Мама, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты знала. Если его не будет, не будет и меня. И это не девичья блажь. Я еще никогда не говорила так серьезно.

– Верю, – ответила мать.

– Я открою эту дверь. Но не для тебя, мама. А для него.

Королева вздохнула.

– Теперь мы расстанемся навсегда, – сказала она. – Ну зачем ты стала взрослой?

Принцесса подняла руку, будто хотела возразить.

– Поспеши, – сказала мать. – Спасай своего принца.

Она развернулась и пошла прочь по галерее.

– Что мне-то делать, ваше высочество? – спросил непонятливый Жан.

Хлоя повернула ключ, и дверь шкафа отворилась. За дверью Жан увидел сплошную и беспросветную тьму, а Дафнис ничего не увидел, так как снова разместился на спине у конюха. Следуя указаниям принцессы, Жан вошел внутрь (внутренне содрогаясь и шепча молитвы) и положил раненого на пол. А затем поспешно выбрался и остановился рядом с принцессой.

– Не надо бояться, Жан, – сказала Хлоя. – С нами больше не случится ничего плохого.

Жан покачал головой недоверчиво.

– Уж и не знаю, – сказал он. – Только берегите себя. Вам подсобить, принцесса? Порожек высокий или вы привычные?

Хлоя улыбнулась.

– Спасибо тебе, Жан. Вот, возьми, – и она протянула конюху золотую монетку.

– Благодарим покорно, – сказал Жан. – Думаю, вам-то в этом вашем раю деньги без надобности… а нам…

Хлоя положила руку ему на плечо.

– Мы вернемся, – пообещала она.

Сказав так, она шагнула в темноту. Двери захлопнулись, и Жан остался один.

Он подбросил на ладони три великолепные золотые монетки.

– Волшебный остров, надо же, – сказал он. – Ну и ладно. С деньгами и здесь неплохо.

Часы на башне начали отбивать полночь.

Часть 2

Много дней спустя, субботним вечером, я стоял на балконе в нашей квартире на острове. Я был один, и компании не предвиделось. Так уж вышло.

Сейчас разгар лета и белые ночи. На Канонерке тоже. Честно сказать, белая ночь отличается от обычной даже не цветом, а в основном пафосом, да еще количеством ночных обитателей. По улицам в центре города бродят толпы туристов и китайцев. Их автобусы проносятся над нами по скоростной дороге, из порта к дворцам и паркам. Их белоснежные корабли проходят по каналу втрое чаще, чем раньше. Буксиры куда-то прячутся, чтобы им не мешать.

Зато солнце жжет в две смены. Яркий закат не догорает до конца, и оловянное небо светится до самой утренней зари, словно через силу. И так же неохотно по небу ползут ночные тучи, сизые, с алым подбоем, будто кто их поджег снизу, – в нормальную ночь их бы никто не видел, а тут приходится ползти у всех на виду, чтобы туристы фоткали.

«А тучи как люди», как пелось в старинной песне. Приходится признать правоту неизвестного мне автора. Я бы сказал, эти тучи – как один конкретный человек. Я. Мне бы тоже больше всего хотелось раствориться в темноте. Но такая услуга на этом тарифе недоступна.

Этой весной со мной случилось немало интересного, чего никогда не случалось, но рассказывать вам подробности я не хочу и не буду, особенно те, которые вы больше всего хотели бы узнать. Это были самые лучшие в жизни дни и ночи – две, три? – и даже одно наполовину лучшее утро, которое закончилось тихим звонком в дверь. Я думал, это отец вернулся со своего телеканала, а это оказалась полиция.

Я мог не отвечать на их вопросы, потому что Тане уже было восемнадцать. Вот я и молчал.

Потом я часто думал (и теперь думаю), что Таня могла неверно понять мое молчание. Она же не могла видеть, как я…

Я просто испугался, как никогда в жизни. Пересрался как сука. Вот вам и подробности.

Я с ней даже не попрощался.

Я даже не спустился ее проводить. Хотя меня никто не мучил и не пристегивал наручниками к батарее, и участковый, уходя, даже пожелал мне – предательски громко:

– Ну, не скучай, Брусникин. Живи, люби, работай. И это… найди себе кого попроще. С глазами.

Так я и стоял молча, пока внизу не грохнула дверь. Тогда я вышел на балкон. Таня посмотрела в мою сторону – наугад. Она не знала, где мои окна. Я отчего-то подумал, она помашет рукой. Нет.

Они сели в серую полицейскую машину. Последней уселась старая училка, Мария Павловна. Тут мое сердце словно сдавило клещами на мгновение. И отпустило.

Теперь я мог говорить, кричать, звонить. Но я молчал. Сел на табуретку и опустил голову на руки.

Это было много дней назад.

Молчу я и сейчас. Табуретка по-прежнему тут, со мной, на балконе. Если, допустим, захочешь быстро оказаться внизу, то лучше встать сперва на нее. Перелезать через бетонный барьер даже в спортивных штанах неудобно. Некрасиво. Да и какой из меня спортсмен.

Желтый автобус, сияющий изнутри, приехал на кольцо. Пш-ш! Распахнул двери. Долго он стоять не будет, скоро умчится в парк. Над каналом летают чайки. Кричат и дерутся. Почему эти твари ночью не спят?

Тогда, давно, в одну из ночей, когда я никак не мог уснуть и ворочался под легким одеялом – ведь уже наступило лето, и сквозь раскрытое окно, вот как сейчас, доносились крики этих чертовых чаек, – вдруг где-то рядом раздался хрустальный звон: мне пришло послание. Я протянул руку и взглянул на экранчик. Это было аудиосообщение от Тани.

Мое сердце забилось чаще, и одновременно отчего-то стало очень скверно, будто мой прежний удушливый стыд вдруг оттаял и вернулся, – но я не стал прислушиваться к себе, а поскорее воткнул наушники.

«Здравствуй, Денис, – сказала Таня своим обыкновенным голосом, или необыкновенным (я до сих пор не знаю, как описать вам ее голос), негромко и мягко, как она всегда говорила со мной по телефону. – Доброй ночи. Если ты сейчас спишь, то… доброе утро».

Я слышал, что она улыбается, но я знал, что ей невесело. Все-таки я уже хорошо ее знал.

«Я взяла у мамы телефон, – сказала Таня. – Ненадолго. Потом должна вернуть. Причем так, чтобы она не узнала. Поэтому я говорю в мессенджер, в нем она не разберется. Тебе может показаться это смешным, но это не смешно».

Нет, я не смеялся. Я представил, как она на ощупь крадет свой телефон у матери из сумки, или из тумбочки, или где он там был у нее спрятан, и пытается понять – спит та или нет, и прислушивается к ее дыханию, и все это затем, чтобы записать мне голосовое сообщение в мессенджере. И это совсем не смешно, а грустно.

«Мы уехали, – говорит она. – Там, где мы теперь, нет белых ночей. Это немного непривычно… сейчас уже совсем темно… так вот. Я хочу сказать тебе… хочу попросить тебя. Если ты захочешь меня найти, то… не ищи. Если не захочешь, то это даже лучше».

Ее голос все равно чуть заметно дрогнул, но мне показалось, что эти слова она придумала раньше и, наверно, даже отрепетировала. Мне стыдно, но именно так я и подумал.

«Так лучше, потому что не надо будет ничего объяснять, – говорит она. – Ты все равно мне не поверишь. Я только хочу, чтоб ты понял: мы уехали вовсе не из-за… – тут ее голос снова прервался. – Не из-за тебя. Совсем не из-за тебя. Просто нашелся человек, который… согласился мне помочь с деньгами на операцию. Сейчас ты спросишь, кто он… и это вторая причина, по которой я не звоню, а оставляю сообщение».

Да, подумал я в ту ночь. Я бы спросил, кто он. Это не совсем красиво, но я бы спросил.

Правда, тотчас же мне пришла в голову мысль: я-то не помогу ей деньгами. Ну да, ну да. Словно чей-то издевательский голос прозвучал в моей голове: если ты такой ревнивый, почему такой бедный?

«Я не хочу, чтобы ты об этом спрашивал, – говорит Таня дальше. – Я не хочу, чтобы ты злился. Я хочу, чтобы мы… остались… добрыми друзьями».

И эти слова она тоже приготовила заранее, подумал я. Пусть они и не дались ей легко. Они дались ей нелегко настолько, что сразу после этих ее слов голосовое сообщение закончилось. И прилетело ко мне.

И исчезло вскоре после того, как я его услышал. В этом мессенджере можно удалять сообщения даже удаленно, у адресата. Оно исчезло, и я не знаю, кто его удалил: может, Таня, а может, ее мама. А может, я сам.

И я опять не уверен, что это мне не приснилось.

Сейчас – субботний вечер, и я не жду никаких сообщений. Я сижу на балконе, положив голову на руки, и смотрю вниз.

Чайки кружат над водой. Иногда они приближаются. Возможно, они думают, что я буду их кормить. Они галдят и гадят прямо на лету. Если их истошные крики замедлить в несколько раз, то получится дневное телешоу, в котором наглые и бессовестные вруны засирают домохозяйкам их и без того загаженные мозги.

Так однажды сказал мой папа, а я только грустно улыбнулся. Все зависит от тарифа, думал я. Можно быть наглым и бессовестным, когда тебе за это платят. А вот когда не платят – можно оставаться скромным и честным. И тем и другим живется легко и комфортно. Разве не так?

Можно быть по уши влюбленным, когда у тебя нет денег. Это даже красиво. Но при этом надо быть готовым уступить место любому чуваку, у которого деньги есть. Это не так красиво, зато жизненно. Разве нет?

Наверно, только лучшие друзья остаются с тобой бесплатно. Только вот и Стас, мой друг, что-то давно не звонил.

Погодите. А это что еще за звук? Мой телефон?

Я слезаю с табуретки. Иду в комнату. Телефон закопан на столе, где-то между кружек, чашек и смятых салфеток.

Номер не опознается, но я давно знаю, что именно так и бывает с наиболее важными звонками.

– Денис Брусникин? – слышен строгий голос.

– Ну, я.

Клещи снова легонько сжимают мое сердце. Боюсь, что это слышно. Слышно, что я боюсь.

– Да вы не волнуйтесь. Это с вами говорят из продюсерского центра Тимура Каракалпакидиса. Вы должны быть знакомы.

– Д-да. Допустим.

– Тимур вас помнит. В течение часа будьте в пределах доступности. Вам позвонят с прямого эфира.

– С какого эфира?

– А вы включите ТФТ.

Я вытираю пот со лба. Сажусь на диван и беру в руки пульт.

Что? «Повезет»? Новый сезон?

* * *

Да, передо мной мегапроект этого черта, Тимура. Продюсера из лакированной BMW. Шоу надежды и веры. Теперь так положено называть лотереи для бедных. Это не мои слова, это папа как-то давным-давно проанонсировал, бегло заглянув в программу. А дальше принялся вдохновенно сочинять. «Все подобные проекты, – сообщил он, – делаются по лицензии западных медиаконцернов. Есть даже специальный формат для стран Центральной Африки. Там вождь племени, когда хочет опять жениться, устраивает смотрины десятку-другому свеженьких девиц. А кого не выберет, отправляет на кухню».

«Весело и вкусно», – отозвался я тогда и тут же про это забыл.

На самом деле «Повезет!» – шикарный проект. Я видел трейлер в интернете.

Суть там такая: на программу приходят люди. Садятся на красный диван рядком, как пассажиры на автобусной остановке. Рассказывают по очереди о своих бедах. Загадывают желание. Одно-единственное. Самое важное. Только они загадывают это желание не ленивому мирозданию, как я, а бойкому ведущему Тимуру Каракалпакидису.

Итак, все просто. Три гостя – три желания.

Зрители звонят и голосуют за каждого, как на «Евровидении», только здесь счетчик зрительских симпатий вертится прямо на экране.

Желание победителя с понтом исполняется. Поскольку желания у всех похожие, денег обычно хватает.

Ну а чтобы батл в прямом эфире получился еще злее, есть правило: двое из троих идут лесом, а победитель получает все. Поэтому на эфирах часто возникают драки.

Тот трейлер, что я видел, завершался кадрами из прошлого сезона. Тогда победили молодожены из Омска. Они рассказали, что оба с детства увлекаются творчеством американского актера Леонардо Ди Каприо. И что их мечтой было бы повторить историческую сцену из «Титаника». Только без глубинных последствий.

Счетчик крутился вяло, но присудил этой парочке победу по очкам. Им вручили билет на круизный лайнер средней руки.

Видеоотчет был так себе, я бы и то получше снял. Мне, правда, понравилось, как этот парень пристраивался к своей девице на носовой палубе белоснежного лайнера, больно прижав ее передней частью к фальшборту. При этом он махал руками, как альбатрос крыльями, и кричал: «Все идет по пла-ану!»

И вот новый сезон. Я прибавляю громкость.

Как обычно, на красном диване три гостя. На этот раз все девчонки. Две малоинтересны. Увидев третью, я больше не свожу с нее глаз.

Таня осталась такой же. Дымчатые очки в дорогой оправе похожи на ее прежние. Но в новом белом платье она кажется чужой и взрослой.

На экране возникает ее досье. «Не вижу в жизни радости», – читаю я. В горле у меня становится сухо.

Две другие девицы сидят как на иголках. Они пялятся в камеру во все глаза, будто хотят загипнотизировать зрителей. Таня смотрит в сторону.

Появляется и Тимур. Он длинный и поджарый, он все так же стреляет глазами из-под очков, плюс ко всему на нем узкий черный костюм в мелкую серебристую полоску. Эти полоски переливаются на экране как змеиная кожа.

– Итак, мы уже услышали две истории от наших гостей, – говорит он зрителям (я с трудом узнаю его телевизионный голос). – Прекрасная Елена хочет стать еще прекраснее, для чего ей определенно необходим собственный бутик модной одежды. Звезда «Инстаграма» Софья, творческий псевдоним – Сойка, хочет купить миллион подписчиков для своего канала… Но сейчас нас ждет третья история. Наша печальная Таня расскажет нам о том, какой жестокой бывает подчас реальность – и как иногда хочется все бросить… бросить, как в детском стишке, в речку мячик… и самой броситься туда же следом… но не плачь, Таня! Ни один мячик не стоит твоих слез! К тому же из каждой речки есть выход, нужно только сделать первый шаг. Вот, например, прийти к нам на проект. А там – как повезет! Повезло или нет, мы узнаем… после короткой рекламы на ТФТ.

– Как повезет, – повторяю я тупо.

Дверь на балкон так и остается открытой. Там, внизу, последний желтый автобус закрыл двери и уехал пустым, и сразу стало темнее. Я вижу, что тучи заполнили уже все небо. Даже чайки примолкли.

Все могло сложиться иначе, думал я. Тогда, давно, я не нашел слов, а потом говорить было поздно. Да и телефон у нее был отключен. И во всем, что случилось, я мог винить одного себя.

Да, и когда-то я сам взял визитку у Тимура.

После рекламы гигиенических средств и пары невнятных анонсов шоу двинулось дальше. Режиссер наконец дал крупный план третьей героини. Внизу снова ползет какой-то текст, но я туда не смотрю. Я смотрю на Таню. Мне кажется, что ей запретили уводить взгляд в сторону. Тогда она просто закрыла глаза под дымчатыми стеклами.

– Моя история не такая… яркая, – говорит она. – Я жила в Петербурге. Закончила школу на домашнем обучении… моя мама учитель, нам это было проще…

Тимур согласно кивает. Счетчик голосов в углу экрана срывается с места и дает Тане первые баллы: сто, двести, пятьсот…

– Я не думала сюда приезжать. Но, если честно, мне очень нужны деньги. И тут я вспомнила ваш телефон. Там было все просто: три, два, один, пуск… Я решила: или сейчас, или никогда.

– Деньги ей нужны, – бормочет звезда «Инстаграма», закинув ногу на ногу. – А кому не нужны-то.

Тимур сдержанно улыбается.

– Я могу только пожелать тебе успеха, – говорит он.

– Спасибо хотя бы за это. Как говорит моя мама, утопающий хватается за соломинку… если ее видит…

Ее голос дрожит. Режиссер поспешно переключается на крупный план ведущего.

– Пока Таня ищет слова, – говорит этот Тимур, – я позволю себе добавить некоторую предысторию от себя. Мы познакомились с ней при необычных обстоятельствах. Это было в ее родном Петербурге, где я был проездом, по делам… Представьте себе инопланетный пейзаж, который когда-то можно было увидеть в клипе одной старинной поп-группы – назывался он «Тучи». Это удивительная дорога, которую проложили по дамбе прямо посреди моря… такая, знаете, узкая асфальтовая лента и титанические бетонные глыбы по бокам… километр за километром – мосты, виадуки, а вокруг – сияющее море, и необитаемые острова на горизонте… Ну, представили? – тут Тимур улыбается еще романтичнее, но я почему-то напрягаюсь. – И вот на этой самой дороге – шесть полос без отбойника – мы стали свидетелями страшной аварии. Прямо на нас двигалась, что называется, слепая пятидесятитонная сила, и автомобили вокруг разлетались, как смятые жестянки. – Тут Тимур, конечно, приврал. – Как вдруг в окне одной из машин я увидел лицо этой девушки. Как мимолетное, не побоюсь повторить классика, виденье. В тот раз мы оба спаслись чудом. Я решил, что это символично… я тут же решил пригласить ее в свой новый проект. И вот она здесь. С верой и надеждой на лучшее.

Последние слова Тимур говорит механически – наверно, это рекламный слоган его чертовой программы. Затем он произносит неожиданно холодно и веско:

– И вот что. Возможно, вы еще не поняли. Таня с десяти лет практически ничего не видит. Деньги ей нужны на операцию. Это и есть ее желание.

По залу проходит движение. Счетчик сходит с ума: десять тысяч, пятнадцать, тут же двадцать пять. Обе соперницы остаются далеко позади. Думаю, они тоже видят цифры. Наконец одна не выдерживает:

– А пусть она скажет, с кем это она там была в машине. Она же сама не рулит, раз слепая. Я думаю то, что она там с парнем была.

Я сжимаю кулаки. Да, в досье этой жабы сказано: «Елена Прекрасная». Чертова косноязычная сволочь. Тимур тем временем лучезарно улыбается:

– Ну что же, я ждал чего-то подобного от наших девочек. Конкуренция – закон джунглей. Что скажешь, Таня?

Я вижу, как по Таниному лицу проходит тень.

– Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос. Что будет, если я не отвечу?

– Вряд ли это понравится нашим телезрителям, – объясняет Тимур. – Падение рейтинга будет видно на счетчике. Ты не видишь, но циферки уже пошли вниз.

– Я не вижу.

– Все равно пусть ответит, – не унимается Елена Прекрасная.

– Хорошо. Мы были с моим другом. И с его другом.

– Одна на двоих? Нормально, триплекс, – веселится вторая девица, по прозвищу Сойка. Мне хочется запустить в нее табуреткой. На это и рассчитаны африканские телешоу, вдруг понимаю я.

У программы должна быть своя драматургия, говорил папа. Не бывает никаких спонтанных находок. Даже непрерывные и немотивированные групповые скандалы на реалити-шоу – забота целой конторы сценаристов. Поскольку все они – приезжие на ипотеке, то и диалоги у них получаются особенно адовыми.

– Точно, припоминаю, – притворно морщит лоб Тимур. – Там же было двое каких-то парней. Один из них был не слишком приветлив. Это и был твой молодой человек?

– Если можно, следующий вопрос. Мне неприятно об этом вспоминать.

Тимур разводит руками. Елена ядовито шипит:

– Стесняюсь спросить – а о чем приятно?

В зале слышны смешки. В уголке экрана крутятся цифры. Танин рейтинг и правда потихоньку уходит в минус.

– И все же сегодня ты здесь, на проекте, – говорит Тимур. – Значит, все это в прошлом, не так ли?

– Да. Это в прошлом.

– Врет, – откликается на это Сойка. – По очкам вижу, брешет. Она и сейчас его ждет с нетерпением. А ну, пусть расскажет, как она с ним трахалась. Как оно вообще? Когда вслепую?

– Д-дерьмо, – шепчу я со своего дивана.

– Девочки, не перегибайте палку, – предупреждает Тимур. – Помните про счетчик.

– Ха, палку! Окей, палку руками не трогаем.

На Танино лицо лучше и не смотреть.

– Хорошо, я попробую объяснить, – говорит она. – Я понимаю, что сценарий нельзя нарушать… просто… мне и правда нужны деньги. Понимаете, после всего… что со мной было… мне стало очень тоскливо возвращаться туда, где я жила раньше… в темноту…

– Это она еще в Мурманске не жила, – вставляет прекрасная Елена, но Тимур грозит ей кулаком: молчи, молчи.

– Был апрель, – продолжает Таня. – Я раскрывала окно, и оттуда пахло весной… под окном катались скейтеры, щелкали своими досками, а мы разговаривали по «Скайпу»… и так целую ночь… такого со мной еще никогда не было. Мама не могла понять, что происходит. Потом он со своим другом заехал за мной на машине… парни ведь больше всего любят катать девушек на машинах, я знаю, я столько раз слышала… Мы поехали через залив. Я даже боялась опустить стекло, такой там был ветер. Мне казалось, весь мир летит нам навстречу, хотя, конечно, было все наоборот… когда не видишь, это особенно страшно… Но мы с ним сидели рядом, и он просто держал меня за руку… и я больше ничего не боялась. Я боялась всего и всех, с десяти лет, наверно… с тех пор как перестала видеть… боялась даже выходить из дома с мамой, в магазин за продуктами… и вдруг страх прошел. Даже следа не осталось. Это было удивительно. Мне хотелось, чтобы мы ехали так долго, долго, вокруг всего города, и он бы просто говорил мне… говорил мне… те слова, что он тогда говорил. Я даже не боялась, что это может закончиться. Но это закончилось.

– Что же случилось? – спрашивает Тимур с интересом.

– Мама устроила скандал. Забрала телефон. Меня больше не выпускали из дома. А Стас… его друг… в тот же день разбился на машине.

Камера скользит по залу. Люди сидят раскрыв рты. Даже девки молчат.

– Он остался жив, – добавляет Таня, словно испугавшись тишины. – Ему только раздробило ноги…

Кажется, я слышу скрип собственных зубов. Тимур как будто тоже слышит.

– А как же твой парень? – спрашивает он. – Он-то куда делся?

Таня отвечает не сразу.

– Он…

Я пробую сглотнуть слюну. Горло почему-то сводит болью.

– Я не знаю, где он, – говорит Таня честно.

Народ в зале дружно вздыхает. Но кто-то и ухмыляется. Счетчик в углу экрана дошел до новых вершин. Пять миллионов голосов за одну бедную девушку, которую кинул любимый.

– Мы тоже не знаем, где он, – загадочно улыбается Тимур. – С тем и уходим на рекламу.

Господи, какой я дурак, приходит мне в голову.

Тогда, месяц назад, я не захотел остаться твоим добрым другом. Я не поверил, что все кончено. Решив добиться правды, я приехал на Петроградку. Вслед за усталой с утра почтальоншей проник в парадную и поднялся на четвертый этаж. Никто мне не открыл, никто не отозвался, и даже мою безграмотную надпись «Ill be back» кто-то почти стер со стены – осталось только Ill.

Я был готов сломать твою чертову дверь. И уже, кажется, начал ломать, но снизу выглянул Безмухин. И сказал, чтобы я не шумел и что вы действительно уехали еще вчера. Куда? В Москву, к родственникам.

– Тележку у меня взяли, – сообщил он. – Впрочем, не просто так, а заимообразно…

Я не дослушал.

– Она же вернется? Она же не может вот так уехать, после того, что… – выпалил я и замолк.

– Именно после этого, – отвечал печально Безмухин. – Пойми, мальчик. Ты не смог ее удержать – или не захотел… ты молчал… а она даже не видела твоего лица. Что ей оставалось думать? Что ваша история закончена.

– Ч-черт, – выругался я, потому что не знал, что сказать.

Этот художник был, как всегда, проницателен. Ты и правда могла так решить. Ты могла подумать, что я такой же, как все. Хотя из этих всех я был первым.

Бедная принцесса из детской сказки.

* * *

На волшебном острове время течет по-другому. Но и там, вероятно, прошел целый месяц: полная луна сменилась узким серпом, затем пропала совсем и понемногу снова стала расти и набирать силу в удивительном небе Мечтании, где звезды падали чуть ли не каждую ночь, чтобы чьи-то желания могли беспрепятственно сбываться.

Повинуясь луне, приливы сменялись отливами, вечерний бриз приносил свежесть, а однажды неизвестно откуда налетевший шторм изрядно потрепал прибрежные пальмы, сорвав с них десятка два кокосовых орехов. И теперь Дафнис, когда его мучила жажда, вскрывал эти орехи случайно найденным ножом. Он зажимал кокосы между колен и ковырял лезвием, надеясь расколоть или хотя бы проткнуть. Когда это получалось, он вволю напивался вкусным кокосовым молоком.

Пить было неудобно, сок лился по губам, по груди, и тогда эльфы и сильфиды, толкаясь, облепляли кожу почище мушиного роя. Прогонять их не годилось, а уж давить – и подавно. Потом Дафнис догадался использовать сухую тростинку, и дело пошло скорее. А уж когда он смастерил из тростника свирель, то даже строгий Сириус и беззаботный Нексус выходили из зарослей послушать его песни. На свирели пастушок Дафнис играл как бог.

Мы уже рассказывали, как много дней назад Дафнис, избитый и умирающий, оказался на берегу моря в Мечтании. Желание принцессы сбылось, и он выжил. Рубцы на спине быстро затянулись, он снова стал сильным и ловким, даже сильнее прежнего: принцессе все труднее было освободиться из его объятий. Да что там, она и не пыталась.

Потому что им было хорошо вдвоем. Трудно вспомнить такую игру, в какую они не играли бы на берегу моря, при свете солнца, и трудно придумать слова нежнее, чем те, что говорили они друг дружке поздним вечером, в чудесном шалаше из пальмовых веток. Ну, или наоборот, мы точно не знаем.

Луна шла на убыль, когда Хлоя проснулась посреди ночи от непонятного страха. Вокруг было тихо; птицы не пели, эльфы с сильфидами то ли спали, то ли разлетелись неизвестно куда.

– Сириус! – позвала Хлоя.

Но и верный лев не отозвался. Один лишь Дафнис безмятежно спал рядом, не потрудившись даже прикрыться: ночи в Мечтании были теплыми.

Кто-то все же был здесь, в ночи. Кто-то чужой и враждебный. Чье-то длинное тело протянулось у входа в шалаш, чьи-то желтые немигающие глаза пристально глядели на принцессу.

– Оберон, – упавшим голосом сказала Хлоя. – Ну конечно.

Почему-то ей не хотелось будить Дафниса.

– Да, принцесса, это я, – прошипел черный змей. – И я рад видеть тебя в добром здравии. Равно как и твоего принца.

Хлоя уселась, опираясь на руки, на своей постели из цветов.

– Ты не за тем пришел, Оберон, чтобы говорить со мной о здоровье, – сказала она.

– Ну отчего же. Всегда рад чужому счастью. С милым, как говорится, рай и в шалаше. Хотя почему бы тебе не переехать во дворец, вон там, на горе? Ведь он твой по праву.

– Я люблю слушать соловья в этой хижине, – возразила Хлоя. – У нас в саду возле башни чудно пел соловей.

– Эти ваши деревенские свистуны несколько однообразны.

Принцесса постаралась сесть так, чтобы Дафниса было меньше видно. А тот во сне перевернулся на спину и раскинул руки, будто красуясь.

Нельзя сказать, чтобы змей был невнимателен к деталям.

– Но как же вольготно живет твой соловушка, – усмехнулся он. – Накрой-ка его пальмовым листом… от греха подальше…

Хлоя покраснела. И последовала совету.

– Самое время повторить мое предложение, Хлоя, – сказал Оберон. – Ты последуешь за мной во дворец. Ты забудешь детские игры и будешь жить как подобает королеве.

– Звучит заманчиво. А ты, стало быть, сделаешься королем?

Оберон нервно взмахнул хвостом, и в воздух поднялась туча песка и пыли, а заодно и с десяток встревоженных эльфов.

– Не испытывай мое терпение, – сказал Оберон. – И не забывай: то, что я уже подарил тебе, я же могу и отнять.

– Что же?

Это может показаться странным, но Хлоя подумала в это мгновение сразу о нескольких отвлеченных, но в целом приятных вещах. Мгновение кончилось, и громадная голова Оберона приблизилась – словно бы подъехала – прямо к лицу принцессы.

– Глаз-за, – процедил Оберон, глядя на нее в упор. – Твои глаза.

* * *

Наутро, когда Дафнис проснулся один в шалаше, на память о подруге ему осталась лишь восковая табличка с нацарапанной когда-то надписью… Он выглянул из хижины и увидел кое-что до крайней степени неприятное.

Следы змеиной кожи на песке.

– Змей, змей, – волновались глупые сильфиды. – Страшный, страшный.

В сердцах Дафнис пнул ногой ближайшую пальму. С пальмы как бы нехотя упал кокос и едва не огрел его по затылку, да еще и нога слегка заболела, но более ничего не случилось.

Стоит ли говорить, что Хлоя не вернулась. Ни в этот день, ни на следующий. Конечно, Дафнис понял, что с ней случилось. И все же, вне себя от отчаяния, он обегал и обыскал весь остров в поисках подруги.

Весь остров, кроме вершины горы.

Ко дворцу не вела ни одна дорога. Необъяснимый страх охватывал Дафниса при виде этого здания, единственного на острове, ни с чем не сравнимого, нереального и в то же время самого настоящего, всамделишного.

Но он не был трусом.

В первый же раз, когда он попытался подняться на гору, внезапно налетевший ветер сбросил его обратно к подножию, да еще наградил парой валунов по спине и бокам. Еще дважды повторялось то же самое, пока он вконец не взбесился и не взбунтовался.

– Слушай ты, трусливая гадина! – выкрикнул он в направлении дворца. – Спускайся сам или дай подняться к тебе!

Вот странно: ветер стих.

Спотыкаясь и падая, цепляясь за стебли и корни, Дафнис карабкался вверх по склону, пока не добрался до вершины.

Влез и без сил опустился прямо на серые камни.

Дворец возвышался над ним, он как будто вырос из-под земли. Было невозможно понять, как на отвесную скалу завезли столько строительного материала и сколько рабочих было занято на строительстве. Лучше было об этом не думать.

Дворец был роскошным, куда роскошнее старого серого королевского замка. Его стены были облицованы розовым мрамором, крыша выложена медью. Стройные колонны высились в два ряда, и между ними была устроена широкая галерея. Она опоясывала дворец по периметру, и в ней, вероятно, можно было укрыться от полуденного солнца или от теплого вечернего дождя.

Стоит напомнить, что в былые времена после такого дождя трава на острове становилась еще зеленее, пальмы сбрасывали старые листья и в посвежевшем воздухе еще долго слышался аромат цветов. Но никто и никогда не видел здесь штормов, холодных ливней, грозовых туч и молний – до самого последнего времени.

Впрочем, Дафнис не думал и об этом.

Он попил воды из лужи. Потер коленку. Встал на ноги и огляделся.

– Эй, – позвал он. – Выходи, черная тварь.

Дворец казался пустым. В окнах не было света. Дубовые двери, что выходили в галерею, казалось, никто не отворял долгие годы.

Как вдруг еле слышный скрип раздался в дальнем, темном конце галереи. В полу сама собой приоткрылась деревянная крышка – кажется, там был дворцовый погреб. Дафнис увидел, как что-то высунулось оттуда, зашевелилось и двинулось к нему. Что-то темное, темнее самой тьмы.

– Так вот ты где! – воскликнул Дафнис.

Тихий шелестящий смех был ему ответом. И черный змей появился. Скользя почти неслышно, он разлегся на каменных плитах и внимательно посмотрел на Дафниса. Его желтые глаза светились, взгляд не обещал ничего доброго.

– Да, я здесь, – сказал Оберон. – Запомни этот красивый пейзаж получше. Это последнее, что ты увидишь в жизни.

Дафнис скрипнул зубами. Постарался побороть свой тихий ужас (людям свойственно бояться змей, что бы кто ни говорил). Ненадолго ему это удалось.

– Верни Хлою, – потребовал он. – Проклятый ворюга.

– О да, прямо сейчас, – прошипел Оберон иронически. – Заметь, я даже не спрашиваю, зачем тебе принцесса. Но хотелось бы знать: зачем ты ей? Что ты ей дашь, кроме своего… навязчивого общения?

– Спроси у нее сам, – заявил Дафнис.

– Спрашивал. Ей ничего не нужно. Она счастлива.

– Врешь, чертов гад.

– Не веришь? Тогда скажи, почему же она к тебе не вернулась? Я ведь ее не держу. И уже давно не держу… в своих объятьях… ха-ха.

Голова Дафниса шла кругом. К сожалению, он не знал, каким лукавым бывает раздвоенный змеиный язык.

– Ты никому не нужен, – продолжал Оберон. – Ты бесполезен. Я выставил бы тебя вон, обратно за вашу волшебную дверь, но ты сам понимаешь, что никому не нужен и там. Разве что королеве, которая будет несказанно рада тебя видеть… и с удовольствием велит своим дворовым завершить начатое.

Дафнис поневоле поежился.

– Так что живи пока здесь, – милостиво разрешил Оберон. – Собирай кокосовые орехи. Ничего более питательного не обещаю. Ну а когда ты ослабеешь, мне ничего не останется, как попросту тебя сожрать. Думаю, это станет лучшим выходом.

Змей снова был недалек от истины. Дафнис вспомнил, что он уже который день ничего не ел. Раньше всякие лакомства и другие полезные вещи появлялись в Мечтании как-то сами собой, нежданно, но всегда вовремя. Теперь позаботиться о Дафнисе было некому.

В животе у него заурчало, и он обозлился еще больше.

– Не дождешься, – пообещал он. – Я пока что с ног не валюсь, на это и не надейся, гнилая кишка. А до той поры я уж как-нибудь сам тебя порешу…

Тут он достал из кармана штанов не слишком длинный клинок, старательно очищенный им же от ржавчины. В свое время он нашел этот нож в прибрежном песке и даже удивился, откуда это в Мечтании взялось оружие.

Вместо ответа Оберон лениво раскинул кольца и взмахнул хвостом. Дафнис невольно отступил на шаг.

– Не зли меня, парень, – процедил змей. – А не то я проглочу тебя прямо сейчас. Внутри меня пропадали целые планетные системы, что мне один глупый мальчишка? Ну-ка, смотри!

С этими словами он одним рывком выбросил голову вперед и щелкнул громадной пастью. Дафнис отшатнулся, но змей очень ловко захватил его ноги своим длинным хвостом, и парень навзничь повалился на каменные плиты. Ножик выпал и покатился по камням. Тогда Оберон не спеша сжал Дафниса тремя или четырьмя кольцами, слегка напряг мускулы – у того сразу перехватило дыхание – и пристально посмотрел ему в глаза. Раздвоенный язык трепетал в дюйме от Дафнисова носа.

– Ну что? – прошипел он. – В моих объятьях тебе не так чудесно, как было в принцессиных?

– Чтоб ты сдох, – проговорил Дафнис.

– А ты никогда не задумывался, что будет, если я умру? Хотя где там. Вряд ли тебя волнуют вопросы мироздания. Самое печальное, что я и сам не знаю ответа. Я еще никогда не умирал. Возможно, вместе со мной исчезнет весь этот мир. А быть может, и нет… во вселенной даже для меня остается немало тайн…

Змей для чего-то поглядел на небо. Солнце клонилось к закату, и запад заливался багряным румянцем, тогда как на другой стороне небосклона уже видны были яркие звезды. Одна звезда, как по команде, сорвалась и упала куда-то за горизонт, словно огарок свечи из большой люстры в главном зале королевского замка. Оберон усмехнулся.

– Загадывай желание, слабак, – сказал он. – Ты проспал свою любовь. Теперь проси, чтоб я хотя бы сохранил твою никчемную жизнь.

– З-зачем? – спросил Дафнис сдавленным голосом.

– Да кто его знает. Может, все же и выберешься… забудешь про свою принцессу… найдешь себе кого попроще… но это уж как повезет!

И Оберон расхохотался прямо ему в лицо.

* * *

Реклама на ТФТ давно прошла, а я все не решаюсь включить звук.

На экране две девицы – Елена и Сойка – неслышно базарят друг с другом. Конкурируют. Цифры на счетчике то зависают, то снова пускаются в пляс. Когда снова показывают Тимура с Таней, я жму кнопку.

– Пока вы смотрели рекламу, друзья мои, я уточнил пару моментов, – говорит Тимур, сиропно улыбаясь. – И наконец-то мы можем сделать то, что я так люблю делать в прямом эфире. Снова не побоюсь процитировать классиков: звонок другу!

– Не надо, – просит Таня.

– Тише, Танечка. Не плачь. Дядя знает, как лучше.

В эфире раздаются телефонные гудки. Как во сне, я сижу на диване и смотрю на свой телефон. Он действительно оживает. Пиликает и вибрирует.

– Алло, – говорю я.

Мир не перевернулся. Просто где-то далеко, за семьсот километров отсюда, в студийном мониторе прозвучал мой слегка осипший голос. И пять миллионов телезрителей его услышали. И еще одна девчонка в дымчатых очках, сидящая в павильоне в лучах прожекторов, которые (я знал) не прибавляли ей света, а только больно били по глазам.

– Здравствуй, дорогой мой Денис, – говорит Тимур. – Это программа «Повезет!», и меня зовут Тимур Каракалпакидис… со мною в студии сидит хорошо знакомая тебе девушка. Судя по всему, вы расстались при малоприятных и печальных обстоятельствах. И Таня об этом жалеет. А теперь давай-ка узнаем и твое сокровенное желание. Скажи, Денис, ты хотел бы снова быть с ней вместе?

– Просто дайте ей трубку, – говорю я.

– Нет. У нашей программы свои правила. То, что ты сейчас скажешь, услышат все. Итак, ты хотел бы ее вернуть? Вернуть любой ценой?

– Да, – говорю я хрипло.

– Еще раз, не слышу?

– Да.

Мой глупый ответ переносится по воздушному пространству между сотовыми станциями, а затем со скоростью света по оптоволоконному кабелю, а затем по витой медной паре на усилитель в студию. Режиссер тем временем включает камеру, которая смотрит на Таню. Я тоже на нее смотрю. Я хочу, чтобы она откликнулась. Но она не говорит ни слова, будто не слышит.

Как-то раз я спросил ее, что она узнаёт о людях по голосам. «Многое, – сказала она. – Я, например, знаю, когда человек боится. Это не всегда значит, что он трус. Или когда врет. Это не всегда значит, что он подлец».

«И про меня знаешь?» – спросил я.

«Про тебя я все знаю, даже когда ты молчишь».

«Я про тебя тоже».

«А вот сейчас ты немножко врешь, – сказала Таня грустно. – Ты не можешь этого знать».

– Итак, ты хотел бы вернуть свою любовь, – говорит Тимур. – Может, ты хочешь еще что-то сказать?

Счетчик в углу экрана вяло крутится в ожидании. Таня слегка в минусе, у двух других появляется шанс.

– Мне особо нечего сказать, – говорю я. – Только то, что…

Так странно слышать свой голос со стороны. Он какой-то гнусавый. Он доходит с запозданием.

– Таня, прости меня, – говорю я тихо. – Пожалуйста.

Теперь я слышу отдельные голоса из публики. Кажется, кто-то доволен тем, что я сказал. А кто-то и разочарован.

Таня снимает очки и вертит их в руках. На ее глазах видны слезы.

– Пожалуйста, – отвечает она, и это слово кажется запоздавшим эхом.

Тимур улыбается. Берет ее за руку и дружески приобнимает за плечи:

– Как я люблю такие моменты. Ты прощаешь Дениса? Ты хочешь, чтобы он вернулся?

– Да.

– Несмотря ни на что?

– Да.

– Ну и еще раз, контрольный, прямо в сердце?

– Да.

Кто-то в зале хлопает в ладоши.

– Как это мило, – говорит Тимур Каракалпакидис. – Значит, вы помирились! И это случилось в нашем прямом эфире! Ура! Тогда у меня для вас спецпредложение. Вы можете встретиться и обнять друг друга прямо у нас в студии. Я все организую. Мы будем очень рады видеть здесь вас обоих. Думаю, наши дорогие зрители тоже порадуются вашему счастью. Вот повезло, скажут они! А сегодня нам придется попрощаться с Таней. Напомню: мы можем выполнить только одно желание.

– Нет, – говорит Таня.

– Что-что? Я не расслышал. Ты говоришь – нет?

– Вы правильно расслышали.

Тимур смотрит на нее, будто не верит:

– Ты остаешься? Окей. Значит, мы обойдемся без Дениса?

Я сжимаю кулаки.

– Таня, – говорю я и опять не узнаю свой голос. – Почему он здесь решает? Почему он тобой манипулирует?

– Я манипулирую? – обижается Тимур. – Ничуть не бывало. Я возвращаю ее на проект.

Он усаживает Таню обратно на длинный красный диван. Она снова надевает очки в превосходной оправе. Я больше не вижу ее слез.

– Денис, – говорит она ровно и внятно. Очень похоже на ее маму-училку. – Ты очень хороший, но… ты же знаешь, кто позвал меня сюда. Вот он, Тимур Каракалпакидис. Я была бы очень рада, если бы у этого человека было какое-нибудь другое имя. Например, как у тебя. Но случилось так, как случилось.

– Подожди…

– Я не могу ждать, – прерывает она, и ее голос кажется совсем далеким. – Еще несколько лет, и будет слишком поздно. А здесь у меня появилась надежда. Ты не поймешь.

– Почему? – спрашиваю я.

– Для этого… тебе надо ослепнуть.

Тишина в зале. Чьи-то одинокие хлопки.

Я тупо смотрю на счетчик. Готов поспорить, таких цифр на этой программе еще не видели.

Теперь ей дадут денег на ее операцию, думаю я. Мне должно быть радостно за нее. Но я не могу почувствовать эту радость. Я не умею. Мне очень редко доводилось быть благородным.

– Я много думала, – говорит Таня этим своим новым голосом. – Я поняла, что у нас бы все равно ничего не вышло. Мы слишком разные. Наверно, лучше это понять раньше, чем позже. Прости.

Тимур смотрит на часы и на счетчик.

– Вот сейчас было хорошо, – оценивает он. – Лучше раньше, чем позже. Программа «Повезет!» тоже движется к финалу. И посмотрите на цифры! Сказать, что мы уже сейчас можем назвать победителя, – это ничего не сказать. Но неужели сегодня мы станем свидетелями рекорда? Кстати, молодой человек еще на связи? – это он администратору. – Да, друг мой, – это он уже мне. – Лично я бы не хотел тебя огорчать, но теперь ты и сам понимаешь, что ты здесь лишний. Ты, как говорится, слабое звено. Отключайся прямо сейчас.

– Нет, – говорю я упрямо, но звучит это совсем не так. Звучит это беспомощно.

– Давайте спросим людей в зале: я прав?

– Да-а-а, – откликается стройный хор голосов.

Камера скользит по рядам. Мне кажется, я вижу в зале Марию Павловну, учительницу. Определенно, это она. И она молчит. Зато все остальные дружно разевают рты. «Да-а-а».

– Ты слышишь, Денис? – Тимур показывает пальцем куда-то вверх. – Так звучит глас народа. Я бы предоставил тебе последнее слово, но ведь ты не скажешь ничего толкового. Плыви, плыви, мячик, по своей речке! Таня больше не будет плакать. Да ты и не утонешь, согласно русской поговорке…

Внезапно мне хочется его убить. Врезать ногой в челюсть снизу, чтобы он откусил свой говорливый язык. Но он продолжает болтать как заведенный:

– Я – Тимур Каракалпакидис, и это программа «Повезет!». Случай нашего друга Дениса – это наглядный пример фатального невезения. Одного желания мало, и это сказано как раз про него! Ну а желание той, кому повезло, мы исполним уже совсем скоро. После рекламы на ТФТ!

Картинка на экране меняется, и в телефоне слышны гудки.

Мой мозг отказывается обрабатывать информацию и отключается тоже.

* * *

Под утро приехал отец с ночной смены. Застал меня лежащим на кровати без движения, лицом вниз. Тихо сел рядом.

– Дениска… ты не спишь? С тобой все в порядке?

– У меня проблемы, – отвечал я как в американском фильме. Только звук получился некачественным. Глухим, подушечным.

– Внизу на газоне валялась наша табуретка, – сказал он. – Я подумал, унесло ветром. От нее мало что осталось.

– Это от меня мало что осталось, – пробормотал я в подушку.

– Ты пил?

– Не помню. Нет. Наверно, нет.

Он вздохнул. Взял меня за руку – послушать пульс? Я даже не пошевелился, но и руки не отдернул. Просто я соскучился по чужим прикосновениям. Даже не успев как следует привыкнуть.

– Прости. Я приехал, как только смог, – сказал он вдруг. – Раньше не получилось.

– Ты о чем?

– Так. О жизни.

– Ну папа, – протянул я, как младшеклассник в магазине игрушек.

– Слушай. По ночам, когда ничего не приходит по ленте новостей, мы с коллегами отсматриваем чужие эфиры. Вчера я включил на мониторе одну пошлую программу на ТФТ. Мне продолжать?

Я сжал его руку пальцами – несильно.

– Ты видел, чем там закончилось? – спросил он.

Я кивнул – точнее, ткнулся носом в подушку.

– Мне особенно понравилось, как тех двоих девиц охрана выводила из студии, – тут он мягко высвободил руку и поднялся. – У одной даже каблук сломался. Об другую. В общем, батл вышел знатный. Как в боях без правил.

Было слышно, как он снимает пиджак и аккуратно вешает его в шкаф.

Драка действительно была что надо, но я помнил и другое.

В самом конце этот Тимур объявил победителя. Взял Таню за руку и вывел на подиум, под свет прожекторов. Вручил какой-то сертификат в блестящей рамке. Пока ее руки были заняты, он приобнял ее за талию. Что-то говорил ей, отключив микрофон, а она – слушала. Потом он поцеловал ее в щечку, щекоча усами, и пригладил ее локоны. Его длинные гибкие пальцы чуточку дольше, чем можно в эфире, задержались на ее плече, и она залилась румянцем. Режиссер показывал это крупным планом на всю Россию и остальной мир.

Мне было ужасно больно и стыдно, что отец тоже это видел.

– Пап, – позвал я снова.

– Да?

– Почему она мне так сказала? Почему она так… со мной?

Он помолчал.

– Мне тоже не хотелось бы тебя огорчать, – сказал он. – Но я с некоторых пор думаю вот что. Наверно, в жизни есть вещи поважнее любви. Это звучит странно. Особенно в вашем щенячьем возрасте. Но…

Он снова подсел ко мне. Я чувствовал знакомый с детства запах: все его рубашки пахли одинаково, табачным дымом (чужим, с работы) и суровым немецким одеколоном (его собственным).

– Но именно вчера ночью твоя история приобрела новый жестокий смысл, – сказал он тихо. – Девчачья пьеса-слезогонка вдруг стала маленькой трагедией. Попробуй ее пережить. Ты же крепкий парень. Не будь как та табуретка. К слову сказать, ее чертовски жаль. Я помню, как мы с мамой покупали ее в «Икее».

Он так и сказал: «с мамой». Не знаю почему, но только после этих слов я укусил подушку зубами и беззвучно зарыдал, как когда-то давным-давно, в семь лет, когда взрослые гопники утопили нашего кота в канале. Среди этих уродов был и будущий отчим Стаса, еще до первого срока, но он и сейчас не знает, что я его запомнил, а я запомнил.

Папа сделал вид, что ничего не замечает. Даже зевнул притворно.

– Я положил тебе денег на карту, – сказал он. – Это от нее. Можешь распоряжаться этой суммой как хочешь. Если вдруг понадобится поехать куда-то далеко, я кину еще.

– Пап… – я сел на постели. Поглотал немного слезы, потаращил глаза и снова смог говорить. – Ты веришь, что я смогу… ее вернуть?

– Я не верю, – сказал он. – Но ты можешь хотя бы с ней попрощаться. Если успеешь.

С этими словами он взял со стола салфетку – и вытер мне мокрый нос. Приоткрыл дверь на балкон и пустил салфетку по ветру. Та полетела, развертываясь как квадратный белый флажок.

– Я же успел, – закончил он и невесело усмехнулся.

– Па-ап, – я хотел еще о чем-то спросить, но он уже выходил из комнаты. А когда окончательно вышел, сказал из-за двери:

– В общем, я – спать. Только не шуми, пожалуйста, в прихожей.

Мне почему-то стало легче. Теперь я знал, что мне делать. Было и еще одно обстоятельство. Я хорошо помнил, что́ именно отец носит в своей сумке, когда возвращается с ночной смены. И я прихватил эту сумку, когда уходил утром из дома. Как видите, я продолжал вести себя по-дурацки.

* * *

На автобусной остановке пахло кислым пивом и окурками. Изредка приезжали и отъезжали желтые автобусы, а также белые маршрутки с расторможенными водителями, но сегодня мы со Стасом не интересовались общественным транспортом, будь то безрельсовый, железнодорожный или воздушный. Стасу было трудновато бегать по эскалаторам. Теперь его ноги немножко отличались одна от другой, он использовал алюминиевую палку и очень этого стеснялся. Кроме того, досмотр багажа не входил в наши планы.

Было десять утра. Мы ждали заранее подписанных попутчиц до Москвы. Те ехали откуда-то с Екатерингофки или из Автово и согласились завернуть к нам на остров. Время от времени Стас поглядывал на карту в приложении. В таких делах я полагался на него.

– Пишут, что сейчас приедут, – сказал он. – Уже в тоннель въезжают.

При этих словах его голос слегка дрогнул. И я понял почему.

– Стас, – сказал я. – Пока не началось. Я тебе по-любому благодарен за компанию.

– Мне, конечно, до жути приятно, – отвечал Стас. – Но только я тебе должен сказать, чтоб ты еще и Кристиночку поблагодарил. Она-то эту вашу сраную передачу смотрела, а я нет.

– Мне даже как-то легче, что ты нет, – сказал я.

– Могу чисто ради тебя пересмотреть на ютубе. Говорят, там много комментариев.

– Не надо.

– И вот Кристина мне говорит: я эту Таню, говорит, сразу узнала. Хотя всего один раз видела. И твой голос сразу узнала. Такой хриплый. Мужественный. Даже молчал, говорит, как-то мужественно.

– Прямо так и сказала?

– Да.

Я несколько секунд борюсь с одним странным чувством: сказать ему правду или нет. Наверно, будет лучше, если я промолчу. Дело вот в чем. Примерно два часа назад, еще утром, Кристиночка написала кое-что мне в мессенджер. А именно:

«Хочешь, встретимся?»

Давно известно, что слово «встречаться» для девчонок вроде Кристины слишком сложное. Оно для них как-то слишком много означает. «Сперва мы дружили, а потом стали встречаться». Ну, вы поняли.

Я мужественно промолчал. Потом подумал и написал:

«Извини, еду в Москву».

О чем я думал в этот скромный промежуток времени – в общем-то, неинтересно.

«Круто», – ответила она. Или что-то в этом роде. И разговор прервался.

Думаю, Стасу не нужно об этом знать. Наверно, так будет благороднее. Впрочем, тут могут быть разные мнения, что вообще такое это благородство. Не берусь судить.

Попутчицы приехали на длинной синей «газели». Я удивился. Но они мастерски, в один прием, развернулись перед остановкой и тормознули прямо напротив нас.

Стекло водителя со скрипом опустилось.

– Парни, это вам до Москвы? – спросили оттуда.

Я раскрыл рот. А Стас кивнул как ни в чем не бывало.

Пока мы шли до «газели», я незаметно придерживал Стаса, чтобы тот не подвернул ногу. Ему недавно сняли гипс, и он привыкал ходить заново.

Попутчиц оказалось больше, чем мы думали. Правда, одна всю дорогу сидела рядом с водителем. Их (включая водителя) совершенно не портила форма сотрудников МЧС. С круглой эмблемой и фамилией, нашитой на груди.

Я забыл сказать: водитель тоже была девушка. Она, посмеиваясь, называла себя шоферкой.

Еще у них была собака Джек. Громадная немецкая овчарка, которая постоянно приседала на задние лапы и принюхивалась.

Принюхиваться было к чему. Все четверо отходили после затянувшегося субботнего вечера. С переходом на воскресенье. Ко всему в их длинной «газели» воняло одновременно и дымом, как на пожаре, застарелым табаком и бензином. Собака Джек временами чихала.

Поглядев на нас, девушки немного похихикали. Но мы быстро перезнакомились.

Сами-то они из Подмосковья, как сказала одна из подруг. Собака Джек тоже оттуда. На уик-энд ездили в Питер проветриться. А теперь возвращаются в Москву, в свое общежитие.

Подумаешь, всего-то восемь часов по платной трассе.

Мы проехались по набережной речки Екатерингофки, вывернули на ЗСД, а затем и на новое скоростное шоссе до Москвы. Там напряглись и выдали километров сто двадцать в час.

За окном пролетали скучные, но милые родные пейзажи: еловые леса, прорубленные по живому, чахлые березовые рощи, луга, извилистые речки, словом, вот это все, – высоко над нами по небу плыли из Петербурга в Москву равнодушные белые тучи, а от мелькания высоченных фонарных мачт иногда казалось, будто мы находимся в центре велосипедного колеса размером со всю вселенную.

Стас не оценил сложности этих образов. Он просто уснул на часок-другой.

Возле Твери мы встали на заправку. Достали из багажника (я удивился) изрядную упаковку пива. Спать больше не хотелось.

Вторая часть пути прошла под старый Rammstein и натужный вой мотора. Я сидел бок о бок с одной эмчеэсницей, потолще, а Стас напротив, с худенькой. Та болтала без умолку. Истории из ее жизни были трогательными, но слегка однообразными. Тогда Стас вдруг решился и рассказал свою историю. Кратко упомянул сборную по плаванию, которая поедет на чемпионат без него. Задрал штанины и показал послеоперационные швы на ногах. Он изо всех сил делал вид, что ему все равно.

Худенькая девушка расчувствовалась.

Когда она гладила Стаса по коленке, он только вскидывал челку и жмурился.

Сразу скажу для любопытных, что нашим соседкам было уже лет по двадцать пять. Возможно, по этой причине мы просто пили с ними пиво и играли в карты. Иногда из-за пива останавливались на пару минут на обочине, хоть это и не разрешалось правилами дорожного движения. Девицы очень ловко перелезали через двойной отбойник и углублялись в лес. Мы поступали проще.

Что интересно: на платной дороге нас не проверяли, а вот на кривой после Химок стопанули даже два раза. Девица спереди показывала удостоверение, и мы двигались дальше. Моя кожаная сумка мирно лежала под сиденьем. Один инспектор сунулся было в салон, внимательно посмотрел на собаку Джека и захлопнул дверь.

Перед самой Москвой «газель» вдруг притормозила у обочины.

– И все же, парни, куда вы едете? – спросила эмчеэсница, что сидела спереди. Надо сказать, она была еще постарше тех двух, как по возрасту, так и по званию. Я оценил и ее мальчишескую стрижку.

Вот только к прямому вопросу я не был готов.

– Так, по делам, – сказал я. А Стас вообще промолчал.

Эмчеэсница обернулась ко мне всем корпусом, даже спинка сиденья хрустнула.

– А мы вот с девочками вчера полночи телик смотрели. Передачу с Колпакидисом. Кое-кто даже всплакнул. Но не я. Так вот я теперь сижу, слушаю вас и что-то себе соображаю. А, Денис? Я правильно соображаю?

– Нет, – сказал я.

– А точнее?

– Нет.

– А я вот думаю, что правильно. Я хорошо запоминаю голоса. Твой узнать легко. Плюс твой друг, который хромает. Слишком много совпадений, и имена, и обстоятельства. И потом, едете налегке. В сумке оружие. Не удивляйся, у меня привычка такая – все проверять.

– Это пока мы выходили? – спросил Стас.

– Именно. Вот и Джек в курсе. Джек, нюхай…

Пес потянулся носом в направлении моей сумки. И чихнул.

Я только усмехнулся:

– Арестуете теперь?

– Кстати, это вариант, – сказала толстенькая соседка. – Начальник части премию выпишет. Два террориста – две тысячи. Ну чего, старший лейтенант, задержим их?

Старший лейтенант только головой покачала.

– Пойми правильно, – сказала мне она. – Мне эти все ваши лавстори – по фиолетовому барабану. Кого ты там едешь прессовать, мне тоже все равно. Хочу только предупредить. Оружием не пользуйся. Тупо сядешь.

– А чем пользоваться?

– Мозгами. Хитростью. Языком.

Я удивился.

Худенькая сказала Стасу задумчиво:

– А я вчера так ревела, пока смотрела. Вот бы, думаю, у них все получилось. Сделают Тане глаза, и Дениска к ней вернется. Бывает же иногда так, чтобы всем хорошо?

Она ласково положила руку ему на плечо. Но Стас опустил голову и неловко пошевелил кедами.

– Не в этой жизни, – сказал он.

Тут я вдруг подумал, что зря не рассказал ему про Кристинку. Стас был чем-то похож на эту добрую эмчеэсницу. Он так же искал любовь и вечно ошибался адресом. У этих двоих точно могло бы получиться.

Тем временем «газель» снова тронулась. Скоро за окнами потянулись серые громады Замкадья. Это означало, что мы почти добрались до цели.

– Теперь летим в «Космос», – сказал Стас, глядя в ноут.

* * *

Было уже часов девять вечера, когда мы со Стасом добрались до гостиницы. Поднялись по широким ступеням. Проникли в номер. Наскоро приняли душ, причем Стас постарался обойтись без моей помощи, но потом все же сдался.

– Вот д-дерьмо, – говорил он, сидя беспомощно на полу в душевой кабине. – Копыта скользят. Как корова на льду.

Когда понадобилось вылезать, я держал его под руку и он прижимался ко мне голым мокрым боком. Со стороны, наверно, это выглядело потешно, но мне было, в общем, наплевать.

– А ты женись на эмчеэснице, – подсказал я. – Чрезвычайные ситуации – это про них.

– Я подумаю, – пообещал он.

Сидя на широкой кровати, он улыбался. Из-под белого гостиничного халата торчали его ноги с искромсанными ступнями. Это выглядело не то чтобы страшно, скорей непривычно. Я же помнил, как было раньше. Помнил футбол в школе. Как кидались в раздевалке потными носками. Ну и все такое в этом роде.

Стас посмотрел, куда я смотрю. Поджал ноги. Сказал, все еще улыбаясь:

– Иногда так хочется поковыряться между пальцами, ты не поверишь. Но я отвыкну.

– Обещаешь? – усмехнулся я.

– Зуб даю.

– Зуб, – повторил я. – Зуб тоже вещь полезная.

– Вот тут ты прав. Я когда два передних об руль выломал, было хреново на первых порах. Кристинка говорит: срочно делай коронки, а то целоваться противно.

– Так и сказала?

Он кивнул. Я вспомнил про утреннее послание от его подруги, и мне вдруг захотелось перестать играть в благородство. И рассказать Стасу все, что я про нее думаю.

– Да я знаю, – сказал вдруг Стас, хотя я ничего еще не говорил.

– Чего ты знаешь?

– То, что она тебе написала. И то, что ты ответил. Точнее, что не ответил.

Мы помолчали.

– Поэтому я и напросился с тобой поехать, – сказал он. – Просто я подумал… и тогда еще раз понял… что ты мой лучший друг. И если потребуется, то… хотя помощи от меня мало…

В моей голове вдруг забрезжила одна мысль, которую я попытался распознать, но с налету это никак не получалось.

– Погоди… а как ты это все прочитал? Ну, переписку? Она тебе показала?

Стас смутился (с ним это бывало редко).

– Ну… ты понимаешь… я же когда-то регистрировал ее аккаунт. Ну, помогал. Она сама не умеет. Так что я знаю ее идентификатор.

– И что?

– Есть программы, которые обеспечивают удаленный доступ к облаку. И вообще удаленный доступ в телефон. Даже пароль не нужен. Можно даже к микрофону подключиться. Ты думаешь, как родители своих детей через «умные» часы незаметно прослушивают?

– Ну ты хакер, – сказал я.

– Ну, походу это только с ламерами работает. Которые свои идентификаторы где попало оставляют. Тебя, к примеру, мне так просто не взломать. А ее – взял и вскрыл за три минуты, – он не удержался и усмехнулся, довольный. – Но ты не думай, я раньше этим не занимался. Только когда… появилось много свободного времени. Стал следить, где она и что она…

И тут моя мысль сделалась вполне определенной.

– Так ты говоришь, помощи от тебя мало? – воскликнул я.

Здесь самое время напомнить кое-что из моего личного прошлого. Когда-то я работал в конторе контрабандистов под началом Игоря Трескунова по прозвищу Скунс. На память об этом у меня остался немного поврежденный нос и пара малозаметных швов на лице, которые, как уверяет отец, меня даже украшают. Но не только это. Продав одной милой, но незрячей девушке новый айфончик, я с ее согласия подключил и зарегистрировал его везде, где нужно. А также записал id и пароли к ее сетевому аккаунту у себя в заметках, не особо объясняя ей, что к чему. Потому что… да просто потому, что хотел как-нибудь еще вернуться.

– Стас, – сказал я. – Доставай скорее свой ноут.

Скоро мы сидели на широкой кровати в одинаковых белых махровых халатах, как заговорщики, и делали свое секретное дело. Примерно через пятнадцать минут мы знали, что Танин телефон включен и находится не так уж и далеко от нас, в одной симпатичной пятиэтажке в Сокольниках (конечно, узнать номер квартиры не представлялось возможным). Наверно, будет честно, если я скажу, что мы заглянули в ее мессенджер и не нашли там текстовых сообщений. Звуковая клавиатура – неудобная штука. Зато были голосовые: несколько от меня и одно – недавно прослушанное – от уважаемого продюсера Тимура Каракалпакидиса.

Стиснув зубы, я включил звук.

«Здравствуй, Танечка, – сказал продюсер. – Пишу тебе голос, как мы и договорились вчера после эфира, помнишь? У меня завтра высвободилось время, и мы сможем – как это у вас говорят? – пересечься. У меня для тебя есть хорошие новости. Как это у вас говорят? Одна другой лучше. Ты узнаешь их все, если будешь примерной девочкой».

Тут он слегка покашлял, изображая вежливый смех. Мы со Стасом переглянулись.

«Я заеду за тобой в час дня, – продолжал уважаемый продюсер. – Мы устроим ланч в настоящей греческой таверне, рядом с нашим офисом. Жди у телефона. Только мамочку оставь дома… хе-хе… кажется, я тоже начинаю вести себя по-мальчишески? Прости мне эту вольность, моя принцесса. Это ты на меня так влияешь».

Я почувствовал, что неудержимо краснею. Я сжимал и разжимал кулаки, а тот все еще что-то болтал, но потом все же заткнулся.

Сообщение кончилось. Я даже не заметил, сколько времени прошло. Я не мог поднять голову, будто она была налита свинцом. Когда все же поднял, то вдруг заметил, что Стас пристально глядит на меня. Поняв, что я уже очнулся от своего транса, он на мгновение отвел взгляд, но потом снова посмотрел мне в глаза – как бы это вам получше описать? – так, будто он меня жалел и все понимал, но хотел понять еще что-то, самое важное.

– Ты чего? – спросил я.

– Да так, – ответил он. – Никогда тебя таким не видел.

Я взглянул на него искоса. Да нет, ничего особенного не было в его глазах. Одно любопытство.

– Проехали, – сказал я. – Просто устал. Может, пойдем пожрем?

Стас кивнул.

– Как ты думаешь, – поинтересовался он, – в этой дыре есть блэкджек со шлюхами?

– Здесь просто «Космос», Стас, – сказал я, повторив какой-то дурацкий старый мем, но он все равно был рад, что я улыбаюсь.

Через пару часов был уже вечер, и я клянусь, что все это время мы старательно не вспоминали обо всей этой истории. А потом уже и не хотелось. К тому же адски клонило в сон.

– Спасибо, Стас, – только и сказал я, опуская голову на жиденькую гостиничную подушку. – Что бы я без тебя делал?

– Ну, не знаю, – отозвался Стас с другой стороны кровати. – Лежал бы, наверно, тут один и жесткие порноканалы смотрел. Хотя можешь и так этим заняться, я отвернусь.

– Самый жесткач будет завтра.

– Бесспорно, – ответил Стас.

* * *

Греческий ресторанчик прятался в глубине квартала и назывался красиво: «Онейрополис». Терраса при ресторане растопырилась на половину тротуара. Деревянные столбики были оплетены цветущим виноградом; присмотревшись, можно было понять, что виноград пластмассовый.

Тимур расселся в плетеном кресле, и мы из окна машины могли видеть его тощий затылок. Со злорадством я отметил: он зачесывает волосы назад, потому что начинает лысеть. Сзади была хорошо видна круглая плешь.

Таня сидела напротив. Она выглядела усталой и неуверенной. Она вертела в руках бумажную салфетку. Продюсер листал меню за двоих и, казалось, был весь поглощен этим занятием.

– Хорьятики, – только и слышали мы. – Мусаки…

Таниного телефона нигде не было видно. Скорее всего, он так и лежал в сумке. Микрофон оттуда ловил плохо.

Стас прибавил громкость.

– Я угощаю, если ты не против, – говорил этот Тимур. – Я с удовольствием понаблюдаю за тобой, когда ты все это попробуешь. Улыбка тебя очень красит, Таня.

– Я буду кофе, – сказала Таня без улыбки.

– Понимаю. Никакого алкоголя. Закажем кофе по-гречески. Здесь божественно готовят кофе по-гречески…

Мне стало смешно. Я знал, как Таня относится к pickup-шаблонам такого уровня. Но и Тимур был не прост.

– Ты даже не заметишь, – усмехнулся он, – как официант добавит туда метаксу. Я просто подмигну ему. Это любимый напиток в нашем офисе. Две чашки – и жизнь заиграет новыми красками.

– Примерно об этом мне и хотелось бы поговорить, – прервала Таня.

Я вздохнул. Господи, какая она умная, подумал я. Стас старательно делал вид, что не слушает. Он возился со своим телефоном. Я придвинул его ноутбук поближе к себе.

– Ах, прости, – Тимур даже руками всплеснул, хотя она не могла его видеть. – Но я не ошибся, когда так сказал. Я очень надеюсь, что в скором времени мы вот так же окажемся с тобой… в каком-либо чудесном месте. К примеру, на Кипре. Это райский остров. Ты увидишь, как там красиво… увидишь своими глазами… ты мне веришь, принцесса?

– Пока грамотно подкатывает, – похвалил Стас. Он все-таки слушал.

Ноут соскользнул с моей дернувшейся коленки. Что-то случилось, и звук пропал.

– Приложение лагает, – пояснил Стас и принялся исправлять.

Несколько минут я сверлил взглядом плешивый затылок Тимура. Он ерзал в своем кресле. Он жестикулировал. Он тоже не был уверен, этот чертов продюсер. Как говорит отец: не все коту масленица.

– Так, работаем дальше, – сказал наконец Стас.

– …с первой нашей встречи, – услышал я уже изрядно поднадоевший голос. – Иногда так бывает, знаешь? Как откровение. Тогда, на шоссе. Я сразу подумал: тебе не по пути с этими двумя…

Приложение снова охотно лагануло. Я выругался. Стас забрал у меня ноутбук. Через пару минут вернул.

За это время официант принес первую порцию жрачки. До меня даже донесся запах кофе с коньяком. А может, показалось.

– Не надо скромничать, – продолжал господин продюсер, прихлебывая кофе. – Скромность украшает, но не кормит. С твоими, Таня… внешними данными… ты можешь стать звездой телевидения. Это была первая проба сил…

– Я не люблю телевидение, – сказала Таня. – Там постоянно врут.

– Это же профессиональное вранье, – рассмеялся Тимур. – В театре тоже врут. Но ты ведь не кричишь на каждом шагу: не верю!

– Не верю, – сказала Таня. – Пока не увижу. Своими глазами.

– Конечно, конечно, – пропел Тимур сладким голосом. – Я тебя услышал. Только не торопись. Хочешь первую хорошую новость? Владельцы франшизы внимательно пересмотрели наш эфир. Они сказали, что таких рейтингов в России еще никогда не было – ну, впрочем, я это и так знаю… а еще они сказали, что ты их очень впечатлила. И теперь они готовы пригласить тебя… как бы это сказать… в международное турне. В твоей анкете значится, что ты свободно говоришь по-английски. Это правда?

– Sure, – сказала Таня.

– Тебя научила твоя мама?

– Я слушала аудиолекции. Мы больше нечем было заниматься.

– Замечательно. Замечательно. Как это у вас говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло… я верно понимаю смысл этой пословицы?

Кажется, Таня не ответила. Только устало вздохнула. Тимур сделал вид, что не заметил.

– Да – в турне, – отмотал он назад. – Нас смотрят в интернете по всему миру. Скажу без ложной скромности, только на «Ютьюбе» у нас тридцать миллионов подписчиков. Но даже не это главное. Мы выходим на кабеле в очень специальных странах… в Штатах, в Японии, в Сингапуре… даже на платном канале в Эмиратах. Для местного зрителя твое появление будет культурным шоком. Бедная сирота из Сибири!

– Почему сирота? – Таня нахмурилась. – Почему из Сибири?

– Мы же сочиним тебе свежую легенду. Ну, скажем, ты потеряла родителей в автокатастрофе на зимней заснеженной трассе. Помнишь старый клип – «Нас не догонят»?

– Помню, – неожиданно ответила Таня. – Я видела его по телевизору. Когда… еще видела.

Тимур даже не притормозил:

– Вот именно! Там же ты потеряла и зрение. Удар… двухнедельная кома… амнезия… в идеале, конечно, тебе нужно будет сменить и имя. Временно, конечно, временно! Вот, например, чудное имя – Анастасия. Принцесса с золотыми волосами! Это будет гораздо перспективнее в контексте шоу-бизнеса. Что скажешь?

– По-моему, все это глупости, – сказала Таня.

– Ты мыслишь не теми категориями. Речь идет о контракте на круглую сумму. Деньги не бывают глупыми, они бывают большими или маленькими. Эти – большие.

– Я понимаю…

– Не понимаешь. Ты получишь уже не какие-то там тридцать тысяч. Твой гонорар будет куда больше. Во много раз больше. На Востоке денег не считают. Тебе сопутствует удача, моя принцесса. Ну а я… буду всегда рад немного помочь. Как это случилось вчера.

– То есть? – спросила Таня. – Вы помогли мне выиграть?

– Ну… как бы тебе сказать… Выигрыш – это одно. Деньги – совсем другое. Это мир взрослых, Таня. Можно выиграть и ничего не получить. Можно вообще не играть, но оказаться первым на раздаче.

– А кто решает?

– Я. Как справедливо подметил вчера твой друг. Об этом не говорят вслух, но в нашем проекте все решаю я. Говоря очень упрощенно, я могу разогнать счетчик. Могу затормозить. Дело даже не только в программах дозвона. Дело в людях, которые сидят по ту сторону экрана. Русские зрители очень предсказуемы. Иногда им даже не надо врать, они сами сделают вранье из ничего.

– Люди жалеют людей, – сказала Таня тихо.

– Ой ли? Кажется, так у вас в России говорят? Мне всегда казалось, что это про нефть. Так вот я тебе сейчас объясню. Вера, надежда, любовь – помнишь? Люди жалеют людей, только когда они уверены, что тем хреново. Намного хреновей, чем им самим. Они верят и надеются, что это именно так. И еще они любят себя, когда кого-то жалеют. Да, тебя пожалели именно по этой причине. Но… стоило мне щелкнуть пальцами, и я бы обрушил твой рейтинг до нуля.

– Как?

– Легко. Сказал бы зрителям, что ты спишь сразу с двумя парнями.

Я рванулся на выход, но Стас схватил меня за штаны.

– Тише, тише, – зашипел он. – Щас самая мякотка пойдет. Он только, сука, разоткровенничался.

Я впился глазами в Танино лицо. Она даже покраснела от ярости:

– Да-а… теперь я понимаю, что такое это ваше телевидение. Никуда я с вами не поеду, ни в какие Эмираты. Отдайте мне мои деньги, как положено по договору. Мне больше от вас ничего не надо.

– Не говори чушь, – посоветовал Тимур негромко, но убедительно. – Чтобы тебе было понятнее, повторю еще раз: ты очень понравилась нашему владельцу. Ты могла что-то слышать о нем в новостях – это известный человек. Скромный постсоветский миллиардер. Много занимается благотворительностью. Хотя наш балаганчик для него – развлечение, на самом деле у него другой бизнес. Какой – тебе знать ни к чему, но живет он в Дубае, на собственном острове. Он хочет видеть тебя там. Говоря совсем откровенно, он хочет тебя купить. Теперь все ясно?

– Купить? – возмутилась Таня. – Для чего?

– Ты совсем ничего не понимаешь? Да любая из твоих ровесниц уже пять минут визжала бы от восторга, не задавая никаких вопросов. Тебя может оправдать только то, что ты… как ты совершенно верно подметила… не видишь в жизни радости.

– Вот именно, – сказала Таня, и ее голос дрожал от злости. – Мне нужна только операция, и как можно быстрее. Я не хочу вас слушать. Сейчас я встану и уйду.

– Ну попробуй, – усмехнулся Тимур. – Теперь я скажу: «Не верю!»

– Я ухожу, – повторила Таня и встала из-за стола, оглядываясь беспомощно. Тимур и вовсе рассмеялся:

– Так нечестно! А где же прощальный поцелуйчик? Примерно такой, как вчера… после эфира… помнишь?

– Что-о?

Это закричал я, а не Таня. Стас навалился на мои плечи, не давая мне выйти, и даже таксист оглянулся и сказал:

– Да пусти его. Пусть пойдет того козла убьет, э?

– С-сидеть, – процедил Стас. – Нам не убивать надо. Нам деньги надо.

Тимур издевался. Я видел это по его гребаному затылку. Даже его уши глумливо шевелились.

– Вот видишь, ты осталась, – сказал он. – И все же я тебя не понимаю. Что за двойные стандарты? Почему твой юный друг получил то же самое бесплатно, а взрослые успешные люди должны еще придумывать какие-то эксклюзивные причины? Разве это справедливо, милая моя Танечка? Ведь я могу сыграть в твоей судьбе куда большую роль, чем этот мальчишка… при всех его достоинствах… кажется, на проекте ты с этим не спорила. И потом, я ведь чертовски благороден. Когда мне наскучит… эта благотворительность… ты сможешь вернуться к своему Денису. Я даже настаиваю на этом.

Все это время Таня стояла, держась руками за столик. Мне показалось, что она сейчас перевернет его на Тимура, вместе со всеми тарелками. Но она сдержалась.

– Вы чертов сутенер, – сказала она с ненавистью. – Сутенер и абьюзер. Мы с мамой найдем юристов. Подадим на вас в суд. На вас и на ваших хозяев.

Тимур тихо заквохтал – это был смех.

– Лучше бы ты не вспоминала про юристов, – сказал он. – Тогда и я позволю себе напомнить о некоторых тонкостях участия в телепроекте «Повезет!». Там в допсоглашении написано – что? Договор может быть аннулирован в случае невыполнения заранее оговоренных условий.

– Работать проституткой в Дубае?

– Ну да, ты же договор не читала. Впрочем, твоя мама, вероятно, тоже. Так вот: результат может быть аннулирован, а договор расторгнут. Причиной может стать предоставление неверных исходных данных об участнике программы.

– А что мы могли предоставить неверного?

– То, что тебе нужны деньги на операцию на глазах.

– Разве это не так?

– Нет такой операции. Тебя всю жизнь обманывали. Твоя болезнь неизлечима. И этот сертификат на лечение – фикция, бумажка. Телевизионная картинка. Как, в общем, и все в этой жизни.

Я видел, как Таня без сил опустилась в кресло.

А еще я видел, как Стас посмотрел на меня.

Я поставил ноутбук ему на колени и рванул ручку двери.

Мгновение спустя я стоял на террасе, за спиной уважаемого продюсера Тимура Каракалпакидиса, и целился ему в затылок из отцовского травматического пистолета.

– Скажи ей… – начал я, и у меня перехватило горло от злости. – Скажи ей, что ты врал, сволочь… Скажи быстро, или я ст… стреляю…

Продюсер Тимур Каракалпакидис даже не оглянулся. Усмехаясь, он ковырял в зубах зубочисткой.

Его водитель, уже знакомый нам по гонке на питерской дамбе, возвышался около своего столика в дальнем углу террасы и направлял на меня ствол пистолета неизвестной мне марки. Пистолет был блестящий, как никелированный, я и не знал, что такие бывают. Он выглядел тяжелее и серьезнее моего.

Официант замер в дверях с подносом и полотенцем.

Тимур Каракалпакидис выплюнул зубочистку на скатерть.

– Боюсь вас огорчить, – сказал он. – Это правда.

Таня молчала. По ее щекам текли слезы. Я готов был сделать что угодно, только бы этих слез не было.

– Таня, – сказал я. – Не бойся. Я с тобой.

Она еле заметно улыбнулась.

Тимур что-то коротко приказал на неизвестном языке. Его водитель понял. Пистолет в его руке дрогнул, и до меня дошло, что прямо сейчас он пустит пулю мне в башку и я отлечу в сторону, даже не успев нажать на спусковой крючок старой потрепанной пугалки.

Теперь будет важный момент, о котором я даже не знаю, говорить или нет.

Я первым нажал на спусковой крючок.

Ничего не произошло. Кроме того, что в конце переулка вдруг взвыла сирена.

Охранник Тимура опустил ствол. Сам Тимур нервно оглянулся. Наши взгляды встретились. Сразу два пистолета отражались в его круглых очках.

– Ну и чего теперь? – спросил он.

Синяя «газель» не спеша подъехала и встала ровно напротив террасы, аккуратно заслонив вход. Оттуда высыпало сразу несколько людей в форме МЧС и здоровенная немецкая овчарка. Они рассредоточились; старший по группе (коротко стриженная девица) приблизилась вплотную к официанту.

– Поступил звонок о заминировании, – объявила она. – Всем оставаться на местах.

Двое как-то очень быстро успели протянуть поперек переулка красно-белую полосатую ленту. Двое других, не считая собаки, активно интересовались тимуровским охранником. Мой друг Стас (тут я удивился) стоял рядом с одной из сотрудниц и что-то ей говорил и смеялся, а она отвечала тем же. Он все-таки записал ее телефончик, понял я.

– А теперь, – сказал я Тимуру, – отдавай деньги.

Вы не поверите, но он как будто этого и ждал. Закрыл лицо ладонями, посмотрел на меня сквозь пальцы и вдруг расхохотался.

– Деньги! – повторял он сквозь свой долбаный смех. – Деньги! Да нет никаких денег, ты не понял? Нет работы, нет и денег! Это шоубиз, детка! Прежде чем подписывать договор, внимательно читай допсоглашение!

Он приподнялся, держась за свой плетеный стул, и повернулся ко мне – наверно, чтобы лучше видеть мое отчаяние.

– Ну что за дурак, – сказал он. – Я же говорил тебе: ты – слабое звено. Ты бесполезен. Пошел прочь. И можешь забрать свою девицу. Два неудачника – прекрасная пара.

– Т-ты сейчас у меня язык свой гребаный проглотишь, – пообещал я, сжимая кулаки.

Он поднялся и шагнул ко мне. Искривил рот в улыбке. Зубы у него были отвратительно белые.

– Мальчишка, – зашипел он. – Ты даже не представляешь, с кем имеешь дело. Да я возьму тебя и сожру вот этими зу…

Не дослушав, я с хрустом ударил его в челюсть.

* * *

Оберон все еще заливался ядовитым смехом, запрокинув уродливую голову назад, когда где-то далеко послышался звук охотничьего рога.

Интересно, кто может охотиться на острове, подумал Дафнис. Но одновременно с этим изловчился и высвободил одну руку из змеиных колец. Этой рукой он схватил нож.

Оберон увидел клинок. Его глаза сверкнули. Он захлопнул пасть и одним рывком опустил морду – но в этот же самый момент нож, зажатый в сильной руке пастуха, снизу вверх воткнулся Оберону в шею, или, вернее сказать, в углубление челюсти, где кожа мягкая и тонкая. Лезвие проникло в самую пасть, за кривыми зубами, и – бывает же такое! – с первого раза перерезало змеиный язык у самого корня.

Последствия были неожиданными. Оберон взвился в воздух всем своим длинным телом, как гигантский пастуший кнут. Закрутился, заизвивался, забился о камни, отбросив прочь полузадохшегося Дафниса. Выкрикнул что-то невнятное на неизвестном человеческом языке – на скучном языке монахов, припомнил Дафнис, – но в этом крике слышался уже не гнев, а страх. Змей еще раз заглотнул ртом воздух и подавился собственным языком. Еще несколько мгновений он плевался кровью и бил хвостом, все слабее и слабее, после чего выгнулся подковой и затих.

По его мускулам пробежала дрожь.

Черная кожа на глазах побледнела, пошла пятнами и стала наконец мертвенно-серой, словно змей переплыл глиняную реку; Дафнис постарался отползти подальше и потерял врага из виду. Когда же вновь оглянулся – оторопел.

Оберон на глазах превращался в камень. Тело, бывшее когда-то мощным и гибким, шло трещинами и рассыпалось. Страшная голова уже была похожа на серый валун, и лишь желтые глаза все еще светились.

– Хр-р-р, – издал змей скрипучий звук. – Х-х-х. Ы э оэышш.

Он пытался говорить без языка. «Ты не победишь», – понял Дафнис.

Желтые глаза потухли.

– Посмотрим, старый хрен, – сказал Дафнис.

Пошатываясь, он встал на ноги. Без особого почтения пнул каменную голову змея, и та разлетелась в куски.

Дафнис присел на каменные плиты. Все же он адски устал, и ребра болели.

Так прошло несколько минут, а может, и полчаса. Странное дело: вокруг стало заметно прохладнее. Сизые тучи показались на горизонте и как-то очень определенно окружили остров. Из-под туч подул ветер, и по галерее закрутились пыльные вихри.

И тут одна из дубовых дверей отворилась.

Оттуда повалил пар, как студеной зимой из королевской кухни, только эти клубы светились всеми цветами радуги и рассыпались искрами, совершенно по-сказочному. Где-то далеко оркестр играл торжественный марш. Дафнис хотел было удивиться, но в этом мире уже давно не приходилось ничему удивляться.

Высокий статный человек показался в каменной арке. Он приветливо улыбался Дафнису, будто давно того знал или, может быть, помнил с детства. Оно, конечно, могло так и быть, и даже, наверное, было, но и Дафнис не подал виду, что удивлен при виде старого короля Ричарда.

Уже шесть лет тот был мертв, и его косточки, надо полагать, догнивали в фамильном склепе, увитом плющом, в котором ласточки свили свои гнезда (юному Дафнису доводилось эти гнезда разорять, без должного почтения к королевским останкам).

Но Ричард был тут как тут, мертвый ли, живой – кто его знает. В золотой короне, больше, правда, похожей на тонкий обруч с цветными камушками. В ботфортах и в дорогом егерском костюме, с громадным охотничьим рогом на поясе, будто только что из лесу, хотя какой тут, на острове, лес? Так или иначе, Дафнис счел за лучшее обратиться к королю первым. Недолго думая, он гаркнул по-солдатски:

– Здравия желаю, ваше величество!

– Ох, Дафнис, – отвечал король. – Хитрый ты лисенок. Это мне-то – здоровья! А ведь ты своими ушами слышал, как твоего покойного короля день и ночь отпевала целая орава монахов, да что там – и сам ведь подпевал! Таким звонким дискантом! Ладно. Все равно спасибо на добром слове. И хорошо, что тебя не сдали в церковный хор.

– Я оттудова сбежал, ваше величество. Как прослышал, что…

– Вовремя, дорогой мой, вовремя! Да, эти монахи живо отсекли бы тебе все лишнее, во имя господне… и говорил бы ты сейчас со мной совсем другим голосом… Но как ты вырос. Я ведь когда-то качал тебя на вот этом самом ботфорте. На пару с крошкой Хлоей. Помнишь?

– Грех не помнить! С тех самых пор не боюсь кататься верхом. И принцесса, помню, очень-очень смеялась!

– Именно! Смеялась до упаду! Кстати, она что-то заставляет себя ждать. – С этими словами король обернулся и взялся рукою в перчатке за бронзовую ручку. – Хлоя, дочь моя, поспеши!

Дафнис так и ахнул: тонкая фигурка Хлои показалась в дверях. Пастушок успел было подумать, не видит ли он, паче чаяния, еще одного гостя из склепа, но тут Хлоя засмеялась и без смущения кинулась ему на шею. Несомненно, она была из плоти и крови, он чувствовал ее тепло сквозь шелк платья, и даже, пожалуй, слишком чувствовал.

– Я так ждала тебя, Дафнис! – прошептала ему принцесса.

Парень все же попробовал отстраниться:

– Но где же ты была раньше?

– Не помню, – отвечала принцесса более чем беззаботно. – Наверно, я спала? Ах, это был такой нелепый сон!

И только самый внимательный слушатель заметил бы – а Дафнис, конечно, не заметил – тайную печаль в этих ее словах.

Откуда-то послышалось лошадиное ржание. Это единорог Нексус вскачь поднялся на гору и гарцевал теперь поодаль, и искры летели из-под его алмазных копыт. В последнее время единорог совсем одичал, вспомнил Дафнис. Он не слушался даже принцессу.

Явился и Сириус. Тот подошел ближе и улегся рядом с Дафнисом. Вид у него был виноватый.

– Наш Дафнис – настоящий герой, – сказал король. – Он, как древний Персей, убил змея – притом единственно возможным способом, через усекновение лживого языка… а надо вам знать, что Оберона иначе не одолеть. Вот уже много лет он досаждал мне, искажая замысел творения, заполняя собой все пространство, которое я не успевал домыслить… проклятый демон лукавства и соблазна… и я уже сам не знал, как его побороть. Хотя решение было все время под боком.

– Так это я ваш ножик в песке откопал? – догадался Дафнис.

– Ясное дело, мой.

Король Ричард приобнял дочку и ее смелого друга, и Дафнису показалось, что десница короля – в кожаной перчатке – как-то слишком уж легковата, хотя и не совсем невесома.

– Но если Оберон тебе мешал, папа, – сказала умненькая Хлоя, – зачем же ты его создал?

– Увы, я даже не помню, создавал ли я его или он всегда был в этом мире… Я же говорил тебе когда-то: даже в самом румяном яблоке есть место омерзительному червяку, и в самом румяном даже скорее всего… Все те долгие годы, что я живу здесь, червь сомнения отравлял мою душу. И ты видела, Хлоя, в кого он вырос…

– Слава богу, уже и не посмотришь, – сказал Дафнис. – Бр-р… Дрянь такая.

– Но, папа, – Хлоя снова взглянула на короля недоверчиво. – Какие у тебя были сомнения – это здесь-то, в Мечтании?

– Снова и снова я пытался понять: станет ли мой подарок счастьем для тебя – или только ужасным соблазном? Я про ключ, Хлоя. Про тот самый ключ от рая. На этом острове сбываются мечты, но он же затягивает, как зыбучий песок, дурманит, как мшистое болото, и все это заставляет усомниться – да и рай ли это вообще? Настанет день, и ты не сможешь вернуться в мир живых.

– Очень надо ей, – пробормотал Дафнис. – Она его даже не видит, этого мира.

– А здесь? Что она видит здесь, на этом острове иллюзий? Льва, единорога? Тень давно умершего отца?

– Меня видит, – сказал Дафнис. – Уже не так мало. Правда, я тут похудел фунтов на десять за последнее время. Жрать-то было нечего.

Король рассмеялся.

– Теперь я понимаю, почему именно ты совладал со зловредным червем, – сказал он. – Ты не знаешь сомнений. Спасибо тебе за это. Надо было с самого начала взять тебя в соавторы…

– Да я и сейчас не против, – сказал Дафнис. – Сотворим себе домик небольшой. К чему эти пустые хоромы? И еще пару ребят и девчонок сюда возьмем, чтоб не скучно было… Жан, конюх, за Нексусом хорошо присмотрит…

– Уймись, герой, – замахал руками король Ричард. – Ты бы перетащил сюда половину деревни. И это ты еще в городе не бывал… но Мечтания не резиновая – такая поговорка есть в одной северной стране…

– В какой это стране? У фризов? – спросил Дафнис.

– Бери дальше…

Король Ричард наморщил лоб. Он словно бы силился вспомнить то, что видел когда-то, а может, хотел увидеть еще не виданное.

– Мне снилось… – начал он. – Мне снился, и не раз, незнакомый город на широкой холодной реке в гранитных берегах, с удивительным каменным замком на острове, причем над замковой церковью устроен высоченный шпиль с крылатым ангелом, несущим крест. Что меня несколько успокоило, ибо не может же быть ангел с крестом – дьявольским наваждением? По широким мостам – пошире парижских – проносятся экипажи с людьми, но без лошадей, да, именно так, ты удивишься, Дафнис… Не слишком далеко от каменного замка, в сером громадном доме, за железными дверьми живет одна юная девушка. Ее имя звучит непривычно для вашего уха и ничего вам не скажет. Живет она со строгой матерью, у нее, кажется, есть тайный возлюбленный, и вот что: она тоже много лет не видит божьего света, да, как и ты, Хлоя… и тоже надеется на чудесное исцеление… Так вот, долгими ночами – а ночи в этом городе бывают удивительно светлыми – эта девушка сочиняет сказку о слепой принцессе и ее друге, юном виллане… вам не кажется странным этот мой сон?

– Более чем странным, – сказала Хлоя.

– И не говорите, – отозвался и Дафнис. – Белые ночи, железные двери…

Король Ричард задумчиво покивал.

– С некоторых пор я стал подозревать, – продолжал он, – что наш мир устроен куда сложнее, чем я думал. И если, к примеру, мы воображаем себе этот чудесный остров, что нас самих, заметьте, ничуть не удивляет, – не получилось ли в свое время так, что кто-то вообразил себе нас?

– Ну и телегу вы задвинули, простите, ваше величество, – сказал Дафнис. – Прямо как в вашем сне, без коней… Только что-то мне все равно невдомек. Значит, нас всех та девчонка выдумала? Хорошо. А если она, к примеру, бросит нас выдумывать? Замуж, там, выйдет, детишки пойдут, какие уж там сказки! Что тогда с нами будет?

– Придется тоже кое-кому жениться, – покосился на него король. – Соловью нашему.

Хлоя вспыхнула.

– Но мне тоже непонятно, – сказала она. – Будет ли наш мир существовать помимо воли творца? И где лежит та граница, за которой…

– За которой не будет ничего, – прервал ее король Ричард. – Последний мой сон был самым тревожным. Эта девушка внезапно узнала, что надежды нет и ее болезнь неизлечима. Тот червь сомнения, что точил ее душу, нанес последний удар. Теперь она не хочет больше жить. Если она умрет – конец Мечтании.

Дафнис и Хлоя переглянулись.

– Только сдается мне, я знаю, кто может ее спасти, – сказал король.

Отцепил от пояса охотничий рог и протянул Дафнису:

– Теперь он твой.

Дафнис зачем-то разок подкинул рог в руках. И поднес к губам.

* * *

Бешеный рев раздался сразу со всех сторон. Я и представить не мог, как звучит пневматический гудок автобуса в тоннеле. Впереди замигали фары, и снова раздался гудок.

Сразу после этого водитель эмчеэсовской «газели» мягко, очень мягко вывернула руль направо, к металлическому отбойнику, и железный борт автобуса заскользил по металлу, как тележка на американских горках, с истошным визгом и скрежетом. Самым удивительным было то, что наша шоферка и не собиралась тормозить, даже наоборот. Мы неслись вперед, притираясь к борту тоннеля, мимо бесконечного ряда ламп, к далекому дневному свету.

Встречный автобус MAN пролетел в нескольких сантиметрах левее нас, похожий на сорвавшийся с рельс вагон метро и так же набитый людьми (на расстоянии вытянутой руки я успел увидеть чьи-то перекошенные от ужаса лица, а может, мне просто показалось). Неуправляемый автобус сносило по дуге влево; едва разминувшись с нами, он еще раз обреченно загудел и спустя мгновение, продолжая реветь, с хрустом врезался в шедший за нами автомобиль и, кажется, опрокинулся. Последовало еще несколько коротких хлопков, будто сзади взрывались петарды. Оттуда вдруг пахнуло жаром, как если бы Rammstein, все еще игравший из динамиков, включил разом всю свою концертную пиротехнику. Я оглянулся, но через заднее стекло увидел только сполохи огня и черный дым.

Наша «газель» остановилась метров за триста от этого места, у самого выезда из тоннеля. Я уже видел фиолетовое московское небо, фонари и чью-то светящуюся рекламу. Мы притерлись дверями к бетонной стене и, кажется, потеряли одно колесо. От боковых зеркал остались обломки кронштейнов с торчащими оттуда проводами. Водитель первая выскочила в тоннель через свою дверцу, за ней – коротко стриженная лейтенантка. Остальные остались сидеть внутри. Кто-то уже звонил по телефону. Собака Джек непрерывно скулила. Стас вполголоса ругался.

– Не волнуйся, – сказал я Тане. Но она сидела с закрытыми глазами и ничего не отвечала.

– Таня, – позвал я снова.

– Все в порядке, – прошептала она.

Стас посмотрел на меня сумасшедшими глазами.

– Все как тогда, – проговорил он. – Все как в тот раз, помнишь?

Ровно пять минут назад мы неслись по тоннелю, слушали любимых начальницей «Раммов» и всерьез обсуждали, пустят ли нас всемером в общагу. Тут откуда-то издали донесся тот самый звук гудка, еще тихий и неясный, Джек поднял уши, шоферка (я видел ее лицо в зеркале) насторожилась тоже, а Таня (которая ее лица не видела) сказала тем самым хорошо знакомым мне телевизионным голосом:

– Слишком поздно.

– Фигня, проскочим, – отозвалась шоферка, стиснув зубы, и как раз тут-то новый рев гудка разорвал всем уши, и сорвавшийся в штопор автобус замигал фарами прямо по курсу.

Мы проскочили, а тот, кто шел следом, – нет.

Теперь этот кто-то догорал, вмазавшись в стену, и разбрасывал вокруг себя огненные протуберанцы. Таранивший его автобус смирно лежал на боку метрах в ста от пожара.

Начальница с водителем вернулись.

– Так, Денис, – сказала она почему-то мне одному. – Бери своих, эвакуируйся пешочком. Прямо сейчас и без лишних вопросов. Вас тут не было, мы вас не знаем.

– Почему? – спросил было я.

– Вот это уже лишний вопрос.

Шоферка уже разблокировала заднюю дверь, чтобы мы могли выйти. Худенькая обняла и поцеловала Стаса, сказав тому на прощанье:

– Я позвоню…

Вокруг уже бегали люди. Слышались полицейские сирены. Из горевшей машины валил густой черный дым – вряд ли там остался кто живой, подумал я. Девушки отработанными движениями надели респираторы и пошли в тоннель, взяв с собой Джека. Тот чихал, вертелся, оглядывался и приседал. Лейтенант не оглядывалась.

Обходя чужие автомобили, мы двинулись к выходу. Стас шел прихрамывая и опираясь на палку. Я держал Таню за руку. Рука была холодной.

Никто не остановил нас, когда мы выбрались из тоннеля, никто даже не обратил на нас внимания. Мы углубились в незнакомые улицы и шли не останавливаясь, пока не оказались достаточно далеко.

В полупустом кафе мы сели за самый дальний столик. Меньше всего нам хотелось привлекать чужое внимание. Даже не помню, что мы заказывали в тот вечер и заказывали ли вообще что-нибудь или просто пили кофе. Я смотрел на Таню. С той самой минуты, как мы встретились, мы не обменялись с ней и десятком фраз, и я не понимал, почему так происходит.

Или – нет. Понимал.

«Два неудачника – прекрасная пара», – сказал чертов продюсер Каракалпакидис.

Я ничего не мог изменить. Просто смотрел на нее, и мне самому хотелось плакать. Хорошо, что она не могла это видеть.

Тем временем Стас невозмутимо поднялся и отправился в конец зала, где за бамбуковой занавеской виднелись туалетные двери. Но дотуда не дошел. Остановился у телевизора, что был укреплен на кронштейне, и удивленно присвистнул.

– Погромче нельзя сделать? – спросил он у бармена.

Нет, это была не программа «Повезет!». На экране показывали хронику происшествий. В свете полицейских фонарей и фотовспышек возник черный остов длинного автомобиля, чьи обводы показались мне смутно знакомыми. Черный скелет был обильно облит противопожарной пеной, и от этого были еще лучше видны полностью выгоревшие внутренности.

В углу экрана показался портрет Тимура Каракалпакидиса, с тонкой улыбкой и в тонкой черной рамке. Бегущая строка сообщала некоторые подробности, но издали я не мог их прочитать.

Коротко показали автобус. Пострадавшие в нем рабочие из Нальчика, как я понял, никого не интересовали, потому что телеведущий снова принялся зачитывать краткий некролог по коллеге.

Бармен наконец нашел пульт, и мы услышали:

– …полон творческих планов. Прямой эфир последней его программы состоялся буквально позавчера, в субботний вечер…

Всего на несколько секунд на экране возникли Тимур и Таня в их финальной сцене, которую я так и не досмотрел два дня назад, потому что вышел на балкон и запустил в пространство икеевской табуреткой. Теперь я имел возможность видеть повтор. А вот табуретки под рукой больше не было.

– Он, гад, за нами следом ехал, – сказал Стас. – Выслеживал.

– Зачем? – спросила Таня.

– Отомстить хотел. Денис ему очень знатно в челюсть врезал. Такой хук справа, я даже позавидовал. Он потом ходил, кровью плевался. Я еще подумал: как он программу будет вести с таким распухшим…

Таня нахмурилась от грубого слова. Посмотрела в сторону телевизора.

– Наверное, я должна быть ему благодарна, – сказала она. – Несмотря ни на что.

– Он так-то Дэнчика убить хотел, – заметил Стас. – Вот и прилетело в ответ. Не пожелай своего ближнего. Или что там говорится в инструкции к мирозданию?

Сказав так, он снова отправился в конец зала. Мы остались вдвоем. Вдвоем мы молчали.

Таня была права: я никак не мог понять, о чем она думает.

– Еще чего-нибудь? – спросил бармен. Остановился взглядом на Тане и поднял брови удивленно. – Погодите… это вы? Из телевизора?

– Мы из Петербурга, – сказала Таня. – И я очень хочу домой.

Я взял ее руку в свою и подумал… даже не помню, о чем я подумал вначале. А после решил, что от того места, где мы сидим, уже не так далеко до Шереметьево.

Я уже собирался вызывать такси до аэропорта, когда Стас вернулся. По пути он старательно стирал с лица улыбку, но я все равно заметил. Я знал все его улыбки, и эта была очень ценная, потому что редкая.

– Только я остаюсь, – сообщил он виновато. – Съезжу к эмчеэсницам в общагу. Очень ждут. Гм.

– Передай привет Джеку, – сказал я.

* * *

Это был печальный полет. Мы сидели в креслах рядом, но Таня была где-то далеко. Нет, я не смог ее вернуть.

Это тяжело – терять надежду, думал я. И еще я думал: достаточно двух злых слов, брошенных одним-единственным подлецом, чтобы все дальнейшие добрые слова потеряли цену. Потому что зло сильнее добра, думал я. Зло убивает с одного выстрела просто потому, что всегда стреляет первым.

Но ведь тогда, на летней террасе, я первым нажал на спусковой крючок, сказал я сам себе. Просто старый пистолет дал осечку. Я был тем самым злом, которое само собой сделалось из добра, чтобы со всей дури втащить злу настоящему, опытному и подлому. И еще неизвестно, которое из зол получилось злее.

Если бы осечки не случилось, в затылке моего врага образовалась бы глубокая вмятина. Но если бы не взвыла вдруг сирена в конце улицы, в моей собственной голове также возник бы сквозняк. И, скорее всего, сидеть вот так в жестком кресле «эйрбаса» и рассуждать о добре и зле было бы уже некому.

Два часа назад из терминала «В» Шереметьево мы связались с Таниной мамой, учительницей Марией Павловной. Она ждала дочку в пустой квартире в Сокольниках и даже телевизор не смотрела.

– Я сижу и жду звонка, – пожаловалась она. – Почему мне никто не звонит? Ни дочка, ну это я еще могу понять, ни даже этот темный человек… Тимур? Раньше он был разговорчивым, пожалуй, даже слишком!

– Тимур вам больше не позвонит, – сказал я ей. – А мы улетаем в Петербург.

– Я лечу с вами, – заявила Мария Павловна.

– Только не сейчас, – попросил я. – Умоляю. Не сегодня. И не завтра.

– Что еще за новости? – возмутилась Мария Павловна.

– Новости вы увидите по телевизору. В хронике происшествий. Вам тогда будет все ясно.

– Мне уже ясно, что у вас все плохо.

– Скажите… – тут я заговорил тише. – Скажите, вы тоже знали, что операции не существует? Что болезнь неизлечима?

– Да. Я знала.

– Тогда зачем…

Я остановился, но Мария Павловна уже поняла, что я хотел сказать.

– Вряд ли тебя убедит мое объяснение, – отвечала она. – Мне пришлось придумать для Танечки эту мечту. Ей ведь нужно было во что-то верить? Заодно я придумала, как отвадить от нее всяких проходимцев… ты уж не обижайся… сумму я взяла из головы.

– Это было жестоко, – сказал я.

– Я знаю.

– Теперь и она знает.

Несколько секунд мы оба молчали.

– Передай трубку Тане, – сказала она потом.

Я не слышал, о чем они говорят, и даже не догадывался. Но я еще никогда не видел Танино лицо таким безразличным и отрешенным.

Она вернулась и без слов протянула мне телефон.

– Ты помнишь, я тебе запрещала приближаться к моей дочери, – сказала Мария Павловна. – Так вот. Сейчас я скажу другое. Не отходи от нее ни на шаг. Обещай мне. Пожалуйста.

– Я обещаю, – честно сказал я.

Когда самолет приземлился в Пулково, мы вышли первыми, налегке. После черной московской ночи белесое питерское небо казалось искусственным, хрупким, фарфоровым. Рельефные тучи все так же нехотя плыли куда-то, отражая медным днищем невидимое солнце.

– А может, к нам на чудо-остров? – спросил я. – Все-таки ближе.

– Пожалуйста, отвези меня домой, – попросила Таня.

Водитель оглядел нас равнодушно и повез по пустому шоссе через центр, в сторону Петроградской. Мы подъехали к Троицкому мосту ровно в ту минуту, как его начали сводить после ночного судопропуска. Вокруг скопилось немало разноцветных и блестящих машин, первые китайцы облепили гранитный парапет, с интересом наблюдая, как по Неве ползут к морю одна за другой две или три самоходные баржи. Как только убрали заграждения, мы перелетели на остров и через три минуты уже стояли возле Таниного дома.

Я с трудом распахнул железную дверь. В парадном было прохладно и сыро; сквозь приоткрытые окна внутрь налетел тополиный пух. Мы прошли мимо двери Безмухина. Оттуда пахло краской. На стене между этажей я заметил свой полустертый детский автограф:

ILL BE BACK

Вот я и вернулся, как обещал, думал я. Дом все тот же, и даже лето все то же, только мы стали другими.

Теперь было бы, наверно, совершенно неуместно обнять свою девушку прямо там, на последнем этаже, не дожидаясь, пока она обернется, чтобы ты ее обнял. Было бы излишним в темной прихожей прижаться к дверям старинного шкафа (откуда по-прежнему торчит адский ключик), потому что идти до гостиной слишком далеко. Просто расцеловать ее и беззаботно рассмеяться, как раньше, – даже это невозможно. Мы не сделались чужими, нет. Мы остались слишком разными. Я видел это просто потому, что я… видел.

Медная картина с голой теткой у моря висела на своем месте, на стене. Таня нашла ее и легонько провела по поверхности ногтями: щелк-щелк-щелк. Она как будто заново знакомилась со своим старым домом. Со своим привычным миром, из которого больше не было выхода.

– Помнишь мою дурацкую сказку про слепую принцессу? – спросила она. – Которая могла видеть только на своем волшебном острове? Так вот, финал уже почти готов. Принцесса выросла и поумнела. Она вдруг поняла, что все это время сама придумывала себе и этот остров, и львов с единорогами, и принца…

– Просто этот принц забыл ее поцеловать, – сказал я. – Тупой был. Непонятливый.

Стараясь ступать как можно мягче, я шагнул вперед.

– Не надо, – сказала Таня.

В большой комнате, залитой утренним солнцем, пахло пылью, и книгами, и еще чем-то приятным и приторным – оказывается, это зацвело белыми цветочками большое лимонное дерево. Таня устроилась за столом, у высокого окна, как когда-то, в день нашей первой встречи. Я сел напротив. Было очень тихо: скейтеры еще дрыхли, машины пролетали по проспекту изредка и бесшумно. Я заметил, что старинные часы стоят.

Должно быть, Таня тоже услышала это. Потому что она слабо улыбнулась и сказала:

– Время кончилось. Все глухо.

– Не шути так.

Она вздохнула:

– Я еще никогда не говорила так серьезно.

– Тогда и не начинай. В смысле, не начинай говорить серьезно. Ты просто устала. Надо было поездом ехать, там хоть поспать можно.

Она снова улыбнулась, еще грустнее, чем раньше.

– Это было глупо – верить в чудо. И теперь, когда все кончилось, ничего не остается, как поумнеть.

– Теперь моя очередь быть глупым, – возразил я. – Я буду верить в твое чудо. Вместо тебя. Ты согласна?

– Нет. У тебя должна быть своя мечта. Ты говорил, ты хотел поступить на судовождение? Вот и подумай об этом. Ты сильный, у тебя все получится.

При этих ее словах я почему-то вспомнил наш последний разговор с уважаемым телепродюсером. Костяшки пальцев побаливали до сих пор. И еще: я не испытывал к нему ни малейшей жалости.

Да, я стал сильным, думал я. Сильным и жестоким. И еще каким-то, я не знал. Каким-то новым.

И мне было наплевать на судовождение. Я больше не хотел быть мячиком, который плывет по речке, пока Таня плачет на берегу.

– Нет, – сказал я. – Моя мечта совсем другая.

Ее руки лежали на белой скатерти, и мне вдруг пришло в голову накрыть ее ладонь своей – как тогда, в первый день. Но я на этом не остановился. Взял ее ладошку и принялся рисовать на ней буквы указательным пальцем, как стилусом, – одну за другой.

– Не спеши… – кажется, она смутилась. – Я не понимаю так быстро…

– Я люблю тебя, – повторил я вслух. – Очень сильно. Как ни один идиотский принц не любил свою принцессу. И что бы ты мне сейчас ни ответила, я все равно буду тебя любить.

– Но я никогда не увижу тебя, – сказала она.

– Я буду твоими глазами. Я-то себя видел… и скажу по секрету, не на что там особо и смотреть… Вот на тебя я смотрел бы бесконечно. Нет никого лучше тебя. Когда я в первый раз тебя увидел, я подумал, что так не бывает. Таких, как ты, не бывает. Только на картинках в старых сказках… где всякие там спящие красавицы… проснись, пожалуйста, и посмотри на меня.

Таня (я клянусь) послушалась. Мое лицо было освещено первым солнцем – я-то не боялся солнечных лучей. Она смотрела на меня, но вряд ли могла меня ясно видеть, потому что даже самые лучшие девчонки не могут ничего видеть, когда они плачут. Но я согласен был быть даже всего лишь одним светлым пятном на фоне темных книжных шкафов с Тургеневым и Чеховым, только бы она смотрела на меня так, как сейчас.

– Я не хочу больше мечтать, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы. – Я не хочу ничего придумывать. И мне не нужен волшебный остров. Я буду сочинять только одного тебя, если ты не против. Если ты хочешь, будь моими глазами, и не вздумай тоже ослепнуть, пожалуйста… Если хочешь, будь моим сердцем. Моим всем. Но если ты уйдешь, от меня тоже ничего не останется, даже тени… ты не уйдешь?

– Уйду, только если прогонишь, – сказал я. – Помнишь, как в первый раз?

Мне кажется, она не очень-то поверила, но ее слезы заблестели как-то необычно весело.

– Да-а… – сказала она. – Конечно, помню. И если уж опять говорить по секрету, то… когда ты спрятался в тот шкаф, в прихожей… а я открыла дверцу… мне больше всего хотелось тоже быть там, с тобой. И запереться изнутри. Такое вот было сказочное желание…

– Там страшно воняло какой-то химией, – припомнил я.

– Теперь не воняет. Шубу мы продали, чтоб в Москву съездить. А что-то и выбросили.

– Ну так пошли?

– Ты самый понятливый принц на свете, – сказала она, и я рассмеялся.

Внутри шкафа было волшебно, но подробностей вы снова не услышите. В отличие от Тани, я не умею рассказывать сказки. К тому же сказка в очередной раз кончилась.

* * *

Потому что в полдень в дверь требовательно позвонили.

Я проснулся (конечно, уже ни в каком не в шкафу). С минуту соображал, что же именно я слышал. И тогда в дверь позвонили снова.

Оставив Таню в ее комнате, я босиком вышел в прихожую. В этой старинной квартире в двери даже не было глазков. В моей голове еще вертелись обрывки вчерашних событий, а может, они мне еще снились. Так или иначе, я подошел к двери и хрипло спросил, кто там.

– Электросбыт, – сказали оттуда женским голосом. – Плановая проверка счетчиков.

На двери болталась тяжелая кованая цепочка. Пару секунд я смотрел на нее, не слишком ясно представляя, зачем она и как ею пользоваться.

– А-а, плевать, – сказал я сам себе и открыл замок.

Дверь вырвалась из моих рук, а сам я наполовину вылетел на лестничную площадку. Там стояли трое, из них двое – крепкие мужчины вдвое постарше и потяжелее меня, в балаклавах (я удивился), а одна – вертлявая хрупкая девица с открытым птичьим лицом, и вот на нее-то было еще страшнее смотреть. Может быть, потому что в руке у нее был баллончик. Пш-ш, – сказал баллончик, и на некоторое время я улегся прямо тут, на белой плитке с голубыми ромбиками, скорчившись от боли.

Но за несколько секунд, предшествующих этому, я успел подумать про себя, какой же я идиот.

Вслух же только выругался.

Прошло несколько минут, пока я лежал на площадке под присмотром тощей птицы с баллончиком наготове, а потом гости вернулись.

– Э-э, ты, давай вставай, пошел, – велели они мне и вволокли под руки обратно в квартиру. Опустили на диван в гостиной. Там уже была Таня – так же, как и я, босиком, но все же в халатике. Так мы и сидели, понурив головы. Было не страшно, а почему-то скучно.

– Где деньги? – последовал вопрос.

Таня посмотрела в мою сторону, а я посмотрел на нее.

– Какие деньги? – спросил я.

– Которые по телевизору. Девушка на телешоу победила? Победила. Деньги получила? Получила. Адрес пробить – пять минут.

Я едва не рассмеялся:

– Нету денег. Кинули нас на деньги. Так понятно?

– Ты чего? – не поверил один в балаклаве. – На телевидении не кидают. Все видели, да?

– Не придумывай, врунишка, – ласково пропела и тощая птица. – А может, денежки у вас на карте? Давай мы сами в телефончике посмотрим. У девочки есть онлайн-банк?

– Какой онлайн-банк? – сказал тот, что в балаклаве. – Она слепая. Где-то здесь спрятали, отвечаю…

Он повернулся к шкафу и раскрыл стеклянные створки. Там, в старых книгах, люди любят прятать деньги. Конечно, в том случае, если книги у них есть.

Так вот, этот черт в балаклаве профессионально провел пальцем по полке.

– Пыль, – покачал он головой.

– Часы смотрел?

Старинные часы на стене выглядели очень таинственно. Они могли бы скрывать в себе не один миллион. Безжизненный маятник поблескивал за стеклянной дверцей. Тот, в балаклаве, привстал и попробовал снять часы со стены. Маятник качнулся, и внутри часового шкафа что-то мелодично зазвенело. От неожиданности вор вздрогнул и разжал руки. Часы обрушились на пол, и их история закончилась.

– Тише, тише, э, – прошипел второй и добавил еще несколько каких-то слов.

Второй нагнулся и пошевелил обломки:

– Ничего нет, пусто.

– Этим часам сто лет было, – сказала Таня сердито.

– Да, а если девочку хорошо спросить? – просвистела тут птица. – Сразу вдвоем спросить? Тогда мальчик скажет?

– Зачем вдвоем? – не понял другой в балаклаве. – По очереди.

Я вскочил. В следующую минуту, в то время как первый удерживал меня за шею болевым приемом, второй взял Таню за руку, стащил с дивана и как-то очень буднично вывел из комнаты. («Оставь ее», – прохрипел я, но он будто и не слышал). Я видел, как он намотал на руку ее золотые волосы. Тем временем девица с птичьим лицом заливисто хохотала. Они же все на приходе, понял я, и мне стало еще противнее. Первый, что держал меня, затолкал меня в угол и сам встал напротив, отрезав мне дорогу к выходу.

– Теперь говори, да? – напомнил он.

Девица залилась смехом еще громче.

Я попятился и ухватился за книжный шкаф.

Шкаф был таким старым, что стоял как влитой, но зато его не надо было привинчивать к стене, как эти икеевские стеллажи из опилок. Он медленно начал клониться вперед, стеклянные дверцы распахнулись одна за другой – бах! бах! – и Чеховы с Тургеневыми тяжело посыпались на пол.

Я со всей силы рванул и второй шкаф – там, как я знал, было двадцатидвухтомное собрание сочинений Льва Толстого и бесконечная библиотека мировой классики. Дальше хорошо пошли пятнадцать томов Уэллса, старый толстый Жюль Верн и какой-то Голсуорси. Все это посыпалось на вертлявую тварь с баллончиком, и та не успела увернуться. Она взвизгнула и отпрянула к стене. Упавшие шкафы перегородили половину комнаты, и даже лимонное дерево рухнуло вместе с кадкой, засыпав паркет землей.

На протяжении этого светопреставления рослый тип в балаклаве, кажется, не очень соображал, что происходит. Потом все же опомнился. Тяжело ступая по разбросанным книгам, он шагнул ко мне. Я хотел прорваться мимо и уже почти прорвался, но гадина с птичьим лицом вцепилась мне в руку, и я задержался на долю секунды. И пропустил прямой удар кулаком в лоб.

Я отлетел к стене, приложился затылком, и у меня перехватило дыхание; в моей голове что-то хрустнуло и с хрустальным звоном разбилось. Я еще слышал, как грохнула входная дверь и кто-то многочисленный вбежал и очень убедительно произнес: «Всем стоять!» Я тоже попытался стоять, но не сумел и сполз на пол, усыпанный старыми книгами. Далеко, в Таниной комнате, хлопнула оконная рама, и это я тоже еще слышал. Внизу, во дворе-колодце, заверещала автомобильная сирена, и эхо размножило этот звук. Какое-то время он еще болтался и метался в ограниченном пространстве, там, далеко, все дальше и дальше, а потом выключился. И я вслед за ним.

* * *

Мне очень плохо.

Мне очень плохо и страшно.

Мне замотали глаза плотной повязкой_потому что мне нельзя смотреть на свет. Повязку иногда снимают_например на ночь_но от этого становится еще хуже. С повязкой я все_таки надеюсь на лучшее.

Кроме сотрясения мозга_и адских синяков на половину морды_я получил травматическое отслоение сетчатки на обоих глазах. Врачи в этой клинике сказали мне_что зрение может и не восстановиться. Не хочу продолжать. Вы можете подумать_что я жалуюсь. Это не совсем так. Да_мне хочется выть от жалости к себе_но жаловаться мне некому. Разве что мирозданию. Но я в него больше не верю.

Отец приехал ко мне сразу после того_как все случилось. Меня мутило_и вся голова была перемотана. Вам будет сложно это понять_но я никого больше не хотел видеть. Ни Таню_ни Стаса_никого.

Сейчас я сказал видеть. Это ошибка. Я не должен снимать повязку_и поэтому пишу через голосовой распознаватель текста. Через звуковую клавиатуру тоже можно_но долго. Говорят_этот распознаватель работает странно и с неожиданными котятками_вот дерьмо_откуда это слово взялось_я хотел сказать_с косяками.

Так вот_отец приехал ко мне сразу. Он сперва ничего не говорил_просто сидел рядом. Потом все же заговорил.

Он сказал_что я все сделал правильно.

Но я слышал по голосу_что на самом деле он так не думает. А думает он_что вот если бы тогда давно ему бы удалось уговорить меня

да_уговорить меня никогда не встречаться с этой девушкой стань ей_да что такое_опять_я хотел сказать с Таней

и тогда было бы все хорошо.

Хотя он этого и не говорил вслух_но я понял. И я ему все равно сказал_тогда и ему лучше было бы не встречаться с мамой. Она тогда сразу бы встретилась с диджейкой_господи_с какой еще диджейкой_что за феминист этот голосовой помощник_с Джейком_из Калифорнии смешно_конечно_и грустно тоже.

Папа выслушал этот пассаж и ничего не ответил. И мне даже стало стыдно_что я так сказал. И я заговорил о чем_то другом_чтобы эту тему Замятин_хз_кто такой Замятин_я хотел сказать_замять.

Я заговорил о том_что полиция быстро приехала_хотя никто их не вызывал. Может_тоже денег хотели. А он сказал_это конечно вряд ли_но действительно_странно. У полицейских_сказал он_зафиксировано_избиение и еще попытка изнасилования_к счастью_наряд подоспел вовремя_и как раз это последнее удалось предотвратить. Не зря же ты устроил им этот Шумахер_опять не то слово_шухер. Ну_и да_остались_в сущности_мелочи_еще зафиксирована смерть одного из подозреваемых в результате несчастного случая.

Какая еще смерть_спросил я.

Дурацкая смерть_сказал папа. Когда того гада застукали в комнате в момент покушения на это самое_он сперва в комнате заперся_а потом полез в окно. Под наркотой_понятное дело. Сорвался с водосточной трубы вместе с этой самой трубой и полетел с четвертого этажа. А у них там четвертый этаж как у нас седьмой.

Знаю_сказал я.

Он приземлился прямо в чей-то там мерседес. Ущерба на миллион.

Не повезло_сказал я.

Отец только умыкнул_да что опять такое_только хмыкнул.

Зато тебе_сказал он_везет на всякие истории. Но я не сержусь_потому что ты у меня парень героический.

Какое там_сказал я.

Он похлопал меня по плечу. Посидел еще немного и вышел.

Все будет хорошо_сказал он.

Что он мог еще сказать. Теперь он на той стороне_где остались все люди. Я тоже жил там_вместе со всеми_и никогда не хотел думать_что у жизни может быть две стороны_светлая и темная

вот теперь я понимаю_где все это время жила Таня

и никакие это не добро и зло_все это глупости

а просто как комната с окнами и комната без окон

только из первой есть выход_а из второй_нет

я же помню_лет в тринадцать мы ходили в такой квест-рум_темная комната. Там совсем нет света_просто абсолютная тьма. И ты должен представить_каково это_быть слепым_ну то есть не тупо ржать_как мы тогда_а попробовать представить себя на их месте

только это невозможно_потому что для тебя это просто отрезок времени в пять минут_когда выключают свет

а для них_вечный черный квадрат

неужели теперь и для меня

fuck

Стас тоже приехал ко мне. И я все_таки был ему очень рад. Я спросил его_помнишь тот квест-рум

Он только вздохнул.

Ты не грусти_сказал он. Может_еще все восстановится. Ты же везучий. Погоди_я вот тоже тачку водить снова научусь_сказал он_я знаешь о чем мечтаю_что ты отсюда выйдешь_в тот же день возьмем тачку напрокат и кататься поедем.

Тебе бы все кататься_сказал я и пожалел_что так сказал

Он тоже замолчал_как и отец

Но ты все равно мой лучший друг_сказал я_даже когда ты гонишь

Это мои слова_ответил он_это моя была очередь так говорить

И если бы я мог видеть его лицо_я увидел бы одну из его редких улыбок_уж я_то знал_как они выглядят_и при этом он_наверно_откинул свою шведскую челку

Только я_наверно_в Москве поживу_сказал он виновато

какое_то время

у нее_прикинь_ребенок есть_шесть лет_от ее бывшего_эмчеэсника. Он с бабушкой в Ярославле живет_в смысле_ребенок_а не эмчеэсник

но я ей очень нравлюсь

ты выздоравливай. И вот что_сказал он_совсем забыл_там еще какой_то бомж к тебе прорывался_так его пускать не хотели_у него десяти рублей на бахилы не было.

Это не бомж_сказал я_это художник Безмухин.

Сказать врачу_чтоб пустили? Я ему свои отдам.

Я кивнул.

Шаркая бахилами_Безмухин неспешно вошел и сел рядом с моей кроватью. От него пахло краской и выдержанным портвейном.

Привет тебе_неизвестный мальчик с портрета_начал он несколько церемонно. Я наслышан о твоих печальных обстоятельствах. Сожалею_что не пришел вовремя на помощь.

Фигня_сказал я.

В былые годы я бы всех там раскидал_сказал он. Ты вот_наверно_даже не слыхал про выставки нонконформистов_как мы там с милицией наперегонки гонялись. Они по грязи на уазиках_а мы от них.

Ну да_сказал я_интересно.

Теперь жополицые_извиняюсь_опять не то_теперь же полиция_друг человека_сказал он. Я ведь сразу позвонил_как наверху загрохотало. Я так рассудил_что на грозу вроде непохоже. И часы_которые даже не ходят_со стены на пол сами по себе не прыгают.

Так это вы полицию вызвали_спросил я.

Ну я ж тебе говорю.

Спасибо вам_Петр Антонович_только и сказал я.

Слушай_сказал он. Тут ведь такое дело. Помнишь_ты картину в интернет выложил? Танин портрет?

Ну да_сказал я

У меня его купили_сказал он. Для частной коллекции. Приехал специальный комиссар_нет_другое слово_эмиссар в общем черт его знает

И увез в Париж на выставку.

Ничего себе_сказал я.

Я решил_что я потом другой портрет напишу_сказал он_еще лучше_а тридцать тысяч на дороге не валяются.

Сколько_переспросил я.

Тридцать тысяч евро. У меня валютного счета нет_так он посмеялся и прямо наличными привез.

На стол высыпал_а картину забрал.

Так вы теперь миллионер_сказал я.

Погоди_сказал он. Я тут подумал_зачем мне эти евро. Мне и пенсии хватает_и халтуры на улицах.

Я часть Татьяне отложил_вдруг все же придумают что-нибудь для ее глаз

И тебе вот кое-что

Без тебя ведь ничего не случилось бы.

Мне? Деньги?_спросил я.

Да вот же_сказал Безмухин. И сунул мне в руки кожаную сумку_очень знакомую.

Сумку я вашу взял_признался он.

У него_оказывается_были ключи от квартиры. Мария Павловна перед отъездом дала_чтоб он заходил и поливал цветы. А ведь можно было сразу догадаться_цветы ведь кто_то поливал_вон как лимоны пахли.

Я деньги еще утром приносил_сказал он

но вы так сладко спали_милые дети.

Милые дети_ну надо же.

Так вот_я не стал вас будить_сказал он. Даже стенные часы заводить не стал. Они с таким треском заводятся_на всю квартиру слышно.

Так он и ушел. Но когда бандиты позвонили ему в домофон и представились электриками_он весьма обеспокоился. А уж когда наверху начались разборки_недрожащей рукой набрал номер полиции.

Его немного смутил чувак в балаклаве_пролетевший мимо его окна прямиком в мерседес соседа_миллионера. И он решил на время за Таити_тьфу ты черт опять не то_я хотел сказать_затаиться.

Я запустил руку в сумку_там и правда были пачки с деньгами.

Там очень много_сказал я.

Там половина. Сказать почему? Я хочу_чтобы эта сумма снова стала целой_понимаешь?

Я был бы рад

иначе отберу_так и знай.

Петр Антонович_сказал я.

Да_слушаю.

Вы просто мегасуперчеловек.

Да и вы не слабак_юноша_сказал он. Давайте_выздоравливайте. Желаю вам_как говорится_смотреть в оба. Не надо этого_знаете ли_импрессионизма.

Он еще немного болтал о чем_то своем_художественном_я ничего не понимал_а потом уходить собрался.

Я только спросил в конце_зачем он все это сделал для нас

то есть не зачем_а почему.

А он сказал_видишь ли_то есть_конечно_пока еще не видишь

моя-то мечта уже сбылась

Прославиться? Спросил я.

Ну да_ну да_и еще Таньку удачно пристроить

она ведь мне не чужая.

Это как_спросил я тупо.

Дело давнее_сказал он

и гордиться тут нечем

и она об этом _слава богу_не знает

а ты смотри_ не будь таким идиотом_как я_сказал он

всю жизнь один как перс_то есть как перст

а счастье было рядом_всего-то этажом выше.

Тут я закрыл глаза руками_хотя это было бессмысленно_я его все равно не видел.

Только слышал_как он прикрыл за собой дверь.

* * *

Прошло две недели, и я немного разобрался с клавиатурой. То, что было записано раньше, я нарочно не стану переделывать. Пусть так и остается с этими котятками.

Как я уже говорил, вначале мне было плохо и страшно. Но мало-помалу я привык. Солнечный свет сквозь повязку уже не казался мучением, теперь я был ему рад. По утрам ко мне приходили врачи на осмотр, и тогда повязку снимали. Я научился распознавать цветовые пятна, которые склонялись ко мне, и называть их по именам. И эти пятна становились все яснее и яснее.

Зрение возвращалось.

Причина была и в том, что с некоторых пор мои акции в больнице однозначно пошли в рост. Я теперь жил в отдельной платной палате, больше похожей на гостиничный номер (я не знал, что так бывает, но на мой этаж даже вел отдельный лифт). Посещения были разрешены хоть каждый день. Сам главный врач иногда заходил ко мне, ласково брал за руку и спрашивал, не надо ли мне чего. Поначалу было немного противно, но и к этому я быстро привык.

Однажды ближе к вечеру дежурная медсестра постучалась ко мне в дверь, и этот случай – я сразу понял – был особенным.

– Денис, к вам идет заведующий отделением, – сказала медсестра. – И не один.

Хлопнули двери лифта. Я сидел на диване и напряженно слушал стук каблуков по кафельному полу. Скорый и уверенный, стук приближался. И прекратился за моей дверью.

– Входите, – услышал я голос заведующего. – Вот и ваш сын. Теперь я вас, с вашего разрешения, оставлю… да – вы с ним очень похожи… я сразу заметил…

Я сорвал повязку.

– Я тебя вижу, – сказал я.

Это было не вполне верно. Я видел ее фигуру, руки и еще несколько очень родных цветовых пятен. Но я помнил ее лицо, всегда помнил. Не таким, как в «Скайпе», а таким, как тогда, когда мне было тринадцать. Или десять. Или шесть. Такой я и видел ее сейчас.

– Как ты вырос, – сказала мне мама. – Как ты изменился. Где-нибудь на улице я бы тебя не узнала…

Я даже не ответил. Я видел, как она раскладывает на столе гостинцы из Калифорнии. Их я рассмотреть не мог, но позже оценил.

А сейчас я спросил только:

– Ты вернулась?

Согласен, прозвучало это глупо.

– Да. То есть нет… но я приехала сразу, как только твой отец мне позвонил. Просто для того, чтобы… чтобы сказать…

– Sorry, – закончил я.

Кажется, так говорят в американских фильмах. Но в американских фильмах мать не уезжает в Америку к американскому мужу. Особенно если ее сыну только исполнилось тринадцать. И все в школе шепчутся, что его мать…

– Прости, – сказала мама, и ее голос дрогнул. – Мне и самой очень жаль. Мне так жаль, что я не видела тебя все это время. Не видела, как ты растешь. Как превращаешься из смешного мальчишки в такого красивого… взрослого… Я все пропустила. И твое счастье, и несчастье… пропустила тоже.

– Значит, ты опять уедешь, – сказал я.

– Пойми, сын, я ведь живу в Америке, – отвечала она каким-то особенным, торжественным тоном, какого раньше я от нее не слыхал. – Америка – не просто континент. Это целый космос. Это – место, куда возвращаются. И ты тоже всякий раз будешь возвращаться, поверь мне…

– Мама, слушай… – начал было я.

– Нет, Денис. Я хочу, чтобы именно ты меня послушал. Я здесь как раз за этим. Ты еще можешь подать заявку на воссоединение по федеральной программе. Тебе нет двадцати одного. Мы успеем. Только нужно начать процесс прямо сейчас. Джейк просил тебе передать, что он оплатит все расходы. Подпишет документы.

– Ему-то это зачем?

– Джейк на все пойдет ради меня.

Этот ее Джейк хороший парень и при деньгах, но уже изрядно потрепанный и к тому же жирный. Поэтому мама так гордится своей Америкой, подумал я. Больше-то гордиться особо и нечем.

– Он уже говорил с комиссаром из иммиграционного отдела, – продолжала мама. – Проблем не будет. Все, что нам нужно, это твое заявление.

Даже хорошо, что я не могу разглядеть ее лицо, думал я. Было бы так больно понять, что оно стало чужим, пусть и отчаянно хочет остаться родным, или нет: снова стать родным, – а я знал, что это так и есть.

– Мама, – сказал я. – Ну а если я не хочу?

Она вздохнула.

– Я знаю, что тебя держит здесь, – сказала она. – Или кто. Твой отец мне рассказал. Я помню, я была очень рада, что у тебя появилась девушка… и что ты был настолько великодушен, что…

– Ну мама…

– Прости. Но пойми и нас, взрослых. Это было очень по-рыцарски – взять на себя заботу о слабых… но обстоятельства изменились. Теперь проблемы возникли у тебя самого. И я не уверена, что кто-то, кроме нас, поможет тебе их решить.

– У меня есть деньги, – сказал я.

– О да. Я наслышана о ваших удивительных приключениях. Но эта история закончилась. Вы больше ничего друг другу не должны, разве нет? Это самый удачный момент, чтобы сказать «прощай». И каждому пойти своей дорогой.

– Я не хочу.

– Понимаю. Первая любовь – она такая первая. Поэтому все о ней вспоминают с такой теплотой… после двух-трех браков и разводов… Милый сын, о чем ты говоришь? Тебе даже нет восемнадцати. Весь твой жизненный опыт – это World of Tanks! А у твоей подруги – девчачьи мультики про принцесс и единорогов!

– Она не такая, – сказал я. – Не такая, как все.

– Уникальность – это эволюционный тупик. Уникальность хороша для музея. Там она высоко ценится. В жизни лучше иметь дело с копиями. Нашел бы себе для первого раза такую, как все… без этих вот сложностей…

– Мне это уже советовали, – вспомнил я. – Наш участковый.

– Ценю твою иронию. Тебе повезло, что твоя подруга оказалась на тот момент совершеннолетней. Не хватало еще, чтобы тебя из-за нее отправили в обезьянник. Видишь, как много меняют несколько месяцев, а то и несколько дней!

– Но это же идиотство, – сказал я.

– Это закон. У нас тоже есть закон. После двадцати одного года мы с Джейком не сможем тебя забрать. И, кстати, если ты вдруг женишься, произойдет то же самое. Поэтому прошу: не совершай необдуманных поступков.

Самое дерьмо было в том, что я понимал: она честно хочет, чтобы мне было хорошо. Она и ее толстый муж Джейк.

Этот Джейк еще в 90-х вложил деньги в технологии переработки мусора. Теперь он ни хрена не делал, а только получал дивиденды. У него был дом в Сан-Диего, внедорожный «эскалейд», «тойота»-пикап, еще одна «тойота» для мамы и белый океанский катер.

Те, кто шептался за моей спиной, заткнулись после первых фотографий оттуда. И от этого было даже еще грустнее.

– Подумай еще раз, – сказала она. – Не обязательно принимать решение сегодня. Но пойми: это решение обещает быть самым важным в твоей жизни.

Я кивнул.

– Посмотри вокруг. Посмотри хотя бы на эту… богадельню. Я местных докторов насквозь вижу. Ваш завотделением – и вовсе бесстыжий тип. Ты не поверишь, он очень интересовался, откуда я приехала с таким загаром. Хотел сам нацепить мне эти дурацкие бахилы… я гордо отказалась. Окей, допустим даже, что они тебя вылечат. Ровно настолько, чтобы хватило здоровья для армии. А потом? Потом – куда ты вернешься? Снова на ваш остров? Смотреть на уходящие корабли? Беседовать о жизни с участковым? Жарить барбекю за гаражами?

– Мама, – прервал я. – Я не могу уехать. То есть не могу уехать один.

– Но мы с Джейком не можем принять твою девушку. У нас нет на это законных оснований. Да и зачем, собственно? Она могла бы приезжать к тебе в гости по туристической визе…

– А что, так можно? – спросил я и почувствовал себя… впрочем, это неважно, кем я себя почувствовал.

Мама улыбнулась.

– Ну конечно. Ты сам ее пригласишь. Чего уж там, ты можешь даже жениться на ней… когда-нибудь. Через пару лет, как получишь гринкард. Если к тому времени она тебя не забудет.

– Она не забудет, – сказал я.

– А ты?

Я покраснел. Кажется, мама заметила.

– Тебе еще повезло, бездельнику такому, – сказала она. – Вот мне пришлось в свое время делать куда более жесткий выбор. Жесткий и безжалостный. Между Канонеркой и Калифорнией. Между диваном и океаном. Где-то на полпути потерялась любовь всей моей жизни… но, ты знаешь, взамен я получила кое-что поценнее. Например, самоуважение. Да… вот только тебя мне никто не заменит.

– А что так?

– У Джейка уже не будет детей. Медицинский факт. Когда он узнал, он был очень огорчен. Он так хотел иметь сына. Он согласен признать тебя… своим наследником… он очень ответственный человек.

– А папа безответственный, – не удержался я.

Тут мама вздохнула.

– Твой отец самый лучший. Он не такой, как все. Вот только что с этим делать на вашем чертовом острове?

– Мама, – сказал я. – А может, ты совсем вернешься?

– Не усложняй. Выбор делается только раз. И закончим на этом.

Она поправила прическу и незаметно взглянула на часы. Потом – на меня:

– Выздоравливай. Я загляну. Возможно, завтра. У меня ведь еще встреча с бывшими одноклассницами. Опять эти фальшивые улыбки… как раз сейчас в голову пришло: не болтай. Не говори никому о наших планах. Даже своей девушке. Даже лучшему другу. Не поймут и не простят.

– Но мы же еще ничего не решили, – сказал я.

– Не ври. Ты уже решил.

Хорошо, что ее лица я не видел. Правда, она видела мое.

Это было лицо предателя.

* * *

Конечно, мама была права во всем. Я уже все решил. И я послушался ее и не сказал никому ни слова. Даже отцу.

Мне стало лучше. Плюс ко всему у меня теперь был новый макбук, с доставкой прямо из Купертино. Набирать тексты стало удобнее. И мне понравились очки для виртуальной реальности. Их выбирал для меня лично Джейк. То ли потому, что они умели проецировать изображение прямо на сетчатку, то ли по другим причинам, но в них жизнь выглядела даже лучше, чем была в действительности.

Перед самой выпиской завотделением взял у меня поюзать эти очки. Очень удивлялся, качал головой, щелкал языком. Говорил что-то про будущее медицины.

Когда папа с Таней приехали меня забирать, я уже до смерти устал томиться в своей люксовой камере. Телефон зазвонил, и я подошел к окну. Поднял руку. Папа сказал что-то Тане, и она помахала мне в ответ. Мария Павловна, бывшая учительница, только пожала плечами. Больничный двор был залит солнцем, и фигуры во дворе отбрасывали длинные тени.

Я был рад их видеть.

Видеть – такое классное слово. Вот сейчас я вижу это слово, написанное крупным шрифтом на экране. ВИДЕТЬ.

Что там говорил Стас? Я же везучий. И вот мне снова повезло.

Формальности заняли не более четверти часа, и мы собрались на выход. Мария Павловна обращалась с моим отцом вполне гуманно. Подумать только, они спорили о воспитании! Таня была рядом со мной; нам многое нужно было сказать друг другу, именно поэтому мы шли, держась за руки, и обменивались мнениями о погоде. А солнце светило так ласково, как нередко бывает в августе, – мягко и грустно, как будто и само понимало, что его время кончается и впереди только осень, а если кто хочет вечного лета, то добро пожаловать в Калифорнию.

Вот какие мысли вертелись у меня в голове, а вслух я по большей части молчал.

Выбравшись за ограду клиники, мы едва не уперлись в белую машину, перегородившую выезд. Это было неожиданно.

– Такси на Кронштадт вызывали? – спросил водитель голосом моего друга Стаса.

– Какой еще, к бесу, Кронш… – начала было учительница, но папа (я не шучу) дернул ее за рукав, и она умолкла.

Оставив наших родителей в их неожиданном двойном одиночестве, мы погрузились в каршеринговый кроссовер. Внутри пахло чем-то кислым, будто салон не раз заливали шампанским. Стас пояснил, что прокатные тачки все нормальные люди используют как бордель на колесах, при этом Таня свободно могла бы этого и не знать, хотя, конечно, он все равно бы рассказал. Мы немного посмеялись и поехали. Насколько я мог слышать по скрежету и хрусту, разворачивался он не слишком аккуратно, и над этим мы тоже посмеялись. Была и третья причина немного порадоваться. Дело в том, что тачка была оплачена со взломанного аккаунта некоего Игоря Трескунова по прозвищу Скунс, который, конечно, об этом и не подозревал.

Почему Стас решил двинуть на остров Кронштадт? Я-то это сразу понял. Думаю, Таня тоже. Наша история должна была замкнуться в круг именно там, где она и началась. И мы собирались подъехать к тому месту с другой стороны кольца. Хотя как раз в этом не было вообще никакой мистики, просто из Купчино так быстрее.

В общем, мы приближались к развязке. На развязке свернули на КАД, потом выбрались на дамбу, преодолели короткий тоннель под судовым фарватером (с непривычки я закрыл глаза и заметил только мелькание желтых фонарей, да еще радио зашипело и ненадолго заткнулось) и, наконец, выбрались на последний отрезок пути, где снимался артхаусный клип «Тучи», если верить телеведущему Тимуру Каракалпакидису. На одном из съездов машина вильнула вправо. Пока мы с Таней вертели головами в недоумении, Стас слегка поманеврировал и остановил свой кроссовер вдалеке от трассы, на какой-то заезженной грунтовке.

Присмотревшись, я узнал это место. Это был северный форт, небольшой остров посреди залива, один из нескольких, по которым проходила скоростная трасса. Вдали громоздились какие-то развалины военного вида. Я помнил, что где-то здесь раньше был ресторан в виде громоздкого шатра. Его нигде не было видно, но и Стас привез нас сюда не за этим.

Он выключил мотор. Сквозь тихую радиомузыку стало слышно, как за стеклами завывает морской ветер.

– Мы, наверно, больше уже и не увидимся, – начал Стас. – Ну, то есть…

– Да я понял, – сказал я.

– В общем, не увидимся. Я, наверно, в Москву поеду жить…

Тут он остановился. Поправил зеркало, чтобы мы могли смотреть друг на друга. Я заметил, что он беспокойно откидывает волосы со лба – один раз и второй.

– В Москве все как-то немного нервно, но привыкнуть можно, – начал он снова. – Это же все-таки приятно, когда тебя где-то ждут. Чем тут с отчимом каждый вечер сраться. Хотя чего я вам буду объяснять… вон Денис все помнит…

– Помню, – сказал я.

– Короче, этот шнырь на прошлой неделе мать пытался побить. Я ему тростью втащил как следует между глаз. Так ему хоть бы хрен… мозг не задет… Зато он теперь меня тоже прибить грозится. Я тебя, говорит, сучонок хромой, как-нибудь ночью по башке двину да в канал сброшу. Не выплывешь, говорит, ноги коротки…

– Они так моего Чубайса утопили, – сказал я. – Помнишь Басика?

– Помню… лапы еще ему связали, твари.

– Ужас какой, – сказала Таня.

– В общем, я с ними не останусь, – продолжал Стас. – Это больше не мой дом. И мать мне больше не мать, если с этим козлом живет. Пусть сгорят в аду вместе с бухлом со своим. Вот уж не жалко.

– А чего жалко? – спросил я.

– Мне жалко… мне жалко, что мы так на пароходе никуда и не съездили. Я же помню, ты всю жизнь только об этом и мечтал. Я специально с тобой на канал ходил. Так интересно было за тобой наблюдать. Тебе скажешь чего-нибудь или напишешь, а ты не ответишь или ответишь хрень какую-нибудь. А сам все смотришь, как корабли уплывают. И как на палубах люди стоят.

– Да, я тогда очень хотел среди них оказаться, – сказал я. – А ты?

– И я.

Вот так проживешь с человеком сто лет рядом, думал я, с самого детсада и до выпускного, и ни разу не соберешься поговорить с ним хоть раз откровенно. А потом вам и вовсе надоест разговаривать, потому что вы думаете, что все уже сказано. Потому что все знают, что вы друзья. И правда, о чем еще можно мечтать?

– Что-то душно у вас, – сказала Таня. – Я выйду ненадолго.

Я кивнул. И верно, пока мотор не работал, в салоне даже стекла запотели.

Таня захлопнула за собой дверцу, и ветер разметал ее золотые волосы. Я нарисовал на стекле смайлик изнутри, она увидела, а может, догадалась. Приложила ладошку к стеклу со своей стороны.

– Ты ведь ее никогда не бросишь? – спросил вдруг Стас.

Я не ответил. Ни разу ему не врал и сейчас не хотел.

– Как я вам завидую, – сказал Стас. – У меня никогда ничего такого не было. И не будет.

– Почему? Ты же в Москву едешь.

Он оглянулся и посмотрел на Таню, как она дышит воздухом. От машины она отойти боялась.

– В Москву, – повторил Стас. – Да не хочу я ни в какую Москву. Как ты не можешь понять?

– Как тебя понять-то, когда ты ничего не говоришь?

– Можно мне с вами остаться?

Я тоже поглядел на Таню: слышит или нет? Решил, что не слышит.

– Вот прямо с нами? – уточнил я. – С обоими, что ли? Как в шоу Колпакидора?

– Да мне пофиг с кем. Главное, чтобы с тобой.

Я мог бы и не спрашивать. Как будто я не знал, что он так ответит. Знал с самого первого дня, как я рассказал ему нашу историю, а может, и раньше, с первого дня, когда вообще о чем-то таком рассказал. Лет в тринадцать, между танчиками и списыванием уроков.

– Ну а как ты себе это представляешь? – спросил я.

Он бросил короткий взгляд в зеркало.

– А что такого, – сказал он, а сам силился улыбнуться. – Мне Кристинка рассказывала, как они с подругой в Стокгольме на вписках ночевали. Впятером, всемером. Вот это, говорит, был угар. Californication.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но удержался.

– Ну да, я понимаю, это глупо, – признал Стас. – Но на самом деле мне это ничего и не нужно. Я хочу только, чтобы все осталось как было. Чтобы можно было выйти с тобой на берег и на корабли смотреть. Или кататься поехать куда-нибудь. В гостинице ночевать. Ну, или… хотя бы знать, что все это может когда-нибудь быть. Вот о чем я мечтаю.

– Стас, – сказал я.

– Что?

– Ну а если я скажу «нет»?

– Если ты так скажешь, то я сдохну от тоски, – сказал он серьезно. – Пока не знаю, как именно. И когда. Я тебе сообщу.

– Стас, – сказал я. – Никогда не говори так. Ты мой лучший друг. И я хочу, чтобы так оно и осталось навсегда. Понимаешь?

– Очень понимаю.

– Вот и не усложняй.

Стас усмехнулся. Протянул руку, выключил видеорегистратор на зеркале.

– Ну что за дерьмо, – сказал он. – Это был самый неудачный камин-аут из тех, что только бывает. На ютуб выкладывать нет смысла.

Таня постучала пальцем в стекло:

– Вы поговорили? Я начинаю замерзать.

Она вернулась на место рядом со мной. Я потрогал ее нос: он и правда был холодный. Стас повернул зеркало на прежнее место. Мне было неловко смотреть в его сторону, но я был рад, что все кончилось.

Мы тронулись и через полчаса без приключений оказались на Петроградской. Встали на аварийке у Таниного подъезда.

– Будем прощаться, – сказал Стас. – Когда еще пересечемся.

Мы вышли, и он протянул мне руку. Таню нежно поцеловал. Коснулся носом ее щеки. Сел за руль. Помедлил. Выключил аварийку и довольно резво тронулся. Белый кроссовер ускорился и исчез в потоке.

Стало слышно, как в сквере скейтеры стучат своими досками.

– Денис, – сказала Таня.

– Да?

– Позвони ему.

– Зачем?

– Ты знаешь зачем.

– Мы же с ним все решили.

– Ничего вы не решили. Это ты всегда был слепым, Денис. Ты, а не я.

Мы стояли на гранитной ступеньке друг напротив друга, и я вдруг понял, что она все про меня знает. Кажется, теперь я тоже умел читать ее мысли.

И я еще кое-что увидел. Что-то из будущего. Короткое видео из каршеринга.

Я вытащил телефон. Несколько десятков секунд слушал гудки. Потом звонок был принят, и я неожиданно для себя улыбнулся.

– Стас, – сказал я. – Ты это… слушай внимательно. Там перед мостом должен быть поворот налево. Развернись, пожалуйста, и возвращайся.

– Забыли что-то? – спросил он спокойно. – Вроде на заднем сиденье пусто.

– Забыли, забыли. Очень важное. Так что ты поторопись.

Мы сидели на скамеечке в сквере, под Таниными окнами, когда откуда-то сзади, из бесконечных петроградских дворов, выбралась знакомая фигура с алюминиевой тростью. Скейтеры провожали его уважительными взглядами.

Прихрамывая, Стас подошел к нам. Он на скейтеров смотрел равнодушно.

– Ну, вот я и вернулся. У какой-то помойки запарковался. Там воняет, зато бесплатно. Что случилось-то?

– Ты деньги так уж не экономь, – сказал я.

– Почему?

– Я тебе все забываю сказать. Ты же в нашей банде. Так вот: часть бюджета по-любому твоя. Все должно быть по справедливости.

– Значит, вот за чем вы меня вернули, – сказал Стас, грустно усмехаясь из-под челки. – Может, еще разок до моста сгонять, так вообще разбогатею?

– Нет. Лучше потом в визовый центр сгоняем. Шенген сделаем, купим билеты, поедем в Стокгольм. Чем мы хуже Кристиночки?

– Чего-о?

Весь этот тухлый депресняк с него слетел за одну секунду, как ветром сдуло.

– Приключения не кончились, чувак, – сказал я ему. – Море нас ждет. Белый пароход скучает у стенки. Кстати, каюта на троих даже выгоднее.

– Так ты берешь меня с собой? – спросил Стас. – Ты не врешь? Дэн, ты не врешь? Танька, скажи мне, что это так, или я его сейчас придушу.

– А вот возьму и не скажу, – ответила Таня. – Можете начинать душить друг друга.

Так мы и сделали. Получилось весело. Честно сказать, в таких делах мы не упражнялись уже лет восемь, а тут вдруг разом вспомнили детство и бои без правил в школьных коридорах. Не знаю, что подумали об этом спортсмены на площадке. Наверно, приняли нас за двух свихнувшихся придурков.

Наконец мы, тяжело дыша, повалились на скамейку рядом с Таней, причем Стас прилег на спину и будто случайно положил голову ей на колени (смеясь, она растрепала его светлые шведские волосы). Лежа вот так, он смотрел на меня снизу вверх и широко улыбался, показывая превосходные белые свежеимплантированные зубы. Здесь я должен отметить, что именно эта счастливая улыбка у него была самой редкой. Эксклюзивной. Для меня одного.

Я подумал, что если вдруг придется прямо сейчас помереть, то на Страшном суде мне будет зачтен этот день. Дурацкий день, когда я чуть не потерял лучшего друга. Точнее, потерял, а потом снова нашел, теперь уже навсегда.

* * *

Про наши морские приключения можно написать отдельную главу. Но я предполагаю, что никому, кроме нас, она не будет интересна. Кое-что можно было бы найти в шведских новостях, если вы читаете по-шведски. Ну, например, как трое неизвестных русских туристов (включая подозрительную девушку в темных очках) устроили драку с мирными попрошайками прямо возле станции метро «Гордет». То обстоятельство, что туристы остались неизвестными, было нашей большой удачей.

Те нищие оказались злостными обманщиками. Одна девица, целиком закутанная в цветастый платок, притворялась слепой, а другая – безногой. Казалось бы, ничего личного, просто бизнес. Но наш друг Стас был честен от природы и не мог оставить без внимания наглый обман.

В короткой, но яростной стычке мы победили. Хорошо еще, не остались ждать вручения медалей.

Засветились мы и в Таллине. Вероятно, тамошняя полиция до сих пор ищет хулигана, который забрался в квест-рум «Подземелье ужасов», что находится совсем недалеко от Ратуши, и притворился реквизитом. Для красоты Стас перевязал голову цветной ленточкой и стал похож на молодого эстонского рыбака. Интермедия, которую он разыграл вслед за этим, понравилась не всем. Скажу только, что девчонка-экскурсовод испугалась не меньше гостей, когда неподвижная фигура в углу подземелья вдруг ожила и очень приблизительно исполнила эстонскую народную песню «Kui mina hakkan laulemaie». Музыкальный слух не входит в число добродетелей моего друга Стаса, зато голос у него сильный.

После этого было бы даже как-то скучно описывать наши прогулки по финской столице Хельсинки. Там мы посетили сауну и громадный открытый бассейн на Рыночной площади. Стас с удовольствием поплавал по стеночке, не обращая внимания на удивленные взгляды. Некоторая проблема состояла в том, что он при этом был совершенно голый. В ответ на вежливые расспросы администрации он заявил, что его плавки засосало насосом и унесло в открытое море. И потребовал компенсировать их стоимость.

Таня не скучала, даже наоборот. Ведь ей приходилось переводить все это безобразие. Английский у нее был отличный. Фигура тоже.

Тихими вечерами мы сидели на верхней палубе, потягивали коктейли из трубочек и смотрели на закат. Гигантский корпус парома утюжил мелкую зыбь, чайки кружились за кормой, и волны расходились в разные стороны по бархатному морю. Белые ночи давно закончились. Темнело быстро, и мы перемещались в клуб на позднюю дискотеку. Я совершенно не умел танцевать, Таня умела, но это было совершенно не важно. Мы тихонько двигались под музыку там, на темном танцполе, прижавшись друг к другу, и я мог целовать ее золотые волосы сколько мне захочется, пока это было еще возможно – сдерживаться. Позже, в просторной каюте с занавешенными окнами, мы оставались совершенно одни; тогда время растягивалось и вовсе останавливалось, как в сказке, только на этот раз нам ничего не нужно было придумывать. Если это не было счастьем, то тогда я не знаю, что такое счастье, а я все-таки, как мне кажется, немножко знаю. И я не думал (клянусь, совсем не думал) о том, что все это волшебство должно скоро закончиться и что закончится оно ровно в ту самую минуту, когда я скажу Тане всю правду.

Посреди ночи возвращался Стас, который на корабле успел подружиться с какими-то немецкими студентами. От него пахло пивом, и он тихонько – или он так думал, что тихонько – валился на свою кровать, даже не слишком раздеваясь. Потом засыпал и временами что-то бормотал во сне, иногда даже по-немецки.

Следующим утром наш корабль миновал Кронштадт и вошел в Морской канал.

– Сейчас бы стоп-кран дернуть да и слезть, – оценил Стас, глядя на наш дом с палубы. – Во, смотри. Мужик из пятнадцатого дома рыбу ловит.

Я окинул равнодушным взглядом соседа с его спиннингами. Махать руками не хотелось.

Да, мы возвращались домой просто и буднично, будто сто раз так делали.

– Что-то вообще никаких эмоций, – подтвердил Стас, отыскивая глазами родные окна. – Хотя нет, погоди…

На балконе стоял его худосочный отчим. Он курил. Под растянутой майкой были видны лаконичные синие татуировки. Можно было бы предположить, что он встал пораньше, чтобы отправиться на службу. Но все знали, что этот чел не работает давно и упорно.

– Дэнчик, можно тебя попросить об одном одолжении, – сказал Стас как можно более равнодушно. – Сегодня вечером будь дома, ладно?

Не надо было, наверно, его слушать. Но вечером я был дома. Было около девяти, когда он написал мне в мессенджере:

«Ты о чем там думаешь?»

«Да так, – ответил я. – Спать хочется».

«Поработаешь немного свидетелем? Я тут с одним упырем хочу разобраться».

Я поднялся на десятый этаж. На лестнице, как всегда, воняло мусором. Дверь в квартиру Стаса была распахнута настежь. Оттуда слышались голоса.

Я немного напрягся. И вошел.

– Я говорю, вещи собирай, – услышал я голос своего друга, а затем увидел и его самого.

Он сидел на подоконнике и направлял на своего молодого папу ствол очень знакомого травматического пистолета.

Тщедушный мужик с татуировками сидел на диване в одном исподнем. Как обычно по вечерам, он был то ли бухой, то ли на веществах.

На полу были призывно распахнуты две пустые синие сумки из «Икеи». Стас знал, что вещичек у отчима немного.

– А это еще кто? – тупо спросил отчим, увидав меня. – А-а, звонок другу? Помню, помню.

– Встал, собрался и на выход, – повторил Стас сухо.

Потом он повернулся ко мне:

– Спасибо, что пришел, Дэнчик. Зафиксируй, пожалуйста, что у нас все происходит в рамках закона. Выселяем нелегального мигранта без регистрации.

Я достал телефон и включил камеру.

Увидев это, отчим выматерился. В том смысле, что он имел отношения с матерью истца и на этом основании является фактическим хозяином дома.

Собирать вещи он что-то не подрывался.

– А где мать-то? – спросил я у Стаса.

– В «Пятачке», на смене. Она сегодня в вечер.

– А вот тебе и хрен, – сказал отчим немного иными словами. – Ты, малой, берега попутал. Сегодня с утра воскресенье.

А ведь правда, подумал я. Мы немного выпали из нашего времени.

– Смена у ней вчера была, – продолжал счастливый муж. – А щас она до пятнадцатого дома пробздеться пошла. К подруге на именины. Или на поминки. Я так-то не в курсе. Опять на рогах придет, ну да ладно.

– Какие, на хрен, поминки, – взорвался Стас и вскочил. Его лицо пошло красными пятнами. Я знал, что ему очень стыдно за мать и за все остальное. – Какие, на хрен, именины. С вещами на выход. У тебя две минуты.

– Не гони, гражданин начальник, – осклабился молодой папа. – Не торопись, а то ведь успеешь.

С этими словами он приподнялся и встал со своего лежбища. Он был не крупнее Стаса, сутулый и тощий. Но он был опасен. Дело было даже не в татуировках – в них, как я знал, не содержалось никакой особенной легенды. Просто он был похож на ходячего мертвеца. Будто он сдох еще на первом сроке, а после второго его выкопали из земли и наскоро выучили снова ходить, жрать, гадить и материться.

От него даже пованивало чем-то сладким и трупным.

Этот чел преспокойно взял со стола сигареты, вернулся обратно на диван и закурил, выпуская дым в сторону Стаса. Я заметил, что руки у него не дрожат, а пальцы короткие и сильные. А вот Стаса всего трясло от злости.

– Две минуты прошли, – сказал он.

– Ну и чего ты мне сделаешь, петушара?

Он сплюнул прямо на пол возле его ног. Мои кулаки сами собой сжались. Я только сейчас понял, почему и как Стас ненавидит своего приблудного папу. Я бы его тоже убил, причем прямо сейчас.

Сказать, что я совсем не подготовился к визиту, было бы неправдой. Я прихватил с собой газовый баллончик, оброненный одной хищной птицей в Таниной квартире. Его-то я и вынул сейчас из кармана.

Отчим оглянулся на меня.

– Опа, и дезик принес, – сказал он. – Вот спасибо. Только щас вроде не двадцать третье февраля?

– Задрал. Давай его загасим, – проговорил Стас. Левой рукой откинул длинную челку и шагнул вперед.

Все, что было дальше, можно и сейчас посмотреть на моем телефоне, который я какое-то время еще сжимал в руке и лишь только потом уронил. Там еще четко видно, как Стас дергает спусковой крючок старого травмата с потертой рыжей рукояткой и наконец-то гремит выстрел. Резиновая пуля попадает в спинку дивана рядом с шеей сутулого мужика, что сидит прямо перед ним, и исчезает в обшивке. Второго выстрела вообще не слышно. Вместо того чтобы упасть и забиться в судорогах, мужик усмехается, поднимается на короткие, но очень цепкие ноги, и от его медленных движений делается страшно, даже если смотришь это видео много дней спустя, вот как сейчас. Потом он выходит из кадра, и откуда-то сбоку можно расслышать шипение баллончика. Мужик снова появляется на экране, на его белой голой спине видны редкие синие татуировки с башнями, а еще красные продольные полосы от обшивки дивана. Баллончик не оказал на него ровным счетом никакого действия. Сейчас я думаю, что клиент в своей жизни употреблял столько необычных веществ, что нервно-паралитический газ и вправду шел у него за дезодорант. Самым печальным было то, что Стас тоже попал в облако. Он поперхнулся и попятился. Внизу кадра видно, как его отчим коротко, но метко пинает его ногой в нижнюю часть голени. Это очень больно. Здесь я бросил телефон, сделал шаг и попробовал провести болевой прием, который когда-то был удачно отработан на мне самом. Я ухватил врага сзади за тощую куриную шею, согнул руку в локте и попробовал давить что было сил. Частично это получилось, и Стас успел нанести хороший удар спереди. Синие сумки шуршали и болтались под ногами, но еще больше нам помешала мать Стаса, которая ворвалась в комнату в ту самую минуту, когда я пытался душить ее сожителя. Возможно, она приняла меня за кого-то другого, а возможно, и нет, я не хотел у нее спрашивать и сейчас не хочу. Она с визгом вцепилась мне в загривок и стала отрывать от врага, и наконец оторвала. От нее пахло спиртным, а вопила она так, что уши закладывало. Ей удалось повалить меня на диван, и это было бы, наверно, даже смешно, если бы не все остальное, что случилось потом, а случилось вот что: освободившийся от меня отчим поднял стул и обрушил его на голову Стаса. Тот охнул и пошатнулся, и они оба, сцепившись как два бойца в боях без правил, с разгону въехали в старую деревянную балконную дверь с пыльными узкими стеклами, которая тут же хрустнула и сорвалась с петель. Полетели стекла. С канала потянуло свежим ветром; среди туч висела щербатая луна, а еще, кажется, шел дождь. Тут я вырвался от злобной мамаши (все-таки мне везет на злобных мамаш) и шагнул следом за ними на лоджию. «Стой!» – заорала мать непонятно кому и потащила меня за футболку назад, да так, что чуть не придушила. Тем временем отчим, хоть и был тощ, повалил контуженого Стаса спиной на бетонный балконный бортик и сомкнул пальцы на его горле.

– Башку оторву, сучонок, – прошипел он. – Я же тебе обещал.

– Гори в аду, – ответил полузадушенный Стас, и это было очень неожиданно – услышать такие слова именно здесь и именно сейчас. По лицу у него текла кровь, и светлые волосы сделались темными. – Дэнчик! – позвал он.

Но тут отчим встряхнул его и поднял, как мешок картошки, и его бедные ноги (я видел) оторвались от пола. Все это длилось одно мгновение, и я хотел бы в тот миг действительно зажмуриться и не смотреть. Но когда мгновение уже почти кончилось, а я уже почти вырвался (да, я помню треск рвущейся футболки), я увидел, как этот гад еще крепче обхватил слабо сопротивляющееся тело Стаса, с трудом перевалил его через бортик (все-таки он был изрядным дрищом) и тут сам поскользнулся на мокром полу. Тогда Стас дернулся, пытаясь высвободиться, но получилось только хуже. Гнилой бетон не выдержал. Целая секция ограждения подломилась и рассыпалась, и я увидел, как они оба очень неловко, как будто обнявшись, соскальзывают с балкона и совершенно беззвучно исчезают.

Его мать что-то кричит у меня за спиной. В перерыве между криками снизу доносится слабый удар, и визжит чья-то сигнализация.

– Куда! – вопит мать. – Куда-а! Вернись сейчас же назад!

О ком это она, думаю я. О моем друге? О нет. Он не вернется. Он умер.

Я сажусь на пол среди осколков и закрываю глаза руками.

– Черти, уроды, – бормочет его мать. – Так и знала, что этим кончится. А завтра на смену к восьми.

Она вся трясется. Трясущейся рукой берет со стола пачку сигарет.

Господи, или кто там. Я хочу это не видеть. Лучше я снова буду слепым.

Эпилог

Прошло полгода. Сейчас зима, и остров замело серым снегом и угольной пылью. Вы уже поняли, что это не Калифорния.

Я стою возле окна. Лоджия наглухо закрыта. Хорошо бы вернуться к компьютеру и закончить мой рассказ. Мне осталось совсем немного.

Я не стану писать о том, что было. Я хочу написать о том, что будет. Это будет супероткрытый финал, и у вас есть редкая возможность угадать правильный вариант.

Возможно, к весне мне станет лучше. В этом случае мой откос от армии не продлят. Тогда в апреле я покину вас как минимум на год. Вряд ли мне разрешат взять с собой макбук.

На сборном пункте меня будут провожать Таня и мой отец. Со мной будет пара-тройка одноклассников, братьев по оружию. Я вскину на плечо рюкзак, мужественно улыбнусь и сяду в автобус, или куда там обычно садятся в таких случаях. Внутри будет вонять бензином, кислым пивом и несвежей одеждой. Все это будет хорошо и правильно.

Через год я вернусь, и мое прошение о воссоединении семьи одобрит миграционный департамент. Мать приедет за мной, а может, просто встретит в аэропорту Нью-Йорка. Вместе мы полетим в Сан-Диего. Под вечер приедем к их славному домику. Джейк встретит меня возле гаража и крепко пожмет руку. Он немного говорит по-русски. Его дед был из Одессы, и мама называет его иногда просто Яшей.

Весь третий этаж будет мой, об этом мы уже договорились. Говорят, с балкона даже виден океан. Мы немного выпьем в саду под абрикосовым деревом, а потом я пошлю селфи… нет. Мне некому будет послать селфи. Таня его не увидит, а отец даже смотреть не станет.

Я просто повешу фотку в «Инстаграме». Пусть собирает свои лживые лайки.

Таня будет ждать моего приглашения. И я, наверно, ее приглашу. Мы съездим в Лас-Вегас или на Гавайи. Хотя ей будет там неинтересно, но она из вежливости скажет, что все было круто. Она понравится Джейку, а маме не понравится.

Она вернется домой и будет выходить на связь все реже. Ее мать устроит ее на работу в библиотеку для слепых, недалеко от дома. Там на железных стеллажах лежат толстенные желтые книги, напечатанные на картоне шрифтом Брайля: Чехов, Тургенев, Жюль Верн. Таня будет рада общению с такими, как она. Ей не будет одиноко. Чуть позже директор библиотеки назначит ее заведующей отделом.

Ее короткое серое пальто будет храниться в шкафу, где за пять лет его сожрет моль.

Хотя, может быть, я и не пойду в армию. Мое зрение продолжит садиться, как сейчас. Врачи объяснят мне, что это из-за стресса. Или от излишней работы на компьютере.

Когда кончатся деньги, отец пристроит меня на временную работу в «Пятачок». Мамаша Стаса оттуда уволится, а я, наверно, буду администратором зала. Иногда я буду ездить к Тане и угощать ее просроченной, но все равно вкусной сырокопченой колбасой.

Однажды ее мать скажет, что эти визиты ей надоели и что честный человек, то есть я, обязан либо жениться, либо не портить девчонке жизнь. С некоторым облегчением я перестану ездить на Петроградку.

Потом или даже немного раньше мне напишет Кристинка и предложит встречаться, и я опять немного подумаю и в этот раз не откажусь. А через полтора года мое прошение о воссоединении семьи одобрит миграционный департамент.

Ну, или вот еще один вариант будущего. Через полтора года мое прошение о воссоединении семьи отклонит миграционный департамент. За полгода до этого Джейк сядет в тюрьму за изготовление детского порно. Окажется, что он практиковал это многие годы, но тщательно скрывал свои порочные наклонности. Это станет сильным ударом для моей мамы, и ее придется временно отправить в психиатрическую клинику. Мой отъезд в солнечный Сан-Диего станет как минимум проблематичным. Отец отнесется к этому философски. «Так я и буду терпеть тебя всю жизнь, Дениска, – скажет он. – Или ты все же рискнешь жениться?»

Потому что в жизни Тани тоже произойдет кое-что необычное. Выяснится, что ее эфир у Каракалпакидиса все же не прошел даром. С ней свяжется представитель одной американской фирмы в Москве и предложит ей на бесплатное тестирование новую модель очков для виртуальной реальности. Очки оказывают стимулирующий эффект на сетчатку и, как ожидается, даже способны возвращать пользователю потерянное зрение (ненамного, в пределах семи процентов).

Я надолго запомню тот день, когда Таня впервые увидела мое лицо. Для верности она провела кончиками пальцев по моим щекам, носу и подбородку. «Тебе надо побриться, мой принц, – сказала она. – Погоди. Как странно блестят твои глаза. Неужели ты плачешь?»

За окном по Морскому каналу движется крупный ледокол, похожий на черный остроносый утюг. У него странное название: «Мудьюг». Это наша канонерская легенда, другим не понять. В детстве мы со Стасом часто обзывались таким словом. На всех, но только не друг на друга.

Я опускаю жалюзи. Мы снова вдвоем в моей квартире, как когда-то. Отец уехал на месяц в Штаты, и мы можем хозяйничать здесь сколько угодно. Участковый к нам больше не заходит.

Правда, Таня все равно хочет свой дом. Наверно, это инстинкт.

– Прости, – говорю я Тане. – Я задумался. Так расскажи мне, чем закончилась та история с принцессой и волшебным островом?

– Ума не приложу. Я еще не придумала финал. Обычно все эти старомодные истории заканчиваются свадьбой героев. Есть большая вероятность, что так произойдет и на этот раз.

– Надоели свадьбы. Лучше сразу свадебное путешествие.

– Допустим, а дальше?

– А дальше героям придется жить долго и счастливо. И умереть в один день, отравившись копченой колбасой.

– Ты уверен? – Таня хмурит брови. – Что-то меня смущает в этом варианте.

– Ну, пусть колбаса будет в нарезке. Так скромней.

– Я подумаю над этим, – обещает Таня. – Давай ты узнаешь детали, когда все будет готово.

Она опускает длинные пальцы на клавиатуру.

* * *

Это был удивительный праздник, каких никогда не случалось на острове, да и не могло никогда случиться. Дворец на вершине горы был богато украшен: эльфы развесили по стенам гирлянды из орхидей; каменный пол был усыпан и другими разнообразными и разноцветными тропическими цветами, чьих названий Хлоя не знала; в тени колоннады был устроен балдахин из пальмовых листьев, и под ним в сплетенных из лозы креслах сидели бок о бок принцесса и ее друг.

Геральдический лев возлежал по правую руку от Дафниса, гордо подняв голову в золотой гриве. Единорог то замирал, покорный принцессиной руке, то вставал на дыбы и в шутку подметал хвостом каменный пол галереи. Стайки крылатых эльфов и сильфид с тихим смехом перелетали с цветка на цветок. Все будто ждали кого-то.

Но вот старый король Ричард взошел по ступеням и приветственно помахал рукой в перчатке. Лев поднялся, а единорог застыл на месте. Дафнис же и Хлоя соскочили с плетеных кресел и бросились к королю за благословением, как в детстве – за конфетами.

– Дети, дети, тише, – произнес король, улыбаясь. – Вам следует вести себя благопристойнее. Особенно в такой день. Я уж и не мечтал, будучи как-никак мертвым, что мне доведется увидеть свадьбу дочки. Хорошо еще, что на нашем острове возможны любые чудеса. Так или иначе, раз уж я здесь, разрешите поздравить вас с этим великим событием… пусть и многократно предвосхищенным… теперь давайте по порядку.

Дафнис и Хлоя взялись за руки. Ревнивый Сириус поднялся на мягкие лапы, подошел поближе и встал рядом с хозяином. Но тому было не до льва.

– Я, Дафнис, – сказал парень, насупившись, – беру тебя, Хлоя, в свои законные жены, чтобы любить тебя и заботиться о тебе в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии… пока смерть не разлучит нас.

Он даже зажмурился, чтобы не сбиться.

Хлоя прочла свою клятву с широко раскрытыми глазами. При последних печальных словах, про то, как смерть разлучит нас, она перевела взгляд на Дафниса.

– А больше чтоб никто и не пытался, ясно? – пробурчал он.

Вместо колец они обменялись гирляндами из белых орхидей. Это было очень красиво.

– Ну а теперь, – сказал король, – остались сущие мелочи.

Он снял со своей головы тонкий золотой обруч, заменявший ему корону. Обруч этот был весьма древний, украшенный крупными драгоценными камнями, голубыми и розовыми. Говорили, что дед Ричарда лично отбил эту корону у мавров.

Ричард повертел корону в руках.

– Смешно, – проговорил он. – Когда я умер, верная моя женушка обыскалась этой вещицы. Перерыла весь замок, но так и не нашла. Да и к лучшему. Тоже бы досталась соседям-дармоедам, как все остальное… они ведь даже трон умудрились отжилить, виданное ли дело… королевский трон… так и забрали вместе с клопами.

Он прогнал с лица улыбку и принял весьма торжественный вид.

– Мое время наконец-то кончилось, – сказал он. – И этот дворец, и остров, и все королевство – все принадлежит вам, дети. Залогом тому – моя корона.

Ричард поднял обруч и возложил его на дочкину голову.

– Будь доброй королевой, – только и сказал он.

– Спасибо, папа, – отвечала Хлоя. – Обещаю быть хорошей. И теперь, приняв полноту власти, я сделаю вот что…

Она сняла с себя корону и, привстав на цыпочки, водрузила ее на лохматую голову пастуха.

– Я буду доброй королевой и верной женой, – сказала она. – Но муж королевы и сам станет королем. Так говорил… один премудрый змей… и у меня нет оснований ему не верить.

Дафнис поглядел на подружку ошалелыми глазами. Старый король Ричард только руками развел.

– Вам решать, ваше величество, – сказал он. – От себя же скажу, что рад твоему выбору. Дафнис Первый, победитель дракона! Может, переименовать его в Диониса? Звучит благороднее.

– Когда-то я принесла обет верности мальчику Дафнису, – возразила Хлоя. – Дафнису и быть моим мужем.

– Но что это был за документ? Должным ли образом оформлен?

Молодой король (кто бы мог подумать!) опустил глаза смущенно. Слегка помяв ожерелье из орхидей, запустил руку за пазуху и вытащил восковую табличку. На ней было написано кратко:

j’aime Daphnis

– Это бесспорное доказательство, – сказал Ричард.

* * *

Лодка качалась на прибрежной волне, готовая к отплытию. Треугольный парус был приспущен. Пеньковый канат был привязан к носу; другим концом этого каната Дафнис умело обвязал здоровенный камень, который он накануне не без труда отрыл из песка на берегу. Теперь камень служил якорем.

Во дворце тоже были подходящие каменные обломки. Но Дафнис не трогал их из суеверия. Любой из камней мог казаться куском проклятого змея Оберона.

Лодка глубоко сидела в воде. Дафнис наполнил ее разной снедью, что вновь появилась на острове в изобилии, а также кокосовыми орехами, к которым он пристрастился в голодные дни. Под кормовой скамейкой лежал даже бочонок вина. Бочонок принесло на остров волнами немедленно после того, как Дафнис в шутку пожелал чего-нибудь выпить, – королю ведь все позволено. Впрочем, в дорогу была припасена и вода из ручья. Здесь надо сказать, что волшебное море Мечтании было по-взаправдашнему соленым.

С берега дул слабый теплый ветерок. Небо было свободным от туч, и только на горизонте, как это всегда бывало, тонкой полоской висели облака. Можно было пускаться в путь.

Закатав холщовые штаны, молодой король перенес королеву на лодку. Они уселись друг напротив друга: Хлоя на скамье у мачты, а Дафнис на корме (над бочонком). Но поднимать парус он не спешил. Так и смотрел на Хлою. Ее золотые волосы были украшены свежими цветами, собранными ею собственноручно. Заметив его взгляд, она чуть зарделась и стала еще прекраснее.

– Не смотри так, – сказала она.

– Ты боишься?

– С тобой я ничего не боюсь. Просто я думаю: ведь еще не поздно отказаться.

– Еще чего! Это будет наше свадебное путешествие. Не зря же нам досталась эта лодка! Давеча валялась на берегу вверх дном, вся в дырах. А сегодня как новенькая, да еще при парусе.

– Это, наверно, отцовская, – предположила Хлоя. – Ему не пригодилась.

– Нам пригодится. Я думаю так: коли есть лодка – надо плыть!

– Какой ты решительный, мой король, – отозвалась на это Хлоя.

– Правильно ты говоришь. Король. Вот мы с тобой и осмотрим наше королевство. Дойдем до самого края земли. Ну и за край заглянем.

Хлоя посмотрела на него задумчиво.

– Да-да… заглянем за облачный край.

– Куда? – не понял Дафнис.

Вопрос остался без ответа. Но Хлоя по-прежнему хмурилась. Парус пополз вверх, поймал ветер, и лодка накренилась, разворачиваясь на месте. Дафнис поспешно перебежал на нос и выбрал якорь. Вернулся, сел на руль. Что ни говори, он был способным парнем и учился на ходу.

В этот миг на берегу появились лев с единорогом. Нексус тревожно заржал и поднялся на дыбы; верный же Сириус в несколько прыжков перемахнул через пенную линию прибоя и пустился вплавь вслед за лодкой. Он задирал голову и отфыркивался, борясь с течением.

– Сириус! – воскликнул тогда Дафнис. – Вернись! Плыви на берег!

Но Сириус его не слышал. Лодка уходила вперед, и скоро львиная голова уже казалась маленькой, не больше кошачьей, а потом и вовсе скрылась из глаз.

Скрылся и остров. Последней растаяла в светлой дымке вершина дворцовой горы.

Лодка шла долго – Дафнис не знал сколько. Странно: солнце не уходило с небосвода, будто время застыло на месте. И только линия облаков понемногу приближалась. Хлоя успела задремать на дне лодки, подложив под голову охапку пальмовых листьев, но Дафнис не спал. Все с большим удивлением он оглядывался.

Хорошо еще, что он редко задумывался о законах мироздания. Когда-то ученые монахи говорили ему, что земля накрыта звездным куполом, как глиняное блюдо крышкой, и его вполне устраивала такая картина мира. Один молодой монах, впрочем, под большим секретом поведал ему о том, что наша земля на самом деле – громадный шар, летящий в бескрайнем пространстве, равно как и луна, и даже солнце, и все это ни в коей мере не нарушает всеобъемлющего замысла Всевышнего. «Зачем же Всевышнему эти шары? В петанк играть?» – спросил тогда Дафнис, и монах развеселился, хотя тут же и посерьезнел. «Ты попал пальцем в небо, дурачок, – сказал монах. – Но… кто знает? Все относительно. Может так статься, что и само небо вертится вокруг твоего пальца».

Этого монаха, кажется, сожгли на костре за ересь. Сегодня он был бы горько разочарован, потому что было совершенно очевидно, что край пространства близок.

Ветер стих. Парус безвольно повис. Лодку несло течением вдоль протяженной прозрачной стены, что тянулась до самого неба; белые клочья тумана сползали по этой стене в море, что делало ее видимой. Что находилось за стеной, Дафнис боялся даже думать. Ему почудилось, что там, за тем самым облачным краем, что-то медленно движется, а возможно, то была просто игра отражений.

Хлоя спокойно спала. Он не стал ее будить. Добыл из кожаного мешка немного хлеба и сыра. Подумав, вытащил затычку из бочонка и наполнил глиняную кружку.

Сделал хороший глоток. Покусал хлеб с сыром.

Нет, картина мира не стала яснее.

– Хлоя, – тихо позвал он.

Юная королева проснулась.

– Где это мы? – спросила она. – На краю земли?

Дафнис кивнул.

Держась за борт лодки, она осторожно потрогала стену. Стена была холодная, словно ледяная.

– Маловато королевство, – сказала Хлоя. – Развернуться негде.

Дафнис кивнул опять.

– Ты мечтал о большем?

Дафнис усмехнулся и отпил еще из своей кружки.

– Нет, – сказал он. – Я даже рад. Смотри: вокруг нет никого и ничего. Это самый совершенный мир. Скоро в нем не будет и нас, и тогда он станет еще совершеннее.

Хлоя посмотрела на него изумленно:

– Это ты сам сейчас придумал, Дафнис?

– Нет. Это… я не знаю кто.

– Кажется, я знаю, – сказала Хлоя.

* * *

«Это самый совершенный мир, – набрала Таня. – Скоро в нем не будет и нас, и тогда он станет еще совершеннее».

– О чем это? – спросил я.

– Точно не знаю, – сказала она. – Но и моих героев иногда посещают мысли о вечном.

– Это твои собственные мысли, – возразил я. – Прекрати их думать. Так умничают восьмиклассники в суицидальных группах.

– Тебе смешно. А я, может, только втянулась. Опять задружилась с одноклассницами. И ты знаешь, это даже интереснее, чем сочинять альтернативную историю.

– Так ты заведи для них «Инстаграм». Ну, для этой принцессы и ее принца. Выложи видео с волшебного острова… пусть все обзавидуются.

– Глупости, – сказала Таня.

И приложила ладонь к экрану.

Такого эффекта я даже представить не мог. Наверно, Таня все же была немножко колдуньей, как ее мама, – иначе совсем никак нельзя было объяснить того, что случилось.

От ее прикосновения небольшой экран ноутбука превратился в зеркало. Там, в глубине зеркала, другая девчонка с золотыми волосами прижимала ладонь к ее ладони. Из-за ее плеча выглядывал давно не стриженный парень. Он был бы совсем похож на меня, не будь у него выгоревших на солнце волос и морского загара. Хотя это мог быть эффект цветовых настроек видеокарты.

– Здравствуй, Хлоя, – сказала Таня негромко. – Привет, Дафнис. Как хорошо, что вы пришли.

Девчонка на экране что-то повторила беззвучно. Парень как-то не очень уверенно улыбнулся. Кажется, он тоже нас видел. И был очень удивлен увиденным. Прямо как я.

– Я долго думала, чем закончить нашу волшебную сказку, – продолжала Таня. – И вот сегодня я решилась. Сказка закончится… ничем. Примерно вот так.

И она медленно отняла ладонь от стекла. Изображение начало понемногу выцветать, обесцвечиваться, как окно зимой иногда покрывается инеем от дыхания. Кажется, Хлоя все еще прижимала ладошку к стеклу с той стороны, но вид у нее был встревоженный.

– Спасибо, что вы были все это время с нами, – сказала Таня. – Это было весело, пока не кончилось. Сказать по правде, я устала вас выдумывать. Простите. У меня теперь своя жизнь. И своя история.

Картинка становилась все бледнее. Но еще можно было различить на экране испуганное лицо принцессы. Дафнис потянулся вперед и попробовал протереть стекло рукавом. Из этого мало что вышло. Губы Дафниса шевелились, и мне показалось, что эти губы произносят особенно крепкие словечки. Было видно, как напоследок он ударил по стеклу кулаком. Напоследок – потому что Таня со вздохом опустила крышку макбука.

– И еще нам надо вносить первый взнос за ипотеку, – сказала она виновато.

Я обнял ее за плечи. Пригладил золотые волосы.

– Окей. Теперь будем мечтать о доме, – сказал я.

– Тебе жаль, что сказка закончилась?

– Да почему закончилась-то. Я же знаю твой id. Вот я и влезу в твое облако.

Я осторожно приоткрыл крышку ноутбука. На экране белела пустая страница текстового редактора.

Я секунду помедлил и набрал самыми большими буквами:

МЕЧТАТЕЛИ

новый сезон

* * *

Новый ролик снимали с дрона. Первым на экране появился океанский катер. Это был крупный металлический тримаран метров в десять длиной, оснащенный двумя дизелями по пятьсот киловатт каждый, снежно-белый, с темными стеклами надстроек и короткой откидной мачтой. Камера облетела лодку вокруг и поднялась выше. Сквозь свист ветра порой прорывались звуки музыки: ритмичный калифорнийский бит и вылезшая из 60-х тягучая слайд-гитара.

Вокруг, насколько мог видеть глаз, раскинулось ярко-зеленое море. И только на горизонте прямо по курсу виднелось что-то вроде сиреневого облачка. Корпус катера рассекал зеленый фон ровно надвое, однозначно и уверенно, как нож маньяка режет туго натянутый холст картины с голыми тетками.

Камера полетела дальше, обогнала катер и развернулась.

Дафнис и Хлоя стояли на носу рядом, держась за алюминиевые поручни, будто готовились синхронно спрыгнуть с трамплина. Режиссер применил нехитрый наезд: чудесные волосы девушки растрепал ветер, но она беззвучно смеялась, а ее друг, казалось, что-то шептал ей на ухо.

Но вот он придумал что-то новое. Отстранил Хлою, шагнул вперед и встал на самом форштевне, широко раскинув руки. Кажется, он решил даже запеть, потому что серф-бит сделался громче. В нижней части экрана даже появились титры:

Everything will be free there, and all will be by kife,

and everything is planned!

Исполнение было так себе.

Катер тряхнуло на встречной волне, и певец едва не полетел кубарем в воду, хорошо еще, что Хлоя его удержала.

– Стэнни, чертов пират! – крикнул Дафнис. – Держись за штурвал!

Камера скользнула мимо ходовой рубки, где у штурвала стоял рулевой. Было видно, что он машет рукой, приветствуя зрителей. Лоб у него был перевязан пиратским платком с черепом и костями.

Режиссер снова дал крупный план героев.

– Мы еще вернемся, – говорил Дафнис. – Вылезем из шкафа, надерем всем задницы… пусть даже не надеются отсидеться. А потом сразу назад. Слышишь, Хлоя?

Его подруга согласно кивнула.

– Пригласим к себе старину Жана, еще нескольких парней. Девчонок побольше. Надо увеличивать местное население. Я, как свежеизбранный король, серьезно озабочен этим вопросом. Что скажешь?

Кажется, Хлоя хотела возразить, но тут лодку снова тряхнуло, и обоих окатило брызгами.

– Вот Стэн раздолбай, – выругался Дафнис. – Я знаю, в чем дело, Хлоя. У него же там винчик в бочонке.

Хлоя только головой покачала.

– Надеюсь, сегодня он нас не потопит, – сказала она.

– Будь уверена, – сказал Дафнис. – Он же супермегадрайвер. Пойдем вниз. Ты промокла до нитки. Хочешь, я тебя переодену?

– Мне кажется, у тебя другое на уме.

– Конечно, другое, – согласился Дафнис. – Я же тебе уже говорил, чем именно я озабочен?

Двигатели взревели, и не было слышно, что ответила Хлоя. Катер заложил широкий вираж, и дрон поднялся в небо, словно испуганный резким маневром. После этого катер убрался из кадра, оставив зрителю только след, похожий на размашистый знак вопроса. Квадрокоптер качнуло на ветру, камеру ослепило солнце, и картинка окончательно сбилась и ушла в темноту. Еще несколько секунд за кадром кто-то гнусаво пел, что everything is planned; затем музыка тоже прервалась, и наконец стало тихо.

Конец

Content

Александр Егоров
Мечтатели

Часть 1

Часть 2

Эпилог