Рассказы озера Леман

Наталья Беглова

© Наталья Беглова, 2023

ISBN 978-5-0060-3907-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Крестик

Случилось это в швейцарских Альпах. Ранним утром Светлана проснулась от треньканья мобильного телефона, означавшего, что пришло сообщение. Встала, подошла к тумбочке у окна, взяла лежащий на ней телефон. Послание было от Володи. Всего несколько слов: «Доброе утро, моя дорогая девочка». Даже в пасмурные и холодные дни от этих совсем незатейливых слов на душе всегда делалось тепло и солнечно. А тут, выглянув в окно, Светлана увидела, что день и на самом деле разгорался прекрасный. И рука, будто сама собой, вывела ответ: «Воистину доброе!»

«Странно, почему я вдруг написала „воистину“? – подумала Светлана. – Я же никогда не говорю так. Только на Пасху».

Она даже решила подобрать другое слово, слишком уж неуместно звучит «воистину» в такой, в общем-то, банальной фразе, но, еще раз взглянув за окно и утвердившись в том, что ощущения ее не подводят и день действительно обещает быть замечательным, нажала на кнопку «отправить». «Конечно, в городе оно прозвучит, по меньшей мере, странновато, а то и выспренно, но что делать, если это слово почему-то пришло мне на ум. Что сделано, то сделано».

Светлана терпеть не могла всего того, что хоть отдаленно напоминало выспренность, всегда ассоциировавшуюся у нее с неискренностью или глупостью. Поэтому эпизод с возникшим ниоткуда и навязанным ей подсознанием словом довольно долго не выходил из головы.

Вскоре проснулась ее подруга, англичанка Мэри, с которой она проводила здесь субботу и воскресенье. Они сходили в расположенную неподалеку булочную за вкуснейшим хлебом местной выпечки. Вернувшись, позавтракали не спеша, сидя на балконе и любуясь великолепным пейзажем, будто сошедшим с полотен Калама. Было решено после завтрака пойти в горы, добраться до вершины, откуда открывался замечательный вид на долину.

На прогулку отправились по запримеченной ими накануне тропинке, которая начиналась прямо от дома, тянулась через лес, а затем уходила довольно круто ввысь, к видневшемуся вдалеке леднику. Было еще по-утреннему прохладно, шлось легко и радостно. Но чем дальше они отходили от деревни, тем тропинка забиралась все круче и круче. Лес кончился, и начались горные луга, солнце припекало уже основательно. В долине все эти дни термометр зашкаливал далеко за тридцать, и даже здесь, в горах, после полудня стало по-настоящему жарко. Подруги решили не отступать и не менять маршрут на что-то менее обременительное.

Светлана замечала, что в походах такое случается: отправишься вроде бы на прогулку, но вдруг появляется какой-то, как сказали бы раньше, кураж, ты идешь все дальше и дальше и не можешь остановиться. А может, это просто горы манят к себе и не отпускают? Горы она очень любила. В самые тяжелые минуты достаточно ей было там оказаться, как боль, проблемы и невзгоды куда-то отступали, и приходило если не счастье, то успокоение. Именно горы всегда, в любых ситуациях, помогали ей обрести душевное равновесие. И что немаловажно – почувствовать себя сильной и, главное, независимой. Или, как она любила говорить, «самодостаточной». Вот и сегодня она подумала, что счастлива сама по себе и ей не никто больше не нужен.

Подумала и тут же, по свойственной ей привычке анализировать все и вся, призналась себе в том, что это неправда, вернее, не совсем правда. Володя и все то, что можно было назвать одним емким словом «любовь», не стершимся от постоянного употребления на протяжении уже многих столетий, не отпускали ее и здесь, на высоте более двух тысяч метров.

«Жаль, Володи нет. В настоящих горах, а тем более с видом на ледник, мы с ним еще не целовались», – подумала Светлана, поддаваясь неожиданно накатившейся тоске по нему и желанию вот здесь, сейчас же вновь ощутить прикосновение его таких ласковых губ. А целовались они постоянно и повсюду: на пляже у озера и на корте, на центральной площади маленького городка и в уютном укромном переулке деревушки, под раскидистыми липами и под старыми дубами, перед фонтанами и на мостике, перекинутом через речку, на концерте в консерватории и на лужайке, слушая джаз под открытым небом. Последнее время это превратилось даже в своего рода игру. Они как будто коллекционировали места поцелуев. Случалось, в самом, казалось бы, неподходящем месте Володя вдруг улыбнется: «А вот здесь мы еще вроде бы не целовались». И они самозабвенно целовались, проплывая в стеклянном лифте сквозь этажи супермаркета, наплевав на удивленные взгляды толпившихся в магазине людей. Вначале Светлану восхищала его смелость в этой своеобразной игре – не всякий рискнет целоваться на публике, где могут быть и знакомые. Теперь же ей иногда приходила в голову мысль, что этим Володя пытается компенсировать недостаток решительности для свершения того единственно важного шага, которого она ждала от него все последнее время.

Они встретились с Володей полгода назад. Но поскольку она постоянно думала о нем и об их непросто складывавшихся отношениях, ей казалось, что они знакомы и близки уже много лет.

В том, что она любима, Светлана почти не сомневалась. Если бы она была наивнее или глупее, а зачастую это одно и то же, то не было бы этого «почти», в пятьдесят в таких вещах не грех бы разбираться. Но она понимала, что возраст не всегда подспорье. Часто ей приходилось видеть: более чем зрелые и неглупые люди в вопросах любви бывали так же слепы, как и те, кто лишь начинал приобретать опыт человеческих взаимоотношений. А порой чем взрослее и опытнее становился человек, тем больше он подвергал сомнению все и вся. Такова была и она сама. Стоило ей подумать: это белое, как она тут же видела, что это не совсем так и эту же вещь можно назвать если не черной, то, во всяком случае, серой. Так она и жила, вечно во всем сомневаясь и терзаясь по самым разным поводам.

Но в те минуты, когда сомнения отступали и, казалось, наступало прозрение, она понимала: их отношения с Володей были действительно любовью, нагрянувшей, как всегда это бывает, незвано и негаданно. А тем более в том возрасте, когда человек, уже устав от жизненных треволнений, помышляет лишь о покое. В стихотворении, написанном Володей, были такие строчки, посвященные их любви:

А может, это все во сне приснилось? —

Нет, думая о Вас все вновь и вновь,

Понять хочу я, как же так случилось,

Что вспыхнула весной осенняя любовь.

Осенняя любовь… Сначала показалось – очень точное определение. Но скоро стало ясно, что так понравившаяся метафора, да еще в сочетании с глаголом «вспыхнула», перестала передавать суть их отношений. Во всяком случае, для нее. А причина – ее воспоминания из далекого детства.

У них с дедом существовала особая традиция. Выбрав в самом конце осени сухой и солнечный день, они вместе шли сжигать большую кучу опавших листьев, специально собранную для такого случая. Обычно в следующий приезд на дачу земля была уже не коричнево-желто-багровая от покрывавших ее листьев, а снежная, будто поросшая белым мхом. Поэтому обряд ассоциировался у Светланы с окончанием осени и наступлением зимы. Костер из листьев почти никогда не удавалось зажечь сразу. Он долго не хотел разгораться, а если и вспыхивал после того, как дед подкидывал туда сухих веток, то все равно очень быстро прекращал свое огненное неистовство. Он потихоньку тлел, издавая скорее шипение, чем потрескивание. И желто-коричневый, так приятно пахнувший дымок, поднимался к небу, сливаясь с многочисленными разноцветными облаками.

Так вот. Их любовь не только сразу как-то очень мощно вспыхнула – для этого понадобились буквально две-три встречи, – но бурно разгорелась и полыхала с такой силой, что Светлане порой просто становилось не по себе от ее жаркого пламени. Иногда, вспоминая тот костер из детства, она себе ехидно говорила: чего же удивляться, так горят не осенние листья, а старые, высушенные временем поленья.

Состояние ее души было также далеко не осенним. Светлана очень любила это время года и обычно в эту пору бывала если не счастлива, то покойна. Чего нельзя было сказать о ее нынешнем состоянии. Вместо того чтобы радоваться любви, которую сначала воспринимала как подарок судьбы, она страдала. Причина? Сверхбанальная. Она была замужем. Но с самого начала, поняв, что готова разорвать ставшие почти символическими отношения, еще связывавшие ее с мужем, она сказала об этом Володе. У него тоже была семья, но он никак не мог решиться уйти от жены. Они прожили вместе тридцать лет, и если любовь прошла, то на смену ей, как это случается в хороших семьях, пришли уважение и дружеская привязанность. Переступить через них иногда труднее, чем через самые сильные эмоции. Наверное, именно поэтому в последнее время Светлана все чаще и решительнее добавляла слово «почти» к глаголу «не сомневаюсь», когда думала о том, любит ее Володя или нет.

А ей уже мало было просто часто бывать с ним. Пугаясь, Светлана все яснее понимала, что он нужен ей постоянно, она не может и не хочет ни с кем его делить. Но чем требовательнее становилась она, тем уклончивее вел себя Володя. На ее настойчивые вопросы о том, будут ли они когда-нибудь вместе, он каждый раз отвечал одно и то же: «Я думаю, мы решим эту проблему». Было впечатление, что она слышит эти слова не от любимого человека, а их цедит, едва разомкнув в раздражении губы, бюрократ, к которому она пришла в роли просительницы. Стоило получить в очередной раз в ответ эту обтекаемую, ничего не значащую фразу, как ей хотелось закричать: «Не мы решим, а ты! Я-то все давно решила!»

В последнее время Светлане, измучившей и себя, и Володю, стало казаться, что он был бы рад, если бы первые строки стихотворения – «А может, это все во сне приснилось?» – оказались правдой.

Погруженная в свои мысли, она и не заметила, как они с Мэри миновали альпийские луга и прошли лагерь альпинистов, откуда любители острых ощущений начинают покорение нешуточных валлезанских вершин. Теперь тропинка, по которой они шли, вела к надвигавшемуся все ближе леднику. Вернее, к тому, что от него осталось. Снизу, из долины, он едва угадывался. По всей стране ледники вымирали. Как мамонты, которые когда-то действительно водились в Швейцарии.

Пейзаж вокруг изменился. Деревья, трава, цветы, даже земля – все осталось внизу. Вокруг были одни камни. Резко уходящие вверх пики скал, огромные оторвавшиеся от гор валуны, лежащие здесь с незапамятных времен и обросшие мхом. Порой попадались и такие, на которых образовались своеобразные садики, на манер японских, с деревьями необычной формы, искривленными ветром, исполняющим здесь роль садовника-пейзажиста.

Ноги ступали уже не по земле, а по камням и камушкам – большим, средним и маленьким, всех цветов и размеров. Под твердой подошвой ботинка каждый из них издавал свой звук: от постукивания до посвистывания. И от этого казалось, что восхождение происходит под звуки невидимого и весьма своеобразного оркестра, спрятавшегося где-то в расщелинах скал. Порой в эту каменную симфонию диссонансом вклинивалось надрывное блеяние горных козлов, которые, приняв летом серо-коричневую окраску, ловко маскировались среди камней, прячась от любопытных взоров. Определить, что это живое существо, а не камень, Светлане удавалось лишь, когда козел начинал двигаться. Но стоило ему застыть на месте, как уже становилось непонятно, действительно ли еще минуту назад здесь кто-то стоял или же это привиделось.

Светлана, иногда смотревшая под ноги, чтобы понять, какой камень издает какой звук, вдруг остановилась. Ей показалось, что среди камней что-то лежит. Она присела на корточки и увидела какой-то предмет. Взяла его и поняла, что это маленький, размером с булавку, позеленевший нательный крестик с едва различимым на нем распятием.

«Боже мой, как же я смогла разглядеть эту крохотную вещицу, совершенно слившуюся со всеми камнями вокруг? Это же невероятно!» – изумилась она.

Последнюю фразу Светлана произнесла вслух, и Мэри, шедшая впереди, тоже остановилась.

– Мэри, подойди ко мне. Только подожди, не сразу, я скажу когда.

Задумав маленький эксперимент, она положила крестик на то же место, где его нашла.

– Так, а теперь иди сюда и смотри на тропинку. Там что-то лежит.

Но сколько Мэри ни всматривалась, она ничего не видела. И только когда Светлана ткнула в крестик палочкой, Мэри увидела его.

– Слушай, но это же действительно чудо! – не удержалась подруга от восклицания.

Обычно в любых ситуациях она, как истинная англичанка, сохраняла невозмутимость. Видимо, спохватившись, что была уличена в некоторой эмоциональности, Мэри добавила уже в более свойственной ей ироничной манере.

– Да, найти крест, да еще в воскресенье… Тебе явно грядет освобождение.

Мэри прекрасно говорила по-русски. Она много лет назад изучала его у Светланы на курсах, потом совершенствовала в различных учебных заведениях. Мэри стала профессиональной переводчицей, но ей, естественно, довольно часто случалось ошибаться, неправильно употребляя то или иное слово. Светлана до сих пор не встретила ни одного иностранца, чей русский язык был бы безупречен. Она по привычке, свойственной многим преподавателям, поправила:

– Спасение.

– Почему спасение? – не поняла Мэри.

– Грядет спасение. С этим глаголом и в данном контексте правильнее употребить слово «спасение». Христос ведь спас человечество, а не освободил.

Сказала и тут же задумалась: а собственно, почему только спас? И освободил тоже. Но от чего? И тут же пришел ответ: от страха перед смертью. Да только ли? Много от чего освободил. Следующий вопрос был неизбежен. А от чего же грядет освобождение ей? И сама, испугавшись своего вопроса, уже ясно слышала единственно возможный ответ. От Володи. От своей любви к нему. Заботливая память тут же напомнила об отправленном утром послании, в котором так неожиданно возникло слово «воистину», пришедшее к ней из Воскресения, из Пасхи. Это же не случайно. Еще одно знамение, или, как она предпочитала говорить, знак.

В их встрече было столько странных совпадений, почти невероятных случайностей, что она с самого начала поверила: их встреча была предопределена свыше. Это судьба. А от судьбы, как известно, никуда не уйдешь. И именно поэтому ни к чему не приводили ее неоднократные попытки убежать от этой любви.

Каждый раз, когда она отправляла Володе очередное письмо, содержавшее последнее «прости» и «прощай», происходило что-то, заставлявшее ее изменить решение. Первый раз, на следующий день после отправки такого письма, она встретила его за сто с лишним километров от Женевы, где они жили и работали, в оздоровительном центре с термальными источниками. До этого она приезжала туда лишь пару раз много лет назад. В другой раз, приняв решение о побеге и несколько дней не отвечая на его звонки, она неожиданно всерьез заболела. В итоге, то ли от жалости к себе, то ли от общего ослабления организма, приведшего и к ослаблению воли, ей так захотелось увидеть Володю, что она все-таки ответила на его очередной звонок, и он, естественно, тут же примчался.

Услужливая почему-то больше на гадости, чем на радости, память подсунула еще одно воспоминание, странно перекликавшееся с нынешним происшествием.

Когда она попыталась расстаться с Володей в последний раз, с ней произошла и вовсе удивительная история. Намеренно доведя отношения до ссоры, чтобы разрыв был неотвратим, она вдруг поняла: это происходит в Страстную Пятницу. А еще с детства бабушка внушила ей: ссориться в этот день – великий грех. Это был серьезный повод попросить прощение у Володи и все оставить как есть. А на следующий день, в Пасхальную субботу, Светлана отправилась в уютную старую русскую церковь, находившуюся в центре Женевы. Она надеялась замолить совершенный накануне грех. Закончился крестный ход. Зажглись долгожданные буквы ХВ. Вокруг на русском и на французском провозглашали «Христос Воскрес! Воистину Воскрес!» Вдруг у Светланы сильно закружилась голова, и она бухнулась прямо под ноги идущего с кадилом священника. Впервые в жизни упала в обморок. В церкви, в такой день! Светлана восприняла это как явный знак. Только чего? Знак необходимости освобождения или осуждение за попытку совершить ее? Ее простили за совершенный грех или осудили за возврат на круги своя?

И вот теперь опять… Ее утреннее слово «воистину», находка крестика да еще в воскресенье, странные слова Мэри об освобождении. «Все это может означать лишь одно: здесь, в горах, я обрету силы для того, чтобы совершить то, что уже давно собираюсь сделать», – решила Светлана.

Но в который раз она попыталась себя отговорить и уговорить. Ерунда какая-то, случайная находка, нелепая оговорка подруги, а она тут как тут со своими выводами. И потом, почему именно так все это надо толковать? Можно же и иначе. Крест – это пересечение дорог. Она стоит на перепутье, выбирая дорогу, по которой дальше идти.

А вот толкование и более оптимистичное. Посланный крест – залог освобождения от всех препятствий, стоящих на пути ее любви. В сонниках написано, что крест снится к счастью. А тут не просто приснился – она его нашла. Наверное, это еще лучше.

Но чем сильнее Светлана пыталась себя убедить в необходимости именно такого толкования происшедшего, тем больше чувствовала, что она его не принимает. Всем своим существом. Просто физически не принимает, и все тут. Наверное, так она устроена по-дурацки, не оптимистично. Прав, видно, Володя, упрекая ее в том, что все ее толкования негативны. Если есть в словах какая-то неясность, она всегда ее истолкует не в свою пользу. А если речь идет о ситуации, то вывод об ее исходе сделает скорее пессимистический, чем оптимистический. «Какой я есть, такой я есть», – обреченно вздохнула Светлана, вспомнив одно из любимых выражений Володи. «Все, сегодня же напишу ему, что мы больше с ним не увидимся!»

То ли от так неожиданно принятого решения, то ли от пришедшего второго дыхания, идти стало гораздо легче. Какая-то невидимая рука вдруг разжала пружину, уже давно и прочно поселившуюся в ней. Последнее время по ночам она так сжималась, что Светлана просыпалась от боли, которую долго не удавалось унять. А когда она, наконец, исчезала, то Светлана, напуганная этой непонятной и такой жестокой болью, долго не могла уснуть. И делала то, что каждый вечер давала себе слово не делать. Шла на балкон, выпивала виски и выкуривала пару сигарет, заведомо зная: утром она проснется с головной болью или по меньшей мере с противной тяжестью в затылке.

«Ну, вот и прекрасно, уже и чувствую себя лучше, значит, делаю все правильно, – с облегчением подумала она и, как будто подводя итог, заключила: – Лучше быть одной, но спокойной и здоровой, чем любимой, но несчастной и больной».

Через час, миновав ледник, форсировав разошедшуюся от недавних ливней горную речку, они наконец поднялись на небольшую гору, которую и наметили в качестве конечной цели своего сегодняшнего восхождения. На самой вершине горы стоял крест, на котором были выбиты ее название и высота. «Еще один крест», – уже без удивления подумала Светлана. Потом скинула рюкзак и принялась расшнуровывать ботинки, готовясь к отдыху… А затем к спуску и возвращению назад.

Алека и Алекс

В тот сентябрьский день он приехал на пляж Таннэ довольно поздно. Часов в шесть вечера. Начинало смеркаться. Обычно в это время там уже никого не было. Погода была еще довольно теплой, но купальный сезон давно закончился. Алекс подошел к лавочке, на которой любил иногда сидеть и смотреть на озеро. Лавочка стояла под огромной раскидистой ивой, ветви которой ниспадали к самой воде. Алекс увидел, что на ней кто-то сидит, хотел повернуться и уйти. Но что-то заставило его подойти поближе. Он уже потом понял что. Поза женщины. Удивительно красивая и в то же время очень естественная. Женщина полулежала на скамейке, опершись полусогнутой рукой о ее спинку. Как на оттоманке. Ее длинные черные волосы почти закрывали лицо. Эта изящная женская фигура под водопадом зеленых веток ивы была настолько живописна, что просилась на полотно художника-романтика.

Алексу очень захотелось увидеть лицо незнакомки. Он почему-то был уверен, что оно должно быть интересным. Когда, услышав его шаги, женщина обернулась, он понял, что не ошибся. Лицо было под стать позе и фигуре – ярким и запоминающимся. Как у мадонны с картины Мунка из музея в Женжене, где он проработал столько лет. Только, пожалуй, женщина на лавочке была моложе. И главное, выражение лица у мадонны было страдающее, а у незнакомки – искаженное страхом. А тут еще Барди – подбежал к лавочке и давай тереться о нее боком. Была у него такая манера. Алекс решил, что девушка испугалась собаки. Все-таки Барди – пес здоровый. Не все же знают, что колли чаще всего совсем не злые, даже наоборот – ласковые.

– Не бойтесь, он совсем безобидный, старый. Расчесываю его редко, вот он и чешется обо что ни попадя, – неловко начал он извиняться.

Видя, что девушка вскочила и собирается уйти, Алекс попытался ее остановить.

– Что вы, что вы, я сейчас уйду, сидите.

Алекс увидел, что она едва сдерживает слезы. Он совсем растерялся и попытался преградить ей дорогу.

– Стойте, куда же вы? И извините ради бога, что я вас так напугал, – от неловкости он стал многословным и говорил первое, что приходило в голову.

– Пропустите меня! – сказала девушка и вдруг разрыдалась.

Алекс не знал, что делать. Они стояли друг против друга. Девушка даже не делала никаких попыток перестать плакать. Наоборот. Ее плач все больше напоминал истерику. Алекс взял ее за руку, подвел к скамейке, усадил и, достав из кармана платок, протянул ей. Она долго еще не могла успокоиться, а когда затихли рыдания, Алекс увидел, что ее всю трясет, как от холода. «Вот разнервничалась, видно, парень не пришел на свидание. И пожалуйста – уже трагедия», – подумал Алекс. А вслух сказал:

– Вы замерзли? Разрешите предложить вам чашку чая. Здесь рядом, в двух шагах кафе. Пожалуйста, не отказывайтесь. Я чувствую себя виноватым. Я так вас напугал. Очень прошу, пойдемте… – настаивал Алекс, сам удивляясь, зачем он это делает.

Он думал, что девушка откажется или, во всяком случае, ее придется долго уговаривать. Но, к его удивлению, она сначала внимательно посмотрела на него, как будто пытаясь что-то понять, а потом утвердительно кивнула.

В кафе, находившемся прямо на берегу озера, они сели не в павильоне, а за столик на улице, подальше от яркого света. Алекс решил, что так лучше, ведь лицо у девушки было заплаканное. Пока ждали официанта, он исподтишка рассматривал незнакомку. «Цыганка! – осенило Алекса. – Конечно. Вон и одежда у нее какая-то помятая и несвежая. А потом эти длинные черные волосы… Конечно, цыганка. Может, она на лавке спать собиралась. От табора отбилась, что ли…» В это время девушка буквально впилась взглядом в соседний столик, заставленный тарелками. «Голодная!» – понял Алекс.

– Не знаю, как вы, а я проголодался что-то. Сейчас самое время поужинать. Раз уж мы здесь, не откажитесь составить мне компанию, – как ему показалось, он удачно замаскировал предложение накормить ее.

– Хорошо, я согласна. Только вы сами закажите что-нибудь, на ваш вкус, – впервые с момента встречи девушка заговорила.

Голос у нее был сильный, низкий, немного гортанный. Говорила она по-французски неплохо, но с явным акцентом.

– Кстати, давайте познакомимся, – и Алекс назвал свою фамилию.

– Алека, – ответила девушка.

– Вы знаете, а ведь мы с вами тезки. Потому что мое имя Александр. Ну, на французский манер – Алекс. А у вас интересное имя, я никогда такого не слышал, – удивился он.

Алекс надеялся, что девушка скажет, откуда она. Хотя после того, как она назвала свое имя, у него почти не оставалось сомнений в том, что перед ним цыганка. Но Алека промолчала. Тогда он попытался поддержать наконец-то начавшийся разговор.

– Знаю, что есть мужское имя – Алеко. В детстве мне дед читал одну поэму, в которой так зовут главного героя.

– Да, у Пушкина в его «Цыганах».

– Надо же, вы знаете. Вы что, русская? А я, честно говоря, думал, что цыганка.

– Да нет. Я из Сербии. Просто мой отец преподавал литературу в школе и очень любил Пушкина. Когда мама ждала ребенка, он надеялся, что будет сын, и решил назвать его Алеко. Ну а когда родилась я, мама уговорила его назвать меня Алека, ведь это похоже. Такое женское имя есть в Греции. Происходит от имени Александра. А вы откуда про «Цыган» Пушкина знаете?

– Мне дед рассказал. А сам я, каюсь, не только о Пушкине, но и вообще о России мало что знаю. Разве что вот русский язык до сих пор немного помню. Хотя это тоже не моя заслуга, а деда. Он всю жизнь со мной только по-русски говорил… Дед был русским. Но он еще молодым уехал из России.

– А почему? Из-за революции?

– Нет, это было еще до того. Он изучал химию. И решил продолжить образование в Германии, в Гейдельберге. Там тогда много русских училось. Ну а когда война началась, Первая мировая, он как раз у своих знакомых гостил в Париже. В общем, не смог он тогда в Россию выехать, а потом революция… Семья его вся погибла, денег у него не было. Хорошо еще, что он в Гейдельберге увлекся стекольным делом, даже научился стекло выдувать. Пришлось ему всерьез освоить профессию стеклодува. У него к тому же руки золотые оказались. Но что-то я заболтался. Вам все это, наверное, и неинтересно вовсе… А вот и еду несут.

Больше за время ужина не было не произнесено ни слова. Да он и не хотел отвлекать девушку от еды, которая поглотила ее целиком. Если сначала она еще пыталась делать вид, что ест лишь за компанию, то очень быстро перестала его стесняться. Глядя на нее, Алекс вдруг вспомнил совершенно забытое, как ему казалось, русское выражение, которому его научил дед: уплетать за обе щеки. Было такое впечатление, что девушка изголодалась. «Странно, только что рыдала, наверняка, из-за несостоявшегося свидания, но это не отбило у нее аппетита. Да, вот она изменчивая женская натура», – с невольным осуждением подумал он.

Когда они вышли из кафе, было уже совсем темно. Алекс направился к парковке. Девушка шла рядом, но как-то неуверенно. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, она приехала с другом, поссорилась с ним, тот уехал, бросив ее одну, и теперь она не знает, как отсюда выбраться. Оттого и сидела на берегу такая расстроенная. Правда, он тут же отбросил эту версию как маловероятную. Надо быть уж совсем негодяем, чтобы бросить вот так свою девушку одну и уехать.

– Я с удовольствием вас подвезу, – предложил он, подходя к своей машине.

Алека остановилась, посмотрела на него внимательно. Потом как-то странно улыбнулась и кивнула головой.

– Вы где живете? В Женеве? Куда вас отвезти? – спросил Алекс, когда они выехали на шоссе.

– А нигде, – в ее голосе слышался явный вызов.

– Как нигде? Не в Женеве?

– Нигде! Я, кажется, ясно сказала! Вот сегодня рассчитываю у вас переночевать, – резко ответил Алека.

– У меня? – растерялся Алекс.

– Да, а что нельзя? У вас семья или как?

– Нет, я один живу…

– Я так и подумала. Так в чем же проблема? Ты меня поил, кормил, – перешла Алека вдруг на «ты», – давай и дальше занимайся благотворительностью. Да не бойся, за мной дело не станет…

Последнюю фразу девушка произнесла с какой-то деланой улыбкой и совершенно фальшивым, так не идущим к ее страдальческим глазам голосом. Алекс еще больше растерялся. Что делать?

Встретив девушку на пляже и пригласив ее в кафе, он делал все не задумываясь. Каждое последующее действие естественным образом вытекало из предыдущего. Но сейчас ситуация поменялась. Все то, что на пляже выглядело небольшим довольно забавным приключением, грозило превратиться в нечто большее, явно совсем ему ненужное. Происходившее начинало раздражать его, тем более, что пора было принимать решение.

Везти ее домой? Не бросать же ее одну ночью на обочине загородной и пустынной дороги. Всего полчаса назад, предположив такое, он сам назвал подобный поступок подлостью. Ну что же, ничего страшного. Переночует, комнат у него достаточно. А завтра отвезет ее, куда скажет. Наверняка она где-то живет, просто сегодня почему-то не хочет туда возвращаться.

Приняв решение, он больше не колебался. Вскоре они были в Женжене. Молча вошли в дом. Алекс отвел девушку в бывшую спальню Марты, дал комплект постельного белья, показал, где ванная, пожелал спокойной ночи и пошел к себе. Ему хотелось побыстрее очутиться вновь одному, успокоиться. Он покормил Барди, подлил кошке молока в миску и лег. Но спать не хотелось. Он так привык быть в доме один, что присутствие постороннего не давало расслабиться. Он поневоле прислушивался к тому, что происходило там, за стеной.

Алека сидела на кровати в раздумье. Решимость, пришедшая к ней, когда они вышли из кафе, таяла на глазах. Неужели начинать все сначала? Ведь от этого она бежала из Парижа. Ну а какой выход? Она уже две недели в Женеве, и что? На работу никто не берет. Вот и в этой захудалой деревушке – опять прокол. Пообещали, а не взяли. Да и кто возьмет? У нее же никаких документов. Паспорт остался у Зденко. А без документов – ни работы, ни жилья. А деньги все вышли, хорошо хоть что-то смогла тогда с собой прихватить.

Господи, как же повезло, что удалось вырваться из этого ада, пока ее окончательно не сломали и не довели до состояния, когда уже все равно. Как? Ну, они нашли бы способ. Кого не удается деньгами соблазнить, того угрозами и побоями ломают. А еще проще на иглу посадить.

Она до конца верила, что Зденко с ней так не поступит. Неужели он таким и раньше был? Она столько лет его знала. Конечно, ему всегда нравилось верховодить. И деньги любил. Но чтобы до такой степени… Нет, просто когда случаются такие трагедии, как у них в Косово, ни для кого это даром не проходит. Люди страдают. И страдания их меняют. Кто-то человечнее, добрее становится. А большинство, как это ни печально, звереет. Как Зденко. А ведь она этого сразу и не заметила. Почувствовала, что он жестче стал, замкнулся еще больше, но решила, что это естественно в той ситуации. Даже жалела его еще сильнее. Ведь у него одного из первых в Джаковице албанцы дом сожгли. И брат его старший тогда исчез. Все думали, что его убили, и переживали за Зденко. Он ведь один остался. Их родители давно погибли, разбились на машине, возвращаясь с моря. Так что они оба сироты. Может, поэтому они еще со Зденко и сошлись.

Когда он ей предложил уехать за границу, она обрадовалась, дура. Так он ей все расписал. Едем в Париж. Язык не проблема, ты его знаешь. Там есть друзья. Они давно в Париже живут, документы сделают. И работу помогут найти. Все у него было продумано и организовано. Она поедет не с ним, а с группой из трех девушек. Якобы, на гастроли, ансамбль танцевальный. Так вернее. Их даже обучили на скорую руку нескольким танцам. Они еще веселились во время репетиций, идиотки. Смешно им, видите ли, было. Да, посмеялись они потом в Париже. Так посмеялись над своей глупостью, что все глаза выплакали. Но деваться было уже некуда. Документы у них сразу же отобрали, якобы, для оформления новых, французских. Потом отвезли куда-то за город, поселили в доме, из которого до ближайшей дороги топать и топать. Ну, и начали обрабатывать…

Ей все-таки не так тяжело было. Зденко поначалу ее только сам пользовал, ну и еще с братом делился. Брат его, Иван, оказывается, давно уже в Париж перебрался и весь это бизнес по вывозу девушек из Косово наладил. Он в Париже, а Зденко в Джаковице. Так на пару и работали. Ну, конечно, не без подручных. Здорово у них там все было организовано, ничего не скажешь. Девушек они так вымуштровали, что все были как шелковые. А что, интересное сравнение. Шелковый бизнес. Девушки в роли шелкопрядов. Главная сложность – найти и завезти. А потом сиди и присматривай, как они для тебя шелковую нить прядут. Скорее даже золотую, судя по тому, как шикарно жил Зденко со своим братом на вилле под Парижем.

Именно там Алека случайно услышала разговор, который и заставил ее бежать. Она готовила обед на кухне, и ей понадобилось что-то спросить у Зденко. Уже подходя к гостиной, услышала, что братья говорят на повышенных тонах. Хотела было уйти, как вдруг услышала свое имя.

– Ты долго еще собираешься Алеку при себе держать? Сколько можно! Не надоело? Девок других, что ли, не хватает? – Иван, старший брат, был явно раздражен.

– А тебе что, бабла мало? Тебе надо и ее на панель пустить? – Зденко, вроде бы, возмущался, но голос его звучал не очень убедительно.

– И не в деньгах дело. Ты что, не видишь, каким она зверем смотрит. Того и гляди укусит. А еще хуже – сбежит и донесет куда надо. А уж она-то немало чего знает.

– Да никуда она не сбежит. Любит она меня.

– Как был ты придурком, так и остался. Любит она его. Может и любила. А теперь, когда здесь всего насмотрелась… Ты что, совсем идиот? Ты думаешь, французы тебе спасибо скажут, если узнают, каких танцовщиц и певичек ты из Косово поставляешь?

– Ну, хорошо, хорошо, я согласен, делай как знаешь. Только чтобы я ее больше не видел. Отправь ее куда-нибудь. Пусть это будет не в Париже.

– Ладно, подумаю. Вчера мне Богдан звонил, у них там в Марселе девиц не хватает. Уступлю ему, пожалуй, твою красотку. Богдан ее быстро приструнит. Вот где бизнес так бизнес. Портовый город. Матросов полно…

Из гостиной раздался гогот. Алеке пришлось закрыть рот рукой, чтобы удержать поневоле вырвавшийся вскрик. Хорошо, что братья смеялись. А то бы услышали, не дай бог. Чем бы это все кончилось… А так она успела вернуться на кухню, собраться с силами. Что-то, конечно, братья все-таки заметили. Да и не такая она актриса, чтобы суметь веселиться как ни в чем не бывало. Попробуй делать вид, что ничего не случилось, когда ненависть к ним просто перехватывала горло, не давала вздохнуть.

– Ты чего такая сердитая, – внимательно посмотрев на нее, спросил Зденко.

– Да не сердитая, а голова с утра болит, – удалось выдавить ей из себя.

– Устала ты. Поедешь на днях в Марсель, отдохнуть тебе надо. Я все устрою, – и он взглянул на Ивана, который улыбнулся ему одобрительно.

Вот во время этой поездки в Марсель она и сбежала. На какой-то станции, когда парень, которого приставили ее сопровождать, отлучился, чтобы купить сигарет, рванула из вагона. Подбежав к зданию вокзала, поняла, что выход в город для нее закрыт. Ее провожатый как раз там расплачивался у киоска за сигареты, он увидел бы ее. Единственное, что ей оставалось – это вскочить в поезд, стоящий у перрона с другой стороны. Поезд, как выяснилось, шел в Женеву…

И что теперь? Делать то, от чего она сбежала. Ублажать этого швейцарского старика. Конечно, это лучше, чем обслуживать матросов в марсельском порту. А другой выход есть? Опять завтра оказаться на улице, а дальше что? Ну, положим, ей повезет, и она раздобудет денег на проезд до Косово. Доберется до Джаковицы. Ну, и что ее ждет там? Дом родительский она продала перед отъездом. Документами обзавестись – тоже проблема.

Алека вспомнила свою предотъездную эпопею. Собираясь в Париж, она решила восстановить утерянное свидетельство о рождении. Казалось бы, чего проще? Пойди в церковь, где тебя когда-то крестили, найди книгу регистрации и получи справку. Но не тут-то было. Книги албанцы сожгли. Подумали и решили – чего мелочиться: сожгли и церковь. А потом, чтобы уж совсем невозможно было доказать, что здесь издавна жили сербы, уничтожили на кладбище и все сербские могилы. Вот и получилось, что следов ее самой и ее родных в Джаковице не осталось. А была когда-то известная семья. Ее дед был очень уважаемым человеком в городе. Его несколько лет мэром выбирали. Улица была названа его именем. Но название улицы давно изменили. Если кто будет лет этак через сто писать историю Джаковицы, то, пожалуй, напишет, что там испокон веков только албанцы и жили. Чужая она теперь на своей родине, не более желанная визитерша, чем здесь, в Швейцарии.

Что же ей остается? Надеяться на чудо? Но сегодня ей и так крупно повезло. Встретила этого старика. В Женеве никто ни на кого внимания не обращает. Все замкнутые, холодные. Как и сам город, а вернее снежные вершины, которые его окружают. А старик, по всему видно, добрый. И внешне ничего. К тому же кровь в нем есть славянская, родная. И живет один. Чего ей еще надо? Может, он приютит на время, а там видно будет. Алека вздохнула, а потом собралась с силами, встала с постели и пошла в соседнюю комнату.

Когда она вошла, ей показалось, что старик спит. Во всяком случае, он не пошевелился. Но лишь она приблизилась к кровати, он резко приподнялся.

– Вам что-то надо?

Алека, ничего не отвечая, медленно стала раздеваться.

– Вы что? – голос звучал испуганно.

– Ну как же! Скажи еще, что ты меня к себе просто так притащил! – нарочито грубо ответила Алека.

– Не надо! Идите, пожалуйста, к себе. Я вас очень прошу. Ничего этого не надо.

Войдя в свою комнату, Алека с силой захлопнула за собой дверь. Ничего себе! Да он выгнал ее! И чего он о себе воображает. Нужен он ей, как же! Хотела ему же услужить, а ее выгнали как собаку. Собака… Он ведь сам похож на собаку. На свою. Когда она увидела их на берегу озера – большую худую лохматую колли и старика – ее сразу поразило, как они похожи. Старик тоже высокий, худой, костистый, с вытянутым, очень узким лицом, вдоль которого свисают седые вьющиеся волосы. Хотя не такой уж он и старик. Просто немного горбится и лицо какое-то нерадостное. Это его и старит. А потом, он только кажется суровым. Когда там, на пляже, она заплакала и он приобнял ее, ей так хорошо стало, спокойно. Ладно, будь что будет, пусть он ее опять выгонит, но она здесь сидеть одна не может.

Когда Алека опять зашла к нему в комнату, Алекс сделал вид, что спит. Девушка тихо постояла около кровати. Сначала он услышал, как она раздевается. Потом почувствовал, как скрипнул матрас, а затем ощутил за своей спиной тепло чужого тела. Алекс напрягся, но девушка лишь придвинулась чуть-чуть поближе и замерла. Так они и лежали довольно долго, напряженные и прислушивающиеся друг к другу. Но постепенно напряжение исчезло, стало легко и уютно. Потом Алекс, услышав ее ровное дыхание, понял, что Алека заснула. А он еще долго лежал, прислушиваясь к тишине, наполненной ее тихими вздохами, и ни о чем не думал. Под утро заснул и он.

С тех пор так и повелось. Утром они что-то делали по дому, ездили вместе за продуктами. Днем много гуляли. Дом Алекса был одним из последних на улице, которая вела прямо на поля за Женженом. Они проходили мимо соседней виллы, на воротах которой ее владельцы почему-то посадили большого, почти в натуральную величину, муравьеда, сделанного из металла. Этот муравьед очень нравился Алеке, она всегда подходила и гладила его по черному, отполированному до блеска панцирю. Потом они еще немного шли по улице и выходили к ферме. Там их всегда встречала огромная лохматая собака, больше похожая на снежного человека, каким его изображают в детских книгах.

На лугу перед фермой важно прогуливались три ламы. Они прекрасно чувствовали себя в компании лошадей, разведением которых занимался хозяин. Когда-то он поехал по делам в Перу – надеялся отыскать там какую-то особую породу лошадей. Лошадей он действительно купил там редчайшей породы – перуанских пасо. Но заодно прихватил и жену – коренастую черноволосую круглолицую женщину, удивительно молчаливую и работящую. Она прожила в Женжене уже много лет, но все еще очень скучала по родине. Наверное, поэтому муж и привез ей в подарок из Перу нескольких лам, которые стали местной достопримечательностью. Иногда Алекс и Алека заходили на ферму. Алекс выпивал рюмочку вина с хозяином, а Алека шла покормить лам, которые стали совсем ручными и брали еду прямо из рук.

Алекс по-прежнему часто заходил в музей Женжена, где находилась знаменитая коллекция произведений ар-нуво Нейманов. Он столько лет там проработал, что это старинное поместье стало его вторым домом. Алека также полюбила там бывать. Алекс с наслаждением рассказывал ей историю каждой вазы.

Он показал ей и картину Мунка «Мадонна». Когда-то эта работа вызвала настоящий скандал. Критики писали, что Мунк показал женщину в момент пика чувственных наслаждений. И назвать это «Мадонной»! Да это же глумление над христианскими ценностями!

Алексу же всегда казалось: женщина изображена здесь не в миг наслаждения, а в момент прощания с жизнью. На многих картинах Мунка любовь и страдание, а порой и смерть, идут рука об руку. Сам Мунк, отбиваясь от негодовавшей публики, писал, что любовь – это божественное чувство, поэтому каждая влюбленная женщина – Мадонна. И не просто Мадонна, а Мадонна Страдающая. Почему? Любовь – это источник и новой жизни. А в момент зарождения жизни женщина олицетворяет святость мира и его страдания и страхи.

Теперь Алексу уже не казалось, что Алека похожа на женщину с картины Мунка. Она все чаще улыбалась, это преображало ее лицо, делало его еще более молодым, почти совсем детским. Да и радоваться она умела всему, как ребенок, – хорошей погоде, вкусным круассанам, новой розе в саду, вылезшей утром из бутона, упавшему с дерева красно-оранжевому листу клена.

Наступавшая осень дарила им неповторимые по красочности пейзажи. Чаще всего они просто садились на скамеечку, стоявшую за полем с пожухлыми подсолнухами, которые уже не поворачивали почерневшие головки к солнцу. Оттуда открывался чудесный вид на городок, почти весь укрытый кронами огромных столетних развесистых лип. Весной их медовый запах наполнял весь город, а сейчас их кроны цвета расплавленного золота, сверкавшие под лучами все еще щедрого солнца, придавали пейзажу неповторимое очарование. А за липами виднелось озеро и цепочка гор за ним. В ясные дни была прекрасно видна и снежная громада Монблана.

Иногда они ездили проветриться в Женеву, но никогда долго там не задерживалась. Вечерами читали, смотрели телевизор.

А ночью она приходила к нему и ложилась рядом. Расстояние между ними все сокращалось и сокращалось, и вскоре они уже засыпали, тесно прижавшись друг к другу. Но обычно Алекс долго не мог заснуть, но не потому, что испытывал возбуждение, как это случалось раньше, когда он оказывался в постели с женщиной. Нет, просто каждая клеточка его тела от соприкосновения с ее кожей ощущала тепло, негу и, пожалуй, радость. Может ли тело радоваться? Наверное, нет. Возможно, это радовалась его душа, но ощущал он это кожей. Только сейчас он понял смысл выражения, которое всегда казалось ему очень странным: «Avoir quelqu’un dans le peau»[1]. «Интересно, а как же это выражение переводится на русский? – подумал Алекс. – Вроде бы ничего похожего нет. Въелась в кожу? Так не говорят. Есть только что-то про печенку. По-моему, въесться в печенку? Но это ведь означает что-то плохое. Надоел человек, что ли. Надо будет посмотреть в словаре». Подумав, он решил, что переводить французское выражение надо так: запала в душу. Правда, при чем здесь душа? Но чего удивляться. У русских душа всегда при чем. Без нее ни шагу. И не только они сами в это верят, но и других убедили в том же. Не случайно даже иностранцы, говоря о русских, вечно вздыхают: «Ах, эта загадочная русская душа!»

А что же его душа? Она была полна нежности и счастья. Алекс и не помнил, когда еще он был так счастлив, как в эти минуты, слагавшиеся в часы, в дни, в недели. Вновь и вновь он пытался понять, а был ли он когда-либо счастлив с женщиной? И не мог ответить утвердительно на этот вопрос. Алекс точно знал, что был счастлив, когда работал. Он даже не воспринимал это как работу. Сам процесс создания ваз всегда делал его счастливым. Как это ни банально звучит, он жил работой. Хотя почему банально. Не так уж много людей могут похвастаться тем, что живут на работе, а не пережидают часы, которые вынуждены там проводить. Да, это редкость и большое счастье. И, наверное, справедливо, что у него не было другого – счастья любить и быть любимым. Слишком много было бы для одного. А что же с ним происходит сейчас? Разве он любит Алеку или она его? С Алекой все понятно. Она просто устала от нелюбви, страха, несчастий, чуть-чуть успокоилась и пригрелась около него. Что же нашел в ней он? Разве это можно объяснить? Скорее всего нет. А если попытаться? Какая-то химия. Последнее время об этом много писали. О притяжении и отталкивании магнитных полей людей. О совпадении или несовпадении химических компонентов…

Насчет загадок химии он и сам может порассказать немало. Сколько раз бывало, начинаешь окрашивать стекло, сделаешь все по науке, а выходит не стекло, а скучная серая глина. А иногда вдруг случайно добавишь что-то – и вдруг все ожило, заиграло, засветилось. Сам стоишь и удивляешься – надо же, как здорово получилось!

Наверное, нечто похожее случается и у людей. Вот ведь с Мартой они прожили вместе столько лет, а чуда так и не произошло. Когда-то он, наверное, любил ее. Наверное… Странно, разве он сомневается в этом? Нет, конечно. Но это было так давно, что осталось только в памяти ума, но не в памяти сердца. Его пленило в ней то, что в молодости она светилась и переливалась всеми оттенками белого: белокурые волосы, кожа цвета чайной розы, нежная розоватость губ. Даже глаза, будто лишенные зрачков, смотрелись как две огромных отливающих серым жемчужины. Она вся была похожа на стеклянную статуэтку, но сделанную не из хрупкого и прозрачного хрусталя, который ему никогда не нравился, а из матово-перламутрового стекла Лалика, так восхищавшего его тогда. Но она была и холодна, как это стекло. Их так называемая супружеская жизнь была удовлетворением изредка возникавшей физической потребности и сводилась к пятиминутному сеансу быстрых соприкосновений двух скорее отталкивающих, чем притягивающих друг друга тел. Да и то происходило это раз в месяц, не чаще.

С Алекой все по-другому. Иногда они лежали, обнявшись, часами. И не спали, а разговаривали о чем-то. Или просто молчали. Отогревали друг друга. Он – ее замерзшее от невзгод тело и уставшую от несчастий душу. А ей удалось разморозить его сердце. В ней столько тепла и жизненной силы, что небольшая их часть перелилась в его сердце и разбудила его. Конечно, так оно и есть. Ведь в свою работу он вкладывал душу и ум. Но сердце его никогда ничем и никем не было затронуто. Даже дети были ему в общем-то безразличны. Он умудрился не заметить, как они выросли и разъехались кто куда. Теперь от них лишь приходили открытки на Рождество и Пасху.

Он очень удивился, когда однажды понял, что она пробудила не только его сердце. Почувствовал себя страшно неловко и резко отодвинулся. Побоялся испугать и оттолкнуть ее. Но Алека уже догадалась, что произошло, прижалась к нему и начала ласкать его. Он пытался остановить ее, но она просто закрыла его рот поцелуем. Первый поцелуй в его жизни, от которого так сладко напряглось все тело и закружилась голова, что уже не хотелось ни о чем думать.

На следующий день она предложила ему поехать в Женеву. Они несколько раз выбирались туда вместе. Но он побоялся растерять в городской толпе и суете то удивительное чувство, которое поселилось в его душе. И потом ему казалось, что он просто светится от радости, и это невозможно не заметить. А в его возрасте такое свечение просто неприлично. И еще ему хотелось побыть наедине со своим счастьем, похолить его и полелеять. Вот и отпустил ее одну, правда, очень неохотно…

Вернулась она домой очень скоро, и он сразу же понял: что-то произошло. Но попытался сделать вид, что не заметил ее необычного возбуждения, и не стал ни о чем расспрашивать. Она сама заговорила об этом.

– Я встретила в городе Анну.

– А кто это?

– Девушка из Косово. Она работает на Зденко и его брата. Раньше – в Париже, а теперь вот в Женеве. Рассказала, что Зденко меня повсюду ищет и страшно зол на меня.

– Ну и что? Что из того, что она тебя встретила? Ты же ей не сказала, где ты живешь?

– Нет, но все равно. Это конец, – на лице Алеки вновь появилось то выражение страха, которое так поразило его тогда на пляже в Таннэ.

– Зачем пугаться раньше времени. Это же твоя знакомая. Разве она плохо к тебе относится? Почему ты считаешь, что Анна расскажет Зденко о тебе?

– Анна всегда меня ненавидела и не скрывала этого. Завидовала тому, что я со Зденко. Она мечтала занять мое место, он ей очень нравился. Так что у нее теперь прямой шанс со мной расквитаться, – от волнения Алека говорила с трудом, и он едва разбирал ее речь.

– Это еще ничего не значит. Ведь она не знает, где ты живешь. Надеюсь, после встречи с этой своей знакомой ты была внимательна? Она за тобой не могла проследить?

– Не знаю…

– А как ты добралась до вокзала? На автобусе?

– Нет, я была недалеко от вокзала, пешком дошла. А что, неправильно?

– Да нет, ничего страшного… А на вокзале ты ее не видела?

– Я не знаю… Как ты не понимаешь, я была так расстроена и напугана, что думала лишь об одном – быстрее добраться домой. Боже мой, какая же я дура! Ты думаешь, она следила за мной?

– Да нет, успокойся. Вряд ли… Это не так просто. Ты бы ее заметила. А потом, для нее главное – это доложить Зденко или его подручным, показать, как она ему предана. А заниматься слежкой – это уж не ее дело.

Алека успокоилась, и больше за весь день о происшествии не было сказано ни слова. После ужина Алекс сказал, что хочет написать пару писем, и отправился в свой кабинет. Надо было обдумать ситуацию. Хотя он и успокоил Алеку, ему самому было ясно, что нельзя исключать и худшего варианта: Анна проследила за подругой. Если ей действительно не терпелось выслужиться перед Зденко, то в голову вполне могла прийти такая мысль. И сделать это было нетрудно: дойти следом за Алекой до вокзала, сесть на тот же поезд и посмотреть, где выйдет Алека. А найти ее в Женжене совсем не сложно, городок маленький, и все на виду. Тем более, что народ давно уже насчет них языки чешет. Следовало что-то предпринять. И срочно. Решение пришло довольно быстро.

Весь следующий день ушел на подготовку задуманного: надо было дозвониться до Франца и договориться обо всем. Его не пришлось долго уговаривать. Слишком многим он был обязан Алексу. Франц пришел к нему в подмастерья совсем мальчишкой. И всем, чему он научился и чего достиг, он был обязан старшему другу.

Было решено, что Франц приедет за Алекой завтра же – нечего рисковать и откладывать. Франц теперь жил в своем родном городе на юге Баварии. Езды от его городишка до Алекса всего-то часа четыре, от силы пять. Через границу он Алеку перевезет, в этом можно не сомневаться, теперь на границе между Швейцарией и Германией редко где проверяют документы. А потом Франц обещал сделать ей вид на жительство. И ему можно верить. Его старый приятель никогда не любил слов на ветер бросать. К тому же у него полгорода родни. Его семья там испокон веков живет.

Вечером Алекс обо всем рассказал Алеке. Сначала она и слышать не хотела, чтобы без него ехать в Германию к незнакомым людям. Но он убедил ее, что ему нельзя уезжать. Во-первых, так он сможет узнать, разыскивает ли ее кто-то или нет. Во-вторых, если ее разыскивают, а они уедут оба, то легче будет узнать, куда они отправились, так как Алекса в этих местах все знают и он не сможет уехать незамеченным. Они договорились: если все будет в порядке и их тревога окажется ложной, то через пару недель он приедет и заберет ее.

А потом была еще одна ночь. Ночь, когда они не только согревали, но и любили друг друга. Вторая и последняя. Хотя тогда еще ни он, ни она не знали об этом, но словно предчувствовали. И не столько любили друг друга, сколько прощались друг с другом. Может быть, так всегда любят перед расставанием? Он не мог ответить на этот вопрос. Он слишком мало знал о любви. Но этой ночью он понял, как бывает трудно, почти невозможно, разжать объятия. И еще узнал, что такое страх потерять человека, которого ты любишь. «Какое счастье, что я узнал этот страх так поздно», – подумал он. Наверное, лишь великий писатель может описать, что ты чувствуешь, когда понимаешь: скорее всего ты обнимаешь любимую последний раз. Алекс не был писателем. Поэтому в эту ночь он просто подумал: если ее не будет рядом с ним, как жить дальше?

После ее отъезда Алекс каждый день ездил на пляж в Таннэ. Приезжал, ставил машину на маленькой стоянке около кафе, шел к той скамейке, стоящей у самой воды, где он тогда увидел ее первый раз, садился, смотрел на озеро и вспоминал.

Тогда, когда он увидел здесь Алеку, вода была почти настоящего антрацитного цвета. Не глубокого черного, а с легким налетом голубизны и серебра. Именно такие оттенки антрацита были и у одной из его самых удачных ваз. Франц тогда еще удивился.

– Ты чего это такую траурную вещь сделал? Кто ее купит?

Франц все правильно понял, Алекс как раз и хотел сделать траурную вазу. В память о недавно умершем деде.

Он долго бился над секретом этого стекла. Похожего на драгоценный жемчуг южных морей. Пожалуй, впервые в жизни практичный Франц оказался неправ. Вещи из этого стекла имели огромный успех. Именно Алекс и ввел моду на черное стекло. Как позднее ювелир Мовад – на черные бриллианты. Он мог бы тогда здорово разбогатеть. Но ему это было неинтересно. Он был мастером, а не подельщиком, настоящим художником по стеклу. Так же как его отец и дед. Они жили в Нанси – городе, история которого связана со стеклом. По вечерам дед любил потягивать зеленоватый абсент – привычка, от которой он не отказался до самых последних дней, – и рассказывать о тех временах, когда Нанси воистину был столицей стекла.

Дед работал у Огюста Дома, которого боготворил. Он и сам был Мастером с большой буквы. И мог бы встать вровень с теми, кто создал славу стилю ар-нуво и ар-деко. Но его погубил абсент, который он где-то доставал, хотя его уже давно запретили продавать во Франции.

Своему пороку дед умудрился найти философское объяснение. Он заявлял, что это единственный напиток, достойный художника. И действительно, если вспомнить картины Домье, Эдуарда Мане, Тулуз-Лотрека, Пикассо и многих других живописцев, можно подумать, что они сговорились прославлять «зеленую фею» – так в свое время называли абсент.

Алекс возразил деду, что, изображая любителей абсента, сами художники вовсе не обязательно следовали их примеру. Но куда там! У деда в запасе оказалось множество историй о том, кто и как из прославленных живописцев пил абсент. Алекс узнал, что им особенно злоупотреблял Тулуз-Лотрек. Дед сам с ним никогда не встречался, но в Париже бывал в компании его близких друзей. Они и поведали деду о знаменитой «абсентовой трости» художника, с которой тот не расставался. Трость была с секретом, внутри хранилось пол-литра особого напитка, который Тулуз-Лотрек нарек «Землетрясением». Это была убийственная смесь абсента и бренди. Тулуз-Лотрек пристрастил к «зеленой фее» и Ван Гога, с которым они поначалу были довольно близки. В общем, если верить деду, без полынного напитка не обходился ни один стоящий художник Парижа!

Дед и Алекса пытался пристрастить к абсенту. Но тот заявил, что не может пить напиток, больше напоминающий расплавленную вазу Леца. И правда, у Леца зелень стекла может быть то желтовато-болотистой, то – бутылочно-изумрудной. И абсент, в зависимости от того, какие травы добавят в него, а добавляют туда не только полынь, но и кориандр, ромашку, петрушку и даже шпинат, тоже меняет цвет. А когда дед уж совсем его доставал, он говорил, что название напитка происходит не от латинского названия полыни – artemisia absinthium, а от греческого же слова apsinthion, что означает «непригодный для питья». После этого дед на некоторое время оставлял внука в покое. «Надо будет все-таки попробовать дедовский напиток, – подумал Алекс. – «Его вроде бы уже реабилитировали. Доказали, что он не так вреден, как считали раньше. Может зря и не попробовал, вдруг и вправду у меня открылся бы третий глаз и я бы создал нечто невероятное…»

Про Алекса говорили, что он делал вещи не хуже деда. Может быть, смог бы сделать и лучше. Если бы не та дурацкая история. Почему это произошло? Чья вина? Наверное, его. Но что теперь гадать. Спасибо, еще легко отделался. Лишь пальцы после того ожога потеряли гибкость и чувствительность. Это произошло вскоре после гибели отца. Наверное, Алекс тогда и на работе был рассеян, потому и обжегся паяльником. Все не мог успокоиться после такой нелепой гибели отца. Надо же, утонул, купаясь в реке. Странная история. Мозель не такая бурная река, чтобы вот так запросто утонуть. Возможно, сердце прихватило, его врачи предупреждали, что надо подлечиться и вина пить меньше. Дед абсентом злоупотреблял, а отец вино уважал, особенно местное белое, мозельское. Дед даже грустно так пошутил, что отец утонул не в Мозеле, а в мозельском…

Работать после несчастного случая Алексу было сложно. А тут как раз Лотар Нейман позвал его в Женжен. Коллекция стекла, которую он собирал много лет, так разрослась, что ему нужен был помощник. Алекс с ним познакомился, когда тот со своей женой Верой приезжал к ним в мастерские по каким-то делам. Алекса им представили как лучшего специалиста по многослойному стеклу. Выяснилось, что Нейманы и отца его знали, и о деде наслышаны были. Они и уговорили его сюда в Швейцарию перебраться, им помогать. Позже, когда Лотар умер и Вера в память о муже музей открыла, он в музее начал работать.

Когда же это было? Лет пятнадцать назад. Ему тогда как раз пятьдесят исполнилось. Отпраздновал он свой юбилей в Нанси, а потом они с Мартой все распродали – только коллекцию ваз он сам лично упаковал – и налегке сюда перебрались. Сначала квартиру недалеко от музея снимали. А вскоре и дом купили. Тогда ведь большая семья была. Даже дед с ними в Женжен перебрался. А потом? Дед умер, дети разъехались, а вскоре и Марта умерла. Один он остался, ну и вазы, конечно…

Их еще дед начал собирать. В те времена можно было купить по-настоящему прекрасные вещи. Ажиотажа никакого не было. А сейчас все с ума посходили: «Ар-нуво! Ах ты! Ох ты!» Разохались. Деньги какие-то безумные платят за фальшивки. Бедный Эмиль Галле! Видел бы он, в каком количестве штампуют безликие подделки, на которых ставят его имя!

Сейчас от их коллекции уже мало что и осталось. Большая ее часть в том же музее Нейманов, а кое-что и в Женеве, в музее Арианы. Когда ему поначалу деньги нужны были – на дом, на обзаведение – он многое продал, особенно Лотару. Наверное, Нейманы и сюда, в Женжен, позвали его работать, надеясь потом уговорить коллекцию продать. Они ведь давно о ней знали. Еще в Нанси приходили смотреть, все восхищались. Так что его коллекция, возможно, тогда помогла ему работу найти.

Алекс не знал, что его коллекции предстоит сыграть еще одну, очень важную, роль в его жизни.

Они пришли через три дня после отъезда Алеки. Ему надо было давно еще одну собаку завести. Помоложе и позлее. От Барди все равно никакого толка нет. Он и молодым-то был совсем ласковым. Никогда на чужих не лаял. Так, иногда, чтобы лакомство получить. Но Алекс боялся брать еще одну собаку: а вдруг та с кошкой не уживется? Барди с кошкой всегда прекрасно ладили. Кошка – это наследство Марты. После ее смерти Алекс хотел от нее избавиться, отдать кому-нибудь, но не смог. Уж больно красива. Сибирская порода. Глаза зеленые. Только цвет не желтоватый, как у многих кошек, а салатовый, когда она в хорошем настроении, и цвета морской волны, когда в плохом. А шерсть… Она вообще переливалась всеми цветами радуги. Палевый, бежевый, оранжевый – каких только тонов там нет.

Похожую кошку дед изобразил когда-то в начале века на вазе, которая сделала ему имя. Ее так и назвали «Кошка». Дед получил за нее одну из высших наград Парижского салона. С чем только ее не сравнивали. Писали, что по тональности она напоминает палитру знаменитой серии Моне «Лондонские туманы». Она действительно переливается всеми цветами радуги, а в центре морда кошки, смотрящей на вас такими вот удивительными зелеными глазами.

Алекс как раз вытирал пыль наверху, в шкафу, где эта ваза стоит, когда раздался звонок в дверь. Он спокойно открыл дверь – дело утром было, соседка должна была зайти по делам. За дверью стояли двое. Вели себя сначала вежливо, Извинились за беспокойство, представились друзьями Алеки, сказали, что хотят с ней поговорить.

– К сожалению, Алеки здесь нет, – стараясь не показать своего волнения, ответил Алекс.

– А где же она?

– Представления не имею. Она человек независимый. Сегодня здесь, завтра там. Пожила у меня и уехала, – он все еще надеялся, что ему удастся отделаться от незваных визитеров.

Но он явно недооценивал приехавших за Алекой. Оттолкнув его, они вошли в дом. Алекс, воспользовавшись тем, что они разошлись по комнатам, проверяя, не прячется ли где-то Алека, подошел к телефону и набрал номер полиции. Раздались гудки, но потом они резко оборвались. Алекс повернулся и увидел, что один из бандитов перерезал шнур. В это время в гостиную спустился и второй парень.

– Так, значит, не знаешь где она, – процедил сквозь зубы, переходя на «ты», тот, что был постарше и посолиднее. – Ну что же, придется вспомнить. Мы так отсюда не уйдем, не надейся.

Алексу он почему-то сразу же показался похожим на жирного наглого ворона, как тот, которого он когда-то увидел во дворе лондонского Тауэра. У него были темные зачесанные назад напомаженные волосы, длинный острый нос, а тело с выпирающим пузом было затянуто в черный облегающий свитер. «Типичный мафиози из плохого американского боевика», – подумал о нем Алекс.

– Ну, что будем с ним делать? – спросил мафиози Ворон, обращаясь к тому, что явно ходил у него в подручных. – Бить? Так он сразу душу богу отдаст. Хиловат, больно.

– А где его жена, дети? – спросил второй. – С ними надо пообщаться… Тогда, небось, сразу заговорит.

– Да у него никого нет. Кому он нужен, пенек гнилой. Поэтому он и змеюку эту пригрел.

Ворон даже не подозревал, насколько близко было то, что он сказал, к истине. «Только еще неизвестно, кто кого больше согревал», – подумал Алекс. И вдруг спазмом сжало сердце: ему померещилось, что этот вот жуткий тип подсматривал за ними. Может быть и ночью. «Да нет, не может быть, – тут же успокоил он себя, – тогда бы они ее сейчас не разыскивали. Господи, о чем я волнуюсь! – удивился он. – Меня сейчас пристукнуть собираются, а я переживаю, видел ли кто, чем мы тут занимались».

– Слушай, давай-ка его дом спалим, – предложил помощник.

– А что? Неплохая мысль, – одобрил Ворон. – Уж дом-то тебе дороже какой-то девки? – не столько спросил, сколько констатировал он, обращаясь к Алексу. – Не захочешь же ты всего своего добра лишиться!

И вот тут Алекс совершил ошибку. Он невольно взглянул в сторону шкафа, стоявшего в гостиной, за стеклами которого переливались, светились, сверкали, истекали красотой остатки коллекции – три вазы. Но какие! Все три – уникальны. Он не смог расстаться с ними, решил, что пока жив, еще на них полюбуется, а уж музею оставит их в дар, по завещанию. Вот этот его взгляд и перехватил Ворон.

– Ах, вот оно что… – ухмыльнулся он. – Мы, оказывается, коллекционеры.

Продолжая издевательски улыбаться, он подошел к шкафу, открыл его дверцы, поцокал языком и взял самую большую. Она была создана в мастерской братьев Дом, у которых осваивал профессию стеклодува отец.

– Ну так как, будем вспоминать, где Алека? – спросил Ворон и небрежно повертел вазу в руках.

У Алекса перехватило горло. Он невольно протянул руки к вазе и шагнул вперед, пытаясь схватить ее. Но тут подручный подставил ему ногу. Алекс упал и, падая, зацепил вазу. Он наблюдал – это было замедленное, как при специальных съемках, – падение вазы: вот она в воздухе, вот, сделав красивую дугу, соприкасается с полом, а вот уже весь пол усеян разноцветной мозаикой. У самого лица он увидел большой кусок стекла, на котором светился, переливался всеми оттенками красного цветок мака.

– Ну что? Вспомнил? Или тебе еще помочь? – раздраженно спросил Ворон и пнул его ботинком в бок. – А ну вставай! Нечего разлеживаться. Будешь говорить?! Ах, так… А ну открой глаза, сволочь! Смотри сюда!

Он взял вторую вазу. Галле. Ее купил еще дед. Она положила начало коллекции и была необыкновенно хороша. Огромная коричневая стрекоза с зелеными вытаращенными глазами как будто присела на минутку отдохнуть. Стрекоза полетела в стену.

– Будешь говорить, ублюдок!? – Ворон явно впадал в раж.

– Да я же правду вам говорю, я не знаю где она!

– Ну, негодяй, ну падла. Ты так, а я тогда вот так!

И об стол была разбита и третья ваза. Рассказывают, что идея посадить на стекло улиток пришла в голову Антонину Дому, когда он увидел, как живая улитка, почему-то оказавшаяся в ателье, залезла на дожидавшийся обжига кувшин. В детстве Алекс был уверен, что на вазе, стоящей у них в шкафу дома, сидят настоящие улитки. Ему стоило большого труда удержаться и не сделать того, что хотелось: открыть дверцы, вытащить вазу, отковырнуть улиток и выпустить их на волю.

Алекс чувствовал, как помимо его воли из глаз текут слезы. На полу валялись осколки таких дорогих для него вещей. Нет, не вещей, а осколки жизни деда, отца и его самого. И с удивившей его самого злостью он сказал еще раз.

– Не знаю я, где она, и знать не желаю.

После этого он уже мало что помнил. Вернее помнил, что оказался на полу и его начали колошматить ногами. А потом, как сквозь туман, услышал: кто-то звонит в дверь. Когда он очнулся, было уже темно. Шевелиться было тяжело, каждое движение отдавалось болью во всем теле. Он кое-как встал. Зажег свет. В комнате был разгром. Пол был весь в осколках разноцветного стекла. «Как панно Тиффани, – пришло на ум сравнение. – Можно собрать все осколки, склеить, и действительно получится удивительная картина». Он наклонился и поднял с пола маленький коричневый комочек. Это была одна из улиток. Она оказалась совсем не поврежденной. «Надо же. Вот и осуществилась моя детская мечта. Остается только пойти и выпустить ее в сад», – подумал Алекс.

И тут он увидел на столе большой лист бумаги. Большими буквами – так, что он смог прочитать даже без очков, – было написано: «Поживи. Пока. И вспомни. За тобой следят, так что не вздумай дергаться. Все равно достанем. Ты уже убедился. Мы так просто не отпускаем. Ни друзей, ни врагов».

«Так, значит они вернутся. Наверное, их звонок спугнул. Это всего лишь отсрочка», – понял Алекс, прочитав записку. С трудом передвигая налитые свинцом ноги, он добрался до кресла и рухнул в него. «Сколько же у меня времени? Я думаю, немного. Дадут очухаться, а завтра возьмутся за меня снова. Да, наверняка завтра. Им же не терпится ее разыскать: боятся, вдруг она кому-то все расскажет. Нет, им растягивать удовольствие не резон».

И тут он вспомнил надпись на одном старом здании Женжена. На его башне находились солнечные часы. Над ними по-латыни было написано: «Ultima latet». Алекс часто раздумывал, как лучше перевести эту надпись, и сейчас вдруг понял: она может означать только одно: «Последний час сокрыт от нас». Конечно! Так оно и есть! Тогда становилась понятной и вторая фраза под часами по-французски: «Il est plus tard que tu le crois»[2]. Прямо про него. Разве он мог предполагать еще несколько месяцев назад, что таков будет конец его жизни. А теперь, когда он знает, уже поздно что-либо предпринимать. Или не поздно…

С колокольни церкви, находившейся рядом с музеем, донеслись удары. «Так, семь часов. Не так уж много времени осталось. Ночь. Надо собраться с мыслями и решить, что делать». Но мысли собираться не хотели, а разбегались во все стороны. А скорее всего их и не было вовсе. Была лишь боль, тоже разбегавшаяся, растекавшаяся по всему телу – от головы до кончиков пальцев на ногах. «Эх, взять бы и помереть вот сейчас. И все. Какой тогда с меня спрос. Но ведь не помрешь. Они знали, что делали. А вдруг будет еще больнее… Тогда не выдержу. Что же делать?» Алексу показалось, что он отключился лишь на мгновение, но очнулся от того, что на колокольне пробило восемь раз.

Звон… Колокольня… Церковь… Эти три слова вновь и вновь возникали в голове. Он вспомнил сеанс гипноза, в котором когда-то участвовал. Там, гипнотизер держал в руках металлических шарик, раскачивавшийся на нитке, и заставлял смотреть на него. Так вот. Эти три слова, как тот блестящий шарик, качавшийся туда-сюда перед глазами, помогли сосредоточиться. Возможно потому, что все три напоминали об одном и том же – об Алеке. Она всегда замолкала, когда слышала звон колоколов. Она говорила, что он ее успокаивает. Объяснила, что последние годы в ее городе почти не звонили колокола. Их разбили. Или, хуже того, сравняли с землей сами церкви. В лучшем случае переделали их под мечети. В этом не было почти ничего странного. Так делали иноверцы всех эпох во время вторжений в города христианской веры. Правда, его слова были слабым утешением для Алеки. Но он и не пытался ее утешать. Сначала он хотел просто ее накормить и дать возможность поспать в нормальных условиях.

И еще было желание защитить ее. Ну, конечно, именно это желание возникло у него тогда на пляже. Наверное, поэтому все так просто и ясно для него теперь. Ведь если его не будет, как они узнают, где Алека? Никак. Он обязан защитить ее. И имя у него такое, что обязывает. Еще дед говорил, что Александр означает «защитник». Так что ничего не поделаешь…

Телефонный шнур бандиты перерезали, дозвониться Франц не сможет. Может начать беспокоиться и приехать сюда узнать, что с ним случилось. Да еще, не дай бог, с Алекой. Как же этому помешать?

Поможет ваза. Ведь у него наверху в спальне осталась еще одна. Та самая «Кошка». Франц, тоже собиравший стекло, всю жизнь восхищался ею. Один раз, после того несчастного случая, когда он руку обжег, Алексу пришлось много потратить на лечение, у него возникли проблемы с деньгами, и он рассказал об этом Францу. Они сидели тогда в маленьком уютном баре в Нанси.

– Послушай, я знаю, ты не захочешь взять у меня деньги просто так. Давай сделаем вот что. Я куплю у тебя твою «Кошку». Я давно все думаю, как предложить тебе это. Готов заплатить любую сумму, – предложил вдруг Франц.

– Ну уж с «Кошкой» я не расстанусь никогда, – категорически отверг его предложение Алекс. – Разве что после смерти. Давай сделаем так. Я завещаю ее тебе.

– Да ты что, я готов заплатить, – пытался возразить Франц.

– Нет, решено. Все равно мои дети в этом ни черта не смыслят. Уж пусть лучше она достанется тебе. Ты-то хоть понимаешь, чего она стоит. Так что придется тебе теперь ждать моей смерти, – рассмеялся тогда Алекс.

– Хватит, пошутили и довольно, – оборвал его Франц. – Может, я раньше тебя умру. Не настолько ты старше. И вообще, хватит об этом.

Но Алексу страшно понравилась мысль завещать вазу Францу. Может быть, конечно, сказывались три кружки пива, которые он к тому моменту выпил.

– Решено и обжалованию не подлежит. Когда получишь «Кошку», знай, что это мой тебе прощальный привет с того света.

Алекс не сомневался: получив «Кошку», Франц поймет, что с ним произошло. Сейчас он вазу упакует и попросит соседку ее отправить. Она часто для него разные поручения выполняла, так что его просьба удивления не вызовет. А ее кто же заподозрит…

Через час, когда церковный колокол пробил девять раз, все дела были сделаны. Ваза тщательно упакована и отнесена соседке, которая обещала завтра с утра первым делом отправиться на почту и сделать все, как просил сосед.

Алекс вернулся в дом, взял на кухне упаковку снотворного, оставшегося еще от Марты, и поднялся к себе в спальню. Но когда он лег на кровать, вдруг понял, что не сможет сделать этого здесь, что-то мешало… А ведь было бы вполне в духе романтических историй умереть на этой кровати. «На ложе любви», если выражаться романтическим стилем. Жена обожала романы о любви, пыталась подсовывать и ему. Но он их никогда не читал. А вот сопровождать Марту в театр ему приходилось. Выбор пьес она всегда оставляла за собой, и все они тоже были о любви. Последний раз в каком-то провинциальном театре они смотрели греческую трагедию «Алькеста» Еврипида. Как созвучно: Алькеста, Алека, Алекс… Странно… И даже действие античной драмы перекликается с тем, что происходит с ним сегодня. Только там женщина – Алькеста – приносит себя в жертву во имя любви.

До чего он договорился! Видите ли, в жертву он себя приносит! Да никакой здесь жертвы нет. Просто трусость. Не хочет он мучиться. Ни от боли. Ни от жизни без Алеки. Был бы он посильнее или поумнее, а главное помоложе, возможно, придумал бы что-то пооригинальнее. А так собирается сделать именно то, что совершали герои, над которыми он всю жизнь подсмеивался. Смеялся, смеялся – вот и досмеялся…

Господи, о чем он думает! О какой-то ерунде. А о чем он еще должен думать? Об Алеке? Но ведь о чем бы он ни размышлял, он на самом деле думает только о ней. Она присутствует во всех его мыслях и рассуждениях. Он даже постоянно видит ее. Он может смотреть вокруг и видеть сад, шкаф – да что угодно, – она все равно где-то здесь. Ее лицо – перед его глазами. Он постоянно чувствует ее рядом с собой и говорит он именно с ней. Это так странно. Такое ощущение, будто Алека была в его жизни всегда. А не вошла в нее три месяца назад осенним вечером, встав со скамейки на берегу озера.

И тут Алекс понял, что ему делать. Он встал, оделся потеплее, ночи уже по-настоящему холодные. Сунул снотворное в карман, а заодно прихватил маленькую бутылочку воды – надо же будет чем-то запить таблетки. Тщательно запер дверь дома. Вывел машину из гаража, выехал за ворота. Остановился. Запер ворота. Постоял несколько минут молча, снова сел за руль, выехал из города и на перекрестке свернул в сторону указателя, на котором было написано «Таннэ».

Reposoir[3]

Лето 2003 года оказалось необычным и для Женевы, и для меня.

В июне после окончания занятий в университете я устроилась официанткой в небольшой ресторанчик, располагавшийся на берегу озера. Мне повезло. Студентам в Женеве не так легко найти работу на время каникул. Кто-то просто хочет заработать карманные деньги, а кому-то, как и мне, без этого просто не продержаться долгие месяцы учебы. Родители, жившие в Москве, как могли помогали мне. Но хотя и отец, и мать неплохо зарабатывали, они отнюдь не были из разряда «новых русских».

Перспектива протрубить несколько месяцев официанткой вместо того, чтобы проваляться с книжками на подмосковной даче, меня не слишком-то радовала. Но я утешала себя тем, что работа в ресторане принесет новые впечатления и ощущения, которые я тогда старательно копила, лелея надежду заделаться когда-нибудь писательницей.

Неказистое сооружение, гордо именовавшееся рестораном, было больше похоже на обычное летнее кафе с террасой, на которой размещалось с десяток столиков под разноцветными зонтиками. Немало подобных заведений можно было отыскать в Парке культуры и отдыха имени Горького, рядом с которым мы жили с родителями. У меня всегда вызывало удивление, почему в названии парка фигурирует слово «культура»? В этом парке нужно вести себя культурно? А в других – необязательно?

Женевский ресторанчик, как и пляж, на котором он находился, именовался Reposoir. В переводе с французского это означает «временный алтарь». Согласитесь, странное название для пляжа и ресторана. Правда, потом узнала, что раньше эта территория была частью большого поместья. Но почему владельцам пришло в голову дать своему имению именно такое название, выяснить не сумела. Так это и осталось для меня загадкой.

Ресторан со столь странным названием находился совсем недалеко от многочисленных международных организаций, предпочитавших бороться с мировыми проблемами, находясь в комфортной Швейцарии, а не где-нибудь в Уганде. Вот как раз их сотрудники и устремлялись к нам пообедать или поужинать, утомившись от непрестанной борьбы – кто за права человека, кто за мир во всем мире, а кто и просто от безделья.

Обычно в такие заведения, как наше, публика идет из-за желания перекусить на открытом воздухе. Важно вырваться из душного помещения поближе к природе. Но у нас и кормили неплохо. Особенно хороши были приготовленные на особый манер кальмары. Готовил их повар Бронко.

Бронко, уже не первый год приезжавший на лето в Женеву из Хорватии подработать, привечал живших в этом городе соотечественников, многие из которых находились здесь на птичьих правах. Они стекались к ресторанчику, когда Бронко заканчивал работу. И далеко за полночь, когда уходили последние посетители, засиживались на террасе опустевшего ресторана, подъедая неиспользованные припасы и ведя, совсем на русский манер, бесконечные разговоры «за жизнь». Некоторые из них потом даже пристраивались на ночь на скамьях в закрытой с трех сторон галерее, находившейся под рестораном и служившей ему подсобным помещением. Шутя, Бронко называл эту галерею кемпингом. Редкие обладатели собственного транспорта спали в своих машинах, пристроенных на пустевшей к ночи стоянке у ресторана. Один хорват, под стать его совершенно русскому имени Иван, оказался обладателем весьма побитых «Жигулей», странно смотревшихся в Женеве. Но он очень гордился автомобилем и однажды объяснил мне, как он к нему попали.

– Представляешь, купил я его у одного русского, бизнесмена. Многие ваши после того, как началась драчка между Сербией и Хорватией, от греха подальше уезжали из Загреба.

– Да, а почему? – я никогда не интересовалась политикой.

– Ну, ты даешь, темнота. Вы же сербов поддержали. У нас и до этого русских не очень жаловали, а тут, сама понимаешь, всякое могло быть… А машину как с собой потащишь? Вот я и купил ее почти задаром, благо жил с этим русским по соседству.

Необычно жарким был уже май. А в июне ртутный столбик термометра все упорнее и упорнее подбирался к отметке тридцать. Сначала всех это радовало. Заключались пари: сколько продлится canicule, как здесь называют сильную летнюю жару. Некоторые предсказывали три недели. Но июнь заканчивался, а термометр по-прежнему упорно показывал тридцать градусов. Женевцы, не приспособленные в такой жаре ни жить, ни работать, начали все чаще включать вечерние новости в надежде услышать, что ожидаются дожди, которые принесут хоть какое-то облегчение. Но мощный антициклон, стоявший на страже canicule, никуда не желал уходить. Его можно понять, всем хочется подольше побыть в Швейцарии.

Хорошо было тем, кто мог уехать из все больше и больше накалявшегося города в горы. Но период традиционных отпусков еще не начался, поэтому по вечерам женевцы, уставшие и от работы, и от жары, штурмом брали все общепитовские заведения, в которых была терраса или хотя бы имелось несколько деревьев, под тенью которых можно было укрыться. Что уж говорить про находившиеся на берегу любой водной поверхности, от которой по вечерам чуть-чуть веяло прохладой.

Наш ресторан просто ломился от посетителей. К ночи я так выматывалась, что хотелось тут же рухнуть где-нибудь и заснуть, а не тащиться через весь город в свою комнатушку. К тому же, моя конура, гордо именовавшаяся на французский манер «студия», находилась под самой крышей. За день она настолько накалялась, что когда я заходила в нее ночью, чувствовала себя так, будто по ошибке попала в больших размеров разогретую духовку. Чтобы избежать печальной участи однажды утром проснуться в полузажаренном состоянии, я позвонила подруге и попросила ее одолжить раскладушку. Последовала реакция, которую я, честно говоря, ожидала.

– Ты что, с ума сошла? Собираешься там ночевать среди бомжей?

– Ты знаешь, мне больше нравится, как их здесь называют по-французски – sans domicile fixe[4]. Это звучит как-то элегантнее.

– Как ни называй, а суть от этого не меняется.

– Да успокойся, нет там никаких бомжей.

– Как нет, я на днях была с ребятами вечером на пляже, мы барбекю устраивали, там полно этих твоих sans domicile fixe.

– Да знаю я, где вы тусуетесь, «на камушках». Это другой пляж. И кстати, там тоже вовсе не бомжи обретаются, а цыгане. Они из Румынии понаехали. А у нас место очень даже приличное. Хозяин ресторана за этим следит. Если кто и ночует, так это знакомые повара Бронко, народ исключительно приличный.

– Смотри, выйдут тебе боком эти ночевки, не говори потом, что не предупреждала.

Подруга еще немного поворчала, но раскладушку дала. Я стала ночевать в той самой галерее при ресторане. По крайней мере, у меня теперь было шесть часов полноценного сна. А потом мне крупно повезло: один из постоянных клиентов ресторанчика, узнав о моих проблемах, предложил ночевать на его яхте. На поверку яхта оказалась просто катером с небольшой крытой кабинкой, в которой помещались тахта и столик. Но зато этот катер стоял в маленькой бухточке, находившейся в двух шагах от ресторана.

Подруга как в воду глядела. Мои ночевки на берегу озера действительно вышли мне боком. Но совсем не тем, каким можно было ожидать. Я влюбилась в молодого парня, также подрабатывавшего в нашем ресторане на кухне. Его звали Дражен, он не так давно приехал в Женеву из Хорватии, с острова с труднопроизносимым названием Крка, погостить к родственникам, потом почему-то рассорился с ними и вот теперь подвизался на кухне. Влюбилась я, конечно, не сразу, но в первый же день обратила на него внимание. Это было естественно, так как в ресторане мы с ним оказались единственной работающей молодежью, все остальные были гораздо старше. К тому же Дражен отлично говорил по-русски. Ну и, наконец, он отличался очень привлекательной внешностью – артистически-аристократической, – как пошутила позднее моя подруга. Я же, впервые увидев его, подумала: «Если этого парня причесать и одеть в соответствующий костюм, то он – вылитый испанский гранд».

Дражен сначала вел себя в моем присутствии настороженно и даже несколько враждебно. А если изредка и обращался ко мне, то не иначе, как «эй, ты, homo sapiens sovietikus», хотя прекрасно знал, как меня зовут. К тому же, исходя из моего возраста, нетрудно было предположить, что для меня советская эпоха – понятие довольно абстрактное. Возможно, еще более абстрактное, чем для него, поскольку он был несколько старше. Позже я поняла, что он был из разряда тех выходцев из стран, раньше принадлежавших к социалистическому лагерю, кто нелюбовь к советским автоматически перенес на русских. Такие люди редко, но встречались мне и до, и после знакомства с Драженом.

Перелом в наших отношениях произошел после довольно неприятного инцидента. Однажды, когда Дражен вышел из кухни покурить под большой агавой, которая стояла в кадке на пляже, к ресторану подъехала полицейская машина. Обычно в таких случаях все те, кто работал, как и он, не имея на это официального разрешения, прятались внизу в галерее. Но Дражен, о чем-то задумавшись, не заметил подошедшего стража порядка. Увидев это с веранды ресторана, я поспешила вниз. Выяснение отношений было уже в разгаре. Если это можно считать выяснением. Дражен, помимо русского, неплохо изъяснялся по-английски, но почти не знал французского, а полицейский оказался из франкоговорящей части Швейцарии. Так что это был скорее диалог двух глухих. При этом Дражен вместо того, чтобы всячески демонстрировать свою лояльность, наоборот, вел себя если не агрессивно, тo, во всяком случае, дерзко.

Подходя, я услышала, как полицейский несколько раз повторил слово papiers, что означает «документы», а увидев меня, ткнул в сторону Дражена пальцем и не столько спросил, сколько заявил: bohémien? Я поняла, что он принял Дражена за цыгана. И неудивительно: высокий, худощавый, черноглазый, с длинными, слегка вьющимися темными волосами, он вполне мог бы затеряться среди обитателей «кочевого племени». В довершение картины наряд на нем был соответствующий: какая-то выцветшая заляпанная майка и потерявшие форму и цвет шорты. А в каком он мог быть виде, работая целый день на раскаленной кухне?

В общем, если бы не мое вмешательство, то загремел бы Дражен в полицейский участок. Но я, изобразив на лице самое почтительное из всех доступных мне выражений, на хорошем французском вежливо и подробно рассказала стражу порядка, как я, бедная студентка, подрабатываю здесь, устаю страшно, и вот попросила своего petit ami[5] помочь мне мыть посуду, а то ведь никаких сил больше нет. Сбегала за своими документами, которые, естественно, были в порядке. Полицейский, молодой и в общем-то симпатичный парень, выслушал меня с сочувствием. Поинтересовавшись для видимости, где же документы моего друга, он вполне удовлетворился объяснением, что они дома. А поскольку я тут же назвала и свой адрес, то он, для проформы записав его, вежливо попрощался и пошел в ресторан – выпить наконец чего-нибудь прохладительного.

Я ожидала, что Дражен просто поблагодарит, но вместо этого он внимательнее, чем обычно, посмотрел на меня оценивающим взглядом, а потом вдруг выдал:

– Ну что же, раз тебе этого хочется, придется стать твоим petit ami.

– Вот еще, очень нужно, – его странное заявление застало меня врасплох.

– Уж раз начала меня спасать, то придется эту роль доиграть до конца. Взгляни, полицейский-то на нас смотрит.

Тут он подошел ко мне, притянул к себе и поцеловал прямо в губы.

Ошарашенная такой наглостью, я не решилась дать ему пощечину. А так хотелось! Но уж слишком театральный жест. К тому же полицейский действительно смотрел на нас. Пришлось просто повернуться и уйти.

Я была уверена, что на этом все и закончится, но вечером, когда все собрались на террасе, Дражен подошел к парню, сидевшему на стуле рядом со мной, и заявил.

– Пересаживайся, здесь я буду сидеть. Ты что не знаешь, что она моя girl friend[6]?

Я попыталась обратить все в шутку, рассказав о происшествии, но Дражен не унимался. Он оказывал мне преувеличенные знаки внимания, обращался ко мне не иначе, как amore mia[7], говорил какие-то избитые комплименты, а его рука, лежавшая на спинке моего стула, постоянно соскальзывала на мое плечо.

– Слушай, прекрати сейчас же! – мне действительно надоел этот спектакль.

Дражен угомонился, но не отсел от меня, а просто перешел на нормальный язык, и мы смогли впервые за все время по-человечески поговорить. Кстати, тут я и выяснила, где Дражен выучил русский. Оказалось, что он долго жил в Москве, где его отец работал в отделении хорватской фирмы. Узнала также, что он приехал в Женеву в надежде устроиться на работу в одну из многочисленных международных организаций.

Надежды Дражена найти приличную работу, не имея здесь практически никаких знакомств, показались мне весьма наивными. Но он уже и сам достаточно пообивал пороги в различных учреждениях, чтобы понять, насколько это трудно. Дело осложнялось тем, что Дражен выучился ни много ни мало как на философа. Очень нужная в наше время специальность! Тем более в Женеве. Времена, когда жители Женевы снисходительно относились к такому бесполезному, по убеждению всякого истинного кальвиниста, занятию как философия, остались в восемнадцатом веке. Да и то, исключение сделали лишь для Жана-Жака Руссо, – ведь он родился в этом городе. А вот Вольтер, поселившись сначала в Женеве, вскоре предпочел переехать в небольшой приграничный городок во Франции. Видимо, женевцы дали понять, что одного философа, с которым у них было немало хлопот, им явно более чем достаточно.

За разговорами мы не заметили, как все разошлись. Я взглянула на часы – была уже половина второго. Мне так не хотелось идти спать. С озера наконец-то слегка повеяло прохладой. Дражен как будто почувствовал мое настроение и предложил еще посидеть, послушать хорватские песни.

Он сходил куда-то и вернулся с плеером. Над озером поплыли протяжные, немного заунывные звуки музыки. Меня пленила и мелодия, и сильный томный, чуть с хрипотцой, голос. В хорватских песнях было что-то и от неаполитанских серенад, и от цыганских романсов, и от молдавских напевов. Дражен назвал имя хорватского певца – Горан Каран. А на обложке диска я увидела худощавого мужчину, немного напоминавшего Дражена, но не такого красивого и не такого молодого. Поскольку пел Горан на языке, довольно похожем на русский, иногда мне казалось, что я слушала русские песни. От этого и музыка, и сам певец становились еще более близкими и родными.

На французской стороне озера, там, где из-за Альп всегда выплывало солнце, уже начинало светлеть. Дражен пошел провожать меня к моей летней резиденции, как я называла свой катер. Я протянула ему руку на прощанье. Он вдруг нагнулся, при этом удивительно изящно и непринужденно откинув назад полы воображаемого плаща, и поцеловал ее.

– Надеюсь, сеньорита, вы проведете спокойную ночь на каравелле. А я останусь здесь на страже, охранять ваш бесценный сон.

Я не выдержала и рассмеялась.

– Послушай, а твои предки не из Испании?

– Вроде нет, – пожал плечами Дражен.

«Да какая разница! – подумала я. – Главное, что он похож на испанского гранда, и это мне нравится. И вообще… Сейчас все мои друзья на каникулах, отдыхают, веселятся, а я вкалываю, как бобик. Имею я, в конце концов, право…» Мои колебания длились недолго. Песни хорватского барда явно оказали на меня расслабляющее действие.

– Не соизволит ли сеньор оказать честь сеньорите и выпить бокал риохи на борту каравеллы?

Сеньор соизволил. И в эту ночь я впервые занималась любовью, можно сказать, в великосветских условиях – почти на яхте. Видимо, для того, чтобы оценить преимущество такого места для тесного общения с представителем противоположного пола, лучше иметь настоящую яхту. Мой маленький катер под воздействием наших упражнений на его борту начал довольно сильно раскачиваться. А поскольку мне не понаслышке известно, что такое морская болезнь, то в эту ночь наши занятия закончились, едва начавшись.

Последующие встречи привели меня к выводу, что моя склонность к морской болезни здесь ни при чем. Просто Дражен при всей своей утонченной наружности, оказался весьма безыскусным любовником. Во всяком случае, не лучше других мужиков. Под «другими» подразумевались два однокурсника, эпизодическими любовями с которыми и ограничивался мой тогдашний опыт сексуальной жизни. Он свидетельствовал о том, что для мужчин главное – это натиск, быстрота и удовлетворение собственного желания. А на ощущения партнерши им, грубо говоря, наплевать. Конечно, для них лестно, если у тебя тоже вдруг получается. Но прилагать для этого усилия… Такое только в эротических фильмах бывает. Именно так сказал один из моих молодых людей. Тогда я намекнула на то, что ему стоило бы посмотреть такой фильм и почерпнуть из него кое-какую информацию, полезную для наших будущих встреч.

– Если уж смотреть, то вместе, чтоб завестись… – предложил он.

А потом, когда в соответствии с его советом мы посмотрели фильм и, не стану отрицать, несколько возбудившись, оказались в постели, он, упредив мои возможные ожидания, сразу заявил:

– Только не думай, что я буду выделывать те же штучки, что и тот мужик.

По сравнению с тем неандертальцем Дражен стоял на гораздо более продвинутом цивилизационном уровне. Он даже иногда спрашивал, получила ли я удовольствие. Порой со мной это случалось. Но чаще всего, кроме тошноты, регулярно подкатывавшейся к горлу в такт с колебаниями лодки, я мало что испытывала. Дражен однажды даже сострил по этому поводу.

– Ничего удивительного. Ты же выросла в стране, где девять месяцев в году холод собачий. Да это просто чудо, если у вас не все женщины фригидные.

– Ну, знаешь, по такой логике мужчины все должны быть импотентами, а у нас населения, слава богу, хватает, – парировала я.

Несмотря на то, что наши ночные встречи не вполне соответствовали моему представлению о том, каковы должны быть в постели испанские гранды, я все больше привязывалась к Дражену. Мне нравились его решительность и спонтанность, способность смотреть на мир не только через экран ноутбука. Я настолько устала за несколько лет жизни в Женеве от стереотипного мышления, зашоренности, а порой и откровенной ограниченности многих моих однокурсников, что Дражен был для меня просто как стакан холодной воды в это жаркое лето. К тому же он был весьма начитан, что для меня было очень важно. В то утро я получила этому очередное подтверждение.

– А у нас дама с собачкой появилась, – заявил Дражен, вернувшись с пляжа, где делал зарядку.

Я бы, возможно, не обратила внимания на эту фразу, если бы не слова «дама с собачкой».

– А ты что, Чехова читал? – я не могла скрыть своего удивления.

– Ну, слушай, ты меня уж совсем за темноту принимаешь, – Дражен изобразил возмущение.

– Извини, но я до тебя не встречала иностранцев, которые действительно читали Чехова, а не просто слышали его имя.

– Ладно, не буду врать. Так бы и я не прочитал. Но у нас был семинар по русской литературе. Вот тогда и пришлось проштудировать всех этих ваших Чеховых, Толстых и прочих…

Я не стала реагировать на его явно непочтительный тон в адрес писателей, которых я любила. Особенно Чехова. Всегда возила с собой один из томиков его рассказов и могла перечитывать их вновь и вновь.

Из интереса решила посмотреть, кого это он сравнил с героиней любимого мною писателя. Вдали на лавочке я увидела одинокую женскую фигуру, а по пляжу бегала собачка.

– Ну и при чем здесь Чехов? – я была совершенно разочарована увиденным. – Обыкновенная женщина, ничего особенного. Чеховская героиня была красивой элегантной блондинкой. А эта маленькая, худенькая, да к тому же рыжеватая. И вообще на даму никак не тянет. А собака тем более не имеет ничего общего с собакой Анны…. Черненькая, бородатая… Ничего похожего. А она здесь впервые?

– Собака? Нет, регулярно приезжает уток гонять.

Дражену с трудом удалось увернуться от полотенца, которым я попыталась его хлестнуть.

– Да ладно, уж и пошутить нельзя… Я эту русскую уже несколько раз видел. Плавает она здорово.

– А с чего ты взял, что она русская?

– А вот послушай!

До нас донеслось, как женщина, выйдя из воды, позвала собаку, убежавшую в дальний конец поляны: «Черныш, ко мне! Быстро! Кому сказала».

На следующее утро Дражен разбудил меня опять.

– А к нашей даме с собачкой Гуров пожаловал.

– Не к нашей, а к твоей, – ответила я, но любопытство взяло верх, и я вылезла на берег.

Действительно, к скамейке, на которой сидела женщина, направлялся мужчина. Подойдя к ней, он обнял ее сзади за плечи. Она обернулась, и он поцеловал ее в поднятое к нему лицо.

– Ну вот, начинается, – с каким-то раздражением прокомментировал Дражен.

– Что начинается?

– Чеховские штучки – ахи, охи, вздохи, тайные свидания при луне и прочая чушь.

– Во-первых, солнце только взошло. А во-вторых, почему тайные? Может это муж и жена?

– Как же! Они на разных машинах приезжают. Интересные муж и жена.

Я промолчала. Действительно, они целовались и обнимались слишком уж упоенно. Если я сначала и возразила Дражену, то лишь потому, что мне очень не понравился его тон. Парочка явно вызывала его раздражение.

С этого дня так и повелось. Рано утром, часов в семь, когда на берегу озера еще никого не было, приезжала женщина со своей собачкой и садилась на одну и ту же скамейку в противоположном от ресторана конце пляжа. Потом приезжал мужчина. Они разговаривали, иногда чему-то смеялись, но чаще просто целовались. Потом, с явной неохотой оторвавшись друг от друга, шли к воде. Мужчина лишь окунался, а вот женщина была заядлой пловчихой. Она уплывала так далеко, что часто совсем исчезала из виду. Дражен – сам отличный пловец – проникся к даме с собачкой, как он ее по-прежнему называл, если не восхищением, то уважением. Зато еще более невзлюбил Гурова.

– И чего он сюда ездить заладил? Ну, она, я понимаю, плавать любит, а ему что здесь надо?

– Господи, ты совсем дурак или только прикидываешься? – не выдержала я. – Ты что не видишь, что у них любовь.

– Как же, любовь! Да ты посмотри на него, ему же уже, наверное, за пятьдесят. Старик!

– Сам же первый сказал: Гуров. А теперь старик.

– Да я тогда еще не разглядел его. Старик он, а туда же. Терпеть не могу сладострастных стариков. В любовь поиграть захотелось, видите ли. Да просто его на молоденькую потянуло.

Но насчет молоденькой Дражен ошибался. Вскоре мы в этом убедились. Я так полюбила песни Горан Карана, что порой слушала их утром, собираясь на работу. И вот однажды я увидела, что женщина направляется прямо к катеру. В тот день она приехала раньше обычного, и ее кавалер еще не появился.

– Доброе утро! Извините, что я вас беспокою, – обратилась она ко мне по-французски. – Вы не скажете, кто это поет?

– Вы, наверное, говорите по-русски? – спросила я больше из вежливости, так как ответ был мне известен.

– Да, конечно, – улыбнулась женщина. – Я из России.

Тут в разговор вмешался Дражен, второй раз за наше знакомство перевоплотившийся в испанского идальго. Он был сама учтивость и галантность. Сначала Дражен подробно рассказал женщине о том, кто такой Горан Каран, а потом вдруг вынул диск из плеера и отдал его женщине. Та, естественно, пыталась отказаться, но если уж Дражен решил что-то… Упрямства ему было не занимать. Когда мы, наконец, остались одни, я набросилась на него.

– Интересно, ты же сам мне его подарил! Как ты мог!

– Успокойся, я тебе еще дам, у Бронко есть.

– Не нужно мне другой! Нет, ты даешь! А главное, ведь она действительно старуха, а ты растаял.

– Да какая она старуха? Ты что!

– Старуха! Такая же, как и ее хахаль. Она только издали ничего, а сейчас я ее разглядела. Ей уж лет сорок точно, если не все пятьдесят. Тоже мне дама с собачкой!

С тех пор так и повелось: я вовсю критиковала пловчиху, а Дражен со все большим раздражением отзывался о ее кавалере. Порой мне казалось, что он не соглашался со мной просто из стремления самоутверждаться. Его натура была соткана из противоречий. Он мог быть очень интересным, умным собеседником, внимательным и галантным кавалером. И вдруг раз – и перед тобой уже закомплексованный парень с весьма хрупким эго.

А разговоры о влюбленной парочке уже перешагнули за борт нашего катера. Оказалось, что многие из тех, кто оставался на ночевку в галерее ресторана, их тоже заметили. И на утренние «обжиманцы», как говаривала моя бабушка, смотрела не одна пара любопытных глаз.

А Женева тем временем задыхалась от жары. Июль заканчивался, а ртутный столбик упорно полз все выше и выше. Двадцать восемь, тридцать, тридцать пять, тридцать семь… Настал день, когда изумленные женевцы узнали, что температура в их городе достигла сорока! В газетах все чаще появлялись тревожные сообщения о рекордном уровне смертности среди людей пожилого возраста, особенно уязвимых при такой жаре. По радио дикторы вымученно острили: «Сегодня будет холодно – ожидается, что температура не превысит тридцати пяти градусов».

Дражен становился все раздражительней. Сначала я объясняла его возросшую нервозность жарой и удивлялась: вроде бы здоровый парень, к тому же отнюдь не из северных широт, а так раскис. Но потом поняла, что дело не только в летнем зное. А вернее, совсем не в нем. Дражен все больше и больше тосковал по Хорватии. Постоянным припевом всех разговоров стало «А вот в Загребе», «А вот на Крке», «А вот в Хорватии». В Женеве теперь его раздражало все. Когда я пыталась возражать, он взрывался.

– Да что здесь может нравиться? Здесь же не жизнь, а тоска! Тут рай для пенсионеров и миллионеров. А нормальным людям жить здесь – маразм!

– Так, значит, я ненормальная и маразматичка!

– А разве тебе здесь нравится?

– Сначала было непросто, но сейчас я привыкла, и многое меня здесь устраивает.

– Что например?

– А то, что за учебу в университете плачу гроши. Не как в Штатах или в Англии. И учат при этом на совесть, не халтурно, как последнее время у нас в институте.

– Ну, хорошо, а еще что?

– То, что через три часа езды на поезде я могу быть в Париже, через четыре – в Милане. Вся Европа – вот она, рядом. Живу в городе, а могу купаться в озере. Знаю, вода чистая. А воздух? Можно дышать, не то что в Москве. А горы? Села на поезд – и через час я уже в горах, катаюсь на лыжах.

– Ты рассуждаешь как пенсионерка. Воздух, горы…

– Так, значит, теперь я еще и старуха?

– Я этого не говорил, не передергивай…

Мы все чаще стали ссориться. По поводу и без повода. Парочка, вот уже второй месяц с удивительной регулярностью, появлявшаяся на пляже, также оставалась предметом для стычек. Дражен по-прежнему благоволил даме с собачкой, а я защищала честь Гурова, которую Дражен все агрессивнее и агрессивнее ставил под сомнение.

– Вот увидишь, он ее бросит, – в очередной раз каркал он.

– С чего ты взял? Да может все идет к счастливой развязке? А если и нет, почему ты так уверен, что это он ее бросит, а не она его?

– Да нет, он ее бросит. Вон у него какая физиономия бульдожья.

– И никакая не бульдожья. Ну, может быть, немного грубоватая. Зато какой он ласковый. Это у нее ни рожи, ни кожи. И чего он в ней только нашел.

– Да ты ей просто завидуешь! Вот почему ты ее так невзлюбила.

Я разозлилась, и мы опять поссорились. Но в глубине души я знала, что Дражен попал в точку. Последнее время я уже не пыталась скрывать от себя: эта молодящаяся мадам вызывает мое раздражение, скорее всего, потому, что я ей завидую. Завидую тому, что она получала в избытке от своего Гурова и чего совершенно не способен был мне дать Дражен – нежности.

Меня вся эта история так захватила, что я решила даже написать рассказ. Довести, так сказать, до логического завершения тему, начатую Драженом. Взяла в библиотеке и перечитала «Даму с собачкой». Меня поразило, насколько Чехов смог удивительно точно выразить суть истории, пережитой его героями и множеством людей, попавших в подобные ситуации. «Опыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно, что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных, неизбежно вырастает в целую задачу, и положение в конце концов становится тягостным», – так Гуров подводит итог своим отношениям с Анной Сергеевной. Единственную поправку, которую я внесла бы в чеховский текст – это вместо «у москвичей» поставила бы «у мужчин».

Прежде чем приступить к написанию своей истории, я попыталась определить, на какой же стадии находятся отношения нашей парочки: легкого приключения или уже тягостного положения? По тому, с каким печальным выражением лица сидела наша Анна Сергеевна в ожидании своего Дмитрия Дмитриевича, я заключила, что отношения перешли уже во вторую стадию. Это облегчало мою задачу, поскольку еще более сближало наших героев с чеховскими. Само собой пришло на ум название: «Дама с собачкой с берегов Женевского озера», и я потихоньку взялась за работу. Однажды Дражен застал меня на месте преступления.

– Так, чем это ты тут занимаешься? Писательский зуд? – он заглянул мне через плечо.

– Да тут еще нечего смотреть, – я захлопнула блокнот.

Но от Дражена так легко не отделаешься. Он вырвал блокнот у меня из рук.

– Эге… Да ты про нашу парочку пишешь. Интересно, чего ты тут накропала…

По мере того, как он читал, его лицо приобретало все более язвительное выражение.

– Боже мой, ну нельзя же так… Что это за сентиментальщина. А фразочки… Сплошные избитости и банальности…

– Оставь, я знала, что тебе не понравится.

Я попыталась отнять у Дражена блокнот, но безуспешно.

– Нет, это сплошные романтические бредни. Послушай сама, что ты пишешь. – И начал читать: – «Он поцеловал ее, вложив в этот поцелуй всю тоску по любви, накопившуюся за целую жизнь». А вот еще почище: «Они приходили на этот пляж не случайно. Изо дня в день они несли к этому алтарю под открытым небом свою любовь…» Какой алтарь? Ты что?

– Ты ничего не понимаешь! Наш пляж и ресторан как называются? Reposoir? – взвилась я. – А это как раз означает «временный алтарь»! Так что я очень даже интересно придумала!

Но на Дражена мои доводы не подействовали.

– Все эти страсти и сентиментальности остались в восемнадцатом веке. Читать это в двадцать первом – невозможно!

– А вот и нет! Ты читал Колетт?

– Кого? Первый раз слышу!

– Знаменитая французская писательница Сидони-Габриэль Колетт. Каких только наград у нее нет! На все языки мира переведена. А фильмов о ней – множество! И даже площадь в Париже перед зданием Комеди Франсез ее именем названа!

– Допустим, ну и что?

– Вот, возьми, почитай, тогда поймешь…

Я протянула Дражену книгу Колетт «Преграда», лежавшую на столике. Он взял книгу и полистал. Потом, остановившись на одной из страниц, прочитал, имитируя плохих чтецов и нарочно растягивая слова: «И вот я, униженная, выслеживаю его сон. О сокровище рассыпанных на моем ложе фруктов, может ли быть, что я пренебрегаю тобой, потому что начинаю тебя любить? Может ли быть, Красота, что я предпочитаю твою душу, даже если она недостойна тебя?»

– Не знаю… По мне, так это ужасно. Если тебе нравится такая литература, не удивляюсь, что ты там про поцелуй написала…

Слова Дражена, а главное, его тон, ранили меня, но я понимала, что переубедить его не смогу.

– Хорошо, раз ты такой умный, придумай, что написать про то, как они целовались. Надеюсь, ты не будешь отрицать, что целовались они классно!

Дражен на минуту задумался.

– Напиши просто: они целовались как люди, которые любят друг друга. Это и то будет лучше.

– Ага, значит ты признаешь, что он ее любит, – взвилась я.

– Господи, да при чем здесь это?

– Да при том. То ты говоришь, что он развлекается и вообще чуть ли не в подонки его записываешь, а теперь вот попался, любит он ее, оказывается. И вообще, мне давно ясно, что ты меня не любишь.

– Так, а это еще почему?

– Потому! Ты-то меня никогда так не целуешь!

– Типично женская логика, – Дражен бросил блокнот на стол, сошел с катера и направился к ресторану.

Когда он ушел, я с тревогой прислушалась к себе: зачем я с ним заговорила о поцелуях? Неужели я по-настоящему влюблена? Мне это совсем ни к чему. Скоро начнется учеба, последний решающий год, а Дражен… С ним так все непросто.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, я взяла книгу Колетт, небрежно брошенную Драженом на стол. Надо же, с каким сарказмом он ее цитировал, а мне «Преграда» нравится. Это была уже не первая книга Колетт, которую я читала, и все лучше понимала: вот тот стиль, вот та манера, которая мне близка. Вскоре я наткнулась на фразу, которая как будто была специально подобрана, чтобы описать мое состояние: «Я чувствую, что разрастающаяся тень любви скоро накроет меня целиком, и я стану еще более жалкой, и мысли мои будут вертеться вокруг таких ничтожных вещей, как: «Любит ли он меня? Предает ли он меня? Пусть небо устремит все его мысли ко мне!”…»

Я очень хорошо запомнила тот день, когда видела моих героев вместе в последний раз. Утро началось удивительным рассветом. Я проснулась раньше обычного, заснуть не смогла и решила пойти искупаться. Когда вышла на берег и посмотрела вокруг, мне показалось, что я оказалась перед увеличенным до гигантских размеров полотном Моне. Наверняка, именно увидев нечто подобное, основоположник импрессионизма написал свою знаменитую картину «Впечатление. Восходящее солнце», давшую название целой эпохе живописи. За озером, из-за гор, почти растворившихся в заливавшем их свете, медленно выплывало огромное рыжее солнце. И по мере того, как оно, явно нехотя, расставалось с землей, небо начинало окрашиваться во все цвета радуги. И вскоре от солнца во все стороны потекли слоистые желтые, сиреневые, голубые и вишневые облака, отражавшиеся чуть менее интенсивными тонами в озере. Магия полотна, создаваемого художником по имени Природа, заключалась в том, что изображение постоянно менялось. Перед вами проходила целая череда пейзажей. Сколько живописцев бились над тем, чтобы передать вот такое безостановочное движение природы. Мне кажется, что лучше других это удавалось Ван Гогу. Но какой болью и горечью пронизаны все его письма, в которых он описывает свою изначально обреченную на провал попытку перенести на полотно эту бесконечную изменчивость.

Я позвала Дражена. И долго еще мы с ним любовались на импрессионистский шедевр под названием «Рассвет над озером Леман».

Вот в то утро я и увидела в последний раз нашу парочку, сидевшую, как всегда в обнимку, на своей любимой скамейке, также явно завороженную великолепным зрелищем.

День, начавшийся так ярко, и закончился, подарив на прощанье острые ощущения. Природа явно решила продемонстрировать, что она, как всякий истинный творец, способна создавать не только лирические произведения, но и драматические. Вечером мы с Драженом поехали на концерт рок-группы, проходивший в одном из пригородов Женевы. Но оказавшись на месте, идти на концерт раздумали. Солнце исчезло, небо заволокло тучами, потянуло легким ветерком и стало прохладнее. Захотелось погулять, хоть немного подышать свежим воздухом.

Мы пошли по тропинке к виноградникам на холме. Ветер становился все сильнее, а пейзаж все тревожнее. С одной стороны тропинки стояли, склонив головы, пожухлые подсолнухи. С другой стороны на скошенном поле из земли торчала выжженная добела стерня. Ветер становился все сильнее. В воздухе закружились почти черные листья, опаленные солнцем. «Как стаи галок», – подумалось мне. Для усиления чувства тревоги, охватившего меня, не доставало только аккордов марша Шопена. И они раздались. Откуда-то из-за невысокой горной цепи Юра прозвучали первые раскаты грома. Как будто этого было недостаточно для полноты впечатления, природа решила еще добавить и световые эффекты: сначала изредка, а потом все чаще и все больше совпадая по времени с грохотом, засверкали молнии.

Пожалуй, такой грозы Женева давно не видела. Всего было с излишком. Ураганного ветра, который, казалось, сломает даже толстенные вековые дубы. Грохота такого, будто начали разрушаться и обваливаться многотонными глыбами горы. Казалось, на землю обрушилась вся нерастраченная сила стихии, накопившаяся за долгие месяцы затянувшейся жары, когда даже ветру было лень шевелиться.

Мы решили, что вполне уже насладились весьма впечатляющим зрелищем и лучше не оказаться непосредственными участниками последнего акта спектакля под названием «Ливень». Мы едва успели добежать до небольшой церквушки, стоявшей на краю поселка. Дождь был такой, что все вокруг просто перестало существовать. Нас окружали со всех сторон серо-белые стены водопадов. В голову поневоле полезли строки из Библии о всемирном потопе. Стало по-настоящему страшно.

Когда гроза наконец утихла, вдосталь отгрохотав и отсверкав, мы решили идти к нашему пляжу пешком. Тем и хороша Женева, что здесь все в пределах досягаемости для любителя пеших прогулок. Духоты, мучившей нас все эти долгие месяцы, как не бывало. Вокруг был воздух, о существовании которого мы уже почти забыли. Наконец-то можно было дышать, а не втягивать в себя жар. В теле появилась легкость и радость. Я наслаждалась переменой, а Дражен был как-то странно задумчив.

– Да, это была настоящая гроза, – тихо проговорил он.

– А бывают синтетические? – не без язвительности спросила я.

– Не ерничай… – оборвал он меня. – Теперь понятно, почему такие грозы называют очищающими. Они помогают решиться на что-то важное.

Дражен явно не захотел воспользоваться предложенной мною возможностью перевести все в шутку.

– Послушай, хватит. Ты меня недавно высмеивал за излишнюю сентиментальность и за банальные фразы, а сам теперь впал в патетику.

– Думай что хочешь, но я уезжаю в Хорватию.

– Как же так? Тебе же на днях должны дать разрешение на проживание и учебу!

– Не нужно мне их разрешение!

– Чего это так вдруг?

– Не вдруг, мне здесь давно плохо. Пусть дома зарплата меньше, но я не буду человеком второго сорта. Насмотрелся я здесь на наших… Даже те, что давно живут…. Кто они такие? Апатриды, даже если у них и паспорт швейцарский в кармане. Они и здесь чужие, и дома – уже не свои. Так и сидят между двух стульев. Я хочу пусть на табуретке, но всей задницей, а не так, чтобы, извини меня, яйца по воздуху болтались.

Я предприняла еще одну попытку убедить Дражена.

– Швейцарский диплом тебе и в Хорватии не помешает. Вот и я вовсе не собираются здесь оставаться. Закончу университет, получу приличное образование и вернусь в Россию.

– Да? Что-то не верится. Все так говорят. А потом цепляются за эту Швейцарию, будто здесь всех медом кормят.

– Не кормят медом, а намазано медом…

Я думала, что шутка поможет мне закончить разговор, который заставлял меня все больше нервничать. Но не тут-то было. Дражен не на шутку разошелся.

– Работают черт-те где и черт-те кем… Ноют, жалуются, а цепляются. Комфортно им, видите ли, здесь. А меня от этого комфорта тошнит. От всей этой стерильности. Здесь даже красота какая-то лубочная!

Я больше не могла и не хотела делать вид, что не воспринимаю его разговор всерьез.

– Слушай, это уже перебор! Все-то ему здесь не нравится. А я, значит, тоже? Раз так – не держу, уезжай на свой паршивый остров и сиди там в обнимку со своей гордостью. Хотя какая гордость? Ваши же рассказывали, как вы в своей Хорватии перед иностранцами стелетесь. Вон, Бронко говорил, они уже пол-острова твоего скупили. А скоро весь скупят. Да если бы не иностранные туристы, вы бы там вообще с голоду померли.

– Прекрати! Я ведь правда возьму и уеду завтра.

Но теперь уже не могла остановиться я.

– И уезжай. Плакать не буду. И за тобой не побегу, не надейся.

Я ожидала, что после этих моих слов Дражен еще больше разозлится. Но к моему удивлению, он вдруг посмотрел на меня то ли с горечью, то ли с сожалением и сказал примирительным тоном.

– Слушай, хватит на сегодня, а? Мы сейчас оба явно взвинчены, наговорили друг другу гадостей. Надо остановиться.

Мы уже давно пришли к нашему ресторану. Мне было очень не по себе от нашего разговора, от того, что я наговорила Дражену. Очень не хотелось расставаться вот так, сразу после ссоры. Но Дражен, сухо кивнув мне на прощанье, пошел к ресторану. Мне не оставалось ничего другого как поплестись на свой катер. Слова Дражена об отъезде меня огорчили, но зная его спонтанную натуру, я надеялась, что завтра он может изменить решение.

На следующий день было воскресенье. Я плохо спала ночью. Когда шла к ресторану, обратила внимание на то, что наша дама с собачкой сегодня на пляже одна, но не придала этому значения, я слишком была погружена в мысли о случившемся вчера. Зато Дражен не преминул прокомментировать сей необычный факт. Довольно хмуро поздоровавшись со мной, он кивнул в сторону пляжа.

– Да, гроза не только на меня подействовала отрезвляюще, – ухмыльнулся он. – Гуров-то не явился.

– Я смотрю, ты у нас скор на выводы. Мало ли, почему человек не смог приехать, а тебе уже все ясно.

Спорить опять нам обоим не хотелось. Да и некогда было. В воскресенье народу всегда было очень много, и расслабляться даже с утра не удавалось.

Дражен уехал через неделю. Он уговаривал меня приехать к нему в Хорватию, когда закончу работу в ресторане, но делал это как-то вяло, неубедительно. Я тоже пыталась отговорить его от отъезда, но без большого энтузиазма. Мне было понятно, что свое решение он принял и мне его не переубедить. Нам обоим было также ясно, что наши чувства как-то вдруг сникли, увяли. В отличие от деревьев, травы и вообще растительности, которая явно воспряла к жизни после грозы.

Единственный, кто все дни перед отъездом Дражена горячился, был Бронко. Он то меня пытался уговорить поехать с ним в Хорватию, то его остаться в Женеве. Прибегал он, по определению Дражена, и к мерам эмоционально-психологического воздействия. Поздно ночью, когда мы, закончив дела, шли посидеть на берегу, над озером раздавалась одна и та же волнующе-призывная мелодия, и голос Горана Карана начинал умолять из темноты: «Stay with me. Stay with me. When the angels disappear, be my shelter, stay with me».[8]

Первое время после отъезда Дражена мне было не то чтобы плохо, но как-то нерадостно. И, возможно, поэтому я немного со злорадством смотрела каждое утро на одинокую женскую фигурку, сидевшую на скамейке. Мужчина так больше и не появился. И меня в тот момент это даже утешало: не одну меня бросили.

Становилось прохладнее, особенно по утрам. На пляже все реже перестали появлялись купальщики. Да и те, кто отваживался забираться в озеро днем, когда вода немного прогревалась, сделав пару-тройку энергичных бросков, выходили на берег, поеживаясь, и старались поскорее одеться. Лишь нашей даме с собачкой все было нипочем. Она по-прежнему быстро заходила в воду и плыла спокойно и размеренно. Но однажды утром я не дождалась и ее. Это было так странно. Женщина и собачка настолько вписались в утренний пейзаж, что ее отсутствие заметила не только я одна.

– Я знаю, вы с Драженом подглядывали за ней… – как-то обратился ко мне Бронко.

– За кем за ней, – я сделала вид, что не понимаю.

– Ну за этой, за пловчихой и ее хахалем.

– А чего было подглядывать, они и не скрывались.

– Да я и не говорю ничего такого. Просто хотел спросить, кто они такие. Вы узнали что-то?

– Да нет, только то, что они из России.

– А мужик так и исчез?

– Да, после грозы больше не появлялся…

– Да, дела… Видно вроде тебя, не сумела мужика удержать… – прокомментировал Бронко.

– Да нужны они очень! – фыркнула я.

– Гляди, прокидаешься! Как бы потом поздно не было!

Бронко не выдержал и в очередной раз выразил мне свое неудовольствие по поводу нашего расставания с Драженом.

– Да ладно, ладно, слышала уже, останусь в старых девах. А что, лучше быть женой такого вот мужика, который к другой бегает на пляж по утрам?

– С чего ты взяла, что он женатый? А может разлюбил…

– Ну да, вчера еще был весь из себя влюбленный, а назавтра исчез.

– А что, так не бывает? Вон как у вас с Драженом? Любились и разлюбились…

– Да не было у нас любви! Вот у этой пары – была, а у нас так, летний роман.

Мне показалось, я сказала это очень уверенно. Интересно, кого я пыталась убедить: Бронко или саму себя? Наверное, больше себя. Я почему-то все больше скучала по Дражену.

– Ну ладно, не горячись. Может еще вернутся твои влюбленные.

Но они больше не вернулись. Правда, однажды я встретила даму с собачкой. Дело было в центре города. Я стояла на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора. И вдруг услышала знакомую мелодию, полную нежности и грусти. Она так странно звучала на этой женевской площади! В двух шагах от меня остановилась машина, из которой и доносились звуки песни Горана Карана. А в ней сидела наша Анна Сергеевна. Она и не она. Если бы не песня, я бы и не узнала ее. Передо мной была женщина, вполне соответствующая марке дорогой престижной машины, в которой она находилась. Элегантно одетая, как будто только что из парикмахерской, с лицом несколько даже надменным. А возможно, такое впечатление она производила, поскольку была погружена в себя и совершенно не обращала внимания на происходящее вокруг. Меня она тоже не заметила.

А в один из последних дней моей работы в ресторане я увидела и нашего Гурова. Он был не один. Рядом с ним за столом сидела женщина: средних лет, высокая, статная, уже начинавшая несколько полнеть. Лицо у нее было несколько грубоватое, но в то же время властное. Описывая ее, точнее будет употребить слово «дама». Пожалуй, она единственная внешне походила на свой прототип из чеховского рассказа. Я подумала, что, наверное, как и чеховский персонаж, наш Дмитрий Дмитриевич побаивается своей жены. В том, что передо мной муж и жена, сомнений не было. Об этом говорила вся их манера общаться, а вернее, не общаться друг с другом, не говоря уже о том, что третьим за их столом был молодой человек лет двадцати, явно сын, настолько он был похож на отца.

Приняв заказ, я отошла и стала раздумывать, как бы сделать так, чтобы испортить им вечер. У меня даже возникла идея, ставя бутылку на стол, будто бы случайно опрокинуть ее так, чтобы залить явно недешевый костюм мужчины. Но потом одумалась. Что за ребячество? Кто она мне, эта дама с собачкой? Нарываться на скандал из женской солидарности? Что мне, в конце концов, за дело до их неудавшегося романа?

Но невольно я время от времени поглядывала на Гурова. Он явно постарел и как-то сник. Подумав так, сразу же оборвала себя: наверняка мне просто хочется, чтобы он плохо выглядел, а на самом деле он ничуть не изменился. Да и как человек мог постареть за месяц?

Чуть позже меня вдруг поманил из кухни Бронко.

– Смотри, смотри пришел этот ваш, как вы его называли?

– Гуров. Да я его видела.

– Странно, чего это он сюда с семейством приперся?

– Ну может, это не он захотел, а жена.

– А ты права, женатый он…

– Да, жаль нашу пловчиху, – эти слова ненароком сорвались с моих губ. На самом деле мне совершенно не хотелось обсуждать с Бронко историю дамы с собачкой.

– А мне его жаль, – вдруг заметил Бронко. – Ты посмотри, как он сдал… Я тут видел, как он курил. Пошел к той самой ихней скамеечке и сидел там долго, пока его жена не позвала. Тоже, небось, страдает…

– Страдает он, как же, а что ему мешало уйти? Вон сын уже совсем взрослый. Негодяй! – я сама не поняла, почему это слово вдруг сорвалось у меня с языка.

– Ну ты даешь! – Бронко был явно ошарашен моим определением.

– Конечно, трус и негодяй! – отступать было некуда.

– Много ты понимаешь, – вздохнул Бронко. – Вот поживешь, как я, со своей женой тридцать лет, может и поймешь. Столько прожито вместе. А если хорошо прожито, то рвать – это все равно что себе добровольно руку там или ногу отрезать. По молодости-то оно гораздо легче…

– Ну не знаю, не знаю… Нечего было тогда все это затевать… А то ездил тут, обнимался, целовался, голову морочил…

Тут Бронко позвали на кухню, и наше бесплодное пререкание закончилось. Слова Бронко заставили меня задуматься. Конечно, в нем говорила мужская солидарность, поэтому он и защищал Гурова. Но после разговора с поваром то смешанное чувство презрения и осуждения, которое я испытала, увидев спутника дамы с собачкой, улетучилось, и я впервые за этот вечер посмотрела на него с какой-то долей сочувствия. «А ведь, действительно, страдает, – подумалось мне. – Иначе не постарел бы так, вон и Бронко подметил».

Вечером, забравшись на свой катер, я все никак не могла отделаться от мыслей о сегодняшней встрече в ресторане. Спать не хотелось. Решила почитать, но лампочка перегорела, а в запасе имелся лишь остаток свечи. Я вышла на пляж. Было полнолуние, и мягкий серебристый свет луны делал все вокруг удивительно красивым и таинственным.

И мне вдруг показалось, что я поняла, почему так изменился наш женевский Гуров. Я вернулась на катер, зажгла свечу и написала: «Она поняла, почему его лицо перестало быть красивым. Раньше его освещала нежность. Но нежность – эта верная служанка любви – осталась со своей госпожой там, на пляже Женевского озера, на той самой каменной скамейке, стоящей у самой воды». Лавры Колетт явно не давали мне покоя.

Наутро, перечитав написанное, я все порвала. Мне стало ясно, что сюжет получается чересчур мелодраматичным. Но я обязательно напишу этот рассказ. Возможно, в нем все-таки останется налет романтизма. Какой же рассказ о любви без этого? Тем более, о любви, которая так красиво началась и так печально завершилась. Как будто Дражен накаркал, назвав незнакомку дамой с собачкой, а незнакомца – Гуровым.

Хотя, может быть, это будет рассказ не только о любви, закончившейся по-чеховски. Нет, пожалуй, я просто напишу об этом необычном лете. О жаре, пахнувшей раскаленными песками, о рассветах, соперничавших с полотнами Моне, о грозах, похожих на конец света, о песнях, выворачивавших душу, и о чужой нежности, которой я завидовала чуть-чуть черной завистью. Возможно, кто-то, прочитав этот рассказ, скажет мне: «Послушай, ну ты и выдумщица. Такое да в чинной Швейцарии…» Я не стану спорить. Я просто спрошу: «А вы бывали в Женеве на пляже со странным названием Rеposoir летом 2003 года?»

Телефонные звонки

В то утро Алена ждала звонка от Саши. Сначала в восемь. В это время он всегда звонил, завершая утреннюю пробежку. Потом в восемь тридцать – Саша связывался с ней из машины по дороге на работу. Третьего привычного звонка – в девять, с работы, она уже не стала дожидаться и позвонила сама. Делала Алена это крайне редко. Так уж было у них заведено, что по утрам Саша звонил первым. Алена раз и навсегда предоставила ему право самому решать, хочет он ее видеть или нет.

Рабочий телефон не отвечал. Но волноваться было пока рано – может, сегодня чуть позже встал. Такое редко, но случалось. Больше ее поразило другое: она впервые пыталась дозвониться ему сама. Алена физически чувствовала, как легкая тревога, нет, вернее, беспокойство, начинает запускать свои цепкие щупальца внутрь нее. По дороге на работу она заскочила в аптеку и купила лекарство, которое, как ей сказала аптекарша, помогает при невралгических болях в сердце – последние три дня Саша не очень хорошо себя чувствовал. Как и большинство мужчин, он терпеть не мог болеть и тем более признаваться в плохом самочувствии, но тут пару раз пожаловался на тяжесть в левой стороне груди. На все уговоры сходить к врачу лишь отмахивался.

– Если будешь и дальше приставать со своими уговорами, разлюблю, – пригрозил он.

– Даже так? – удивилась Алена. – Неужели ты так боишься врачей?

– Нет, но это единственный способ вылечить мое сердце, – заявил он.

– Не вижу связи, – удивилась она.

– Ну как же! Она очевидна. Сердце у меня болит весь последний год. И как раз год назад я встретил тебя. Значит, оно болит от избытка чувств. И чтобы перестало, я должен хотя бы любить тебя поменьше. Ты этого хочешь?

На этом все разговоры о походах к врачу, естественно, и закончились. Алена позвонила еще раз – решила завезти лекарство Саше на работу. Телефон не отвечал. Войдя в кабинет, первым делом просмотрела звонки, полученные в ее отсутствие. Саша не звонил. Это было уже почти невероятно. За год она так привыкла каждое утро видеть на экране номер его телефона, что всерьез забеспокоилась. Было уже почти десять часов – Саша уже должен был быть на работе, по крайней мере, час. Не выдержала и набрала номер его мобильного телефона. Раздались гудки, а потом, наконец-то, его голос.

– Привет!

– Ты где?

– У врача. Ты знаешь, я неважно себя чувствовал всю ночь и решил все-таки пойти к врачу. Сейчас жду результата электрокардиограммы.

– У какого врача?

– Да у своего терапевта. Ты его знаешь. Утром ему позвонил и он согласился меня принять. Не волнуйся, наверняка ничего особенного. Как только приеду на работу, позвоню.

В трубке раздались короткие гудки.

«Так я и знала, вернее, чувствовала. Ну, ничего, главное, он у врача. Сейчас все проверят, выпишут ему какие-то лекарства, и все будет в порядке», – успокоила себя Алена.

Но успокоиться не удалось, и Алена решила съездить к врачу, подождать Сашу там. Въезжая во двор здания, где находился кабинет врача, чуть не столкнулась с машиной скорой помощи, оглушившей ее сиреной. Сашина машина стояла на парковке. Увидев ее, Алена сразу успокоилась. «Успела, он здесь. Сейчас я его увижу и все узнаю», – с облегчением подумала она, входя в приемную врача. Вскоре из его кабинета вышла медсестра.

– Вы кого-то ищете? Я могу вам помочь?

– Нет, нет, спасибо.

«О чем я могу ее спросить? Что с господином, которого принимает врач? А она в ответ поинтересуется: вы кто ему, жена? Нет, лучше не спрашивать. Просто подожду во дворе. Почему он так долго сидит у врача? Наверное, еще какие-то обследования делают».

Время шло, а Саша все не выходил. С момента его звонка прошел почти час. На работе ее могли хватиться в любой момент, она убежала, никого не предупредив. Но ничто не могло ее заставить уйти, не повстречавшись с Сашей и не убедившись, что с ним все в порядке.

Зазвонил ее мобильный. Голос Саши был напряженным.

– Ален…

– Чего же ты так долго, я во дворе жду, – перебила его Алена.

– Да я уже не там.

– Не здесь? А где же?

– В больнице.

– Как – в больнице? – все еще не понимала Алена.

– Ну, так… Кардиограмма оказалась не очень. Врач – перестраховщик, сколько я ни сопротивлялся, отправил меня в госпиталь. На скорой, представляешь. Идиотизм какой-то. Ну, ничего, здесь нормальные врачи. Обещали какое-то обследование провести, а потом отпустят. Ты езжай на работу. Я как выйду, сразу позвоню.

– Конечно, я за тобой приеду. Буду ждать звонка.

– Все, больше не могу говорить. Пока.

Алена вернулась на работу. Там уже успела накопиться куча дел. И к лучшему – это позволило хоть немного отключиться от мыслей о Саше. В три зазвонил телефон и, взяв трубку, она опять услышала знакомый голос, но что-то сразу же насторожило ее. Пожалуй, какая-то новая интонация, а скорее, сквозившая в голосе неуверенность, столь несвойственная Саше.

– Малыш, ты только не волнуйся, пожалуйста.

– Что случилось?

– Ничего страшного… Но я остаюсь в больнице.

– Почему?

– Ну, им не понравилось что-то в сердце, говорят, артерии забиты…

– Надо лечить?

– Да, надо делать операцию.

– Как операцию? Когда?

– Сегодня, в пять часов, самое позднее, в шесть.

– Сегодня! Не может быть! Значит, это серьезно. Какая операция – на сердце?

– Да. По полной программе.

– На открытом сердце?

– Вроде бы… Но, говорят, будет оперировать их лучший хирург, так что все в порядке.

– А где ты сейчас? К тебе можно приехать?

– Нет, что ты! Меня уже начали готовить, какой-то гадости надавали, успокоительного. А я и не волнуюсь совершенно.

– А звонить можно?

– Нет, у меня сейчас мобильный заберут.

– А как же я узнаю?

– Ну, звони в центральную справочную, где-то после десяти. Они скажут, как прошла операция. Малыш, я больше не могу говорить, сестра пришла, еще что-то делать будет. Пока.

– Сашенька, я тебя целую, все будет хорошо, вот увидишь, я с тобой. Я люблю тебя.

– Я тебя тоже…

Алене хотелось еще что-то сказать, ей казалось, она забыла самое главное, но в трубке уже звучали гудки. Голова вдруг как-то странно опустела, казалось, внутри нее – огромное, ничем не заполненное пространство. И там, как мотыльки, забравшиеся внутрь лампы, бились одни и те же мысли: «Сашу будут оперировать. Как же так! Это невозможно! Почему именно его? Что делать?» Она вскочила. Надо ехать. Туда, в больницу, она должна быть там. Может быть, еще удастся увидеть его…

Выглядела она, должно быть, ужасно, потому что начальник, взглянув на нее, сказал:

– Тебе нехорошо? Опять мигрень? Конечно, поезжай домой.

Последний год ее действительно часто мучили затяжные головные боли, от которых не спасали даже самые сильные лекарства.

Она неслась по улицам так, как никогда в жизни не гоняла. Слава богу, движение в это время еще было не слишком интенсивным, разъезд с работы – не раньше чем через час. До больницы вместо обычных сорока минут она доехала минут за двадцать. В голове по-прежнему была удивительная пустота. Добежала от парковки до здания больницы. Влетев в приемную, кинулась к справочному окошку и, судорожно хватая воздух ртом, спросила.

– Вы не подскажете, где находится Александр Смирнов? Его должны оперировать.

– А вы кем ему приходитесь?

– Знакомая, коллега, – соврать почему-то не хватило физических сил.

– А мы даем справки лишь родственникам.

– Как же так? Я приходила сюда раньше к друзьям.

– Вот после операции, когда он будет в обычной палате, – никаких проблем. Такие правила.

– А как мне узнать об операции?

– Звоните его родственникам.

С последним вопросом вышли остатки воздуха, а с ним и сил. Хотя, скорее всего, силы исчезли от пришедшего понимания безысходности ситуации. Алена почувствовала, что задыхается. Мужчина, сидевший за стойкой информации и до этого с безразличием отвечавший ей, посмотрев на нее, забеспокоился и предложил воды. Наверное, даже его, насмотревшегося здесь, в больнице, на всякое, поразило лицо Алены.

– Да что вы так переживаете? Все будет хорошо. Поправится ваш коллега – сказал он, сделав легкий акцент на слове «коллега».

А потом был самый длинный вечер в ее жизни. До девяти часов она еще дотянула более-менее нормально: готовила, кормила сына ужином, обсуждала что-то с ним, отвечала на чьи-то звонки. Наконец в девять Алена позвонила в госпиталь. Первый раз. А потом – через каждые полчаса. Самым тяжелым было заполнить промежутки между звонками. Читать она не могла. Буквы не складывались в слова, а если и складывались, мозг отказывался их понимать. Несколько минут она тупо смотрела на фразу: «У Елены Александровны было прекрасное настроение». Судорожно пыталась вспомнить значение слова «прекрасное». И не могла. Умом она понимала, что это значит, но не получалось вызвать в себе ощущение, которое раньше у нее возникло бы после прочтения такой фразы. «Прекрасное, прекрасная, прекрасные…». Что ты чувствуешь, когда вокруг все прекрасно? А когда она последний раз чувствовала себя прекрасно? Господи, да не так давно! Всего три дня назад. Они тогда целый вечер провели вместе. Удрали пораньше с работы, гуляли в парке, потом ужинали вместе. Теперь этот вечер казался чудесной сказкой. Повторится ли он когда-нибудь? Даже если операция пройдет хорошо…

«Что это я? – спохватилась Алена. – Конечно, все будет нормально, как я могу сомневаться! Нельзя! Не смей!» – пригрозила она себе.

Попыталась смотреть телевизор, но не могла сосредоточиться на экране. Картинки мелькали перед глазами, не вызывая никакого желания вникнуть в сюжет. Спасало курение. Создавало хотя бы видимость занятости. Алена докурилась до того, что сигарета уже не лезла в рот.

Звонок раздался около десяти вечера. Алена как раз загнала спать Димку. Взяла трубку и услышала незнакомый женский голос.

– Надеюсь, теперь ты оставишь его в покое! – голос звучал слегка приглушенно, как будто говорившая прикрывала рот рукой или говорила немного в сторону.

– Извините, вы, наверное, не туда попали, – не столько спросила, сколько ответила Алена.

– Туда, туда я попала. Угробила мужика, а теперь пытается делать вид, будто она здесь ни при чем! – Алене показалось, что прямо из трубки вместе со звуками приглушенного голоса ей в ухо вливается ненависть.

– Да что вы такое говорите! С ним все в порядке! – Алена понимала, что надо оборвать незнакомку или просто повесить трубку, а вместо этого начала глупо оправдываться.

– Все в порядке, как же! Он тебе, что ли, плакаться будет? Жене он будет плакаться, а не тебе. Она ему теперь нужна, а не ты. Да и кто ты ему? Никто! Ты думаешь, небось, он тебя безумно любит? Да у него до тебя таких любовей было предостаточно! Галину Титоренко помнишь? Вот уж красавица была, почище тебя? И то он жену не бросил. Ну, поразвлекался с тобой, а теперь ему не до тебя. Прекрати его преследовать! – не унимался голос.

– Вы говорите ерунду! – Алена хотела возмутиться, ответить наконец хоть что-то вразумительное, но не смогла. Незнакомый голос парализовал ее.

– В общем так, – видимо ее жалкий лепет настроил собеседницу на более миролюбивый лад. – Если есть у тебя хоть капля чувства к нему, то ты, надеюсь, понимаешь, что надо делать. Ты должна тихо исчезнуть с горизонта. Постепенно, так, чтобы его не травмировать. Позвони после операции, ну навести пару раз – и все… Да чего мне тебя учить. Думаю, ты и сама понимаешь – он тебе теперь ни к чему. Ты себе другого найдешь, получше. Так ведь?

И, очевидно, приняв молчание за согласие, на том конце повесили трубку.

Алена встала и пошла в ванную. У нее заболело левое ухо. Оно вообще было какое-то странное. Чувствительное и капризное, как кисейная барышня. Так обозвал его однажды врач, отчаявшийся найти причину ее вечных проблем. При первых лучах солнца именно это ухо вдруг воспалялось, краснело. И при этом дергалось, как будто кто-то нарочно тыкал в него иголкой. И каждое такое дерганье отдавалось в голове. А могло и не воспалиться, и не заболеть, даже если она жарилась на пляже. А то вдруг начинало опухать от малейшего сквознячка. И от чего зависело его плохое или хорошее поведение, никто понять не мог.

Раньше оно изредка воспалялось и после долгих разговоров по мобильнику. Алена этому даже радовалась: «Вот, – говорила она сыну, – наглядное подтверждение того, что долго говорить по мобильному телефону вредно!»

Сегодня ухо разболелось после трех минут разговора по обычному телефону. Видимо, как и Алена, не вынесло накала негативных эмоций, излучаемых аппаратом.

«Интересное наблюдение, – подумала она как-то отстраненно, – надо будет врачу об этом рассказать. Может, солнце и ветер – лишь вторичные факторы. А на самом деле ухо реагирует на ненависть? Возможно, я не замечала, но каждый раз оно болело тогда, когда меня кто-то сильно обижал? Надо будет проверить эту гипотезу. А может, ухо решило проявить солидарность с моей анонимной телефонной собеседницей и доконать меня. Мол, нечего было вообще с ней разговаривать и тем более прикладывать трубку с левой стороны».

Пока Алена возилась со своим ухом: мазала специальным лекарством, затыкала ватой, обматывала шарфом, – ей удавалось не думать о звонке. Но вот оказание первой медицинской помощи пострадавшему закончено. Голову перестало пробивать болью, словно электрическим током. Но, как известно, свято место пусто не бывает. Алена впервые поняла, что выражение – голова трещит – это вовсе не метафора. Бедная голова начала потихоньку потрескивать от распиравших ее вопросов.

«Кто это звонил? Жена? Нет, у той голос другой – бесцветный, безжизненный даже. И говорит она спокойно, монотонно – все слова на одной ноте произносит – будто заезженная пластинка играет. От одного голоса в тоску впасть можно. А тут его хоть и приглушили специально, но эмоции так и выплескиваются. И тембр другой. Хоть у меня со слухом и не очень, но не настолько, чтобы не отличить ре минор от фа мажора. Тем более что я с его женой не так давно разговаривала – неделю назад. Боже мой! Всего неделя прошла, а кажется, все случилось вечность назад».

Тот телефонный разговор тоже застал ее врасплох. Хотя, наверное, к такому и нельзя подготовиться. Она плохо помнила, что говорила ей жена Саши. В памяти осталась только ее растерянность, полная неспособность собраться с мыслями. И лишь одно желание: чтобы эта пытка как можно быстрее закончилась. Уже потом, когда разговор завершился, она испытала одновременно и стыд, и гнев. Стыд – оттого, что это произошло с ней. Ей выговаривала чужая жена. Говорила какие-то обидные слова, что-то от нее требовала, в чем-то пыталась убедить.

Но, пожалуй, еще более сильным чувством был гнев. Гнев на себя – ведь это своим поведением она дала повод к унизительному разговору. Ну что же, поделом. Прав был отец, который, узнав о ее романе, спросил: «А почему вы не вместе?» И выслушав запутанные, невнятные объяснения, отрезал: «Значит, это не любовь, а адюльтер!» Она тогда на него даже не очень обиделась. Ведь не опишешь же ему все то, что со всей определенностью делало очевидным: это именно любовь, причем такая, о какой мечтает каждая женщина, да, наверное, и мужчина. И если они не вместе, то для этого существуют свои причины. Правда, именно после разговора с Сашиной женой в ней впервые зародились сомнения в справедливости тех доводов, которые приводил Саша, убеждая ее сохранять их отношения в тайне.

Тоже мне, хороша тайна. Ей и раньше, до звонка Сашиной жены, приходило в голову: надо быть полной идиоткой, чтобы верить во все эти бесконечные собрания, встречи с друзьями, партии игры в бридж, срочные вызовы по выходным и неоднократные деловые поездки, которые изобретались Сашей и давали им возможность встречаться. Но предпочитала не думать об этом – слишком хотелось видеть его. Чего греха таить, ей так тоже было удобнее. Вот она и стала невольной соучастницей постоянного вранья. «Почему невольной? – опять оборвала себя Алена. – Вольной, конечно». Все делалось с ее согласия и при ее участии. И жена была тысячу раз права, выговаривая ей, унижая ее.

Так же, как и сегодняшняя незнакомка. Кто же все-таки звонил? Наверное, какая-то подруга Сашиной жены. Может, по ее просьбе. А скорее всего, по собственной инициативе. Узнала о произошедшем несчастье, увидела, как расстроена Сашина жена… Сколько таких женщин, которые почему-то полагают, что они лучше всех все знают и понимают, и считают себя вправе вмешиваться в чужую жизнь… Судя по тону и словам, сегодняшняя собеседница принадлежит именно к категории таких вот недалеких, но весьма уверенных в себе и в своей правоте особ. Алена всегда не любила таких женщин и в то же время завидовала им – ей самой до крайности не хватало веры в себя, в свои силы. Если бы она была сильнее, разве довольствовалась бы объедками с чужого стола, как грубо, но справедливо заметила недавно ее подруга, с самого начала осудившая ее отношения с Сашей.

Да, слабый она человек. Получается, что пусть и во имя любви, но предала все свои лучшие качества – честность, порядочность, уважение к себе самой. Так что поделом. Но сейчас не время обо всем этом думать. Вот поправиться Саша, тогда надо будет решать, как ей дальше быть, именно ей самой решать…

Сколько сейчас? Уже одиннадцать. Можно еще раз позвонить в госпиталь. Двух женщин, отвечавших на звонки, она определила для себя так: «осуждающая» и «сочувствующая». «Осуждающая» не просто спрашивала, приходится ли она оперируемому родственницей, а просила уточнить, кем именно. Алена, очень не любившая врать, терялась, лепетала что-то не очень убедительное – и голос, сразу же становившийся суровым, отказывался давать информацию. Вскоре, услышав этот голос, Алена просто вешала трубку. «Сочувствующая» видимо, по тому, как Алена неубедительно пролепетала, что она «сестра» Смирнова, сразу поняла, в чем дело, и уже больше не расспрашивала. Наоборот, прониклась сочувствием и несколько раз повторила: «Звоните хоть каждые десять минут».

Алене вдруг мучительно захотелось поговорить с кем-то из своих подруг. Рассказать о Сашиной операции, об этом диком звонке, поплакаться в жилетку. Да просто прервать этот ставший невыносимым – он длился уже два часа – поединок с телефоном. Кому же удобно позвонить так поздно? Марине? Нет, не ей. Она всегда была настроена против Саши. Пожалуй, Татьяне. Тем более, ее муж, Володя, перенес нечто подобное. Можно будет узнать подробности об операции, о последствиях. К тому же Татьяна сама врач и даже, вроде бы, кардиолог.

Татьяна, слава богу, не спала. Но разговор с ней не принес облегчения. Подруга успокоила ее насчет операции – они сейчас стали рядовым явлением – и Алена может практически не сомневаться в благополучном исходе. Тем более, что платная больница, где находится Саша, славится своим кардиологическим центром и блестящими хирургами. Только Алена немного расслабилась, как вдруг услышала: «Но я должна тебя предупредить: ваши отношения скоро закончатся».

– Как! Ты же сказала, что через пару недель он будет в порядке! – такое продолжение разговора повергло Алену в смятение.

– Физически человек восстанавливается довольно быстро, мой Володя через месяц уже выглядел так, будто ничего и не было, – подтвердила Татьяна. – Но вот психологически он так и не отошел от того, что с ним случилось. Ты же сама видишь, как он изменился. Раньше был жизнелюб, весельчак, говорун. Да и выпить любил… Чего уж там, ты же знаешь. А после этого… Будто подменили… Первое время только и прислушивался к себе. Говорили мы исключительно на темы диет, режима…

– И что, ты разве его разлюбила? Насколько я могу судить, нисколько. Носишься со своим Володечкой как с писаной торбой. Ты слышишь меня?

Татьяна, конечно, слышала, но последние слова Алены ее немного задели. Она подумала: не только ее подруг удивляет, насколько в последние годы она изменилась. Полностью замкнулась на Володе, забросила всех, общается в основном по телефону. Но разве объяснишь, почему это произошло? Она и раньше очень любила мужа, а уже после того, что с ним случилось…

Татьяна прекрасно помнила свой первый визит к мужу. Его удалось устроить в дорогую женевскую клинику, специализировавшуюся на сердечных заболеваниях. Володя был еще в реанимации. Ее поразило, как просто оказалось пройти к нему. В Москве, в больнице, где она работала, к реанимации никого из посторонних на пушечный выстрел не подпускали. А в Женеве – пожалуйста, приходи хоть сразу после операции. Только руки вымой и жидкостью специальной продезинфицируй – и иди. Да и то никто не проверяет, сделал ты это или нет. Даже халат не дают, хоть в верхней одежде заходи. Наверное, если коллегам из московской больницы рассказать, не поверят.

Так вот, когда она вошла к нему в палату, первое, что увидела – ноги. Большая часть кровати была закрыта ширмой, и остались видны только желтые худющие ноги. Точно, как у Христа на картине Гольбейна «Мертвый Христос». Страшная картина. Они как раз незадолго до того с Володей в Базель ездили, она там в музее выставлена. Татьяна потом где-то прочитала, что это полотно так потрясло Достоевского, что он застыл перед ним в оцепенении и провел так минут двадцать. Но, видимо, образ, навеянный фигурой мертвого Христа, долго не отпускал писателя. Не случайно картина Гольбейна упоминается в «Идиоте». Увидев репродукцию на стене в комнате у Рогожина, Мышкин заявил: глядя на эту картину, можно потерять веру. Для меня ясно, почему он так сказал – от всей фигуры так и веет смертным оцепенением.

Христос изображен в гробовой нише, но на плите постелена белая ткань. Как простыня у Володи на кровати. И точно такие ноги лежали на этой простыне, высовываясь из-за ширмы. В какой-то момент Тане стало страшно: она вдруг представила, что за ширмой увидит такое же мертвое тело, как на картине. Но когда, пересилив подкатившую к горлу дурноту, подошла ближе, то увидела Володины глаза, смотрящие прямо на нее. Живые и внимательные. Именно в тот день, там, в палате, взяв его за руку, она почувствовала: ей все равно, каким он оттуда выйдет. Лишь бы живым. Раньше, когда Таня видела женщин, толкавших инвалидную коляску, всегда им сочувствовала: вот несчастные, всю жизнь приходится мучиться, с инвалидом возиться. А тогда она осознала: если любишь человека, то совсем по-другому чувствуешь. Можно любить и калеку, и убогого. Татьяна приходила к мужу в больницу и была уже счастлива оттого, что сидела рядом, смотрела на него, могла обнять, поцеловать. Но все это бесполезно объяснять сейчас Алене. Это надо самой пережить… А лучше не переживать вовсе.

– Ты чего не отвечаешь? Ты слышишь меня? – Алена не понимала, почему вдруг замолчала ее подруга.

– Нет, конечно не разлюбила, – очнулась Татьяна от своих раздумий.

– А что, Володя до сих пор плохо себя чувствует?

– Нет, все в норме.

– А в чем же дело? Как ты считаешь?

– Страх. Остался страх. Это я тебе как врач говорю. Знаешь, сколько я таких больных перевидала?

– И что, все после операции меняются?

– Большинство. Ведь ты пойми, человек чуть ли не на том свете побывал. Его после этого мало что волнует. А ты к нему со своей любовью полезешь! Зачем она ему? Твоему Саше сейчас не любовь, а покой нужен. Покой и режим.

– Да у него и так жизнь была спокойной.

«Во всяком случае, до встречи со мной покоя было полно, даже покойницкой отдавало, – подумала Алена. – И потом – дело же не в абстрактной любви, а в том, что тебе нужен и важен этот человек. Тебе именно с ним хорошо, ты с ним счастлив. А счастье – лучшее лекарство. Мы привыкли воспринимать эту фразу как пустую банальность, но в каждой банальности есть немалая доля истины. Ученые утверждают: положительные эмоции – залог здоровья и долголетия».

– Я бы советовала дозвониться в госпиталь и узнать, как прошла операция. А потом успокоиться, взять себя в руки и сказать себе: да, была прекрасная история, но она закончилась, – Татьяна явно приняла молчание Алены за согласие.

– Вот так – взять и бросить человека!

– Никто не говорит – бросить. Возможно, вы останетесь друзьями, если сможете и захотите. Но пойми раз и навсегда: любовь кончилась, началась совсем другая жизнь, и в этой жизни для тебя нет места. Да и тебе так лучше. Ты должна и о себе подумать. Я, может, скажу грубую, но правду: зачем он тебе теперь – полуинвалид? Уверяю – того, что раньше он мог дать, он тебе уже не даст. Ни в каком отношении. Уж поверь мне.

– А сама сейчас говорила: «Люблю Володю». Значит, тебе с ним хорошо?

– Так он мне муж… Это совсем другое дело.

– Ах, вот как оказывается. Все понятно. В тебе просто сейчас говорит не подруга, а жена!

– Ты о чем? – не поняла Татьяна, но Алена уже со злостью швырнула трубку.

Алене и до разговора с Татьяной было тяжело, а теперь стало совсем тошно. Она не сердилась на подругу. Та сказала правду, как она ее сама понимала, как она ее пережила. Алена знала: люди разные и по-разному реагируют на тяжелую болезнь. Она вспомнила другую свою приятельницу, Светлану, сражавшуюся больше года с тяжелейшим недугом. Когда они недавно встретились, Алена была поражена тем, что услышала. Светлана, только-только оправившаяся после болезни, записалась на курсы живописи. Сколько ее помнила Алена, Светлана всегда и везде рисовала – на салфетках в кафе, в блокноте во время собраний… Но при этом работала бухгалтером.

– Ты знаешь, – призналась Светлана, – мне так страшно было во время болезни: не хотелось умирать, не увидев и не сделав почти ничего из того, что хотелось бы сделать. И когда я поправилась, на меня напала, именно напала, такая жажда жизни… Мне теперь хочется объять необъятное. Если бы не маленькие дети, я бросила бы все: мужа, хорошую работу, – и постаралась бы осуществить все то, о чем всегда мечтала, но откладывала на потом. Сначала бы отправилась путешествовать, а потом, наконец, по-настоящему занялась бы живописью. Бросить все сейчас не могу, поэтому хотя бы начну учиться рисовать. А там посмотрим…

То, в чем призналась Светлана, было ближе и понятней Алене. Преодоление болезни дало ей новые силы, которых не было раньше, и заставило по-иному взглянуть на многие вещи. Алене казалось, что если бы она знала, что ей, может быть, не так много осталось впереди, то ей бы хотелось прожить их на полную катушку. Без постоянной оглядки на болезнь.

Немного успокоившись, она опять позвонила в госпиталь. Ответила «сочувствующая». Очевидно, после одиннадцати дежурить на телефоне осталась она одна, и Алена хотя бы не замирала теперь каждый раз, набирая вновь и вновь телефон госпиталя. Когда пробило двенадцать, в ответ из трубки раздалось прежнее: «Он все еще в операционной», Алена по-настоящему запаниковала. Операция, по ее подсчетам, длилась уже больше шести часов! Разве такое бывает? Наверное, что-то случилось, а телефонистка просто не в курсе, сведения не поступили. А может, просто не хочет говорить правду, надеясь, что Алена угомонится и перестанет звонить. Наконец, в час ночи, когда уже казалось, что дальнейшее ожидание невозможно, Алена услышала радостное: «Операция закончена! Все в порядке! Я вас сейчас соединю с медсестрой в реанимации».

– Я его сестра, – выдавила из себя Алена в ответ на очередной вопрос, кем она приходится Смирнову.

– Вы знаете, врач как раз сейчас разговаривает с его женой и все объясняет. Он очень устал. Вы позвоните, пожалуйста, жене, и она вам все расскажет. Вас же это не затруднит?

– Нет, конечно. Спасибо большое.

Алена повесила трубку.

«Так, все. Что еще можно сделать? Ничего. Все нормально. Жена уже знает, как прошла операция, что у Саши, как он. А я? Когда же я узнаю хоть что-то? Кончай истерику, – приказала она сама себе. – Главное, Саша жив, а уж завтра я придумаю что-нибудь и все узнаю».

Алена прилегла в гостиной. Но как ни убеждала себя, что ей нужны силы и надо попытаться заснуть, сон не шел. Да было бы странно, если бы пришел. О бессоннице она знала уже давно и не понаслышке. А сейчас – то ли от пережитых волнений, то ли от выкуренных сигарет, а скорее, и от того, и от другого – сердце не стучало, а колотилось, отдаваясь в висках. Почему-то подумала о Сашином сердце во время операции: вот оно – живое, дышащее, а над ним колдует хирург, трогает его руками, надрезает скальпелем. Неужели режут само сердце? Как же это может быть? И что будет с Сашей после этого? Сегодня она начиталась статей об операциях на сердце. Пишут, если операция прошла успешно, то потом человек живет, как писали раньше в сказках, долго и счастливо. Но будет ли это сердце прежнего Саши? То, которое любило ее? Сохранится ли в нем любовь к ней, Алене? А вдруг нет?

В который раз за сегодняшний вечер она оборвала себя: «Саша сейчас там, может быть, борется за жизнь, а ты о чем думаешь! Все о себе! Как тебе не стыдно!» Но стыдно не было, был только страх. Прежде всего, конечно, за Сашу. Но и за себя – как же ей жить без него? Когда она сможет его увидеть? Удастся ли попасть в больницу? Допустим, сможет. А потом? Сколько времени он будет вынужден сидеть дома? Раньше такие больные очень долго оставались в постели. Сейчас, конечно, другие времена. Через два-три месяца, если все идет хорошо, люди уже выходят на работу. Но разве она выдержит: не видеть его столько времени?

Алена почувствовала внезапно возникшую боль, как будто чуть ниже затылка, на границе головы и шеи, чья-то невидимая рука начала ввинчивать что-то острое.

«Так, не хватало еще завтра мигрени. Нет, я должна заснуть, иначе встану развалиной. Этого нельзя допустить. Сколько уже? Четыре! Ну, ничего, завтра суббота, на работу не надо, проснусь позже».

Алена пошла на кухню, нашла таблетку от головной боли, подумала и добавила снотворное, выпила и вернулась в гостиную.

После больницы Сашу отправили в специальную клинику для сердечных больных. Здание клиники, где проходил реабилитацию Саша, и то, где оно находилось, поразили Алену. Огромное, почерневшее от времени, оно напоминало средневековый замок, каких немало сохранилось во Франции. И находилась эта клиника высоко в горах, похожих на швейцарские Альпы. Алене приходилось слышать о санаториях для легочных больных, расположенных в высокогорных районах, но почему так высоко, да еще в таком мрачном здании, решили разместить клинику для сердечников – было совершенно непонятно.

Каждый раз, прежде чем ехать навещать Сашу, она звонила и спрашивала, будет ли ему это приятно. И каждый раз слышала одно и то же. «Конечно, приезжай, буду рад». Первое время это ее успокаивало, но вскоре такой ответ перестал удовлетворять. А нужно ли ему видеть ее? Любит ли он ее по-прежнему? Но она боялась задавать эти вопросы. Человек еще только оправляется после такой серьезной операции, а тут она со своими эмоциями. Должна быть счастлива – любимый жив, она видит его – все остальное не имеет значения. Но в душе поселился страх, и порой казалось: она и не спрашивает ни о чем Сашу, боясь услышать то, о чем уже догадывается.

Они разговаривали, гуляли в маленьком садике, засаженном чахлым кустарником. Саша чувствовал себя все лучше. И оставался все таким же молчаливым и сдержанным. От него просто веяло холодом безразличия. Когда, уезжая, Алена целовала его в щеку, ей казалось, что она целует совершенно постороннего мужчину. Даже запах был чужой, не Сашин.

Однажды Алена задержалась на работе дольше обычного. Она не собиралась в этот день ехать в клинику. Но по дороге домой ее вдруг охватила такая тоска по нему, что она резко повернула в сторону выезда из города. Когда она поднялась в гору, начало темнеть. «Ничего, – подумала Алена, – быстренько навещу его и успею спуститься до наступления ночи. Сейчас лето, темнеет поздно». В этот вечер все вокруг выглядело каким-то таинственным и немного пугающим. Здание клиники, сложенное из почерневшего от времени камня, вечером казалось мрачнее обычного. В сгущающихся сумерках его остроконечный силуэт воспринимался как одна из горных вершин – основной элемент пейзажа на этой высоте. Облака, утром вершившие свой путь где-то там, высоко-высоко, к вечеру спустились ниже и устроились около замерших в вечном сне вершин, тоже готовясь к ночевке. Одно большущее облако, видно, по ошибке прилепилось к замку. Алена не шла к зданию, а продиралась сквозь густой туман.

«Надо было позвонить Саше и предупредить о приезде. Тогда он, как обычно, встретил бы меня. И было бы не так страшно».

Увидев, что в окне его комнаты горит свет, Алена ускорила шаги и через пару минут уже входила в пустынное в этот вечерний час здание. «Сейчас увижу его и сразу успокоюсь», – подумала она, постучав в дверь его комнаты. Не услышав ответа, вошла. Саша сидел на кровати, повернувшись к ней спиной. Она окликнула его, но он не ответил и не повернулся. Тогда она сама, обогнув кровать, подошла к нему с другой стороны. Саша медленно поднял голову… Алена в ужасе отшатнулась. На нее смотрел совершенно незнакомый человек. Вернее, черты лица у мужчины, сидящего на кровати, были Сашины, но какие-то искореженные, и это делало лицо чужим. Присмотревшись, Алена поняла, что перед ней не лицо, а маска. Подойдя еще ближе, Алена убедилась – да, здесь сидит кто-то, надевший маску. Даже толком не успевший натянуть ее как следует. Местами искусственная кожа отходила от лица, топорщилась. А из двух отверстий, проделанных в маске, на нее смотрели два пылающих, налившихся от ненависти кровью чужих глаза.

– Где Саша? – только и сумела пролепетать Алена.

– Ты почему не позвонила? Зачем пришла без спроса? – спросил ее человек Сашиным голосом. – Я же просил, чтобы ты всегда звонила!

Человек начал изо всех сил давить на прикрепленную над его кроватью кнопку вызова врача. Раздался неприятный, режущий ухо звук. И тут Алена заметила над кнопкой звонка прибитое большим гвоздем пульсирующее кровоточащее сердце. Ей даже показалось, что звук исходит именно оттуда, из сердца. Она закрыла глаза и закричала от ужаса, а звонок звонил все громче и громче.

«Боже мой, да это же был сон!» – со вздохом облегчения внезапно поняла Алена, когда с трудом заставила себя открыть глаза. Она лежала дома, на диване. Но звонок действительно звонил. Это был телефон. Пока Алена разбиралась в своих ощущениях, аппарат умолк. «Кто же может звонить ночью?» – подумала Алена. Но, посмотрев на часы, с удивлением обнаружила, что на дворе уже давно не ночь, а разгар дня. Стрелка приближалась к двенадцати. В комнате было темно, перед тем, как прилечь, она плотно задернула шторы. Алена стала вспоминать свой недавний сон.

«Неужели это тот самый случай, когда сон в руку? – подумала она. – Наверное, все произойдет так, как предсказывала Татьяна. Это конец наших отношений».

Алене стало опять страшно. На сей раз наяву. В это время телефон опять зазвонил.

«Подходить или нет? Вдруг это опять та женщина!»

Алена вспомнила вчерашний, такой неприятный, разговор. Но телефон звонил все настойчивее и настойчивее. Алена взяла трубку.

– Привет, – голос был такой до боли знакомый и родной, что у нее спазмом сжало горло, и она не смогла ничего ответить. – Это я…

– Господи! Саша! Ты? Откуда? – глупые, нелепые вопросы сами срывались с языка, позволяя прийти в себя и хоть немного успокоиться.

– Из госпиталя, из реанимации. Ты не удивляйся, голос у меня странный из-за специальной маски. Это чтобы дышать было легче…

– Сашенька, милый, я сразу тебя узнала, просто растерялась, не ожидала. Я знаю, тебя только ночью закончили оперировать. Как ты? Как себя чувствуешь?

– Да все нормально. Врач смотрел, сказал, все прошло хорошо. Буду теперь до ста лет жить…

– Разве тебе можно говорить? У тебя есть телефон? Тебе можно звонить?

– Да нет, это я уговорил медсестру. Очень захотелось услышать твой голос…

– Боже мой, мне так хочется тебя увидеть. Ты не знаешь, когда можно будет тебя навестить?

– Приезжай сейчас… Если, конечно, можешь…

– Сейчас? В реанимацию? Меня пустят? – у Алены опять перехватило горло, на сей раз от радости.

– Конечно. Скажи, моя сестра. Я предупрежу… Только не спеши, спокойно езжай, я никуда не денусь. Буду ждать тебя. Я очень хочу тебя видеть.

Алена ехала по тому же маршруту, что и вчера, когда узнала о предстоящей операции. Но общим между вчерашним и сегодняшним днем был лишь мелькавший за окном машины пейзаж. Все остальное было другим. А главное, иным было ее состояние. Меньше чем двадцать четыре часа назад, когда она ехала в больницу, ее захлестывали тревога и отчаяние. А сегодня, после разговора с Сашей, она не абстрактно, а всем своим существом понимала справедливость выражения «от счастья выросли крылья». Казалось, она может сейчас взмахнуть этими невидимыми крыльями и полететь. Алена была уверена: все самое страшное позади. И очень удивилась, если бы узнала, что все основные испытания еще только начинаются и сон, приснившийся в ночь после операции, будет вновь и вновь преследовать ее.

Ей многое еще предстоит. Увидеть любимого больным и немощным и быть не в силах ничем помочь. Пережить затяжную депрессию, навалившуюся на него, как назло, тогда, когда основная опасность останется позади. Почувствовать, как Саша замыкается в себе, в своей болезни, как ему становится не до любви…

И еще ей предстоит очень нескоро, всей кожей ощутить: вот оно, наконец, дождалась! Пусть медленное и очень болезненное, но началось его возвращение к жизни, к радости, к счастью. А значит, и к ней, к Алене.

Но все это будет потом. А пока по улицам города, нарушая правила движения, несется машина, за рулем которой сидит самая счастливая женщина на свете.

Праздник музыки

Есть только два способа прожить жизнь. Первый – будто чудес не существует. Второй – будто кругом одни чудеса.

Альберт Эйнштейн

Этого молодого человека я увидела на празднике музыки в Женеве. Его облик не просто привлек внимание, но поразил и отпечатался там, где хранятся зрительные образы, время от времени всплывающие в памяти.

В ту пятницу после работы мы с Марчеллой отправились пешком в центр города. Женеву было не узнать. На улицах полно народа. И народа необычного – не спешащего куда-то с озабоченным видом, а неспешно фланирующего и, что уж совсем странно, веселого, улыбающегося. Сам же город в эти июньские дни был отдан во власть музыки: в парке О-Вив розы послушно встряхивали головками в ритме хип-хопа; платаны на эспланаде Сен-Антуан вздрагивали от гулкого ритмичного барабанного боя очередной этно-группы; а статуи отцов Реформации с ужасом взирали на красочную толпу, расположившуюся прямо у их ног в парке Бастионов послушать джаз.

В старом городе царила классическая музыка. Во дворике мэрии, одном из самых уютных уголков старой Женевы, мы с Марчеллой послушали порхающего, невесомого, как будто сотканного из воздуха, Моцарта. Потом для контраста отправились в собор Святого Петра, где, казалось, наперекор холодному и удивительно безликому интерьеру здания, звучал полный трагизма и страсти Бах.

Город становился все уютнее и обретал необычные для него романтические очертания. Отчасти это объяснялось тем, что он освещался уже не ярким, жгучим утренним солнцем, которое порой заставляет все вокруг выглядеть беспощадно примитивным и убогим, а гораздо более доброжелательными вечерними лучами. Но главной причиной была, конечно, музыка. Она проникала даже сквозь стены соборов, церквей, залов и наполняла непривычными звуками улицы, переулки и площади. Благодаря ей все вокруг обретало какое-то новое очарование. Короче, сцена была подготовлена к появлению романтического героя. И он появился.

Не помню, кто первой увидел его: моя подруга или я. А может, мы увидели его одновременно.

– Посмотри туда. Видишь того молодого человека, – сказала Марчелла.

– Да, вижу.

– В белом.

– Да-да, в белом.

За столиком кафе, находившегося на небольшой площади, сидела компания молодежи. Вот к ним и подходил юноша, привлекший наше внимание. Чем? Всем. Лицом – отличавшимся утонченной красотой. Жестами – очень естественными и в то же время удивительно изысканными. Прической. Его слегка вьющиеся волосы темно-каштанового цвета ниспадали ниже плеч. Одеждой. На нем были белые брюки и длинная льняная рубаха, небрежно расстегнутая на груди, что выделяло его среди молодежи, одетой в основном в джинсы и майки.

Мы замерли на тротуаре, мешая прохожим.

– Ты как хочешь, а я не уйду отсюда, – более решительная Марчелла с вызовом посмотрела на меня. – Давай подойдем поближе.

Мне, как и подруге, очень хотелось как следует рассмотреть заинтересовавшего нас красавца. Но в то же время было неловко стоять вот так, посреди площади, и пялиться на совершенно незнакомого человека. Я нашла компромиссный вариант.

– Пойдем вон в то кафе, – я указала на столики другого заведения, находившегося на той же площади.

– Давай, – согласилась Марчелла, – тем более мы со Стефанией договорились встретиться. Она с друзьями отправилась слушать какую-то бразильскую группу. Я сейчас позвоню и скажу, что мы будем ждать ее здесь.

Мы уселись так, чтобы объект нашего наблюдения был хорошо виден, заказали кофе, надели темные очки и принялись созерцать. Созерцали мы довольно долго. Наконец, я не выдержала. Переполнявшие меня эмоции требовали выхода.

– Что скажешь?

– Рафаэль. Помнишь его автопортрет в Уффици?

– Нет, – возразила я. – Мне он больше напоминает короля Людвига.

– Людвига?

– Ну баварского короля. Хорош был необыкновенно! Его даже прозвали «сказочным королем».

– Ах да… Вспомнила. Пожалуй…

– Похож, похож. Ну просто копия. Людвиг, только не Баварский, а Женевский.

Тут я представила, как все это выглядит со стороны. Ситуация показалась мне по-настоящему нелепой: сидят две немолодые тетки и глазеют на незнакомого парня.

– Скоро на пенсию, а мы все на мужиков заглядываемся, – рассмеялась я.

– Ну и что здесь смешного? Вот моя тетя в свои семьдесят лет завела себе бойфренда и наслаждается жизнью!

– Послушай, – прервала я Марчеллу, – вон там случайно не твоя дочь идет?

– Да, Стефания, – и Марчелла помахала дочери рукой.

Стефания увидела нас. Когда она шла через площадь, один из молодых людей, сидевших за столиком вместе с нашим Людвигом Женевским, встал, подошел к ней, заговорил, а потом они оба присоединились к той кампании. У Марчеллы зазвонил мобильник.

– Хорошо, хорошо, я вижу. Мы тебя подождем, – ответила Марчелла.

– Там кто-то из ее приятелей… – сказала она, обращаясь уже ко мне. – Может, узнаем от Стефании что-нибудь об этом нашем незнакомце. Интересно, он ей понравится? На ее месте, я тут же влюбилась бы. Ну, а раз нам влюбляться поздно, давай хоть коллекцию составлять.

– Какую коллекцию? – не поняла я.

– Красивых мужчин, – уточнила Марчелла, улыбнувшись. – Вернее, не красивых, а интересных. Первый экземпляр мы увидели год назад, зимой в Лейкербаде. Помнишь, нам там понравился один мужик с удивительно выразительным лицом?

– Помню. Мы еще так долго за ним наблюдали, сидя в термальных ваннах, что ты совсем осоловела, на ходу засыпала. Мне пришлось тебя чуть не на руках домой тащить.

Для меня тот наш первый экземпляр в коллекции едва не явился последним. Бдение в горячей воде оказало на меня совершенно противоположный эффект. Я всю ночь промучилась от сильнейшего сердцебиения, вызванного долгим сидением в горячей воде.

– Да ладно, не преувеличивай, – рассмеялась Марчелла. – Кстати, – я узнала, кто это был. Я ведь тебе еще тогда сказала, что мне его лицо знакомо. Потом фотографию в журнале увидела. Бывший государственный деятель, очень известный. Его некоторые называют la pecora near[9]. Ты наверняка о нем слышала. Он ушел из политики и начал писать книги о злоупотреблениях в Швейцарии. Много шума наделал, но и врагов себе нажил множество.

Марчелла назвала фамилию. Я вспомнила лицо этого мужчины – не красивое, но удивительно значительное – лицо человека, много передумавшего, и, как мне стало ясно даже тогда, когда я еще не знала, кто он такой, – человека, немало пережившего и перестрадавшего.

– А второй экземпляр мы заприметили в прошлом году на выставке, – продолжила Марчелла. – Он был совершенно в другом духе – латиноамериканский типаж: резкие черты лица, темные прямые волосы, энергия так и бьет через край. Помнишь?

– Конечно! Очень интересное лицо, особенно в профиль. Так и хочется сказать: чеканный.

– Вот видишь. А сегодня мы встретили очень красивого мужчину. Удивительно артистическая внешность. Так что в нашей коллекции уже три экземпляра.

– Маловато…

– А чего удивляться? Я, например, редко встречаю мужчин, чья внешность производит на меня сильное впечатление, – подытожила нашу беседу Марчелла.

Я вспомнила, как одно время в Москве ездила в метро и пыталась найти мужчину своей мечты. Не обязательно красивого. Просто он должен был понравиться мне. И за много лет ни одного не встретила. Бывали лица, привлекавшие мое внимание. Но присмотришься: или одет неаккуратно, или ботинки грязные, а то идет сгорбившись, ноги волочит. И вообще все мужчины в московском метро казались какими-то неумытыми и невыспавшимися.

«Может это специфика советского времени, а сейчас все по-другому? – подумала я. – Правда, сейчас ухоженные мужчины не ездят в метро, а обзавелись собственными машинами».

– Ой, посмотри, они уходят, – прервала мои размышления Марчелла.

И тут мы поняли, что это была компания музыкантов. У всех, в том числе и у нашего незнакомца, были футляры с инструментами. Стефания подошла к нашем столику и сообщила матери, что пойдет с друзьями. Бросив на прощанье: «Я тебе позвоню попозже», – развернулась и почти бегом направилась к ребятам.

– Да, вот так и строй планы. А говорила, что со мной вечер проведет, – с сожалением сказала Марчелла.

– Ну, что ты хочешь? Естественно, ей с ними интересней, чем с нами. Странно, если бы было наоборот. Слушай, а какая она красавица стала! Я ее давно не видела. Вроде, была еще совсем девчонка, а сейчас – девица на выданье. Сколько ей?

– Семнадцать недавно исполнилось.

– Самое время влюбиться. У нее кто-то есть?

– Появляются время от времени какие-то ребята, но довольно быстро исчезают. По-моему, она их отшивает. Не нравится ей никто. Но это и неплохо. У нее сейчас последний год колледжа. Учебой надо заниматься, а не любовью.

– Слушай, не веди себя как наседка. Послушать тебя, так можно подумать, что ты в этом возрасте только об учебе и думала. Поехали лучше ко мне, поужинаем. У меня и вино есть хорошее. Надо же отметить встречу с идеальным мужским экземпляром. Позвони Стефании и скажи, чтобы она ко мне заехала. От меня и домой отправитесь.

Стефания явилась около полуночи. Марчелла сразу же накинулась на нее с вопросами: где и с кем она провела вечер. Но расспрашивать особенно не пришлось. Стефании самой не терпелось поделиться впечатлениями. Все было прекрасно и так интересно! Они ходили в парк О-Вив. Слушали разные группы. А потом все вместе отправились ужинать в уютный ресторанчик, где можно было и потанцевать. И вообще она чудесно провела вечер, а завтра Вальтер пригласил ее пойти с ним на праздник.

– Подожди-подожди, – перебила ее Марчелла, – какой Вальтер? Твой знакомый? Это тот, кто к тебе на площади подошел?

– Да нет, тот Алан, мы с ним вместе в колледже учимся. А с Вальтером я только сегодня познакомилась. Он тоже за столиком с Аланом сидел. Такой высокий, красивый и одет еще во все белое…

Мы с Марчеллой так выразительно переглянулись, что Стефания осеклась и с удивлением уставилась на нас. Но поскольку мы, естественно, ничего объяснять не стали, продолжила.

– Он немец, но уже давно живет в Женеве. Учился здесь в университете, теперь работает… У нас куча общих знакомых. А еще он прекрасно играет на скрипке. Он пригласил меня завтра пойти с ним на концерт…

– Так, постой. Вы только познакомились, и он уже тебя пригласил. Что за спешка! – Протест Марчеллы прозвучал как-то неубедительно.

– Мам, но он же такой замечательный! Вот ты сама завтра увидишь. Я вас познакомлю, он всех приглашал…

– Ладно-ладно, посмотрим, поехали домой, ночь уже.

Кинув на меня несколько испуганный взгляд, Марчелла взяла все еще пытавшуюся что-то договорить Стефанию за руку и повела ее к выходу.

На следующий день, в субботу, в три часа я стояла на площади Бур-де-Фур. Марчелла пришла одна.

– А где Стефания?

– С утра уже умчалась, – недовольно буркнула подруга. – Собирается прийти на концерт в Виктория-холл со своими новыми друзьями. Так что нам тоже пора.

– Может быть, пойдем куда-то в другое место? – попыталась сопротивляться я.

Признаться, идея Марчеллы не вызвала моего энтузиазма. Я редко ходила в Виктория-холл – основной концертный зал города. Женевский камерный оркестр – а именно он играл там сегодня – я способна была воспринимать, лишь когда долго не бывала в Москве. Поездка в Москву и поход в московскую консерваторию на несколько месяцев лишал меня желания слушать музыку в Женеве. Разве что какая-то знаменитость приезжала с гастролями.

– Я тебе, конечно, сочувствую, – сказала Марчелла, выслушав мои объяснения, – но нечего отлынивать. Я же объяснила, что Стефания туда со своим новым приятелем придет. Обещала меня познакомить. Так что надо идти. Боюсь, что ты накаркала…

– Накаркала? Ты о чем? – с недоумением спросила я.

– А кто говорил, что на месте Стефании влюбилась бы в него? Сдается мне, что так оно и вышло. Уж очень она запорхала… Сегодня утром весь шкаф перетряхнула, а обычно напялит джинсы с майкой – и вперед.

– Это не я говорила, что влюбилась бы, а ты!

– А по-моему ты… Ну, неважно. Давай-ка теперь ворожи, чтобы этого не произошло! А то мне не нравится эта история. Все как-то неожиданно и ни к чему…

– А бывает ожиданно, да еще так, чтобы к чему?

– Ладно, посмотрела бы я на тебя, если бы это твоя дочь была. Пошли, а то на концерт опоздаем.

Мои худшие опасения оправдались. Исполнение было не на высоте. К тому же играли что-то из Генделя, а этот композитор оставляет меня равнодушной. Я не могла сосредоточиться, в голову лезли самые разные мысли, не относящиеся к музыке.

Вспомнила свои первые посещения этого концертного зала. Денег в те времена было – кот наплакал, и я, естественно, покупала самые дешевые билеты. Сидела наверху, сцену оттуда видно было не слишком хорошо. Поэтому слушая музыку, я смотрела не вниз, на музыкантов, а прямо перед собой. По периметру зала были размещены маленькие декоративные таблички с именами известных композиторов. Во время одного из первых концертов в Виктория-холл на табличке прямо напротив меня увидела странную фамилию: Govno. Какое-то время я размышляла: что же это за композитор такой странный с неблагозвучной для русского уха фамилией. И лишь спустя некоторое время поняла, что буква v – это на самом деле латинская u, и загадочный композитор не кто иной, как Gounod – Шарль Франсуа Гуно, автор многочисленных опер, в том числе и одной из моих любимых – «Фауст».

Разглядывая публику, я задумалась: почему люди слушают музыку? Наверное, причин много и они очень разные. Вот, например, сцена, увиденная мною сегодня. Два парня, кивнув друг другу на прощанье, расходятся в разные стороны, на ходу включая плееры и надевая наушники. Что это? Любовь к музыке? Нежелание остаться наедине со своими мыслями? Попытка расслабиться, снять стресс? Возможно, и то, и другое, и третье… И что-то еще, о чем я, человек другого поколения, и не подозреваю.

Музыка позволяет и переживать самые различные эмоции: радость, печаль, удивление, раздражение. Возбуждая нервную систему, музыка способствует творчеству. Мне известно о художниках и писателях, которые предпочитали творить под музыку. Именно тогда у них рождались интересные замыслы.

Да что там писатели… Я где-то читала, что удои коров намного возрастают, если в коровнике постоянно звучит музыка. Только не помню, какая музыка больше стимулировала животных: героическая или лирическая? Я представила буренок, энергично жующих жвачку под «Героическую» симфонию Бетховена, и чуть не рассмеялась.

Мои мысли о музыке были прерваны аплодисментами. «Слава богу, конец, можно уйти», – вздохнула я с облегчением.

Покрутившись в фойе, но так и не найдя Стефанию, мы с Марчеллой вышли на улицу. После духоты концертного зала здесь дышалось легко, и мне захотелось прогуляться, а не возвращаться домой. Наши желания с Марчеллой совпали. Не сговариваясь, мы пошли к парку Бастионов. Там царил джаз. Выразительные низкие с хрипотцой звуки саксофонов волновали и манили. Даже мне, не слишком большой любительнице этой музыки, захотелось задержаться и послушать хотя бы несколько мелодий. На сцену беседки как раз выходила новая группа музыкантов.

– Ой, смотри, смотри, – Марчелла от возбуждения даже схватила меня за руку, – он! Хорош, что ни говори!

Действительно, в группе музыкантов со скрипкой в руке стоял наш женевский двойник короля Людвига.

– Да вижу, вижу, успокойся. Нечего так возбуждаться. А еще возмущаешься, что дочь от него без ума.

– Может и показалось. Видишь, ее и нет здесь.

– А там кто сидит? – пришлось мне разочаровать подругу. – Посмотри, как она на него смотрит. Слепому ясно – влюбилась!

Стефания сидела, как и большинство присутствующих, прямо на траве, неподалеку от эстрады. Увидев вышедшего на сцену Вальтера, она помахала ему рукой, а он улыбнулся ей в ответ. Стефания засияла и с гордостью посмотрела вокруг: все ли видели, кому адресована улыбка. Тут она заметила нас, но едва кивнула, настолько была увлечена тем, что происходило на сцене. Мы сели рядом с ней, постелив на траву мою весьма кстати пришедшуюся шаль. Отсюда мы прекрасно не только слышали, но и видели все происходившее на сцене.

Группа сыграла несколько вещей, в том числе и «Осенние листья» Жозефа Косма. Столь любимый всеми французский шансон прекрасно звучал в джазовой обработке, скрипка здесь была не просто уместной, но и придавала вещи особое очарование. Я, пожалуй, впервые с удовольствием слушала джаз. Может быть, виной тому был прекрасный теплый вечер. Ну и, конечно, не последнюю роль играло присутствие Вальтера. Он прекрасно смотрелся на сцене. Его мимика, жесты – как он подносил скрипку к подбородку, как двигалась его рука со смычком, как он иногда встряхивал своими длинными темными волосами, как улыбался и кланялся – все это было необыкновенно артистично.

Когда выступление закончилось, Вальтер спустился со сцены, подошел к нам и поздоровался. Стефания его представила. Мы похвалили его игру, а потом разговорились. Вальтер оказался очень интересным собеседником. К тому же он не только говорил сам, но и слушал вас. И ваше мнение, и вы сами были ему интересны. Во всяком случае, так казалось. И это очень подкупало.

Во время нашей непродолжительной беседы Стефания буквально притоптывала на месте от нетерпения и строила матери страшные глаза. Воспользовавшись первой же возникшей паузой, она заявила, что им пора, ребята давно уже ждут их в кафе.

На следующий день утром позвонила Марчелла. Стефания приглашала нас прийти вечером в церковь Мадлен, чтобы поддержать Вальтера, который должен был там выступать в составе камерного оркестра.

«Почему нет? – подумала я. – Послушаем концерт, а заодно еще полюбуемся на нашего красавца. Совместим приятное с полезным».

И тут же сама себе задала вопрос: если, согласно этой логике, лицезрение красивого лица занятие приятное, значит слушание музыки полезно? Так ли это? По сути я вновь вернулась к тому вопросу, на который попыталась ответить вчера. Почему миллионы людей по всему миру слушают музыку? Если говорить не только о классических произведениях, то миллиарды… Скорее всего, кроме глухих вообще нет и не было людей, которые не слышали звуки музыки на протяжении своей жизни: будь то мерный ритм тамтама в африканской саванне, пение ситара на берегу Ганга, звон бубенцов в сибирской тундре или однообразное гудение альпийского рога в горной деревушке Швейцарии. А, может быть, даже для тех, кто глух от рождения, звучат какие-то свои, не слышные обычному уху мелодии?

И вообще, что такое музыка? Звуки? Но тогда, все слышимое может восприниматься как музыка и вызывать не менее сильные эмоции, чем те, что возникают при исполнении музыкального произведения. Вот я лежу в объятиях мужчины, которого люблю, и слышу его дыхание, разве это не музыка? Много бы я дала, чтобы еще раз это пережить. А как потрясло меня услышанное во время ультразвука на третьем или четвертом месяце беременности: тук, тук – это стучало сердце ребенка. Еще не виденный мною младенец (он или она – я не хотела знать заранее) посылал мне свое первое приветствие. Эта музыка до сих пор звучит в моих ушах.

Вечером я отправилась на концерт в церковь Мадлен. Было воскресенье, последний день музыкального праздника. Помещение было забито до отказа. Но Марчелла и Стефания пришли раньше и заняли места в самом первом ряду. Исполняли прекрасное произведение – концерт для скрипки с оркестром ля минор Баха. Но должна признаться, что на этот раз я была не слишком поглощена музыкой. Я любовалась Стефанией. Уверена, она не воспринимала музыку. Вся ее энергия уходила не на то, чтобы слушать, а на то, чтобы смотреть. Как и вчера на концерте джаза, она не сводила глаз с Вальтера. Ее глаза лучились от счастья. Обычно говорят: светились. Но это подразумевает, что свет распространяется повсюду. А из ее глаз исходили лучи, которые направляли свет лишь на одного музыканта, стоявшего на сцене. Как только отзвучали последние ноты, Стефания тут же упорхнула, крикнув на прощание, чтобы мать ее не ждала, так как они всей компанией идут отмечать окончание музыкального праздника.

Мы с Марчеллой вышли на улицу. Был поздний вечер. Все выступления закончились. Но, казалось, городу не хотелось расставаться с праздником. И он решил напоследок исполнить некую импровизацию под названием «Музыка в ночи». Старинные улицы были наполнены звуками шагов, голосов, смеха, гулко отскакивавшими от мостовых, ударявшимися о стены домов, а потом эхом отзывавшимися где-то там, на самой верхней точке старого города – в башнях собора Святого Петра.

Марчелла предложила зайти в какой-нибудь бар или кафе посидеть. Но в Женеве и в будние дни большинство подобных заведений закрывается в шесть часов. А сейчас, когда народ расходился после концертов, те немногие, что открыты в старом городе в воскресенье, брали с боем. Я предложила пойти ко мне, было ясно, что Марчелле хотелось поговорить о Стефании. Когда мы пришли, Марчелла устроилась в гостиной на диване, а я пошла на кухню и разлила по бокалам наше любимое женевское розовое вино Oeil de Perdrix. В квартире было жарко, и охлажденный легкий, чуть сладковатый, напиток пришелся весьма кстати. Странное название вина – «Глаз куропатки». Где-то читала, что имеется в виду не просто цвет глаз обычной куропатки, а умирающей. Как будто так много людей наблюдали, как меняется оттенок глаз куропатки, бьющейся в агонии. Тот, кому это пришло в голову, явно был человеком странным, если не сказать большего. Правда, первые вина были выпущены в районе Невшателя еще в середине девятнадцатого века. Сегодня при общем помешательстве на политкорректности вряд ли бы кто-то рискнул дать такое название. Не удивлюсь, если вскоре защитники прав животных и пернатых потребуют, чтобы его поменяли.

– А ты со Стефанией разговаривала об этом Вальтере?

Поскольку Марчелла молча потягивала вино, я решил начать разговор, ради которого мы явно пришли ко мне.

– Да, сегодня утром, пока завтракали, – ответила моя подруга, выйдя, наконец, из состояния задумчивости.

– Как она о нем отзывается?

– Да как она может о нем отзываться? Для нее он просто необыкновенный – и красивый, и добрый, и талантливый! Боюсь, Стефания и вправду решила, что встретила идеального мужчину.

Дожив до солидного возраста, я поняла, как нелепо, более того, опасно заниматься поиском идеала. В молодости, как и большинство моих сверстниц, во главу угла при поиске мужчины своей мечты я ставила красивую наружность. Встретила. Красавца. Но оказалось, одной внешности для счастья мало. Я решила сосредоточить свое внимание на мужчинах интеллектуальных. После долгих поисков отыскала, наконец, чрезвычайно умного. Это был тихий ужас. Он мне шагу ступить не давал: все-то я не так делала, не то говорила. Критиковал без конца, постоянно пытался меня наставлять и поучать. В общем, его занудству не было предела, и моей выдержки хватило лишь на полгода такой жизни.

И вообще, что такое идеал? И есть ли универсальное представление, например, об идеальной внешности? Нет, даже в разные эпохи представления о красоте были различными. А уж про человеческие качества я и не говорю. Здесь все еще сложнее. Каждый ищет нужное именно ему и, вероятно, совершенно не нужное кому-то другому.

– Марчелла, а что ты искала в мужчине? – я решила прервать затянувшееся молчание.

– Любовь, уважение… – мечтательно ответила Марчелла.

– Ну, и как, нашла?

– Как же! Dannazione[10]! Любви – сколько хочешь, но только на словах. А на деле мой идеал сбежал, как только узнал, что я жду ребенка. Потом надеялась найти просто немного нежности и заботливости.

Далее опыт подруги напоминал мой: разочарование следовало за разочарованием. Мужчину нежного и заботливого она, как ни странно, нашла. Но вскоре выяснилось: точно так же он заботлив и нежен в отношении своей жены, существование которой он довольно долго и умело скрывал от Марчеллы. С тех пор, отбросив всякие иллюзии, она радовалась, если встречала симпатичного мужчину, свободного от обязательств, с которым можно было просто приятно провести время.

– Вот! Ты, наверное, меня осуждаешь за такой подход? – закончила рассказ подруга.

– С чего ты взяла? Вовсе нет!

Ответив так, я немного покривила душой. В молодости я действительно осуждала девушек, которые легко заводили романы. Потом стала им даже завидовать. Ведь таким девчонкам было достаточно симпатичной наружности или приятного характера, даже просто внимания к себе, чтобы полюбить. Если и не полюбить, то хотя бы просто закрутить необременительный романчик. И тогда я начала на себя злиться: тоже мне, привереда – подавай ей пятое, десятое… Наверное, гораздо правильнее ничего не ждать и ни на что не претендовать. Просто радоваться, если кто-то есть рядом.

– Ну и, естественно, надо, чтобы он был хорош в постели. А иначе – зачем он мне? – продолжала тем временем Марчелла.

«Как странно, – подумала я. – Мужчина, которого я по-настоящему любила, был не очень-то красив. И в постели он отнюдь не был сексуальным гигантом. Но именно он проявил себя в большей степени мужиком в жизни, чем те, которые были, как выразилась Марчелла, „хороши в постели“. Он единственный оказался способным на действие, на принятие решения, на поступок».

– А тебе не кажется, что стало больше мужчин, которые в постели проявляют чудеса, а в жизни полные импотенты, мало на что способные?

Мне было любопытно, что думает на сей счет подруга, явно имевшая более богатый опыт общения с представителями противоположного пола.

– И правда, настоящий мужик по нынешним временам большая редкость. Но ведь без них скучно. Тебя послушать, так они вообще не нужны. Так что ли?

– Именно так я и решила. И прекрасно себя чувствую. Мне вполне хватает интересных подруг вроде тебя, – улыбнулась я.

– А ты знаешь, – подхватила Марчелла, – Марк Твен, очень неглупый человек, говорил, что идеальная жизнь – это хорошие друзья и хорошие книги. Он, правда, добавлял еще что-то про спящую совесть…

– А я бы добавила – и хорошая музыка. Кстати, ты слушала вот этот диск Патрисии Каас? Там песня – как раз для нас!

Если бы я специально подбирала музыку для этого вечера, то вряд ли нашла бы что-то более подходящее. На этом диске была песня с очень символическим названием «Où sont les hommes?»[11]

Я очень люблю Патрисию Каас. Тоненькая, хрупкая женщина, излучающая в то же время удивительную силу. Наверное, отражением этой внутренней сути и является ее необычно звучный, немного даже мужской голос.

Вслушиваясь в слова песни, я удивлялась тому, насколько точно певица смогла озвучить наши с Марчеллой мысли. И не только наши. Но тысяч и тысяч других женщин, таких же, как мы. Отчаявшихся найти в мужчине то, что по сути и должно отличать его от нас. Мужество.

А сильный, чуть с хрипотцой голос вопрошал все более и более настойчиво: куда же исчезли настоящие мужчины?

Следующие несколько недель, встречаясь на работе с Марчеллой, я каждый раз выслушивала новые сообщения о том, как развиваются отношения Стефании и Вальтера. Молодые люди виделись чуть ли не каждый день и постоянно перезванивались. Марчелла рассказывала, что Стефания влюбилась не на шутку, забросила учебники и если не висит на телефоне, рассказывая очередной подружке, какой удивительный ее Вальтер, то лежит на диване и слушает записи классической музыки, которые приносит ее друг.

– Уж быстрее бы он кончил заниматься с ней музыкой и занялся бы любовью! – как-то заявила моя подруга. – А то моя девица скоро совсем растает от любви. Похудела страшно, вся одежда болтается.

– Неужели у них все еще период ухаживания? – удивилась я.

– И чего он тянет, не пойму. Если не нравится она ему, зачем встречается?

– А Стефания от тебя ничего не скрывает? Может, они уже давно спят, а ты все считаешь, что у них период ухаживаний затянулся?

– Да нет. Она знает, я в этом плане вполне современная мать. Ты, наверное, судишь об итальянках по старым книгам или фильмам, в которых нас изображают какими-то психопатками. Боже упаси, если девушка узнала, что такое секс до свадьбы! Она обесчещена! Сейчас такое если и встретишь, то где-то лишь в глухой провинции.

– И все-таки не каждая дочь стремится об этом матери докладывать…

– Ты права. Но у них точно ничего нет. Я на днях случайно услышала, как она подруге плакалась, что он, мол, ласков с ней, но не более того…

– Да, очень несовременно. Он и впрямь как будто из другой эпохи.

– Ты знаешь, очень мне неспокойно, боязно за Стефанию, уж чересчур сильно она в него влюбилась. Чует мое сердце, плохо все это кончится.

– Да ладно тебе, разохалась, на тебя не похоже. Я уверена, все образуется.

Но ничего не образовалось. Хуже того, все закончилось очень внезапно и самым неприятным образом. Вальтер исчез. Сказал Стефании, что едет навестить родных в Германии и вернется через несколько дней. И не вернулся. Позвонил несколько раз, а потом перестал. Когда Стефания, обеспокоенная его молчанием, сама набрала его номер, в ответ услышала: «Абонент недоступен». Выждав еще несколько дней, девушка позвонила по его рабочему телефону. Вежливый голос ответил: Вальтер здесь больше не работает. Стефания стала обзванивать общих друзей. И узнала, что с Вальтером все в порядке, просто он решил остаться на некоторое время в Германии. Почему? Что произошло? Никто не мог ничего объяснить толком…

Стефания довольно спокойно отнеслась к происшедшему. Во всяком случае, так показалось Марчелле, очень переживавшей за дочь. Стефания не устраивала истерик, не рыдала, она просто раз и навсегда отказалась обсуждать с матерью происшедшее и вообще говорить о Вальтере. Моя подруга постепенно успокоилась, решив, что дочь по молодости лет сможет быстро забыть свое увлечение. Но я понимала: отсутствие бурных сцен и слез еще ничего не означает. Порой такой вот уход в себя должен гораздо больше настораживать. Знала я об этом не понаслышке, а из очень печального опыта, пережитого со своей дочерью, также прошедшей испытание первой неудачной любовью. К сожалению, я оказалась права.

Стефания становилась все более замкнутой и молчаливой. Каждый вечер, вернувшись с работы, Марчелла заставала ее дома лежащей на кровати в темноте. Она забросила учебу, перестала ходить на занятия. Так продолжалось с месяц. Ничто не помогало: ни уговоры, ни разговоры по душам. Девушка вбила себе в голову: раз Вальтер вот так, ничего не объяснив, от нее сбежал, то, очевидно, она не достойна даже уважения. А уж о любви и говорить нечего. Никто и никогда не полюбит ее. Она ничего из себя не представляет. Ничтожество. И все тут. Марчелла обратилась к психиатру. Диагноз был однозначен: депрессия.

К счастью, Стефанию вывели из депрессии довольно быстро – за несколько месяцев. Она даже смогла продолжить учебу в колледже. Когда я приходила к ним по вечерам, мне навстречу выходила девушка, очень похожая на прежнюю Стефанию. Но было очевидно, что болезнь не прошла даром. Стефания повзрослела. Не так, правильно и постепенно, как полагается взрослеть, а очень резко и от этого неестественно. Исчезли прежняя непосредственность и открытость, а на их место пришли сдержанность, даже какая-то холодность.

Прошло чуть больше года. Моя швейцарская приятельница – Моника – пригласила меня на музыкальный вечер. Это было давней традицией семьи, начатой еще ее дедом. Один сын Моники играл на флейте, другой – на виолончели, а сама она была не только отличной пианисткой, но и обладательницей очень неплохого колоратурного сопрано. Я нередко бывала на домашних концертах, которые она устраивала в своем большом старинном доме, находившемся в Жанто – весьма аристократическом пригороде Женевы.

На сей раз вечер устраивался с размахом – внутри просторного двора, где я обычно парковалась, мест не оказалось. Пришлось оставить машину на площади около ресторана с гордым названием Chateau de Genthod. Когда я вошла в парадную гостиную, концерт уже начался. Каково же было мое удивление, когда среди участников квартета, помимо Моники и ее сыновей, я увидела… Вальтера. Весь концерт я размышляла, подойти к нему или нет? А потом решила – ни к чему. Он вряд ли даже вспомнит меня. Да и что я ему скажу? О чем спрошу?

Когда концерт окончился, гости и участники концерта были приглашены на чай в столовую. До начала чая я захотела взглянуть на последнее приобретение Сержа – мужа Моники, большого любителя живописи. Увидев, что я колеблюсь – мне казалось неудобным идти одной, – Моника решила вместе со мной пойти в кабинет мужа, где висела картина.

– Идем, покажу. Это картина какого-то старого голландского мастера.

Пройдя в самый дальний конец дома, Моника подошла к одной из дверей и сказала, открывая ее.

– Темная, мрачная. Не понимаю, за что было такие деньги платить. Да ты сама увидишь.

Она вошла в комнату, и я за ней. Но мне не удалось полюбоваться натюрмортом голландца. Зато мы застыли перед картиной совсем другого жанра. Прямо посреди кабинета стояла обнимающаяся пара. Даже со спины я сразу узнала Вальтера и, помню, еще успела подумать: «Интересно, кому же это так повезло?» В этот момент, видимо, услышав, что кто-то вошел в комнату, целующаяся пара разжала объятия, и я узнала – кому. Оказалось, старшему сыну Моники – Филиппу. Ничуть не смутившись, молодые люди весело переглянулись, взялись за руки и вышли из комнаты. Я взглянула на свою спутницу.

– А… ты не знала, – Монике явно было неловко. – Все случилось в прошлом году. В конце лета Филипп поехал на несколько месяцев на стажировку в Германию. Там он и познакомился с этим своим Вальтером. Филипп мне признался, что и раньше уже понимал… Ну, что его девушки не интересуют. А встреча с Вальтером все решила. Он заявил – это судьба…

– Надо же… – мне было очевидно, что Моника не слишком в восторге от случившегося.

– И хоть бы не афишировали так свои отношения, что ли… Когда Филипп вернулся, сначала скрывал, почему этот Вальтер к нам зачастил. Дуэт у них, видите ли – скрипка и флейта. Потом мне рассказал обо всем. А на днях поговорил с отцом. Серж с тех пор отказывается с ним разговаривать.

– Но это глупо, – не могла сдержаться я. – Это же не его вина. Это природа. Тут ничего не поделаешь.

– Ты попробуй это Сержу скажи, – грустно сказала Моника. – Он же из католической семьи, причем строгих правил, а ты знаешь, как их церковь до сих пор относится к таким вещам. Конечно, ситуация постепенно меняется, но мужа уже не переделать…

Возвращаясь домой, я размышляла над историей, героями которой стали Стефания, Вальтер, Филипп… Главное сразу позвонить Марчелле, все рассказать. Надеюсь, Стефания, узнав, что произошло, успокоится. Поймет, что проблема не в ней, а в Вальтере, в нашем Людвиге Женевском.

Эвридика и Орфей

…Я вкусила мгновенья…

Ария Эвридики «Судьбы сила злая» из оперы Глюка «Орфей и Эвридика»

– Ты уверена? Все же говорили, что отдел не будут трогать! – Татьяна не могла поверить тому, о чем сообщила Женя.

– Говорю тебе, точно! Не хотели, а теперь решили сокращать именно наш, рекламный. Оставят пару сотрудников готовить задания и контролировать качество, а делать все будут в России. Или еще где-нибудь. Аутсорсинг одолел, будь он неладен! Ты же знаешь, им давно предлагали всю рекламную продукцию делать не в Швейцарии. Это дешевле.

– А кого оставят?

– Вот этого я не знаю, – подруга вздохнула. – Кадровичка раскололась только насчет сокращения, а дальше насмерть стояла. Хотя, может, она еще и не знает. Ладно, не расстраивайся! Где наша не пропадала. Ну, пошлют еще куда-нибудь. Сигареты пока еще никто, слава богу, курить не перестал.

Женя повесила трубку, а Татьяна еще долго сидела, размышляя о том, что услышала от приятельницы. Она работала в Женеве, в штаб-квартире крупной транснациональной сигаретной компании. Ей повезло, она попала туда сразу после окончания факультета журналистики Московского университета. Проработала несколько лет в России. Потом был Нью-Йорк. Там она встретила Алексея, родилась дочка. Когда ребенку исполнилось пять лет, ее перебросили в Казахстан. Семейная жизнь на расстоянии, да еще на таком, быстро подошла к своему логическому завершению. Американцы называют семью, где муж и жена работают в разных городах или странах и видятся лишь наездами, commuting family. Термин возник тогда, когда Америка медленно начала вползать в кризис и семейной паре все труднее стало находить работу в одном городе.

Сохранить такую семью сложно, даже когда муж и жена видятся пару раз в месяц, по выходным. Они же с Алексеем виделись не чаще, чем раз в три-четыре месяца. Он работал в адвокатской конторе и редко мог вырваться в Казахстан. Ей с дочерью выбраться в США было еще сложнее. Да и билеты были дорогими. Расставанию способствовало, конечно, и то, что Алексей не слишком даже пытался скрывать свои бесконечные измены. Однажды, приехав в Нью-Йорк, она заставала его с новой подружкой, которую Алексей с неохотой выпроводил из дома на время приезда жены. После этого эпизода их семья плавно перешла в категорию, для описания которой уже имеется соответствующий термин в русском языке: разведенная.

Вскоре после развода Татьяну перевели в Женеву. Было это десять лет назад. Сначала она Швейцарию невзлюбила, после Казахстана жить здесь было сложнее и скучнее, но за эти годы приросла к ней и боялась даже представить, что надо опять перебираться на житье куда-то в другое место. Да и дочь выросла здесь, и для нее именно Швейцария стала родиной. Однако устроиться в ее возрасте в чужой стране дело не просто сложное, а почти невероятное. Скорее всего, придется возвращаться в Россию.

Первым импульсом Татьяны было отменить отпуск, начинавшийся через неделю. Надо экономить деньги. «Все, завтра позвоню в гостиницу и отменю бронирование. А билеты пристрою кому-то», – решила она, ложась спать. Но на следующее утро, проснувшись уже не в таком мрачном настроении и выглянув в окно, где во всю силу радовалось само и радовало всех июльское солнце, передумала. «Выберусь ли еще в горы? К тому же на фестиваль. Вряд ли. Нет, надо ехать». Всю неделю она корила себя за очень «логичное решение», но никакие укоры совести не помогли. В пятницу вечером, сложив чемодан, Татьяна отправилась в Вербье.

На радость меломанам фестивали музыки плодились в Швейцарии, как грибы в урожайный год. Но фестиваль в Вербье уже многие годы был одним из главных музыкальных событий. Татьяна открыла его для себя несколько лет назад. Открыв, полюбила и старалась выбираться хотя бы на заключительный гала-концерт, всегда отличавшийся высочайшим уровнем исполнителей. В этом году фестиваль отмечал двадцатилетие, поэтому проходил с особым размахом и обещал быть исключительно интересным. Татьяна решила отправиться туда на несколько дней.

Начала она подготовку к поездке заранее, за несколько месяцев, но все в этом году сразу же пошло наперекосяк. Из-за наплыва желающих попасть на юбилейный фестиваль недорогой отель, где она всегда останавливалась, был уже полностью забронирован. Ей пришлось заказать номер в отеле «Ванесса», цены в котором были отнюдь не демократичными.

Второй неприятный сюрприз ожидал ее при покупке билетов на концерты: хорошие места были уже разобраны. Обычно, сэкономив на отеле, она покупала приличные места. Стала это делать после гала-концерта несколько лет назад.

Тогда выступал один из лучших оперных певцов тех лет Роландо Виллазон. В Вербье основные концерты проходят в специально построенном помещении – зале Комбин. Сооружение выглядит солидным и прочным. Наверное, таковым и является, но звукоизоляции никакой. Когда идет сильный дождь, по крыше, в полном соответствии с метафорой, бьет барабанная дробь.

На этот раз началось с сильного дождя. Виллазон повел себя с большим юмором. Когда он понял, что его плохо слышно, сделал вид, будто в руках у него зонтик, и начал разгуливать по сцене. Но дождь не только не утихал, но перешел в настоящую грозу. Слышались раскаты грома, треск молний. Симфония, исполняемая разбушевавшейся природой, заглушала не только голос Виллазона, но и оркестр. Концерт прервали. Минут через сорок гроза соизволила удалиться в другие края, и концерт возобновили. Но дождь продолжался, и Татьяне, сидевшей далеко, слышно было очень плохо. С тех пор она и решила: гостиница – это не так важно, все равно там лишь ночь проводишь, а вот билеты, коль скоро ты едешь на фестиваль, нужно покупать хорошие. Но на сей раз выбирать не приходилось и она купила то, что еще осталось.

Весны в этом году не было вообще. Май, июнь и почти весь июль были не по-летнему прохладными, но неожиданно в день ее отъезда резко потеплело. Даже в Вербье ртутный столбик с гордостью демонстрировал не столь частые для этих мест двадцать восемь градусов. Вот тут она и оценила свой отель, в котором к услугам постояльцев имелся бассейн. Погуляв в горах, она еще успела немного поплавать.

Наступил вечер. Пора было собираться на концерт, который начинался в семь часов. В Вербье публика одевается на концерты по-разному. Кто-то приходит в вечерних туалетах, а кто-то одевается попроще. Но большинство все-таки принаряжается. Не то что в концертном зале Женевы Виктория-холл, где можно увидеть людей, одетых так, будто они только что спустились с прогулки в горах. Здесь, в Вербье, где по утрам на эти прогулки многие действительно отправляются, такого себе не позволяют. Во всяком случае, завсегдатаи фестиваля. Блюдут традиции, заложенные его основателем, который в первые годы являлся на концерты исключительно в белом смокинге. Этого высокого блондина с правильными чертами лица – прямо голливудский герой – женщины провожали восхищенными взглядами. Долгие годы любимой темой для разговоров старожилов Вербье была странная семейная пара: этот красавец-викинг и его жена афроамериканка. Да, она певица, и очень хорошая. Но внешность… И очередной обсуждавший в недоумении пожимал плечами. Тема была закрыта после развода супругов.

У Татьяны было с собой вечернее платье, но она выбрала его в расчете на холодную погоду. А сегодня в Вербье даже вечер был очень теплым. «Ну что же, придется попотеть, – вздохнула она. – Не покупать же еще и новый туалет!» Этого ее бюджет явно не выдержал бы. Тем более что цены в магазинах этой горной деревушки были совсем не деревенскими.

В зале Комбин было, как она и предполагала, отнюдь не прохладно. Воздух шатра, и без того согретый жарким дневным солнцем, еще больше разогрелся от присутствия сотен людей, возбужденных и наэлектризованных ожиданием. Добравшись до своего ряда, Татьяна еще раз пожалела о том, что ей не удалось купить билеты получше. Здесь, в задних рядах, было по-настоящему душно. Татьяна огляделась. Зал был полон. Почти все места были заняты, но немного ближе к сцене она увидела свободное кресло. Погас свет, исполнитель должен был вот-вот выйти на сцену.

Татьяна решилась. Она встала, спустилась вниз.

– Здесь свободно? – спросила она по-французски мужчину, сидевшего в соседнем кресле.

Тот явно не понял ее вопроса.

– Is this place occupied? – повторила она по-английски.

– I think today it is free, – довольно странно ответил мужчина, явно не без труда подбирая слова.

– Хорошо, я пока здесь сяду, а то сзади очень душно, – Татьяна, поняв по акценту, что перед ней соотечественник, ответила по-русски.

Тот понимающе кивнул, улыбнулся, убрал руку с подлокотника, и Татьяна села на свободное сиденье. Она старалась не смотреть по сторонам, опасаясь поймать осуждающий взгляд: в Швейцарии не очень-то принято пересаживаться на свободные места. В это время все зааплодировали, на сцену вышел Кисин. Татьяна вздохнула с облегчением и устроилась поудобнее.

На Кисине был белый элегантный пиджак, прекрасно гармонировавший с белыми орхидеями, украшавшими сцену. Он сел за рояль, немного откинулся назад и замер, сосредотачиваясь. Копна вьющихся волос живописно обрамляла высокий лоб. Но вот он поднял руки и очень нежно опустил их на клавиши.

Татьяна не очень любила Гайдна, его музыка казалась ей маловыразительной. Вот и сейчас она приготовилась проскучать первую часть. Но когда Кисин начала играть, она тут же почувствовала, что скучать ей не придется. Звуки накатывались волной, накрывали с головой, казалось, сейчас захлебнешься от восторга. Татьяна забыла обо всем, о чем думала еще за несколько минут до этого: о том, что в зале душно, о высоком воротнике вечернего платья, некрасиво подпиравшем наметившийся второй подбородок, о необходимости позвонить завтра дочери, уехавшей навестить бабушку в Москву. Очнулась, когда Кисин сбросил руки с клавиш и замер, опустив голову. Зал тоже замер, а потом взорвался такими овациями, каких Татьяна давно не слышала.

После небольшого перерыва концерт возобновился. На сей раз прозвучала соната Бетховена. В игре Кисина были мощь и энергия, но в то же время легкость и изящество. Татьяна слушала, наслаждалась, но в какой-то момент вдруг поймала себя на странном ощущении. Ей показалось, что эмоциональное воздействие музыки на нее было сильнее, чем обычно. Конечно, прежде всего, виной этому была непревзойденная игра Евгения Кисина, но было и еще одно объяснение: она слушала его исполнение не одна. Мужчина рядом с ней воспринимал музыку в унисон с ней, и два их эмоциональных потока сливались в один, гораздо более мощный.

Это было очень необычное ощущение. Как правило, она была довольна уже тем, что человек, сидевший рядом, не раздражал. А раздражали очень часто. Кто-то сморкался, шмыгал носом и покашливал, кто-то пытался смотреть программу и вертелся на стуле, кто-то просто громко и тяжело дышал. Случалось, что человек просто откровенно страдал. Так было с ее первым ухажером. В годы юности в Москве. Она как-то пригласила его в консерваторию. И любовь кончилась, когда исполнитель еще не добрался и до финала. Молодой человек так явно мучился – вздыхал, скрипел стулом, закатывал глаза куда-то под потолок, что Татьяна и сама едва дождалась конца концерта. Когда по дороге домой она не удержалась и пошутила на тему его мучений в консерватории, он возмутился:

– Тоже мне, вертелся. Конечно, с непривычки тяжело. Это ты уже научилась сидеть и делать вид, что нравится. А ведь признайся, тоже мучаешься. Просто решила, что это модно или положено, что ли. Вот и ходишь.

Его слова подвели финальную черту под их так и не успевшими развиться отношениями.

Кисин закончил играть Бетховена, и зазвучала последняя вещь, незнакомая Татьяне. Музыка была удивительной: тонкой, лиричной, проникновенной. И очень грустной. Да и Кисин играл так, что при прикосновении его пальцев к клавишам зал наполнялся не просто звуками, а невыплаканной печалью, страданием. Татьяна старалась сдерживать дыхание, боясь упустить даже миг того волшебства, которое происходило на сцене.

Зал взорвался аплодисментами. Мужчина рядом с ней аплодировал так, что его хлопки оглушали. Татьяна с неодобрением покосилась в его сторону. Но лицо у мужчины было таким растроганным и радостным, что Татьяна поскорее отвела глаза: ей расхотелось, чтобы он увидел ее осуждающий взгляд.

Кисина долго не отпускали. Он выходил, играл, ему бешено аплодировали и снова заставляли бисировать.

– Вы не знаете, что он играл после Бетховена? – спросила Татьяна, когда публика, сама утомившись от переполнявших ее эмоций, отпустила, наконец, Кисина со сцены.

– Это мелодия из оперы Глюка «Орфей и Эвридика», – ответил мужчина. – Потрясающая находка сыграть эту вещь после Бетховена. Буря, ураган, а потом сразу тихий летний вечер, воздух наполнен ароматами цветов, тишина и покой.

– Да, это было великолепно, – согласилась Татьяна, а про себя подумала: «Интересный мужчина. Вот бы познакомиться. Видно из музыкантов, да еще такой романтик. Хотя, пожалуй, немного чересчур…»

Вернувшись после концерта в гостиницу, Татьяна поняла, что слишком возбуждена, взволнована и уснуть не сможет. Посмотрела программу фестиваля и решила пойти посидеть в бар, где в двенадцать часов ночи начиналось выступление джазовой группы. Выходя из гостиницы, столкнулась в холле с мужчиной, сидевшим рядом с ней в шатре. Он тоже узнал ее, улыбнулся и приветственно наклонил голову.

– Вы остановились в этой гостинице? – спросила Татьяна.

– Нет, что вы, это не для моего кармана. А вы куда-то собрались?

– Да, хочу пойти в бар напротив. Там сегодня в двенадцать джем-сейшн.

– А, знаю, знаю. Кстати, будет играть пианист Жюльен Квентин. Он на днях прекрасно выступал с классикой. Но он еще и джазист, отлично импровизирует.

– Вы не хотите пойти туда? – решилась Татьяна.

– С удовольствием бы. Но, к сожалению, мы с приятелем договорились здесь встретиться и пойти куда-нибудь поужинать. Может быть, вы к нам присоединитесь?

Татьяна чуть было не сказала «да», но удержалась. Совершенно незнакомый мужчина, к тому же будет еще кто-то. Нет, неудобно. По дороге в бар она опять корила себя. Только что хотела познакомиться с этим человеком и вот его встретила. Так повезло, а она этим не воспользовалась. Ну что за идиотка такая! С другой стороны, идти с незнакомыми мужчинами ужинать неудобно. Хотя почему неудобно? Здесь все люди приличные. А эти к тому же русские. Соотечественники, как теперь модно выражаться. Эх, зря не пошла. Но теперь уж поздно!

В баре было полно народа. Татьяна с трудом нашла место. Заказала бокал красного вина и огляделась. Музыканты играть еще не начали, ждали Жюльена Квентина. Напротив, на диване, сидели две женщины. Они говорили по-английски. Одна, судя по акценту, была русской. У второй женщины акцент тоже был, но непонятного происхождения. Внешностью она напоминала японку или кореянку. Женщины бурно обсуждали сегодняшний концерт. Складывалось впечатление, что они профессиональные музыкантши.

– А как потрясающе он сыграл мелодию из «Орфея и Эвридики», – с жаром воскликнула та, которую Татьяна записала в «японки».

– Сейчас все кому не лень играют это произведение, даже фигуристы под него катаются. Но никто еще не играл Глюка так совершенно, как Кисин! В его игре было что-то не от мира сего. Такая возвышенность и одухотворенность! – поддержала «русская».

При этом она посмотрела на Татьяну, будто призывая ее в свидетельницы.

– Да, я тоже потрясена его игрой, – Татьяна с удовольствием присоединилась к разговору.

– Я думаю, Евгений прощался со своим отцом. Он недавно умер, – в голосе «японки» зазвучали трагические нотки. – А сколько он бисировал! И это при том, что у него проблема с пальцами. Какой-то грибок, и ему очень больно играть.

– Я даже не подозревала об этом, – удивилась Татьяна.

– Как, вы не знали? Кисин отменил до этого несколько концертов, – добавила «русская».

Татьяна призналась, что и этого она не знает. И что вообще она лишь любитель музыки, а не профессиональный музыкант. Разговорились. В том, что ее собеседницы музыкантши, она оказалась права. Но в отношении их национальности ошиблась. Все оказалось наоборот. Та, которую она приняла за японку, носила имя Маша и была родом из Бурятии. А вот «русская» была гражданкой Соединенных Штатов. Звали ее Айлин. Она еще ребенком уехала с родителями сначала в Израиль, а потом в Соединенные Штаты. Надо отдать ей должное: по-русски Айлин говорила куда лучше Маши. Зарабатывала она на жизнь, давая частные уроки музыки. И вот уже десять лет подряд приезжала в Вербье, где она, по ее собственным словам, не только наслаждалась игрой величайших музыкантов, но и набиралась ума-разума.

Набиралась она его, бегая по мастер-классам.

– Все время слышу об этих мастер-классах, – решилась спросить Татьяна. – А что это такое?

– А вы здесь впервые?

– Нет, но ходила лишь на концерты…

– Чем вы занимаетесь после завтрака?

– Я всегда до обеда гуляю в горах.

– Гуляете? В горах? – Айлин посмотрела на Татьяну так, будто та призналась в чем-то крайне неприличном. – Зачем же тогда приезжать в Вербье?

Татьяна хотела сказать, что большинство людей, как ни странно, приезжают в Вербье именно для того, чтобы заниматься этим крайне недостойным в глазах Айлин занятием. Но решила не травмировать новую знакомую.

Надо ли добавлять, что ее утренняя прогулка была тут же отменена. Айлин заявила, что завтра утром они отправятся на мастер-класс известного скрипача, который начинается в десять часов в отеле Le Chalet D`Adrien.

– Да, но я никогда не играла на скрипке. И не собираюсь. Зачем мне слушать, как кого-то учат играть на этом инструменте? Может быть есть мастер-класс пианиста?

– Дело не в инструменте! – Айлин посмотрела на Татьяну как на несмышленыша. – При чем здесь инструмент? Вы приобщаетесь к тайнам мастерства гения! Вы дышите с ним одним воздухом в момент его творческого процесса! Вот вы не композитор, но если бы вам сказали, что вы можете присутствовать в творческой лаборатории, например, Бетховена, вы же сочли бы это за счастье! Не так ли?

Татьяна вяло кивнула головой. Если уж на то пошло, она бы предпочла дышать одним воздухом с Рахманиновым. В крайнем случае, с Листом. Возможность любоваться их внешностью скрасила бы мучительные часы невразумительного сидения.

Но спорить с Айлин она не решилась. Эта женщина удивляла и привлекала. Внешне она производила очень странное впечатление. Айлин была далеко не молода, но моложава. Худенькая, маленького роста, со всклоченными остатками рыжих волос, он походила на какую-то тропическую птичку. Да и одевалась Айлин весьма экзотично: короткие узенькие брючки, сандалии. Вместо кофты – шелковый платок яркой расцветки, завязанный двумя концами сзади на талии, а другими двумя – на шее так, что грудь была прикрыта, а спина с острыми торчащими ключицами выставлялась на всеобщее обозрение. И к этой несерьезной внешности прилагалась экзальтированность, порыв, неукротимая энергия.

На следующий день они подъехали к отелю Le Chalet D`Adrien – самому роскошному отелю Вербье – за полчаса до начала мастер-класса, но даже на улице, на подступах к небольшому залу, где он должен был проходить, толпился народ, которому не досталось мест внутри. Айлин стала протискиваться сквозь толпу. Татьяна было последовала за ней, но потом раздумала. Задохнуться неизвестно ради чего, нет, это не для нее.

Она отправилась обратно в гостиницу и выполнила свою программу по прогулке в горах. Совесть ее была чиста. Она честно пыталась попасть на этот таинственный мастер-класс, но… не судьба.

Прогулка в горах из-за жары вышла довольно утомительной, и после обеда Татьяна прилегла, решив отдохнуть перед вечерним концертом. Но не тут-то было. Раздался звонок телефона. Это была Айлин. Тоном, не терпящим возражений, она заявила, что в Вербье спать днем так же преступно, как и гулять утром в горах. Два преступления за один день – это уже чересчур. Пришлось Татьяне срочно одеваться. Айлин потащила ее на очередной мастер-класс, заверив, что уж этот пропустить просто непозволительно.

На этот раз занятия проходили в довольно просторном помещении. Публики собралось немало, но места еще имелись. Татьяна послушно шла за Айлин, которая то и дело с кем-то здоровалась, останавливалась обменяться парой фраз. Наконец, она решительно направилась в первый ряд. Татьяна остановилась, ей вовсе не хотелось оказаться в первом ряду: а вдруг не понравится и ей захочется пораньше уйти?

– Добрый день, – кто-то тронул ее за плечо.

Татьяна обернулась. Сзади стоял тот самый мужчина, с которым она оказалась рядом на концерте.

– По-моему, не стоит изменять традиции. Сядем вместе, вон там свободно, – он указал на два кресла в заднем ряду. – Кстати, давайте и познакомимся наконец. Меня зовут Борис.

Мастер-класс вел Дмитрий Башкиров. Айлин была права, когда говорила, что такое нельзя пропустить. Маэстро был неподражаем. Это было не просто занятие музыкой, а одновременно и театр одного актера. Пытаясь объяснить очередному музыканту то, что он хотел бы услышать, Башкиров пел, пританцовывал, декламировал, сам садился за рояль и с блеском исполнял нужный отрывок. От Бориса Татьяна узнала, что музыканту уже перевалило за восемьдесят, но он по-прежнему является одним из лучших педагогов мирового класса. Время пролетело незаметно.

– Вы идете на концерт? – поинтересовался Борис, когда они расставались после мастер-класса.

– Да, конечно.

– Мой приятель сегодня, к сожалению, придет, так что место, где вы сидели вчера, будет занято. Может, встретимся после концерта?

– Давайте лучше до концерта. На площадке перед залом Комбин.

– Прекрасно.

– Пораньше, часов в шесть.

– С удовольствием, – Борис даже не удивился, почему так рано, а Татьяна не стала ничего объяснять. Она еще не была уверена в том, что получится то, что она задумала.

Вернувшись в гостиницу, Татьяна позвонила приятельнице, которая работала в банке-спонсоре фестиваля Вербье. Ольга должна была сегодня приехать на фестиваль и обещала дать ей пригласительный билет на предстоящий гала-концерт в первые ряды партера. Передать его она предложила во время коктейля, который устраивал их банк перед началом концерта.

– Конечно, можно, – ответила Ольга на вопрос Татьяны, удобно ли ей прийти на коктейль не одной, а со знакомым. – Ты помнишь, где там гостевая зона. Ну, что-то вроде белого шатра… В прошлом году я тебя туда приглашала во время антракта. Ты иди туда. У входа распорядитель. Надеюсь, ты не забыла фамилию моего мужа? – Ольга рассмеялась. – Скажи, что ты от него. Там и встретимся. Тебе один билет или два?

Узнав, что два, она бросила «Без проблем, до встречи!» и повесила трубку.

Татьяна поймала себя на том, что волнуется, как давно не волновалась. Она надела вечерний наряд и тут же сняла его. Платье, которое еще вчера очень нравилось, показалось вдруг вульгарным. Слишком короткая юбка открывала не очень красивые колени, а низкий вырез выглядел вызывающе. Она взглянул на часы. Времени оставалось в обрез. Татьяна вылетела из гостиницы и бегом направилась в небольшой магазин на другой стороне площади. Она не раз останавливалась перед его витриной, но ни разу не решилась зайти. Одного взгляда на перечень фирм, чьи вещи там продавались, было достаточно, чтобы понять: этот магазин не для ее кошелька. Магазин был пуст. Скучающая продавщица, которая сначала, радостно улыбаясь, двинулась ей навстречу, смерив ее взглядом с головы до ног, тут же потеряла к ней интерес и оставила в покое. Это вполне устраивало Татьяну. Перемерив несколько платьев, остановилась на одном, которое, как ей показалось, смотрелось очень неплохо. А главное, делало ее стройнее и от этого моложе. Правда, когда она взглянула на этикетку, то решила, что там присутствует лишний ноль. Не может же этот туалет, состоящий из двух почти невесомых лоскутков материи, стоить больше тысячи франков. Оказалось, может. «Чего вы хотите? – вздохнула продавщица, томно закатив глаза. – За Версаче это совсем недорого». Татьяна осторожно сняла платье и вернула его продавщице. Сказав твердо: «Non, merci»[12] и выйдя из магазина, она вдруг столь же решительно вернулась обратно и заявила: «Je le prends»[13]. Пришлось платить картой Visa. Татьяна отругала себя за то, что взяла ее с собой. Долг по карточке и до этой покупки был весьма и весьма значительным. Каждый месяц Татьяна собиралась выплатить его, но появлялись какие-то более срочные платежи, а долг все рос и рос. Татьяна дала себе слово пользоваться кредитной карточкой лишь в самых крайних ситуациях. И вот опять. Но ругать себя уже было некогда. Времени оставалось в обрез.

Через полчаса «дыша духами и туманами», чувствуя себя почти невесомой и до невозможности молодой в своем воздушном летящем наряде, Татьяна подходила к площадке перед концертным залом Комбин. Увидев Бориса, она остановилась там, где он не мог ее заметить. Сердце стучало в висках, щеки горели, ей надо было перевести дух. «Что со мной? Когда такое было в последний раз? И не помню… Не могла же я в него влюбиться! Я его толком и не разглядела, видела все больше в профиль. Какое же у него лицо? Радостное… Да, именно так, радостное, улыбчивое. Когда я его вижу, то мне тоже улыбаться хочется».

Немного успокоившись, уже неспешным шагом, сохраняя видимость спокойствия, Татьяна направилась к Борису. Ее неуверенность и нервозность улетучились, как только она подошла к нему. Борис был явно рад ее видеть и не скрывал этого. Перед входом в белый шатер, где разместились помещения для приема гостей, приглашенных на фестиваль спонсорами, стоял распорядитель. Татьяна, как и велела ей Ольга, сказала, что она приглашена господином Блейком. Распорядитель расплылся в улыбке, склонился в полупоклоне и произнес скороговоркой: «Да-да, конечно, проходите. Господин Блейк еще не прибыл. Вы же знаете, он сломал ногу, так что ему трудно передвигаться, но он будет с минуты на минуту. Прошу!»

Он жестом пригласил их следовать за ним. Татьяна ничего не поняла, но постеснялась переспросить, когда это муж Ольги успел сломать ногу и почему об этом уже известно в Вербье. Еще больше она удивилась, когда их повели не к помещению, над входом в которое висела табличка с названием банка, где работал муж Ольги, а туда, где около двери гордо красовалась вывеска VIP. «Может Блейк теперь такой большой начальник, что даже его гости уже проходят по статусу very important person», – решила Татьяна и последовала за распорядителем.

В помещении было много народа. Хотя термин «народ» в данном случае нуждается в уточнении. Там были исключительно элегантно и дорого одетые женщины, которых правильнее будет назвать дамами. И сопровождали их не менее элегантно и дорого одетые господа. Татьяна вздохнула с облегчением. Два лоскутка от дизайнера пришлись здесь более чем кстати. Это на время позволило заглушить голос совести, не перестававшей возмущаться по поводу непомерной цены за них заплаченной.

По залу сновали официанты и разносили шампанское, вина, предлагали закуски. Все было изыскано и смахивало больше на прием в каком-нибудь фешенебельном отеле, чем на скромный коктейль в шатре, разбитом в горах на высоте почти двух тысяч метров. Взяв по бокалу шампанского, Татьяна и Борис прошли на террасу, откуда открывался панорамный вид на Альпы. Публики там было мало, а воздуха упоительно много. К тому же начинавшее заходить солнце обещало устроить дополнительный спектакль, помимо запланированного в программе фестиваля. Татьяне, наконец, удалось не только как следует рассмотреть Бориса, но и немного узнать о том, кто он такой и откуда.

У него был приятный профиль, что она уже успела заметить: нос правильной формы, лоб довольно высокий, залысины. Волосы темные, с проседью, волнистые. Уши с длинной мочкой. Говорят, такие живут долго. Роста он был невысокого, но фигура у него была неплохая. В его внешности не было ничего особенно примечательного, кроме того удивительно приветливого выражения лица, которое ей сразу и понравилось. На самом деле Борис улыбался не так часто, и то, что она поначалу восприняла как улыбчивость, была смешинка, которая и не думала прятаться в глубине его глаз, а поселилась там на самом видном месте.

Борис, как она и догадалась, был профессиональным музыкантом. Он окончил Московскую консерваторию, а теперь сам преподавал, но не в Москве, а в Саратове, где и жил последние годы. «Почему Саратов?» – не смогла скрыть своего недоумения Татьяна. И с большим удивлением узнала, что саратовская консерватория – одна из старейших в стране, основана еще в 1912 году и носит имя прекрасного, но уже почти забытого певца Собинова. Выяснилось также, что Борис в Вербье, и вообще в Швейцарии, первый раз. Попал он сюда благодаря некоему саратовскому олигарху, чьим детям давал частные уроки музыки. Именно благодаря этим урокам он и смог накопить деньги на поездку в Вербье, на фестиваль, о чем мечтал уже много лет.

Татьяна так была увлечена беседой с Борисом, что совсем позабыла и о подруге, и об обещанных билетах на хорошие места. Вспомнила, когда раздался звонок ее мобильника, и Ольга раздраженно стала выговаривать ей за опоздание.

– Почему опаздываю? Я уже давно здесь. А ты где?

– Я тоже давно здесь, но тебя не вижу.

– Я тоже тебя на вижу – Татьяна огляделась по сторонам. – Я в помещении VIP, а ты в каком?

– Я же сказала – нашего банка! Ничего не понимаю. Выйди в коридор, я должна тебе отдать билеты.

Извинившись перед Борисом, Татьяна вышла в коридор и увидела Ольгу.

– Как ты туда попала? Ты чего сказала распорядителю? – накинулась она на Татьяну.

– Как ты и велела, назвала фамилию Блейк. Да, кстати, как твой муж? Он же ногу сломал! Как это случилось? Ему лучше?

– Ты чего? Какую ногу? С Бобом все в порядке. Кто тебе такую чушь сказал?

– Ну как же? Распорядитель. Когда я назвала фамилию, он и говорит: «Мистер Блейк еще не прибыл, он задерживается, ногу сломал».

– Боже мой, ну конечно! Теперь все ясно! – Ольга вдруг захохотала так, что на них оглянулся проходивший мимо мужчина.

– В чем дело? Объясни! Ты чего гогочешь как ненормальная? – Татьяна дернула Ольгу за руку, пытаясь остановить разошедшуюся подругу.

– Ой, не могу! – все еще борясь со смехом, начала Ольга. – У одного из главных спонсоров фестиваля та же фамилия, Блейк. Оливер Блейк. Ты что не слышала?

– Нет, не слышала, – призналась Татьяна.

– Ну, темнота, – Ольга, наконец, успокоилась и вытерла выступившие слезы. – Вот билеты. В антракте увидимся.

Организаторы вечера начали приглашать публику на концерт. Ольга и Борис вышли на площадь перед входом в зал Комбин.

– Борис, постой! – к ним направлялся немолодой мужчина. Если бы он был женщиной, то про него можно было бы сказать: со следами былой красоты на лице. Так и хотелось употребить именно это выражение применительно к нему.

– Это мой приятель, Влад, – представил его Борис Татьяне. – Знакомься, это Татьяна.

– Очень приятно, – мужчина окинул Татьяну оценивающим взглядом. – Вот, возьми, – он протянул Борису билет.

– А ты что опять не идешь?

– Да ты понимаешь, там так все закрутилось! – Влад говорил все это, а сам жадно глотал воздух, он явно задыхался то ли от быстрой ходьбы, то ли от возбуждения. – На, может, продашь кому!

– Ну, ты в своем репертуаре! А раньше не мог сказать?

Влад уже собирался уходить, когда к ним неожиданно подошла Айлин.

– А… русская мафия! Привет всем! Надо же, Влад, а что это тебя нигде не видно? Я решила, что ты уехал, – Айлин смотрела на Влада, немного наклонив голову и прищурившись, как будто лучи заходящего солнца мешали ей.

Татьяна с удивлением уловила кокетливые нотки в ее интонации. А ей казалось, что кроме музыки Айлин ничего не интересует.

– Нет, никуда я не уезжал… Ладно, до завтра, я побежал.

– Как? Ты не идешь на гала-концерт? – от кокетства Айлин тут же не осталось и следа, и она смотрела на Влада с нескрываемым осуждением.

– Дела, – бросил Влад уже на ходу.

Айлин хотела еще что-то сказать, но из шатра раздался призывной звонок, и, махнув рукой, она засеменила к входу в зал.

– Место, где вы сидели вчера, опять свободно, – Борис улыбнулся Татьяне. – Если хотите, оно ваше.

– Спасибо, но у меня на сегодня есть два билета в первых рядах партера. Я как раз хотела вам предложить пересесть поближе.

– С удовольствием, – сразу согласился Борис. – Сегодня обещают нечто совершенно необыкновенное! Как здорово, можно будет не только послушать, но и разглядеть все как следует.

Однако разглядывать во время гала-концерта было особенно нечего. Сцена, разделенная на две части, была погружена в темноту. Исполняли двадцать четыре прелюдии Шопена. Музыкант выходил на сцену, луч прожектора освещал его, он исполнял очередную прелюдию и замирал. Свет гас, а затем освещал вторую половину сцены, где уже находился другой музыкант или группа музыкантов, и концерт продолжался. Публику заранее попросили не аплодировать в интервалах между прелюдиями.

Татьяна была поглощена не столько музыкой, сколько тем, что происходит с человеком, сидящим в кресле рядом с ней. Она смотрела на сцену, но не видела ее, слушала музыку и не слышала ее. Зато очень хорошо слышала дыхание Бориса, умудрялась краем глаза наблюдать за выражением его лица. Однако главное ее внимание было сосредоточено на том, чтобы правильно сидеть: не слишком уклоняясь вправо, так, чтобы он не подумал, что ей неприятно его присутствие, но и не слишком приближаясь к нему: а то вдруг решит, что она хочет к нему прижаться.

На самом деле ей страстно хотелось именно этого. Ну почему бы для начала ему хотя бы не взять ее руку в свою? Вот он разжал руки, сцепленные до этого на груди, опустил их на колени. Вот одна его руку легла на подлокотник кресла. Татьяна замерла, не зная, может ли она тоже положить руку рядом с его, на подлокотник своего кресла, или это будет слишком откровенным призывом? Поколебавшись, не сразу, но все-таки положила. Замерла, ничего не случилось. Он убрал руку и положил ее обратно на колено. Вот дура, зачем она это сделала? Татьяне было очень неловко.

И вдруг, когда погас свет перед очередной сменой музыкантов на сцене, она вновь почувствовала его руку рядом со своей. Выждав несколько мгновений, он приподнял свою руку и опустил ее на руку Татьяны. И хотя она так ждала этого, но все-таки вздрогнула. Его ладонь была горячей. Руки Татьяны всегда были холодными. Даже летом. «Плохое кровообращение», – объясняла все знавшая бабушка. Татьяне всегда было неловко протягивать свою ледышку для рукопожатия. Вот и сейчас ей было и радостно, и неловко одновременно. А Борис в это время вдруг взял ее руку, поднес к своим губам и подул на нее, согревая своим дыханием. Татьяне было неудобно сидеть так, с вытянутой в сторону рукой, стыдно оттого, что кто-то мог видеть происходящее, но она ничего не сделала, а так и сидела в этой неловкой позе до окончания очередного выступления. В наступившей темноте она отняла руку от его теплых губ, а чтобы он не обиделся, наклонилась к нему и поцеловала, ткнувшись губами не в щеку, как хотела, а в ухо.

Одно прикосновение может сказать больше, чем долгие разговоры и объяснения. Это своеобразная проверка на соответствие или несоответствие биохимических систем двух людей. Татьяна поняла это еще в далекой юности.

В детстве она никогда не ездила во время каникул ни в какие лагеря. Но когда ей было уже лет шестнадцать, родители, с которыми она всегда отдыхала, уговорили ее провести две недели в подмосковном молодежный лагере. Вот там Татьяна впервые влюбилась. Увидела и поняла: вот он, именно такой, каким ей и представлялся предмет ее будущей любви. Высокий, светловолосый, голубоглазый, не парень, а загляденье. К тому же вежливый, воспитанный, да и разговаривать с ним есть о чем, не то что с мальчишками из их класса, которых кроме футбола и хоккея ничего не интересовало. Николай, так его звали, был из семьи художников. Татьяна увлекалась историей живописи и, не обладая большими способностями, тоже любила рисовать. У Николая же были не просто способности, но и явный талант. Он делал небрежные зарисовки на клочках бумаги повсюду: в столовой, на занятиях в гимнастическом зале, на прогулках. Но чаще всего он рисовал Татьяну, и это ей, естественно, льстило чрезвычайно. Стало ясно, что он также явно неравнодушен к ней. Дальше события развивались следующим образом.

Девчонки подстроили так, чтобы на очередном просмотре фильма, которые периодически устраивались в лагере, Татьяна оказалась рядом с Николаем. Замерев от волнения, она сидела в темноте с тем, кто в течение недели был постоянным предметом ее грез. И мысли в ее голове проносились точно такие же, как и сегодня в Вербье: «Что-то будет сейчас? Когда же он решится и возьмет меня за руку? А может, обнимет? Или сразу поцелует? Нет, целоваться здесь неудобно, все увидят. Это уже потом. Почему он медлит? Прошла уже половина сеанса? Разве мы пришли сюда смотреть фильм?» И тут это произошло. Николай вздохнул, потом все-таки решился и осторожно положил свою руку на ее, лежавшую на подлокотнике кресла. И этого жеста было достаточно, чтобы положить конец всему: перспективам объятий и поцелуев. А главное, мечте о том, что, наконец, у нее тоже появится парень. Его прикосновение знаменовало собой отталкивание, а не притяжение. Татьяна замерла: может, она ошиблась, ей это показалось? Николай начал гладить ее руку. Ей стало не просто неприятно, а противно. Она вскочила и, не сказав ни слова оторопевшему ухажеру, пробралась сквозь строй острых коленок и побежала к выходу из кинозала.

На этом завершилась ее первая, едва начавшаяся, история влюбленности. Оставшееся время она всячески избегала ничего не понимавшего юношу. Подругам она тоже ничего не объяснила и вздохнула с облегчением, когда наконец смогла вернуться домой. Николай, который остался в лагере, каким-то образом раздобыл ее адрес, и она некоторое время получала от него чрезвычайно романтические письма. Он писал ей о своих чувствах, о том, что очень скучает без нее, ходит туда, где они бывали вместе, сидит на лавочке, на которой она так часто сидела, а он рисовал ее. Эти письма оставляли ее совершенно равнодушной, и она была только рада, когда их поток иссяк.

В отличие от прикосновения более чем тридцатилетней давности, сегодняшнее было явно многообещающим.

Концерт закончился, на них обрушился шквал аплодисментов. Вокруг обсуждали сюрприз – именно так было заявлено в программе. Кто-то считал, что он удался на славу. Другим казалось, что организаторы в своем стремлении устроить нечто оригинальное перемудрили и концерт получился на редкость занудным. Некоторые находили, что представление приобрело не радостный, а какой-то трагический оттенок, было больше похоже не на праздник, а на поминки. Если бы поинтересовались мнением Татьяны, она вряд ли бы нашлась что сказать. Она аплодировала, а сама судорожно думала о том, как же им с Борисом теперь вести себя друг с другом. Татьяна боялась посмотреть на него, но когда наконец решилась, то выражение его глаз, еще более радостное, чем прежде, сразу усмирило нервозность, поселившуюся в душе. Ей стало легко и тоже радостно.

И все случившееся после концерта было таким же светлым и прекрасным, как и этот обмен взглядами, предрешивший события ночи.

Когда утром Татьяна проснулась, Бориса уже не было в номере. Она посмотрела на часы и ахнула: почти десять! Встав, она заметила записку на столе: «Танюша, совсем забыл, что в девять прослушивание кандидатов на будущий год. Меня пригласили принять участие. Это рядом с моей гостиницей. Подходи туда к двенадцати. Пообедаем и пойдем в горы. Все было прекрасно! Целую, целую мою ненаглядную!»

Татьяна оделась для прогулки в горах, позавтракала и вышла на улицу. Ей не хотелось сидеть в номере. Погода была восхитительная, под стать ее настроению. Она решила пойти к гостинице Бориса и ждать там, ей не терпелось его увидеть. Но по мере приближения к гостинице, в которой жил Борис, ее шаги все замедлялись.

«Куда я так бегу? Что это со мной? И так ли уж хочет он меня видеть? Кинулась ему в объятия, ну он и воспользовался. Зачем отказывать себе в удовольствии? А я уж и навоображала себе бог знает что! Если бы мне сказали, что я способна лечь в постель с мужчиной, практически ничего о нем не зная, я бы не поверила. Еще бы! Соскучилась по ласке. Когда я последний раз с мужиком спала?»

Татьяна быстро прикинула, сколько лет прошло с момента ее развода с мужем, Анатолием. Срок выходил солидный, немудрено было и голову потерять. Когда она все-таки вошла в гостиницу, часы показывали половину двенадцатого. «Рано я пришла. Но ничего, узнаю, здесь ли он. Господи, я же даже фамилии его не знаю!» – но она все-таки заставила себя подойти к стойке регистрации.

– Monsieur Boris, le musicien Russe, est à l’hôtel[14]? – давно она не чувствовала себя столь глупо.

– Oui, il est revenu[15], – как ни странно, консьерж сразу понял, о ком идет речь.

– Quelle numéro, s’il vous plaît?[16]

– 15, deuxième étage.[17]

Поблагодарив, она поднялась пешком на второй этаж и пошла по коридору, отыскивая комнату.

Из-за двери, на которой красовалась цифра пятнадцать, доносилась русская речь. У нее отнюдь не было желания подслушивать, но говорили очень громко. Татьяна в нерешительности остановилась, не зная, постучаться или уйти

– Нет, это ты меня послушай! – раздался низкий мужской голос.

«А… Это его приятель, Влад, – догадалась Татьяна. – Нет, не буду заходить», – решила она.

– Она, конечно, не молодуха и красавицей не назовешь…

Татьяна, уже собравшаяся пойти вниз, в холл, и там дождаться, пока уйдет приятель Бориса, застыла на месте.

– Зато при деньгах. Там и машина BMW, и отель нехилый, и прикиды клевые. Я в них толк понимаю. Так что все в ажуре, будь спокоен. – Влад говорил напористо.

«Боже мой! Это же они меня обсуждают!» – у Татьяны так застучало в висках, что она не расслышала реплики Бориса, который говорил довольно тихо.

– Скорее всего, и при красном паспорте с белым крестиком. А чего еще нам надо? – сказав это, Влад расхохотался.

Татьяна начала медленно пятиться от двери. Она пятилась, но гогот настигал ее. Тогда она повернулась и побежала вниз по лестнице. Потом выскочила на улицу и почти бегом направилась к своей гостинице. В гостинице она быстро покидала вещи в чемодан и спустилась в холл. Оплата номера заняла еще десять минут. Администратор лишь задала вопрос: «Вы еще вернетесь? У вас три ночи зарезервированы?» Услышав «нет», поинтересовалась: «У мадам все в порядке? Вас что-то у нас не устраивает?» Услышав еще одно «нет, все в порядке», успокоилась и пожелала счастливого пути.

Сев за руль, Татьяна поняла, что вести машину не сможет. Руки, лежавшие на руле, дрожали. Она порылась в косметичке, где обычно лежали кое-какие лекарства. Не найдя ничего подходящего, все-таки завела мотор. Когда выехала на улицу, в зеркале заднего обзора увидела Бориса, поднимавшегося по ступенькам главного входа в ее гостиницу. Татьяна испуганно пригнулась, будто он мог заметить ее.

Немного отъехав от Вербье, остановилась на первой же стоянке. Вышла из машины, отошла немного в сторону от дороги и присела на большой валун, стоявший под елью. Дерево было старое, и его мощные разлапистые ветви полностью скрывали ее от взглядов водителей проезжавших машин. Татьяна хотела успокоиться, прежде чем начать спуск по горной дороге. Ее все еще била дрожь. Но успокоиться не удавалось.

А в ушах по-прежнему звучал смех, но уже не Влада, а мужа. Почему Алексей тогда засмеялся? Они тогда вдвоем отдыхали в Болгарии. Дочку отвезли к его родителям на каникулы, а сами решили вдвоем отдохнуть. Надо честно признаться себе: у нее теплилась надежда на то, что им удастся разворошить и вновь разжечь уголья почти совсем угасшего семейного очага. Что было смешного в том, что вернувшись в гостиницу после прогулки, она застала его в постели с какой-то девицей. Алексей ничуть не смутился. Он просто встал, накинул халат, другой подал девице и со смешком сказал ей: «Давай, поторапливайся, не видишь, жена заявилась!» А потом, взглянув на Татьяну, добавил: «А может, нам на троих сообразить? Как вам мое предложение?» И захохотал… Она столько лет терпела его измены. Но этот смех… Его она не смогла простить. Скорее всего, этот резкий, громкий гогот, как ножницы, перерезал последнюю ниточку, связывавшую их.

Опять гостиница. Прямо рок какой-то с этими гостиницами. Хотя, наверное, люди, оказавшись вне стен дома, и ведут себя не так, как в обычное время. Раскованнее, что ли. Вот и она расковалась… Дура! Решила, что ей, наконец, повезло. Счастье привалило! Как же, привалило. Держи карман шире! Ее просто хотели развести. Так это у них, что ли, называется. Подцепил, значит, Борис богатенькую стареющую особу. Жиголо несчастный! И еще все про меня Владу рассказал. И про гостиницу! И про мою машину как-то узнал! А платье Влад сам видел! Интересно, на что они рассчитывали? Деньгами, что ли надеялись у меня разжиться или что?

Татьяна рассмеялась. Не заплакала, хотя очень хотелось, а засмеялась. «Какие же они дураки! BMW, шикарная гостиница, наряды. Боже мой, если бы они знали, что машину я в лизинг взяла, в дорогую гостиницу попала случайно, платье такое шикарное купила впервые в жизни. Наверное, еще и коктейль перед гала-концертом произвел впечатление. Еще бы, зал для почетных гостей, да и пригласил меня туда не кто-нибудь, а сам господин Блейк, известный меценат! И билеты предоставил в первых рядах партера! Тут уж никаких сомнений быть не может. Важная особа. Да если бы вы знали, господа, что та, кого вы на крючок подцепили, практически безработная. Вот сейчас приеду в Женеву и узнаю, что меня увольняют». Тут Татьяне стало очень жалко себя и она, наконец, расплакалась. Слезы помогли. Посидев еще немного и успокоившись окончательно, Татьяна вернулась к машине.

До Женевы было недалеко, полтора часа езды. Торопиться было некуда, и Татьяна ехала не спеша. Ей вдруг пришла в голову странная мысль. А не может ли быть, что все происходившее в Вербье было подстроено, и ее просто загоняли в нужную лузу, как шар на бильярдном поле. Она перебрала все события этих трех дней. Первый вечер в зале Комбин. Этот мужчина, сидевший рядом и так слушавший музыку, что стал частью ее, а она частью него. Нет, она оказалась в соседнем кресле по чистой случайности. Это она увидела свободное место и пересела. После концерта она случайно натолкнулась на Бориса, выходя из отеля. На следующий день она случайно встретили его на мастер-классе. Нет, все это не было подстроено. Это точно. Случай свел ее с Борисом, но и спутал его карты тоже случай. Если бы она не пришла в гостиницу чуть раньше и не услышала его разговор с Владом…

Почему-то вспомнилась где-то прочитанная фраза Дюма: «Случайность – запасной фонд Господа Бога».

«Но и что же это все значит? То подстроили мои встречи с Борисом, то устроили так, чтобы я от него сбежала. Похоже, там наверху просто заскучали и решили развлечься, поиздевавшись надо мной».

Вернувшись в Женеву, Татьяна на следующий же день вышла на работу, хотя у нее и оставалось еще три дня отпуска. Ей было невыносимо сидеть дома, перед глазами все время вставало лицо Бориса, она слышала его голос, снова и снова проживала каждый момент, проведенный с ним вместе. И как бы она ни убеждала себя, что должна прекратить думать о нем, это ей не удавалось. Она могла бесконечно повторять, что этот человек подл, низок, ничтожен, но легче не становилось.

Татьяну даже не слишком обрадовало известие о том, что ее не увольняют. Более того, переводят в другой отдел, который недавно создан и куда она давно пыталась попасть. Там и работа была интересней, и перспективы лучше. Да, как ни крути, а если везет в картах, то не везет в любви.

В субботу утром зазвонил телефон. Сняв трубку, Татьяна услышала женский голос и сразу поняла, что это Айлин. Трудно было не узнать ее несколько вычурную, со странными придыханиями, манеру говорить. И ахнула про себя. Она совершенно забыла, что дала новой знакомой свой телефон. В воскресенье Айлин улетала в Нью-Йорк, и они еще в Вербье договорились, что в субботу Татьяна покажет ей город.

– Татьяна с тобой все в порядке? Ты так внезапно исчезла. Может, я зря звоню и тебе не до меня?

– Нет-нет, все в порядке, – Татьяна судорожно соображала, как объяснить свой досрочный отъезд. – Меня срочно вызвали на работу, я не успела никого предупредить, – ничего кроме этого банальности не пришло ей в голову. – Ты где?

– На вокзале. Я зарезервировала на ночь гостиницу. Сейчас отвезу туда вещи, а потом мы можем встретиться.

– Никаких гостиниц. Моя дочь в Москве. Ее комната свободна. Приезжай, а потом мы куда-нибудь сходим.

Татьяна была рада приезду Айлин. Еще утром, лежа в постели, она с ужасом думала о тоскливой перспективе провести выходной день в одиночестве, опять погруженной в неприятные воспоминания и переживания. А так придется заниматься приятельницей и будет легче.

Весь день они провели, осматривая город. Вечером по дороге домой заглянули в магазин и купили хорошего сыра, хлеба и вина. Устроились в кресле, около низкого столика, на котором Татьяна разложила принесенную еду.

– Что может быть лучше на ужин, чем хороший швейцарский сыр, хлеб и отменное французское вино? – Айлин пригубила вино. – Ничего, – подвела она итог.

Разговор за ужином неизбежно зашел о фестивале. И они долго сидели, обсуждая концерт Кисина, мастер-класс Башкирова и гала-концерт.

– Мы все тут с тобой о музыке, о музыке. Но там не только музыкальные страсти разгорались, – сказала Айлин, когда Татьяна уже встала, чтобы убирать со стола. – Ты раньше уехала и не в курсе, там такой скандал под конец разразился. Ты же знаешь Влада? Ну, этого музыканта из Москвы.

– Не могу сказать, что знаю, видела один раз, – напряглась Татьяна. – А в чем дело?

– Он известный ловелас. Я ведь его уже не первый раз в Вербье встречаю. Мне всегда казалось, что он сюда приезжает специально, вовсе не ради музыки. Хочет подцепить богатую иностранку. Так вот… У него завелся бурный роман с какой-то мадам. Поэтому его и на концертах-то видно не было. А мужу этой мадам донесли. Вербье, как ни крути, большая деревня, там все на виду. Шуму было! Муж, говорят, испанских кровей, весьма экспансивный, да и Влад этот мужик не робкого десятка. Они вроде бы подрались. Полицию вызывали. Влад оказался в полицейском участке, его потом еле выручили. Кстати, выручал этот твой знакомый. Забыла, как его зовут. Ну, мы его на мастер-классе встретили, а потом я тебя с ним перед гала-концертом увидела.

– Борис? – Татьяна почувствовала, как почему-то нехорошо защемило сердце.

– Да-да, Борис. Он меня о тебе спрашивал: не знаю ли я, почему ты так неожиданно уехала. Интересовался, нет ли у меня твоего адреса или телефона? Но я, естественно, не дала. Я правильно сделала? – Айлин испытующе посмотрела на Татьяну.

Татьяна ничего не ответила, она даже плохо понимала, о чем ее спрашивает Айлин. В голове тупо ворочалось одно и то же: «Идиотка! Какая же я идиотка!»

Она услышала голос Алексея и фразу, сказанную им, когда дала ему пощечину после той сцены в гостинице. Он презрительно бросил ей тогда: «Истеричка ты, вот кто! Дура и истеричка!» Прав был Алексей: действительно дура и истеричка. Видимо, выражение лица Татьяны было таким странным, что Айлин встала, подошла к ней, взяла за плечи, развернула к себе и попыталась поймать взгляд ее застывший невидящих глаз. Татьяна уткнулась ей в плечо и расплакалась. Потом был рассказ о том, что произошло в Вербье.

– Darling, calm down, you have just overreacted, it can happen to anyone[18]! – Айлин, вероятно, от волнения перешла на английский.

Ее слова не только не успокоили Татьяну, а лишь подтвердили то, что она и так думала о себе. Ее реакции ненормальны, она взвинченная и недалекая особа. И поделом ей, кому такая нужна!

Но годы, проведенные в Америке, научили Айлин совершенно другим, более прагматическим оценкам ситуации. А может, за ее экзотической и экзальтированной поверхностью крылась гораздо более уравновешенная натура.

– Ничего страшного не произошло. Обидно, конечно, но не более того. Ты сказала, что он живет в Саратове? Так?

– Да, преподает в консерватории, – все еще сквозь слезы проговорила Татьяна.

– Город небольшой, консерватория одна. Поедешь туда и разыщешь своего Бориса. Тем более, в наши дни это имя стало почти редкостью.

Ночью Татьяна спала плохо. Но чем больше она думала о предложении Айлин поехать в Саратов и разыскать Бориса, тем больше оно ей нравилось. Она продумывала план поездки, представляла, как она пойдет в консерваторию, узнает, где живет Борис. Нет, лучше просто дождется, когда он придет на занятия. Будет ждать его около аудитории… Дальше этого в своих мыслях она не заходила. Под утро заснула почти счастливая.

В аэропорту Айлин взяла с нее слово поехать в Саратов. Татьяна с радостью обещала.

Через несколько дней после отъезда Айлин вернулась из Москвы дочь. На работе, в новом отделе, на нее навалили такое количество работы, что она не решилась даже заикнуться об отпуске. Нахлынули дела, заботы, быт.

Айлин сначала звонила довольно часто, потом все реже, а вскоре и совсем замолчала. Понятно, у нее свои дела, свои проблемы. План поездки в Саратов все больше превращался в мечту, а потом и с мечтой произошло то, что часто с ними случается. Она, то есть мечта, нашла свой парусник, погрузилась на него и отплыла туда, где одинокий парус белеет в тумане моря голубом. И осталась там, где и положено находиться неосуществленным мечтам.

Ей было все труднее и труднее представить лицо Бориса. И тогда она просто слушала мелодию из оперы Глюка «Орфей и Эвридика». Ту самую, что Евгений Кисин сыграл на концерте. Грустная и в то же время удивительно светлая мелодия была не только самым сильным музыкальным впечатлением Вербье, с ней были связаны и первые мгновения знакомства с Борисом.

Потом она полюбила и всю оперу. Ее бесконечно трогала ария Эвридики «Судьбы сила злая, сила роковая!» И над ней, как над Эвридикой, посмеялась злая судьба. Только в ее истории роковую ошибку совершила она. Виновата Эвридика, а не Орфей. В принципе, это даже логичнее. А то оглянулся Орфей, а гибнет Эвридика. Правда конец там все-таки счастливый…

Каждую ночь, засыпая, Татьяна мечтала о том, что поедет на будущий год в Вербье и встретит там Бориса. Почему бы ему не приехать еще раз в Вербье? Действительно, почему?

Ландыши и черный хлеб

Каждый человек в нашей памяти связывается с определенными событиями, с тем или иным периодом нашей жизни или с какими-то вещами. Тетя Нина ассоциировалась у Оли с грибами, яблоками, черным хлебом и с ландышами. Вот такой странный «суповой набор», как любил говорить отец. Казалось бы, совершенно не связанные между собой вещи. И тем не менее каждая из них по отдельности и все вместе неизбежно вызывали у Ольги в памяти образ тети.

Сначала были грибы. Одно из самых ранних детских воспоминаний. Ольга с тетей Ниной на полянке в лесу. Веревочный гамак между двумя соснами. Запах хвои. Влажный, но еще по-летнему теплый воздух. Тетя уходит куда-то и через пару минут, вернувшись, зовет ее: «Пойдем, я тебе что-то покажу». Они выходят на соседнюю полянку, и Ольга видит удивительной красоты крепенький, как на картинках в ее книжках, боровичок. А какой у него упоительный дух! Свежий – и в то же время земляной, с примесью запаха плесени. А вон еще и еще один. Общий урожай внушителен – 130 штук. Цифра запоминается, поскольку перекликается с Ольгиным днем рождения – тринадцатого числа. И это в рощице, находящейся всего в каких-то двадцати минутах неспешной ходьбы от дома.

Потом Ольга часто приезжала с родителями осенью к тете Нине на дачу по грибы. С пустыми руками они никогда не возвращались. Но тот их урожай оказался непревзойденным и вошел в анналы истории семьи.

Дачный поселок наступал. Тот лес, куда раньше выбегали на полчаса набрать грибов на ужин, превратился в парк, где чинно гуляли нарядные дачники. Уходили в «старый бор», чтобы попасть в который нужно было пройти заросшие травой и деревьями развалины кольцовского города.

Михаил Кольцов – блестящий журналист, подававший надежды писатель… Ольга никогда не видела его фотографий. Но почему-то всегда представляла его молодым и красивым, с гордо закинутой назад головой и пламенным взором. В ее воображении только такой человек мог загореться мечтой построить вокруг Москвы современные города-спутники. Позднее романтичный образ Кольцова несколько померк в глазах Ольги. Особенно после того, как ей случайно попались на глаза выдержки из его статьи в газете «Правда», в которой он с пафосом превозносил героические усилия тогдашнего главы ГПУ Ежова по разоблачению происков фашистских приспешников внутри страны. Но тот Кольцов из детства все-таки продолжал мирно уживаться в ее душе с новым, более прозаическим образом журналиста-конъюнктурщика.

Города Солнца… Рассказывали, что Кольцов получил «добро» от самого Сталина. Более того, он, якобы, одобрил и привлечение к проектированию городов-спутников Корбюзье. Это казалось невероятным. Человек, предпочитавший помпезный псевдоклассицизм, воплотившийся в многочисленных постройках, убивших неповторимое очарование московского стиля, и вдруг – Корбюзье.

Ольга долгое время считала, что станция по Ярославской железной дороге и поселок, где жила тетя, называются Правда по имени города, который хотел построить Кольцов. И была сильно разочарована, когда узнала, что они были названы так по гораздо более прозаической причине. Оказалось, что еще до зарождения кольцовской идеи здесь существовал дом отдыха работников газеты «Правда». Интересно, как же планировал назвать свой город Кольцов? Возможно, до названия дело не дошло. Кольцова постигла та неумолимая участь, которая была уготована в то время многим незаурядным людям, осмелившимся к тому же быть слишком на виду.

Вслед за Кольцовым канула в Лету и мечта о советских городах Солнца.

Дача – это, пожалуй, слишком громко сказано. Тете принадлежала лишь часть большого и несуразного строения, которое иначе как вороньей слободкой не назовешь. Когда-то лесник поставил себе большой крепкий дом. У лесника было три сына, после смерти отца они поделили дом на три части. У них были дети. И процесс деления дома продолжался с неумолимостью, предопределенной разрастанием семейств, споро плодившихся на здоровом правдинском воздухе. Дом постоянно надстраивался, обрастал пристройками, к нему лепились новые и новые флигеля, флигелечки, дровяные и прочие сараюшки, голубятни. Все это перегораживалось и отгораживалось заборами и заборчиками. В итоге дом превратился в некоего монстра, распростершегося на пол-улицы. К тому моменту, когда там поселилась тетя Нина, никто толком не мог сказать, сколько же народа нашло прибежище в бывшем доме лесника.

Единственной, с кем из обитателей вороньей слободки тетя поддерживала отношения, была ее ближайшая соседка – одинокая женщина с дочкой, постоянно жившая в этом доме и присматривавшая за тетиной частью в ее отсутствие.

Однажды, будучи еще совсем маленькой, Оля вместе с тетей зашла по какой-то надобности в жилище соседки. Попасть туда можно было, пробравшись по узенькой, шириной едва ли в метр, тропинке между двумя заборами. Тетя потом вспоминала, что после этого визита Оля стала допрашивать ее.

– А почему наша соседка Варя и ее дочка живут в погребе?

– Почему в погребе, это не погреб.

– Ну, как же, тетя Ниночка, там окон нет и холодно, как в погребе.

– Это у них такая комната.

– Да нет, я знаю, это их наказали и посадили туда, а потом выпустят, когда они будут себя хорошо вести.

Тетя Нина, видимо, решив, что в воспитательных целях неплохо иметь под рукой подвал, который может служить угрозой в случае непослушания племянницы, не стала больше спорить. А для Ольги оказаться запертой в этой комнате долгое время было худшим наказанием, которое она могла себе представить.

Да и позднее, выйдя из детского возраста, она заходила сюда лишь в случаях крайней необходимости. Для нее так и осталось непостижимым, как эта малюсенькая комнатка, величиной с кладовку, без единого окна, темная и сырая, могла служить долгие годы жильем для их соседки и ее дочери. Тем более, зимой. Брр-р-р.

После смерти тети родители получили ее часть вороньей слободки в наследство. Но довольно быстро продали ее, так как чувствовали себя там неуютно. Им казалось, что кто-то из многочисленных обитателей дома во хмелю, по неосторожности, а может, и в пылу очередной из многочисленных разборок между собой, подпалит его. А то, что хорошо просохшие за век существования бревна гореть будут быстро и споро, ни у кого не вызывало сомнения.

С продажей дачи как будто прервалась последняя ниточка, на которой держалась все ослабевавшая связь с детством. А также ушло еще одно, что было неразрывно связано с образом тети Нины. Черный хлеб. Тетя Нина была, прямо скажем, неважной кулинаркой. Супы у нее выходили какими-то пресными, мясо всегда было пережарено. Спасал удивительно вкусный правдинский черный хлеб. Ели его на даче по утрам с яблочным мармеладом, в обед с маслом, шпротами, колбасой, селедкой. Даже на полдник всем лакомствам предпочитали черный хлеб с молоком. Но особенно все любили изобретение мужа тети – дяди Димы – бутерброд с зеленью. Для этого черный хлеб мазался маслом, мелко резалась вся имевшаяся в наличии зелень – укроп, петрушка, сельдерей, зеленый лук. Эта зеленая смесь посыпалась на хлеб – и неповторимо вкусный, сочный, пахучий бутерброд был готов. Казалось бы, как можно удивить москвича черным хлебом? Уж чего-чего, а черного хлеба в Москве всегда хватало. Но правдинский черный был неповторим. Это был вынужден признать каждый, кто хоть однажды его попробовал. В Москву всегда уезжали, прихватив с собой пару буханок для себя и страждущих друзей и знакомых.

Ландыши… Здесь не избежать романтической нотки, так мало идущей к тетиному образу. Тетя очень их любила. Вдоль обеих сторон длинной дорожки, тянувшейся от калитки к дому, по ее настоянию дядя Дима насажал эти невзрачные и в то же время удивительно трогательные цветочки. Как будто ей мало было их лесных собратьев. И в конце весны – начале лета они радовали всех приезжавших навестить тетю не только нежной трогательностью своей белизны, но и удивительно сильным для таких маленьких цветов запахом, свежим и чуть горьковатым. Этот запах наполнял весь сад, и когда Ольга выходила вечером посидеть на сон грядущий в беседке, она вновь и вновь с наслаждением вдыхала воздух, напоенный волнующим и романтичным ароматом. Именно с той поры Ольга полюбила на всю жизнь духи, в которых была ландышевая нотка.

Ольга часто приезжала на дачу в мае, когда появлялись ландыши. Обычно ландышей было много и росли они недалеко. Дошел до первых перелесков – и только не ленись, собирай.

Однажды она приехала на Правду за цветами поздно, чуть ли не в середине июня. Задержали экзамены в институте. Да и ехала Ольга на сей раз не столько из-за ландышей. Ландыши были предлогом. Основная цель была гораздо важнее – продемонстрировать тете молодого человека, в которого в тот момент она была влюблена.

Ольга нервничала. Тетя никогда не скрывала, если кто-то был ей не по душе. Она никого не критиковала и не осуждала. Нет. Просто, если человек ей не нравился, она лишь чуть жестче сжимала губы, становилась еще более молчаливой и даже надменной. И Ольга не помнила, чтобы хоть когда-то неприятие человека тетей Ниной оказывалось ошибочным.

Так вот, в тот июньский день Ольга с Володей очень романтично провели время в лесу. Умудрились для придания всему мероприятию видимости абсолютно невинной прогулки набрать букет запоздалых, уже несколько пожухлых, ландышей. Потом пообедали, приобщив Володю к клану поедальщиков травяных бутербродов. Дело шло к вечеру. Дядя засобирался на вечерний обход огородно-садовых владений. Володя предложил помочь ему в поливке огорода. Бедный, он не подозревал, на что шел. Дело в том, что огород находился на задах вороньей слободки, а колонка – на улице, прямо перед домом. Чтобы попасть на огород, надо было обогнуть весь дом по маленькой тропинке, шедшей между заборами, чьими-то пристройками, сараями, чужими огородами. И это с полными ведрами.

Пока Володя с двумя ведрами наперевес осуществлял свой мини-марафон, Ольга с тетей вели неспешную беседу в саду. Ольга все ждала, когда тетя Нина что-то, наконец, скажет о Володе. Но тетя упорно хранила молчание относительно предмета ее любопытства. Может быть, она ждала окончания испытания водой? Вряд ли. Просто держала паузу. Как хороший актер. А Ольга спросить не осмеливалась. А вдруг палец будет повернут вниз, а не вверх? И только когда они уже собрались уезжать и шли по саду, тетя, провожавшая их до калитки, ласково посмотрела на Ольгу, потом на Володю и… просто улыбнулась.

Именно эта улыбка и подвела окончательную черту под прежним состоянием Володи в качестве претендента на сердце Ольги и возвела его в ранг полноправного кандидата на ее руку. Которую она ему вскоре с радостью и протянула для традиционного обмена кольцами.

Если разобраться, то женщина, чье мнение было так важно для Ольги, та, кого она называла тетей, не была даже ее родственницей. Правда, тетя Нина заменила ей родную бабушку, папину маму, умершую, когда Оля была совсем маленькой. Но если придерживаться реалий генеалогических, то их родственником был лишь дядя Дима, хотя отдаленную степень его родства с ее отцом Ольга тоже так и не смогла уяснить. А тетя Нина была просто женой дяди Мити. Но для Ольги, да и для всех, кто был с ними знаком, именно тетя Нина была центром притяжения в этой супружеской паре. Высокая, статная, державшаяся всегда очень прямо, с умным волевым лицом, которое для тех, кто не знал ее, казалось даже суровым, она невольно привлекала к себе взгляды, где бы ни появлялась. Единственный диссонанс в ее облик вносила собачка какой-то очень экзотической и редкой породы: малюсенькая, хрупкая, будто бы остриженная наголо, вечно дрожавшая от холода и на всех тявкавшая. Эту собачку, которую тетя всегда носила на руках, большинство родных и знакомых дружно не любили и терпели ее неизбежные появления лишь из уважения к тете Нине.

Не прилагая к этому никаких видимых усилий, никогда не повышая голоса, сохраняя невозмутимость, даже когда ее теряли представители сильного пола, тетя стала самым уважаемым членом большого семейного клана. Именно ее прихода в гости ждали, именно ее ехали навестить летом на дачу, а зимой в маленькую коммунальную комнатушку у Курского вокзала, где на входной двери было, как минимум, семь звонков. Именно ее мнения хотели услышать, именно к ней обращались за советом и помощью.

Иногда было достаточно одного ее слова, фразы, чтобы все стало на свои места. Так было, например, когда Оля вернулась из Англии, где она провела с родителями несколько лет. Оля долго очень скучала по этой стране, по своей жизни там. И, рассказывая о Лондоне, она то и дело говорила: «У нас в Лондоне». Однажды, услышав это, тетя внимательно посмотрела на нее и сказала: «Не у вас, а у них». И одной этой фразы вдруг оказалось достаточно, чтобы понять: лондонская жизнь – в прошлом, и это уже не ее жизнь. Ее – Москва, новая школа, новые друзья.

Или достаточно было нескольких реплик на Ольгином восемнадцатилетии, чтобы поставить все точки над i в отношениях с Анатолием – молодым человеком, с которым она тогда встречалась.

Тогда Ольга впервые созвала большую компанию сверстников. Родители согласились удалиться, чтобы не смущать молодежь своим присутствием. И вдруг тетя заявила, что она обязательно придет поздравить племянницу. Ольга пыталась намекнуть на то, что можно это сделать на следующий день. Но тетю, если она что-то решила, не переубедишь. «Зайду ненадолго, поздравлю и уйду!» И пришла.

Ольга как раз переживала очередную стадию выяснения отношений с Анатолием. Вроде бы и он ее очень любил, и она была в него, как ей казалось, влюблена. Но что-то не задалось. Они то ссорились, то мирились, то сходились, то расходились. Ольга уже предчувствовала, что ничего хорошего из этих отношений не выйдет. И все-таки надеялась: он, наконец, поймет, что нельзя постоянно даже в мелочах доказывать свое мужское превосходство и силу, добиваясь от нее полного подчинения.

В тот вечер Анатолий превзошел себя. Он, видимо, решил, что наилучший путь укрепить их отношения – это со всей очевидностью продемонстрировать силовые, «мужские» черты характера не просто на людях, а в присутствии ближайших друзей Ольги. Не выдержав его очередной бестактности, Ольга сделала ему замечание. Он поднялся, оделся и ушел, демонстративно хлопнув дверью. Стук двери был как пощечина. Впервые Ольга чувствовала себя униженной. От праздничного настроения не осталось и следа. Но поскольку остальные тактично пытались делать вид, что ничего не заметили, и продолжали веселиться, Ольга вернулась в гостиную. Правда, тут же убедилась: некоторые прекрасно видели, что произошло. Ее вдруг пригласил танцевать ближайший друг Анатолия и, нимало не смущаясь, предложил заступить на место своего приятеля, если оно освободилось.

Ольга думала, что тетя ничего не заметила. Она, казалось, не обращала ни на кого особого внимания и мирно беседовала на кухне с бабушкой, оставшейся дома, чтобы помочь с праздничным угощением. Однако, уже одевшись и прощаясь, тетя вдруг сурово посмотрела на племянницу и сказала.

– Я тебя не понимаю. У тебя что, гордости нет? И вообще, это типичное не то.

Она ушла, а Ольге почему-то действительно сделалось стыдно и, главное, вдруг все стало просто и ясно. Она тут же села за стол и написала довольно оскорбительное послание своему кавалеру, ставящее последнюю точку в их отношениях.

А дядя Дима… Ну что же можно сказать о нем? Он был хороший. Очень добрый. Это было сразу ясно. Обожал тетю Нину. Во всем ее слушался. Учитывая их более чем солидный возраст, это выглядело немного смешно, но в то же время и трогательно. Тетя была молчуньей. А уж более молчаливого человека, чем дядя, вообразить трудно. Насколько помнила Ольга, он редко произносил что-либо, кроме «Здравствуйте!», «Спасибо», ну и еще пары-тройки слов. Порой казалось, что когда они остаются одни, то общаются исключительно с помощью жестов. Да и жесты им были не нужны. Достаточно было взглядов. Вернее, достаточно было тете взглянуть на дядю, и он делал то, что требовалось. Дядя всю жизнь трудился скромным бухгалтером в каком-то незначительном учреждении. Ольге даже ни разу не пришло в голову спросить, в каком. Как будто все, что касалось его жизни, было заранее неинтересно и незначительно.

Дядя Дима умер первым. Он долго и тяжело болел, последний год почти не вставал. Тетя ухаживала за ним одна, отвергая предложения помощи и советы положить его хотя бы на время в больницу, чтобы дать себе передышку. Надо сказать, что никто и до этого никогда не слышал от нее каких-либо жалоб в самых непростых ситуациях.

После смерти дяди тетя Нина почти перестала куда-либо ходить и жила одна, затворницей в своей комнате в московской коммунальной квартире. На дачу она тоже не ездила. Ольга изредка навещала ее. В один из таких приходов тетя Нина вдруг удивила несвойственной ей разговорчивостью. Они сидели, пили чай, обсуждали что-то. Ольга попыталась уговорить ее поехать на дачу. Говорила о том, что вредно оставаться в Москве душным летом, надо заботиться о здоровье – гулять, быть на свежем воздухе. Вдруг тетя прервала ее.

– Зачем?

– Что зачем? – не поняла Ольга.

– Зачем заботиться?

– Ну, как зачем? – растерялась Ольга от такого нелепого вопроса. – Вы же не хотите умереть, – сказала она первое, что пришло ей в такой ситуации в голову.

– Хочу, – вдруг без всякого пафоса, совершенно спокойно ответила тетя Нина.

– Вы что серьезно больны? – испугалась Ольга.

– Да вроде нет.

– Почем же вы так говорите?! Как можно хотеть умереть? Что-то случилось?

– Случилось то, что я устала…

– Устали? Так я и говорю, что надо поехать на дачу. Вам надо развеяться, вы здесь одна, вам надо сменить обстановку, чем-то заняться…

– Не хочу… Да и чем я могу заняться? Все мои дела я уже переделала. Да и сил больше не осталось. Ни на что. Вышли все силы из меня. Те, что были отпущены на мою жизнь.

Тетя говорила все это с какой-то – не улыбкой, нет, с усмешкой, что ли. Ольга даже подумала, что она так шутит, на сей раз не очень удачно. Известна была ее манера говорить так, что сразу не поймешь, всерьез ли это. И она продолжала гнуть свое.

– Как можно говорить такое: хочу умереть. Разве вы не боитесь смерти?

– Нет, не боюсь.

– А такое может быть?

– Вот видишь, может. Когда человеку уже ничего не надо, ничто не в радость, все неинтересно, скучно. Это и значит, что он устал. Устал жить. Вот это со мной и произошло. Мне кажется, это счастье, когда человек так чувствует себя в старости. Ведь тогда не страшно умирать. Вот как мне сейчас. Да и заждались меня там все мои…

Последняя фраза произвела на Ольгу уж совсем странное впечатление. Тетя никогда не была религиозной. Во всяком случае, она никогда не ходила в церковь и не говорила на религиозные темы. Поэтому Ольга решила, что тетя просто заговаривается. Да и кто могли быть эти таинственные «все мои», заждавшиеся тетю, когда кроме дяди Димы у нее никого не было. Продолжать разговор после этой странной фразы показалось Ольге невозможным. Она как-то скомкано попрощалась и ушла.

Ольга долго не могла отделаться от неприятного осадка, оставшегося после этого разговора. С тетей у нее были связаны светлые воспоминания. Безмятежные неспешные летние дни на даче, походы в лес, сбор грибов, долгие чаепития на веранде. Стук яблок, падавших с ветвей высоких яблонь прямо на низкую крышу веранды. Антоновка, грушовка, анисовка, коричные… и какие-то другие сорта, но с такими же уютными и удивительно русскими названиями. Бедные, вскоре они вынуждены были отступить под натиском всех этих интернациональных «гала», «голден» – таких красивых, долго хранящихся и… таких безвкусных. Осенью, чтобы подняться на второй этаж, нужно было пробираться к лестнице, перешагивая через непослушные яблоки, выкатившиеся из огромной груды, наваленной прямо на полу. Сладковатый с примесью горечи и уже чуть тронутый налетом гниения запах проникал во все уголки дома.

Почти сусальные картинки из детства. И вдруг – разговоры о смерти… Они диссонансом вторглись в пасторальный пейзаж. Ольга вспомнила, как однажды мама взяла ее в театр оперетты, где они смотрели что-то очень веселое. В спектакле участвовала мамина приятельница, и она разрешила Оле, когда они навестили ее в перерыве, посмотреть на представление из-за кулис. И Ольга увидела, как актеры, только что убедительно веселившиеся на сцене, уходя оттуда, как будто снимают маску и их лицо, только что светившееся счастьем, вдруг становится донельзя усталым и изможденным. От этого ей тогда стало не по себе. Ощущение праздника пропало. Такое же чувство она испытала и сейчас.

Как будто вдруг опять оказалась с тетей в той ненавистной каморке соседки, где так мрачно, сыро и холодно. «Как в могиле…» – подумала она.

Несколько месяцев спустя тетя умерла на руках у Ольги, пришедшей ее навестить. Они сидели, разговаривали. Вдруг тетя пожаловалась на резкую боль в желудке, которая все усиливалась. Ольга вызвала скорую. Когда врачи приехали, они констатировали смерть от инфаркта.

Через какое-то время Ольга пришла помогать собирать тетины вещи. Надо было освобождать комнату. С ней была еще одна женщина, Леля, которую Ольга считала дальней родственницей тети Нины. В перерыве между сборами они сели передохнуть. И тут Леля предложила.

– Возьми себе что-то из вещей на память о тете Нине.

У тети Нины было несколько действительно красивых старинных вещей. Высокая кобальтовая ваза с изящным медальоном в центре. Она всегда раздражала Ольгу в детстве. Ваза стояла на телевизоре и отвлекала внимание от экрана, когда она усаживалась смотреть свои любимые мультики. Серебряный кофейный сервиз, таинственно поблескивавший из глубины примитивного советского серванта. Большая хрустальная ваза на изогнутой серебряной ножке, стоявшая на общепитовской клеенке посредине обеденного стола. Чудные старинные чашки, так странно смотревшиеся в руках дяди Димы, огрубевших от постоянной работы в саду и на огороде. Несколько старинных колец с бриллиантами и изумрудами… Вещи из какого-то другого мира. Чувствовавших себя явно не на своем месте в этой маленькой комнатке большущей коммунальной квартиры.

Да и, казалось, сама тетя не очень-то дорожила ими. Во всяком случае, она всегда использовала для сервировки стола свою старинную посуду и хрусталь. И никогда не расстраивалась, или, во всяком случае, не подавала виду, когда кто-то из гостей разбивал одну из необычной формы рюмок, повторяющих контурами четырехлистный цветок и сделанных из удивительно тонкого стекла синего цвета с выгравированной золотом загадочной монограммой. А как-то раз Ольга, долго не видевшая одного особенно красивого кольца с изумрудом, спросила тетю, почему она его больше не носит.

– Да мыла посуду, забыла его снять. Вот оно соскочило с пальца в раковину, ну и все… – ответила тетя с какой-то совершенно непонятной нормальной женщине беззаботностью.

– Как же так! Такое красивое кольцо. И дорогое, наверное… Вы хоть водопроводчика вызывали?

– Зачем?

– Ну, оно могло застрять в самом начале, на изгибе трубы…

– Нет, мне не пришло в голову. Ну да ладно, бог с ним.

Незадолго до смерти тетя Нина вдруг решила продать весь свой антиквариат. Ольга решила, что тетя нуждается в деньгах. Но когда она предложила ей помощь, то выяснилось, что у тети с деньгами все в порядке. Она даже попросила помочь ей оформить завещание, по которому оставляла свой денежный вклад дядиному племяннику. Почему же тогда она решила расстаться с вещами? Дарение дачи, составление завещания, продажа вещей… Тетя как будто методично готовилась к смерти, приход которой она не только не старалась оттянуть, но даже торопила.

И вот теперь Ольга смотрела на несколько все еще остававшихся у тети старинных вещей и раздумывала, что же ей взять. И тут она увидела вазу, которая всегда занимала центральное почетное место на тетиной прикроватной тумбочке. Необычной овальной формы из хрусталя чудного зеленого оттенка с удивительно изящным белым ландышем, как будто застывшим в толще стекла. Эта ваза всегда поражала Ольгу своей элегантностью.

– Можно я возьму эту вазу?

– Конечно, я же сказала: что хочешь.

– Удивительная вещь, явно старинная. Я никогда не видела такого чудного зеленого цвета у хрусталя. И этот белый резной цветок на зеленом фоне – потрясающе красиво. Я раньше как-то не задумывалась. Откуда у тети старинные вещи? Она никогда ничего не рассказывала о себе.

– Не рассказывала… Напуганная была, вот и не рассказывала. Когда я последний раз ее видела, она тут все свои бумаги разбирала, письма какие-то откладывала, собиралась на дачу отвезти и сжечь. Не хочу, говорит, после моей смерти кого-то скопро… скомпроти…

– Скомпрометировать, – подсказала Ольга.

– Ну да. Я ей говорю: Нин, да ни к чему это все сейчас. Уж времена совсем другие. А она: сегодня другие, а завтра – иные.

– А чего она боялась? Да и вообще, тетя Нина не из пугливых. Сколько ее помню, в лес бог знает как далеко забиралась. Мы ее даже пытались стращать, чтобы не ходила одна.

– Так то в лесу… А то в жизни. В лесу-то оно, пожалуй, не так страшно бывает…

– Так вы что-то знаете про нее? Расскажите! Пожалуйста! Я знаю, что она вас любила и вам доверяла. Вы ведь ее родственница?

– Да никакая я не родственница… Я у нее еще до революции в услужении была. Совсем молоденькой девчонкой они меня из деревни взяли, когда у нее ребенок родился…

– У тети Нины и дяди Мити был ребенок?

– И не Нина она вовсе, а Фаина. Это она когда за Димитрия выходила, имя заодно с фамилией поменяла. А потом ребенок вовсе не от Димитрия, а от ее первого мужа.

– Почему Фаина? Зачем поменяла имя? И что за другой муж? – От обрушившейся на нее информации Ольга совсем растерялась.

– Подожди, я сейчас тебе что-то покажу. Я знаю, она ее не сожгла тогда, рука не поднялась, я сейчас…

Леля подошла к комоду, взяла стоявшую на нем рамку с фотографией, вынула из нее хорошо всем знакомый снимок тети и дяди и протянула рамку Ольге. Со старой пожелтевшей фотографии на Ольгу смотрели два человека, застывшие в традиционных позах. Он – высокий, средних лет господин с удивительно интеллигентным и добрым выражением лица стоит за креслом. И она – красивая, трогательно молодая, в белом кружевном платье сидит в этом кресле. И вот в этой совсем еще молоденькой девушке Ольга без труда узнала свою тетю. Тот же четко очерченный овал лица, тот же волевой подбородок и, главное, те же не очень большие, но очень выразительные и умные глаза, требовательно смотрящие на вас из-под густых бровей. Правда, смущало то, что девушка не просто улыбалась, а, казалось, сдерживала рвущийся наружу смех. А Ольга не только никогда не видела тетю смеющейся, но, кажется, даже все ее улыбки помнила наперечет. Как ту, когда она первый раз привезла на дачу Володю.

Далее Ольге, оторопевшей от неожиданности, было поведано то, что знала Леля о прошлом Фаины и о чем никто из близких тете людей не подозревал.

Родом она была из Литвы, из богатой семьи то ли банкира, то ли промышленника. Леля точно уже и не помнила. Когда девушке исполнилось шестнадцать лет и ее только-только стали вывозить в свет, на одном из первых же балов она встретила своего будущего мужа. Им оказался блиставший на местных самодеятельных вечерах поэт. Звали ее избранника Генрих Стаубер, и был он из обрусевших немцев. Вскоре в стихах Генриха образ поначалу абстрактной дамы сердца все больше и больше приобретал черты, подозрительно напоминавшие облик и характер Фаины. А характер у девушки уже в те годы был весьма решительный. Фаина смогла преодолеть сопротивление родителей, поначалу категорически отказавшихся даже принимать у себя новоявленного жениха. Однако их отношение к молодому человеку несколько изменилось, когда они узнали, что помимо бесполезного, на их взгляд, занятия стихосложением, он имеет и хорошую специальность инженера, причем инженера, уже успевшего себя хорошо зарекомендовать и даже довольно известного в узких кругах специалистов. Короче, когда Фаине исполнилось семнадцать, свадьба состоялась.

Вскоре Генрих получил выгодный заказ в Петербурге, и молодые переехали из Вильнюса в столицу. Вот в это время Леля и поступила к ним в услужение. Как она рассказала, ее с самого начала поразило то, с каким теплом и нежностью в этом доме муж и жена относились друг к другу. Родители ласково называли Фаину на русский манер Фенечкой. Муж, несколько переделав домашнее имя, звал ее Феечкой. Тут Леля попыталась вспомнить, как тетя называла мужа, но память ее подвела.

– Вроде гения… но немного по-другому. Я помню, она еще говорила, что это поэт такой был, тоже из немцев…

– Может быть, Гейне?

– Точно, так и говорила: «мой Гейне».

– Ну да, его ведь тоже звали Генрих. Генрих Гейне.

Леля рассказала, что в своей петербургской квартире Фаина с мужем устраивали поэтические вечера, на которые приходили начинающие и уже известные поэты. Одного из них, чьи отнюдь не барские повадки ей были не по душе, она много лет спустя узнала в памятнике, стоявшем на площади, носившей его имя.

– А еще в конце мая они устраивали вечера, которые называли ландышевыми, – добавила Леля. – Генрих накупал корзины ландышей, и гости обязательно приносили букетики. Танцевали, стихи опять же читали до поздней ночи. А в последний вечер выбирали королеву ландышей.

– Ах вот почему тетя в саду насадила ландыши… А я еще удивлялась, чего это она их так любит.

– Да, это Генрих ее к ним пристрастил. Он их просто обожал. Эту вот вазу, с ландышем, что ты выбрала, он ей подарил в первый год замужества. Вроде из Германии привез, специально на каком-то заводе ему сделали.

– Наверно, это мозельский хрусталь, – спросила Ольга.

– Не знаю, может быть, Генрих в Германию накануне войны к родственникам ездил, – ответила Леля и продолжила свой рассказ.

Фаина и ее муж взяли Лелю в прислуги из сиротского приюта, находившегося неподалеку от их дома. Приют отдали под госпиталь. Малышей пристроили в другие детские дома, а тем, кто постарше, постарались подыскать работу. Леля искренне привязалась к своей хозяйке, которая, зная о ее сиротском детстве, делала все, чтобы отогреть девушку. А скоро их отношения с Фаиной, с которой они были к тому же почти ровесницы, стали дружескими.

Вскоре у Фаины родилась девочка. В это время уже шла Первая мировая война, а вскоре разразилась и революция. Родители умоляли Фаину вернуться в Литву, переждать непонятные времена. Но она отказалась, не хотела бросать мужа.

После Брестского мира, когда Литва оказалась по ту сторону баррикад, связь с родителями стала эпизодической. Они все пытались уговорить Фаину перебраться к ним. Родители писали о своих планах переехать на житье в Германию, где у них были родственники. Там же отец Фаины всегда держал капитал.

В силу своего немецкого происхождения муж Фаины уже давно попал в разряд подозрительных элементов и вскоре потерял работу. Он тоже решил бежать с женой к ее родителям. Начались приготовления, требовавшие денег, времени, предосторожностей и мобилизации всех связей. Подготовка к отъезду заняла больше времени, чем процесс неминуемого перехода мужа из разряда подозрительных элементов в категорию пособников немецкого империализма. Он был арестован и исчез навсегда. По словам Лели, тетя, без толку обивавшая больше года пороги всех возможных и невозможных советских учреждений, так и не смогла ничего узнать о его судьбе. Фаина осталась одна, без средств к существованию, с ребенком на руках. В ее большую квартиру подселили еще четыре семьи. Ей досталась маленькая комнатушка, в которой раньше жила прислуга. Жизнь с новыми соседями, третировавшими «буржуйку» изо всех своих молодых пролетарских сил, стала такой невыносимой, что она решила уехать в Москву. Там, как ей казалось, будет легче найти работу и затеряться. Фаина слышала, что иногда вслед за мужем, разоблаченным в качестве врага народа и сгинувшим неизвестно куда, может последовать и жена. В Москве ее на первых порах приютила подруга, одна из немногих оставшихся у нее еще из прошлой жизни.

Вот тут она и встретила молодого рабочего – Дмитрия, который отправился на Сухаревский рынок присмотреть себе пальтецо к зиме, а Фаина пришла продать пальто мужа. Дмитрию приглянулся не столько товар, сколько девушка, его продававшая. Чтобы иметь возможность с ней встретиться, он в первый и, как полушутя-полусерьезно говорила потом тетя, в последний раз в жизни проявил находчивость – предложил купить еще кое-что из вещей. Они договорились о встрече на следующий день дома у Фаины. Заняв денег у родственников, Дмитрий несколько раз наведывался к приглянувшейся девушке и постепенно сумел завоевать ее доверие и если не сердце, то руку.

Так начался процесс превращения Фаины Стаубер в Нину Анисимову. Правда, несмотря на любовь Димитрия, как Фаина величала его немного на старый лад, жизнь тети и после замужества трудно назвать счастливой. Маленькая дочка вскоре умерла от скарлатины. О судьбе первого муже она так ничего и не смогла узнать. Родители совсем пропали из виду, да Фаина и не осмеливалась их искать. Детей у них с дядей Димой почему-то не было…

Выслушав Лелю, Ольга подумала: какая печальная и в то же время типичная для того времени история. И кто знает, как сложилась бы жизнь тети, не случись ее встречи с дядей Димой. Скорее всего, трагический сценарий был бы предопределен. Если не первая, то какая-нибудь следующая волна репрессий подхватила бы ее и унесла, как минимум, далеко-далеко от Москвы. Думала ли тетя, что, выходя за Дмитрия, она тем самым спасает себе жизнь? Или просто страшно было оставаться одной? А может, он ей действительно приглянулся?

Ольга не сомневалась: тетя Нина никогда не пожалела о том, что сделала этот шаг. Не так уж много на свете мужей, которые и в старости с такой любовью смотрят на свою жену. И все же, способна ли любовь одного заполнить отсутствие ее у другого? Наверное, нет. Иначе не были бы так редки тетины улыбки.

А с фотографии на Ольгу смотрела девушка, которой хотелось не только улыбаться, но и смеяться. Скорее всего, она и рассмеялась. Уже после того, как фотограф сказал свою традиционную фразу: «Внимание, сейчас выпорхнет птичка!» и сверкнула белая магниевая молния. И этот так и не увиденный нами смех остался там, в прошлом. Он был предназначен тому, кто подарил ей ландыши.

И тут Ольга явственно услышала голос тети Нины.

– Устала я жить. Да и заждались меня там мои…

Вечер в Тоскане

То адский ветер, отдыха не зная,

Мчит сонмы душ среди окрестной мглы

И мучит их, крутя и истязая.

Когда они стремятся вдоль скалы,

Взлетают крики, жалобы и пени,

На господа ужасные хулы.

И я узнал, что это круг мучений

Для тех, кого земная плоть звала,

Кто предал разум власти вожделений.

Данте Алигьери. Божественная комедия.

Ад, песнь пятая

– Боже мой! Куда мы попали? И холод какой, я здесь замерзну! – Оксана беспомощно оглянулась на мужа.

– Говорил тебе, оденься потеплее!

– Но Антонио сказал, что мы едем на виллу к преподавателю игры на флейте. Кто же знал, что вместо этого окажемся на развалинах в духе Пиранезе!

Оксана с мужем проводила летний отпуск у друзей в Тоскане. Они приезжали сюда уже четвертое лето подряд. Правда, этой весной они твердо решили поехать куда-нибудь в другое место, но Антонио, их итальянский приятель, узнав об этом, так расстроился и так усиленно уговаривал не изменять традиции, что они не смогли ему отказать.

Много лет назад Антонио купил недалеко от Лукки, на холмах, большой участок земли, на котором стояло несколько полуразрушенных сооружений. Восстановление зданий, оказавшихся частью монастыря, потребовало многих лет, огромных усилий и немалых денег. Но результатом стала великолепная усадьба в типично тосканском стиле, выдержанная в красно-охристых тонах. Дом стоял на холме. Внизу в долине, затянутая легкой серо-голубой дымкой, столь типичной для тосканских пейзажей, угадывалась Лукка. По вечерам она уже не просто угадывалась, а манила сотнями разноцветных огоньков, которые ближе к ночи сливались с мощными всполохами закатного разноцветия.

Оксане казалось, что она не только в другой стране, но и в другой эпохе. Этому способствовала прежде всего внешность владельца поместья. Высокий, крупный, величественный, с гордо посаженной головой, полный сознания собственного достоинства, но без тени снобизма или тщеславия, Антонио прекрасно вписался бы в любую фреску Доменико Бигорди по прозвищу Гирландайо. Тем более, как и большинство персонажей Гирландайо, он был выходцем из аристократического рода. Его жена Бингул, турчанка по происхождению, была интересна той восточной, немного грубоватой красотой, которая, к сожалению, так быстро увядает. На первый взгляд в этой паре доминировал Антонио. Но после первого же вечера, проведенного в их обществе, Оксане стало ясно, что движущей силой в этой семье является Бингул. В ней чувствовалась энергия, внутренняя сила, уверенность, и вы неизбежно подпадали под обаяние ее личности.

Утренний завтрак в саду за длинным столом под тенью столетних оливковых деревьев плавно переходил в обед. Расходились для недолгого послеобеденного сна и плавания в бассейне. Ужин, начинавшийся около восьми, мог с легкостью закончиться далеко за полночь, когда все возможные и невозможные звезды и созвездия, казалось, специально высыпали на низко подвешенное небо, чтобы доставить хозяевам и гостям помимо гастрономического еще и эстетическое наслаждение. За столом гости не только услаждали свои желудки, что в Италии не так уж и сложно, но и удовлетворяли свои потребности в интеллектуальных беседах. А это по нашим временам уже большая редкость. И здесь пальма первенства принадлежала Бингул, а не Антонио. Именно она каждый раз, когда беседа уже замирала и гости начинали переглядываться, не зная, удобно ли еще немного просто так посидеть, наслаждаясь этим чудным тосканским вечером, или пора уходить, Бингул подбрасывала очередную тему для обсуждения, как умелый истопник подбрасывает полено в топку именно тогда, когда огонь затухает.

Однако в организации развлечений не было равных Антонио. Он постоянно придумывал, куда еще надо свозить гостей, что стоит им показать. И теперь Оксана проклинала именно Антонио, принявшего приглашение флейтиста.

– Нет, это невозможно! – Оксана пыталась пройти вглубь двора по выложенной из битого кирпича и камней узенькой дорожке. – Ты посмотри, здесь везде грязь.

– Ты как цапля на грядках! – рассмеялся Николай.

В своих белых брюках, легкой шелковой блузке и белых босоножках на каблуках она и впрямь выглядела здесь нелепо.

– Где это ты видел цаплю, разгуливающую по грядкам? И откуда здесь взялись грядки? Кроме развороченной земли и бурьяна я ничего не вижу! – Оксана оставила попытку прогуляться и вернулась к дому.

– Да, неплохое место для сторожевой башни, но вот поселиться здесь я бы ни за что не согласился, – Николай с сомнением огляделся по сторонам. – Странно, Винченцо сказал, что они давно здесь живут, а выглядит все как в разгар стройки.

Винченцо – тот самый преподаватель музыки, к которому они и приехали в гости, – встретил их на заправочной станции, куда они больше часа добирались от поместья Антонио. Потом они долго петляли за ним по дороге, забираясь все круче и круче в горы. Наконец, возле какой-то деревянной хибары Винченцо остановился. Он заявил, что Антонио должен оставить свое громоздкое «Вольво» тут, а дальше они поедут на его машине, лучше приспособленной к езде по горной дороге. Увидев недоумевающие взгляды своих гостей, он объяснил, что дорога такая крутая и разбитая, что иначе нельзя. Первыми в машину Винченцо усадили Оксану и Николая, а Антонио и Бингул остались ждать второй ездки. Уже на первых метрах Оксане стало ясно, что Винченцо не преувеличивал опасность передвижения по данной местности. Честно говоря, ей вообще не верилось, что она доедет живой и невредимой. Дорога взбиралась все круче и круче, порой подъем шел под углом в сорок пять градусов, а то и больше. Камни, которыми она была кое-где выложена, создавали скорее проблемы, чем помогали. Машину трясло и раскачивало из стороны в сторону. Подскочив в очередной раз на особенно крупном булыжнике, машина угрожающе наклонялась на бок. Когда они нависали над обрывом, Оксана, вцепившись руками в сиденье, молилась всем богам – христианским и языческим, – чтобы и на сей раз пронесло, миновало…

А Винченцо как ни в чем не бывало крутил баранку, с усмешкой поглядывал на Оксану и с юмором повествовал о том, куда они едут.

Дед Винченцо жил в деревне, расположенной в долине, но много лет назад он, большой оригинал, купил участок земли на высокой горе. Вся деревня над ним потешалась. Там стояла давно разрушенная и никому теперь не нужная дозорная башня, построенная бог знает в каком веке. С тех пор гора вся заросла деревьями, но когда-то никакого леса здесь не было, и вид с вершины открывался на всю долину. Сам дед так никогда и не поселился на горе, но завещал участок детям.

Оксана от страха плохо воспринимала то, что рассказывал Винченцо, но, услышав, что вилла профессора на самом деле сторожевая башня, поняла, что даже если они и доберутся живыми до места назначения, их испытания на этом не кончатся. И оказалась права.

– Господи, и чего было тащиться в этакую даль на ужин! – продолжала возмущаться Оксана. – И все Антонио! У него просто шило в одном месте! Это не я, это моя бабушка так говорила, – отмахнулась она от осуждающего взгляда мужа.

– Не ворчи, тебе это не идет. Антонио в лепешку расшибается, чтобы тебя ублажить, а ты недовольна. Мне кажется, он к тебе неравнодушен.

– Когда кажется, креститься надо!

– Я так понимаю, это тоже из репертуара твоей бабушки, – усмехнулся Николай.

– Ну и что? А про Антонио – ты сморозил глупость. Он – монумент. А монументы не влюбляются. Разве что в себя! И с чего это тебе такое в голову пришло?

– Во время пикника он от тебя просто не отходил.

– Ерунда! Просто он видел, что я неловко себя чувствую среди этой разодетой публики, вот и не оставлял одну. – Оксана попыталась закутаться в легкую шаль, которая не столько согревала, сколько дополняла ансамбль. – С этими итальянцами никогда не знаешь, чего ожидать, Когда приглашают на ужин, завозят в какое-то разбойничье логово, а зовут на пикник – оказываешься на светском рауте.

Несколько дней назад Антонио повез их к знакомым на агротуристическую ферму. По его словам, там должен был состояться пикник по поводу выхода в свет мемуаров одного из членов семейства. Оксана и Николай оделись по-спортивному: джинсы, легкие свитера. Пикник, да еще ближе к вечеру – какая еще может быть одежда? Тот факт, что Антонио вырядился в белые брюки и блейзер, их не смутил: даже к завтраку тот являлся в накрахмаленной до полотняной твердости рубахе, а к ужину каждый раз облачался в новый пиджак. Единственная вольность, которую он себе позволял, находясь на природе, это отсутствие галстука. Бингул неважно себя чувствовала и осталась дома. Втроем они с трудом влезли в крошечный Fiat Uno. Эту машину Антонио специально держал для поездки по местным узеньким дорожкам, петлявшим по тосканским холмам. Вскоре въехали на большой участок выравненной земли, использовавшийся как парковка. Со всех сторон на эту импровизированную стоянку съезжались такие же малюсенькие мини куперы, форды фиесты, митсубиси кольт, тойоты ярис… и прочая автомобильная мелочь. Из них, кряхтя, вылезали… дамы, если не в кринолинах, то, во всяком случае, в вечерних туалетах, а порой даже в шляпах. И мужчины – в костюмах или, как минимум, по примеру Антонио, в блейзерах. Оксана накинулась на Антонио: как он не предупредил их о том, что здесь планируется светский раут? Но тот лишь беспомощно развел руками. «Если бы Бингул поехала, – подумала Оксана, – то она непременно позвонила бы и уточнила, что за мероприятие планируется».

– Ничего страшного, – успокоил Антонио Оксану. – Я объясню, что вы приехали в гости налегке и не захватили вечерних туалетов.

Оказалось, что ферма была лишь частью огромного поместья, принадлежавшего пригласившему их семейству. Нынешняя владелица, восьмидесятипятилетняя графиня, написала мемуары. По этому поводу и был устроен званый вечер. Сначала скрюченная на один бок, но еще весьма бодренькая старушка долго и прочувствованно читала отрывки из своих мемуаров. Оксана и Николай, не понимавшие по-итальянски, пытались изображать внимание и, как и все другие гости, умиление. Правда, это продолжалось недолго. Умиления сменилось напряжением, недоумением, на некоторых лицах можно было прочесть даже негодование. Антонио объяснил, что, повествуя о приходе к власти в Италии Муссолини, бравая графиня обвинила своих современников-аристократов предвоенного периода в трусости и непротивлении фашизму. Досталось в ее мемуарах и королю Виктору Эммануилу, потворствовавшему дуче. Несколько человек встали и покинули зал.

– В мемуарах упоминаются имена их родственников. Да и факты очень и очень нелицеприятные. Да, эта дама всегда была с норовом! – так прокомментировал Антонио эту демонстрацию.

Компенсацией за страдания, которые оставшиеся гости мужественно переносили еще в течение двух часов, послужил ужин, устроенный на лужайке перед домом, откуда открывался чарующий вид. К счастью, в начале сентября темнеет уже довольно рано, и Оксана, более не смущаясь своим не подходящим к событию видом, смогла полностью насладиться тем грандиозным пиршеством, которое в приглашении скромно именовалось пикником.

Обедневшее семейство графини делало все, пытаясь заработать деньги на содержание поместья. Начали с выпуска собственного оливкового масла. Этого оказалось недостаточно. Тогда занялись разведением особого сорта кабанчиков, из которых делались сосиски, колбасы и ветчины. Вот этот вид бизнеса особенно удался аристократическому семейству. Их сырокопченые и копченые изделия гремели на всю Италию.

Столы ломились от обилия еды. Был тот редкий случай, когда количество не уступало качеству. Ветчина слезилась, вкус колбасы не поддавался описанию, сыры не уступали по качеству колбасам. Едва тарелки опустошались, как тут же подносились новые. Запивалось все это прекрасным вином, на бутылках которого красовался графский герб. Разговоры велись необременительные. Без особого энтузиазма перемывали косточки Берлускони. Сколько можно? За долгие годы пребывания непотопляемого Берлускайзера это занятие уже поднадоело. Зато беседа заметно оживлялась, когда речь заходила об этих непонятных и зачастую не очень симпатичных русских, скупавших все что можно и нельзя в окрестностях Форте-деи-Марми. Платя непомерные деньги за самую завалящую виллу в Тоскане, они вытесняли обедневшую итальянскую аристократию с ее исконных территорий.

Когда несколько дней спустя после этого «пикника» Антонио сказал о приглашении на концерт к знакомому профессору игры на флейте, Оксана решила хотя бы на этот раз не ударить в грязь лицом. Надела парадный туалет, накрасилась, причесалась, одним словом, навела марафет. И, как оказалось, опять невпопад.

– А вон, наконец, и Бингул с Антонио везут, – радостно сообщил Николай.

– Слава богу, а то я уже окончательно закоченела.

Во двор въехала машина, из нее вышли Бингул и Антонио. В этот момент откуда-то сверху раздался грозный лай.

– Какое здесь эхо. Лает собака, а кажется, что две, – Оксана в растерянности огляделась по сторонам.

И тут она увидела как по металлической лестнице, опоясывавшей башню, вниз несется огромный лохматый пес. А за ним – второй. «Значит не эхо!» – успела подумать Оксана, и тут один из псов, подскочив к ней, подпрыгнул и уперся лапами в плечи. Оксана, и так с трудом балансировавшая на камнях, которыми была выложена дорожка, потеряла равновесие и, охнув, довольно неизящно плюхнулась на землю.

Какой-то парень, прибежавший из глубины сада, видимо, на шум, подскочил к собаке, оттянул ее за ошейник. Он что-то сердито выговорил псу по-итальянски, а потом обратился к Оксане на неплохом французском.

– Вы не бойтесь, Моцарт еще молодой, глупый, – молодой человек помог ей подняться. – Вот Верди, его папаша, сейчас задаст ему трепку.

И действительно, второй пес, гораздо более устрашающего вида, чем первый, подскочил к виновнику, носившему столь знаменитое имя, и гавкнул на него для острастки.

– Спасибо, все в порядке, – Оксана оглянулась на парня, все еще державшего ее за локоть, как будто она опять могла упасть. – Вас как зовут?

– Серджио, – парень улыбнулся, и Оксана подумала, что где-то она уже видела эту улыбку, больше похожую на ухмылку.

– А я Оксана. Вы брат Винченцо?

Оксана вспомнила фразу Винченцо о том, что у него два брата и дом принадлежит им троим.

– Нет, я ему помогаю, – Серджио ответил как-то неопределенно.

Оксана хотела расспросить его о том, что он здесь делает более подробно, но в это время во дворе появилось еще одно действующее лицо. Все по той же металлической лестнице спустилась пожилая женщина, одетая, как типичная итальянская крестьянка, во все черное. Да и черты лица не оставляли сомнения в ее происхождении. Она подошла к Оксане, пытавшейся очистить прилипшую к белым брюкам грязь.

– Добрый вечер. Меня зовут Паола. А вы, как я догадываюсь, русская, которая гостит у друзей моего сына. Умоляю вас, не надо, не трогайте, потом высохнет, и мы отчистим ваш туалет, – все это она произнесла на совершенно чистом английском языке. – Так как вас зовут?

– Здравствуйте, Оксана, – она был так удивлена, что даже не смогла этого скрыть.

Очень правильная английская речь, раздавшаяся из уст женщины с внешностью типичной итальянской крестьянки, поразила ее не меньше, чем все то, что она до этого увидела. «В этом месте все шиворот-навыворот. Развалины вместо виллы, собаки с именами композиторов, крестьянки, объясняющиеся как английские аристократки», – подумала она про себя.

А женщина, явно довольная произведенным впечатлением, повернулась к Бингул.

– Добро пожаловать в наш дом. Извините, у нас тут еще продолжаются некоторые работы, не все закончено, но гостям мы чрезвычайно рады.

– Продолжаются уже лет двадцать, – со смехом подхватил вышедший из дома крепкий приземистый мужчина, очень похожий на Паолу. – Не закончены и не закончатся никогда. По крайней мере, при моей жизни. Пока этот бездельник заработает деньги, я уже помру. Сiao! – поприветствовал он Антонио и Бингул, явно знавших его. Потом повернулся к Оксане. – Стефано, брат Винченцо. А бездельник, из-за которого эти развалины все никак не могут приобрести подобающей вид, это наш младший брат, Карло. А вот и он идет.

Из дома вышел еще один мужчина помоложе. За ним потянулись какие-то женщины, подростки, дети. Процессию замыкали три кошки, проследовавшие неспешно, с ленцой, не обращая никакого внимания на двух огромных псов, примостившихся у порога. Впрочем, и псы отвечали им таким же равнодушием, если не презрением.

Оксана только успевала пожимать руки, обмениваться поцелуями, кивать головой, представляться и пытаться запомнить имена многочисленных жителей этих развалин, оказавшихся столь вместительными. Но это ей плохо удавалось. Единственные имена, которые засели в голове, имели отношение к четвероногим поселенцам. Да и то лишь в силу их неординарности. Она решила держаться ближе к Антонио, который многих тут знал. Найти его было нетрудно, он возвышался над всеми и его красивый теплый баритон перекрывал остальные голоса.

Оксана направилась в его сторону, но тут почувствовала, как кто-то дотронулся до ее плеча.

– Пойдемте, я покажу вам кое-что интересное, – обернувшись, она увидела Серджио.

Оксана с сомнением посмотрела на свои босоножки.

– Подождите, я сейчас, – проследив за ее взглядом, добавил парень.

Он исчез, но через несколько минут вернулся с парой чьих-то разношенных башмаков, отдаленно напоминавших добрые старые калоши. Даже не спросив, согласна ли Оксана обуть выглядевшую более чем непритязательно обувь, нагнулся, расстегнул застежку сначала на одной ее босоножке, потом на другой, встал, давая понять, что свои функции он закончил, и выжидающе посмотрел на нее. Оксана хотела было отказаться от непонятной затеи или хотя бы спросить, куда он собирается ее вести, но вместо этого безропотно сняла свои босоножки и засунула ноги в принесенные «калоши». Серджио повернулся и пошел вглубь сада, а она, шаркая, поплелась вслед за ним, удивляясь, почему не отказалась, и злясь на себя за это.

Они прошли метров пятьдесят, и за разросшимися кустами Оксана увидела еще какие-то развалины. Оказалось, это была часовня, построенная тогда же, когда и сторожевая башня. В отличие от самой башни, которую кое-как залатали и тем самым лишили ее первозданной романтичности, часовня была не изуродована неумелыми руками. Собственно о том, что это была часовня, мало что говорило. Разве что небольшие размеры и овальная форма одной из стен, где, по-видимому, находился алтарь. Потолок давно рухнул, от передней стены осталось лишь основание, на котором кое-где росли небольшие деревья. Сквозь груды битого кирпича пробивался кустарник. Но если вид башни, заделанной кусками картона, досок и разнокалиберных камней, производил впечатление угнетающее и отталкивающее, то часовней можно было любоваться как произведением человеческих рук пополам с природой. Как правило, сотрудничество в таких пропорциях им удается. Оксана любовалась замысловатым переплетением камней, цветов, травы, растений.

– Оксана! – донесся со стороны дома голос Антонио.

– Я хотел, чтобы вы увидели это. Надо было подправить вам настроение.

Сказав это, Серджио улыбнулся. И опять его улыбка, похожая на ухмылку, отозвалась в душе Оксаны каким-то ускользавшим воспоминанием.

– Надо идти, – он посмотрел на нее чуть исподлобья, и в его лице промелькнуло что-то волчье.

Этого взгляда, снизу вверх из-под резко очерченных густых черных бровей, приложившегося к ухмылке-оскалу, оказалось достаточно, чтобы она поняла, кого он ей напоминает. Чуть раскосые большие миндалевидные глаза. И еще эти длиннющие черные ресницы. Небольшой рост, коренастость, неуклюжесть, резкость движений, уверенность, даже властность, сквозившая в манере держать себя. Да он не просто его напоминает, он вылитый Володя! Оксане показалось, что она перенеслась на двадцать пять лет назад в свои восемнадцать неполных лет. Боже мой, как же это может быть?!

– Что-то не так? – подошедший к ним Антонио внимательно посмотрел на нее.

– Нет-нет, все в порядке, – Оксана постаралась придать своему лицу непринужденное выражение.

На площадке перед домом собралось человек двадцать взрослых и детей всех возрастов. Небольшая толпа выглядела весьма колоритно. Было шумно, все разговаривали, кто-то смеялся, где-то плакал ребенок, из открытой двери дома доносилась музыка. Между людьми, задевая их бурно виляющими хвостами и обдавая запахом, состоявшим из странной смеси прелого сена и подгнившего мяса, сновали Моцарт и Верди. А у входа в дом наподобие сфинксов возлегали кошки. Все это уже напоминало не разбойничий приют, а скорее привал цыганского табора.

– Вы знаете, как они обозвали кошек? Угадайте! – к ним подошел Николай.

– Раз собаки у них носят имена композиторов, наверное, и кошки тоже, – предположила Оксана.

– Логично, но не угадала. Тут два кота и одна кошка. Их кличут Альт, Гобой, Флейта.

– Странно для преподавателя музыки. Ну ладно, кошачьи имена еще ничего. А вот собакам дать имена композиторов. Это уже отдает плохим вкусом.

– Все местная живность принадлежит не Винченцо, а младшему брату, Карло, – пояснил Антонио. – Как я понял, они не очень ладят. Наверное, Карло это сделал специально, чтобы насолить старшему.

– Да, оригинальное семейство. Я не удивлюсь, если внутри дома нас ждут еще сюрпризы, – пожала плечами Оксана. – Или мы так и будем здесь стоять весь вечер?

– Пойду, потороплю, – Антонио развел руками. – Представляете, после ужина мы приглашены на концерт. Здесь неподалеку, в долине. Там в городе музыкальная школа для взрослых. Наш Винченцо выступает и его ученики. Концерт начинается в восемь.

Оксана и Николай одновременно взглянули на часы. Было уже семь часов.

– Какой тогда ужин? Нам уже надо выезжать! – Николай с недоумением посмотрел на Антонио. Но тот только пожал плечами.

В этот момент дверь дома, наконец, открылась, оттуда выглянула еще одна женщина и пригласила всех заходить. Оксана была права: их действительно ждал сюрприз, но на сей раз приятный. Она ожидала увидеть внутри такой же разгром и неухоженность, как и снаружи. А увидела очень большую комнату, отделанную просто, но с большим вкусом. На первом этаже располагались апартаменты старшего брата, Винченцо. Его жена, Джулия, с гордостью провела их по своим владениям. Помимо большой гостиной имелись две спальни, две ванные комнаты и небольшая, но очень современная кухня.

В гостиной был накрыт огромный стол. Первыми усадили гостей, а вслед за ними за столом разместились и все взрослые. Детям накрыли стол на кухне. Прямо напротив Оксаны сел средний брат, Стефано. Оказалось, что именно Стефано винодел. Он вместе с Антонио пытался наладить выпуск вина, используя виноград, выращиваемый на их землях.

Оксана начала расспрашивать Стефано о его винодельческом хозяйстве, но он отвечал односложно, и чаще всего на ее вопросы отвечал Серджио, сидевший рядом с ней. Вскоре Стефано принялся обсуждать что-то с Антонио, и она продолжила беседу с Серджио. Он со знанием дела и интересно рассказывал о вещах, которые до этого казались ей техническими. Оксана узнала, что молодой человек учится на винодела, а летом, во время каникул, работает в винодельческих хозяйствах, пытаясь набраться опыта. Несколько лет он ездил во Францию, отсюда и его приличное знание французского, но последние два года каждое лето нанимается к Стефано. Ему нравится то, что здесь создается новая марка вина, и он может участвовать в ее создании с самого начала.

Прошло полчаса после начала ужина и конца ему не было видно. Почти все, что они ели и пили, было домашнего приготовления. За первым холодным блюдом последовало второе, потом третье – одно вкуснее другого – и каждое сопровождалось специально к нему подобранным вином. Отведав домашнего сыра, поданного к ее удивлению с медом, Оксана решила, что они завершили ужин. Часы уже показывали восемь, в это время должен был начаться концерт. Но оказалось, что сейчас последует горячее. Винченцо отправился на кухню помочь жене. Вскоре туда же вызвали на подмогу и Стефано. Когда два брата, наконец, появились в гостиной, они несли вдвоем огромное блюдо. На нем красовалась… голова с клыками. На горячее подавали кабанчика, убитого не далее как позавчера, когда он по глупости забежал из леса прямо на огород, примыкавший к кухне, решив закусить росшей там кукурузой. В результате этого необдуманного поступка лакомиться предстояло не кабанчику, а кабанчиком.

Начали раскладывать мясо, подали необыкновенной соус из винограда, сделанный по рецепту Стефано, налили очередное вино, которое особенно сочеталось именно с дичью. Антонио посмотрел на Винченцо и многозначительно показал на часы.

– Ничего страшного, – отмахнулся Винченцо. – Подождут. Без меня концерт не начнется. Как-никак я един в трех лицах. И солирую, и дирижирую, и в оркестре играю. Я там за Всевышнего! – Он первым рассмеялся своей же шутке.

– Ишь богохульник! – Паолу шутка сына не рассмешила. – Совсем вы тут одичали! И в церковь, наверное, не ходите! Не хватало еще атеистами заделаться? Завтра же все в Пизу к мессе отправимся!

– Мам, ты когда обратно-то собираешься? Не соскучился ли там муженек без тебя? – вкрадчиво поинтересовался Винченцо.

Вот тут и открылся секрет отличного английского Паолы, как, впрочем, и всего семейства.

Паоле не было и тридцати, когда умер муж, оставив ее молодой вдовой с двумя сыновьями на руках. Вскоре после этого она повстречала Джакомо, приехавшего погостить в их деревню к родственникам из Шотландии. В пятидесятые и шестидесятые годы многие итальянцы уезжали на заработки кто куда: одни осели в Швейцарии, другие поплыли за океан. А из их мест народ почему-то отправлялся в Шотландию. В Эдинбурге, например, есть свои итальянские кварталы. Может, поменьше, чем в Нью-Йорке, но есть. И вот из такого квартала в Эдинбурге и приехал на побывку в родные места Джакомо. Полюбил Паолу, они поженились и уехали в Шотландию, где у них родился еще один сын. Тот самый младший, Карло, давший такие неординарные имена домашним животным. Старшие сыновья выросли, вернулись в Италию и поселились в этой сторожевой башне, которую когда-то купил отец Паолы. Винченцо поселился на первом этаже. На втором жил Стефано. А недавно в Италию перебрался и младший. Ему Паола выделила верхний этаж. Но зарабатывать Карло по-настоящему еще не начал. Да и то, что зарабатывал, тратил на гулянки. Вот и стоял его этаж неоконченным.

– Того и гляди оттуда сверху на голову кирпич свалится, – попрекнула Паола младшего. – Ты хоть бы этим летом фасад укрепил. Так и быть, дам тебе денег.

– Пусть на это сам заработает. Ты бы лучше на дорогу денег подкинула, – вмешался деловито Стефано. – Скоро совсем не проедешь.

– А вот это уж нет! – отрезала Паола. – Я вам не миллионерша. И так, чем могу, помогаю. На дорогу вы должны сложиться. И двор надо вымостить. Не надоело по грязи вечно ходить?

– Скорее небо на землю упадет, чем они договорятся на дорогу сложиться, – шепнул на ухо Оксане Серджио. Говоря это, он наклонился к ней совсем близко и слегка коснулся ее руки. Он сделал это весьма непринужденно, но, дотронувшись, посмотрел на Оксану, и это выдало его: жест был намеренным, и теперь он ожидал ее реакции. Стало очевидным, что внимание, которое он ей уделяет, не простая вежливость по отношению к гостье.

– Да, дорога жуткая, – не нашла ничего лучшего ответить Оксана и, обратившись к Стефано, попросила налить еще вина.

Ей хотелось скрыть свое смущение от Серджио. Его жест взволновал ее. «Что со мной? – тут же одернула она себя. – Что может быть у меня с этим мальчишкой? Я наверняка ему в матери гожусь».

– Вам сколько лет? – не удержалась она.

– Двадцать пять, а что? – вопрос ему явно не понравился.

– А где живут ваши родители? – не унималась Оксана.

– Там, в долине, – он неопределенно махнул рукой.

Оксана обращалась к нему тем тоном, каким обычно взрослые разговаривают с подростками. Но переборщила и добилась только того, что на лице молодого человека появилась та самая ухмылка, с самого начала зацепившая ее, а потом он стал отвечать преувеличенно вежливо. Он явно разгадал ее игру.

– Раз вы винодел, посоветуйте, какое красное итальянское вино покупать? – Оксана уже не раз задавала этот вопрос знакомым итальянцам, но все не находила вина на свой вкус. Серджио перечислил несколько названий, которые ей уже советовали и до него. Все они были либо слишком дорогими, либо их трудно было найти, поскольку они выпускались небольшими партиями. Серджио обещал подумать и посоветовать еще что-то.

На десерт было подано «всего лишь» два торта домашней выпечки. Паола сокрушалась: она не нашла какого-то ингредиента, чтобы испечь свой коронный сладкий пирог, прославивший ее не только в их итальянской деревне, но и на ее второй родине в Шотландии.

Оксана уже почти позабыла о концерте, решив, что они больше никуда не поедут. После десерта выпили вкуснейший ликер, приготовленный на основе местных трав. Винченцо, проулыбавшийся весь вечер и еще за минуту до этого сидевший совершенно расслабленно, вдруг резко поднялся из-за стола.

– Так, все, поехали, – начал он командовать удивительно бодро для немало выпившего мужчины. – Я звонил мэру, обещал к десяти подъехать. Стефано, ты повезешь Антонио и Бингул. Со мной сядут Николай и Оксана. Мама, ты с Карло. Джулия, заберешь еще кого-то. Если есть желающие. Все, по машинам.

Все забегали, засуетились и вскоре кавалькада машин весьма резво, учитывая темноту и качество дороги, начала спуск в долину.

Через полчаса они уже входили в помещение той самой музыкальной школы для взрослых, где давал уроки Винченцо. Это было длинное сумрачное двухэтажное здание, в котором раньше находился монастырь. Когда они вошли в огромный зал под сводчатым потолком, где-то совсем близко часы пробили десять раз. Народа в зале было довольно много, почти все места были заняты. Винченцо довел их лишь до входа в зал и умчался за сцену. Оксана, Николай, Антонио и Бингул в нерешительности мялись у дверей. К ним подошел мужчина, представившийся мэром городка, названия которого Оксана даже толком не расслышала. Он провел их в первый ряд, усадил на свободные места, а потом направился к микрофону и с гордостью представил прибывших почетных гостей. Чтобы придать мероприятию больший вес, а может, для оправдания столь значительного опоздания гостей, он сильно повысил статус вновь прибывших. Антонио с удивлением узнал, что он является ни много ни мало как директором крупной международной организации в Женеве, а Николай выяснил, что его заочно повысили и он уже носит ранг посла России.

После того как под довольно жидкие аплодисменты публики Антонио и Николай смущенно раскланялись, начался долгожданный концерт. Посвящен он был «Божественной комедии» Данте Алигьери, которой в том году исполнилось 690 лет. Узнали они об этом из вступительного слова того же мэра, открывшего концерт и даже продекламировавшего отрывок из поэмы. Читал он выразительно, но несколько переигрывал, слишком часто закидывая артистичным жестом голову назад и позволяя густой копне темных вьющихся волос картинно рассыпаться по плечам.

После него на сцену один за другим выходили почему-то в основном мужчины и читали отрывки из бессмертного произведения. Декламировали все на удивление неплохо, и музыка стиха, звучавшего на языке, который Оксана не понимала, все равно зачаровывала.

Саму комедию она читала в далекие юношеские годы и мало что помнила. Поэт, заблудившийся на полдороге жизни в страшном лесу и встретивший там Вергилия. Беатриче, поманившая его за собой в загробный мир. Круги ада. Знаменитые и безвестные грешники, расплачивавшиеся за содеянное… Что изменилось с тех пор? Длина дороги, да и только. Раньше тридцать лет Данте было половиной жизни. А сейчас это даже и не половина. Но соблазны и грехи все те же. Пожалуй, грешить все-таки стали больше и в наказания уже не веруют. А может зря?

Оксана пыталась сосредоточиться на выступлениях, но ей мешало странное ощущение беспокойства, которое она сначала не могла объяснить. Обернувшись, она посмотрела на сидевших позади нее людей – все они увлеченно слушали чтецов. Вскоре Оксана поняла причину своей нервозности: она чувствовала на себе чей-то взгляд. Над входом в зал нависал небольшой балкон – возможно, когда-то там размещался хор или у него было какое-то другое применение. Там и стоял Серджио. Оксана не только увидела, что он смотрит на нее, но и поняла, что выражает его взгляд: желание. Как это было возможно в полутемном зале, она и сама не смогла бы объяснить. Декламировали еще очень долго, но Оксана уже почти не слушала. Страстный взгляд, угаданный ею, в который раз за сегодняшний день перенес ее из сегодняшней Италии в Москву, в ее первый настоящий роман более чем двадцатилетней давности.

Ей было восемнадцать, Володе девятнадцать. Был он черноголов и черноглаз. Широкие плечи при развитом упорными занятиями физкультурой торсе и небольшом росте никак не позволяли назвать его стройным. Но это не мешало ему смотреть на всех свысока. И еще в нем чувствовалась удивительная мужская сила.

Это был ее первый настоящий роман со всеми его атрибутами: бурной влюбленностью, первой близостью, кипением страстей. Очень быстро выяснилось, что помимо физического притяжения, которое привело их в объятия друг друга, Володю и ее мало что объединяло. Гораздо большее разъединяло. Кипения молодых страстей хватило на год бурных отношений, а потом они расстались. Но ни с кем она никогда не испытывала в постели того, что испытала с Володей. Возможно, просто потому, что все было в первый раз. Этим Оксана и утешала себя.

Декламации закончились, на сцене появился Винченцо и еще несколько юношей и девушек, видимо, его учеников. Пришел черед музыкальной части концерта. Оксана посмотрела на часы. Стрелка перевалила за одиннадцать. Но, казалось, кроме нее это никого не смущало. Музыканты исправно один за другим выходили на сцену. Публика не менее исправно аплодировала, заставляя некоторых бисировать. Оксана слушала вполуха: сосредоточиться мешали воспоминания и взгляд Серджио. Когда она выныривала из прошлого, то вновь погружалась в него, пытаясь убежать от беспокоящего настоящего. Наконец, когда где-то поблизости часы пробили полночь, со сцены сошел последний выступавший, и зрители начали расходиться. Оксана, Бингул и Николай вышли из здания.

– Послушайте, надо решать, – Антонио подошел к ним в сопровождении Винченцо. – Время позднее. До нашего дома добираться в такую темень сложновато. Винченцо предлагает поехать ночевать к ним, но вы видели, у них там своего народа хватает. А тут мэр может разместить нас в гостинице. Здесь же, в бывшем монастыре. Что вы думаете?

Перспектива ночного возвращения домой, на виллу Антонио, никому не улыбалась. Карабкаться наверх по горной дороге к Винченцо тоже не очень хотелось, и все дружно поддержали идею переночевать здесь же. Им отыскали четыре одноместных номера. Сегодня здесь заночевало немало народа, и почти все было уже занято. Да и какое это имело значение? Речь шла всего об одной ночи. Николай и Антонио отправились на третий этаж, там комнаты были совсем маленькими. Бингул выделили номер на втором этаже, поскольку она боялась ночевать на первом, а Оксана отправилась в свою комнату на нижнем этаже.

В комнате было душно, и перед тем как потушить свет, Оксана открыла окно, выходившее во двор. Ночь была темной, над колокольней висел тонюсенький месяц, ничего не освещавший, но придававший обстановке еще более таинственный и романтический вид. Двор тускло освещал одинокий фонарь, Оксане показалось, что под сводами галереи кто-то ходит, и, поколебавшись, она закрыла окно и забралась в кровать, но заснуть никак не могла и лежала, перебирая, как бусинки на четках, одну за другой, сцены сегодняшнего дня.

Фигура под сводами галереи во дворе бывшего монастыря ей не померещилась. Серджио не уехал с Винченцо и его родней. Завтра воскресенье, выходной, и он сказал, что проведет его здесь, в городе, у друзей. Ни у кого это не вызвало никаких возражений, надо же молодому парню развлечься немного. А какое развлечение в башне на горе среди леса, обступившего дом со всех сторон, и нескольких отвоеванных у него склонов с виноградниками? После двух месяцев этой жизни Серджио сам одичал не меньше, чем эти обнаглевшие донельзя кабаны, которые скоро не только на кухню, а и в спальню будут забираться. Серджио вглядывался в темноту двора, пытаясь понять, нет ли там еще кого-то. Он знал: окно Оксаны – вот то, второе слева от торца. Свет там еще горел, и он решил выждать еще несколько минут.

«Да, скукотища у нас там по вечерам смертельная. А тут эти гости подвалили… Этот Антонио, индюк напыщенный, жена его – да на ней золота навешено столько, сколько во всей нашей деревне не наберется! Русский посол или кто он там, поди разберись, да и плевать, кто он там… Вот жена его – это да, хороша! Приятелю своему на концерте ее показал, а он мне: „Ты что, она же старуха!“ Дурак! Вот мать моя уже старуха, это да. А послица – любой девице из нашей компании фору даст! У тех и манеры, как у работниц с обувной фабрики, что здесь неподалеку, и ужимки – под стать. Эта – по двору пошла, по дощечкам – будто манекенщица из телика. Да и фигура у нее не хуже. И она на меня запала. Уж это-то я сразу понял. Так, свет в ее окне погас, надо идти, самый раз…»

– Кто тут?

Серджио, который уже пригнулся, изготовившись для броска через двор, вздрогнул и повернулся. Под сводами арок стоял Антонио и испуганно вглядывался в темноту.

– Это я… – Серджио вышел на освещенную часть галереи.

– Ух, испугал, – Антонио вздохнул с облегчением. – А разве ты не уехал с Винченцо?

– Нет, завтра воскресенье.

– А здесь чего делаешь?

Серджио замялся, не зная, что ответить, но Антонио продолжил сам, не дожидаясь ответа. Он был заметно возбужден и говорил прерывисто, часто запинаясь, как будто с трудом подыскивал слова.

– Тоже не спится? Вот и мне… Твои хозяева, конечно, устроили нам грандиозное угощение. Мне тяжело, а вот Винченцо – как ни в чем не бывало. Я был уверен, он уж и выступать не будет. Так нет, сыграл на своей флейте и весьма недурственно. А я, знаешь, не привык на ночь столько есть и пить. Теперь вот заснуть не могу. Да еще этот Данте… Страсти такие, на ночь глядя, тоже не способствуют… Разбередил душу…

…В досужий час читали мы однажды

О Ланчелоте сладостный рассказ;

Одни мы были, был беспечен каждый.

Над книгой взоры встретились не раз,

И мы бледнели с тайным содроганьем;

Но дальше повесть победила нас.

– А это о чем? – из вежливости поинтересовался Серджио. А сам про себя подумал: «Ты уберешься, наконец? Или так и будешь тут до рассвета стихи читать?»

Антонио продолжал декламировать, встав в театральную позу.

Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем

Прильнул к улыбке дорогого рта,

Тот, с кем навек я скована терзаньем,

Поцеловал, дрожа, мои уста.

И книга стала нашим Галеотом!

Никто из нас не дочитал листа.

– А ты что не помнишь? В школе разве не проходили? – Антонио снисходительно посмотрел на Серджио. – Это же о Франческе. Франческа да Римини. Ее насильно выдали замуж, да еще за весьма уродливого мужчину. А брат у мужа был красавец. Вот она и влюбилась в него. Муж убил обоих. И это за поцелуй! И к тому же они прямехонько отправились в ад! Как уверяет Данте, поцелуй был, а на самом деле не ясно: целовались или просто книгу читали. Пострадали, можно сказать, ни за что!

Антонио посмотрел на Серджио.

– А ты тоже, наверное, здесь по амурной части прогуливаешься? Странно, нас весь вечер адом стращали за сладострастие, а результат прямо противоположный, всех к любовным авантюрам потянуло.

Пока Серджио судорожно соображал, что ответить, Антонио возобновил свой монолог. Было очевидно, что ему просто надо выговориться.

– Ладно, чего уж тут скрывать. Ты парень славный, это видно, не будешь болтать попусту… Как тебе моя гостья из России?

Антонио так испытующе посмотрел на Серджио, что тот смутился и отвел глаза. Он решил, что Антонио о чем-то догадался, но ошибся.

– Представляешь, влюбился на старости лет, – вдруг залпом выпалил Антонио.

Он помолчал немного, а потом продолжил.

– Мое детство в Сиене прошло. Мать увлекалась Проторенессансом, постоянно по церквям и музеям ходила. Ты хоть знаешь, что такое Ренессанс? Хотя какое это имеет значение. Так вот, она и меня часто с собой брала. Приобщала, так сказать, к высокому искусству. Картин, фресок и икон я с детства насмотрелся – до сих пор в музей не затащишь. Так вот, одна картина меня зацепила. На ней Мадонна с младенцем. У мадонны глаза такие большущие, раскосые, необычные. Я даже спросил: «А что у китайцев тоже Дева Мария есть?» Мать рассмешил. Она мне объяснила, что картина называется «Мадонна дель Латте» и написал ее Амброджо Лоренцетти. Вот, до сих пор даже имя художника помню. Я, когда Оксану увидел, так и ахнул: ну вылитая Мадонна дель Латте.

Серджио, наконец расслабившийся после неожиданного признания Антонио, молча смотрел на собеседника.

– Что ты так на меня смотришь? – Антонио по-своему интерпретировал его взгляд. – Для тебя я, конечно, старик. Пятьдесят лет. Я помню, в твои годы для меня все, кто старше тридцати, были стариками.

– Нет, что вы… – выдавил из себя Серджио.

– Да, влюблен, и заметь, уже давно. Который год все молчу. Не хватает духу признаться. Может права графиня, и мы просто трусы. Выдала она нам всем на днях по первое число: жалкие остатки нашей аристократии, мол, только и умеют, что пыжиться и напускать на себя гордый вид. А надо не думать и размышлять, что из этого выйдет, а броситься, как я в молодости со скал в Чинкве-Терре в воду прыгал! Ты как думаешь? Почему ты все молчишь?

Антонио опять внимательно посмотрел на Серджио, а потом махнул рукой.

– Да ладно, чего уж там. Привязался я к тебе со своими страстями по Данте. Божественная комедия и комедия человеческая. Ерунда все это… Завтра вернемся домой, а послезавтра они уезжают. Опять я ничего не сказал. А теперь ничего уж и не поделаешь. Не пойду же я к ней под окно серенады петь. Да и не знаю я, где тут ее окно, – Антонио махнул рукой, повернулся и побрел по галерее к входу в здание.

– Постойте! – Серджио догнал Антонио и схватил его за рукав.

– Ты чего? – Антонио обернулся.

– Вон ее окно, второе слева, – и Серджио указал рукой в сторону основного здания.

– Да? Это точно? – Антонио в растерянности глядел в ту сторону, куда указывал Серджио. – Но света нет, она уже легла.

– Ну и что из того? Вы же сами хотели…

– Да? – Антонио стоял в растерянности. – Постой, а ты-то откуда знаешь, где ее окно? И вообще, что ты тут делаешь?

– Я хотел… – Серджио на секунду замялся. – Хотел вот это передать, – выпалил он и протянул Антонио листок бумаги.

– «Villa Antinori», – прочитал он – Что это?

– Она спрашивала, какое вино хорошее, вот я и написал. А отдать забыл. Вот вы и передайте. Ладно, я пошел. Спокойной ночи.

Серджио повернулся и направился к выходу из галереи. Вскоре он скрылся из виду. Антонио продолжал стоять в нерешительности. В это время раздалось громкое «Бум! Бум!» Часы на башне пробили два часа. Этот громкий звук неожиданно подействовал на Антонио: он крепко сжал кулак с запиской, решительно шагнул на выложенный крупными булыжниками двор, пересек его, подошел ко второму окну слева и постучал.

Оксана только-только начала задремывать, как услышала тихий стук в оконное стекло. Ей не надо было выглядывать, чтобы понять, кто это. Серджио! Конечно! Его приход не удивил ее. Удивило другое: она ни минуты не раздумывала, открывать или не открывать окно. Встала, подошла и распахнула обе створки.

* * *

На следующий день Оксана с Николаем улетали в Москву. В магазине аэропорта Оксана купила бутылку красного вина с очень простой, даже строгой этикеткой, на которой красовалось «Villa Antinori». Самолет взлетел, под крылом поплыли знакомые пейзажи Тосканы. Оксана, смотревшая в окно, что-то сказала, но так тихо, что Николай ничего не расслышал и, нагнувшись к ней, попросил повторить.

– На будущий год надо будет найти что-то другое. Сколько можно ездить в одно и то же место?

Казино

– Ты закажешь гостиницу? – Светлана спросила это больше для порядка.

Они ездили в Париж накануне Рождества уже не первый раз, и у них с Флоранс было четкое распределение обязанностей. Она заказывала билеты в театр, а подруга покупала билеты на поезд Женева – Париж и бронировала номер в гостинице. Флоранс перезвонила на следующий день и радостно сообщила, что на сей раз они будут жить не в гостинице, а на квартире у ее приятеля, Оливье Шабанэ, который куда-то уезжает. Ключи он оставит у консьержа. Так что все складывается удачно.

– Нам здорово повезло, – радовалась Флоранс. – У него роскошная квартира в районе Маре. Оттуда легко добираться в любую точку Парижа. Метро рядом. И на гостинице сэкономим. Можно будет в магазинах гульнуть!

Приехали они в Париж поздно вечером. О том, что в районе Маре когда-то находилось болото, напоминало лишь название. В свое время рыцари-тамплиеры неплохо потрудились, осушив болотистую местность, а Генрих Наваррский довел дело до конца и обустроил эти места. Бывшая окраина уже давно стала центром и славилась своими фешенебельными и живописными кварталами. Дом знакомого Флоранс находился недалеко от площади Вогезов – одной из самых аристократических площадей Парижа. Такси свернуло на застроенную невысокими домами улицу и остановилось перед красивым, строгой архитектуры, домом. Вошли в огромные ворота, которые с улицы открывались ключом, и оказались в очень симпатичном внутреннем дворике, уставленном кадками с растениями. Сам трехэтажный дом, где жил Шабанэ, походил скорее на особняк, чем на многоквартирный дом. Возможно, когда-то он и принадлежал одному семейству. Широкая мраморная лестница, скульптуры на лестничных пролетах, по две квартиры на этаж – все говорило о том, что живут здесь люди небедные. Да и оценивающий взгляд консьержки, встретившей их внизу, говорил о том, что их внешний вид – поношенные джинсы, кеды непрестижных марок, легкие ветровки – не очень соответствует дресс-коду данного дома.

Квартира на верхнем этаже была под стать дому. Просторный холл, высокие потолки, огромная гостиная, три спальни и кухня, по размерам не уступавшая гостиной.

В кабинете, куда Флоранс завела ее в конце визита по квартире, Светлана увидела несколько фотографий на маленьком столике.

– А где здесь хозяин дома? – Светлане захотелось посмотреть на человека, сумевшего создать такой оригинальный и в то же время теплый интерьер.

– Оливье? Вот он! – Флоранс подошла ближе.

С фотографии на них смотрел очень немолодой мужчина. Но его глаза сияли таким неподдельным энтузиазмом, что назвать его стариком не поворачивался язык.

– А кто он по профессии?

– Архитектор.

– Тогда все понятно. Квартира у него замечательная.

– Да, вкус у Оливье отличный, но у него и жена была художницей.

В Париже они смогли выполнить лишь программу-минимум. В первый вечер отправились на главное мероприятие, ради которого они и приезжали уже третий раз в Париж именно в это время года. Двенадцатый сезон Дягилевских балетов. Как и во времена уникального антрепренера, чье имя вошло в историю, они проходили в театре Елисейских полей. Театр был построен в стиле ар-деко, и его интерьер как нельзя лучше соответствовал великолепным декорациям и костюмам, созданными гениальными художниками начала века – Бакстом, Бенуа, Гончаровой. И убранство театра, и декорации – все переносило вас в Париж начала прошлого столетия.

На второй день они выбрались в пару музеев, где проходили интересные выставки, а суббота была отдана шопингу. Какая женщина, приехав в Париж, лишит себя этого удовольствия. Тем более под Рождество, когда в Париже уже начинается период скидок.

Три дня в Париже пролетели, как всегда, очень быстро. Утром на четвертый в дверь позвонили. Это вернулся хозяин квартиры – Оливье. Засидевшиеся накануне за рюмкой вина и разговорами Флоранс и Светлана проснулись совсем недавно. После краткой церемонии представлений Оливье быстро оценил обстановку.

– Так, вижу, вы еще не завтракали. Пошли в ресторан по соседству. Там отлично кормят, – предложил он.

– Но у нас же поезд в три часа, – робко возразила Светлана. – Мы должны в час выехать.

– Ну и что? У нас полно времени, – поддержала идею Флоранс, которая всегда и везде опаздывала.

– Сейчас десять. Даю вам на сборы час. А после бранча я вас отвезу на вокзал.

Когда-то английские студенты взяли два слова: breakfast и lunch, соединили их, и получился тот самый бранч, который столь популярен теперь во всем мире. Встал поздно – для тебя это завтрак. А если ты, наоборот, проснулся ни свет ни заря и к одиннадцати уже проголодался, то сойдет за обед.

В ресторане Оливье сам выбрал блюда, которые, на его взгляд, должны были им понравиться. В ожидании заказа Оливье и Флоранс занялись любимым и почти неизбежным занятием французов: они принялись критиковать политиков, стоящих у власти. Оба, Флоранс и Оливье, вышли из поколения молодежи шестьдесят восьмого года. Как с гордостью говорила Флоранс: «…мы тоже были на баррикадах». И хотя с тех пор утекло много воды и силы у бывших студентов уже были не те, страстности в отстаивании своих политических убеждений у них не убавилось. Вот и сейчас Флоранс и Оливье так бурно обсуждали последние новости, будто вчера не французский президент сказал нечто не слишком удачное, выступая в парламенте, а близкий знакомый сделал оскорбительное замечание в их адрес. Светлана в основном слушала, но отнюдь не скучала. Она любовалась Оливье и своей подругой. Их задора и энергии было не занимать и молодым. «Они удивительно подходят друг другу!» – эта мысль не единожды посетила Светлану в ресторане.

– Вы, как я слышал, из Дивона? – Оливье, заметивший, что Светлана мало участвовала в разговоре, обратился, наконец, к ней.

– Да, переехала туда не так давно из Женевы. А вы там бывали?

– Был один раз… – Оливье на минуту задумался, как будто решая, стоит ли продолжать. – Со мной там произошла удивительная история. В казино. У вас же там казино есть. Вы знаете?

– Есть, – подтвердила Светлана. – Туда даже Достоевский ездил из Женевы играть. В Женеве казино были запрещены очень долго. Я, правда, в казино не хожу, но ресторан при нем неплохой.

– Да, дивонское казино хоть и небольшое, но всегда пользовалось популярностью. И ресторан приличный, – согласился Оливье. – Там все это и случилось. И было это… – Оливье замолчал, прикидывая, когда же произошли события, о которых он явно собирался рассказать, – было это в конце семидесятых годов и, как ни странно, примерно в это же время, под Рождество.

Мне тогда как раз исполнилось тридцать пять лет. Я приехал в Женеву по делам нашего архитектурного бюро. У нас был совместный проект со швейцарской фирмой. Требовалось уточнить кое-какие детали. Приехал я на неделю, но работа затянулась, и я скучал ужасно. После Парижа Женева – это ведь деревня. А особенно грустно там у вас во время рождественских праздников. Париж даже в те годы неплохо украшали, а в Женеве – будто и не праздник вовсе.

– Что ты хочешь, это же город Кальвина. Здесь до сих пор считают, что украшать – это выбрасывать деньги на ветер, а расточительство – преступление, – вставила Флоранс.

– Друзей у меня тогда там не было, – продолжал Оливье. – И вот как-то вечером, от нечего делать, отправился я в Дивон. Играть я не играю, но решил там поужинать. Да и праздник там больше чувствуется. Все-таки Франция. Из любопытства заглянул в казино. Я уже собирался уходить, когда мое внимание привлекла молодая женщина, стоявшая около стола, где играли в рулетку. Из толпы ее выделяли не только и не столько красивая внешность и элегантный вечерний наряд, но и то, с какой уверенностью, несмотря на свою молодость, она держалась. В ней чувствовалась восточная кровь: очень темные блестящие волосы, красивого разреза глаза, казавшиеся черными от прикрывавших их длинных ресниц, смуглая кожа. И при этом точеные, изящные черты лица. Восточная красота чаще всего яркая и, на мой вкус, несколько вульгарная. В этой молодой женщине не было ни грамма вульгарности. Я подошел поближе и встал напротив нее. Она, вероятно, почувствовав мой взгляд, оторвалась от игры, посмотрела на меня и улыбнулась. Потом не спеша собрала фишки, лежавшие на столе, встала и пошла к кассе. Я не решился идти за ней и, выйдя из игорного зала, перешел по крытому коридору из казино в отель. Сначала я зашел в бар, чтобы выпить бокал вина и решить, что мне делать дальше: идти ужинать или вернуться в казино в надежде еще раз увидеть женщину, так заинтересовавшую меня. И тут она тоже вошла в бар. Увидев меня, она подошла ко мне и опять улыбнулась.

– Там душно, не правда ли? – ее французский был очень плох, она с трудом подбирала слова.

– Не хотите ли выпить бокал вина? – я встал и жестом предложил ей сесть в кресло за мой столик.

– Спасибо, – она села напротив.

– Давайте познакомимся, – предложил я. – Меня зовут Оливье, а вас?

– Анита, очень приятно.

– Вам, наверное, легче говорить по-английски?

– Да, было бы проще…

Я перешел на английский.

– Вы из Индии?

– Нет, я американка! Но я была недавно в Дели. А откуда вы?

– Из Парижа.

– А вот там я еще не была, но обязательно поеду. Как красиво! – Анита смотрела куда-то мимо меня.

– Да, Париж красивый город.

– Нет, вот это очень красиво, – Анита подняла руку и изящным движением указала на стену позади меня.

Я обернулся и только сейчас увидел, что на стене бара, где мы сидели, висели чудесные гравюры букетов цветов, расписанные акварелью.

– Английские гравюры, – Анита встала и начала обходить гравюры одну за другой, внимательно рассматривая букеты. – Здесь столько всего красивого! И эта гостиница!

– Внутренний декор гостиницы выполнен в стиле модерн, – произнес я с ученым видом.

– Да? А что это такое?

Я принялся с видом знатока объяснять, как возник и чем примечателен этот стиль, надеясь произвести впечатление на девушку. Анита слушала меня, кивала, но я видел, что на самом деле ей это не очень интересно.

– Так хочется есть! – вдруг заявила она. – Здесь прилично готовят?

– Говорят, при казино хороший ресторан, – я колебался, не зная, удобно ли мне сделать следующий шаг.

– Давайте поужинаем! – опередила меня Анита.

– Позвольте мне пригласить вас, – я вскочил с кресла.

– Но я первая предложила, – возразила Анита. – К тому же сегодня я в выигрыше.

– Нет, это невозможно, у нас не принято, чтобы женщины приглашали мужчин на ужин. Я думаю, и в Индии такое вряд ли возможно.

– Везде эти условности. А потом еще говорят о каком-то равноправии, – Анита тоже встала. – Хорошо, я согласна, раз уж вы настаиваете.

Мы отправились в ресторан отеля. Дорогущий, но я этого не знал. Хотя догадался, когда увидел, что он практически пуст. Нам принесли меню, и мы принялись изучать его.

– Извините, пожалуйста, я не понимаю, что это? Здесь что волков едят? – спросила вдруг Анита.

Я поперхнулся хлебом, который перед этим откусил.

– Каких волков? – переспросил, откашлявшись.

– Ну как же? Вот здесь так и написано: loup. Да еще под каким-то соусом, – она протянула мне меню.

– Так это же loup de mer, – улыбнулся я. – Вы по-английски говорите? Так это seabass[19]. Очень вкусная рыба.

Анита расхохоталась так заразительно, что я не выдержал и тоже засмеялся.

Во время ужина говорил в основном я. Анита лишь коротко и довольно уклончиво отвечала на мои вопросы, когда я осмеливался расспрашивать ее. Я узнал лишь, что ее мать была индианкой, а отец американцем, что она жила в Бостоне и иногда ездила в Индию к родственникам матери.

В конце ужина Анита начала поглядывать на часы. Когда подали десерт, она извинилась и сказала, что вынуждена покинуть меня, ей пора возвращаться. Я встал, собираясь проводить ее и, если нужно, довести до дома. Но Анита объяснила, что за ней приедут и, скорее всего, уже ждут у казино. Она подошла ко мне и неожиданно поцеловала в щеку, обдав запахом духов, в котором явно присутствовала нотка сандала. Несмотря на этот восточный акцент, аромат был не приторным, как это часто бывает с восточными духами, а теплым и влекущим. Сейчас бы, наверняка, сказали, сексуальным.

– Не хочу, чтобы у вас были неприятные объяснения с женой, – Анита опять рассмеялась, провела рукой по моей щеке, вытирая след помады.

– Я не женат, – поспешил сообщить я.

Анита на секунду задумалась, затем открыла сумочку, достала оттуда книжечку, обтянутую золотистой кожей, написала в ней что-то.

– Приходите завтра ко мне на ужин. Должна же я отблагодарить вас. Вот адрес. Жду вас в семь, – она вырвала листок и протянула мне.

Не дожидаясь ответа, повернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась, помахала мне рукой и еще раз повторила: «В семь, не опаздывайте!»

Когда я вернулся в гостиницу, то не мог заснуть, все вспоминал прошедший вечер. Поведение Аниты было очень странным. Нечасто приходилось мне встречать женщин, которые вели бы себя столь свободно, раскованно. А ведь Парижу эмансипированных женщин не занимать.

Что это: открытость, непосредственность или пресловутая американская раскованность? Или же во всем этом какая-то непонятная мне игра… Случайно она оказалась вслед за мной в баре или специально последовала за мной? Почему? Я понравился ей?

Одно я знал твердо: эта женщина поразила мое воображение, и я ни за что не собирался упустить шанс увидеть ее еще раз.

На следующий день в назначенное время я отправился в старый город. Ехал и гадал: одна Анита дома? Замужем она или, может, вдова? Листок бумаги, который она мне дала, ничего не прояснял. Там просто стояло: мадам Грегори Херст, а ниже – женевский адрес. В этом районе Женевы могли себе позволить жить люди лишь очень и очень состоятельные. Судя по дому, в котором находилась квартира, в деньгах мадам Херст действительно не нуждалась. Квартира лишь подтвердила это: большая прихожая, обставленная солидно и со вкусом. Горничная провела меня в гостиную и вскоре туда вышла Анита под руку с немолодым мужчиной, опиравшимся на трость.

– Мой муж, Грегори, – представила Анита мужчину. – А это тот самый человек, который спас меня вчера от голодной смерти.

– Ну, вы преувеличиваете, – смутился я.

– Ничего подобного, – улыбнулась Анита. – То, что женщина одна играет в казино, еще терпят, а вот если вы одна отправитесь в ресторан и усядетесь за столик, все будут пялиться на вас, будто вы совершаете что-то совершенно неприличное. У вас в Европе весьма странные нравы.

За ужином нам прислуживала горничная. Поначалу я чувствовал себя напряженно и неловко, но Грегори и Анита держались непринужденно, и вскоре я тоже расслабился. Выяснилось, что Херст американец. Он часто ездил по делам в Индию, где и встретил Аниту в доме своих знакомых. О том, чем занимался, он не распространялся. Сказал лишь, что отошел от дел и решил попутешествовать. В Женеве они оказались недавно и решили задержаться, поскольку Женева – идеальный город для путешествий по Европе. Куда ни захочешь поехать, несколько часов лета.

Потом Грегори рассказывал об Индии. Анита больше молчала, но ее небольшие ремарки всегда были точны и остроумны. Единственное, что смущало меня – это ее взгляд. В нем чувствовалось не просто внимание радушной хозяйки к гостю, а нечто большее. Любопытство? Интерес?

– А поехали сейчас в Дивон, в казино? Мне там понравилось! – предложила вдруг Анита, когда мы перешли из столовой в гостиную.

Грегори сразу же отверг эту идею. Тогда Анита умоляюще посмотрела на меня. Я смутился, не зная, как вести себя в этой ситуации. И тут ее муж удивил меня.

– А почему бы вам не поехать с Анитой? Я уже не в том возрасте, чтобы развлекаться по ночам, а вы поезжайте, проветритесь.

Я сделал вид, что колеблюсь, больше для приличия. На самом деле идея отправиться в Дивон с Анитой, меня, конечно, обрадовала. Анита поцеловала мужа в щеку, он позволил ей это сделать, не скрывая некоторой снисходительности, и поглядел на меня с выражением, говорившим: ну что не сделаешь для этих чудесных, но избалованных особ!

В казино сначала мы были вместе, переходили от одного стола с рулеткой к другому. Анита дурачилась, смеясь, ставила то на четные, то на нечетные, потом, проиграв, поставила все фишки на ноль и опять проиграла. На сей раз довольно значительную сумму. Я никогда не любил играть. А сейчас мне тем более было не до игры. Хотелось остаться с Анитой наедине, а в залах было полно народа. Я попытался уговорить ее пойти в бар отеля, выпить бокал вина. Но Анита как раз уселась у столика, где играли в блэк-джек. Она заявила, что я явно не игрок, а поэтому не должен мешать ей. Мы договорились, что я покурю и выпью чего-нибудь в баре, а потом вернусь за ней. Но не раньше, чем через час. Я согласился. А что мне оставалось делать?

Через час я вернулся за Анитой, и мы отправились в Женеву. В машине по дороге домой она опять была более чем любезна, уже откровенно кокетничала и, прощаясь, взяла с меня слово, что завтра я непременно приду к ним опять на ужин.

Я согласился, меня уже по-настоящему влекла эта женщина, и на следующий день вновь звонил в дверь знакомой квартиры. Сценарий вечера с точностью повторил вчерашний: Грегори за ужином был оживлен и любезен, Анита разговаривала мало, что не мешало ей бросать на меня исподтишка довольно откровенные взгляды. После ужина Грегори заявил, что устал, а Анита попросила меня отвезти ее в Дивон. Начав играть, она опять отправила меня в бар. По дороге назад, в машине, Анита несколько раз, будто невзначай, дотронулась до моей руки. Но когда, провожая, я попытался ее обнять, то она со смехом вырвалась и, убегая, крикнула: «До завтра! Ждем вас на ужин!» На следующий день, когда мы вернулись в Женеву, Анита, зайдя в подъезд, на минуту прильнула ко мне и поцеловала. Так продолжалось несколько дней. Мне было уже ясно, что Анита страстный игрок. Я говорил себе, что с самого начала мне была отведена роль лишь ее личного водителя, с которым она каждый день отправлялась в Дивон. И давал себе слово вечером не идти на ужин. Но наступал условленный час, и я вновь звонил в дверь квартиры Херстов, убеждая себя в том, что Анита искренне увлечена не только игрой, но и мною.

Через неделю, когда мы, подъехав к их дому, уже страстно целовались в машине, я предложил завтра не идти в казино, а отправиться ко мне в отель.

– Ну что же, может быть… Посмотрим, – Анита посмотрела на меня так, что у меня сначала замерло, потом учащенно забилось сердце. – Посмотрим…

Она еще раз нежно поцеловала меня и вышла из машины. Дверь подъезда уже закрылась за Анитой, а я все сидел, пытаясь справиться с волнением. «Неужели?! Наконец-то!»

Когда я вернулся к себе в отель, меня ждала телеграмма от моего начальника. «Срочно прибыть Париж. Завтра важная встреча. Обсуждается ваш проект». Всю ночь я не спал, сочиняя ответную телеграмму в архитектурное бюро. Я пытался придумать хоть какое-то оправдание для того, чтобы задержаться еще на несколько дней в Женеве. Но утром мне позвонил коллега, с которым мы вместе готовили проект. Оказалось, что он свалился с воспалением легких и не может быть на встрече. Кроме меня некому было встречаться с заказчиком.

Оливье замолчал…

– Ты вернулся в Женеву? – Флоранс не выдержала первой.

– Нет, не получилось. Заказчику что-то не понравилось в проекте, пришлось переделывать. На работу и согласование ушло почти два месяца. Я все-таки поехал в Женеву, пошел к их дому. Табличка с именем по-прежнему красовалась на двери, но никто не отвечал на звонки. Я приходил несколько вечеров подряд…

– И вы так никогда больше не встретились? – на этот раз вопрос задала Светлана.

– Как ни странно встретились и не так давно, – усмехнулся Оливье. – Но это уже неинтересно.

– Интересно! – чуть не хором воскликнули Флоранс и Светлана.

– Женщины – очень разные, но всех их объединяет одно качество: любопытство, – с улыбкой заметил Оливье. – Мужчине было бы все равно: встретил или не встретил. Главное, что ничего не произошло между нами тогда. А остальное, разве имеет значение? Ну да ладно, слушайте

Несколько лет назад я оказался в Баден-Бадене. Просто так, не по службе. Приехал на концерт. Вы, наверное, знаете, там находится один из крупнейших концертных залов Европы. И после концерта решил сходить в казино. Оно у них там действительно замечательной красоты, старинное. Анфилада залов, украшенных с роскошью, достойной тех денег, которые там оставляют. Я прошелся по комнатам, взял бокал вина и присел в небольшом салоне для отдыха. Там банкетка вдоль стены под балдахином, уютное местечко. К тому же оттуда хорошо было слышно музыку, в соседнем зале стоял рояль, и неплохая певица исполняла итальянские романсы. Рядом со мной мирно посапывал какой-то старичок. Когда пение закончилось и народ в зале зааплодировал, он дернулся и проснулся. Он попытался встать, опираясь на палку, но сделал это как-то неудачно и снова бессильно опустился на диван. Его трость упала и откатилась в сторону. Я поднялся и подал трость… Грегори Херсту. Он не узнал меня. Да и я бы не узнал его, если бы не трость. Она была особенная, с резной ручкой из сандала. Я подождал, пока он поднимется, а потом пошел вслед за ним в соседний зал. Грегори остановился около одного из столов, за которыми играли в блэк-джек, и позвал «Анита!» За столом сидело несколько игроков. Не знаю, узнал бы я Аниту, если бы он не назвал ее по имени. Она сильно изменилась, постарела. Прошло больше двадцати лет с того времени, когда я ее встретил. Мне даже не верилось, что эта женщина поразила когда-то меня своей красотой. Анита была полностью сосредоточена на игре. Грегори пришлось несколько раз позвать ее, пока она услышала. Когда она, наконец, взглянула на него, оторвавшись от карт, я узнал ее глаза. Они были по-прежнему удивительно хороши. Анита скользнула взглядом по моему лицу, но, конечно, не узнала. А, скорее всего, она и не видела ничего. Она все еще была погружена в игру, мне была хорошо знакома эта ее углубленность в себя, а вернее, в игру, которую я вновь увидел сегодня.

Оливье задумался.

– Ну и что дальше? Вы подошли к ней? – на сей раз не выдержала Светлана.

– Нет, они с Грегори сразу ушли из казино, – Оливье взглянул на часы. – Послушайте, а на поезд вы собираетесь или нет?

– А сколько Оливье лет? – поинтересовалась Светлана, когда они, все-таки успев на поезд, разместились на своих местах.

– Думаю, лет шестьдесят, не меньше. Он меня лет на пять старше.

– Он женат? – продолжала допрос Светлана.

– Был женат, даже дважды, а сейчас вдовец.

Светлане пришла в голову совершенно гениальная идея.

– Ты все время ноешь: надоело одной жить, вот бы найти старичка какого, не развалину, бодренького! Вот он, старичок-боровичок. А ты теряешься… К тому же очень даже премилый.

– Вечно ты преувеличиваешь! Может и сказала что-то в этом духе пару раз, а ты уж сразу – ноешь все время…

– Ладно, не обижайся. Но все-таки, чем вы не пара? Я за вами наблюдала в ресторане – вы удивительно подходите друг другу. И столько лет знакомы. Даже странно, неужели он никогда не ухаживал за тобой? А ты? Не была в него влюблена?

– Как-то так выходило. Действительно, когда мы только познакомились, он явно на меня глаз положил, но у меня был другой парень. Потом, когда я была не прочь, он уже женился. Правда, первая жена была настоящей стервой. Слава богу, она быстро сбежала от него с каким-то музыкантом. Но я уже была замужем за Пабло, ты его помнишь. А когда я разошлась с Пабло, Оливье встретил свою вторую жену, художницу. Ему под стать. Они и познакомились на каких-то любительских курсах живописи. Оливье ведь неплохо рисует. Они оба были уже не очень молоды. Тогда они квартиру эту купили и обставили. Это был счастливый брак. Но прожили они вместе с художницей недолго. Ей и пятидесяти не было, заболела. Какое-то психическое расстройство. Она впала в депрессию, а потом покончила жизнь самоубийством. И с тех пор Оливье один.

– Вот видишь. Надо тебе за него взяться по-настоящему.

– Ну конечно. В шестьдесят лет! Самое время этим заниматься.

– Во-первых, тебе не шестьдесят, а только пятьдесят пять. А во-вторых, ты в прекрасной форме. Вон, какая фигура, девчонка, да и только.

– Знаю-знаю, как у вас про таких говорят. Сзади, мол, манекенщица, а спереди – пенсионерка. Или что-то вроде того… Ты мне уже говорила! – Флоранс обиженно поджала губы.

– Ничего такого я про тебя не говорила! Это я про ту мадам, что перед нами по бульвару в шортах шествовала!

– Да ладно, не оправдывайся! – Флоранс махнула рукой. – Посмотрим, что ты через десять лет запоешь.

Прошло два года. Приближалось Рождество.

– Как ты насчет Парижа? – поинтересовалась Светлана во время очередной встречи с подругой. – Поедем? А то в прошлом году не сложилось, не съездили. Так хочется!

– Не знаю, посмотрим, – ответила Флоранс без особого энтузиазма.

– Ты бы позвонила Оливье, может быть, опять у него остановимся? – не отставала Светлана.

– Если и поедем, то остановимся в гостинице, а не у Оливье.

– Почему же? Он же приглашал, – удивилась Светлана.

– Я отнюдь не уверена, что на сей раз нам найдется там место, – Флоранс продолжала говорить загадками.

– Ты думаешь? Но там же огромная квартира. Нет, тут что-то не так. Признавайся, в чем дело!

– Я тебе не говорила, но в прошлом году я все-таки ездила в Париж. Одна, – с явной неохотой начала Флоранс. – Ты знаешь, твои слова тогда в поезде не давали мне покоя… Ну, мол, что мы с Оливье подходим друг другу. Действительно, он всегда был мне симпатичен, и я ему тоже. Вот и решила: а почему бы и нет? Звоню Оливье, говорю, мол, собираюсь в Париж. Он отвечает, что будет очень рад меня видеть. Правда, не предложил у него остановиться, но тогда меня это как-то не насторожило.

Остановилась в гостинице, позвонила. Не поверишь, когда он подошел к телефону, разволновалась как девчонка… Он пригласил меня прийти. Я принарядилась, напомадилась и отправилась. Звоню в дверь, он открывает, вижу, что тоже волнуется, и вдруг заявляет: «Тебя ждет сюрприз!»

– Вот как? И что же за сюрприз? – Светлана уже по выражению лица Флоранс понимала, что ничего хорошего ждать не приходится.

– Думаю, не такой, как он планировал, – усмехнулась Флоранс. – Так вот, мы прошли в гостиную, сидим, пьем кофе, и тут хлопает дверь. Заходит женщина. Оливье ее представляет: «Флоранс, позволь познакомить тебя с Анитой. Прошу любить и жаловать». Ты знаешь, он произнес все это так, будто на ее месте, по крайней мере, принцесса крови. А уж как смотрел на нее! Прямо таял весь. Даже противно. Потом он представил меня. Сказал, что, вот, мол, старинная приятельница зашла навестить. Так что ты думаешь? Эта самая Анита вдруг буркнула нечто невразумительное вместо приветствия, развернулась и вышла из комнаты. Представляешь пассаж? Бедный Оливье не знал, куда ему деваться. Побежал за ней, но мадам все равно не пожелала выйти. Вот так-то! А ты говоришь, поехали…

– Ну и ну! Эта Анита – еще та штучка! И что он в ней такого нашел? – удивилась Светлана. – Оливье явно не везет с женщинами. Постой, а где же он ее откопал? А Грегори куда подевался?

– Понятия не имею, еще не хватало мне его расспрашивать. А потом и неинтересно мне это! – категорически отрезала Флоранс. – Гостиницу в Париже надо поискать поближе к центру. И сейчас уже заказывать, а то под Рождество всегда все забито, – закончила она уже деловым тоном.

Ледяной человек Отци

В этом отеле Элизабет, Шарлотта и я оказались случайно. В начале декабря мы втроем отправились в двухнедельную поездку на машине по городам Италии. Элизабет и Шарлотта, более опытные туристки, заявили, что в это время в Италии не так много народа и можно будет спокойно гулять по улицам городов, а не пробиваться сквозь толпу. Мы сможем любоваться в галереях картинами любимых художников, а не пытаться разглядеть хоть что-то через головы. Впереди конец года – вот тогда-то все ринутся или на традиционную встречу с родными на Рождество, или в туристическую поездку на Новый год. А сейчас люди должны сидеть дома и копить деньги на предстоящие праздники. Но, видимо, не одни они рассуждали подобным образом. Или же в Италии теперь вообще никогда не бывает туристического межсезонья. Повсюду было много людей, жаждущих, как мы, осмотреть, обойти, на худой конец, хотя бы обежать все эти колизеи, триумфальные арки, палаццо и запечатлеть для потомков себя на их фоне. После десяти дней путешествия мы устали от бесконечного человеческого потока. Интересно, от чего больше утомляешься в такой поездке: от мелькания достопримечательностей или людских лиц?

Посовещавшись, решили несколько изменить первоначальный план и отказаться от посещения еще нескольких запланированных городов, а вместо этого немного отдохнуть на природе. Тем более что мы находились в Вероне, и не так далеко от нее, если ехать на север, начинались горы. Там можно будет отдохнуть от толпы, от промозглой декабрьской слякоти и подышать чистым горным воздухом. Даже Шарлотта, не большая любительница природы, на сей раз проголосовала за этот вариант. Она поставила единственное условие: раз уж мы едем на север, то посетим старинные крепости и замки, которыми славится район Южного Тироля.

Мы выехали из Вероны, проехали озеро Гарда, и пейзаж начал меняться. Итальянский Тироль оказался совсем иным, чем австрийский. Не таким уютным, а скорее величественным. Ночь мы провели в Тренто, а потом отправились дальше на север. Все чаще стали попадаться названия, включавшие в себя слово val[20], а горы, окружавшие эти долины, становились все выше.

На следующий день к обеду мы были уже в Больцано. Наскоро перекусив и посетив, судя по путеводителю, самые интересные места, поехали по направлению к Мерано, как нам и посоветовал хозяин кафе, где мы обедали. Мерано оказался удивительно симпатичным курортным городком, из которого не хотелось уезжать. К тому же была суббота, и мы попали в разгар рождественского базара – красочного и изобиловавшего интересными изделиями местных умельцев. Я предложила заночевать в Мерано, но Элизабет настояла на том, чтобы отправиться дальше. Если сначала она весьма скептически отнеслась к предложению Шарлотты посетить крепости Южного Тироля, то очень быстро вошла во вкус и с английской методичностью отслеживала по путеводителю все основные замки и крепости, которые стоило осмотреть. И теперь она непременно хотела посетить знаменитый замок «Тироло», построенный в двенадцатом веке и служивший много веков резиденцией графов Тирольских.

Отправившись в путь, мы сбились с дороги. Начинало темнеть. В это время машину вела я и, на правах водителя, заявила, что подниматься в гору к замку ночью отказываюсь, надо поискать гостиницу, чтобы не пришлось спать в машине. К тому же замков мы уже повидали предостаточно, надо отдохнуть, как мы и хотели, пару дней в какой-нибудь симпатичной гостинице.

При виде очередного указателя Элизабет вдруг безапелляционно заявила: «Сворачивай!» Я повиновалась. И не пожалела. Мы въехали в долину Сенале. Через час езды по живописным горным дорогам мы оказались в городишке, который показался нам идеальным местом для того, чтобы провести здесь оставшиеся дни. Он назывался Вернаго и находился на берегу довольно большого озера, в котором отражались горы, подступавшие к нему с противоположной стороны. Мы зашли в небольшую симпатичную гостиницу, носившую такое же название, как и город. В вестибюле Элизабет, оглядевшись по сторонам, сказала:

– Слушай, я поняла, почему я предложила тебе сворачивать на долину Сенале. Мне показалось, что я о ней слышала. Конечно. Посмотри, – и она указала на стоявшую при входе устрашающую фигуру мужчины неандертальского вида с дубиной в руке.

– Ну и что это такое? – спросила я.

– Из-за этой чудовищной фигуры я бы даже предпочла сменить отель. Она удивительно смахивает на мумию. Чудная идея поставить здесь это страшилище, – вмешалась Шарлотта.

– Да вы посмотрите на имя. Оно написано внизу на табличке на нескольких языках.

– Iceman Otzi[21], – прочитала я. – Ну и что?

– Да, действительно, что это такое? – с таким же недоумением спросила Шарлотта.

– Вам это действительно ни о чем не говорит?

– Нет.

– Ах да, вы, русские, в это время были заняты своей перестройкой. Вернее, нет, как раз приступили к завершающему этапу – разваливанию Советского Союза. Удивительное дело! Сначала надо было развалить, а потом перестраивать. У вас все не как у людей, – не без язвительности констатировала Элизабет.

Что делать. Дружите с англичанкой – будьте готовы постоянно терпеть ее насмешки.

– А вот то, что ты, француженка, не знаешь об этом, уже более удивительно, – обратилась Элизабет к Шарлотте. – Хотя, впрочем, чего удивляться? Во французских газетах просто нет места для того, чтобы писать о чем-нибудь ином, кроме как о ваших же бесконечных забастовках.

– Ты лучше скажи, что же это за Отци, – попыталась я вернуть разговор в прежнее русло.

– Ладно, за ужином расскажу, – ответила Элизабет, увидев, что за стойкой регистрации наконец появилась женщина.

На сей раз мое вмешательство было своевременным: удалось предотвратить всплеск эмоций Шарлотты, который грозил перейти в очередную стычку между моими столь не похожими подругами. Единственное, что их объединяло – это профессия. Обе были преподавательницами русского языка. Шарлотта обучала студентов в Сорбонне, а Элизабет – в престижном университете в Англии. И обе еще увлекались изучением современной русской литературы. Что и привело их несколько лет назад в Москву на семинар, который был организован филологическим факультетом Московского университета. Я также участвовала в работе этого семинара, там и познакомилась с ними обеими. Потом мы еще несколько раз встречались – то на конференции в Париже, куда приезжали по приглашению Шарлотты, то в Лондоне, где бывали, естественно, по приглашению Элизабет. Сотрудничество постепенно перешло в дружбу. Шарлотта и Элизабет стали наезжать ко мне в Москву просто так, в гости, а в этом году мы приняли решение впервые провести отпуск втроем, путешествуя по Италии. Правда, уже через несколько дней все трое, как мне кажется, пожалели об этом. Уж очень разными характерами и темпераментами обладали мои подруги.

Элизабет – сверхсерьезная, медлительная, я бы сказала, чересчур правильная и самокритичная. Она отличалась въедливостью и стремлением во всем разобраться досконально. Что прекрасно уживалось в ней с большим чувством юмора, правда, чисто английского, с примесью сарказма.

Описать Шарлотту было гораздо сложнее. Пожалуй, точнее всего ее определяют прилагательные  «своенравная» и «необычная». Начать с имени:  оно давно стало очень редким во Франции. Я даже предположила, не сыграла ли определенную роль в непопулярности этого имени Шарлотта Корде, убившая «друга народа» Марата в надежде тем самым остановить поток террора, захлестнувший Францию. Во всяком случае, подруга ассоциировалась у меня отнюдь не с ее знаменитой тезкой, а с другой знаменитой соотечественницей. Думая о ней, я почему-то всегда представляла картину Делакруа «Свобода, ведущая народ», которую чаще называют просто: «Свобода на баррикадах». Шарлотта походила на женщину с картины не столько внешностью, сколько тем, что та олицетворяла: порыв, действие, бунт.

И вкусы у моих подруг, за исключением любви к книгам, были очень разные. Элизабет обожала природу, прогулки на свежем воздухе, а Шарлотта была истой горожанкой, предпочитавшей любоваться природой на картинах. Элизабет могла на час застрять в букинистическом магазине. Шарлотта же требовала изменить маршрут, как только видела объявление, извещавшее о том, что здесь состоится brocante – нечто среднее между блошиным рынком и выставкой антиквариата. Так что для меня, инициатора этой поездки, она превратилась в довольно серьезное испытание. Приходилось проявлять максимум выдумки и изворотливости, чтобы примирять столь разные характеры и вкусы.

Нам повезло: постояльцев в это время в отеле было немного, и мы получили три отдельных номера. Когда я подала свой паспорт для регистрации, хозяйка с интересом взглянула на меня.

– А, вы русская. То-то я не могла понять, что за странный акцент у вас. Редко к нам русские заглядывают. Больше все австрийцы или немцы. Приедут и ходят с постными лицами. Спрашивается, чего тогда отдыхать приехали. У них отдых как работа. Ходят по горам и ходят. Да, последний раз русские у нас были больше года назад. Они на Рождество весь отель закупили. Ну и веселились же… Мне это нравится. Итальянцы тоже любят веселье, не то что эти австрийцы. Ой, постойте-ка… Раз вы русская, посмотрите, здесь по-русски написано? – и хозяйка, порывшись в столе, протянула мне красиво переплетенную общую тетрадь.

– Да, по-русски.

– Возьмите, почитайте, может, там что-то важное…

– Да неудобно. Кто-то забыл и еще вернется за ней.

– Да нет, не вернется, Dio mio[22]! Это такой ужас, такой ужас… – хозяйка закатила глаза. – Это случилось в конце октября, нет в начале ноября…

Проклиная про себя болтливость итальянок, я приготовилась выслушать ее историю. Но тут раздалось треньканье телефона, хозяйка взяла трубку, выслушала, а потом вздохнула с сожалением.

– Клиент тут у нас капризный. Madonna mia[23]! Замучил всех. Придется пойти с ним поговорить, а то он на горничную жалуется. Так вы почитайте, а я вам потом эту историю расскажу.

– Хорошо-хорошо, я посмотрю, – согласилась я, надеясь тем самым избежать угрозы выслушать какую-то душещипательную историю, которую приготовилась рассказать мне хозяйка.

Поднявшись в номер и разобрав вещи, я взглянула на чужую тетрадь, валявшуюся на журнальном столике. Времени до ужина было много. Посмотреть, что ли? Все еще в нерешительности, я взяла темно-синюю с золотым обрезом книжицу, полистала. «Явно чей-то дневник. Неудобно как-то… Ладно, посмотрю, вдруг там информация о владельце. Тогда я смогу его разыскать… Хотя, скорее всего, там ерунда какая-нибудь, и его просто оставили за ненадобностью».

Успокоив свою совесть, я открыла дневник и начала читать.

12 июля 2004 года

Сегодня был на встрече однокурсников. Отмечали двадцать лет со дня окончания института. Большинство ребят потолстели, полысели, погасли. Впрочем, я – один из них. Зато на старых фотографиях, принесенных кем-то, я такой, каким себя уже едва ли помню: худющий, волосы – этаким валиком на лоб спускаются, – да еще бакенбарды по тогдашней моде. Вылитый стиляга с карикатур начала шестидесятых годов. Но зато глаза взирают на мир с явным любопытством. Пока еще глаза, а не устройство для восприятия сигналов внешнего мира, какими они стали теперь.

Девушки, конечно, тоже постарели, но все-таки более узнаваемы, что ли. Странно, Наташа Дробкова, самая симпатичная девчонка курса, превратилась в толстенную тетку, ее никто сначала и не узнал. Здоровая такая, и лицо – ну просто рожа, да и все тут. А ведь была просто чудо какая хорошенькая. Даже не верится, что столько ребят по ней сохло. Да и я сам на нее заглядывался. Я еще раньше заметил: возраст выдает о женщине больше информации, чем о мужчине. Большинство миловидных и даже очень хорошеньких девушек при полном отсутствии интеллекта уже годам к тридцати теряют всю свою привлекательность. Умные и интересные с возрастом часто даже лучше становятся, как хорошее вино.

Не по себе мне как-то после этого вечера. Кто-то там еще суетится, дергается, а я уже давно словно в спячку какую впал. Ничего не интересно, ничего не нужно, тоска. Впрочем, чего хотеть? Все вроде есть. Жена, работа нормальная, зарабатываю более чем прилично…

2 августа

Василий принес фотографии факультетского вечера. Он мне отдал пару. На одной я, Володя Проклов и Вера Богданова. Странно. Я совершенно не помню, как это мы оказались вместе. Правда, с Прокловым я действительно разговаривал. Но почему на фотографии Вера – убей бог, не пойму, мы с ней и не общались на том вечере.

Она из тех, кто с возрастом лучше становится. Была такая пухленькая, вроде и симпатичная, но ничего особенного. Сейчас – неплохо смотрится. Похудела, вся подобралась как-то, и лицо такое умное, волевое и в то же время подвижное, живое.

На ее фоне я прямо каким-то чучелом выгляжу. Лицо застывшее, как маска. Хотя нет, у маски бывает выражение, а здесь, пожалуй, хуже, мертвое…

15 августа

Звонила Вера. Они там затеяли сделать книгу про факультет. Создают инициативную группу. Она ее возглавляет. Естественно, как-никак известная журналистка. Ну и меня просят поучаствовать. Отнекивался сколько мог. Но она ни в какую: «Ты у нас всегда был главным грамотеем. Да и вообще, кому как не тебе. Ты столько лет в издательском бизнесе. У тебя и связи, и выходы на типографии. Нам без тебя не справиться. Тебе Василий будет помогать, я с ним уже договорилась». Пришлось согласиться. От нее не отвяжешься. К тому же неудобно было ей отказывать. Она единственная из однокурсников помогла мне, когда я затеял свое издательство. Вывела на пару-тройку нужных людей. Если бы кто другой позвонил, послал бы, конечно… А так, неудобно было. Расстроился ужасно. Надо мне все это как телеге пятое колесо. Лишняя суета и беготня, а для чего? На память потомкам. Да мне, честно говоря, плевать на этих потомков. Мне вообще в последнее время на все плевать.

8 сентября

Пришлось сегодня тащиться на заседание инициативной группы. После летних отпусков все отдохнувшие, загорелые. Вера мне говорит: «Ты вроде как предводитель бледнолицых, пришедший в стан индейцев. В отпуске еще не был, что ли?» А мне вдруг стыдно стало признаться, что я в отпуск уж лет десять толком не ездил. Так, недельку на даче поваляюсь с книгами – вот и весь отпуск. Подумал, а почему так? Деньги есть, бизнес сейчас уже не тот, что первые годы, все налажено, партнер мой, Василий, мужик надежный, во всяком случае в том, что касается работы. Можно спокойно все оставить на него. Надо признать, он все дело и везет, я последнее время все больше рутиной занимаюсь, тем, где не надо особо напрягаться. Да не тянет меня никуда ехать. Абсолютно. А ведь раньше, когда и денег вроде не было и возможностей особых, без конца куда-то ездил, весь Союз исколесил. Странно…

Сам великий Яныч пришел. Оказалось, что инициатива издания книги Верина, но Яныч ее очень поддерживает. Говорит, что наш курс один из самых плодовитых по числу известных выпускников. Сколько же ему лет? Пожалуй, уже под семьдесят. И лет тридцать возглавляет факультет. По-прежнему полон энергии, что-то без конца затевает. Воистину: «наш пострел везде поспел». У меня он даже какое-то раздражение вызывает. Ему что, больше всех надо? Они с Верой прямо два сапога пара. Та тоже все порхает. Бабе уж порядком за сорок, а все девочку из себя строит. А может и не строит… Может ей, да и Янычу, действительно все это интересно? Я им завидую, что ли? Чему? Да тому, что им еще все интересно, хочется чего-то. А мне? Мне, если честно, давно уже ничего не хочется. Даже женщину. Выпить вот только все чаще тянет. Надо заканчивать. А то так и спиться недолго.

1 октября

Праздновали именины жены. Раньше про именины никто и слыхом не слыхивал. А теперь все кинулись отмечать. И жена туда же. Назвала гостей. Еле высидел. Опять наготовила прорву еды… А я уже ни в одни брюки не влезаю. Растолстел, живот вон какой, даже и в пиджаке заметно. Бегать, что ли, начать? А толку… Да сколько начинал, все бросаю.

Что-то надо с собой делать. Чуть на Светку не сорвался. Я от ее болтовни через десять минут просто зверею. Она все бубнит, бубнит чушь какую-то, а мне будто по мозгам молоточками – тук, тук, тук. Едва удержался, чтобы не сказать ей какую-нибудь гадость. В последний момент удержался, ушел в кабинет, посидел минут пятнадцать, остыл. Что Надя находит в этой дуре, просто не могу понять. И ведь это ее лучшая подруга. Хотя с Надей тоже что-то произошло. Раньше вроде какие-то интересы были, читала много, чем-то занималась. А сейчас лежит целый день на диване, пялится в телик. Смотрит без конца дурацкие сериалы. Придешь вечером домой, а она перед телевизором. Очередная мыльная, только не опера, это бы еще куда ни шло, а мелодрама. Что ни фраза, то перл. Хоть уши затыкай. Только и спасение: уйти в кабинет или завалиться к себе спать пораньше. Благо спальни разные. А с каких это пор мы по разным спальням разъехались? Да, пожалуй, уж лет пять. И все из-за того же телика. Заснешь, а жена до двенадцати упивается сериалом. Придет и разбудит. Как только новую квартиру купили, я и настоял на раздельных спальнях. Тем более что к тому времени в спальне мы уж действительно только спали. Когда же мы последний раз… Странно, и не знаешь, как написать-то… Для всех других вещей нормальные слова существуют. А для самого главного действия, без которого род человеческий уж давно бы вымер, даже глагола нормального нет. Заниматься любовью… Это выражение и не русское вовсе. Наверное, перевод с французского – faire l’amour. Или с английского – make love. Не все ли равно. На всех языках звучит по-дурацки – «делать любовь». Но и перевели не лучше. Как можно заниматься любовью? Это что – математика, что ею заниматься надо? Трахаться. Еще почище. Нет слова, и все тут. Как же сказать? Значит «спать». Пожалуй, в нашем случае это действительно отражает то, чем мы занимались в последние годы. И главное, никакого желания не только заняться любовью с Надей, но и вообще переспать с кем-то и не возникало. Значит, я уже импотент? Рановато вроде бы…

А к другим женщинам я что-то испытываю? Бывало такое, что мне вдруг кого-то захотелось? Пожалуй, нет. А чтобы просто какая-то понравилась? Да никто. Хотя нет, вот в последнее время часто о Вере вспоминаю. На той встрече, когда все обсудили и ребята ушли, мы с ней остались, какие-то детали обговаривали. И мне вдруг так не захотелось уходить, нарочно еще о чем-то вспоминал, тянул. Кстати, а ведь у нее тоже именины вчера были. Вера, Надежда, Любовь. Может позвонить, поздравить? Как-никак повод. Тем более она и в институте именины отмечала. Я даже как-то был у нее дома. Ее бабушку звали Любовью, по отчеству не помню. И у них в этот день был всегда большой съезд гостей. Как же, старая семья. С традициями. Сколько сейчас времени? Половина одиннадцатого. Наверное, можно еще позвонить.

2 октября

Вчера полчаса собирался с духом, но все-таки позвонил. Выглядело это, вероятно, нелепо. Вдруг ни с того ни с сего звоню практически чужому человеку на ночь глядя и поздравляю с прошедшими именинами. Большую часть времени извинялся за такой неожиданный звонок. Все пытался на ходу сочинить благовидный предлог, объясняющий, с чего это я звоню. Но в голову ничего не лезло. Надо было заранее придумать. Вера, вроде, нормально все восприняла и мило со мной разговаривала. Но я почему-то чувствовал себя не в своей тарелке, не мог взять нормальный тон. Закончил и вовсе дурацким вопросом: «Я тебя не шокировал своим звонком?»

5 ноября

Сегодня было собрание инициативной группы. Я шел на него и немного нервничал, сам не мог понять отчего. После того моего звонка мы с Верой не виделись, но перезванивались по поводу книги. Иногда я ловил себя на том, что мне хочется ее увидеть. И вот, наконец, мы встретились. Мне кажется, я вел себя естественно и ничем не выдал своего волнения. Да собственно, я и не волновался, это не то слово. Просто я был несколько возбужден и более разговорчив, чем обычно. Думаю, никто ничего не заметил. Хотел пригласить Веру после собрания в кафе, но так и не решился. А жаль. Следующая встреча будет только после Нового года. Надо подождать, пока все, кто обещал, напишут материалы для книги. Да и ребята должны прислать свои биографии в конце года.

25 ноября

Заходил Василий. Наше общение все чаще происходит по одной и той же схеме.

– Ну, как дела?

– Плохо.

– Что так?

– Опять поссорились. Ксения меня достала своим нытьем!

– Не она тебя достала, а ты ее!

– Так я еще и виноват?

– Конечно, я уже сто раз тебе говорил, что противно смотреть, как ты ее мучаешь: или женись, или оставь девушку в покое.

Примерно такой диалог с вариациями у нас повторяется уже на протяжении последних четырех лет. Заморочил девчонке голову. Ксения из-за него бросила своего итальянца, который жениться обещал. Во всяком случае, у него она работу интересную имела и деньги приличные. Как его бросила, пришлось с фирмы уйти – итальяшка все закатывал сцены ревности. А наш Василий еще тот фрукт оказался. Ее мучает и сам мучается.

Куда только ум весь его подевался? Пропивает он его потихоньку. Удивительно слеп бывает все-таки человек. Ведь он болен, а рядом лекарство, вот оно – бери и пей. Все просто и ясно.

30 ноября

Василий совсем с катушек слетел… На последнее собрание, где мы книгу обсуждали, пришел подвыпивши, начал всем плакаться, как ему тяжело. И жену он, видите ли, все еще любит. И денег у него нет на то, чтобы новую семью завести, да еще и алименты платить. И вообще, больно Ксения красивая, как бы потом не загуляла. В общем, бред, да и только.

– Статью про нашего Василия я бы озаглавила «ТТТ», – сказала Вера, когда он ушел.

– А что это значит? – не понял я.

– Знаешь, когда я была в Индии, то узнала, что у каждого сикха обязательно должно быть пять предметов, начинающихся на букву «к». Это «кеш» – никогда не стриженные борода, усы и волосы. Потом «кангха» – гребень, помогающий уложить волосы; «кара» – стальной или железный браслет на правой руке; «качх» – штаны особого покроя и «кирпан» – меч. Именно все это, а не тюрбан, как думают многие, и определяют суть настоящего сикха. Тюрбан им нужен для того, чтобы прятать под него длинные волосы. Так вот, еще в Индии мне пришло в голову, что и многих европейских мужчин можно тоже охарактеризовать пятью словами. Только начинаются они на букву «т», а не на «к». И определяют суть внутреннюю, а не внешнюю.

– Интересно, мне что-то ничего такого на букву «т» не приходит в голову.

– Базовых характеристик три: тряпка, трус и трепло.

– Так… ясненько. Ты сказала пять, какими же еще эпитетами ты одарила род мужской?

– Как тебе вот эти: трахальщик и тугодум?

– Слушай, ты так обозлилась на род мужской, а сама замужем. И, если не ошибаюсь, второй раз. Какая-то неувязочка получается…

– Ну, первый полностью подпадал под категорию «ТТТ». Потому и разошлись очень быстро. А второй муж – археолог. Знаешь, трусы и тряпки в этой профессии не слишком приживаются. И чем еще хорош муж-археолог, да еще увлеченный своей профессией? Он вечно в экспедициях, ты с ним в основном по телефону общаешься, – рассмеялась Вера.

Я долго с ней спорил насчет этой дурацкой теории, как-никак мужская честь задета. Но, придя домой, задумался. Конечно, она все сильно преувеличивает. Ей вообще всегда был свойствен максимализм. Но вообще-то много развелось среди мужиков этих «тэтэтэшников». В чем тут дело?

У Веры на этот счет интересная теория. Она считает, что мужчин развратил комфорт. Что изначально характеризовало мужчину? Способность переносить лишения. Он часто жил в отсутствии комфорта физического – ведь мужчина значительно больше, чем женщина, находился в пути, вне дома. Не менее, а может и более важно было его умение мириться с отсутствием комфорта психологического. Он должен был порой вести себя жестоко и даже убивать себе подобных, не воспринимая это как трагедию. Нынешний же мужчина, избавленный от необходимости бороться, защищаться, сражаться и убивать, конечно, в чем-то выиграл. Но проиграл, по мнению Веры, в главном – утерял свою мужественность. Причем настолько, что стал неспособен принимать решения, которые создают для него дискомфорт – физический или психологический.

Занятная теория. Конечно, не все так просто, но что-то в этом есть. Мне кажется, корень проблемы, скорее, в экономических условиях жизни. Мужик по своей сути добытчик. Он должен знать, что он обеспечивает семью и на нем все держится. А последние сто лет один кризис за другим, все шатко, нестабильно. Откуда у мужика уверенность в своих силах возьмется? А у нас в стране мужиков просто как класс извели, заодно с буржуями и кулаками. Советская власть постаралась уничтожить всякий намек на сильную личность.

Если так и дальше пойдет, то вскоре мужчины уступят пальму первенства женщинам. Об этом много в последнее время разговоров – женщины, мол, превращаются в сильный пол. И я подумал, что в этом есть своя закономерность. У мужчин исчезает потребность реализовать свою силу в том, для чего она предназначалась – защищать, добывать, завоевывать. В то же время женская сила по-прежнему остается востребованной. Чтобы вынашивать, рожать, выкармливать ребенка, Ну и, конечно, чтобы обслуживать мужчину. Да еще прибавились все те области деятельности, что и у мужчин. Вот и получается: у мужчин сужается поле применения силы, а у женщин – увеличивается. Логическим следствием становится не только ненормальное перераспределение ролей в семье, в обществе в целом, но и все возрастающая женская агрессивность. Недавно читал, что число женщин, осужденных за преступления, связанные с насилием, возросло в нашей стране, например, в несколько раз.

Ничем хорошим это, по-моему, кончиться не может. Что же станет с обществом, если исчезнет женщина как символ примирения, умиротворения, усмирения?

5 декабря

Последнее время постоянно ловлю себя на том, что думаю о Вере. Мы с ней больше не виделись, да и звонить сейчас нет повода. А рука так и тянется к телефону. Хотя, вроде бы, она не в моем вкусе. Мне всегда нравились женщины славянского типа: светловолосые, высокие, статные, с голубыми или серыми глазами, с крупными правильными чертами лица. А она маленького роста, темненькая и глаза карие. Правда, глаза у нее очень красивые, выразительные. И в них все отражается – радость, грусть… В ней есть что-то цыганское. И вообще, она больше похожа, по выражению французов, на garcon manqué. Как это перевести? Мужик в юбке? Грубо и неточно.

Неудавшийся мальчишка? Так не говорят. В общем, есть в ней что-то мальчишеское, задорное. Красивой ее не назовешь, пожалуй, интересной. Лицо подвижное, и в этом его главная прелесть. И еще у нее удивительная улыбка. Когда она улыбается, то вся преображается и становится просто очаровательной. Она, безусловно, умна. Пожалуй, впервые я могу это определенно сказать о женщине. Мне интересно разговаривать с ней. Вера всегда находит какие-то небанальные аргументы в пользу своей точки зрения. До этого я получал удовольствие от разговоров лишь с двумя-тремя мужчинами, которые могли противостоять мне в спорах. Ей это тоже удается.

В юности я мечтал встретить женщину, достойную преклонения. Ту, которую мог бы поставить на пьедестал. Сейчас мне все это кажется романтическим бредом, навеянным чтением Бальзака и Стендаля. Так, болезнь переходного периода. Это прошло уже годам к двадцати, тем более что ничего похожего или даже близкого к идеалу я не встретил.

Жена? Я не столько полюбил ее, сколько завоевал. Она встречалась с моим знакомым. И я в порядке самоутверждения решил попробовать отбить ее. Отбил, но в процессе завоевания, как это часто бывает, сильно преувеличил достоинства объекта моих захватнических планов. Мне даже показалось, что влюбился. К тому же она была из хорошей семьи. Отец принадлежал, как говорили раньше, к номенклатуре. У них была отличная квартира в престижном доме на Котельнической набережной. А я тогда был гол как сокол. Отец и мать к тому времени уже умерли. Вернувшись из армии, я ютился у старшей сестры, а у той было уже трое своих детей. Жил на стипендию почти впроголодь. Короче, женившись, я почувствовал себя человеком. И хотя очень скоро понял, что любовь к жене была всего лишь влюбленностью, игрой молодой крови, но мы с ней ужились неплохо. За двадцать лет поругались-то всего пару раз. Хотя теперь я иногда думаю, что это от безразличия друг к другу. Ведь очень скоро мы начали жить как бы в параллельных измерениях.

И вот сейчас, встретив Веру, я вдруг подумал: а может, и не нужен идеал? Вот женщина, симпатичная, меня к ней влечет, мне с ней очень интересно. Наверное, этого и достаточно.

16 декабря

Получил неожиданное приглашение. Позвонил Володя Проклов и сказал, что собирается праздновать пятидесятилетие на горном курорте где-то в Италии. Приглашает на неделю. Закупил на корню какой-то отель, гостям остается оплатить только билеты на самолет. Он может себе это позволить, единственный с нашего курса выбился в олигархи. А я в институте, да и после него какое-то время, был чуть ли не ближайшим его другом. Последние годы мы немного разошлись. Дела и интересы разные. К тому же общение с ним не получается. Он теперь признает только монолог. Да и тот о себе. Володя и его бизнес. Володя и его дома. Володя и его семья. Остается только слушать и изображать по мере возможности восхищение.

Я сразу же отказался от приглашения, сославшись на занятость. Забыл, что день рождения у него 7 января. Рождество. Какие дела, когда вся жизнь в России замирает как минимум на две недели, начиная с западного Рождества. Сказал, что подумаю. Вот и думаю. Мне ужасно неохота ехать. Это же будет бесконечное застолье, выпивон и тусовка. Все то, что я ненавижу. А тем более в компании незнакомых и неинтересных мне людей. Хотя Володя и заверил, что там будут еще однокурсники.

20 декабря

Сдуру проговорился про приглашение жене. Вот она и пристала: поедем да поедем, мы никуда не ездили вместе уже сто лет. Понятно, ей хочется поехать, она в горах никогда не была. Да и права она, я уж и не помню, когда мы вместе ездили куда-то. Пришлось согласиться скрепя сердце.

4 января

Мало того, что не хотел ехать, так теперь придется тащиться одному. Надя заболела. Надеялись, что поправится, а у нее температура подскочила, грипп по полной программе. А уже все обговорено, подтверждено и билеты в кармане. Все-таки попробовал отказаться, но Володя не на шутку обиделся, едва я заикнулся, что не приеду.

7 января

Пишу уже в гостинице в Италии, в долине Сенале. Это Южный Тироль. А Северный – в Австрии. Отсюда до Австрии всего ничего. Добрался нормально. Отель называется «Вернаго». Как и город. На мой взгляд, вернее будет – городишко. Хотя и это громко сказано. Деревушка. Находится она на берегу горного озера. На высоте 1700 метров над уровнем моря. А за озером горы. И озеро, и горы видны из окон гостиницы. Все восхищаются. Не знаю, меня как-то все это не особо трогает. Снега и у нас хватает. Ну, горы. На мой взгляд, пейзаж довольно однообразный. И вообще, горы на меня давят. А еще шум все время какой-то. Выяснял. Оказалось, потеплело, начал таять снег и с гор стекают ручьи. Вот они и шумят. Я под этот шум вряд ли засну. Хорошо, что прихватил снотворное.

Осмотрел гостиницу. Она хоть и четырехзвездочная, но так, ничего особенного. Мог бы Володька и на пятизвездочную раскошелиться. Хотя не удивлюсь, если здесь, в этой дыре, нет пятизвездочных. Деревушка малюсенькая. И чего это его именно сюда потянуло?

Решил, поскольку делать все равно нечего, хоть просветиться, чем народ здесь живет. Но местные газетенки оказались на удивление скучными. Типичные советские газеты времен застоя. Информация подается настолько обтекаемо, будто у них здесь цензура свирепствует. А может, мы за последние годы так привыкли к крикливости и к претензии на сенсационность нашей прессы, что уже не воспринимаем нормальный материал, поданный сдержанно и объективно?

Только одну статью прочел с интересом. Оказывается, наша деревня находится неподалеку от того места, где десять лет назад был найден знаменитый ледяной человек. В сентябре 1991 года на одном из перевалов на высоте чуть больше трех тысяч метров альпинисты обнаружили тело вмерзшего в лед человека. Сначала думали, что это очередной неудачливый покоритель вершин, погибший под лавиной или просто в результате несчастного случая. Но после экспертизы разразилась сенсация: выяснилось, что этому человеку больше 5000 лет и жил он примерно в 3350—3100 году до нашей эры! А это медный век! О бронзовом, который идет вслед за ним, мы мало что знаем, а уж о медном – и подавно. А тут человек – и почти целехонький! То-то ученые возрадовались.

Сохранился он удивительным образом. Этот доисторический покоритель вершин упал в расщелину. Его тело оказалось как бы замурованным в ледяной кокон, который потом на долгие века занесло многометровым покровом снега. В последнее время ледники везде катастрофически тают. Растаял и тот, под которым покоился этот ледяной человек. Свое имя – Этци или Отци – он получил по названию гор, в которых был найден – Эцтальские Альпы. Но когда замерзшую мумию откопали, для нее было придумано более пятисот разных имен! Мне больше понравилось написание «Отци», забавно, как будто кто-то неправильно написал слово «отец» во множественном числе. Так и буду его называть.

О «ледяном человеке» везде пишут, потому что сейчас своеобразный юбилей – тринадцать лет со дня находки. Но и еще потому, что вокруг бедного ледяного человека начался нездоровый ажиотаж. Дело вот в чем. Какое-то время назад Отци размораживали, чтобы взять образцы тканей, и выяснилось, что он находится в отличном состоянии. Так вот, теперь дирекцию музея, где хранится тело, осаждают многочисленные женщины, которые желают ни много ни мало как заиметь ребенка от доисторического человека. Теоретически искусственное оплодотворение его размороженной спермой вполне возможно.

На меня вся эта история произвела странное впечатление. Отци – он живой или мертвый? С одной стороны, он вроде давным-давно уже умер. А с другой – его клетки, органы, всякие там ДНК, сперматозоиды, если их разморозить, вроде как живые. И страсти вокруг него разгорелись как вокруг живого человека. Все строят догадки, почему он оказался так высоко в горах? Ученым удалось установить, что примерно в течение четырех недель, предшествовавших смерти, он сильно переживал по какому-то поводу. Выражаясь современным языком, жил в стрессе. Чем был вызван этот стресс? Можно только строить догадки.

Заканчиваю писать. Совсем забыл, что сегодня русское Рождество и по плану светских мероприятий, врученному мне по приезде Володиной секретаршей, все должны его праздновать вместе в ресторане.

8 января

Вчера в баре меня ожидал приятный сюрприз. Вера тоже здесь.

Говорит, что Володя давно уже подбивает ее написать в один престижный журнал о нем, о его компании. Хочет, чтобы и сие грандиозное мероприятие по празднованию дня рождения тоже было отражено. Нотка гламура, как теперь выражаются, придаст его образу дополнительную притягательность. Я очень рад, что встретил здесь Веру. Сердце колотиться не начало, но я вспомнил о его существовании, поскольку застучало оно явно сильнее обычного. По-моему, она тоже была рада меня видеть. Во всяком случае, лишь несколько раз отходила к кому-то поздороваться, а потом возвращалась ко мне. Хотя, может быть, дело в том, что здесь я ее самый давний знакомый. И ей со мной легче, не надо напрягаться. Мне тоже с ней удивительно легко. И интересно. О чем мы только с ней вчера не говорили! Расстались далеко за полночь.

А сегодня утром решил слегка проветриться после завтрака. Только завернул за угол гостиницы, как нос к носу столкнулся с Верой. Отправились с ней обозревать окрестности. Странно, я не большой любитель прогулок. Особенно зимой. А тут гулял, и даже не хотелось возвращаться в гостиницу. И что удивительно, я как будто только сегодня увидел, до чего же здесь красиво. Всегда думал, что на открытках и фотографиях с видами зимних горных курортов все приукрашивают. На самом деле наяву еще красивее. Какая отсюда панорама на Альпы открывается! Странно, что вчера все это на меня не произвело никакого впечатления. Вера на меня так действует, что ли?

10 января

С утра Вера потащила меня на экскурсии. Она больше моего знает про этого ледяного человека, уже писала о нем. И теперь задалась целью осмотреть все местные достопримечательности, связанные с Отци. Вернулись под вечер, едва передохнул, и уже надо было готовиться к чествованию юбиляра, как теперь модно говорить, к гала-вечеру. Ярко и богато разодетая толпа, оглушающая музыка, обжираловка, примитивное варьете – даже сюда умудрились притащить новорусский вариант тусовки. И опять этот вездесущий Отци. Все шоу вертелось вокруг него. Ведущий – этакий вариант советского массовика-затейника – был замаскирован под Отци. Зрелище, надо сказать, не для слабонервных, учитывая, что этот Отци – настоящая мумия. А под конец притащили огромный торт-мороженое, украшенный фигурой ледяного человека.

Сбежал бы куда глаза глядят, если бы не Вера. Слава богу, удалось поменяться с кем-то местами, и мы оказались за столом рядом. Ей все это было явно тоже не по вкусу. Пару раз уходили посидеть в баре в относительной тишине. Поздно ночью начались танцы. Я никогда не танцую, а Вера – так любительница. И танцует хорошо, хотя мало кому удается в этих современных танцах не казаться смешным. На последний танец вытащила меня, несмотря на мое сопротивление. Мне было все равно, как мое топтание на месте будет выглядеть со стороны. Главным было то, что я смогу обнять Веру. Вот в чем прелесть «медляков», как мы их называли в молодости.

А когда танец кончился, Вера вдруг поцеловала меня в щеку. И сразу ушла. А я еще, наверное, минуту стоял как идиот и не мог сдвинуться с места. В каком-нибудь дурном романе написали бы: «Ее поцелуй пронзил его будто током». Жуткая фраза. Но самое интересное, что именно это я и испытал. Долго чувствовал ее поцелуй на своей щеке.

11 января

Утром помчался на завтрак в надежде увидеть там Веру, но не застал. А может, она приходила раньше. Слонялся по отелю, ходил туда, где мы гуляли, но так и не встретил. А позвонить ей или пойти постучать в номер почему-то никак не мог решиться.

Вера сама позвонила мне в номер после обеда и предложила пойти погулять. Помчался на всех парах. Будто мальчишка на первое свидание.

Погода была удивительная. Мы не столько гуляли, сколько обнимались и целовались. Пять минут пройдем и замрем под очередной елкой, засыпанной сверху донизу мелким и рассыпчатым, как сахарная пудра, снегом. Все вокруг белое и пушистое: земля, облака. И Вера тоже вся светлая: бежевая шубка, такого же цвета шаль, скрывавшая ее темные волосы, бледное лицо. Ее большие карие глаза в нескольких сантиметрах от моего лица, казалось, сливались и становились одним огромным глазом.

– Ты похожа на инопланетянку, – не удержался и сказал я.

– Да, придется признаться, – рассмеялась она, – я прибыла с планеты Венера со специальным заданием: выяснить, возможно ли растопить твое замерзшее сердце и внушить тебе любовь.

– А что, я действительно такой отморозок?

– Ты что, какой же ты отморозок! Это слово означает совсем другое!

– Я знаю, шучу. Но все равно отморозок – это ведь человек, у которого душа заледенела.

– Нет, у тебя душа не заледенела, вон, сколько в тебе тепла. Но когда я тебя увидела – тогда, на вечере – ты меня действительно поразил. Я же помню, какой ты был раньше. А тут…

– Что?

– Ну, ты был действительно весь такой заторможенный, оцепенелый. Нет, самое верное слово – замерзший. Хотя руки и губы у тебя такие теплые…

– Ну вот, все как положено: сам я теплый, значит сердце холодное.

– Не похоже.

– Почему?

– Уж больно жаркие у тебя поцелуи. Я от твоих поцелуев, хоть и не из снега сделана, но все равно таю. Поцелуй меня еще…

Когда вернулся в номер, раздался звонок. Звонила жена. Оказывается, она звонила уже несколько раз. Волнуется, куда я пропал. А я даже и не вспомнил о ней за эти дни. Кошмар. Я что, влюблен? Чепуха. В моем возрасте… Но тогда что это? Господи, что бы это ни было, не хочу анализировать. Последние годы я жил как автомат. Голова работала как компьютер, а сам ничего не ощущал. Ни радости, ни печали – никаких эмоций. Действительно, не человек, а ледышка какая-то. А с Верой я просто ожил, почувствовал себя человеком. Будь что будет. Не хочу ни о чем думать. Не желаю.

12 января

Вера только что ушла. Ее разыскивает Володя. Хочет за обедом с ней что-то обсудить.

Это была наша первая ночь. Вернее, ночь и полдня. Сейчас уже два часа. Неужели так много времени прошло? Ну почему, когда ты счастлив, время летит так стремительно. Да я вообще думал, что уже ни на что не способен. Столько лет не только не занимался любовью, но даже не было и никакого желания. А тут – откуда что взялось! И вообще, это не похоже ни на какие мои прежние ощущения. Я впервые понял, что такое всепоглощающая нежность к женщине. Мне хотелось ее ласкать и гладить до бесконечности. Уже это было наслаждением.

Писать не хочется. Ничего не хочется. Нет, хочется только одного: чтобы она побыстрее была опять здесь, рядом со мной…

У нас еще два дня. Вернее, полтора. Полдня сегодня и целый день завтра. Правда, завтра – старый Новый год и предстоит последнее, как говорят, грандиозное мероприятие. Может, не пойти? Хотя Вера должна быть, ей же придется все это описывать.

15 января

Вчера вернулся в Москву. Сегодня суббота. Злюсь ужасно, жена дома, и я даже позвонить не могу. Вчера вечером не выдержал и вышел прогуляться. Смог по мобильнику позвонить Вере. Все-таки стало легче.

Три последних дня в Италии мы практически не расставались. И мне было хорошо, как никогда раньше. А ведь обычно я себя чувствую хорошо, только когда остаюсь один. А теперь я считаю часы до понедельника, когда смогу ее увидеть.

Вспомнил нашу последнюю ночь вместе, тринадцатого. Вернее, даже не ночь, а утро, так как празднование началось в полночь и затянулось до четырех часов, и мы все никак не могли уйти незамеченными. Но когда, наконец, оказались вдвоем, то вся усталость, все раздражение от бездарно потраченного вечера вмиг улетучились, и я опять был счастлив. До сих пор вижу ее чудные бездонные глаза на запрокинутом лице. И в этих глазах, как мне тогда показалось, тоже светилось счастье.

17 января

В воскресенье наконец удалось увидеться. Встретились в кафе на Пушкинской площади, благо это недалеко и от ее дома, и от моего. Пошли прогуляться по Гоголевскому бульвару. Оба немного смущенные. Там в горах, в гостинице, мы вроде уже сроднились за эти несколько дней. А здесь все другое, и поначалу возникло какое-то чувство не то что неловкости, а скованности, что ли. Я долго не решался ее поцеловать. Даже взять за руку и то уже было счастьем. А руки – ледяные. Засунул ее руку в свой карман и там отогревал. Так и гуляли. Разговаривали. Оба старались не касаться того, что произошло там, в Италии. Хотя нет, как раз Италия, а вернее тамошний горный воздух стал первой темой нашего разговора.

Мы шли по бульвару, где дышать было просто нечем. В молодости я любил здесь гулять. А теперь с двух сторон машины едут в два, а то и в три ряда. Оба вспомнили, как замечательно дышалось в горах. Хоть чуть-чуть вздохнули, когда дошли до Арбата и побрели по его переулкам. Проходили мимо одной церквушки, и тут Вера рассказала забавную историю из студенческого прошлого.

Она тогда очень увлекалась старинной русской архитектурой и часто ходила осматривать немногочисленные сохранившиеся московские церкви. И вот в один из таких походов с ней увязался ухажер, парень с нашего курса. А эту церковь тогда реставрировали, она в лесах стояла. Кстати, высокая довольно церковь. Ну вот, Вера и решила по лесам наверх забраться. Парень отговаривал, но, когда она полезла, не захотел перед ней пасовать, тоже полез. Вера говорит, что вид с церкви открывался замечательный, и она решила сделать набросок. Она тогда занималась в художественной студии и готовилась к выставке. А я и не знал, что Вера еще и рисует. Ну вот, сидят они там, наверху, и вдруг слышат: милицейская сирена, голоса внизу. Кто-то кричит: «Там, там они, вон, смотрите! Баба и мужик!» Вера с парнем видят, что милиционеры вверх полезли. Как потом выяснилось, какие-то бдительные бабули, которые сидели на лавочке у дома напротив, милицию вызвали. Милиционеры приехали, залезли к ним наверх, заставили их спуститься, на полном серьезе обыскали, блокнот ее отобрали и отвезли их в милицейский участок. А там допрос учинили: зачем на церковь забрались, что там делали? Их почему-то больше всего насторожил блокнот Веры. Она им объясняет, что художница, виды зарисовывала. А они ей: «Вы не имели права лезть на объект, там русским языком написано: „Вход на территорию стройки запрещен!“ И потом, у вас тут все объекты в блокноте подробно отмечены!» – тычут ей под нос «вещдок». В общем, записали их в шпионы. Заперли в какой-то комнате. Вера говорит, она от смеха просто умирала. Зато ее приятель, судя по его виду, умирал от страха. От его нежных чувств и следа не осталось. Накинулся на нее: «Это все ты! И чего тебя туда понесло!» Вера ему: «Да чего ты испугался? Интересно даже, приключение! Милиционеры вполне ничего. Туповаты малость, но не звери же. Посидим – и выпустят». А он ей в ответ: «Даже если и выпустят, в институт сообщат, будь спокойна. Ты что не понимаешь: привод в милицию – это ЧП! И за меньшее выгоняли». Вере парень так надоел своим нытьем, что она не выдержала и упросила милиционера разрешить позвонить. Набрала номер отца – терпеть не могла его в свои дела ввязывать. По ее словам, если бы одна там была – ни за что бы этого не сделала. Ну, а тут горе-ухажер просто ее достал. Отец приехал, объяснил, что к чему, не шпионы они, мол. Поручился, и ребят отпустили. Отец ее потом не ругал. Только сказал: «Во-первых, взрослеть надо, наконец, а во-вторых, кавалеров уметь выбирать. Твой-то нынешний от страха чуть в штаны не наделал». «Не знаю, как насчет того, чтобы повзрослеть, – закончила свой рассказ Вера, – но кавалеров я с тех пор действительно выбирала осмотрительней».

Эта история мне очень понравилась, так как в ней – вся Вера. Она до сих пор такой же осталась. Авантюризма в ней с годами не поубавилось. А наивности, как ни странно, даже прибавилось. Причем, наивности какой-то детской. Я ее все больше воспринимаю не как взрослую женщину, а как девчонку, что ли. Даже называть ее стал то деточка, то малышка. И вовсе не потому, что она маленького роста. Есть в ней незащищенность, что ли… Открытость тоже какая-то детская. Так и хочется ее оберегать, заботиться о ней. Я даже подумал: может, меня это притягивает, поскольку во мне проснулся нереализованный отцовский инстинкт? А что, вполне возможно. Мстит мне природа. Ведь когда мы с Надей поженились, она мечтала о детях. А я сначала не хотел, потому что условий не было. Потом условия были, но мне все равно не хотелось. Может, потому, что я Надю не так уж любил?

20 января

Вчера встречались после работы у Веры. Ее муж в очередной экспедиции. А сын уже заканчивает мединститут и полгода где-то в глубинке на практике. Так что есть, где встречаться. А то я все ломал голову, как быть. Все-таки в гостиницах время проводить не лучший вариант, от этого отдает чем-то банальным и вульгарным. Правда, я себя не очень уютно чувствую в чужой квартире. Тем более муж глядит ото всюду с фотографий. У них не квартира, а музей. Он из каждой экспедиции привозит какие-то шкуры, полуразбитые доисторические горшки, черепки и прочую чушь. Образ героического мужчины – вечно в походах, в снегах, в холодах. Хотя, возможно, он и в пустынях копается. Что это? Я, никак, ревную?

Предложил Вере снять квартиру и там встречаться, но она не захотела. Сказала, что во встречах на съемной квартире есть что-то унизительное. И вообще, это типичный признак адюльтера. Я не стал возражать, но сам подумал: а как же она представляет себе то, что у нас с ней происходит?

28 января

Очередной длинный и неприятный разговор с Василием. Если бы он не был моим другом и к тому же партнером, ей-богу, послал бы его уже давно куда подальше. Надоел он уже всем до черта. Я не представляю, как его Ксения все терпит, ведь он ее измучил. На днях она заходила к нам на работу – похожа на привидение. А она ведь совсем молоденькая, думаю, чуть за тридцать.

А он? Был вроде нормальный мужик – неглупый, энергичный, веселый. А теперь что? Пьет не на шутку, вечно в миноре, всегда несчастный. А все отчего? Замучил не только Ксению, но и себя своей неспособностью решиться на что-то. Не хочешь жениться – отпусти девчонку, нечего за нее цепляться. Это как на рынке: есть товар, хочешь – бери, не хочешь – проходи. Я с ним поссорился вчера. Сказал все, что о нем думаю: тряпка он, права Вера.

5 февраля

Сегодня получил ответ на свой вопрос. Мы вместе ужинали в ресторане. Мне сразу же показалось, что Вера какая-то неспокойная, нервная. Сначала много смеялась, шутила. А под конец ужина вдруг заявляет:

– Ты знаешь, я все думаю, может, лучше прекратить наши встречи?

– У тебя дома? Ты хочешь все-таки, чтобы я снял квартиру? – я даже не понял сначала, что она имеет в виду.

– Нет, совсем.

– Это еще почему?

– А ты что, не понимаешь?

– Нет, по-моему, все у нас здорово.

– Слишком…

– Что значит – слишком?

– То и значит. Слишком все хорошо, и потом будет также чересчур больно.

– С чего это вдруг тебя сегодня на трагизм потянуло? – я просто не знал, как реагировать на такие странные речи.

– Да не сегодня, а последнее время мне все яснее становится, что зря мы во все это ввязались.

– Господи, ну что ты такое говоришь: «ввязались»? Как будто в какую-то дурную историю или авантюру.

– Да лучше бы в авантюру. А то, что между нами происходит, это, к сожалению, очень серьезно. Странно, что тебе это еще не ясно. А раз серьезно, то и страдать потом придется по-настоящему, всерьез. Давай прекратим все это, пока мы еще не слишком привыкли друг к другу. Сейчас легче порвать. А будет все сложнее и сложнее. И чем дольше мы будем вместе, тем сильнее потом будем страдать, когда расстанемся.

Еле-еле удалось ее успокоить и сменить тему разговора. Почему женщинам непременно нужно все портить своими рассуждениями? И зачем сразу впадать в трагизм? Сейчас так все здорово. Я за долгие годы впервые наконец живу, дышу полной грудью. Иногда ловлю себя на том, что иду по улице и улыбаюсь. Недавно две девушки проходили мимо, посмотрели на меня и как засмеются. Наверное, действительно странное зрелище, когда такой вот бурундук, вроде меня, идет и непонятно чему улыбается. Вера действительно делает меня счастливым. А если это так, то в одном она права: это, конечно, не адюльтер, а что-то гораздо более серьезное.

15 февраля

Счастье опасно. Человек либо глупеет, либо впадает в детство. Как еще можно объяснить то, что я сделал, например, сегодня. Проснувшись утром, послал Вере по мобильнику послание следующего содержания:

«С добрым утром, дорогая!

Глазки открывай!

Чтобы день твой был хорошим,

Солнышко встречай.

Потянись в кроватке сладко,

Мило улыбнись

И меня не забывая,

Поскорей проснись!»

18 февраля

Вера в чем-то женщина до мозга костей, но далеко не во всем. Вот, например, магазины терпеть не может. Для нее это – просто испытание. Не то что моя жена. Для той магазины – это лучший отдых и развлечение. Мало ей будней, так она по субботам меня заставляет с ней в магазин отправляться. Говорит, что тяжело ей самой сумки таскать. Да разве нам нужно так много продуктов, для двоих-то? Думаю, что для нее – это просто ритуал. Субботний выход с мужем в магазин.

20 февраля

В наших отношениях с Верой появился какой-то совершенно ненужный надрыв. А все она. Один день весела, обворожительно смеется, дурачится, как девчонка. Тогда все легко и просто. А бывает, едва завидев ее, я понимаю, что сегодня мне в очередной раз предстоит выдержать психическую атаку. Она максималистка. Мы и так каждый день видимся. Порой по два, по три раза. Иногда я приезжаю к ней завтракать, когда ей не надо бежать с утра на работу. Несколько раз в неделю вместе обедаем в каком-нибудь ресторанчике. Ну, и каждый вечер практически вместе. Даже по субботам и воскресеньям мне удается выбраться из дома под разными предлогами.

Но нет, ей этого мало. Хочет заполучить меня в свою безраздельную собственность. Так сегодня и сказала. Я все больше убеждаюсь, что она не только открытый, но и прямолинейный человек. И если открытость ее меня трогает, то прямолинейность, да еще в совокупности с максимализмом, раздражает. На днях заявила, что муж приезжает на неделю и она собирается все ему рассказать. Начала уговаривать меня сделать то же самое. Еле отговорил и успокоил. Да у меня и в мыслях до сих пор не было что-то менять в своей жизни, к тому же таким радикальным образом.

8 марта

Дурацкий женский праздник. Всегда терпеть его не мог. Жуткое ханжество. Муж с трудом выносит жену. Целый год с ней скандалит, а в этот день бежит сломя голову за подарком, на худой конец – за цветами, и лицемерно изображает любовь и преданность. Никогда ничего не дарил ни жене, ни знакомым женщинам в этот день. Принципиально. А тут что-то на меня нашло: купил корзинку цветов и стал названивать Вере. Хотя мы с ней договорились, что пока ее муж в Москве, видеться не будем. Она настояла. Я и не ожидал, что мне будет так сложно ее не видеть. Всю неделю места себе не находил. Мобильный просто возненавидел. Только и делал, что смотрел: не пришло ли послание, не было ли звонка, вдруг из-за шума на улице не услышал. Осталось всего два дня потерпеть, а мне невмоготу.

Кто-то назвал любовь болезнью. Я никогда не мог понять этого сравнения. А теперь понял. Когда я не вижу Веру, или хотя бы не слышу ее голоса, мне не просто грустно. Мне кажется, что я болен. Состояние – нечто среднее между депрессией и гриппом. И только встретившись с ней или хотя бы поговорив по телефону, чувствую себя лучше. Она становится единственной панацеей от возникающей немощи. Эта удивительная болезнь, уникальная. И причина заболевания, и лекарство от него – одно и то же.

Дозвонился. Уговорил ее выпить вместе кофе. Но ничего хорошего из этого свидания не получилось. Она была какая-то искусственно-холодная, чужая. Едва разговаривала. Цветы еле упросил взять. Что же это такое?

15 марта

Встреча после отъезда Вериного мужа была сумасшедшей. Как будто мы год не виделись. Я знал, конечно, что очень соскучился, но когда почувствовал снова запах ее кожи, прикосновение ее губ на своей щеке и обнял… Никогда в жизни ничего подобного ни с одной женщиной не испытывал. А если это любовь? Кажется был такой фильм советских времен.

16 марта

С Верой не расслабишься. Меня поджидал неприятный сюрприз. Уже с утра она не отвечала на мои звонки. Пришел к себе в офис, открыл компьютер, а там письмо от Веры.

«Бывают дни, когда происходит столько, сколько не случается и за год. Такой день был сегодня. В смысле эмоций, откровений и… прозрений. Прекрасный день, который мы провели вместе. И это было такое счастье… А потом ты задал вопрос: почему люди не ценят то, что имеют? Я, если ты помнишь, ответила: потому что если это настоящее, то ты уже не хочешь, а вернее, не можешь довольствоваться урывками этого счастья. Чем лучше, тем труднее, когда этого нет. Когда ты ушел, я долго думала. Как ты уже знаешь, водится за мной, к сожалению, этот грех – надо мне во всем разобраться, все проанализировать. И на сей раз я поняла: у нас несовпадение циклов. Мне уже все ясно. Я знаю, чего я хочу. А ты еще нет. И еще я поняла, что если все так и будет продолжаться, я стану выглядеть все менее и менее достойно, как это было сегодня вечером. Начну на тебя давить, уговаривать. А это унизительно. И этого я больше всего не хочу. Никогда в жизни ни перед кем не унижалась.

Пока у меня еще есть силы, я должна сделать все, чтобы эта ситуация не выродилась в нечто трагикомическое, а вернее, мелодраматическое. Мужчина, разрывающийся между любовью и долгом. Это так банально и печально, а в нашем возрасте еще и смешно. Мне не хочется, чтобы ты мучился. Да и мне страдания ни к чему, я по натуре человек жизнелюбивый. А последнее время только тем и занимаюсь, что мучаюсь с небольшими перерывами на время наших свиданий.

Давай закончим нашу прекрасную историю любви на высокой мажорной ноте. Тем более, что мы провели вместе почти три чудесных месяца. Три месяца счастья. А прекрасных минут, часов, дней… У кого-то и за всю жизнь столько не наберется! Целую тебя столько раз, сколько я поцеловала за все эти месяцы. Надеюсь, этого хватит, чтобы ты вспоминал обо мне с теплотой и чуть-чуть с любовью».

Что я почувствовал, когда прочитал письмо? Даже не пойму. Скорее, недоумение. Ну почему женщины, даже лучшие из них, все должны усложнять? Я провожу с ней больше времени, чем в семье. А ей этого, видите ли, мало. И что, я должен теперь бросить жену? Но это невозможно! Она же ни в чем не виновата. Это жестоко, в конце концов, она же совершенно не способна жить самостоятельно. У нее ни работы, ни детей, ни любимого занятия – ничего. Жена просто погибнет без меня. Неужели нельзя обойтись без жестокости?

20 марта

Несколько дней Вера избегала меня и не отвечала на звонки. А в четверг от тоски и от того, что просто не знал, куда себя девать, я пошел на одну дурацкую презентацию. Она почему-то тоже оказалась там. Стоило мне увидеть ее, как я уже не мог понять, как терпел ее отсутствие все эти дни. Она потом призналась, что испытала то же самое. В результате с этой тусовки мы ушли и поехали к ней. Мне казалось, острее, чем раньше, нашу близость уже невозможно чувствовать. Оказывается, возможно. Появился какой-то надрыв. Не было двух отдельных людей, а было одно нераздельное целое, какой-то сиамский близнец, два сросшихся человека, которым невозможно разделиться.

Интересно, а настоящие сиамские близнецы воспринимают свое слияние друг с другом как нечто противоестественное, как это видится людям со стороны? Я думаю, им это кажется чем-то совершенно органичным. Поэтому так часты случаи смерти близнецов после разделения, а вовсе не из-за каких-то физиологических проблем. Они просто психологически не могут быть отдельно друг от друга. Для них норма – в единстве друг с другом. Да и что такое норма? Кто такие нормальные люди и есть ли они вообще? Но то, что мы с ней оба не совсем нормальные – это точно. Хотя я никогда не подозревал, что способен потерять голову.

20 мая

Эти два месяца были какими-то ненормальными. Мне пришлось уехать на неделю в командировку. Книжная ярмарка во Франкфурте. Там у меня были важные встречи с немецкими партнерами. Нельзя было отменить. Вел себя как мальчишка. Уходил с переговоров, чтобы позвонить Вере. Если не удавалось дозвониться, то не мог ни на чем сосредоточиться. Смотрел на бумаги и ни фига не видел. Когда я не вижу ее, то мне нужно хотя бы слышать ее голос.

Приехал – еще одна сумасшедшая встреча. А когда уходил, впервые увидел ее плачущей. Пытался, как мог, успокоить. Долго разговаривали. Мне показалось, что под конец она вняла моим доводам и успокоилась. Но на следующий день – опять письмо. Уже что-то вроде ультиматума. Или-или.

«Все, что ты говорил вчера, звучало совершенно в унисон с тем, как я и представляла ситуацию. Мужчины умудряются остаться во многих отношениях такими детьми, что просто диву даешься.

Твои слова – это просто какой-то детский лепет. С одной стороны – взрыв эмоций: «меня трясет и мутит», «накал нервов», «голова воспалена» и прочее, а с другой – не менее беспомощные вопросы – «что я должен делать?», «завтра пойти под венец?», «неужели нельзя без жестокости?»

Дожив до седых волос, ты до сих пор не понял, что за все в жизни надо платить. А тем более за попытку быть счастливым.

Ты хочешь решить проблему так, чтобы совесть твоя осталась чиста. Не готов жить с бременем вины. Но учти, оно будет в любом случае. Или перед женой, или передо мной и собой.

Не хочешь поступиться частичкой своего душевного комфорта. Слишком ты его любишь, как все современные мужчины. Помнишь наш разговор зимой?

А я по сравнению с тобой чувствую себя просто столетней умудренной жизнью старухой. Я ведь с самого начала пыталась дать тебе понять, что это не детские игры на лужайке. Все это очень и очень серьезно. И чем больше я говорила и призывала тебя задуматься, тем больше ты отмахивался. От всех моих предупреждений.

А эта твоя беспомощная фраза: «Я люблю тебя, но и жену тоже, только иначе, чем тебя». Мне с мужем тоже очень нелегко расстаться. Когда он в Москве, мы с ним проводим много времени, у нас больше совместных занятий и интересов, чем, насколько я могла судить, у вас с женой. И спим мы в одной постели. Даже иногда еще хоть каким-то сексом занимаемся.

Еще есть сын, который обожает отца. И у меня все основания опасаться, что, узнав о моем намерении расстаться с мужем, он может отреагировать не самым лучшим образом.

Тем не менее, я готова заплатить по тому счету, который мне будет предъявлен, для того чтобы сохранить то, что нам подарила судьба. И не просто сохранить, а вновь и вновь переживать те моменты, которые ты как-то очень здорово назвал «озарениями счастья».

Свой выбор я уже сделала. А ты – нет. В этом вся разница. И я это знаю уже давно, отсюда то, что ты называешь «гранью безумия» в моем поведении. Ты вчера сказал, что я чего-то недопонимаю в твоем поведении, хотя и берусь за тебя делать выводы. Это неправда. Я прекрасно чувствую все твои настроения. И ты мог в этом не раз убедиться. Я не просто чувствую, я знаю, что ты не хочешь, не готов, не можешь, не созрел, не выстрадал… – все что угодно, но «не». Недавно я подумала, что, возможно, у тебя не достает сил принять такое решение. Тогда это трагично. Ведь в моей жизни уже есть один слабый мужчина, и мне вовсе не нужен второй такой же.

У меня не тот характер, не та нервная система, не тот возраст, и не тот прошлый опыт, чтобы позволять этой истории затянуться. Я не хочу, чтобы наши отношения разрушили меня как личность или просто отравили оставшиеся годы жизни».

22 мая

Сегодня вечером тяжелый, даже мучительный разговор. Пообещал поговорить с женой. А сам, чем больше об этом думаю, тем меньше представляю, как это сделать. Она ни за что меня не отпустит. Конечно, я ее полностью обеспечу. Ну и что? С чем она останется? Ни с чем. Одна в огромной квартире. Ни работы, ни друзей. Даже родственников толком нет. Так, какие-то дальние. Чем больше я думаю о ней, тем больше в душе поднимается раздражение. У нее же была хорошая специальность. Но как только я начал прилично зарабатывать, еще в советские времена, она тут же заявила, что ей больше не хочется работать. Тогда я как-то не придал этому значения. Ну не хочет и не хочет. Я, правда, иногда предлагал ей на какие-то курсы пойти, что-то изучать, хотя бы спортом заняться. Но ничем не смог ее заинтересовать. А потом меня вообще перестало волновать, как она время проводит. Приучился жить сам по себе. Но нечего душой кривить: ценил, как она меня обслуживала. И решил, может, так лучше: делаю что хочу. Иногда целый день проводим дома, не обменявшись и парой слов.

С Верой я живу, а с Надей просто существую. Раньше было ощущение, что нечего трепыхаться, все уже позади. Написал это и вспомнил, как меня поразило собственное лицо на фотографии тогда, когда мы на институтском вечере с Верой сфотографировались. Перечитал свою тогдашнюю запись. Точно, я так и написал – мертвое лицо.

1 июня

Возможно, Вера и права, когда говорит, что без жестокости не обойтись. Эта мысль меня посещала, когда я читал роман Полякова «Замыслил я побег». Его герой всю жизнь боялся того же, что и я – жестокости. Бежит он от нее в буквальном смысле слова и… погибает. В итоге страдают все. Конец, конечно, несколько патетичен, но, по сути, видимо, верен. Кто-то все равно пострадает. И нужно просто взвесить, при каком раскладе пострадает меньшее число людей. Но решать это придется до разговора с женой. Есть два варианта. Первый: не говорить ничего жене и расстаться с Верой. В такой ситуации пострадаем мы с ней. Второй вариант: все сказать и уйти. Тогда будут страдать моя жена и Верин муж. Как решить, кто меньше будет страдать? Господи, чушь все это. Разве можно заранее знать, кто и как будет страдать? А бывает, что страдающая сторона еще оказывается и в выигрыше. Вон, один мой приятель рвал и метал, когда жена ушла. А недавно встретил его – сияет. Говорит, встретил женщину, которой его бывшая в подметки не годится. Что ж, допускаю. В общем, не было бы счастья, да несчастье помогло.

15 июня

С Надей еще не разговаривал, но Вера пока немного успокоилась. Сказала, что для нее главное – это мое обещание поговорить с женой. Даже предложила, чтобы я не спешил и сам выбрал подходящий момент. Сейчас лето, начинается период отпусков, с работой полегче, и мы чаще видимся. Иногда почти целый день проводим вместе. Наверное, ее муж или моя жена, узнав о наших встречах, решат, что главное в наших отношениях – это секс. Когда говорят о любовниках, в воображении людей возникают постельные сцены из эротических фильмов или что-то в этом роде. Да я и сам раньше так думал. Не мог и представить, что можно лежать в постели час, а то и больше, и просто обниматься, целоваться, разговаривать, а главное, получать от этого удовольствие. Вера мастер придумывать «позы обнимания» или «позы объятий». Она их так называет по аналогии с позициями для занятия любовью из «Камасутры». Кстати говоря, к экспериментированию с «позами любви» она относится с гораздо меньшим энтузиазмом. Но вот обниматься, прижиматься – это она обожает, и ее выдумкам нет конца. Вера как-то заявила, что надо завести автоматическую камеру, заснять позиции, в которых можно лежать, обнявшись, и издать свою «Камасутру».

Я потом ради интереса разыскал книгу о «Камасутре» и обнаружил много интересного и неожиданного для себя. Узнал, что «кама» – означает желание, чувственная страсть, наслаждение. И в индуизме бог Кама, можно сказать, отвечает за сферу чувственных наслаждений, имеющих, конечно, к любви отношение, но все же не тождественных ей. Каму – сына Брахмы – изображают в виде прекрасного юноши, сидящего на попугае. Кама близок греческому богу Эросу. Он, как и Эрос, держит в руках лук и поражает из него свою жертву, вызывая у нее любовную страсть. Но вместо тетивы у его лука пчелы. И стреляет он цветочными стрелами. Иногда Каму называют Ананга, что значит «лишенный тела». Кама попытался соблазнить Шиву, и тот, разгневанный, испепелил его своим взглядом. Но потом смилостивился и вернул его к жизни.

«Сутра» – буквально означает нить, на которую нанизывались жемчужины. Позже сутрами стали называть лаконичные фразы и тексты, составленные из подобных фраз.

Так что «Камасутру» можно перевести как тексты о чувствах, желаниях, наслаждениях. Возможен и более поэтический перевод – «Жемчужная нить чувств».

Текст «Камасутры», где описываются позиции для занятия любовью, которые в книге называются «искусствами», является лишь частью одной из 35 глав книги, не считая вступления. Очень мало достоверных сведений о «Камасутре». Известно, что написана она была в Индии человеком по имени Ватсьяяна, который, как он сам утверждал, в момент ее создания находился в Бенаресе и был целиком посвящен размышлениям о божественной сущности любви.

Описание различных позиций меньше всего занимало Ватсьяяну. Это видно даже из соотношения глав. Его больше волновал вопрос: что такое вообще любовь, каковы ее проявления, как она возникает и как проявляется.

Что в Вере удивительно – это какая-то невообразимая смесь взрослости с детскостью. Например, вчера во время прогулки по лесу она вдруг исчезла, и я обнаружил ее сидящей высоко на дереве. Какая-то страсть прятаться. Если бы она не засмеялась, я бы ее и не увидел. Я по-настоящему волновался, а ей, видите ли, было смешно смотреть, как я бегал и искал ее по лесу. Я рассердился и сказал ей, что таких шуток не понимаю, и ребячество хорошо в определенных пределах. Слово за слово, и мы чуть ли не поссорились. В первый раз. Во всяком случае, в машине всю обратную дорогу сидели молча, и черт меня дернул, прощаясь, сказать, чтобы она еще раз подумала, действительно ли ей так уж со мной хорошо и по-прежнему ли она хочет, чтобы я поговорил с женой.

25 июня

Сегодня вечером получил вот это письмо.

«Не хотела писать и не стала бы, если бы ты опять по телефону не спросил, подумала ли я? Я действительно все предыдущие недели ни о чем не думала. И не потому, что старалась. Это получилось как-то само собой. Я настолько была рада вновь обрести тебя и забыть о тяжелых предыдущих днях, что это давалось совершенно без усилий. Я просто хотела и была счастлива.

К тому же после очередной попытки бегства и его провала я до конца поняла, как тяжело мне расстаться с тобой.

И еще я поняла, насколько люблю тебя. А когда человек дорог, то стараешься его щадить, пытаешься лучше понять его боль, его проблемы. Раньше я просто злилась от твоей неспособности, как мне казалось, принять простое решение. Теперь я вижу, насколько именно для тебя оно не простое и как тебе его тяжело принять. Больше всего меня, конечно, ужасает мысль о том, что рано или поздно нам придется расстаться. Но не менее страшно и оттого, что я могу заставить тебя совершить поступок, о котором ты потом пожалеешь.

Я разбудила тебя от твоей зимней спячки, встряхнула, развлекла, приласкала. Ты говоришь, что тебе со мной хорошо. Но надолго ли? Боюсь, что нет. И это не эмоциональный заскок, а, сколько бы ты ни шутил по этому поводу, логический вывод. Из чего? Да из того, что ты жил до меня совсем с другой женщиной. И прожил с ней много лет. И был, видимо, счастлив, поскольку никогда не критикуешь ее. И каждый раз сильно гневаешься, когда я позволяю себе даже намек на осуждение ее образа жизни и поведения.

К тому же твоя жена полностью зависит от тебя. Даже в магазин за продуктами ты ее на машине возишь. Другой вопрос, нормально это или нет и как я к этому отношусь. Но факт остается фактом: она шагу без тебя ступить не может. А про меня ты знаешь, что я без тебя не пропаду. Я (употреблю такое нелюбимое тобой слово) – самодостаточная. Всю жизнь все делаю сама и не нуждаюсь ни в каких подпорках. Естественно, легче расстаться со мной, чем с женщиной, совершенно не способной жить самостоятельно.

Но дело даже не в том, с кем легче расстаться – с зависимой или независимой женщиной. А в том, какая тебе больше подходит не для кратковременного романа, а для, надеюсь, долгих лет жизни? Боюсь, та, с которой ты прожил все эти годы. Ведь если ты их прожил так мирно, значит по большому счету – это то, что тебе нужно. А насколько я знаю, характер твоей жены сильно разнится с моим, если не противоположен моему. Не исключаю, что сейчас тебе интереснее со мной. И разговаривать, и заниматься любовью, и гулять, и слушать музыку или просто сидеть, обнявшись, на диване. Но ведь жил же ты без всего этого столько лет?

И еще одно соображение не в мою пользу (видишь, какая я ненормальная, облегчаю твою задачу по поиску «компромата» на меня). Так вот, сегодня я употребила слово «удобно», говоря о том, что тебе удобнее жить так, как мы живем сейчас, чем принимать какие-то решения. Это не совсем правильное слово. Не удобнее, а привычнее. Мне кажется, что тебе легче дается нынешняя наша параллельная жизнь, потому что ты и с женой привык к параллельному существованию. Спать в отдельной комнате, делать то, что тебе захочется, приходить домой, когда тебе заблагорассудится. В общем, вести свою независимую жизнь. Для меня это неприемлемо. Если я живу с человеком, то требую полной вовлеченности в его дела, развлечения, даже мысли. И готова отвечать ему тем же. Но я отнюдь не уверена, что это твой идеал семейной жизни.

Помнишь, ты как-то рассказал, что собирал кактусы, а я спросила: почему кактусы, потому что они колючие? Я еще тогда подумала: наверное, у него в жизни все гладко, мягко, приятно на ощупь и кактусы он начал собирать по контрасту – они колются, они могут сделать больно. И я для него, наверняка, как те кактусы – элемент экзотики в его слишком размеренной и благополучной жизни. Правда, кактусы приятно коллекционировать, но жить с кактусом тяжело.

Несмотря на мои остроты насчет болота, в котором ты сидел до встречи со мной, болото – это ведь тоже среда обитания. Я была поражена, когда недавно прочитала о том, насколько болота играют важную роль в поддержании экологического баланса в природе и как там много всего обитает, произрастает и зарождается. Так что впредь обязуюсь более уважительно относиться к обитателям этой стихии. Не всем же скакать по горам и лазить по деревьям. Возможно, в этом гораздо меньше проку, чем мирно и спокойно почивать в болоте. Я это говорю без всякой доли издевки. Честное слово.

Ну и какой из всего этого можно и нужно сделать вывод? Ну, первый, самый очевидный. Обязуюсь больше не пытаться выволакивать тебя из болота. И второе: прекращаю всяческие выяснения отношений, не поднимаю опасные темы. Будем наслаждаться жизнью, насколько это возможно.

А что же дальше? Посмотрим. Часто бывает, что незачем мучиться, пытаясь найти ответ на вопрос. Сам вопрос снимается с повестки дня. Никто ничего даже про себя сказать с полной уверенностью не может. Я вот не уверена, сколько смогу просуществовать в этом параллельном мире. Оставляю за собой право в любой момент, если почувствую, что мне больше невмоготу, прервать наши отношения. За меня не беспокойся, как ты это делаешь иногда по поводу и без повода. Я, как ты, наверное, убедился, человек достаточно сильный. Так что в любом случае выживу. Когда настанет момент расставания, я залезу на дерево. Не для того, чтобы, спрыгнув с него, покончить жизнь самоубийством. Вовсе нет. Хочу, забравшись туда, посмотреть на мир с высоты, пережить нечто подобное тому, что пережил ты когда-то, находясь в самолете».

1 июля

Хотел бы я вновь испытать то состояние. Не помню, в каком году это произошло. Мы подлетали к Москве ночью. Внизу были видны многочисленные огни огромного города. Я подумал, что каждый огонек – это чей-то дом, чья-то жизнь. Тысячи огоньков, тысячи жизней мерцали там, далеко внизу. И вдруг я подумал: как бессмысленно мельтешение там внизу! Как, по существу, ничтожны все мы со всеми нашими делами, проблемами, мечтами. В этих мыслях не было ничего оригинального. Подобное приходило в голову и мне, и тысячам людей до меня. Но там, в самолете, я по-настоящему осознал это. Если в этот момент меня бы спросили, имеет ли жизнь смысл, я бы, не задумываясь, ответил: нет, не имеет. Все суета сует и всяческая суета.

Вот бы суметь с такой позиции подойти ко всему тому, что сейчас происходит со мной. Но не выходит. Никогда не считал себя эмоциональным человеком. Да я думаю, что и окружающие воспринимают меня как весьма толстокожего типа. Но с Верой я абсолютно незащищен. Последние время я переживаю ее страдания как свои. Да, собственно, они и есть мои. Просто я так не драматизирую ситуацию, как она. Но когда вижу, что ей плохо, то плохо и мне. Это ее последнее письмо, такое, вроде бы, менее драматичное, чем прежние, все равно наполнено болью. В нем много бравады, но, по сути – это та же боль.

Надо что-то делать, так не может продолжаться до бесконечности. Тем более, что ситуация с каждым днем осложняется. Вернулся сын Веры с практики. Приехал неожиданно вечером, когда мы были дома. Хорошо еще просто сидели ужинали. Вера нас познакомила, представив меня как своего коллегу и однокурсника. Вроде все прошло гладко, но Вера сказала, что она чувствует: сын все понял. С тех пор он едва с ней разговаривает. Вера очень переживает, порывается с ним поговорить и все ему объяснить. Я еле уговорил ее этого не делать. Ведь парень может отцу обо всем сообщить. А тогда скандал неизбежен. Да, придется все-таки мне с женой в ближайшее время поговорить. Но от одной мысли об этом на меня находит просто какой-то паралич.

15 июля

На днях к нам в издательство заходил Володя. Поговорили о делах, а потом пошли втроем обедать: он, Василий и я. Василий, как всегда последнее время, сидел с постной физиономией и все плакался на судьбу. Оказывается, Ксения все-таки от него сбежала. Ну, и правильно сделала. Неужели он рассчитывал, что девушка будет до бесконечности ждать. Я и так удивляюсь, что она столько лет терпела. Василий за обедом умудрился наклюкаться. И под конец его совсем развезло. Я тоже был не в форме, последнее время спал плохо. Один Володька, как всегда, не унывает. Бодр, весел. Над нами все подтрунивал: «Не умеете вы, мужики, жить. Усложняете себе жизнь непонятно зачем. Смотрите на меня и берите пример. Девиц красивых и без комплексов сейчас вокруг навалом. Бери любую – не хочу. А вам любовь, видите ли, понадобилась. Да на фиг вам любовь. Жен любите. А спать и развлекаться надо с такими, которые ни на что кроме денег, тряпок, ну и там иногда пары бирюлек не претендует. Тогда все будет в порядке. Жена будет холить и лелеять, поскольку ей ничего при таком раскладе не угрожает. Ну, и вы довольны – свою мужскую силу тешите. Чем плохо?»

Говорил он это все, обращаясь не столько к Василию, сколько ко мне. Странно. Видимо, поползли уже какие-то слухи. Да разве удивительно? Москва хоть и большой город, но мы-то вертимся все примерно в одних и тех же местах. А с Верой я бывал и в ресторанах, и на какие-то тусовки мы вместе ходили. Но я, естественно, сделал вид, что ко мне это все не относится. Не хватало еще только, чтобы я с кем-то обсуждал свои отношения с Верой. Даже с Володькой. Раньше, в институте, он, пожалуй, был моим единственным другом. Но, видимо, деньги никому на пользу не идут. С тех пор как он по-настоящему разбогател, общение наше стало каким-то формальным. И он потерял ко мне интерес, и я уже к нему отношусь без прежней теплоты и доверия.

Ну, а что касается его личной жизни, то такой вариант не для меня. У него постоянная чехарда молодых, длинноногих и длинноволосых. Он на них безумные деньги тратит, а мне такие и даром не нужны: о чем я с ними буду разговаривать. А просто трахаться – мне это неинтересно. Но он искренне уверен, что это оптимальный вариант решения, как он выражается, «постельно-сексуальной проблематики» и все ему должны завидовать.

25 августа

Последние недели был очень занят. На носу ежегодная книжная ярмарка на ВДНХ. У нашего издательства там большой стенд. Вроде уже какой год участвуем, все налажено, но хлопот все равно много. Я, конечно, организационными делами не занимаюсь. Василий, как всегда, крутится-вертится. Он подвел теоретическую базу под наше разделение обязанностей. «Я экстраверт, к тому же терпеть не могу сидеть на месте, закисаю. Поэтому на мне все, что связано с организационными вопросами. Короче, я отвечаю за тактику. А ты у нас интроверт и к тому же можешь целый день из кабинета не выходить. Так что на тебе обеспечение стратегии». Но во время ярмарки приходится и мне из кабинета вылезать, встречи организовывать. Да и вообще полезно посмотреть, кто что издает, какие новые издательства появились.

Во вторник мы договорились с Верой там же на ВДНХ в ресторанчике пообедать. Ей задание дали: в связи с книжной ярмаркой написать о тенденциях в издательском бизнесе. До обеда решили, что я ей ярмарку покажу. Но я был занят на переговорах. Попросил Василия с ней походить по стендам. Когда я освободился и подошел, Вера повернулась ко мне и спрашивает:

– Не понимаю, что происходит.

– А что такое?

– Да ты посмотри, что вы все издаете. Детективы, детективы, детективы…

Сказал ей, что она не права. Последнее время детективы занимают лишь седьмое место в объеме издательской продукции. Мы, например, много публикуем книг хорошей современной прозы – иностранной и нашей. А она взяла один сборник, который как раз лежал на прилавке нашего стенда, полистала и говорит: «Ты вот это называешь хорошей современной прозой?» И зачитала кусочек из одного рассказа нашего очень известного писателя: «Каждый из подошедших зачерпнул пригоршню червей из футляра и понес к столу. Подойдя к трупу уборщицы, они стали закладывать червей в отверстия в ее спине». Или вот это, как тебе: «Коля достает из панциря синий член с переливающимися под кожей вставками из жидкого золота, Маша открывает мэньсо, Коля запихивает член ей во влагалище, совершает 69 фрикций, Маша кончает…» Просто эротический бред сивой кобылы!»

А потом заявляет: «И это еще самое невинное из того, что там написано. Я не могу уже больше читать всех этих сорокиных, ерофеевых и иже с ними. Меня тошнит от того, что они пишут!»

Спросил ее, зачем же она тогда читает эти книги, если ее от них воротит. А она мне таким обвинительным тоном.

– А как же! Ты посмотри, как эту книгу издательство разрекламировало: «Эта поистине „звездная книга“ представляет нашим читателям наиболее знаменитых, современных культовых российских авторов». Как ее после этого не купить и не прочитать? Вот я и купила недавно. И теперь мучаюсь уже какой день.

Не терплю подобного максимализма. Тошнит ее, видите ли, от такой прозы. А как же тысячи людей, которые раскупают книги этих писателей и находят их гениальными? Да, то, что они пишут, необычно. Никто до них так не писал – это факт. Но это смело, ярко, оригинально. Взять тот же «День опричника» Сорокина, это потрясающая книга, провидческая. Пытался все это объяснить Вере, но куда там… Если ее послушать, то выходит, что подобную литературу читают и хвалят два типа людей. Одни – снобы, которые превозносят любую ерунду, лишь бы это отличалось от того, что понятно и нравится большинству. Вторая категория – это те, у кого нет своего мнения. Они будут читать и хвалить то, что пропагандирует та же снобистская литературная критика. Я с ней не согласен, но разве ее переубедишь? Да и потом, не хватало еще конфликтов на литературной почве.

12 сентября

Гром грянул неожиданно. Когда вчера я пришел домой, сразу понял: что-то не так. Надя меня встретила, поджав губы. Пока ужинали, избегала на меня смотреть и едва отвечала на мои вопросы. А после ужина говорит, как бы между прочим: звонила, мол, ей Света и сообщила, что видела меня на днях в «Пушкине». И не одного, а в компании какой-то женщины, с которой я, якобы, вел себя более чем любезно. Я ответил, что женщина эта – журналистка, она собирает материал для статьи об издательском бизнесе, и встреча у нас была чисто деловая.

Но Надю уже понесло. Сказала, что ей все это надоело. Надоело, что я прихожу поздно, целыми днями не бываю дома, обедать не прихожу, на работе, когда она туда звонит, меня нет, и прочее, и прочее. А под конец заявила, что в таком случае она предпочитает вообще жить одна, чем дожидаться меня все время, не зная, где я и что я. И говорила она все это довольно спокойно. Я просто ушам своим не верил – вот то, чего я так дожидался, но на что даже и не смел надеяться. Она сама преподносит мне на блюдечке решение всех проблем. Я настолько обрадовался, что чуть было не выдал своей радости. Но вовремя спохватился.

Мы посидели, еще поговорили. Я сказал, что мы уже давно живем как попутчики. Нас мало что связывает. Разве только эта квартира. Добавил, что, безусловно, оставляю все ей и буду давать столько же денег на жизнь, как и раньше. Надя все это спокойно выслушала и вроде бы со всем согласилась.

Разошлись мы по своим комнатам. Вдруг примерно через час Надя приходит ко мне и спрашивает: «Скажи, а ты действительно просто хочешь жить один, как сказал, или же у тебя все-таки кто-то есть?» Не знаю, может быть, надо было соврать. Но мне так надоело врать все эти месяцы, что я вдруг возьми и брякни: «Да, есть». И вот тут-то все и началось. Будто плотину прорвало. Слезы, крики, обвинения, угрозы. А потом ей, естественно, плохо стало. В общем, еле-еле удалось ее успокоить и спать уложить. Не знаю, спала она или нет. Я так, разумеется, глаз сомкнуть не смог. Еще семи не было, когда Надя ко мне опять зашла. Я, видимо, так нервно на кровати дернулся, что она усмехнулась и говорит: «Не волнуйся, истерик больше не будет. Я все обдумала. Раз так все сложилось, не буду я тебя удерживать. Иди на все четыре стороны». Но утром за завтраком ей опять нехорошо стало. Настолько, что пришлось врача вызвать. Врач сказал, что давление очень высокое, выписал лекарство и посоветовал из Москвы уехать, из этой духоты, на природу, на воздух, хотя бы на недельку.

20 сентября

Сидим уже вторую неделю на даче. Не мог же я ее в таком состоянии одну оставить. Правда, на днях к нам ее сестра приехала, узнала, что Наде плохо. Но она не могла остаться, работает. Подозреваю, что просто не захотела. Надя ей все рассказала. И сестрица, проведя полдня, заполненных ее бесконечными охами и ахами, удалилась. Вере звоню каждый день. Она настроена довольно скептически. Считает, что это не конец проблем, а только начало. Пытаюсь ее разубедить и успокоить. Я все-таки свою жену лучше знаю. Раз она сказала, что отпускает, значит отпустит. Она же разумная женщина.

2 октября

Я и подозревать не мог, на что способна эта разумная женщина. Когда мы вернулись в Москву, я взял сумку только с самыми необходимыми вещами и поехал к Вере. Она к этому времени перебралась на свою дачу, так как в их московской квартире остался муж. Оказывается, когда я еще с женой на даче сидел, она мужу позвонила и во всем ему призналась. Он, естественно, в Москву примчался выяснять отношения. Вера не стала мне подробности рассказывать, но, судя по тому, в каком я ее состоянии застал, объяснение тоже не из легких было.

В общем, встретились мы с ней. Вроде бы, вот наконец мы вместе. А на самом деле каждый сам по себе, со своими мрачными мыслями. Казалось, произошло то, о чем так мечтали, а радости – никакой. К тому же у Веры на даче я никогда не бывал. Все там для меня непривычное. Это была наша первая ночь вместе, если не считать тех двух в Италии, но мы лежали в кровати, как чужие, и впервые мне не хотелось к ней прижаться, обнять ее, хотя я и чувствовал, как ей плохо. Я всю ночь не спал, да и она тоже. Правда, ближе к утру она заснула, потом сказала, что снотворное выпила. В этом мы с ней отличаемся. Я никогда в жизни никакой гадости не пил, а она чуть что – лекарство принимает.

Встали оба разбитые. Было воскресенье, погода прекрасная, но мы даже гулять не ходили. Вера хоть смогла поработать, ей какую-то статью надо было сдавать вскоре, а я весь день провалялся на диване.

Следующую ночь я опять не спал. С утра обоим надо было на работу. Вечером, с работы, я позвонил жене и предупредил, что заеду сейчас домой забрать кое-какие вещи. Она вроде разговаривала со мной нормальным голосом. Но когда, приехав, я открыл дверь квартиры, сразу понял: что-то случилось. Полная темнота. Ни звука. И запах газа.

Жена в своей спальне, лежит на кровати, без сознания, едва дышит. А ее комната как раз ближе всего к кухне. Описывать, что я испытал, не хочется. Приехала скорая, меня из спальни выгнали. Сел в гостиной, соображал плохо, даже свет не догадался включить, пока врач не попросил. Ему нужно было выписать какое-то лекарство. Я его спрашиваю: «Как жена?» А он так спокойно отвечает: «Не волнуйтесь, все в порядке. Видимо, она совсем недавно газ включила. Вовремя вы пришли».

От радости сунул ему сотню зеленых. Он взял, посмотрел на меня как-то сочувствующе, а потом говорит: «Да вы не переживайте так. Это она вас попугать хотела». Я даже не понял сначала. Переспросил: «Что вы сказали?» А он отвечает: «Настоящие самоубийцы не забудут окна позакрывать, – и кивнул на раскрытое окно в гостиной. – Да и конфорки все включат, а не одну…» И препротивно так ухмыльнулся. Зря я только ему сто долларов дал. На что это он намекает? Я-то видел, что она едва жива была.

Пошел к Наде. Она вся зеленая, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Сел рядом, взял ее руку – она ледяная. О чем я только за это время не передумал. Что бы там ни было, не имел я права ее подвергать этому испытанию. Поздно вечером зазвонил городской телефон. Это была Вера. Я совсем забыл в этой суматохе ее предупредить. А мобильный в кармане плаща на вешалке остался. Я и не слышал ее звонков. Объяснил, что произошло. Она спрашивает: «Это все?» Я ответил: «А тебе мало того, что произошло?» Она повесила трубку. Позднее вечером, когда она на мой звонок не ответила, я понял, что ее вопрос означал. Но чего она ожидала? Я все еще в каком-то ступоре находился. Да и вообще, подходящий ли это момент выяснять отношения? Ну что за манера, сразу пытаться меня за горло брать!

3 октября

Сегодня с утра примчалась сестрица жены. У нас с ней никогда особой симпатии друг к другу не наблюдалось, а уж тут она мне выдала все, что обо мне думает. По ее словам, я никогда не ценил Надю, которая посвятила жизнь мне. И что это, оказывается, из-за меня она отказалась от собственной карьеры. И даже детей не завела, чтобы они мне не мешали. Должен признать, в последней фразе была доля истины. В общем, сестрица провела артподготовку и удалилась. А после ее ухода Надя начала меня допытывать. Неужели я совсем ее не люблю? Как же я решил ее бросить? И заявила, что без меня она жить не сможет и если я уйду, то все равно она с собой что-то сделает. И в слезы. Я испугался, как бы ей хуже не стало. Выдавил из себя, что люблю ее, что никуда от нее не уйду. Успокоил кое-как. Лишь бы прекратила реветь.

Да, женские слезы я совершенно не могу переносить. Мать никогда в жизни не плакала. Она у меня была замечательной. Очень красивой. Даже когда ей было далеко за сорок, на нее мужики на улице оглядывались. Не только внешность, но и манера себя держать привлекали к ней внимание. Ходила она степенно, теперь так не ходят. Нынче все бегают. А она никогда не бегала, даже когда очень спешила. И держалась удивительно прямо, никогда не горбилась. Она ведь из старой, хорошей семьи. Ее родители не были дворянского звания, но отец – из потомственных военных. Она много о нем рассказывала. Он был, что называется, человеком долга. После революции остался в России и служил в Красной армии. Говорил, что обязанности перед Родиной выше обязанностей перед властью. Служил верой и правдой советской власти и, как ни странно, умер своей смертью, уже после войны, незадолго до моего рождения. В общем, для него долг был превыше всего. И дочь свою, мою мать, он также воспитал. И у нас в доме слова «ты должен» звучали постоянно.

Отца я почти не помню. Он был летчиком. Вечно в полетах, в командировках. Весь дом держался на маме. Она работала – преподавала музыку в Гнесинке и еще частными уроками подрабатывала – моталась по всей Москве. Да и семья была немаленькая – нас у нее трое было. Тогда я, конечно, об этом не думал, но сейчас понимаю, как ей было непросто. Да еще при таком муже, который, даже когда бывал в Москве, вечно где-то с друзьями время проводил. Но мама никогда не жаловалась, всегда была с нами ровной, спокойной.

Но однажды я застал ее плачущей. Мне тогда лет восемь исполнилось. Помню, я пришел почему-то раньше времени из школы, думал, никого дома нет. Захожу в гостиную, а она сидит у стола с каким-то застывшим лицом, а по щекам слезы катятся. Я к ней кинулся. Кричу: «Мама, мама, что с тобой, что случилось?» А она так спокойно отвечает: «Папа ушел». Я не понял, говорю: «Как ушел? Куда?» А она говорит: «Не куда, а откуда. От нас ушел. Бросил он нас. Вот и все». И как зарыдает.

Та сцена у меня до сих пор перед глазами. То, что нас отец бросил, я не очень осознал тогда, а вот мамино состояние меня потрясло. Вот с тех пор на меня слезы так и действуют.

На душе муторно, хоть волком вой.

5 октября

Жене лучше, но она еще очень слаба. Стараюсь больше времени проводить дома, да и хозяйство на мне. Вера на звонки не отвечает. Позвонил ей на работу. Ответили: она в отпуске до конца октября. Выйдет первого ноября.

В голове все время вертится вопрос: если я так люблю ее и не представляю жизни без нее, то почему я не смог уйти от жены? Не могу найти ответа. Я точно знаю, что не трус. Свидетельств тому достаточно – в армии мне пришлось пройти через такое, что далеко не всякий выдержал бы. Да и позже, когда начинали с Василием бизнес. Несколько раз на нас наезжали – никогда не трусил и не отступал. А теперь пасую перед собственной женой.

Ненормальный я все-таки. А может у меня действительно какие-то дефекты психики? Ведь когда я увидел мать плачущей, я же неделю вообще не мог говорить. Мать напугал, все думали, что немым останусь. Меня тогда по врачам затаскали, но те ничего не нашли. Хотя, чего эти врачи понимают в детской психике? Тем более что в советские времена нюансов не признавали: или ты нормальный, или псих.

Все больше наваливается тоска. Я чувствую, как она наползает и наползает на меня, и все тяжелее становится дышать. В голове чаще всего никаких мыслей, и только постоянно, как заезженная пластинка, звучит одна и та же тоскливая мелодия. И мужской голос напевает слова из когда-то давно услышанной песни: «Sorrow. Sorrow in the morning… Sorrow in the evening…»[24]. По-моему, песня была из фильма, который так и назывался «Sorrow». Чтобы как-то перебороть это состояние, читаю и читаю – до одурения.

10 октября

Тоска вроде немного отступает. Но зато находит какое-то оцепенение. Вернее, даже не оцепенение, а странное состояние. Сложно описать. Я будто бы вижу, слышу, все чувствую. Но сигналы поступают ко мне приглушенными, словно пройдя через толстую стену. Как-то давным-давно на даче я забрался на чердак и увидел под потолком огромную паутину. И в этой паутине запутался какой-то жучок. Бился, бился и никак не мог выпутаться. Когда я на следующий день вернулся на чердак, жук уже наполовину был закутан в кокон, которым его, как одеялом, окутал паук. Но бедняга еще был жив. Меня почему-то как магнитом тянуло на чердак. Через пару дней жучка уже не было видно, он весь оказался под серо-черным покрывалом. Потом этот кокон затвердел – может быть, в слюне паука есть какое-то цементирующее вещество? А возможно, это был какой-то необычный паук? Не знаю. Я потом часто возвращался на чердак и смотрел на этот домик без окон и дверей, раскачивающийся на паутине, и думал: а мой жучок еще жив? Как он там, бедный? Конечно, жука уже давно не было в живых. Но когда я прислушивался, мне казалось, что слышу его тихое жужжание. И я помню, думал: «Вот, жил он себе, ползал, летал. И вдруг попал в паутину, которая постепенно все плотнее и плотнее окутывала его своими пуховыми нитями. Интересно, что он там при этом испытывает: живой, но совершенно изолированный от солнца, света?»

И теперь мне все время кажется, что со мной происходит нечто подобное. Тоска затягивает меня в паутину. Плетет вокруг меня свой кокон. И мне почему-то кажется, что внутри него становится легче. Ничего не хочется, ничего не волнует. Покой. А разве не к нему мы в итоге все стремимся?

30 октября

Завтра Вера должна вернуться в Москву. Чем меньше остается до 1 ноября, тем неспокойнее на душе. А со вчерашнего дня я просто сижу как на иголках. Я не могу представить себе, что не увижу ее больше. Что делать?

1 ноября

Сегодня весь день звонил ей на работу. Вечером поехал и караулил около дома. Но вместо Веры наткнулся на мужа. Хорошо, что он меня не знает. Вера так и не появилась. Странно. Может быть, она не помирилась с мужем? Тогда она, наверное, на даче. Поеду завтра туда.

10 ноября

За эти дни столько всего произошло, что даже и не знаю, с чего начать. Второго утром, это было воскресенье, как и решил, поехал на дачу к Вере. Она была там. Сначала не хотела меня слушать и все время повторяла только одно: «Уходи, я умоляю тебя, уходи. Оставь меня в покое». На улице дождь, я стою на крыльце, а она даже не впускает меня в дом. А потом и дверь захлопнула. Что было делать? Повернулся, пошел по саду к калитке и вдруг слышу шаги сзади. Обернулся, а это она бежит. Не помню, сколько мы просто стояли, обнявшись, в саду под дождем. Никуда нам друг от друга не деться. Я так ей и сказал.

Вера на юге сильно загорела и очень похудела. Она и всегда-то была худая, а теперь на лице – одни глазища остались. Наверное, курит еще больше, чем прежде. При мне она старается не курить, знает, что я очень этого не люблю. А вот без меня… Сколько раз умолял бросить. А она смеется: «Когда ты бросишь жену, тогда я брошу курить. Ты с женой двадцать лет душа в душу прожил, и я столько же с сигаретами. Так что это одинаково сложно».

Весь день провели вместе. Как будто и не расставались. Говорили, говорили и говорили. Я рассказывал ей о семье, о детстве. О матери. Не пытался оправдаться, нет. Может быть, старался сам в себе разобраться, не знаю. Но Вера слушала меня внимательно, было видно, что все это ей действительно важно и нужно знать. Только очень близкому, родному человеку можно вот так выговориться, добраться до самого донышка своей души.

Странно. У Веры глаза темные, почти черные. Мне всегда казалось, что такие глаза не могут излучать тепло. Но когда она смотрит на меня, ее глаза излучают такую нежность и ласку, что мне становится удивительно тепло и уютно. Было так хорошо, что я даже запел. Отрывок из какого-то сентиментального романса.

Был день осенний, и листья грустно опадали.

В последних астрах печаль хрустальная жила.

Грусти тогда с тобою мы не знали,

Ведь мы любили, и для нас весна цвела.

Ах, эти черные глаза,

Кто вас полюбит,

Тот потеряет навсегда

И сердце, и покой.

Что за романс? Вроде бы Лещенко его пел… Не помню. В юности я любил петь под гитару. И говорили, что у меня это получалось неплохо. Но уже много лет как забросил это занятие.

Выходили немного погулять. Осень в этом году фантастическая. Необычно поздняя. Таких красок я просто не помню. Стояли под кленом, целовались. В саду сильно пахло прелыми листьями. И вдруг чуть-чуть подул ветер. И на Веру посыпались разноцветные листья – желтые, красные, бурые. Падали ей на волосы, на лицо, и она вся пахла осенью. А как мы потом дома любили друг друга…

Но вечером, когда я собрался домой, Вера все испортила. Стала уговаривать меня все-таки уйти к ней. Я попытался объяснить, что сейчас неподходящий момент, жена еще плохо себя чувствует. Обманутый ее спокойным видом, я даже признался, что пообещал жене остаться. Вот тут-то и началось. Сначала слезы, потом рыдания, а под конец настоящая истерика. У меня только одно желание – бежать. Я, как дурак, повторял: «Прости меня. Прости меня». Вера видно почувствовала, что я ничего не соображаю в таком состоянии, взяла себя в руки, успокоилась немного. Но от своего не отступает. «Поезжай – говорит – домой, собери вещи и сегодня же возвращайся. Я буду тебя ждать». И еще добавила довольно выспренную фразу, так ей не шедшую: «Дай нашей любви шанс».

Пообещал сделать все, о чем она просила. В тот момент главное для меня было уйти.

Приехал домой. Сел в кресло и двинуться с места больше не мог. Сил не было никаких. А уж собираться, да еще с женой объясняться и выносить вторую за этот день истерику – нет, увольте. Жена что-то почувствовала, все около меня крутилась. И тут вдруг звонок. Я трубку взял. Это была Вера. Спросила: «Ты едешь?» Я ответил: «Нет, не могу». Она еще что-то спрашивала, говорила, убеждала меня, уговаривала. А я твердил одно: «Не могу». Я был в какой-то прострации. Ничего не чувствовал, не переживал даже, хотелось только одного: чтобы все это побыстрее кончилось и я мог пойти лечь. Поэтому, наверное, я даже не сопротивлялся, когда жена сказала, что хочет поговорить с Верой. Она сразу же поняла, кто звонит и что происходит. Дал я ей трубку, тем более что Вера не возражала, когда я ей об этом сказал. Плохо слышал, что жена говорила. И вдруг, как будто издалека, до меня донеслась ее фраза: «Он меня любит и сказал, что счастлив со мной». Помню, что тут я ей возразил: «Я этого не говорил». И попытался даже это сказать погромче, чтобы Вера услышала. Хотя какое это уже имело значение.

11 ноября

Всю ночь проворочался в постели. А утром, еще семи не было, взял мобильник, включил, а там послание от Веры: «Мне очень плохо. Пожалуйста, помоги». Посмотрел на время отправления – около трех ночи. Кое-как оделся, помчался к ней. Хорошо, что движение было еще не очень интенсивное, минут через сорок был у нее. Дверь дачи была даже не заперта. Вера в постели – вся зеленая. Оказывается, ночью после разговора с женой ей стало плохо. Еще бы не стало: она больше пачки выкурила. Не могла заснуть. Выпила виски, она почему-то утверждает, что виски на нее как снотворное действует. Опять не заснула. Ну и приняла пару снотворных. Странно, если бы ей не стало после этого плохо. Головокружение, рвота. Но скорую не захотела вызывать. Единственное, что сделала, послала мне эти пару слов. Как она выразилась, в порыве отчаяния. Ругал ее, что не позвонила. Но я понимаю ее. Как она мне могла позвонить? Да еще после происшедшего. Говорит, если бы не было так плохо, то она и не написала бы мне никогда. Это было, мол, проявление слабости. Просто испугалась. И добавила: значит, так тому и быть.

Она была не такая как всегда. И дело не в плохом самочувствии. В глазах было какое-то странное выражение. Обреченности, что ли. Выражение, совсем не свойственное ей. Сказала, что после разговора по телефону с женой она точно решила расстаться со мной. Даже письмо мне написала и отправила. Но потом ей стало плохо. А значит, это судьба. Не дано ей со мной расстаться.

Просидел у нее полдня. К обеду ей стало значительно лучше. Приготовил поесть, накормил и поехал на работу. Договорились, что на следующий день после обеда приеду и привезу продукты. У нее в холодильнике как всегда – шаром покати.

Когда приехал на работу и включил компьютер, прочитал то письмо, прощальное, о котором Вера говорила.

«Я много думала все эти дни. Я точно знаю, что люблю тебя, и уверена: ты тоже любишь меня. Но все это я знала и раньше. Новым стало для меня другое. Ты в последнее время часто говорил о своих, якобы, существующих изъянах в психике. Я отметала эти фразы, как нелепые. А теперь мне ясно, что ты прав. Я знаю, что детские психологические травмы могут оказать очень большое, если не решающее воздействие на жизнь человека. И я думаю, это как раз твой случай.

Благодаря твоей матери такие понятия, как долг и обязанность, для тебя – не пустой звук. Но главное, уход отца. Ты, судя по всему, очень любил свою мать. И когда отец ушел от вас, это травмировало тебя. Ты явно осуждал отца и сильно переживал за мать. Ты боишься поступить как он. Более того, ты подсознательно чувствуешь себя ответственным за его вину.

Я могла бы попытаться объяснить тебе все то, что узнала от психотерапевтов о проблемах подобного рода. Одно время я очень интересовалась психологическими травмами и писала на эту тему, так мало изученную у нас. Я бы рассказала тебе многое. Например, как опасно переносить опыт детских впечатлений и страхов в совершенно иную эпоху и в иные обстоятельства. Объяснила бы, как страдает психика человека, когда он берет на себя чужую вину. И главное, как страшно, когда кто-то сознательно лишает себя права на счастье.

К сожалению, я не могу тебе помочь. Ты сам должен победить свои страхи, преодолеть свои детские или юношеские комплексы. Я не могу заставить тебя быть счастливым. Я теперь знаю, почему мне последнее время все время чудились монстры, как на «Капричос» Гойи. Это были не мои, а твои чудища. Победить их должен ты сам. Но прежде всего понять, что эти чудовища – не моя выдумка. Это твой страх поступить так, как хочешь ты, а не так, как велит долг. Боязнь причинить страдания семье, как это сделал твой отец. Наконец, страх быть по-настоящему счастливым».

Может быть, она права. Я и сам уже думал: со мной не все в порядке. Ну и что теперь? Не пойду же я, взрослый мужик, к психиатру? Теперь модно заводить персональных психоаналитиков. В Штатах, говорят, пойти на прием к такому врачу – это так же обычно, как, скажем, нанести визит стоматологу. Нет, это не для меня.

20 ноября

Мы с Верой встречаемся по-прежнему. Вернее, не совсем. Что-то ушло из наших отношений. Радость ушла. Смех Верин ушел. Она теперь смеется так редко. А ведь мне всегда теплее на душе становится от ее смеха. Очень он на меня действует. Пожалуй, не меньше, чем ее глаза. И глаза тоже все реже лучатся улыбкой. В них, когда она смотрит на меня, я вижу, как и раньше, любовь. Но что-то мешает этой любви радоваться. Вопрос. В ее глазах все время вопрос: «Как же быть дальше?» Все чаще она говорит: или уйди от жены, или, наконец, оставь меня в покое, отпусти. Она как-то в шутку нарисовала свой герб и написала на нем девиз: «Или ко мне, или от меня».

А я с ужасом чувствую, что не смогу ничего сделать. Ни от нее отказаться, ни с женой расстаться. На днях опять сказал об этом Вере. А она говорит, что я пессимист, а нужно быть оптимистом. И что она, как это ни странно, до сих пор верит: мы будем вместе.

Нет, пожалуй, дело не в этом. И не в том, что Вера, в отличие от меня, оптимистка. Если память мне не изменяет, у Антонио Грамши был интересный афоризм. Он хоть и основал итальянскую компартию, но умом его бог не обделил. Так вот, он сказал, что в жизни необходимо сочетать «пессимизм ума» с «оптимизмом воли». Умные люди чаще всего пессимисты, смотрят на мир не через розовые очки. Но у Веры есть воля совершить то, что она хочет, а у меня нет. Знаю, что не смогу. Видимо, не хватает того самого «оптимизма воли». А может быть, с интеллектом перебор. Все время все анализирую, осмысливаю, взвешиваю… А это приводит к сомнениям, а не к действию.

На фасаде научно-исследовательского института, где я работал в советские времена, висел лозунг: «Знание – сила!» Как и большинство лозунгов той эпохи, он оказался ложью. Знание, как это ни печально, не прибавляет мне сил.

5 декабря

В конце года очень много работы. Вера тоже занята. К тому же она ищет варианты размена квартиры. Ее муж, как всегда, в разъездах, и всем занимается она. Видимся урывками. Ее сын теперь часто бывает дома, готовится к экзаменам. Да и мне все труднее придумывать предлоги для того, чтобы задержаться попозже вечером. По-моему, Надя догадывается, что я не расстался с Верой. Должен все время быть начеку. Встречаемся в основном днем во время обеда, где-нибудь в кафе. Предлагал ей снять квартиру, хотя бы временно. Отказалась. Скорее бы она разменяла квартиру, и мы смогли бы опять нормально встречаться.

10 декабря

Очередной скандал дома. На этот раз я оплошал. В воскресенье пошел на рынок и забыл мобильный дома. Прихожу, Надя в гостиной и в руках мой телефон. Я как увидел, все внутри сжалось. Обычно стираю всю переписку. Но накануне вечером мы с Верой обменивались посланиями, и я не успел их стереть. А я еще, как назло, вчера расчувствовался. Вот жена и зачитывает мне вслух: «Верунчик, солнышко, мне грустно без тебя. Мечтаю о завтрашнем дне». Сначала она, видимо, хотела меня уязвить. И даже начала таким издевательским тоном: «Ах ты, боже мой, какие нежности. Ну не смешно ли, бабе за сорок, а он ей „солнышко“. Ты еще цветочком ее назови!» Меня ее тон задел. Я разозлился и сказал: «И называю!» Но зря я это сделал. Надя тут же в слезы. А потом пошли обвинения: «Значит, ты меня все это время опять обманывал. Как ты мог! Ты же обещал!» И такая истерика началась, хуже прежней.

Все пошло по прежней схеме. Жене плохо стало, часа два ее в чувство приводил. Ну и чтобы успокоить, пришлось опять пообещать, что на этот раз уж точно прекращу с Верой все контакты и даже звонить не буду. Отдал ей свой мобильник.

Весь день на душе муторно. Опять я спасовал. Вот если бы она сорвалась, сохранила бы свой язвительный тон, попыталась бы меня унизить, начала бы меня обзывать как-то, была бы грубой, злой… Тогда бы я смог уйти, хлопнув дверью. Но когда она страдает и я вижу, как ей плохо… Не могу, и все тут.

11 декабря

Сегодня утром едва вышел из подъезда, вижу: кто-то берет сзади под руку. Смотрю – Вера. Караулила около моего дома. Оказывается, она, бедная, все воскресенье себе места не находила. Писала мне, а я не отвечал. Естественно, мобильник же отключен, да и вообще остался у жены. Вот она и решила: что-то случилось. Пришлось объяснять, что произошло. Уверен был, что Вера расстроится. Но она ничего. Говорит: «Главное, что с тобой все в порядке. А то я думала – случилось что-то серьезное, раз ты не можешь даже по телефону послать сообщение».

16 декабря

Вчера, наконец, удалось побыть с Верой весь вечер. Ее сын ушел на дискотеку, а моя жена – с подругой в театр. Сначала было просто замечательно! Вера была какой-то особенно нежной, ласковой. Потом мы пошли ужинать. А у Веры на кухне было включено радио, и шла передача, посвященная жизни Христа – как-никак Рождество на носу. И вдруг Вера сказала, что никогда не понимала, как это Христос мог прощать предателей. А теперь, мол, понимает: можно простить и любить человека, предавшего тебя. Я, конечно, заподозрил, что она неспроста это, но сделал вид, что не понимаю, и спросил, кого она имеет в виду? Вера ответила: «Петра. Он три раза предал Христа».

Я сначала настолько растерялся, что спросил: «Когда же это я тебя предал?» Перечислила все ситуации, когда я собирался уйти от жены, но не смог. Для Веры это – предательство. А для меня – это невозможность в силу обстоятельств выполнить то, что обещал. Я ее никогда не предавал. Но Вера закусила удила, и переубедить ее было невозможно.

Тогда я попытался отвлечь ее. Начал с того, что Петр не предавал, а отрекался. Это две разные вещи. Вера, естественно, тут же начала утверждать, что не видит большой разницы между этими двумя глаголами. Для нее что предать, что отречься – не велика разница.

Решил перевести все в шутку. Сказал, что предательство – это отнюдь не такая ужасная вещь. В качестве доказательства привел мнение одного из моих любимых современных писателей – Милана Кундеры. В его романе «Невыносимая легкость бытия» я нашел интересное толкование этого слова. Жизнь одной из героинь этого романа – сплошная череда предательств. Казалось бы, явно отрицательный персонаж. Как бы не так. У Кундеры – она один из наиболее привлекательных героев. В чем дело? Оказывается для писателя предательство – «это желание нарушить строй». И далее он уточняет, чтобы уж все поняли, о чем идет речь: «Предательство – это значит нарушить строй и идти в неведомое». Поскольку его героиня «не знает ничего более прекрасного, чем идти в неведомое», то и предательство становится категорией прекрасного. Вот так-то.

Мой маневр удался. Вера – великая спорщица, и постепенно наш разговор перешел в теоретическое русло. Что такое предательство? Что такое отречение? Например, даже мы, два очень близких друг другу человека, понимаем одно и то же слово – «предательство» – совершенно по-разному. Это подтверждает, насколько субъективно любое понятие. И что такое слово вообще? Каждый человек вкладывает в него свой смысл. И возникает вопрос: имеет ли слово, как и язык в целом, какое-либо объективное звучание или каждый слышит лишь то, что хочет услышать? Это вечный вопрос.

Когда вернулся домой, долго размышлял на эту тему. Еще Платон в своем диалоге «Кратил» пытался на него ответить. Для него слово, несмотря на всю его субъективность, все-таки носитель определенного объективного смысла. Меня вообще очень интересует эта проблема. Хочу на будущий год издать книгу известного русского философа Булгакова, занимавшегося в том числе и философией языка. Интереснейшая книга – эта его «Философия имени». Когда был у Веры, пытался вспомнить одно его высказывание на ту тему, которую мы обсуждали. Мне казалось, что для него слово не имеет права на независимое существование, то есть важно его субъективное трактование.

Взял Булгакова. Оказывается, я ошибался. Он считает, что важен смысл слова в контексте. Но дальше он утверждает следующее: «…каждое слово независимо имеет свой смысл, выражает свою идею…» И далее продолжает: «…слово само по себе, раньше всякого контекста, или, вернее, во всяком контексте, должно иметь и сохранять свое собственное значение, как бы оно ни окрашивалось, ни видоизменялось…» Выходит, слово «предательство» все-таки имеет некий объективный смысл, и смысл этот, как ни крути, негативен.

Надеюсь, что Вера забыла о нашем споре. Я ведь обещал ей найти высказывание Булгакова. Если я ей его процитирую, она сразу уцепится: «Я же говорила, что предательство есть предательство, кто бы и что бы ни говорил по этому поводу!» Может она права, и я действительно ее предал? Да нет. Скорее я жену предаю, изменяя ей с Верой. Нет, чушь все это. Если любое несдержанное слово считать предательством, то по нашей матушке земле одни предатели ходят.

25 декабря

Отвратительный день, вернее вечер. Встретились после работы с Верой в центре. Она собиралась походить по магазинам, подобрать подарки к Новому году. Мы уже два дня не виделись – она должна была сдать какой-то срочный материал, да и я заканчивал последние дела перед праздниками. Мне хотелось ее увидеть, вот и увязался за ней, надеялся поужинать вместе. И вдруг в одном магазине Вера увидела халат, который почему-то решила непременно для меня купить. Пришлось мерить. Ей он понравился, и она заявила: все, покупаю. Я не хотел говорить, что у меня и так пара халатов дома висит. Зачем мне еще? Пытался как-то отвертеться. Но потом решил, что лучше купить, чем объясняться. Но когда к кассе подошли, она видимо все поняла и заявила: «Не будем покупать, все равно я тебя в нем не увижу. Не дома же у тебя. А у меня его держать ни к чему. Сын увидит, спросит. Я и так твои тапочки от него прячу. Хотя, постой, мы вот как сделаем: ты заведешь чемоданчик и положишь туда халат с тапочками. А чемодан будет храниться в машине. То-то радости у меня прибавится: открываешь дверь, а там Олег с чемоданом. Регулярный эрзац-уход от жены. А что, гениальная идея!»

А у самой уже слезы на глазах. Продавщица на нас пялится. Народ оглядывается. Целый спектакль. Пока я туда-сюда с этим дурацким халатом шастал, ее уже и след простыл. Выхожу, думаю, наверняка в кафе пошла, у нее же всегда эта манера: понервничала, святое дело – сигарету закурить. И точно, вижу ее в кафе рядом с магазином. Вроде бы спокойная такая, веселая. Заказываю что-то. Сидим, разговариваем. «Да, – говорит, – хорошо мы когда-то начинали. Совместную жизнь всерьез планировали. Помнишь, квартиры ездили смотреть, выбирали, собирались покупать. А теперь даже халат не могу тебе подарить. Дожили!» Я молчу. Чего отвечать? Что бы я ни сказал, все будет принято в штыки. Лучше молчать. Вот я и молчу. А ее это еще больше заводит. Я пытаюсь разговор на отвлеченные темы перевести, а Вера – ни в какую, еще больше злится. Тут как раз вино приносят и закуски. Она поднимает бокал и говорит: «Пью за человека, из-за которого я потеряла мужа, лишилась уважения сына и сама перестала себя уважать. Но которого, несмотря на все это, продолжаю любить!» Я, естественно, заявляю, что этот тост для меня неприемлем и пить в таком случае не буду.

Я хотел встать и уйти, но жалко мне ее стало. Видно же, что не со зла она это, а потому что мучается. От этого ее и корежит всю. А в таких ситуациях, я еще раньше замечал, она начинает паясничать, хотя роль клоуна ей совсем не к лицу.

В общем, я не ушел, а просто поставил бокал на стол и сказал, что за это пить не буду. А потом состоялся разговор, который я позднее столько раз прокручивал в голове.

– А за что ты предлагаешь выпить?

– Ну, хотя бы просто – за нашу любовь.

– За любовь мы пьем уже давно. Нельзя ли в канун Нового года за что-нибудь поконкретнее?

– Например?

– Например, за то, чтобы в новом году мы, наконец, были вместе. Слабо?

– Не слабо, а, как ты знаешь, я не любитель давать пустые обещания.

– Ты хочешь сказать, что ты ничего по-прежнему не решил?

– Нет.

– Послушай, это уже становится смешным. Еще пару недель назад ты вроде говорил, что хочешь быть со мной и постараешься это сделать. А теперь – опять двадцать пять. У меня такое впечатление, что мы живем прямо по-ленински: шаг вперед, два шага назад.

– Ленин к этому не призывал, он в этом обвинял…

– Знаю-знаю, кого он обвинял, не придирайся к словам. Ты прекрасно понял, что я имею в виду.

– Понял. Но и ты пойми, что это непросто: взять и уйти от жены, с которой прожито вместе столько лет!

– Почему же? Разве не ясно, что тебе со мной лучше. В конце концов, что я лучше!

– Я вас не сравниваю, вы совершенно разные. Еще не хватало раскладывать по полочкам: у этой то лучше, а та тем хороша – тоже абсурд!

– Почему же абсурд! Мне кажется, что только тогда и можно решить что-то, если и сердце, и рассудок говорят: с этим человеком мне лучше. Я, например, все время сравниваю тебя с мужем. Получается такая картина: мне с тобой лучше любовью заниматься, интереснее обсуждать что-то, приятнее гулять и легче просто молчать. И этот список можно продолжать и продолжать. А ты что, никогда так не делаешь?

– Нет, никогда. Это тебе все нужно по полочкам разложить.

– Хорошо, допустим. Но чем же ты все-таки руководствуешься? О чем ты думаешь, когда пытаешься разобраться в ситуации? Вот, например, когда ты говоришь, что тебе трудно уйти от жены. Почему трудно?

– Потому что мне не хочется причинять боль женщине, которую уважаю.

– Уважаешь? Интересно, а за что же ее, собственно, можно уважать? Что она такое сделала в жизни? Чего добилась? В чем реализовалась?

– Она всю жизнь обеспечивала тылы…

– Боже мой, более банальной фразы ты не мог придумать. Подумать только, какие достижения! Ей приходилось стирать, готовить, иногда вместе с тобой выезжать на машине за продуктами… Да, повезло мадам, ничего не скажешь, если уже за одно это ее следует уважать.

– Но мне не в чем ее упрекнуть, она всегда вела себя достойно.

– Как швейцарские коровы.

– Не понял.

– Ты же вроде был в Швейцарии.

– Был, и что из этого?

– Ну, швейцарские коровы тоже ведут себя очень достойно. Стоят себе на очаровательных лужайках, куда их заботливые пастухи привели, жуют себе травку, которая там растет в изобилии. Ходят там ухоженные, спокойные и еще колокольчиками позванивают. Посмотрите, мол, на нас, какие мы хорошие, достойные! Просто загляденье.

– Тебе не идет, когда ты говоришь гадости.

– Какие же это гадости?

– Сравнивать мою жену со швейцарской коровой – это, по-твоему, верх интеллигентности?

– Да я ненавижу эту твою интеллигентность. Ты вот кичишься, что интеллигент, а меня уже год как мучаешь!

Опять у нее слезы на глазах, лицо все перекосилось, в таких ситуациях она сразу становится некрасивой. Мне даже смотреть на нее было больно, и я старался глядеть в сторону. Подумал: неужели опять истерика? И уже заранее внутри каменеть начал. Но тут она вскочила, схватила сумочку, стул опрокинула и убежала. А я словно к месту прирос. Ни сил, ни желания кидаться за ней не было.

Теперь вот сижу дома, жду звонка и злюсь. Сколько можно терпеть перепады ее настроений! А уж тост? Просто оскорбительный. Неужели ей это непонятно! А Надю со швейцарской коровой сравнивать – вообще из рук вон. Неужели не понимает, что этим, прежде всего, меня унижает. А может, она этого и добивалась?

Муторно мне от всей этой истории… Вон и голова тяжелая. Наверняка опять давление подскочило. Все, не буду первый ей звонить. Надоело. Устал.

26 декабря

Пришел на работу, включил компьютер – письмо. Странно, сам я вроде был спокоен, а руки тряслись. Уже открывая его, знал содержание. И точно, очередное прощание. На этот раз письмо короткое.

«Наш вчерашний разговор поставил все на свои места. А я-то бедная столько нервных клеток извела! Все недоумевала, в чем же дело? Почему же он не может уйти от жены? Сколько теорий интересных навыдумывала. А оказывается, все предельно просто: ты не можешь ничего сделать, потому что недостаточно любишь меня. Слышу твой протестующий возглас. Ладно, сформулируем иначе: ты по-прежнему не считаешь, что только со мной тебе хорошо. Поэтому я ретируюсь с поля битвы, вернее, с поляны битвы и оставляю ее за твоей женой. Ей на этой зеленой полянке под твоим чутким присмотром по-прежнему будет жить весьма спокойно и достойно.

Возможно, ты скажешь, что я не права. Конечно, есть некоторые неувязки. Помнится, поначалу ты мне говорил, что я пробудила тебя к жизни. Даже как-то сказал, что до встречи со мной был не человеком, а живым трупом. Более того, не вяжется это и с тем, как ты все это время цеплялся за меня, не давал мне возможности уйти.

Но я предпочитаю объяснить ситуацию так, а не думать о тебе, что ты «ТТТ». Если забыл, то напомню. Это означает: «трус, тряпка, трепло». В твоем случае трус, так как ты боишься кардинальных изменений в жизни, боишься причинить боль. Тряпка, поскольку не можешь противостоять шантажу жены. Ну и трепло – а как иначе в данной ситуации трактовать все эти «солнышко», «ангел», «я люблю тебя, как никого не любил», «самый близкий и дорогой человек на земле» и прочая, и прочая.

Предпочитаю расстаться с тобой сейчас, пока я еще люблю тебя. Боюсь, что пройдет еще несколько месяцев, и я уже буду не столько любить, сколько презирать. А я этого очень и очень не хочу. Пусть и у меня, и у тебя останутся теплые и нежные воспоминания».

Только прочитал письмо, стук в дверь. Вошла секретарша с пакетом и сказала, что вахтеру внизу для меня передали посылку. Открыл пакет, там коробка, а в ней небольшой такой металлический колокольчик на красивом ремешке. Уменьшенная версия колоколов, которые коровам подвешивают, когда их на пастбища выгоняют. Швейцарский сувенир. Даже если бы я не знал, что это такое, то открытка, которая была приложена к сувениру, не оставляла сомнений на этот счет. На ней был изображен красивый горный пейзаж, а на переднем плане паслись ухоженные коровы. У каждой на шее красовалось по большому колоколу. На открытке была всего лишь одна фраза: «Будь счастлив, дорогой пастушок!»

2 января

Самый безрадостный Новый год в моей жизни. Отправил Вере поздравительную открытку по обычной почте и письмо по электронной. Звонил все эти дни регулярно. На работе, как идиот, боялся в коридор выйти, а вдруг позвонит. Вытаскивал постоянно мобильный – проверял, нет ли послания? Включал компьютер – не пришло ли письмо туда? Думал, хоть на Новый год позвонит, поздравит. Нет. Это уж слишком… Хочет, чтобы я почувствовал себя виноватым и прибежал просить прощения? Хватит, набегался. Пусть поймет, что я тоже не железный и не могу больше сносить ее выходки. Все равно, никуда она не денется. Сколько раз уже вот так взбрыкивала, как норовистая лошадка, а потом все равно возвращалась. Подождем. Вернется и на этот раз. Хочет дуться – ее дело. Прекращаю звонить и сам.

8 января

Вот уже две недели, как я не только не видел Веры, но и не слышал. Я живу у телефона. Дома, на работе, в машине постоянно набираю ее номер. Молчание. Пару раз ездил к ней на дачу – никого. Караулил около работы – не встретил ее. Странно. Последний раз осенью она исчезла на месяц. Уехала на юг… Как я тогда месяц протянул без нее – даже страшно вспомнить. Неужели опять месяц не увижу? А может, это вообще конец? Не верю. Мы не можем друг без друга. И она это знает не хуже меня. А вдруг? Внутри какая-то пустота. Как точнее передать мои ощущения? Боль? Нет. Как будто мне постепенно пережимают рецепторы, которые передают сигналы, поступающие из внешнего мира. Каждый день ощущаю меньше запахов, слышу меньше звуков, вижу меньше оттенков цветов. Впечатление, наверное, такое, как будто после цветного звукового кино надо смотреть немое черно-белое. Тоска. Она не постоянна, а накатывает вал за валом, с каждым разом становясь все сильнее. Сегодня уже девятый вал. А что же дальше? Надеюсь, волны пойдут на спад. Как на море. Не может же это продолжаться долго.

12 января

Все началось ровно год назад. Да, чуть-чуть не дотянули до года. Хотя почему не дотянули? Смотря что брать за точку отсчета. Ту ночь 12 января – нашу первую ночь вместе. Или ее первый поцелуй? А может, нашу встречу на том факультетском юбилее? Или все уже было предопределено еще раньше – при первой встрече, когда начали учиться в институте? Кто знает? Да и какое все это имеет значение теперь? А что имеет? То, что я был счастлив целый год. Но это тоже неправда. Разве были счастливыми последние месяцы? Запомнились только часы счастья, даже минуты. Но, наверное, это уже много – минуты счастья, сложившиеся в часы, в дни. За год их столько набежало! Боже мой, я же повторяю то, что она когда-то говорила! Ну что же, она права, надо быть благодарным судьбе за этот год, за встречу с ней… Но почему-то от этих правильных мыслей становится еще тоскливее.

Опять звонил ей по всем телефонам, послал уж не знаю какое письмо на электронную почту. Молчит. А мобильный она или отключила, или поменяла. Все время отвечают, что абонент недоступен. Да, видимо, на сей раз побег ей удался.

14 января

13 января ездили к Володе на дачу. Мне очень не хотелось, но он всех созывал, кто был в прошлом году в Италии. Согласился еще и потому, что надеялся увидеть там Веру. Но ее не было. Володя сказал, что она сразу после Нового года уволилась и уехала в Грузию, к подруге, которая давно там живет. Но за точность информации он не ручается. По его словам, никто ничего понять не может, всех удивила…

20 января

Мама очень хотела, чтобы я тоже стал музыкантом. Много лет она со мной занималась, но я оказался бесталанным. Сейчас никогда не сажусь за пианино. Но любовь к музыке мама мне все-таки привила. И раньше музыка мне очень помогала. Успокаивала в самых тяжелых ситуациях. А сейчас нет. Даже моя любимая «Stabat Mater» Перголезе, которая всегда так захватывала, что не оставляла места ни для каких посторонних мыслей, не помогает. Слушаю и все равно думаю о Вере…

Решил, что надо вместо классики слушать что-нибудь современное, песни, например. Незатейливые мелодии и еще более незатейливые слова – это то, что мне нужно. Пошел, попросил молодого продавца подобрать что-нибудь с хорошей мелодией и текстом. Он мне посоветовал диск какой-то совершенно неизвестной мне группы «Белый орел».

Начал слушать, и что же? Хотел отвлечься, забыться, а результат оказался прямо противоположным тому, которого добивался. А каким он мог быть, если что ни песня, то сплошные страдания. Поет парень с неплохим голосом, но манера немного вульгарна. Вот образчик слов одной из них: «Я знаю. Я тебя теряю. Я знаю, что это навсегда». Поставил другой диск. А там: «А я тебя помню. А я тебя помню. Хоть ты не звонишь и не пишешь давно мне». Слушаю третью. Опять двадцать пять: «Самой нежной любви наступает конец. Бесконечной тоски обрывается пряжа. Что мне делать с тобой и с собой, наконец? Как тебя позабыть дорогая пропажа?» Странно. Почему-то именно расставания так вдохновляют поэтов-песенников и поэтов вообще. Расставания и встречи. Впрочем, это естественно. Ведь в такие моменты человек переживает наиболее сильные эмоции.

Последняя песня на диске – «Дорогая пропажа».

По-моему, ее написал Вертинский. Музыка точно его, и поет он ее, конечно, не в пример лучше. Надо будет найти Вертинского, послушать. Хотя нет, от него еще в большую тоску впадешь в моем нынешнем состоянии. Вот и теперь, пишу, а в голове все первый куплет звучит вновь и вновь, как на заезженной пластинке:

Самой нежной любви наступает конец,

Бесконечной тоски обрывается пряжа…

Что мне делать с тобою, с собой, наконец,

Как тебя позабыть, дорогая пропажа?

20 февраля

Все реже беру дневник в руки. Да и о чем писать? Рутина. Сижу на работе целыми днями. Домой стараюсь приходить как можно позже. Здесь ко мне жена пристает все время: «Что тебе приготовить?», «Пойдем погуляем!», «А не хочешь ли в театр сходить?» Осточертело! А недавно мы сидели на диване рядом, а напротив – зеркало на стене. Я посмотрел и увидел в нем отражение двух очень похожих лиц – безжизненных. От нас веет холодом, как от восковых фигур в музее мадам Тюссо.

Порой я Надю просто ненавижу. В такие моменты стараюсь на нее даже не смотреть. Мне кажется, она может увидеть ненависть в моих глазах. Боже мой, ведь Вера это знала! Она же как-то сказала: если ты ко мне уйдешь, то, возможно, меня потом возненавидишь. А если останешься с женой, то – ее.

15 марта

Вчера первый раз выехали на дачу. Поздно вечером вышел подышать в сад и увидел удивительную картину. Все небо затянуто облаками. И только в центре образовалась проплешина. И в ней виднелась луна в три четверти, и четко виден профиль человека. Странно, я всегда этот профиль вижу, даже когда луна полная. Помню, Вера долго не могла разглядеть, а потом увидела и говорит: «На луне человек поселился». Фантазерка…

Так вот, профиль этого лунного человека был повернут налево. И, казалось, он смотрел на единственную маленькую звездочку, находившуюся недалеко от него. Вокруг все темно и серо, и только звездочка вносила в эту картину диссонанс: она мерцала теплым красноватым светом.

Я долго стоял и смотрел на то, как темные тучи все наступают и наступают на луну, а звездочка все дальше и дальше уходит туда, где все еще был свет, где кучерявились белые облака И мне казалось, что это не лунный человек, а я сам с грустью смотрю на ее неизбежный уход.

Такой ли уж неизбежный? Ведь я знаю, что я могу еще все изменить. Уйти от жены. Найти Веру. И все будет, как мы хотели. Хотели… А теперь я уже все меньше и меньше этого хочу. Я все больше укутываюсь этими черными облаками. Они холодные, но мне почему-то тепло в них. А может, это я становлюсь все холоднее и холоднее.

А главное, мне уже и не хочется предпринимать никаких усилий. Иногда даже думаю, а нужно ли мне еще видеть Веру? Порой чувствую, что да, особенно, когда вспоминаю ее заразительный смех, так завораживавший меня.

Но я знаю, надо потерпеть еще немного и это тоже пройдет. Как в той же песне Вертинского.

Будут годы мелькать, как в степи поезда,

Будут серые дни друг на друга похожи…

Без любви можно тоже прожить иногда,

Если сердце молчит и мечта не тревожит.

25 марта

Ездил к Володе. Вот уж вляпался так вляпался. Не помогла его теория о том, как надо решать «постельно-сексуальную проблематику». Очередная пассия, прямо скажем, его уделала. Видимо, выбрал недостаточно безропотную или недостаточно глупую. Ну что же, и на старуху, то бишь старика, бывает проруха. Только в его ситуации ошибка может ему дорого обойтись. Девица сумела снять копии с каких-то очень важных документов, сильно его компрометирующих. Начала шантажировать, требуя, чтобы он развелся с женой и женился на ней. Володя попытался от нее просто откупиться. Не знаю, сколько он ей дал, но говорит, что обеспечил ее на всю жизнь. Она деньги взяла, а документы все равно использовала. Причем, как ловко она все проделала! Передала их не в органы, где у Володи все схвачено. А продала самому серьезному его конкуренту, с которым он давно воюет. А тот уж нашел, как, кому и куда их передать, чтобы действовать наверняка. В общем, против Володи возбуждено дело, и неизвестно, чем все это кончится. Жаль мужика.

5 апреля

Пишу в гостинице. В той же, «Вернаго». И даже в том же номере. Погода отличная, а меня, хоть убей, на улицу не тянет.

И чего я сюда притащился? До этого все шло хорошо. Работа, работа и работа. А по вечерам книги. А тут начались праздники, на работу не надо идти, испугала перспектива сидеть целыми днями дома. Вот и засвербело что-то. Надя не стала возражать, когда я сказал, что хочу на пару дней куда-нибудь прошвырнуться. Видно, наконец, поверила, что все кончено.

Непонятно только, почему я сюда приехал? Единственное глупейшее объяснение, которое приходит в голову – преступника тянет на место преступления. Преступника? Преступление? Вспомнил наш разговор с Верой о значении слов. Кто преступник? Какое преступление? Вот и на эти вопросы каждый из нас троих – Вера, жена и я – ответим по-разному. Для жены преступница Вера. Для кого-то смешно и нелепо употребление слова «преступление» в отношении того, что она сделала. Попыталась увести мужа у жены. Но это смешно и нелепо для кого-то, но не для Нади. Для нее – это именно преступление. И Вера – преступница. Для Веры преступник я. Преступление состоялось, я предал ее. И даже ее, человека несоизмеримо более умного, чем моя жена, не коробит слово «преступление». Более того, она действительно его неоднократно употребляла по отношению ко мне.

А что об этом думаю я? Не знаю. Для меня одно очевидно. В этой истории нет ни состава преступления, ни тем более преступника. Есть только жертвы. Даже моя жена, которая из этой передряги вышла победительницей, и она не похоже чтоб была счастлива. Во всяком случае, я никогда больше не вижу ее такой невозмутимой, такой потрясающе безмятежной, какой она была все предыдущие годы. На ее лице поселилось выражение то ли страха, то ли неуверенности. Отчего? Не знаю. Может, она боится, что я опять выкину еще что-то в этом роде. Или думает, что я не могу ее простить за то, что не отпустила меня. Но это не так. Кроме себя мне винить некого…

Как все-таки привыкли мы оперировать шаблонами! Вот написал, что в этой истории все жертвы. Но это ведь не так. Утверждают, что жертва должна страдать. А я разве страдаю? Нет. Мне действительно уже все безразлично. Хотя нет, вру. Иногда, когда вдруг возникает в памяти запрокинутое лицо Веры и ее счастливые глаза, до краев наполненные любовью, что-то подкатывает к горлу.

Холодно, знобит. Уж не простудился ли я по дороге сюда? Да нет, лоб вроде холодный, и руки ледяные…

А что если… Хм… Интересная мысль. Что если я нечто вроде того самого Отци, о котором всего год назад прочитал здесь же… Жил-был полузамороженный субъект. Ну, может, и не жил, но вполне сносно существовал. А тут появилась некая энтузиастка, наткнулась на него по чистой случайности и почему-то решила, что нужно эту ледышку разморозить. И невдомек ей, глупенькой, что размораживать-то ни в коем случае и не следует. Прежде всего, это погубит самого Отци – он и существует лишь пока заледенелый. А как оттает, так и пойдет процесс гниения, вскоре от него вообще ничего не останется. А главное, и ей самой он не нужен размороженный. Пока он ледяной человек – необычен, интересен, загадочен. А как разморозишь —ничего от его загадочности и интересности и не останется. Банальный мужик, да еще за плечами три тысячи лет – тухлятиной за версту несет.

Боже мой, какая же ерунда в голову лезет. Не хватало еще, чтобы вместе со способностью чувствовать я потерял и способность соображать. Но нет, непохоже. Последнее время голова наоборот работает как компьютер, как до всей этой истории. Вот, пожалуйста. Только еще собирался прикинуть, когда же мне отсюда уезжать, а уже вспомнил расписание автобуса, который из гостиницы идет до станции в долине, и расписание поезда до Вероны. Не буду в Вероне задерживаться, как собирался. Чего я там не видел? Арену их? Так я побольше в Риме видел. Ничего особенного. Развалины как развалины. А что там еще в Вероне? И вообще – с какой стати я решил туда заехать? Ах, да. Вера все мечтала там побывать. Как же, город вечной любви… Ромео и Джульетта… Ну да, она еще рассказывала, что даже балкон, вроде бы, сохранился. Тот самый, под которым Ромео стоял и Джульетте в любви объяснялся. Чушь какая. Нашли дом c балконом и придумали байку, чтоб было чем туристов завлечь. А на самом деле очередной ободранный затрапезный итальянский городишко. Видел я как-то документальный фильм о нем. Нет, поеду прямиком в Москву. Хватит, отдал дань романтическим бредням. Больше года – коту под хвост.

А что с дневником делать? Не тащить же мне тетрадь в Москву. Зачем? Чтобы перечитать на старости лет и пустить слезу умиления: вот, мол, какие страсти-мордасти пришлось пережить… Нет, самое правильное – забыть все и никогда не вспоминать. Если, конечно, получится… А посему – единственное достойное место запискам замороженного – в мусорном ведре.

Пойду, пожалуй, напоследок пройдусь. Надо же хоть подышать горным воздухом, раз я сюда приехал.

* * *

Когда вечером я спустилась в холл, чтобы идти ужинать, хозяйка спросила меня:

– Ну как?

– Вы о чем? – я попыталась сделать вид, что не понимаю. Очень уж не хотелось ни с кем обсуждать то, что я прочитала в дневнике.

– Тетрадь, о чем там?

– — Ах, тетрадь… Да ничего интересного. Так, записки одного туриста о ваших местах. Рассказ о ледяном человеке, – ответила я, взглянув на висевшую над стойкой вырезку из рекламного проспекта «Вернаго – колыбель Отци».

– А, про Отци… – разочарованно протянула хозяйка.

– Да, что-то вроде этого. Русский вариант вашей истории о замерзшем человеке.

В тот момент я даже не подозревала, насколько была недалека от истины.

– Ах, вот в чем дело, теперь понятно, почему он туда отправился, – сказала хозяйка фразу, показавшуюся мне непонятной.

– Кто отправился, куда?

– Да этот русский, чья тетрадь у вас. Ах, Dio mio! Я же вам так и не рассказала эту ужасную историю, про господина… Как же его звали? Я забыла. Но могу посмотреть. Фамилия должна быть в книге регистраций.

– Фамилию я не знаю, но звали его Олег, – подсказала я, заинтересовавшись.

– Да-да, господин Олег, – радостно закивала хозяйка.

Потом она закатила глаза, заохала, запричитала. Я терпеливо переждала очередной всплеск эмоций и в итоге все-таки услышала о том, что произошло.

– Этот господин Олег приехал к нам в начале апреля. Мне почему-то кажется, что он еще раньше был здесь с большой компанией. За год до этого. Но, может, я ошибаюсь. Он какой-то странный. Ни с кем не разговаривал. Приехал утром один. Просидел полдня в номере, а потом после обеда вдруг отправился гулять. Он спросил у меня, работают ли подъемники? Я спросила его, куда ему надо? Но он ничего не сказал. Я ему тогда и говорю: прогноз очень нехороший, дождь со снегом обещали. А небо было еще совсем синее. Он посмотрел на меня скептически и говорит: «Ничего, я ненадолго». Только ушел, ветер поднялся, тучи нагнал, а через пару часов такая гроза началась! Здесь в горах, знаете, как погода быстро меняется. Сначала дождь, а потом снег повалил. Madonna mia! Такой снегопад начался! Когда стемнело, а он еще не вернулся, я позвонила в полицию. Но ночью никто ничего сделать не мог, тем более что снег все шел. На следующее утро поисковую группу вызвали, полицию и пожарную бригаду мобилизовали. Чего, спрашивается, его в горы понесло, хотя я его предупреждала! Два дня искали. Хорошо хоть, что его запомнили в кассе, в которой он билеты брал на подъемник. Ничего. А на третий нашли. Poverino[25]! Видно, когда снег пошел, он сбился с тропы, оступился и упал в небольшую расщелину. Врач говорит, что он сразу умер. А вдруг нет, представляете? Ночь, пурга и ты лежишь, замерзаешь и знаешь, что никто тебя не спасет. Ужас! Но теперь хоть понятно, почему он в горы полез.

– Что вы сказали? – я настолько была потрясена историей, рассказанной хозяйкой, что даже не расслышала ее последней фразы.

– Я говорю, ясно, зачем он в горы отправился.

– Зачем?

– Вы же сами сказали, что он писал об Отци. Он что, писатель или так, для журнала какого?

– Да, журналист, – солгала я для того, чтобы избежать дальнейших расспросов. – Кстати, кто-то ведь забирал его вещи, почему вы не отдали тетрадь?

– Да, приезжала его жена, тело увозила и вещи. А про тетрадь я тогда даже и не знала. Мне уже потом про нее горничная сказала. Он ее в мусорную корзину выбросил, а она нашла. Тетрадь красивая и наполовину пустая, вот она и решила использовать. Но когда узнала всю эту историю, ее сомнения взяли. А вдруг там что-то важное? Вот она мне и призналась. Так и лежит тетрадь. С тех пор вы здесь первая русская.

Хозяйка полистала регистрационную книгу, выписала оттуда что-то на листок бумаги и протянула его мне.

– Вот его фамилия, я нашла. Может, разыщете его жену и отдадите ей тетрадь. Для нее это память…

– Конечно, обязательно разыщу, – я взяла листок. – Вы извините, я должна идти, а то меня подруга в ресторане заждалась.

Я не собиралась разыскивать жену автора Олега. Сомневаюсь, что она получила бы удовольствие, читая дневник мужа. Найти эту таинственную Веру? И отдать ей дневник?

Представляю, каким шоком стало для нее известие о смерти любимого человека. Наверное, она только-только пришла в себя, и заставить ее все пережить по новой – по крайней мере, жестоко. Уничтожить дневник? Нет, не могу. Рука не поднимается. Посоветуюсь с Шарлоттой и Элизабет. За ужином я рассказала им о дневнике и спросила их, что с ним делать? Должна ли я его выбросить, как это сделал тот, кто его написал…

– Или? – не дав мне закончить, задала вопрос Шарлотта.

– Ну, не знаю… Найти жену или эту Веру и отдать кому-то из них. А может, передать моему знакомому. Он журналист, редактор литературного журнала. Мне кажется, это стоит опубликовать. В общем, подумайте.

– Ладно, подумаем, это не простой вопрос, – ответила Элизабет, увидев, что Шарлотта рвется тут же дать совет. – А пока покажи-ка мне дневник. Прежде чем что-то тебе ответить, я хотела бы его почитать.

– Я тоже хочу прочитать, – вмешалась Шарлотта.

Решили так: вечером читает Элизабет, утром отдает Шарлотте, а обсуждаем все во время обеда. Этот план устраивал всех, и мы разошлись по комнатам.

* * *

На следующий день за обедом первой не выдержала Шарлотта.

– Вот это да, ну и история! Бедняга! Мало того, что любовь закончилась так несчастно, он еще и погиб! И из-за кого? Из-за этой Веры!

– Ничего себе, оказывается, Вера же и виновата. Да, русская логика – это нечто специфическое, но французская – вообще не подпадает под определение логики, – немедленно кинулась в атаку моя английская подруга.

– Интересно, а кто же виноват, как не она? Устраивала бесконечные истерики… – Шарлотта даже не успела закончить фразу.

– Sorry, это не она, а жена истерики устраивала, – прервала ее Элизабет.

– И она тоже! – Шарлотта и не думала сдаваться. – А иначе, что такое все эти выяснения отношений, ультиматумы, письма… Шантаж, вот что это. Хуже истерик,

– Да не в этом суть! Главное другое. Как можно терпеть, когда тебя бесконечно унижают! – Элизабет явно начинала терять хладнокровие.

– Интересно, чем же он ее унижал? Может, тем, что о ней заботился? Вас, эмансипированных женщин, это, вероятно, тоже унижает, – с ехидцей заметила Шарлотта.

Эти слова Шарлотты, видимо, переполнили чашу терпения Элизабет, и она обрушила на наши головы длиннющий монолог:

– Эмансипация здесь ни при чем! Любую женщину должно унижать, когда ей нужно конкурировать с ничтожеством. А его жена, по моему мнению, ничтожество. И потом, разве не унизительно молча сносить то, что твой так называемый возлюбленный, едва отлюбив тебя, еще в твоих объятиях уже посматривает на часы и потом прытью бежит к своей женушке под бочок. Не знаю, насколько нужно себя не уважать, чтобы терпеть такое каждый день. И при этом ты должна еще делать вид, что ничего не замечаешь, ни о чем не подозреваешь и, уж тем более, не страдаешь. Страдающая любовница – это же абсурд! Мужчины страдания не переносят. И к любовнице они предъявляют совсем иные требования, чем к жене. Жену не тронь, это мое, святое. Даже если она регулярно устраивает мужу истерики. За нее он несет ответственность и, когда заставляет ее страдать, перед ней чувствует вину. А любовница – совсем другая статья. Она воспринимается больше как сообщница. А сообщница обязана быть сильной, железной. И постоянно притворяться, играть, лгать и терпеть ложь. Ведь Вера видела, что Олег постоянно лжет жене. Скорее всего, и ей лгал… Как она могла его уважать? И главное, как могла любить? Ведь любовь – это, прежде всего, уважение. Так что там была не любовь, извращение какое-то, болезнь, что ли. Хотя чего удивляться? Для вас, русских, нормально любовь считать болезнью. Как там, у Цветаевой? Какая-то ассоциация болезни и любви: «я вами больна…», что-то в этом роде.

– «Как жаль, что вы больны не мною…», – подсказала я.

– Вот-вот.

– Но она же в итоге ушла от него. Именно она и именно потому, что больше не хотела лжи, – я сочла нужным все-таки защитить женщину, которая была моей соотечественницей.

– Больно много времени ей понадобилось, чтобы это сделать.

Мнение Элизабет было, на мой взгляд, чересчур категоричным, в нем чувствовалось слишком много нетерпимости и предвзятости. Но это не удивило меня, подобное вполне соответствовало характеру англичанки. Странным было другое – эмоциональность, с какой Элизабет говорила обо всей этой истории. Обычно она лишь снисходительно подсмеивалась над всем, что относила к разряду «волнений крови, вызванных игрой гормонов».

– Элизабет, а ты сама-то была когда-нибудь влюблена? – вновь вмешалась в разговор Шарлотта. – Ты что-нибудь знаешь о любви?

– Ты, Шарлотта, последний человек, которому я хотела бы исповедоваться. И вообще, при чем здесь я? – Элизабет явно не была настроена возобновлять дуэль с Шарлоттой.

– Очень даже при чем. Если ты когда-нибудь и любила, в чем я очень сомневаюсь, то уж, что такое страсть, тебе точно неизвестно, – отрезала Шарлотта.

– Да где уж нам, засушенным англичанам, знать, что такое страсть, – терпению Элизабет явно пришел конец. – Вы, французы, монополизировали право на страсть. Но я лично об этом нисколько не жалею. Столь любимое вами чувство оглупляет, ослепляет человека, низводит его до уровня животного.

Тут не выдержала Шарлотта. Настал ее черед прочитать нам небольшую лекцию:

– С вами, англичанами, все ясно. Вот как вы думаете о страсти! Для вас она может быть связана лишь с физиологией, с сексом. Но часто страсть – это просто первый этап по-настоящему сильной любви. В это время потребность видеть любимого, именно видеть, слышать, а вовсе не обязательно спать с ним, так сильна, что ты ничего не можешь поделать с собой. Страсть – иррациональна. И когда любовь находится на стадии passion, человек не может рассуждать здраво, и тем более, он не может заставить себя расстаться с тем, кого любит, так как он еще полон иллюзий.

– Ну, Шарлотта, ты должна написать трактат о любви. Смотри, какие из тебя формулировки полезли: «любовь на стадии страсти», – я все пыталась, прибегая к юмору, снизить накал страстей, разгоравшихся уже не в теории, а на практике за нашим столом. Но безуспешно.

– Глупости, – отрезала Элизабет, – все это придумали слабаки, чтобы оправдать свое безволие. Страсть неизбежно переходит в одержимость. Если страсть – это болезнь, то одержимость – это уже извращение. И прикрывают они, чаще всего, одно и то же – ложь, жизнь во лжи.

– Ах ты, боже мой, какие высокие слова! «Во лжи». Почему во лжи? И все ты исказила, извратила, – Шарлотта говорила уже на повышенных тонах.

Я попыталась вмешаться.

– Шарлотта, ты, конечно, права, но…

– Нет, пусть скажет. Даже интересно, как она все это понимает, – остановила меня Элизабет, в которой любопытство исследователя явно взяло верх над эмоциями, вышедшими на какой-то срок из-под контроля.

Но Шарлотта и без приглашения Элизабет не собиралась останавливаться.

– У них все было ясно. Он любил ее. Она любила его. Она могла уйти от мужа и в итоге ушла. Но она виновата. Да, виновата в том, что не могла нормально воспринимать всю эту ситуацию. Должна была быть счастлива, что ее в таком далеко не молодом возрасте, кто-то полюбил. Ей надо было profiter de la vie[26], а не истерики устраивать. Ты, Элизабет, права была, когда сказала, что мужчинам страдания ни к чему. А кому они нужны? Люди сейчас и так живут в мире, истерзанном трагедиями, проблемами. И надо уметь радоваться жизни, а не устраивать из всего переживания. В ее ситуации не было ничего трагического. Олег проводил с ней времени больше, чем с женой. Он восхищался этой Верой. Нормальная женщина чувствовала бы себя польщенной, а не униженной. Ей была дана, если хотите, возможность постоянно самоутверждаться.

– Может, она должна была еще радоваться тому, что он каждый день к жене уходит? – язвительно спросила Элизабет.

Но ее замечание ничуть не смутило Шарлотту.

– А почему бы и нет? Зато ей не приходилось ни стирать, ни готовить, ни обслуживать его. Не она, а другая видела его больным, несчастным, не в духе. Не ей приходилось переносить перепады его настроений и прочее, прочее. Да заполучи она его, еще неизвестно, большой ли это был бы подарок. Все мужики хороши на расстоянии. Да, ты еще говорила, что он лгал и они жили во лжи. Я так не считаю. Ведь он не мог уйти и не скрывал этого.

– Интересно, почему же это она могла уйти, а он не мог? Чем же это его положение отличалось от ее?

Я не сомневалась, что Элизабет задаст этот вопрос. У меня он у самой вертелся на языке.

– Совершенно различные ситуации. Муж Веры – автономен, он хоть и любил, наверное, по-своему жену, но мог жить и один. А жена этого Олега, она же совершенно handicappée[27]… Не помню, как это по-русски, – запнулась Шарлотта, поскольку в пылу разговора мы уже перешли на английский.

– Handicapped, – подсказала я.

– Ну да, физически и психически – она инвалид. Как можно такую бросать? – закончила Шарлотта и с вызовом посмотрела на Элизабет.

– Чушь! – отрезала та.

– Что чушь? – почти в один голос спросили я и Шарлотта.

– Все чушь! – безапелляционно подтвердила Элизабет. – Во-первых, никакой она не инвалид, просто избалованная, развращенная бездельем женщина. Во-вторых, даже если бы это и было правдой, и его жена оказалась действительно инвалидом, то нужно было думать об этом заранее.

– О чем думать заранее? – не поняла я.

– О том, что он не может ее оставить и поэтому не имеет права ввязываться в истории, подобные той, что произошла.

– Ты даешь! – взвилась Шарлотта. – Как будто он знал, что так получится. Разве человек может предвидеть, что произойдет.

– Конечно, любой мужчина должен понимать, что связь с замужней женщиной приведет к осложнениям. К тому же, Олег не мог не видеть, что имеет дело не с пустышкой или сексуально озабоченной особой, которую волнует только постель.

– Может, он не думал, что полюбит. Думал, что так… – Шарлотта сделала роковую ошибку, сказав это.

– Ах, хотел развлечься? Так тем более – не по адресу обратился. По-моему, в Москве сейчас нет проблем с девицами, сделавшими своей профессией развлекать таких вот типов, не удовлетворенных сексом с женой, – Элизабет не преминула сделать ответный выпад.

– Нет, ты неправильно меня поняла, – Шарлотта попыталась пойти на попятный. – Я просто хотела сказать, что любовь невозможно предотвратить. Это как гроза. Что-то в тебе копится, копится месяцами, годами. А потом при определенных обстоятельствах и при наличии необходимых условий – гроза разразится, будьте уверены.

– Так, началось. Любовь неотвратима, любовь – это солнечное затмение. Чего там еще русские поэты про любовь писали?

– По-моему ее со всеми явлениями природы уже сравнивали. Так что в этом ты не оригинальна, Шарлотта. Русские тебя опередили. Из уважения к своему французскому происхождению, я бы на твоем месте придумала что-нибудь поновее.

– А мне незачем оригинальничать. К тому же, да будет тебе известно, моя бабушка по материнской линии – русская. Так что мне не грех и русские метафоры заимствовать.

– Ах, вот в чем дело, то-то я давно замечаю, что в тебе даже для француженки многовато… – но тут Элизабет замолчала.

– Чего, чего многовато? Договаривай! – голос Шарлотты дрогнул.

– Эмоциональности, неуравновешенности, желания копаться в себе, страсти к драматизации событий!

По тому, как воинственно повела плечом Шарлотта, а Элизабет начала протирать и без того чистые очки, я поняла, спор грозит превратиться в ссору.

– Естественно, тебе не понять, что такое эмоции, не говоря уж о том, что такое любовь. И вообще, у вас, англичан, это слово вообще скоро станет ругательным, – подхватила перчатку Шарлотта.

– Если ты имеешь в виду ту любовь, которая унижает, уродует личность, то оно для меня и есть ругательное.

– Русские таких, как ты, очень правильно называют: сухарь. Вот ты кто!

– Послушайте! – мне все-таки удалось наконец вмешаться в разговор, чтобы утихомирить не на шутку разошедшихся подруг. – Я просила вас о чем? Высказать ваше мнение по совершенно конкретному вопросу: что делать с дневником? Давайте-ка, отвечайте.

К моему удивлению, вердикт был единодушным. И Элизабет, и Шарлотта были за то, чтобы дневник в том или ином виде опубликовать. Правда, доводы были разными. Шарлотта считала, что любая история любви – уникальна и достойна пера писателя. Элизабет, наоборот, полагала, что в этой истории ничего уникального нет, все очень банально. Но тем она и хороша.

– Если убрать все эти терзания и метания, – прокомментировала она, – что останется? Мужик, который не смог уйти от жены. Каждый год по всему миру происходят сотни тысяч, если не миллионы таких историй. У меня, например, одна подруга лет пятнадцать ждала: сначала пока средненький в школу пошел, старший в колледж поступил, а потом оказалось, надо было еще подождать, пока и младший на ноги встанет.

– Ну, это уж какие-то крайности, – засомневалась я.

– Да никакие не крайности, – вдруг поддержала свою вечную оппонентку Шарлотта. – Мужики ждут, пока или жена не выдержит и сама на дверь укажет, или любовница так замучается, что сбежит.

Шарлотта явно была готова продолжать, но ее вновь прервала Элизабет.

– Вот как раз этим история и хороша. Здесь мужик не только замучил всех, как чаще всего и бывает, но и себя замучил, причем до смерти, в буквальном смысле слова. Так что надо публиковать.

– А этично ли это, чужой дневник использовать? – высказала я свое изначальное сомнение.

– Но он же его выбросил, – в один голос заявили мои подруги. – Значит, ему все равно, что с ним станет. Надо просто изменить имена, профессии, места встреч… Подредактировать и можно публиковать!

Я не стала возражать им, но подумала: человек, выбросивший дневник здесь, был, наверняка, уверен, что его никто не сможет прочитать. Кто же в этой горной деревушке может знать русский? Но я предпочла не развивать эту мысль.

– Ну что же, хорошо. Приеду в Москву – покажу его своему приятелю. Посмотрите, какая погода замечательная, а мы тут все заседаем. Пошли гулять. По-моему, мы приехали сюда отдыхать, а не на очередной семинар. У нас же последний день отдыха. Завтра – в Милан и разлетимся в разные стороны.

Шарлотта с радостью поддержала мое предложение, а Элизабет сказала, что у нее есть дела и она не пойдет с нами. Я удивилась: поистине чудеса. Шарлотта, которая не любит гулять, вдруг идет со мной. А Лиз, обожающая прогулки, остается сидеть дома. Но потом решила, что мои подруги, так разошедшиеся во время разговора, просто хотят отдохнуть друг от друга.

Вскоре мы уже шли с Шарлоттой по живописной тропинке, огибавшей озеро.

– Я вот, например, почти десять лет ждала, – прервала Шарлотта наше молчание. – Да-да, не удивляйся. Я тоже любила женатого человека, и это длилось столько, сколько я сказала.

– Ты, десять лет? Не может быть! – я просто не могла поверить своим ушам. Шарлотта – такая порывистая, сильная и решительная могла ждать и терпеть столько лет.

– Да, представь себе. Правда, он несколько раз уходил от жены, но потом возвращался.

– Это тогда ты рассталась со своим мужем?

– Да, и уже не вернулась.

– А что же другой мужчина? Почему не остался с тобой.

– Это очень длинная и сложная история. В его оправдание можно сказать, что у него было двое маленьких детей. К тому же его жена очень многое для него сделала.

– Как это?

– Он чилиец. Был близок к Альенде. И когда к власти пришла хунта, его арестовали. Он долго сидел в тюрьме и смог выйти оттуда лишь благодаря жене, которая сделала все, чтобы его спасти. Он остался в живых благодаря ей.

– Да, такое трудно забыть.

– Им пришлось иммигрировать во Францию. Он не сразу нашел работу, и поначалу их семья выжила благодаря ее деньгам, ее связям. Так что, как видишь, он очень многим ей обязан. Мы по-настоящему любили друг друга. Мне было очень тяжело. Но разве я могла чего-то от него требовать или презирать его за то, что он не мог ее бросить?

Что было на это сказать? Я не ответила. Шарлотта тоже замолчала, и мы долго еще просто гуляли по окрестностям Вернаго, размышляя, наверное, примерно об одном и том же.

Вечером, улучив момент, когда я была одна в номере, ко мне зашла Элизабет.

– Ольга, я, надеюсь, ты на меня не сердишься?

– Я? Почему я должна на тебя сердиться?

– Ну, сегодня утром я разошлась, на вас, русских накинулась.

– Ты во многом права…

– Да нет, все, что я говорила, относится не только к русским. У нас таких ситуаций тоже полно. Просто обычно англичане меньше проявляют свои эмоции. Зато потом часто это выходит боком. Ты знаешь, что Англия по количеству психических заболеваний и самоубийств на одном из первых мест в Европе.

– Не может быть!

– Да, точно не помню на каком, но уж впереди Франции – в этом я уверена. Ведь лучше уж поплакать, поскандалить, наконец, хоть как-то выплеснуть эмоции, чем копить их в себе.

– Возможно, ты и права.

– Точно, права. Ты думаешь, почему я так разошлась сегодня? Ведь то, о чем мы сегодня говорили, касается меня напрямую.

– Тебя тоже?

– Не меня, не меня, успокойся. Меня, я надеюсь, бог избавит от подобной напасти. Но это случилось с моей сестрой, младшей. Это она пятнадцать лет любила человека, у которого было трое детей. Знаешь, что самое странное, она казалась счастливой.

И я услышала еще одну грустную историю – не первую за этот день. Сестра Элизабет встретила и полюбила мужчину намного старше себя. Ей тогда только исполнилось двадцать лет. За ней ухаживали многие молодые ребята из колледжа. И позже, когда она начала работать, недостатка в ухажерах не было. А она заладила: «Никто мне не нужен, я его люблю и совершенно счастлива, буду ждать, сколько надо. А не сможет уйти от жены, мне и так хорошо». Родители очень переживали. Элизабет предлагала сестре помочь найти работу в другом городе или даже в другой стране. Но сестра не поддавалась ни на какие уговоры. В результате все смирились и оставили ее в покое. Как сказала Элизабет, она даже поверила в то, что сестру вся эта ситуация устраивала. Оказалось, зря поверила. В прошлом году сестра Элизабет попыталась отравиться. Это было накануне ее тридцатипятилетия. В тот день Элизабет словно почувствовала что-то и весь вечер звонила сестре, хотела пригласить в ресторан. Не дозвонившись, ночью примчалась к ней домой. Вовремя. Сестру удалось спасти. Но Элизабет до сих пор не могла простить себе того, что не проявила настойчивости и не сумела убедить сестру порвать с тем человеком. До того, как произошла попытка самоубийства.

– Но сестру же спасли! Чего же ты себя до сих пор коришь? Она же еще молодая. Ничего, встретит теперь какого-нибудь нормального парня, – я попыталась перевести разговор в более оптимистическое русло.

– А вот это вряд ли. Ее хоть и спасли, но что-то с ней произошло, она… – Элизабет запнулась, было видно, что ей с трудом дается каждое слово. – С ума она сошла, крыша у нее поехала, как вы русские изволите выражаться, – вдруг с каким-то ожесточением произнесла она.

– Какой ужас! – слова Элизабет так поразили меня, что кроме самой банальной реакции я оказалась ни на что не способна.

– Да, тяжело. И все из-за таких идиотов, как твой Олег!

Элизабет взяла себя в руки и уже более спокойным тоном добавила.

– Мне в его дневнике только одно понравилось. То, как он сам себя обозвал.

– Как? Я не помню.

– Ну, под конец, когда он уже здесь в гостинице последний раз писал. Помнишь, он сравнил себя со здешней достопримечательностью, с этим Отци?

– Ах да, действительно.

– По-моему, в этом сравнении он прав. У таких, как он, вместо сердца – ледышка. Так что ты, если будешь дневник публиковать, так и назови: «Записки ледяного человека». Эх, жаль, что я не красавица и на меня вот такой тип, с ледышкой вместо сердца, не запал. Мы бы с ним потягались. Я же, как сказала Шарлотта, сухарь. Значит у меня вместо сердца черствая корка. Вот и посмотрели бы, чья взяла.

В словах обычно невозмутимой и ироничной Элизабет было столько горечи, что мне стало не по себе и захотелось как-то отвлечь подругу от мыслей о сестре.

– Да что ты, Лиз, а я-то была уверена, что у вас все женщины железные, как ваша бывшая премьерша, – не слишком удачно пошутила я.

Элизабет поняла мой маневр.

– Ладно, я действительно железная, так что не волнуйся, со мной-то уже ничего не случится. Давай ложиться, а то завтра рано вставать, нам же еще до Милана ехать и ехать. А самолет ждать не будет. Так что подъем в семь часов.

На следующий день после обеда мы уже были в Милане, а оттуда разлетелись в разные стороны. Шарлотта – в Париж, Элизабет – в Лондон, а я – в Вену. У меня оставалось еще несколько дней отпуска, и я решила осуществить свою давнюю мечту побывать в этом городе.

В первый же день я отправилась в Музей истории искусств. Я хотела полюбоваться на полотна моего любимого художника – Брейгеля, который представлен в этом музее лучше, чем где-либо в мире. Поскольку в городе я совсем не ориентировалась, взяла такси. Немецкого я не знаю, но водитель радостно закивал головой, когда услышал: Мария-Терезиен-плац. Я знала, что именно там находится нужный мне музей.

В центре большой площади, в небольшом сквере, красовался величественный монумент австрийской императрицы. Марию-Терезию нередко сравнивают с другой императрицей – Екатериной II. Обе вошли в историю не только своих стран, но и в мировую историю как достойнейшие правительницы. Даже памятник Марии-Терезии напомнил мне памятник Екатерины в Петербурге.

У входа в музей я удивилась – множество детей и подростков. «Надо же, как в Вене с детства приучают любить искусство», – подумала я. Вышла в холл и первое, что я там увидела – фигуру Отци. Точно такую же, как в итальянском отеле. Только здесь она была гораздо больших размеров и лучше сделана.

Плакат на нескольких языках извещал о том, что в музее проходит выставка, посвященная ледяному человеку. Тут я все-таки насторожилась. В музее искусств – и такая выставка. Стала выяснять. Оказалось, что я попала в музей естествознания. Оба музея – искусств и естествознания – находятся на одной площади напротив друг друга. К тому же это без преувеличения два дворца-близнеца. Так и было задумано при создании ансамбля площади. Так что не мудрено было ошибиться.

Но я даже не огорчилась. Никуда не убежит от меня мой Брейгель. А тут вдруг такое совпадение. Я только что из тех мест, где этот Отци был найден. Да еще этот дневник и человек, называющий себя ледяным…

Поинтересовалась: с чего это вдруг именно в Вене такая выставка? Оказывается, между Австрией и Италией разгорелся спор: на чьей территории найдено тело? Речь идет о перевале на австро-итальянской границе, находящемся на высоте более трех тысяч метров. И до этого ни для кого не имело особого значения, где именно там проходит граница. А тут вдруг за каждый метр началось сражение. В итоге итальянцам удалось доказать, что тело лежало на их территории. Но австрийцы до сих пор не могут успокоиться, вот и устроили очередную грандиозную выставку.

С самого начала осмотра экспозиции меня не покидало странное чувство, будто речь идет о ком-то, погибшем совсем недавно. Возможно, этому способствовало обилие деталей, живописующих жизнь этого человека: возраст, облик, где жил, что ел, чем болел, чем занимался. А может быть, все дело было в стоявших в залах, будто в музее Тюссо, статуях Отци. Да и со стен на меня смотрели его фотографии. Естественно, это были реконструкции облика ледяного человека – так, по мнению ученых, он мог выглядеть. То, что реально осталось от мужчины, жившего больше пяти тысяч лет назад, очень походило на мумию.

Наконец я дошла до макета, воспроизводившего в натуральную величину момент, когда два альпиниста случайно наткнулись на тело. Дело было в сентябре 1991 года. Горы, расщелина, затянутая льдом, уже явно начинавшим подтаивать. И на этой неуютной земле вниз лицом с неестественно вывернутой рукой лежит черная мумия, наполовину накрытая льдом, будто одеялом. И два альпиниста, застывших над ней в изумлении.

Об Отци теперь многое известно. Загадкой лишь по-прежнему остается его смерть. Почему он отправился один так высоко в горы да еще осенью, когда уже нередки заморозки? Как он там погиб?

Когда я перешла к следующему стенду, я прочитала удивительные вещи. Оказалось, что умерло как минимум пять человек, так или иначе связанных с Отци. Среди них специалисты, изучавшие мумифицированное тело, а также журналист, писавший о ледяном человеке. Последний из погибших – один из альпинистов, обнаруживших Отци. Спустя тринадцать лет он вернулся к тому месту, где нашел его, и пропал. Альпиниста разыскивали почти неделю, и его труп был обнаружен под горным обвалом. После этого события газеты запестрили заголовками такого типа: «Мумия убивает людей, нарушивших ее покой».

В моих ушах, как эхо, прозвучали слова, услышанные всего несколько дней назад: «Бедняжка, он, видимо, поскользнулся и упал, а потом его занесло снегом». Сказаны они были об Олеге, авторе дневника, погибшем в том же самом месте совсем недавно. А ведь Олег тоже всерьез заинтересовался Отци. Еще одна жертва мумии?

Я не стала осматривать музей дальше. Мне захотелось на улицу, даже если там толпа, лишь бы живая, лишь бы подальше от всех этих загадочных гибелей.

Вернувшись в Москву, я первым делом позвонила своему приятелю – редактору одного популярного журнала – и рассказала ему о находке.

– Ну, что же. Это может быть интересно. Тем более, если тебе и твоим приятельницам понравилось. Если нам не подойдет, то уж в какой-нибудь женский журнал я пристрою. Ты его захвати с собой. Жена на даче всю неделю. Давай сегодня встретимся у меня.

– Нет, я не смогу.

– Да? Жаль. Я соскучился ужасно. Между прочим, две недели не виделись. Давай тогда завтра.

– Завтра тоже не смогу.

– Когда же мы увидимся?

– Да хоть сегодня, но на работе. Я сейчас подъеду.

– В чем дело? Мне отставка выходит или как? Ты там встретила итальяшку смазливого, что ли?

– Как ни странно, встретила, только не итальяшку, а русского.

– Русского?

– Ну да, того самого, я сегодня привезу тебе его дневник.

– Но он же погиб!

– Погиб. Не знаю, много ли он добрых дел в жизни сделал. Но одно после смерти уже точно совершил – помог мне по-новому на нашу ситуацию взглянуть.

– Так, понятно… Даже интересно, что же там такое в этом дневнике. Ну ладно, привози. Я надеюсь, ты все это сгоряча. Увидимся, поговорим…

Виктор повесил трубку.

Я с облегчением вздохнула. Главное сделано – я смогла не согласиться на встречу у него дома, не поддаться на обаяние голоса, обычно парализовывавшего меня. Все, дневник оставлю у вахтера, а сама даже подниматься не буду. Виктор – профессионал. Что бы между нами ни произошло, а дневником он займется. Я там предисловие написала, все объяснила, как и где я его нашла. А дальше можно будет даже к телефону не подходить. Так вернее. А уж сама-то я звонить не стану. Да, тяжело. Наверное, будет еще тяжелее, но главное сделано.

Я пошла в книжный магазин, купила три красивые открытки, написала на каждой одно слово – «Спасибо» и отправила одну в Лондон, другую в Париж. Сначала к слову «Спасибо» я хотела добавить – «за активное участие в семинаре „Женатый мужчина как возлюбленный или любовник“». Но потом раздумала. Зачем? Главное, что мне все понятно. А подруги… Ну что же, пусть думают, что я их благодарю за проведенный вместе отпуск.

А третья открытка? Кому предназначена она? А вы не догадались? Автору дневника. Мое главное «спасибо» было адресовано ему. Я долго думала, куда ее отправить. Потом написала: Ледяному Отци, адрес: Отель «Вернаго», Вернаго, Италия. И бросила открытку в почтовый ящик.

Примечания

1

Буквально: «иметь кого-либо под кожей». Переводится как «очень любить кого-либо» (фр.)

2

У тебя меньше времени, чем ты думаешь. (фр.)

3

Название пляжа и ресторана на берегу Женевского озера.

4

Без постоянного места жительства (фр.)

5

парень (фр.)

6

подружка (англ.)

7

любовь моя.

8

Останься со мной. Останься со мной. Когда улетят ангелы, будь моей защитой, останься со мной.

9

Паршивая овца (ит.)

10

Черт побери! (ит.)

11

«Где же мужчины?»

12

Нет, спасибо (фр.)

13

Я беру его (фр.)

14

Месье Борис, музыкант из России, в гостинице? (фр.)

15

Да, он вернулся. (фр.)

16

Пожалуйста, какой номер? (фр.)

17

15, второй этаж. (фр.)

18

Дорогая, успокойся, ты просто прореагировала неадекватно, это может с каждым случится! (англ.)

19

Морской окунь (англ.)

20

Долина (ит.)

21

Ледяной человек Отци (англ.)

22

Боже мой! (ит.)

23

Матерь божья! (ит.)

24

«Тоска. Тоска утром… Тоска вечером…» (англ.)

25

Бедняга! (ит.)

26

Наслаждаться жизнью (фр.)

27

Инвалид, человек, обладающий каким-либо физическим недостатком (фр.)

Content

Рассказы озера Леман
Наталья Беглова

Крестик

Алека и Алекс

Reposoir

Телефонные звонки

Праздник музыки

Эвридика и Орфей

Ландыши и черный хлеб

Вечер в Тоскане

Казино

Ледяной человек Отци

Примечания