Нира Страусс

Сердце вне игры

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Переводчик: Елена Горбова

Редактор: Александра Горбачева

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Александра Горбачева

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Ольга Макаренко

Корректоры: Наталия Шевченко, Зоя Скобелкина

Ридер: Мария Афанасьева

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Nira Strauss, 2023

Cover design: Planeta Arte & Diseño

Cover illustration: © Marga Cong

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Моей дочке ДАНИЭЛЕ.

Расти здоровой, сильной, счастливой.

И, ПОЖАЛУЙСТА, люби читать.

Порой жизнь гораздо проще, чем нам кажется. Мы рождаемся и умираем, а между этими двумя точками, если нам повезет, смеемся. В силу этого само путешествие обретает какой-никакой смысл.

Фил Данфи, «Американская семейка»

Пролог

Эшер

Я мчался быстрее ветра, несся так, как никогда в жизни, хоть и не ставил перед собой такой задачи. Я вообще не слишком хорошо понимал, что делаю или куда направляюсь. Знал только, что должен оказаться вне стен этой душной комнаты в багровых тонах, что не могу слышать крика бабушки. Сердце мое трепетало в груди, словно крылья колибри, а ноги с жадностью глотали асфальт. Казалось, что каждый мой следующий шаг шире предыдущего, что мои ступни исчезли и стоит мне только захотеть – я оторвусь от собственной тени.

А еще я думал, что если никто меня не остановит, то все останется позади.

Дом. Бабушка. Вот что гнало меня вперед.

Скорее всего, это было до безумия глупо: думать так, уверовать в то, что стоит только физически дистанцироваться от моих проблем, и они начнут уменьшаться, как уменьшаются дороги и деревья в иллюминаторе, когда набирает высоту самолет. Но мне было девять лет, так что адекватно оценить нереалистичность своего плана я не мог.

Мне хватало легкости в груди, разраставшейся тем больше, чем быстрее я мчался.

Поскольку города я не знал, то и понятия не имел, куда несут меня ноги. Откровенно говоря, куда бежать – мне было почти без разницы. Я не приложил ни малейших усилий к тому, чтобы как-то освоиться в Санта-Хасинте за прожитые там дни, так что мне было совершенно все равно: пусть хоть потоп – придет и все поглотит. Ну разве что хороших людей глотать не надо.

На самом деле бабушку я любил. Я боялся ее громоподобного голоса, это верно, и был почти на все сто уверен, что ее трость, точнее рукоятка трости в виде курицы, за мной следит, но это вовсе не означало, что я ее не любил. Это была любовь ученика к учителю, что-то типа того. Бабушка казалась мне большой, просто гигантской, и страшной, зато отлично готовила – пальчики оближешь, и каждую ночь заботливо подтыкала мне одеяло, с того самого дня, как я к ней приехал.

Конечно же, я должен был заподозрить что-то неладное. Бабушка и в прошлые мои приезды не проявляла ко мне особой привязанности. Говорила что-то вроде: «Ну-ка, иди обними свою бабушку, а то придется думать, что твои родители вырастили не мальчика, а ослика», – а я просто очень стеснялся и не совсем понимал, чего же она хочет: чтобы я обнял ее, извинился или закричал ослом. И вот вчера, когда, уложив меня в постель, она поцеловала меня в лоб и потрепала по голове, все это как-то меня встревожило. И я потом всю ночь ворочался, крутился в постели, и ноги мои слегка подрагивали, требуя чего-то такого, о чем я еще не знал.

А утром все прояснилось.

Или, наоборот, навсегда запуталось, не знаю.

«Эшер, дорогой… твои родители…» – голос бабушки пробился сквозь шум моего лихорадочного дыхания, сквозь шелест деревьев, оставшихся позади, сквозь хруст сухих листьев под подошвами кроссовок. Я прибавил скорости, еще сильнее напряг мышцы, прижал к ребрам локти и задержал дыхание на несколько метров.

Когда деревья остались далеко за спиной, а впереди что-то блеснуло, я притормозил. Хруст листьев сменился чем-то другим. Под ногами оказались черные кругляшки гальки, слегка влажные, и я бы точно влетел в воду по самую грудь, если б вовремя не свернул влево и не впечатал пятки поглубже в почву.

Жадно хватая воздух, я уперся руками в колени и стал оглядывать озеро. Я и не знал, что так близко от дома бабушки есть озеро, но, с другой стороны, совершенно не понимал, какое расстояние преодолел. Как бы я ни старался, тогда я не смог бы сказать ни куда именно я бежал, ни как долго.

– Блин, ты бегаешь быстрее льва!

Я резко повернул голову, потому что слегка испугался, хоть и не признался бы в этом ни за какие коврижки, и увидел девочку, примерно мою ровесницу: она сидела на берегу. Красное платье в цветочек задрано выше колен, ноги в воде. Альбом на коленях, карандаши в… Вообще-то карандаши были везде: в руке, за ушами и вокруг нее, разбросанные на гальке.

– Сам знаю, – ответил я, хотя при любых других обстоятельствах просто сказал бы «спасибо» и сразу же ушел. Хорошо еще, что я так здорово разгорячился от бега, что покраснеть сильнее было попросту невозможно.

– Сразу видно. – Она кивнула, словно ответ мой ни капельки ее не задел, и что-то на ее голове, отдаленно напоминавшее косички, угрожающе качнулось. Каштановые локоны хлестнули по щекам. – Ты – не местный.

Это было утверждение, не вопрос, и я ничего не сказал. Ответа она, впрочем, и не ждала.

– Я бы точно знала, кто ты, будь ты отсюда, – я всю жизнь хожу в школу и знаю всех одноклассников. И старшеклассников тоже. И даже малышню. Мы с Трин, это моя подруга, часто провожаем Джимми, ее братика, до самых дверей класса. Он вечно всего боится. К тому же плакса. Бабушка говорит, что маленький город – большой ад. А сколько тебе лет?

Я так увлекся ее тирадой, что не сразу почувствовал на себе пристальный взгляд. Дыхание мое к тому времени немного успокоилось, так что я разогнулся и, прежде чем ответить, сглотнул слюну.

– Девять.

– Девять? Ты уверен? Значит, мы с тобой одногодки! Но ты просто супермаленький. Я думала, тебе семь максимум. Если я встану, то буду выше тебя на пять пальцев как минимум.

Я отступил на шаг, она засмеялась.

– Ты чего, я вовсе не собираюсь вставать! Не бойся, тебе и не положено быть высоким, потому что ты – мальчик. Будь ты пониже, так бегал бы еще быстрее.

Это не имело никакого смысла, абсолютно, ну разве только если ты – Эммит Смит, но я опять промолчал.

– Почему ты плакал?

Я чуть не подпрыгнул.

– Ч-чего?

Девочка сморгнула и опустила глаза в альбом.

– Ничего.

Пользуясь тем, что она не глядит на меня, я потрогал щеки, они оказались влажными. Но я был уверен, что это не слезы, потому что я никогда не плачу. Я слышал, как мама говорила это своим подругам, когда…

Я помотал головой, чтобы вытрясти лишнее. В общем, так: я не плакал. Эта влага – или пот, или даже туман над озером. Ни в коем случае не слезы.

Я готов был уже развернуться на сто восемьдесят и уйти, только идти мне было вообще-то некуда, ведь вернуться домой, к бабушке, я пока что не мог, к тому же после бешеного бега, от которого меня охватил жар и гудели вены, я чувствовал себя… слабым. Вымотанным. Я вообще не представлял, что мое тело способно так долго бежать, меня ведь всегда считали неспортивным мальчиком. Годами учителя физкультуры вели себя со мной очень вежливо, зато одноклассники вечно потешались, что мне не дается ни один вид спорта. Я мог пару раз взять подачу, но мне недоставало роста, чтобы попасть даже в самую захудалую баскетбольную команду. А ноги мне самому всегда казались слишком тонкими, чтобы играть в футбол, хотя я просто обожал смотреть эту игру по телику.

Я поглядел на свои ноги. Слишком худые и короткие, но все же они довольно быстро принесли меня туда, где я стоял, и что-то внутри приятно разлилось от этой мысли.

Может, я не всегда буду таким маленьким. Может, мне всего лишь нужно время, чтобы вырасти и стать таким же высоким и сильным, как мой…

Я судорожно вздохнул и вновь затряс головой.

– Хочешь посмотреть мои рисунки?

Ну и дела, я же отвлекся на пару минут и совсем забыл, что эта девчонка все еще здесь. Зато она обо мне не забыла.

Я, наверное, пошевелился, потому что она похлопала рукой по гальке возле себя, и тогда я, по какой-то странной причине, мне самому совершенно непонятной, сел рядом с ней. Девочка что-то весело щебетала, листая альбом с плотными страницами – белыми, нелинованными. Несколько раз на пару секунд она задерживалась на каких-то рисунках, небрежно роняя термины вроде «штриховка» и «пуантилизм», поясняя различие между «сепией» и «сангиной», а когда мне начинало казаться, что я уже почти врубился, она перелистывала страницу и все начиналось с нуля. Вот так – она говорит, а я слушаю – мы просидели около получаса, и все это время я думал, что будет в высшей степени невежливо ее прервать и сказать, что все ее пояснения пролетают мимо меня; ее очевидным образом просто распирало от энтузиазма. К тому же каждый раз, когда она откидывала с лица выбившиеся пряди волос, на щеках и скулах открывались черные и красные точки, и это зрелище вызывало во мне адскую смесь беспокойства и нетерпения.

Пока она что-то ворчала себе под нос, жалуясь на свою неудачу: сколько ни билась, так и не удалось передать «изящество» усиков бабочки, – я извлек из кармана любимый носовой платок и протянул ей.

Она недоуменно уставилась на белый прямоугольник.

– У тебя лицо испачкано.

– Так я ведь художница!

Ну и какая здесь связь с испачканным лицом?

– Окей. – Я все еще протягивал ей этот кусочек ткани, а она все еще смотрела на меня как на полоумного. Встревоженный черным пятном, расположенным в непосредственной близости к ее левому глазу, я подавил вздох и вытер его сам.

В то мгновение, когда кончик моего мизинца случайно задел кончик ее носа, меня словно парализовало и одновременно пронзила мысль: откуда взялось это чувство, будто током ударило?

Я взглянул ей в лицо: она тоже смотрела на меня, широко распахнув глаза. Она тоже это почувствовала? Или просто думает, что я – какое-то редкое насекомое?

– Я…

– Ты носишь в кармане носовой платок, как взрослый мужчина. – Она прыснула и взяла меня за руку – ту, с платком. – Мне нравится. Очень красивый.

Это у меня от отца. Я сглотнул. Да, как взрослый мужчина, так делал мой отец, я видел и ему подражал, потому что в моих глазах он всегда был образцом опрятности, с этим его безукоризненным пробором и великолепным галстуком, и я замечал, как заливалась румянцем моя мама, когда он доставал свой платок и…

В глубине моих глаз и где-то глубоко в горле возникло странное жжение. И вдруг она сказала:

– Слушай, давай ты положишь руку вот сюда, в эту ямку, и я сделаю просто гениальный рисунок. Что скажешь? Только не двигайся!

Чуть обалдев под воздействием странного, с головой накрывшего меня ощущения (и вовсе это не слезы, нисколечко) и неожиданного предложения девочки, я подчинился. И опустил руку с платком между нами, разместив ее в окружении карандашей и округлых камушков. Пока она лихорадочно искала в альбоме чистый лист, я успел несколько раз вздохнуть.

– Перспектива, которую я собираюсь использовать, называется боковой. Это значит, что мне нужно будет изобразить линию горизонта и две отправные точки, которыми, думаю, станут колени – твои и мои. Мне только будет нужно, чтобы ты… ну… Слушай, ты торопишься, тебе надо домой?

До тех пор я не отрывал взгляда от платка, но тут заморгал и посмотрел на девочку. Задумался над ее вопросом. Горло немного отпустило, и я смог ответить:

– Нет.

– Отлично: намного лучше, если ты будешь сидеть тихо, не двигаясь, пока я не сделаю первый набросок, иначе получится ужас и кошмар, – заявила она с апломбом. – Ты не волнуйся, я по ходу буду рассказывать тебе все, что делаю, опишу весь творческий процесс.

Это должно было ввергнуть меня в пучину ужаса. Не по своей воле находился я в этом адовом городе, где мне некуда было пойти, рядом с незнакомкой, что так любит слушать саму себя и имеет весьма сомнительные представления о личной гигиене, не до конца понимая, каким образом я превратился в подобие модели для ее рисунков, в качестве которых даже не был уверен.

Мне бы просто подняться и уйти.

Я мог бы убежать в какое-нибудь другое место, чтобы побыть одному.

Но я следил за тем, как пальцы ее порхают над альбомом, как набрасывают прямые линии и круги, как она из ниоткуда достает линейку и начинает вымерять то, что ведомо только ей. В общем, уйти я уже не мог. Иначе бы я ее подвел: бросил в середине процесса, когда она с головой погрузилась в работу.

– Кстати, я – Лювия[1], – сообщила она через какое-то время, в паузе между подробнейшими комментариями по поводу своего «творческого процесса».

Странное имя для странной девочки.

– А я – Эшер. – Поскольку я не хотел давать ей руку, чтобы она не измазала меня углем для рисования, или сангиной, или чем там еще, что сжимали ее пальчики, я всего лишь кивнул – надеясь, что это сойдет за приветствие.

– Эшер? Значит, я могу звать тебя Эш? Как Эш Кетчум[2]?

– Нет.

– Но ведь у тебя даже бейсболка есть! Никаких сомнений: ты – Эш.

– У меня не… – Я скосил глаза и убедился, что на голове у меня на самом деле моя драгоценная бейсболка «Даллас Ковбойс». – У меня – синяя.

– Какая разница?

Какое-то время я с ней еще спорил, но скоро до меня дошло: что бы я ни сказал, толку не будет – эта девочка уже приняла решение звать меня Эшем, и точка. Потом мы снова начали пререкаться, потому что она была уверена, что я изменил положение руки с носовым платком, а я клялся и божился, что не делал этого, и в итоге ей пришлось переделывать базовые контуры или что она там делала.

Прошло два часа, но Лювия все еще не закончила черновой эскиз рисунка, а я к тому времени избавился от жжения в глазах и кома в горле. В общем, пока не скатилось за озеро солнце и не посвежел ветер, клянусь, я ни о чем не думал, слушая непрестанную болтовню Лювии.

Она продолжала рисовать. А я продолжал слушать.

Лювия

Десять лет спустя

Многие скажут, что худшее, что тебя ожидает при работе в цветочном магазине, – это возможная аллергия на пыльцу. Или что твоя кожа окажется слишком чувствительной и тогда тебе будет грозить беда всякий раз, когда порвутся перчатки и шипы или листья растения коснутся твоих пальцев. Или же, что вероятнее всего, ты сам уподобишься одному из тех чудиков, которые говорят исключительно о фотосинтезе или сезоне размножения пчел.

Ничто из этого перечня не является чем-то ужасным. Совсем нет. По моему скромному экспертному мнению, работа в цветочном магазине – это сплошные преимущества.

Например, среднестатистический житель Санта-Хасинты, в которой есть только один магазин данной специализации, имеет столь незначительные познания о цветах и растениях, что самым естественным образом представляет меня чуть ли не сапером: иметь дело с корнями, клубнями и пестиками – работа чрезвычайно деликатная, требующая концентрации военного. Следовательно, в этом помещении докучать мне никто не осмеливается.

Никто не звонит с просьбами о помощи.

Никто не приходит за разными услугами.

Но этого мало: в последнее время я осознала, что кое-что реально существующее от меня ускользает. Растения – живые существа, которым (это да) нужен уход, чтобы жить и цвести, красиво и пышно, но они тебя не обманывают. Если ты знаешь, как и что делать, то они отвечают на это благодарностью и живут долго. Если ты за ними ухаживаешь, они не умирают.

А я вкладываю себя всю, целиком, до последнего атома, чтобы все порученные мне ящики с рассадой и цветочные горшки сияли и лучились собственным светом.

В общем, да, я обожаю этот кусочек нашего мира и поклоняюсь ему.

Если абстрагироваться от исключительного случая, когда что-то с габаритами космической ракеты, покружив, припарковывается аккурат перед оранжереей экзотических растений… или Отделом Малых Ростков, ОМР, как мы с бабушкой ее называем.

Когда старенькие рамы с освинцованным остеклением начинают позвякивать, а подвесные кашпо – раскачиваться, я со спринтерской скоростью мчусь к ростку фиттонии, за которым ухаживаю с таким рвением, словно он пробился изнутри меня самой. Обвиваю горшок руками, ощущая каждый из великолепных, пронизанных жилками листочков, и думаю о том, как долго я мечтала украсить этим растением букет для сеньоры Филлипс. Фиттонии для Филлипсов. Ну да, звучит претенциозно. Возможно, слишком прямолинейно. Но вот Пачамама, суперанонимная авторка супербестселлеров, трехкратная лауреатка премии «Вершки и корешки» журнала «Сад, открытый всем», утверждает, что существует космическая связь между именами людей и названиями цветов.

Вот меня зовут Лювия, и люди уверяют, что я способна оживить любое умирающее растение. Сказав «люди», я, разумеется, имела в виду свою бабушку и «Дамский клуб цветущих пятидесятилетних» (основанный в те времена, когда я была еще в пеленках, так что сегодня это название уже явно неактуально, однако мы все притворяемся, что члены клуба вовсе не разменяли седьмой десяток).

Вибрация приводит к тому, что всё должным образом не закрепленное начинает шататься. Боковым зрением я вижу, как съезжает к краю рабочего стола пакет из мешковины. Закрываю глаза и представляю рассыпавшиеся гранулы удобрения, которые мне же придется убирать. Но – позже, когда выясню, как там бабушка.

Этой женщиной я восхищаюсь и люблю ее всем сердцем, в чем могу поклясться перед судом, если потребуется, но быть ее внучкой порой очень непросто. То есть очень непросто быть внучкой Джойс Клируотер и выносить все, что из этого следует: ее весьма специфические хобби, не менее специфические диеты и весьма специфических друзей. Наибольшую опасность из них представляет, без сомнения, Атланта Стоун.

Но поскольку я тоже, как мне кажется, человек весьма своеобразный, чем и горжусь, то меня редко смущают вещи, происходящие в этом маленьком уголке нашего города.

Вибрация прекращается ровно в ту секунду, когда резко, одним рывком, распахивается задняя дверь оранжереи. Она ведет в магазин, открытый для посетителей с понедельника по субботу. Оранжерею от него отделяет только двухметровая комнатушка, где каждый, кто решится заглянуть в ОМР, должен пройти процедуру полной дезинфекции.

Я с превеликой осторожностью отлипаю от своей драгоценной фиттонии, убедившись в том, что ни один листочек на ней не сломался.

– Лювия, дорогая! – Покачивая худыми бедрами, ко мне между рядами алюминиевых столов движется бабушка. Хотя работа с рассадой не входит в круг ее обязанностей, на голове у нее бейсболка, на руках – рабочие перчатки. – Я так ждала этот день!

Я ей улыбаюсь, проходя мимо, моя цель – швабра и совок. Бабушка семенит вслед за мной, сцепив руки. Отмечаю следующее: что бы ни послужило причиной ее возбуждения, это что-то привело к тому, что своей любимой ярко-красной помадой она подвела лишь верхнюю губу.

Такая забавная.

– День, когда Калифорнию тряхнет землетрясение в пять баллов?

– Земле… землетрясение? – Она в полной растерянности глядит на меня. – О чем ты… А-а-а! Ты имеешь в виду эти легкие колебания?

– Ну да… – Я энергично шурую шваброй, благодаря всевышнего за чистоту всех наших помещений. Почти все просыпанные удобрения можно будет использовать. – Эти «легкие колебания».

Взрыв смеха бабушки. Возможно, эти звуки мне не следует принимать за смех, потому что я никогда в жизни не слышала, чтобы она повышала голос выше минимального уровня. Приходилось ли ей плакать, смеяться или злиться (что вряд ли когда-либо имело место), она всегда вела себя так, как будто участвует в чаепитии. Ежесекундно. С кем угодно.

Она так очаровательна, что даже помощники шерифа не способны наложить на нее штраф за использование погрузо-разгрузочного устройства в личных целях.

– Я просто умираю – так мне хочется тебе его показать, – вздыхает она, похлопывая меня по плечу. – Слишком долго держу язык за зубами.

В притворном изумлении я поднимаю брови. Не могу сказать, что в последнее время я не замечала участившихся смешков и многозначительных взглядов с ее стороны, словно она чего-то ждет, как будто вот-вот прозвучит выстрел из стартового пистолета и она тут же сорвется с низкого старта и изо всех сил ринется вперед. Конечно, моя бабушка не бегает. Она передвигается быстрыми шажками.

– Что, одна из твоих суперидей? – спрашиваю я.

Бабушка слегка хмурится.

– И Атланты. Черновой набросок был мой, это я признаю, но в окончательном виде творение принадлежит нам обеим.

В лучшем случае подобные утверждения – небольшое преувеличение. С тех пор как Клируотеры и Стоуны стали соседями – наши участки идут друг за другом, – все жители Санта-Хасинты отлично знают, что зачинщиками всегда являемся мы, Клируотеры. Стоуны обычно плетутся в хвосте, устраняя последствия бедствия или же, в отдельных случаях (как совершенно исключительный случай моей бабушки и Атланты), соглашаясь на роль наших скромных приспешников.

Так повелось с тех самых пор, когда в 1850 году Гертруда Клируотер заявила, что на берегах Голден-Лейк полным-полно золота (отсюда и пошло столь неудачное название озера). Следствием этого утверждения стали неконтролируемый приток золотоискателей и тревожный рост преступности, в том числе убийств, что и привело к необходимости открыть офис шерифа, первым единогласно избранным главой которого стал, разумеется, не кто иной, как Джереми Стоун. Нечего и говорить, что во всем городке так и не было найдено ни крупицы золота.

Если взглянуть на все это со стратегической и исторической точек зрения, Стоуны никогда не смогли бы занять столь значительное место в Санта-Хасинте без помощи Клируотеров.

О, не стоит благодарности.

– Что-то я не припомню такого, чтобы хоть одна твоя идея мне не понравилась, – вру я.

Оглушительные звуки прокатываются по окрестностям. Проходит пара секунд, и я узнаю мелодию. Это краткая, режущая слух версия «Кукарачи».

Когда я снова смотрю на бабушку, ее щеки горят таким жарким румянцем, что на них можно поджарить яичницу.

– Чем бы ни было вызвано это мини-землетрясение… нас, кажется, позвали?

– О, моя дорогая. Ты будешь в восторге.

Эшер

Пронзительный звук повторяется не меньше четырех раз, после чего я не выдерживаю и подхожу к окну. В этом районе никого не удивишь внезапной громкой музыкой или странным шумом. То кудахтанье куриц, и это при том, что в округе нет ни единой фермы, то вдруг рок на максималках, то полицейские сирены машин, спешащих расследовать какие-то странные происшествия… В общем, это одна из фишек и удовольствий жизни на улице Хазард-стрит города Санта-Хасинта.

И основная причина того, что здешнее жилье расходится по бросовым ценам.

Натягиваю чистую майку и, толкнув раму вверх, открываю окно. Горячий, напоенный ароматами воздух врывается в простоявшую взаперти десять с лишним месяцев комнату. Черт, как же приятно ощутить вечерний бриз на влажных волосах! Добравшись сюда, я первым делом встал под душ, чтобы смыть с себя пот после нескольких часов в автобусе, аэропорту и самолете… и сделал серию упражнений, решив размяться: колени вконец онемели после долгой неподвижности в чертовой тесноте. Любой разумный человек скажет, что авиакомпании в XXI веке уже давно должны задуматься о людях роста выше среднего, но не тут-то было. А я и не слишком высокий. Всего-то метр девяносто.

На самом деле чудики из моей команды официально окрестили меня Пеке[3].

Опираюсь руками о рассохшееся дерево и жадно втягиваю в себя воздух. Я мог бы, наверное, даже сказать, что скучал по этому дому, где жил мальчишкой целых десять лет, по городу, который, как я думал, никогда не полюблю – уж слишком ярко он напоминал мне обо всем, что я так рано утратил.

В носу неожиданно засвербило, словно змейка поползла снизу вверх, и вот через пару секунд я чихаю, и с такой силой, что прикладываюсь лбом к верхней части рамы. Стекло дребезжит, голова взрывается болью.

– Вот дерьмо!

Как минимум шесть чихов подряд, после чего ко мне возвращается способность дышать. Схватившись одной рукой за лоб, другой – за нос, испепеляю взглядом оранжевый луч, бьющий в окно. Как же я мог забыть? Ведь есть веская причина, почему моя комната проветривается нерегулярно и почему этот городок на Восточном побережье, хотя и казался мне почти родным, но так и не стал для меня тихой гаванью.

В открытое окно, словно задавшись целью привести меня в чувство, вливаются высокие женские голоса.

Обреченно закрываю глаза.

Клируотеры.

Иду в ванную ополоснуть лицо в тщетной надежде смыть с себя всю пыльцу, что уже наверняка успела осесть на моей коже. Ожесточенно растирая себя мочалкой, вспоминаю, как некогда кто-то просветил меня относительно легендарной «дружбы» между Клируотерами и Стоунами, моей семьей. Этим кем-то оказался директор школы, и случилось это в тот день, когда Лювия Клируотер упала, оступившись на лестнице, после чего заявила, что столкнул ее я.

Я, кто только что выбрался из сущего ада и весил вдвое меньше нормы для мальчика соответствующего возраста. Я, вечно отстававший в развитии, такой маленький, что, когда я сидел за партой, ноги у меня не доставали до пола и болтались. Я, у кого от одного ее вида, стоило ей появиться в этом ее цветастом платье и с двумя косичками по бокам, перехватывало дыхание, так что начинало казаться, будто невидимая рука сжимает мне сердце. Потому что это была она. Девочка с озера в самом начале лета. Странная такая девочка, девочка, которая рисовала, не умолкая ни на секунду, которая развлекала меня нескончаемой болтовней и которую я больше не видел, потому что мы с бабушкой провели долгое время в Техасе, разбираясь там… с бумагами.

Ну да, я готов признать: тот факт, что я стоял как столб и не сдвинулся с места ни на сантиметр, чтобы помочь ей, явно не свидетельствовал в мою пользу. Но мне было всего девять, и я тогда впервые за последние месяцы хоть что-то почувствовал. Говорить ни о чем таком директору я не стал. Во-первых, я никогда не был человеком, готовым поделиться с кем бы то ни было своими чувствами или мыслями. А во-вторых, то, как смотрела на меня Лювия, пылая гневом, без тени сомнения в том, что я это нарочно, что я хотел ей навредить, окончательно склеило мне губы. Я не признал, что толкнул ее, но и не отрицал этого.

Вот тогда-то директор Каллаган тяжело вздохнул и горестно покачал головой.

– Мальчик Стоун и девочка Клируотер, разумеется. Вы либо прикончите друг друга, либо поженитесь – кто знает.

Мы с Лювией в ужасе уставились друг на друга, она – не переставая поглаживать ушибленный бок. Мы – да поженимся? Еще чего. В тот же день я рассказал об этом происшествии бабушке: был вынужден это сделать, потому что директор немедленно ей позвонил и объяснил, почему я заслуживаю двухнедельного наказания. Однако единственной ее реакцией стал громкий смех.

Хохотала она так долго и заливисто, что потом до самой ночи мучилась кашлем. Тот же смех разбирал ее и позже, при каждом воспоминании об этой истории. Нечего и говорить, что наказывать меня она не стала. Бабушка хорошо меня знала. Знала, что я попросту не способен толкнуть девочку на лестнице; особенно девочку едва знакомую, которая ничего мне не сделала.

– Не переживай, малыш, – сказала она мне в тот день, вытирая уголки глаз. – Это только начало.

Смысл сказанного дошел до меня только спустя сутки, когда, лежа на больничной койке, я вспоминал бабушкины слова. Я стоически глядел в потолок, не позволяя себе ни единого стона. Даже когда симпатичная медсестра разрезала на мне брюки и трусы и принялась светить на меня фонариком. И, естественно, даже когда доктор прошел за занавеску приемного отделения скорой помощи и шумно выдохнул – так он был впечатлен.

Он сказал, что никогда в жизни не видел таких переломов у столь маленького пациента.

На память о том случае у меня остался шрам, и он выглядит куда хуже, чем есть на самом деле. Я уже так к нему привык, что в прошлом сентябре далеко не сразу сообразил, с какой такой стати парни, мои новые товарищи по команде, так пялятся на меня в раздевалке.

Нет, пялились они совсем не потому, что между ног у меня имеется нечто впечатляющее. Об этом я мог бы только мечтать.

Пялились они на мой шрам. Такой огромный и блестящий, что просто невозможно поверить, что он у меня не болит; что я могу бегать не только не хуже других, но почти всех быстрее; что я попал в одну из лучших университетских футбольных команд и побил уже несколько рекордов.

Даже наш тренер, Тим, затребовал копию моих медицинских документов, где говорится, что кость находится на своем месте и что все функционирует ровно так, как положено. После чего обязал врача команды провести тщательнейшее обследование моего организма. Меня это слегка ошарашило, но, в принципе, я его понимаю. «УКЛА[4] Брюинз» – офигительно престижная команда с невероятным списком достижений. Кого попало в нее не берут. Ты не только должен подойти им по всем параметрам и продемонстрировать классную игру при отборе; они должны быть уверены, что у тебя есть будущее, личная траектория успеха. Естественно, им не нужен парень с травмами, которые рано или поздно, но скорее рано, заставят его уйти с поля.

«Мне – да жениться на Лювии Клируотер», – вновь промелькнула мысль, и я только фыркнул. На девчонке, которая почти что угробила свою карьеру и даже не думает о реализации своего потенциала. На девчонке, что загубила мое отрочество, заставив меня, как придурка, вздыхать о ней по углам.

Да я скорее яйца себе отстрелю.

Лювия

Знаю: лучше было промолчать. Обнаружить свое изумление перед двумя столь самовлюбленными особами – штука рискованная, чреватая последствиями. Это может привести к поспешным выводам, например о том, что мои глаза размером с блюдце и отвисшая челюсть выражают восторг, энтузиазм и одобрение.

«Что-то я не припомню такого, чтобы хоть одна твоя идея мне не понравилась». Величайшая ложь за всю историю Санта-Хасинты. Но за последний год я, понятное дело, доросла до уровня неплохой актрисы. И вся эта громада из стали, стекла и алюминия у меня под носом только что ракетой вознеслась на верхнюю ступеньку в рейтинге «Убедительных причин для смены фамилии». Быстрее, чем песня группы BTS[5] – на первую строчку «Биллборда».

Достижение: удалось сомкнуть губы. Сглатываю и осторожно оглядываю двух женщин по обе стороны от меня. Бабушка похожа на кошку, которая только что съела канарейку, а Атланта – воплощенное удовольствие от приятной встречи. На секунду каменею от ужаса, лихорадочно соображая, что, черт возьми, я могу сейчас сделать, чтобы взять ситуацию под контроль, заставить их отказаться от задуманного, да так, чтобы они не просекли, что я – против. То есть реализовать ровно то, чем всю жизнь занимаюсь, а именно: руковожу бабушкой, как пастух стадом. Лаской, на ощупь, но все же направляя ее точнехонько туда, куда мне нужно.

Кукловод, который вечно в тени.

Ого! Отличное название для рисунка.

Будь я в состоянии рисовать, разумеется.

Делаю глубокий вдох, после чего заставляю себя улыбнуться.

– Ух ты! Кажется, это самый роскошный автобус в моей жизни.

Атланта царственным жестом грохает о землю тростью. Поскольку к ее резким движениям я привыкла с детства, как и к жуткому посоху с рукояткой в виде куриной головы, то почти не обращаю на это внимания.

– Автобус – это автомобиль с кучей посадочных мест, где воняет по́том, – заявляет она. – А то, что ты видишь, – шедевр инженерного искусства. Ода автомобилизму. Идеальный союз автострады… и дома.

Сердце мое пускается галопом, и я вынуждена собрать все свои жизненные силы: нельзя допустить, чтобы померкла улыбка. Улыбка – ключ ко всему.

– Несомненно, габариты позволяют путешествовать в нем… двоим? – рискую я высказать предположение.

– Пятерым, – вступает в разговор бабушка. – Но мы заказали четыре спальных места.

Четыре спальных места.

Четыре.

Как заглючивший робот, пересчитываю в уме. Один, два, три…

Почему четыре спальных места?

Почему я по инерции считаю и себя?

Почему?..

Атланта всем телом разворачивается к дверям своего дома, поднимает трость и машет ею в воздухе.

– Эшер, мальчик мой!

Учащенные удары моего сердца эволюционируют до грохота африканского барабана от вала эмоций: тревоги, нервозности, дискомфорта. Спокойствие по вине Эшера Стоуна я теряю столько лет подряд, что впору признать: мне давно пора к этому привыкнуть, и никуда не годится, что при одном звуке его имени у меня перехватывает дыхание.

Я убеждена, что все дело в проклятии Хейдена Стоуна. Это суеверный чурбан, заявивший еще в XVII веке, что все женщины в моем роду – ведьмы. И всё потому, что этот чертов лицемер завел шашни с одной из моих прабабок, Шанаей Клируотер, будучи связан самым что ни на есть церковным законным браком. По его версии, именно она заманила его в свои сети, приворожив с помощью темных сил и сбив с пути истинного. По версии Клируотер, Шанайя просто дала ему от ворот поворот, едва узнав о наличии у него супруги, что барчуку Стоуну явно пришлось против шерсти. Сухой остаток всей истории: обвинение в колдовстве, гибель на костре и наложенное Хейденом Стоуном проклятие, согласно которому всем его потомкам предстоит неустанно преследовать и изводить всех носителей фамилии Клируотер.

Таким образом, Эшер появился на свет как моя персональная кара.

К этому заключению я пришла после нашей с ним второй встречи, когда он столкнул меня с гребаной школьной лестницы. Я всегда была девочкой с воображением, склонной искать скрытые смыслы в самых обычных вещах. А теперь стала взрослой с твердой верой в паранормальные явления. Однако то, что Эшер Стоун был рожден исключительно для того, чтобы обрушить все мои планы и сломать мне жизнь, – это факт. У меня под рукой столько тому доказательств, что хватит на полицейское досье.

Или было под рукой… еще четыре года назад.

Слышу размеренные шаги, которые приближаются: это он. Меня аж дрожь пробирает от осознания, что я узнаю́ Эшера по шагам, но это одно из последствий жизни бок о бок, в соседних домах. По утрам мы даже как бы вместе шли до автобусной остановки. Он – по одной стороне улицы, а я, понятное дело, – по другой, и все же я прекрасно знаю, с какой жадностью и на какой скорости пожирают асфальт его ноги, в то время как я всегда предпочитала никогда и никуда особо не торопиться.

Сколько раз я смеялась ему в лицо, в это нахмуренное лицо, когда ему, вместе со всем автобусом, приходилось меня ждать.

– О, молодой человек, как же ты похорошел с последней нашей встречи, – пропела бабушка.

«Да распахнутся пред тобой врата небесные, кокетка старая», – думаю я, не оборачиваясь. Предпочитаю пялиться на то, что в эту секунду прямо передо мной, а не оглядываться, и это о многом говорит.

От басовитого смеха Эшера волосы у меня встают дыбом.

– Ты льстишь мне, Джойс, как всегда.

Кончаются комплименты и ужимки, наступает тишина. Тишина, которая для меня подобна стереосистеме, излучающей целую гамму вибраций прямо за спиной. Мощная такая стереоустановочка, игнорировать которую невозможно… и она, как сирена, манит меня, искушает оглянуться. И дать Эшеру пинок под зад, чтобы он свалился на землю.

Трость обо что-то ударяется, и сдавленный звук, следующий за этим, заставляет меня улыбнуться. На этот раз искренне.

– Может, ты сделаешь мне одолжение и поздороваешься с Лювией как положено?

Навостряю, как охотничья собака, уши, чтобы услышать ответ, но тут передо мной внезапно появляется бабушка. Стоит и смотрит, склонив голову набок и делая мне большие глаза. Это меня ничуть не пугает.

Я не могу разобрать, о чем шепчутся Атланта и ее внук, но все же нехотя разворачиваюсь. И оказываюсь лицом к лицу с Эшером Стоуном. Снова.

Но на этот раз…

На этот раз – что-то новенькое. Мышцы, сантиметры, странные вибрации.

Тот Эшер Стоун, что уезжал в университет в прошлом августе, был долговязым, несколько неуклюжим, с бегающим взглядом. С ве-е-е-е-ечно бегающим взглядом, особенно в последние годы. Сколько раз я спрашивала себя: что такого увидела в нем Тринити, что в старших классах он стал ее крашем. К тому же я вообще сильно сомневаюсь, что они хоть раз смотрели друг другу в глаза. Эшер – он ведь весь как натянутая струна, к тому же замкнутый: что того, что другого меньше всего ожидаешь от старшеклассника-спортсмена. И все же из года в год он становился лучшим, одним из самых популярных.

Вот почему ему удалось попасть в главную университетскую футбольную команду, а еще успешно сдать экзамены за первый курс программы по информатике. Обо всем этом я знаю вовсе не потому, что хоть как-то интересуюсь его академическими успехами, просто Атланта, едва не лопаясь от гордости, передает мне буквально все, что имеет хоть какое-то отношение к ее обожаемому внуку. Ради нее я делаю вид, что слушаю, причем с любезным выражением лица и интересом, и даже вставляю в нужных местах восклицания.

Теперь же никто не удосужился отметить, что Эшер больше не неуклюжий, а в невероятной физической форме; что он уже не просто высокий, а супервысокий; или же, самое главное, что теперь, впервые за долгие годы, взгляд у него не бегающий, а пронзительный.

Пронзительный в квадрате.

И сосредоточенный.

На мне.

И, несмотря на погоду и его низко надвинутую сине-желтую бейсболку от «УКЛА Брюинз», мне предельно ясно, что глаза у него все такие же синие и все так же обрамлены частоколом все тех же несусветно длинных ресниц.

Вдруг всплывает воспоминание о нашей первой встрече, когда мы провели на Голден-Лейк весь вечер. Тогда он тоже глядел на меня так, будто я – сейф с запертыми в нем неведомыми сокровищами. Я всегда объясняла это обстоятельством, о котором мне стало известно позже: именно в тот день Эшер узнал о гибели своих родителей в ДТП. Это была трещина в броне.

Я уже не очень понимаю, кто с кем должен поздороваться первым, поэтому ограничиваюсь тем, что продолжаю смотреть на него, не отводя взгляда, поскольку если уж чего я всегда и была лишена, так это смущения. Хлопаю ресницами раз, второй, третий. Наконец он сжимает зубы и отводит глаза.

Очко в мою пользу.

А поскольку я мало того что бесстыдница, но отличаюсь еще и весьма нездоровым стремлением к соревнованию, то решаю превратить это очко в оглушительную победу.

Улыбаясь, я делаю к нему шаг.

– Надо же, а я-то думала, что заслуживаю жарких объятий после столь долгой разлуки, Эш.

Эшер

В глазах по-прежнему жжет, в носу свербит – последствия моей встречи с облаками пыльцы, неизменными спутниками семейки Клируотер и их цветочной лавки. Но лучше б я вообще ослеп: глаза б мои не видели этот огромный кемпер цвета черный металлик, припаркованный возле дома. У меня и в мыслях не было воссоединиться с бабушкой на тротуаре, но стоило мне зацепить глазом всю панораму из окна кухни, как в голове включился целый хор тревожных сигналов.

Сигнал «Безумства бабушки».

Сигнал «Планы, выстроенные на пару с Джойс».

Сигнал «Лювия влипла в историю».

Какой бы эта история ни оказалась.

Я искренне рад встрече с Джойс, не стану этого отрицать. Джойс – одна из самых странных женщин, которых я когда-либо знал (и, вероятно, узнаю): вечно смеется, прямо-таки до слез хохочет, на пару с бабушкой. Эта женщина умудрилась рассмешить мою бабушку даже на бдении у гроба моих родителей, о чем я не забыл. Единственное прегрешение бедной женщины – это ее внучка.

Которую… не могу сказать, что я счастлив видеть. Первое, что бросается в глаза, едва я выхожу за порог, – ее платье. Ну конечно. Одно из ее гребаных цветастых платьев.

Когда она поворачивается ко мне, несомненно по принуждению Джойс, я на несколько бесценных секунд каменею. На мгновение мне кажется, что, хотя передо мной точно Лювия (и не только из-за ее платья), что-то в ней не так. Какое-то изменение, но столь незначительное, что я никак не могу его уловить. Это… ее волосы? Немного длиннее, ниже талии, их каштановые концы касаются бедер. Может, что-то в ее лице? Глаза у нее были… А сейчас…

Какого хрена она без конца моргает? Тоже аллергия, что ли?

Блин.

С нашей последней встречи прошел почти год. Что-то пошло не так, не по плану.

«Если б ты не шпионил за ней в инстаграме[6], расстояние и время наверняка сработали бы куда лучше», – заявляет та дурацкая часть меня, что в итоге вечно оказывается чертовски права.

Упираюсь взглядом в один из колесных дисков кемпера и краем глаза вижу, как она ко мне приближается. Включается еще один из тысяч тревожных сигналов моего подсознания.

Сигнал «Лювия Клируотер находится слишком близко».

– Надо же, а я-то думала, что заслуживаю жарких объятий после столь долгой разлуки, Эш, – произносит она отлично знакомым мне тоном.

Но на эту удочку я не клюну, как не клевал на подобные приманки чертову уйму лет. Ограничиваюсь тем, что поднимаю повыше брови, не двигаясь с места.

– Привет, Лювия.

Она продолжает фальшиво улыбаться, хотя я отлично вижу, каких усилий это ей стоит.

– Что за манера здороваться с барышней?

– Говорит «барышня».

И я невозмутимо обвожу взглядом грязные пятна, что являются неизбежными спутниками Лювии: земля на руках – наверняка таскала мешки с удобрением; земля на коленках – потому что обожает ковыряться в земле, как крот; земля даже на левом виске, будто убирала с лица упавшую прядь волос не снимая перчаток. Все внимательно изучаю, в том числе сапоги, на подошвы которых налипло столько дерьма, что их хозяйка кажется на пару сантиметров выше.

Вновь окидываю боковым зрением всю сцену и убеждаюсь, что наши бабушки начеку: наблюдают. Самое хреновое: в руке у моей – знаменитая палка.

Понимаю, что мое послание «Посмотри на себя. Ты – ходячая катастрофа» безотказно сработало, когда Лювия поджимает губы.

– Насколько я вижу, ты все тот же привереда. Даже универ не помог.

Сжимаю зубы. «Привереда», «нытик» и «педант» – определения, несколько месяцев обходившие мой слух стороной, потому что только эта девица видит меня таким. Мне так и не удалось вбить в ее голову, что рядом с ней, на фоне ее неряшливого и сумасбродного образа жизни, кто угодно покажется денди.

– Лювия! – пытается одернуть внучку ее бабушка.

– Я просто попыталась быть любезной, а он смотрит на меня как на жука навозного. Чего ж ты еще от меня хочешь?

Тут обе бабушки испускают тяжелый вздох, причем в унисон, что вовсе не так странно, как может показаться. Они так долго дружат, что многие вещи делают синхронно. Чтение нам нотаций – одна из таких вещей.

– Не так я представляла себе эту минуту, – жалобно произносит Джойс, понурив голову.

Бабушка обнимает подругу за плечи (дело нехитрое, учитывая, что Джойс от силы полтора метра ростом), а я успеваю заметить в лице Лювии нечто странное. Проблеск эмоции.

– Честно говоря, Джоджо, мы с тобой знали, что каждый из них – крепкий орешек. Но все равно верим в успех нашего предприятия, так? А самое главное, мы с тобой верим в то, что внуки беззаветно нас любят. – Улыбка моей бабушки – сверкание зубов и блеск намерений. – Правда, ребятки?

– Правда, – мгновенно отзывается Лювия.

Воздерживаюсь от ответа – тактика, не раз спасавшая меня от кучи разных глупостей на протяжении всей моей жизни. Складываю руки на груди и с укоризной смотрю на бабушку.

– Мне нужно еще чемоданы распаковать, у меня – встреча. Так что если мы можем ускориться…

– Можем, – подтверждает она, а потом делает глубокий вдох, собираясь что-то сказать. – Мы вообще-то думали повременить с сюрпризом до завтра, но раз Эшер уже здесь… Мне бы, конечно, хотелось, чтобы он отдохнул с дороги, прежде чем…

– Он и так прекрасно выглядит, даже после такого долгого перелета, – поспешила с комментарием Джойс.

Уголки моих губ начинают подрагивать, хоть я и знаю, что в данный момент больше всего похож на кролика, подбирающегося к толстой оранжевой морковке.

Лювия фыркает.

– От Лос-Анджелеса до Санта-Хасинты всего-то пара часов лету.

Бабушка, не обращая внимания на все эти комментарии, продолжает:

– Но эта минута не хуже любой другой, чтобы сообщить вам новость: впервые в истории нашего городка Стоуны и Клируотеры отправляются в отпуск вместе! Через два дня! Чтобы прокатиться по всем штатам, в которых есть хоть что-то примечательное!

После чего они с Джойс обнимаются, радостно улыбаясь.

Я поднимаю брови и лихорадочно соображаю. Судя по тишине справа от меня, Лювия занята тем же. Оба мы пытаемся как можно быстрее разгадать тайный смысл всего этого. Рациональная часть моего мозга побуждает меня улыбнуться, поздравить их и пожелать счастливого пути, а потом убедиться, что они выбрали приемлемый маршрут для двух дам на седьмом десятке.

Другая моя часть, та, что выросла здесь, настойчиво шепчет: они дожидались нас с Лювией, чтобы огорошить нас этой новостью разом – уж больно много говорили о нашей внучьей любви.

Как будто они намереваются…

– Это же просто фантастика, Атланта, – произносит наконец Лювия, а я спрашиваю себя: только я заметил, каким тоненьким стал ее голос? – Ой, бабуля, представляю, как вы повеселитесь! Пусть дрожат все дороги!

– О, дорогая моя, – я готов был поклясться, что глаза Джойс влажно блеснули, когда та приблизилась к внучке и обняла ее за плечи, – ты хотела сказать: мы повеселимся.

Мой желудок делает кульбит, точно как в момент, когда мяч уже у меня, а до линии ворот всего один ярд. Это – одно из самых острых переживаний, которые я себе позволяю. Улыбка Лювии не меркнет, однако что-то в ее глазах напоминает мне взгляд оленя, ослепленного светом фар посреди автострады.

– Что-о?

Тут моя бабушка делает то, от чего меня охватывает трепет: запускает руку в вырез платья. И вынимает оттуда нечто похожее на огромный лист бумаги, многократно сложенный до размеров малюсенького квадратика.

– Семейные каникулы, ребятки! – объявляет она, размахивая квадратиком. После чего начинает его разворачивать. – На борту одного из самых ультрасовременных кемперов, имеющихся на рынке. Все продумано. Все просчитано. Всего шесть недель, так что не будет никаких проблем с…

– Погоди, погоди, погоди. – Наконец я расплетаю сложенные на груди руки и останавливаю бабушку жестом, явно ей не понравившимся. – О чем это ты? Я же недавно звонил тебе из универа, и ты ни о чем таком даже не заикалась.

Она смотрит на меня так, словно я обратился к ней на другом языке.

– Сюрприз есть сюрприз, суть его – неожиданность.

Лювия молчит, повергая меня в полное замешательство. Похоже, в этом мире все-таки есть вещи, способные лишить ее дара речи.

– Это… Вы… – Я окидываю внимательным взглядом этот гребаный кемпер, нашу улицу и палисадник перед домом, а потом снова поднимаю глаза на бабушку. – Я вовсе не хочу сказать, что это плохая идея. Уверен, вы все продумали, тщательно спланировали и… э-э… вложили много сил, но поехать я не могу.

– Разумеется, можешь, – немедленно возражает мне бабушка.

– Нет, я не…

– Я разговаривала с твоим тренером. С Тимом Деспиру, правильно? Ну и имечко!

– Ты разговаривала с тренером Тимом?

– Сначала мой звонок его несколько ошарашил; должна отметить, он оказался невероятно подозрительным господином. Можно подумать, я предложила ему сменить компанию – поставщика электричества. В любом случае он подтвердил, что не против твоих каникул; и даже сказал, что ты их более чем заслуживаешь. Другое дело, что он, естественно, упомянул о необходимости поддерживающих тренировок, а также о том, что ты должен прибыть вовремя и в должной форме к первой игре сезона, которая состоится… в первую субботу сентября, так?

Наконец она полностью разворачивает бумагу и демонстрирует нам карту Соединенных Штатов. На ней не только отмечены все штаты, округа и города, но и проставлены фломастером точки и приписаны какие-то заметки. Много заметок. Бесконечное количество точек.

Покрытый черным лаком ноготок моей бабули указует на нижний левый угол, где находится Лос-Анджелес.

– Как бы то ни было, я обещаю тебе, что за сутки до обозначенного времени мы будем в Пасадине[7]. Времени у нас полно. – И она одним махом сворачивает карту.

На секунду мне кажется, что в голове моей что-то замкнуло. Той нити, что соединяет образ тренера с образом моей бабушки, просто не существует. И нет такой мультивселенной, в которой я мог бы себе представить, что тренер Тим, этот немногословный грубиян, и моя властная, царственная бабушка о чем-то договариваются. По крайней мере не доходя до смертоубийства.

Джойс улыбается.

– Ой! Если б я знала, что вы будете такими смирными, сбегала бы за фотоаппаратом.

Тут мы с Лювией обмениваемся взглядами. В первый раз за долгое время я не обращаю никакого внимания на все, что ее окружает, и на чувства, которые она всегда во мне вызывала. На мгновение мы не Эшер Стоун и Лювия Клируотер и нам не нужно изо всех сил ненавидеть друг друга. Мы – внуки двух манипулирующих и к тому же малость свихнувшихся женщин и…

Да, мы это знаем.

Мы в полной заднице.

Лювия

Мистер Моттрам – обладатель рук с длинными пальцами, характерными для родившихся в тридцатые годы в благополучных семьях. За его плечами истории тысячи сражений в выпавших на его век войнах, в которых он «обязан был принять участие, как подобает любому мужчине», однако сердце у него – мягкое и розовое, как щеночек чихуахуа. Примерно к таким выводам я пришла, годами ухаживая за его садом.

Стоит добавить: красноречию мистера Моттрама позавидовал бы любой кандидат в президенты, так что ему хватило пары попыток, чтобы убедить меня стать его личным садоводом.

В свое время бабушка, донельзя изумленная, поинтересовалась, почему я согласилась, а я только вздохнула. А когда сказала, что мистер Моттрам хочет разбить огород, а не вырастить цветущий сад, она закатила глаза и вручила мне подборку книг по овощеводству из своей библиотеки.

Вряд ли я смогу во всех подробностях описать, как именно зародилась эта моя ипостась супергероини – помощницы по дому, зато я точно знаю когда: вскоре после того, как моя мать, Саванна Клируотер, навсегда ушла из дома в своей ковбойской шляпе розового цвета, с двумя чемоданами и нулевым количеством детей. После этого происшествия подруги бабушки завели привычку при каждой встрече ласково гладить меня по головке (все, за исключением Атланты), и это живо напоминало мне, как я обращалась с щенками и котятами в приюте для животных. Наступил следующий учебный год, и выяснилось, что ни один школьный учитель не назначил мне место за партой: мне было предоставлено право самой выбирать, где и с кем сидеть (естественно, я всегда садилась с Трин), а работницы школьной столовой неизменно давали мне добавку. Будь то суп, салат, жареная картошка или мороженое. В те дни я обжиралась мороженым.

Неделя сменяла другую, и скоро все это стало каким-то… гнетущим. Словно вокруг меня сгустилось облако жалостливых взглядов, перешептываний, не предназначенных для моих ушей (только я все слышала), и жестов.

Тогда внутри меня произошел переворот: благодарность за сочувственное внимание и ласку сменилась ненавистью, поскольку все эти знаки внимания без конца напоминали мне о случившемся и о том, что́ именно люди думали, глядя на меня: вот она – Лювия Клируотер, девочка, которую бросили. Девочка, которая ничего собой не представляет, ничего не значит на фоне маминых гастролей.

Но это же не так. Кое-что я из себя представляю, еще как!

Мы с бабушкой – классные, а Саванна совершила ужаснейшую ошибку.

Так что я начала аккуратненько уклоняться от попыток бабушкиных подруг погладить меня по головке, взамен предлагая им свою помощь – в самых разных вещах. И вот на смену жалостливым взглядам пришли одобрительные улыбки. Со всеми школьными учителями по очереди я провела переговоры с глазу на глаз, доведя до их сведения, что я не нуждаюсь ни в каких поблажках с их стороны; более того, я сама могу помочь с организацией клубов по интересам, ксерокопированием и всем остальным, что доставляет им хлопоты.

А как насчет работниц столовой? В день «Родителей – в школу» я не стала дожидаться момента, когда одноклассники поймут, что рядом с моей партой никого нет (бабушка, нужно сказать, вызывалась прийти). Я просто нацепила фартук и встала за стойку из нержавейки, слившись с другими работниками, после чего выслушала в свой адрес хор похвал. И я не знаю, было ли это переходной точкой от чувства чуждости к ощущению собственной незаменимости, но суть в том, что мне стало очень нравиться, когда меня хвалили, когда обращались с просьбами о помощи, когда… нуждались во мне.

Постепенно я перестала быть брошенной девочкой. Я стала Лювией Клируотер, девочкой, которой можно позвонить, если у тебя проблема. Так или иначе, я почувствовала, что теперь у меня свое, особое, место в обществе и цель, которую никто не сможет отнять, что бы ни случилось.

Тогда я и не думала, что это мне надоест.

Голос мистера Моттрама выдергивает меня из карусели воспоминаний.

– Повтори-ка, что ты сказала, – бурчит он с заднего крыльца одноэтажного домика, волоча за собой кислородный баллон, чтобы не потерять меня из виду. Урок я давно усвоила: выбираю футболки с небольшим вырезом, чтобы при наклоне ничего лишнего не открывалось взгляду, и брюки, которые не сползут даже при сильном шквалистом ветре. – Почему ты уходишь? И что я, по-твоему, должен делать с листовой свеклой, за которой мы ухаживаем уже столько месяцев?

Язык без костей и склонность все преувеличивать.

– С листовой свеклой – ничего: мы ее никогда не сажали. А вот это – томаты, и пройдет еще месяца три, прежде чем они проклюнутся. А к тому времени я уже вернусь.

«Надеюсь», – мрачно заканчиваю про себя я. В голову мне лезет чертова уйма самых мрачных и при этом высоковероятных сценариев этих треклятых каникул… Усаживаюсь между двумя рядами бамбуковых подпорок, отираю пот со лба краешком передника. Кажется, я только что совершила крещение землей в стиле Рафики[8].

– А что я буду делать, если сломается автополив? – Я не глядя поняла, что носовая канюля наверняка выскочила и болтается на седых усах, которые мистер Моттрам решительно отказывается сбривать. – Или разразится гроза? Или если блохастая псина Вебберов снова повадится ссать на моем участке? Черт подери, мне нужно ружье – верните мне ружье!

– Вы же знаете, что не вернут, пока здесь рулит шериф Стоун.

– А откуда у него, спрашивается, власть, чтобы такое творить, а? С каких это пор свободный человек не имеет права себя защитить? Стоун, Стоун, Стоун…

И, бесконечно повторяя себе под нос «подлую фамилию», как он любит ее называть, он возвращается в дом со своим баллоном, который побрякивает всякий раз, когда колесики инвалидного кресла подпрыгивают на неровно пригнанных досках пола.

Можно сказать, вуайерист и едкий раздражительный старикашка, но среди всех моих подопечных в нашем городке он – самый любимый. Кроме всего прочего, в ранней юности у него с Атлантой был своего рода запретный роман, о котором бабушка так и не решилась мне рассказать. А в моих глазах мрачные тайны только добавляют людям привлекательности.

Телефон звонит где-то в недрах моих антивуайеристcких шаровар. Когда мне наконец удается стянуть садовые перчатки и найти его, у меня уже один пропущенный вызов. Провожу пальцем по экрану, и мое сердце совершает кульбит, достойный русского акробата. Виной тому имя на экране.

Эш Кетчум.

Вот черт. Блин. Я даже не помнила, что в мобильном до сих пор хранится его контакт. Когда мы в последний раз разговаривали по телефону? Кажется… в старшей школе? Кажется, когда нам с ним выпало организовать весенний бал для младших классов? Удивительно, что у него все тот же номер. Хотя чему удивляться – у меня ведь тоже. Мы живем в Санта-Хасинте. Здесь номера телефонов меняют разве что по программе защиты свидетелей.

Внезапно мобильник вибрирует, и я чуть не роняю его, как вдруг понимаю, что это всего лишь сообщение.

Но оно от него.

Слушай, ты сейчас у себя, в комнате?

Сердце мое пускается вскачь безо всякой причины, кроме той, что диктуется логикой: он что-то задумал. Хотя за все эти годы, что Эш водил меня за нос, он ни разу не потрудился написать первым. Да и вообще, если честно, он уже давно перестал играть со мной в игры.

Трогает ли меня то, что он в одностороннем порядке решил положить конец нашей вражде? Нисколько. Любой, у кого в черепной коробке есть хоть немного мозгов, прекрасно понимает, что все мальчишки рано или поздно взрослеют… и что подложить кому-то змеенышей в ящик с нижним бельем – хорошая шутка лет в одиннадцать-двенадцать, но нельзя же продолжать это вечно.

Немного досадно только, что он так со мной и не объяснился. Мне вообще плевать, что подумают люди, ведь мы с Эшером никогда не были просто врагами напоказ. Для меня наши отношения всегда были чем-то большим. А наши взаимные выпады – несли более глубокий смысл.

Для него, ясное дело, все было иначе. В противном случае он не перестал бы смотреть в мою сторону или замечать мое существование так резко, так вдруг. Ни с того ни с сего. Как будто меня никогда для него и не существовало.

Окей, возможно, досадно мне чуть больше, чем немного, но над этим я работаю.

Нет…

Понял…

А ты можешь сказать мне, где ты, или у тебя есть право хранить молчание?

А также на адвоката.

Мои пальцы на несколько секунд зависают над экраном в нерешительности.

Что-то случилось?

Издеваешься, что ли?

Машинально переключаюсь на очевидное: гениальная идея наших бабушек, кемпер, путешествие «семьями», синий чемодан, который бабуля этим утром радостно поставила у двери моей комнаты и о который я споткнулась и чуть не сломала себе шею, когда спускалась завтракать.

Ну да, я прекрасно знаю, что случилось, однако это никак не объясняет ни то, что он вдруг пожелал знать, где я, ни то, что теперь он по собственной воле строчит мне сообщения – впервые в истории.

Оставайся на месте.

Глаза мои становятся размером с блюдца. Это что – угроза?

Сердце быстро набирает обороты, словно мне вкололи дозу адреналина.

Едва успеваю собрать с земли перчатки и инструменты и покидать это все в маленькую ржавую тачку мистера Моттрама, как мой телефон вновь издает звук: на этот раз еще один входящий вызов. Невольно думаю, что это он, но вижу имя Джастина и чувствую облегчение. Наверняка он наконец-то заметил все мои пропущенные звонки и сообщения с прошлого вечера. Оставляю тачку под навесом и отвечаю.

– Привет.

– Привет, детка.

Голос у Джастина – низкий и теплый. Этим он мне понравился с самого начала, а вот другие чувства приходили понемногу, со временем. В тот день, когда мисс Сальвани велела нам подобрать себе партнера, а выбрать Тринити я не могла, поскольку речь шла о естественно-научном проекте, он подошел ко мне после урока и спросил, не соглашусь ли я поработать с ним. Честно говоря, я и сама ждала чего-то подобного, ведь за пару недель до этого, в мой день рождения, Джастин подарил мне первый в моей жизни поцелуй.

Хорошо помню: я снимаю повязку в том шкафу и не могу поверить своим глазам. Мы знали друг друга всю жизнь, но, по правде говоря, я никогда не воспринимала его иначе как единственного отпрыска самой богатой семьи в городе и игрока школьной футбольной команды (нужно признать, он всегда оставался в тени Эшера). Тем не менее после того поцелуя что-то в Джастине изменилось, и он действительно стал смотреть на меня по-другому.

С того дня все его внимание, улыбки и тачдауны предназначались исключительно мне. И мне это нравилось. Здорово бодрило по многим причинам.

Джастин шумно вздыхает:

– Только что увидел твои сообщения… Ты это серьезно?

Не знаю, что звучит в его тоне – обвинение или не меньшее, чем у меня самой, изумление по поводу всей ситуации, но я склоняюсь к последнему. Когда дело касается Джастина, я всегда поначалу ожидаю лучшего, что противоречит инстинкту самосохранения, о чем мне постоянно твердит Трин.

– Да мне самой не верится. Всю ночь не спала. Как раз в тот момент, когда…

– Слушай, я вообще не понимаю, в чем проблема. – Он перебивает, что давно вошло у него в привычку. Джастин очень нетерпелив, и нетерпелив во всем; тревожный, все время с кем-то соревнующийся, к тому же – харизматик, привлекающий к себе все взгляды. Поэтому никого не удивило, когда он поступил в Гарвард и стал королем выпускного бала. В тот день Тринити делала вид, что ее вот-вот стошнит, а я – аплодировала: таким он был красивым с этой золотой пластиковой короной на голове. – Ты же сказала бабушке, что не поедешь, верно?

Останавливаюсь как вкопанная на полпути между навесом и крыльцом, в освежающей тени клена, прямо на границе участков мистера Моттрама и Вебберов. Первый порыв – открыть рот и спросить Джастина, как он может такое спрашивать, ведь он… ведь он знает. Только он и Трин, только эти двое знают все. Только им я могла изливать душу все последние месяцы, когда казалось, что ситуация выходит из-под контроля и меня захлестывает с головой, словно я одна в открытом море и что-то тянет меня за ноги на дно.

Наверное, именно поэтому я беру себя в руки и набираю в грудь воздуха.

– Джастин… – Не нахожу, что еще сказать, чтобы это не прозвучало как нотация. Прекрасно знаю: нотации он ненавидит.

– Лювия, не можешь же ты потакать всем ее капризам, – говорит он, и слова его звучат логично и взвешенно. – Так не годится. А как же ты? Как же твои желания?

Отличные вопросы. Волоча ноги, добредаю до тени на крыльце и плюхаюсь на вторую ступеньку. Вопросы хорошие, вот только… бабушка и не подозревает, что я потакаю ее капризам. В этом вся суть. А я… я никогда не буду жить спокойно и не избавлюсь от чувства вины, если не буду с ней рядом, если не сделаю ее счастливой.

В тот момент, когда я совершенно случайно узнала, что у моей бабушки рак, все изменилось. Меня буквально пронзило ощущение, что до той самой минуты я жила настоящей, полноценной жизнью и она вдруг разбилась, как зеркало, в которое запустили камень. Теперь каждый осколок отражал бабушку: вот она ухаживает за мной, вот дарит мне на день рождения подарок, уверяя, что его мне прислала мать (бабушка даже подделывала ее почерк и подпись), а вот сидит рядом со мной, пока я рисую, и листает свои журналы, читает статьи о паранормальных явлениях. Я смотрела на все эти фрагменты того, что было моей жизнью, и чувствовала себя… круглой дурой. Избалованной. Виноватой.

Узнав эту новость, я стала ждать, что бабушка сама мне обо всем расскажет, но ничего подобного не случилось. И тогда я поняла, какой у нее план. Поняла, что задумала эта бандитка, потому что увидела это в тех же осколках. Она решила в очередной раз укутать меня заботой, сделав вид, что ничего страшного не происходит.

А я решила, что этого ей не позволю. С тех пор я уважаю ее решение хранить тайну. Она не знает, что мне известно, и так будет продолжаться ровно столько, сколько нужно. Вот только одной она не останется. Этого я не допущу.

Бросить самую добрую и щедрую на свете женщину в самый трудный период ее жизни? Оставить ее без поддержки, без родных людей?

Как такое вообще могло прийти ему в голову?

«Вот именно, как это могло прийти в голову Джастину?» – думаю я по инерции. И сразу же заставляю себя задвинуть эти мысли подальше, как можно дальше от этого разговора.

– Не думаю, что это настолько серьезно, – тихо говорю я, теребя торчащую из шаровар нитку. – И они уже оплатили кемпер, так что…

– Пусть едет со своей безумной подругой. И со Стоуном. Ты ехать не обязана.

Посреди этой тирады тон его голоса изменился, я нахмурилась.

– Секундочку, тебя это так волнует потому, что едет Эш?

– Эш? – эхом отзывается он, и повисает короткая пауза. – Нет, что бы ни делал этот чувак, мне до лампочки. Просто не понимаю, с какой стати ты собралась таким манером угробить наше лето.

Секунду я молчу, раздумывая, как ответить, и привыкая к той пустоте, что образовалась у меня в животе от огорчения.

Я знаю Джастина. Знаю, что он чувствует себя уязвленным, ведь я вроде как собралась уехать от него именно в тот момент, когда он вернулся на каникулы. В прошлом августе, когда он только собирался в университет, я все гадала, как мы справимся с отношениями на расстоянии. Оказалось, что все и не так плохо, и не так хорошо, как я воображала, но все же я пришла к выводу, что должна уделять Джастину больше внимания, чем когда он был здесь, в городе. Так что я немного подвинула кое-какие свои дела и обязательства и выкроила пару часов в неделю для видеосозвонов, чтобы обмениваться новостями и общаться. Мы перепробовали и секстинг, и кучу других вариантов: все, что только сумели придумать, за исключением обмена видео или фотками, потому что на это я не согласна. Интернет – страшное место для любой девушки, которой вздумалось обнажиться, будь то по любви или ради денег.

Это работало… какое-то время. Потом наступило Рождество, он на несколько дней приехал в Санта-Хасинту, и пламя вспыхнуло вновь. Так что я имела возможность убедиться, что мы просто ужасно друг по другу скучали и не смогли с этим справиться. Второй семестр мы продержались лишь благодаря мысли о том, что нас ждет умопомрачительное лето.

Наверняка он считает, что я нарушаю обещание, с этим все ясно, и я понимаю его, но…

Бабушка превыше всего.

Не знаю, как ему сказать об этом и не вывести из себя, а я ненавижу, ненавижу, ненавижу, просто терпеть не могу такого рода ситуации.

И вот тогда со мной происходит то, что уже бывало. Какое-то странное отчаяние, острая необходимость разрешить этот конфликт поднимается огнем по горлу и вырывается наружу:

– Гранд-каньон.

– Что?

– Мы давно хотели его увидеть, разве не так? Но все никак не получалось. Мы можем поехать. Встретимся через шесть недель в Аризоне.

Прекрасно понимаю: я говорю какой-то бред, чистой воды безумие, совершенно необдуманное предложение, и какая-то часть меня, причем самая главная, настойчиво требует сдать назад. Но эта часть не в силах совладать с пламенем, полыхающим в груди и горле. Она всего лишь смешивается с уже существующим во мне бессилием и блокирует мозг, не давая ему возможности осмыслить все то, что сводит меня с ума.

Джастин несколько секунд хранит молчание. Что неудивительно: он наверняка впечатлен таким поворотом.

– И мы будем вместе до моего возвращения в Массачусетс?

Нет! Это же целых десять дней или даже две недели! А бабушка?

Разумеется, мне так и следует ему сказать, но если я опять упомяну бабушку…

– Конечно, – говорю я вместо этого.

Если Джастин и уловил нерешительность в моем голосе, то этого ничем не выдал.

– Так или иначе, это никак не отменяет того, что большую часть лета я буду вынужден торчать в этом чертовом городе без своей девушки. Господи, Лювия, у меня были такие планы для нас…

– Прибереги их для Гранд-каньона, – стою я на своем. Слышу странный звук и понимаю: я так сильно стиснула мобильник, что сделала скриншот. Заставляю себя ослабить хватку, глубоко вдыхаю и прилагаю физическое усилие, чтобы звучать оптимистично. – Будет здорово. Помнишь список всего, чем мы планировали там заняться, если поедем?

Наконец отмечаю перемену в его голосе. От апатичного и раздраженного к мягкому, ласковому:

– Он и сейчас у меня. Вместе с пятном от кофе.

Параллельно с этим слабеет огненный вихрь адской тревоги. Даже спустя несколько минут после разговора я не могу поверить, что́ только что сделала. В какую передрягу сама себя загнала. Тупо продолжаю пялиться на телефон, пока некое липкое чувство не побуждает меня побыстрее спрятать его в карман штанов и оглянуться. Мистер Моттрам в доме; замечаю кислородный баллон возле холодильника. Должно быть, готовит ланч.

Встаю и секунду пытаюсь вспомнить, чем я, собственно, занималась до разговора с Джастином. Тут мой взгляд падает на тачку, и я вздрагиваю.

«Оставайся на месте».

В последний раз проверяю, правильно ли я настроила систему полива, чтобы в ближайшие недели она включалась и выключалась самостоятельно, и со всех ног мчусь к мистеру Моттраму. Тот от неожиданности едва не роняет на пол кусок дыни.

– Вот черт, ты чего?!

– Уже ухожу, мистер Моттрам. Обещаю, что вернусь к вам раньше, чем вы успеете по мне соскучиться. Позволите обнять вас на прощание?

– А ты, можно подумать, послушаешься, если я скажу «нет»?

Конечно же, это не совсем так, но я уворачиваюсь от рук, заляпанных дынным соком, и, стараясь не потревожить шланг от кислородного баллона, нежно обнимаю мистера Моттрама. Несмотря на замашки вуайериста и на то, что он захлопывал дверь перед моим носом чаще, чем я могла бы сосчитать, его локти неуклюже прижимаются к моим ребрам, будто говоря: «Смотри: я тоже отвечаю тебе на это ненужное проявление теплых чувств».

Отстранившись, я вижу, что он пыхтит и смотрит в пол, и в горле у меня что-то свербит.

– Хорошенечко берегите себя в мое отсутствие, ладно?

– А что мне еще остается, раз уж ты меня бросаешь?

– Ого, чувство юмора, как я погляжу, вас не оставляет.

– Ба!

Сглатывая комок в горле, я ставлю новый рекорд в забеге на короткую дистанцию: несусь к машине, припаркованной перед палисадником мистера Моттрама (за ним ухаживаю тоже я). Пытаюсь вставить ключ, чтобы открыть дверцу, и тут слышу характерный звук двигателя «шевроле селебрити» 86-го года выпуска – машина в конце улицы повернула сюда. Нет, я не великий эксперт в области двигателей внутреннего сгорания; на слух различаю только те, которые могут обеспечить мне переход от жизни к смерти.

И, конечно же, когда мне больше всего нужно поскорее смыться отсюда, сорваться с места, не щадя покрышек, у меня никак не получается попасть в замочную скважину, и связка ключей падает на землю.

«Шевроле» тормозит рядом со мной, когда я нахожу ключи возле переднего колеса.

– Лювия, – слышу голос. – Садись ко мне, пожалуйста.

Набрав в грудь побольше воздуха, немного наклоняюсь и заглядываю в приоткрытое окно со стороны пассажирского сиденья. Стекло он наверняка опустил еще до того, как завел двигатель: машина настолько древняя, что окна в ней открываются только вручную. Она настолько древняя, что под приемником есть деревянная пепельница, а переднее сиденье сдвигается вперед и назад по максимуму, не ведая промежуточных положений. Даже заводская краска осталась нетронутой: тусклое серовато-синее покрытие, наводящее тоску, местами облупившееся вокруг бампера и по кромке крыши.

Будь это «форд», его можно было бы принять за автомобиль семейства Уизли.

– Извини, но у меня есть дела поважнее, чем кататься с тобой на этом динозавре.

Эшер тоже слегка наклоняется, не снимая руку с руля. Глаз почти не видно из-за его чертовой бейсболки.

– Правда? Какие же? Торопишься домой собирать чемоданы?

– Например. И тебе рекомендую заняться тем же. Выезжаем завтра рано утром, а твоя бабушка всегда была суперпунктуальной.

Нас прерывает чей-то пронзительный голос.

– Лювия, солнце мое! – Это миссис Веббер, выглядывающая из-за своего маленького ярко-желтого почтового ящика. Ее пес по кличке Титан, та самая «блохастая псина», радостно крутит хвостом, усевшись на клумбе. – Это правда? Вы с бабушкой уезжаете на все лето?

Изображаю широкую улыбку и машу ей рукой.

– Доброе утро, Абигайл. Да, все так: мы уезжаем в отпуск на шесть недель.

– О! – Она растерянно хлопает глазами и оглядывается назад. – А как же мои розы? По телевизору говорят, что на следующей неделе нас накроет страшной жарой.

– Не беспокойтесь, я сегодня вечером к вам заеду и все расскажу. Это очень просто, вот увидите.

– А, ну да, хорошо… А это кто там – Эшер Стоун? Приехал на каникулы из университета? Эшер, какой же ты красавец! Мой муж смотрел по телевизору матчи с твоим участием. Здорово бегаешь, просто загляденье!

Эшер что-то невнятно бормочет себе под нос и в знак приветствия подносит руку к бейсболке.

– Здравствуйте, миссис Веббер, – кричит он ей. – Огромное спасибо за поддержку. Я вот тут приглашаю Лювию на мороженое во «Фрости», а она отказывается.

Я мгновенно поворачиваюсь к нему, меняя широкую улыбку на злобный оскал, который пронзает его подобно внезапно налетевшему в летний день студеному ветру. Уголок его рта ползет вверх, образуя на щеке ту самую ненавистную мне ямочку, от которой Тринити едва не теряет сознание.

– О, Лювия, солнышко мое, не глупи. Я в твои годы никогда бы не отказала такому симпатичному парню, да еще когда речь идет о мороженом. Если б не мой диабет, я и сама бы вам составила компанию!

Сжимаю губы покрепче, чтобы миссис Веббер не заметила, как я фыркаю, – этот презрительный жест я приберегаю исключительно для неприятных мне людей. Опускаю ключи в свою сумку-тоут и рывком открываю дверь «шевроле». Незаметно для миссис Веббер снимаю с головы широкополую соломенную шляпу, неизменный аксессуар при работе на солнце, и запускаю ее, словно летающую тарелку, в машину. Судя по злобному ворчанию, я попала в цель.

– Увидимся вечером, Абигайл! – на прощание посылаю ей свою лучшую улыбку.

– Наслаждайтесь мороженым, мои хорошие!

После чего ракетой залетаю в машину Эшера Стоуна, ничуть не раскаиваясь в том, что на подошвах моих сандалий толстая корка земли.

Эшер

Я уже давно привык к раздвоению личности Лювии, к тому, что она смотрит на меня, будто прячет под майкой пояс шахида, и даже к электрическим разрядам, которыми она насыщает пространство, если оно у нас с ней – одно на двоих.

Так или иначе, я знаю ее лучше, чем знаю большинство ребят из нашей команды или даже троицу моих соседей по квартире в Калвер-Сити. Хотя, конечно, Трэвис, Дуайт и Купер – ребята простые, как открытый букварь. Если в них и есть какие-то грани личности, отличающие их от рядовых студентов, жаждущих побед, телок и выпивки, то мне они неизвестны. Впрочем, с Трэвисом я даже подружился. Он умеет готовить флан и убирает за собой волосы в душе, чтобы меня потом не выворачивало.

В общем, да: Лювия Клируотер – это своего рода рутина моей жизни. Нечто обыденное. Поэтому я был немало удивлен, впервые в жизни увидев ее в прикиде, напоминающем нечто среднее между одеянием чокнутого фермера и торговки марихуаной. В обоих случаях – с весьма сомнительным уровнем личной гигиены.

Когда она со всей силы плюхается на сиденье моей машины, я протягиваю ей эту странную зеленую шляпу. Она вырывает ее из моих рук, будто я сам же с нее эту хрень и сорвал.

– В твоих собственных интересах, чтобы история с «Фрости» оказалась чистой правдой.

Я лишь молча киваю в ответ.

Следую маршрутом к единственному кафе-мороженому Санта-Хасинты, расположенному в двух минутах езды по Сойер-роуд, главной улице нашего городка. Она названа в честь Сойера Стоуна, моего предка, который умудрился провести в город электричество еще в те времена, когда абсолютно никого не волновало происходящее за пределами Сан-Франциско. Заметим, что вовсе не в честь Билла Клируотера, вырубившего под столбы почти все сосны в окрестностях, за что ему впоследствии, по мнению некоторых, даже спасибо не сказали.

Краешком глаза вижу, как Лювия потихоньку трет друг о друга свои ужасные сандалии, оставляя на моем коврике небольшие кучки земли. Стиснув зубы, мысленно считаю до десяти. Я не поддамся.

А поскольку мне очень трудно не следить за каждым ее движением, будь оно злонамеренное или нет, стараюсь думать о чем-нибудь другом.

– Можно спросить: что это на тебе такое?

– Понимаю твой вопрос – ведь сам ты никогда не выискивал паутинных клещей, ползая на карачках. Так вот: на мне то, что обычно носят люди, занимающиеся садоводством, то есть старые вещи.

– Но я же видел, как ты работала в наших садах, и ничего подобного ты никогда не носила.

Несколько секунд она молчит, после чего тяжко вздыхает.

– Скажем так: мистер Моттрам – в некоторой степени вуайерист.

То есть она так оделась, чтобы старому ветерану не на что было смотреть и он остался с носом. От этой мысли я не могу сдержать улыбку.

Она снова вздыхает.

– А теперь серьезно: парень, чего ты от меня хочешь?

Ладно, пришло время брать быка за рога.

– Я думал, ты уже догадалась: нам нужно поговорить о безумной идее наших бабушек и придумать, как выпутаться из этой истории, не доведя их до бешенства.

Она не отвечает. Тут в памяти у меня всплывает ее недавний комментарий о чемоданах, и я хмурюсь.

– Погоди-погоди, ты же не думаешь ехать?

– А что? – Она крутит в руках свою шляпу. – Я у тебя разрешение должна спрашивать?

– Не кипятись, ладно? – Паркуюсь перед кафе и глушу мотор. Затем всем телом поворачиваюсь к ней, положив руку на спинку сиденья. – Я очень сомневаюсь, что ты мечтаешь провести со мной в кемпере целых шесть недель.

– Сам по себе план не то чтобы мне очень понравился, но я убедила себя, что ты – сопутствующий ущерб. Наши бабушки – просто класс, знаешь ли.

Не веря своим ушам, трясу головой. Когда я встал сегодня утром и решил встретиться с Лювией, чтобы попытаться договориться и остановить все это, я и представить себе не мог, что она окажется на стороне бабушек. В жизни бы так не подумал.

А я всегда думаю обо всем.

– Вчера я видел твое лицо: тебя эта новость застала врасплох не меньше, чем меня, – не сдаюсь я. – И у тебя, разумеется, были свои планы на это лето, разве нет?

По ее лицу снова пробегает какое-то странное выражение, но я не успеваю его расшифровать. И снова чувствую, что должен к ней присмотреться, потому что есть в ней что-то такое, чего я не понимаю: что-то, чего не было в прошлом августе, когда я уезжал.

– Ошибаешься, у меня тут такой саббатикал[9] выдался, что даже я выдохлась, – говорит она, упорно разглядывая грязные пальцы.

Точно знаю, что она врет, в этом нет ни тени сомнения. И все же я не могу понять, почему она вешает мне лапшу на уши по поводу прошедшего года и почему какая-то странная тяжесть наваливается мне на грудь оттого, что она избегает моего взгляда. Знаю, что в прошлом году Лювии не повезло: она не поступила ни в один университет. Очевидно, что она видела для себя только карьеру художника – это бросилось мне в глаза еще в день нашего знакомства. Но из этого ничего не получилось, и я понятия не имею почему. Насколько я знаю, все преподаватели рисования и изящных искусств в средней и старшей школе возлагали на нее большие надежды, так что дело явно не в отсутствии таланта.

Пару лет назад ее даже отправили за государственный счет в залив Сан-Франциско, где она представила пару своих работ на фестивале в Саусалито, о котором в городе никто и не слышал, пока одну из его обитательниц туда не пригласили. Мэр, мой двоюродный дед Пете, устроил ей, помнится, торжественную встречу по возвращении, вывесив на главной городской площади гигантский плакат со словами: «Добро пожаловать, Лювия, знаменитейшая наша художница!».

Вот почему в тот день, когда бабушка сообщила, что Лювия пока ни в какой университет не уезжает, мне это показалось странным, но ломать себе голову я не стал. Предпочел думать, что у нее просто что-то не сложилось: то ли ей попросту не повезло, то ли вышла какая-то промашка в организации процесса. Возможно, она не разослала документы в несколько университетов. Весьма похоже на Лювию – упереться, что ей нужен только один конкретный университет, и не подстелить себе соломки в других местах.

Теперь же я невольно задумываюсь: не стала ли вся эта история для нее тяжелым ударом? Как сказался на ней этот год, проведенный в вынужденном заточении в Санта-Хасинте? Знаю, что если бы я не смог уехать в УКЛА и играть там в футбольной команде, то в разгар зимы точно бы сиганул вниз головой в Голден-Лейк.

Будь на ее месте кто угодно другой, я бы просто спросил, как у него дела, однако с Лювией так не работает. Всем своим видом она говорит, что не расположена к откровенному разговору.

– Я всего лишь пытаюсь удостовериться, что ты и вправду горишь желанием поехать, а не просто решила мне досадить, – прошу я, хотя легче мне от этого вряд ли станет. Я-то рассчитывал объединиться с Лювией, чтобы убедить наших бабушек оставить нас в покое, однако она, оказывается, играет за команду противника. Так что я теперь один с мячом в руках и не совсем понимаю, что с ним дальше делать.

– Мои решения с тобой никак не связаны, – мгновенно отвечает она и вскидывает ресницы, встречаясь со мной взглядом.

Поднимаю руки в знак примирения и старательно игнорирую толчок в груди: черт, какие же у нее красивые глаза!

«Не смей думать о ее гребаных глазах».

– Окей. Верю.

– Бог ты мой, прям-таки камень с плеч – ты мне веришь. – В эту секунду она, кажется, впервые замечает, что мы уже приехали. – Так ты купишь мне мороженое или как?

– Я человек слова.

Она фыркает.

– Кстати говоря, а откуда ты узнал, где я была?

– Угадай.

Она что-то ворчит себе под нос, из чего я улавливаю только «серьезно», «сумасшедшая» и «в целях моей безопасности». Судя по всему, Джойс предстоит выслушать пару ласковых.

Во «Фрости» я позволяю Лювии заказать все, что ей заблагорассудится, отлично зная, что она – бездонная бочка, когда дело доходит до сладостей. Продавщица Лори, наша бывшая одноклассница, смотрит на нас так, словно мы недавно обнаруженные экземпляры динозавров. Она оценивает расстояние между наши телами, пытаясь понять – пара ли мы или это просто совпадение. Впрочем, Лори ведет себя скромно, спрашивает только, как мне в универе, а затем напоминает Лювии, что тетушка Пэтти ее уже заждалась: засорился фильтр в бассейне, нужно прочистить.

Я задаюсь вопросом, почему бы Лори самой не прочистить фильтр своей тетушки Пэтти, но Лювия только улыбается и обещает, что обязательно зайдет, но попозже. Делаю вывод: дел у нее сегодня – выше крыши.

Лювия берет поднос, на котором стоят ее порция мороженого с засахаренными орешками, взбитыми сливками и чем-то еще сверху, вазочка с фруктовым салатом и высоченный стакан орчаты – это тоже ей. В уголке притулилась моя бутылка минералки «Гаторейд»[10].

– Вперед, человек слова, – шепчет она, проходя мимо.

Лори, вытаращив глаза, принимает к оплате мою кредитку. Ничуть не сомневаюсь: не пройдет и пары часов, как все наши бывшие одноклассники будут знать, что мы с Лювией вместе сидели во «Фрости» и что я оплатил счет.

Молча садимся есть (я – пить). Я раздумываю, какой дальше сделать ход, и проклинаю себя за то, что в голову ничего не приходит, а она за обе щеки уплетает свое мороженое, будто из голодного дома сбежала. Блуждаю взглядом по сверкающим полам цвета карамели, по прилавкам, облицованным сине-зеленой керамической плиткой, по белым диванам, обтянутым искусственной кожей; все залито розовым светом флуоресцентных ламп на потолке и в витринах. Самое популярное среди детей заведение в те давние времена, когда я только появился в этом городе, и по сей день не потеряло ни своего очарования, ни клиентов.

Опять перевожу взгляд на Лювию, она сидит напротив, и меня охватывает ощущение, будто что-то не вписывается в картинку. Будто все вокруг – куски декорации и только Лювия – в формате 3D. Возможно, такое впечатление возникло из-за того, что я частенько здесь бывал, особенно в старших классах, когда мы заваливались сюда с ребятами из футбольной команды, а случалось, приходил и с девушкой, так что без проблем могу представить напротив меня любого, но вот Лювия…

Выглядит странно. Не говоря уж о том, какое безобразие оставят на белой обивке дивана ее грязные шаровары.

Диспозиция длится еще несколько минут, после чего она втыкает ложечку в остатки мороженого с засахаренными орешками.

– Ты серьезно не собираешься уговаривать меня помочь тебе?

– А это что, сработает?

Одна бровь выгибается дугой и скрывается под темной растрепанной челкой.

– Разумеется, нет.

– В таком случае – нет. Не люблю терять время даром.

– Хм-м-м. Что ж, мне жаль, но придется тебе в одиночку разработать план действий, чтобы выпутаться из этой ситуации.

Недовольно фыркаю, после чего делаю большой глоток минералки.

– В последние месяцы ты проводила с ними кучу времени. И ни о чем при этом не подозревала?

Не глядя на меня, она мотает головой, сосредоточенно перемещая топинг на облако взбитых сливок.

– Думаю, что мы годами были на шаг впереди, но на этот раз они нас обскакали. Вот и все. – Она кривит губы, словно говоря: «Лично я уже примирилась с этой гребаной участью, очередь за тобой».

– Ага… – Не отрываясь, гляжу на нее, стараюсь не упустить ни малейшего ее движения. – И ты идешь на это потому, что тебе до смерти надоел этот город, так?

– Не забывай о моей нежной привязанности к бабушке. – Она подмигивает мне и тянется губами к соломинке в стакане с орчатой.

Знаю, что она опять врет, но на какое-то головокружительное мгновение мой взгляд застывает на ее губах. Нижняя – пухлая, а изгиб верхней настолько четкий, что практически образует букву «M». Красивый рот. Впрочем, это для меня не новость. Я видел его уже бесчисленное множество раз, чаще всего – кривящимся от злости. Так что просто говорю себе, что сахароза и лимонная кислота напитка заблокировали мои нейроны.

Как раз в тот момент, когда орчата достигает своей цели, я отвожу взгляд, чувствуя жар внизу живота, который полностью игнорирую.

«И на губы ее не пялься, мудила!»

Воцарившуюся тишину прерывает звон дверного колокольчика.

– Точнехонько там, где нам и сказали, – провозглашает голос моей бабушки, который ни с чем не спутаешь.

Не сговариваясь, мы с Лювией как на пружинах разворачиваемся к входной двери «Фрости». Нужно сказать, что при каждом их появлении где бы то ни было разыгрывался самый настоящий спектакль. Моя бабуля ростом под метр семьдесят пять, и, не будь у нее проблем с коленями, она бы и по сей день носила свои любимые, скандальной высоты, каблуки. В летнем зеленом платье, сплошь увешанная всякими висюльками, которых с лихвой хватит, чтобы вывести из строя металлодетектор, и с ярко-оранжевыми солнечными очками на носу, она напоминает голливудскую кинозвезду, прогуливающуюся по улице инкогнито.

Во всем белом свете нет ничего более отрезвляющего, чем увидеть собственную бабушку, чтобы все грязные мысли, случайно забредшие тебе в голову, тут же испарились. Нельзя же думать о разного рода непотребствах в присутствии кровной родственницы. Запрещено Конституцией.

Джойс Клируотер рядом с ней выглядит просто очаровательно. Она едва достает бабушке до плеча – и это с учетом подобного шару сахарной ваты облака волос. На Джойс вязанные крючком брюки-клеш, вобравшие в себя все цвета вселенной. Все до единого. А ее вечная улыбка здорово оттеняет импозантность моей бабули.

Они как были, так и остаются идеальным дуэтом.

Лювия испепеляет меня взглядом:

– Это ты мне западню устроил?

– О, моя дорогая… – Джойс заторопилась к нашему столику. Ее ножки мелькают со скоростью света, хотя движется она медленно. Чудеса, да и только. – Все совсем не так: мы с Ати сами решили вас навестить. Я же знала, что Эшер тебя искал, а Абигайл подсказала, что вы вдвоем поехали во «Фрости».

Будь они неладны, эти маленькие городки!

– Здесь нейтральная территория. – Бабушка машет тростью в угрожающей близости от моего носа, без лишних слов требуя подвинуться. Скольжу по дивану к окну, едва не врезаясь в стекло. Лювия делает то же самое. – Меньше шума и возражений.

То, что две дамы решили застать нас вдали от дома, ничего хорошего не предвещает. В моей голове снова включается сигнал тревоги.

– Возражений по поводу чего?

Бабушка критическим взором обводит батарею посуды перед Лювией.

– Чего бы то ни было. На этот раз – по поводу базовых правил нашего путешествия, о которых следует договориться еще на берегу, чтобы обеспечить нам всем мир и спокойствие.

«Непростая задачка», – думаю я. Особенно когда речь идет о путешествии, НЕ согласованном со всеми его участниками. Меня начинает потряхивать от одной мысли, что я здесь, за этим столом, без какого бы то ни было убедительного предлога для отступления. Разумеется, я мог бы, как дикий козел, перепрыгнуть через бабушку, бросить какое-нибудь извинение, в которое никто не поверит, и удрать… но рано или поздно придется вернуться домой и встретиться с ней лицом к лицу.

И тут она извлекает ту самую треклятую карту, которую мы видели мельком вчера, и у меня глаза разбегаются от количества пометок на ней.

– Вы и вправду собираетесь посетить все это? – недоверчиво интересуюсь я.

Здесь отмечены самые популярные туристические места, такие как национальные парки и пляжи, однако я успеваю увидеть точки в пустыне Мохаве. На кой черт им эта пустыня? К тому же я замечаю, что одни пункты выделены оранжевым цветом, а другие – зеленым.

– Мы собираемся, – поправляет меня бабушка. И несколько раз проводит руками по карте, чтобы лучше ее разгладить. Линии сгибов хорошо видны и довольно сильно потрепаны, что заставляет меня задуматься, сколько времени они, должно быть, потратили на планирование этого путешествия. – Поэтому мы здесь и собрались. Мы-то с Джойс уже давно решили, где нам хочется побывать, но нам кажется правильным, чтобы и у вас была возможность добавить места по вашему выбору.

Джойс в знак согласия кивает. И глядит на нас с Лювией так ласково, что на нее просто невозможно сердиться, хотя детекторы моей паники давно зашкаливают.

– Это путешествие в такой же степени ваше, как и наше, – говорит она. – Правда.

Не успеваю я придумать, что ответить на это заявление (и есть подозрение, что реакция моя не обрадовала бы ни бабушку, ни Джойс), как Лювия заключает ее в объятия.

– Я знаю. Спасибо, бабушка. И тебе тоже, Атланта. Чем дольше я думаю об этой поездке, тем больше она меня воодушевляет.

– Серьезно? – Джойс еще крепче прижимается к внучке, как новорожденный котенок, ищущий тепла у мамы-кошки. – О, моя дорогая, я так счастлива.

Наблюдаю за ними, изо всех сил стараясь не раскрыть рот от удивления. Должен сказать, что Лювия часто играет роль послушной и любящей внучки, чтобы добиться своего. Та еще манипуляторша. Но опять же: я не понимаю, зачем она подыгрывает им. Неужели ей правда настолько осточертело торчать в Санта-Хасинте, что она рада ухватиться за любую возможность отсюда слинять? Даже если эта возможность включает меня, единственного человека в этом городе, которого она не выносит?

Ерунда какая-то, голимая бессмыслица. Лично я ГОДАМИ доставал ее своим показным безразличием, молясь про себя лишь о том, чтобы угас огонек нашего соперничества. Это я должен был сейчас обнимать ее бабушку, уверяя, что все происходящее, по-моему, просто замечательно, краем глаза наблюдая, как Лювия вскипает от ярости, не имея шанса этого избежать.

Но она же сама сказала, что я – сопутствующий ущерб.

Какого дьявола здесь творится?

Неужели она… больше не ненавидит меня? А если так – что тогда между нами? Я по-прежнему рядом с ней ощущаю какое-то напряжение. Я и представить этого не мог, как и ее негодования, когда не стал вчера ей подыгрывать. Так что если она и перевернула страницу, то, возможно, я ей просто не нравлюсь, и все. И перспектива провести со мной полтора месяца в путешествии – для нее нечто совершенно незначительное.

Казалось бы, я должен радоваться. В университет я уезжал с мыслью, что расстояние покончит с этим абсурдом, который опутал нас обоих, словно кокон, с девяти лет.

Да, мне бы радоваться тому, что теперь она видит во мне только внука лучшей подруги своей бабушки, бывшего одноклассника или же обычного парня из нашего городка.

Одного только не понимаю – откуда во мне такое жгучее желание треснуть кулаком по стеклу?

– Пометки оранжевым – мои, – сияя от счастья, поясняет Джойс. Сдается мне, что один только вид внимающей и ни в чем не противоречащей внучки обеспечит ей сегодня безмятежный сон ангела. – А зеленые – это пожелания Атланты.

– Их тут… куча, – бормочет Лювия.

Эвфемизм века. Да там нет ни единого штата без их пометок, без указания мест, в которых им хотелось бы побывать. Это невозможно. Даже на то, чтобы объехать все эти точки, не хватит и полугода, не говоря уже о разных петлях и случайных отклонениях от маршрута, которые обязательно случаются в процессе.

– Для этого у нас есть Эшер, – объявляет тогда моя бабушка и со всей дури лупит меня по руке. В детстве мне казалось, что этот жест означает ее недовольство мной, но я уже давно понял: для Атланты Стоун такой удар – проявление безграничной любви. – Ты же сможешь все организовать, верно?

Ясное дело, смогу. Но прикусываю язык. Пока что я на это не подписывался. Со вчерашнего дня, когда они огорошили нас этой новостью, я ни на секунду не допускал мысли о том, что это действительно может произойти. Категорически отказываюсь принимать это всерьез.

Совершенно абсурдное для меня поведение.

Стойко, как чемпион, выдерживаю пронзительный взгляд бабушки, снявшей солнечные очки.

– Бабуля, у меня свои планы.

– Планы важнее, чем провести время со мной? – Глаза ее расширяются, и я ощущаю себя беззащитным кроликом перед гремучей змеей. Мне кажется, что все вокруг нее размывается, остаются исключительно ее лицо и голос. Думаю, это та же тактика, которую она применяла, чтобы убедить дедушку выбрать семейной фамилией ее, Стоун, а не его, Джексон. – С той, кто отдал тебе все?

Вот ведь засада! С этого момента все мои аргументы о том, почему это путешествие – плохая идея, все причитания о других планах на лето разбиваются в пух и прах. Лювия и Джойс с неослабевающим интересом наблюдают за нашей дискуссией, хотя я ничуть не сомневаюсь, на чьей стороне их симпатии.

В конце концов бабушка заставляет меня почувствовать себя эгоистичным, достойным презрения внуком, прибегнув к одному убийственному аргументу: она никогда и ни о чем меня не просила. Это правда, но в то же время – нет. Обычно бабушке вовсе не нужно о чем-то просить, ее взгляды и жесты говорят сами за себя, но, по сути, она права. В общем, я сдаюсь под натиском ее аргументов, а также того факта, что Лювия тоже едет, а в глазах моей бабушки это часть соревнования в родственной любви, и остаться позади я никак не могу.

Загнанный в угол, словно раненый зверь, я делаю то единственное, что мне остается, чтобы хоть как-то вернуть контроль над ситуацией и не чувствовать себя таким придурком.

– Фломастер у вас есть?

Джойс чуть ли не подпрыгивает на месте.

– Да, и целый набор! – И она начинает копаться в своей сумке, тоже вязанной крючком. – Лювия, как думаешь, какой цвет больше подходит Эшеру? Синий, под цвет глаз?

Она протягивает внучке целую горсть фломастеров. Ничего удивительного – в этой сумке найдется местечко для бесконечного количества фломастеров самых разных цветов. Почти незаметно Лювия отстраняется от бабушки на несколько сантиметров.

– Красный, – шепчет она, стреляя в меня взглядом, значение которого мне предельно ясно.

Цвет адского пламени.

– Прекрасно, тогда синий оставим тебе.

Беру красный фломастер, но Джойс не сразу выпускает его из рук. Пользуется моментом, чтобы ласково (движениями мягкими и деликатными, в сравнении с тумаками моей бабушки) похлопать меня по костяшкам пальцев, сопроводив этот жест улыбкой.

– Спасибо, что решил поехать, мой дорогой. Без тебя, разумеется, это путешествие было бы совсем не тем.

Мое сердце, потерявшее всякую надежду, пропускает удар. Эта женщина и ее красноречие должны быть вне закона. К собственной досаде, не могу не улыбнуться ей в ответ.

– Путешествие в твоей компании станет для меня истинным удовольствием, Джойс.

Она, залившись горячим румянцем от шеи до кончиков ушей, машет на меня руками.

– Ох уж эти твои ямочки, озорник!

Снимаю колпачок с фломастера, разворачиваю карту к себе и ставлю самый жирный, неровный и кривой крест на всей моей жизни. А чтобы сомнений не оставалось, обвожу кружочком Пасадину и пишу:

3 сентября

Матч против Стэнфорда

Исходя из того, что в путь они отправляются (мы отправляемся) завтра, я вдруг понимаю, что до этой даты – целых сорок дней… Другими словами, сорок дней пути. Сорок дней – звучит как черная смерть, как скитание в пустыне и борьба с дьявольскими искушениями или как мантра какого-нибудь хренова гуру, уверяющего, что именно столько дней необходимо организму, чтобы свыкнуться с чем-то новым.

Нет, число сорок мне ничуть не нравится.

Кладу фломастер на стол, чувствуя себя тем, кто только что заключил сделку с дьяволом и знает, что так или иначе все равно проиграет. Бабушка с триумфальным видом посматривает на Джойс, словно говоря: «Вот видишь? Мы сделали это!» А Джойс, в свою очередь, сцепив кисти под подбородком, не сводит восхищенного взгляда с карты.

Лювия, сложив руки на груди, сидит с непроницаемым лицом.

Я перевожу взгляд на свой «X» и вздыхаю, сглатывая панику и стараясь удержать содержимое желудка, чтобы не допустить его извержения на сверкающий пол кафе.

– Конечная цель обозначена. Переходим к плану игры, дамы.

Споры о том, какие штаты следует посетить в первую очередь, а какие – нет, какие места внушают опасения, а куда доступ и вовсе закрыт, растягиваются на пару часов. Выясняется, что для Джойс это путешествие – возможность под надежной защитой ознакомиться с самыми загадочными и таинственными уголками Соединенных Штатов, словно у нее обнаружилась острая зависимость от адреналина или нечто подобное. Впрочем, я давно знал, что она отличается глубокой верой в паранормальные явления. У нее даже есть карнавальный костюм в стиле «Охотников за привидениями», в который она обряжается каждый Хэллоуин. По этой причине она отметила на карте все известные заколдованные замки, геоглифы, луна-парки с пещерами ужасов и заброшенные больницы. Очаровательно.

Моя бабушка куда более консервативна в предпочтениях. Она хочет увидеть памятники, тысячелетние деревья, закаты, а также продегустировать шардоне в какой-нибудь именитой винодельне.

Единственное пожелание Лювии – перед возвращением в Калифорнию сделать остановку в Аризоне.

– Там будет Джастин, он едет на Гранд-каньон, – говорит она, нервно теребя пальцы. От меня не укрывается ее косой взгляд, брошенный на Джойс, явным образом слегка удивленную. – Я не говорю, что останусь с ним, вообще-то я планирую вернуться домой с вами…

Голос ее постепенно стихает. И это моментально привлекает мое внимание. Звучит так, словно она не уверена в своих словах или же принуждает себя их произнести.

А это СОВЕРШЕННО не свойственно Лювии Клируотер.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице при упоминании парня Лювии, по крайней мере я на это надеюсь. Ни разу я не выдал ей своего отношения к тому, что она связалась с этим кретином, хотя и шпионил за ними время от времени. Честно говоря, я за ним приглядывал. Скользкий тип. Был таким уже в старших классах, и очень сомневаюсь, что в этом смысле что-то изменилось, когда он отправился на другой конец страны изучать то, что выбрали для него мама с папой. Узнай я хоть раз, один только раз, что он обращается с Лювией неподобающим образом…

Ну да, знаю, я не смог бы сделать ничего, ровным счетом ничего. В принципе, мне нет никакого дела до типов, которых выбирает Лювия, если только ее избранник не окажется откровенным козлом и не причинит ей боль. Однако не могу не признать: даже в самом худшем случае было бы нелогично, встань на ее защиту именно я.

Однако получи он хорошую взбучку в тесной компании, когда мы с ним наедине, я больше чем уверен: этот тип ни за что не признает, что познакомился с моим кулаком. Мы с ним никогда не ладили. Он люто ненавидит меня за то, что не смог превзойти в качестве заднего бегущего, к тому же я оказался единственным, кто получил стипендию за спортивные достижения. А я отвечаю ему тем же за его эгоизм и ненадежность как товарища по команде, а еще… по кое-каким другим причинам.

Причинам, по которым даже сейчас у меня вскипает кровь в жилах.

– Нет-нет, дорогая, экскурсия в Гранд-каньон с парнем – отличная идея! – радостно восклицает Джойс. Человек со стороны наверняка воспринял бы ее слова как желание избавиться от общества внучки, если бы не тот факт, что Джойс сама заманила ее в этот совместный отпуск. Возможно, она просто хочет немного подсластить пилюлю. – Мы же можем проехать через Аризону в самом конце путешествия, правда, Эшер? Оставим там Лювию, а сами отправимся дальше, прямо к твоему грандиозному матчу.

Прикусив щеку изнутри, киваю. Аризона и Калифорния – соседние штаты, и, хотя от Гранд-каньона до Пасадины несколько часов на машине, устроить это можно. Надо будет только хорошо рассчитывать время в последние дни, чтобы не опоздать на матч, а еще лучше – приехать с запасом.

– Это еще не точно, – настаивает на своем Лювия. – Я планировала остаться с вами.

– Не скромничай, – вступает моя бабушка, хотя очевидно, что она подтрунивает. – Не такие уж мы злодеи, чтобы лишить тебя нескольких дней с твоим парнем после нашего шестинедельного путешествия. Надо же дать жизни этой вагине!

Лювия даже не краснеет, зато я, от макушки до пяток, целиком погружаюсь в какое-то адское пламя. И не знаю, то ли потому, что моя бабушка произносит слово «вагина» в кафе-мороженом «Фрости», то ли потому, что эта упомянутая вагина принадлежит Лювии, или же потому, что бабушка намекнула, что вагина Лювии предназначена этому кретину Говарду.

«Так, сдай назад и утихни».

Не могу позволить себе заплутать в этих дебрях. Я должен перефокусироваться, так что полностью погружаюсь в наведение порядка в хаосе карты. Черт, я тоже хотел бы посмотреть кое-что в Соединенных Штатах. Например, я никогда еще не был в Вашингтоне, округ Колумбия, или в Нью-Йорке. Да меня следовало бы гражданства лишить за подобное упущение!

Наконец мы намечаем маршрут, который не заставит нас наматывать ненужные круги и возвращаться и при этом позволит спокойно, не торопясь посетить все то, что нам интересно, неуклонно двигаясь к монументальному знаку «X». Штаты Юта, Небраска и Айова приходится исключить, иначе нам пришлось бы делать огромный крюк.

В общих чертах расставили приоритеты: в основном города, в которых мы никогда еще не были и которые интересуют нас всех, при условии, что там имеются кемпинги. Таких оказалось немало. В общем, если посмотреть на карту именно под таким ракурсом, то Соединенные Штаты словно созданы для путешествия в кемпере. Тем не менее я настаиваю на том, чтобы самым решительным образом сократить бесконечный список достопримечательностей, составленный бабушкой и Джойс на пару. Ни одна из них особо не протестует (или лучше сказать, обе молча соглашаются), что заставляет меня задуматься, не обвели ли они нас вокруг пальца при помощи типичной тактики: сначала напугать целой лавиной всего, а потом создать впечатление, что у нас есть право выбора.

Вдобавок ко всему они берут на себя обязательство предоставить мне пространство и время для ежедневных тренировок.

– Я обещала это твоему тренеру, – говорит бабушка, закатывая глаза. – Какой мужчина, правда!

Когда все прояснилось, мне стало намного спокойнее. Контроль и порядок вселяют в меня уверенность. Теперь я смотрю на эту карту почти как на грифельную доску с тактическими схемами тренера Тима. Мне понятны все условные значки на поле, и во всем этом я вижу свое место, свою позицию.

– Вот что я называю хорошо организованным путешествием, – заявляет бабушка. – Извини, Джоджо, но одни мы с тобой заехали бы в Чиуауа[11], сами того не заметив.

Джойс смеется.

– Твоя правда. Эшер – наш спаситель. А помнишь, Ати, что он так здорово сделал, едва приехав в Санта-Хасинту?

Бабушка гордо выпячивает грудь. О нет! Сейчас начнется. Исторический анекдот о том, как я разработал расписание, чтобы согласовать распорядок дня с бабушкой, когда переехал к ней. Я включил туда самые обычные вещи: завтрак, обед, ужин, разные занятия, собрания и встречи, работу по дому. Однако на этом я не остановился и стал настаивать на том, что нам следует расписать, когда именно каждый из нас принимает душ, кто наводит порядок в холодильнике (раскладывая все продукты по их типу и, естественно, сроку годности), а также те промежутки времени, когда мы имеем право «бить баклуши». Прямо так и написал.

Джойс внимает так завороженно, как будто слышит эту историю первый раз в жизни. Краем глаза слежу за Лювией: она улыбается, поедая очередную порцию мороженого – второй заказ. Интересно, куда только идут все эти калории: она же, насколько мне известно, ни черта не делает, разве что лазит вверх и вниз по лестницам и цветочные горшки с места на место передвигает.

– Этому его научил мой Бенджамин, – говорит бабушка. – Парень вывел организацию на совершенно новый уровень. А когда пошел в школу, ему диагностировали ОКР[12].

– У твоего отца был ОКР? – Лювия поднимает брови. – Это многое объясняет.

Джойс снова подпрыгивает на месте.

– Ой, чуть не забыла! Распределение ролей!

Снова порывшись в сумке, она вынимает оттуда четыре деревянные палочки, узенькие и плоские. Потом закрашивает конец каждой в цвета, использованные нами на карте: оранжевый, зеленый, красный и синий. После чего зажимает разноцветные концы в кулаке.

– Сейчас я их перетасую, и мы будем тянуть жребий, чтобы решить, кто за что отвечает, согласны? Хотя нам, разумеется, понадобится кто-то незаинтересованный… Кто бы это мог быть?.. Ой, конечно! Лори, дорогая! Можешь к нам подойти на минуточку?

Лори почти на крыльях летит к нашему столику, готовая помочь в чем угодно. Глаза ее все время косят на карту, и мне совершенно ясно, что ей не составит особого труда сложить два плюс два и догадаться, что здесь происходит. Особенно когда бабушка объявляет:

– Прежде всего нам нужно выбрать ответственного за уборку. Тяни, детка!

Лювия

Лори сосредоточенно глядит на кулак моей бабушки, где прячутся раскрашенные концы палочек. Надо же, похоже, что она относится к своей роли просто суперсерьезно… возможно, потому что бабушки и сами придают этой ситуации того еще веса своими торжественными лицами. В конце концов, не буду скрывать, мне тоже интересно. Совсем не в кайф провести следующие шесть недель за уборкой под маниакальным взглядом коршуна Эшера. У него абсолютно превратное представление о микробах. Достаточно сказать, что он верит, будто эти существа, наделенные волей и сознанием, гнездятся на поверхности всех на свете вещей и только и ждут момента, чтобы заразить человека.

Первая палочка – оранжевая. Моя бабушка хлопает в ладоши.

– Ой! Я – первая. Здорово! Торжественно обещаю содержать наш дом на колесах в безупречном виде.

Как оказалось, от уборки мне не удалось отвертеться так легко, как я надеялась. Бабушка относится к этому делу не слишком добросовестно: ей достаточно создать видимость чистоты, а я, естественно, обеими руками за то, чтобы она не перенапрягалась.

Теперь на очереди – выбор повара. Ко всеобщему удовольствию, на этот раз из кулака появляется зеленая палочка. Атланта – выдающийся кулинар. А я, конечно, тоже неплохо готовлю, особенно блюда на основе макаронных изделий (лучше всего мне удаются красочные салаты), но в этом случае, опять же, мне совсем не хочется потакать прихотям привереды Эшера и его спортивной диеты. Подумать только – прийти во «Фрости» и взять себе только бутылочку «Гаторейда». Бог ты мой!

Атланта удовлетворенно кивает.

– Отлично, теперь нам предстоит узнать, кто станет первым и основным водителем. Оставшийся – штурман, он отвечает за маршрут и карту.

О, это просто гениально. Внезапно Эшер отрывается от спинки дивана и наклоняется к Лори. Прекрасно понимаю, о чем он думает. У него это на лице написано. Типичный чувак, который и помыслить не может женщину за рулем.

Пальчики Лори несколько секунд трепещут над двумя оставшимися палочками. Когда она решается, я задерживаю дыхание. Лори тянет палочку вверх, и…

– Блин, – бормочет Эшер.

– Ура! – кричу я, увидев синий цвет. Что случилось – разве еще пару минут назад мне было важно, стану ли я водителем в путешествии, в которое и ехать-то не хотела? Конечно же нет. Но это дело принципа. – Великолепно, я тоже торжественно обещаю…

Эшер хлопает по столу ладонью.

– Протестую против этого решения.

Перевожу на него взгляд, не веря своим ушам.

– Что? Ты не имеешь права. Никакое это не решение. Это жребий.

– Без разницы – все равно протестую. – Он одаряет меня притворной улыбкой. – Никто не сказал, что мы обязаны подчиняться этим палочкам.

Я воздеваю руки.

– А какого черта мы тогда этой хренью занимаемся?

– Ребята. – Атланта глядит на нас словно на расшалившихся детей. – Эшер, Лювия права. Мы воспользовались этой процедурой и помощью Лори, чтобы все получилось по справедливости. В чем проблема?

– Безмерно рад, что ты спросила, бабуля. Кто-нибудь из присутствующих помнит статую Вуда Стоуна, что стояла перед мэрией?

Атланта, бабушка и Лори разом перестают дышать. Все кафе задерживает дыхание. Весь этот треклятый город завис в пространственно-временном разрыве, вызванном этим идиотом.

– Ушам своим не верю! – возмущаюсь я. – Это же был несчастный случай, при чем здесь это!

Высокомерный кретин только моргает, но я улавливаю что-то… что-то еще. Быть может… удовлетворение произведенным эффектом?

– Ничего бы не случилось, если бы ты держалась своей полосы. Разве ты к тому же не превысила скорость?

Сжимаю губы и напоминаю себе: если я сейчас его оскорблю, то никак не смогу доказать свою правоту, ведь для обеих наших бабушек самое главное – соблюдать приличия. Чувствую, как кровь отхлынула от моего лица, и цежу сквозь зубы:

– Конечно превысила, так бывает, когда тормоза подводят, а ты едешь под горку по обледенелой дороге. А разве не ты взял у меня цепи для своей тачки днем раньше и забыл их вернуть?

– А кто садится за руль, зная, что машина будет скользить?

– А кто попрекает меня тем, что я чуть не впечаталась физиономией в заледеневший зад твоего треклятого предка?

– Хватит!

Мы оба чуть не подскакиваем. Атланта встает и выставляет трость вперед, словно средневековый меч. В ее глазах столько боли, будто она понятия не имеет, чем они с бабушкой так провинились в прошлой жизни. Могу на этот счет ее просветить: страшный грех – носить фамилии Стоун и Клируотер.

– Вы не собираетесь прийти к согласию, верно я понимаю?

– Не надо так на меня смотреть, проблема не во мне, а в твоем внуке.

Эшер бесстрастно складывает руки на груди.

– Нет. Это ради общего блага. Лювия за рулем представляет опасность.

– Хорошо. В таком случае вы не оставляете нам выбора. «Золото и серебро», Джоджо?

– «Золото и серебро», Ати.

В «золото и серебро» я играла только в раннем детстве, а уж с Эшером Стоуном – вообще никогда. Девчонки обычно играли с другими девчонками, прежде всего потому, что в таком случае меньше шансов, что тебе отдавят ногу. Для нас с ним такие игры точно закончились бы кровавой баней.

Бабушки выводят нас на парковку «Фрости». Уверена, что и Лори побежала бы за нами, если бы ее начальница уже не постукивала ноготками по прилавку. На месте Лори я бы тоже не хотела пропустить подобное зрелище. В любом случае без публики мы не остались: клиентов кафе и прохожих набралось достаточно, чтобы сплетни разлетелись по Санта-Хасинте со скоростью лесного пожара.

Эшер, разыгрывая из себя джентльмена, распахнул перед нами дверь заведения. Я выхожу последней. Кошусь на него, проходя мимо, и наши глаза встречаются. Поскольку он возвышается надо мной на добрых две головы, то может спокойненько взирать на меня с высоты, словно бог на простую смертную… по крайней мере он пытается: ведь я его никогда не боялась. Для меня в суровом изгибе его губ и нахмуренных бровях всегда находилось что-то хорошо знакомое, даже… умиротворяющее. Знаю, звучит чересчур противоречиво, но для меня это наполнено смыслом.

В общем, я стойко выдерживаю его взгляд и даю ему пару секунд, чтобы одуматься и сказать, что все это – просто глупость. Откровенно говоря, именно так он и поступает в последние годы. Он больше не играет в подобные игры, кем бы те ни были предложены – мной или любой из наших бабушек.

Однако он так ничего и не говорит, что меня здорово удивляет. Задерживаюсь на несколько секунд прямо под его рукой, замирая на пороге «Фрости», между кондиционированной прохладой заведения и жаркой улицей.

Гляжу ему в глаза дольше обычного, прекрасно зная, что он терпеть этого не может, и губы мои медленно расплываются в улыбке.

– Готовься к поражению, Эш Кетчум. Я намерена крутить руль этого кемпера. Должна признать, это именно то, чего я жажду больше всего на свете уже целых пять минут.

Несколько мгновений я взираю на него, застывшего в нерешительности. Обычно он просто отводит взгляд, игнорирует меня и уходит прочь, демонстрируя свою широкую спину. Но сегодня – не так, сегодня его красивые синие глаза сканируют мое лицо, скользят по моему антивуайеристскому костюму и вновь поднимаются.

И тут я едва не ловлю сердечный приступ, поскольку он, все еще держа руку на двери, наклоняется к моему лицу. Инстинктивно я делаю шаг назад и упираюсь спиной в дверной косяк.

Меня окутывает его запах. Одеколоном он не пользуется: запах более естественный, он всегда напоминал мне сандал. Может, это мыло? Или средство для стирки?

– На этот раз не выйдет, Лювия, – негромко произносит он.

После чего поворачивается и уходит как ни в чем не бывало. Пришлось поторопиться и сделать два шага вперед, чтобы тяжелая дверь «Фрости» не вдарила мне по заднице. Ну, если он думал так меня напугать, то сильно ошибся.

«Для этого тебе придется приложить куда больше усилий», – проносится у меня в голове, пока я незаметно для него сжимаю и разжимаю кулаки.

Намного больше.

В «золото и серебро» играют так: два человека встают друг напротив друга на расстоянии трех метров. Наши бабушки удостоверяются, что мы заняли правильные позиции, и по результатам быстрого раунда в «камень, ножницы, бумага» Эшер становится «золотом», а я – «серебром». На миг огорчаюсь. Тот, кто начинает, имеет преимущество. С другой стороны, огромные ступни Эшера, и вообще его размеры, могут сыграть и против него, потому что в этой игре важен каждый сантиметр.

– На старт, внимание, марш! – Атланта грохает тростью по асфальту.

Эшер делает прыжок метра в полтора, одним махом преодолев половину дистанции.

– Золото.

Я более предусмотрительно ставлю одну ногу перед другой, вплотную, носком к пятке.

И одаряю его улыбкой.

– Серебро.

Еще один гигантский прыжок, и правая нога Эшера – в пяти-шести пальцах от моей.

– Золото, – произносит он, бросая мне взглядом вызов.

Конечная цель этого сближения – встать на свою ногу и в то же время на ногу соперника, и чтобы при этом внизу осталось место, куда должна поместиться твоя нога, но поперек. Если ступня не войдет идеально (тютелька в тютельку), ты проигрываешь. То есть, наступая на ногу противника, необходимо тщательно рассчитать пространство.

Эшер оставил ме́ста с запасом. Если я сейчас наступлю на его ногу, будет слишком далеко. А если пропущу ход, то он встанет на меня, и уж его-то ножища размером с лапу Йети, скорее всего, поместится идеально. Это я еще молчу о моих хрупких косточках: сразу хрустнут, стоит ему приземлиться на меня всем своим весом.

– Мошенник, – выдыхаю я.

– Ох, Лювия, Лювия… а я-то думал, что ты – умелый игрок. – Он скрещивает руки на груди: весь такой высокий и мускулистый, эдакий фанфарон под козырьком своей вечной бейсболки. – Сдаешься?

Это был бы самый разумный выход.

– Ни за что.

Ну да, я не то чтобы вела себя с ним разумно – что правда, то правда. Опускаю глаза на свои садовые сандалии, когда-то желтые, а теперь буро-зеленые, и думаю о том, что ни одну битву не стоит считать вконец проигранной, если есть еще возможность нанести противнику урон.

Опускаю носок изгаженной сандалии на его безупречно чистую кроссовку и удерживаю равновесие, быстро подсовывая под пятку вторую ногу. Слегка привстаю, в горячем стремлении оставить как можно больше дерьмища на его шнурках: пусть это не пройдет ему даром.

Не рассчитав силу движения, я теряю равновесие. Нет! Падать никак нельзя. Это будет означать поражение из-за собственной неуклюжести. Размахиваю руками, словно пингвин, пытающийся взлететь в небо, а когда понимаю, что не смогу удержаться и вот-вот поцелую асфальт, хватаюсь за единственное, что есть поблизости, – самого Эшера.

Мои руки опускаются на его плечи, впиваясь в кожу и ткань футболки в отчаянной попытке не соскользнуть. Все мое тело – в первую очередь торс и бедра – свинцовой гирей падают на него. А у Эшера обнаруживаются рефлексы супергероя – по-видимому, результат многолетних тренировок с мячом в руках: он успевает-таки в нужный момент расцепить сложенные на груди руки и подхватить меня. С несколько большей силой, чем требовалось, он прижимает меня к себе, выдавливая из моих легких весь воздух.

Уткнувшись носом в его грудь, еле слышно выдыхаю:

– Монта. – Это то, что следует сказать, когда в этой игре ты встаешь сопернику на ногу. Нечто вроде «шаха» в шахматах.

Он не отвечает. Окаменел, сделался статуей, как Вуд Стоун. Медленно провожу рукой вниз, не обращая ни малейшего внимания на упругость и жар его кожи, и упираюсь в его пресс, чтобы немного отстраниться, не усугубляя при этом своего положения. Получается отлепить лицо от его футболки и вдохнуть еще больше аромата сандала.

Поднимаю к нему глаза, молясь про себя о том, чтобы мои щеки не пылали и не создавалось впечатление, будто я без ума от происходящего и специально все подстроила.

– Я сказала «монта».

Взгляд его направлен куда-то поверх моей головы. Подбородок поджат. Огромные ручищи игрока в американский футбол скользят по моей спине до талии, и мой пульс мгновенно учащается. Решив, что он сейчас попытается от меня отстраниться и я упаду, обхватываю его шею и прилипаю к нему как репей. Я даже цепляюсь указательным пальцем за застежку его бейсболки: до завершения игры она будет моим заложником.

– Даже не мечтай. Так можно. А вот если ты меня уронишь – проиграешь. – И кричу громче: – Скажите ему, пусть он наконец пошевелится!

Несколько секунд все молчат. Наконец моя бабушка говорит нараспев:

– Твой ход, дорогой Эшер.

После очередной идиотской паузы Эшер в конце концов двигает ногу. Я прекрасно это чувствую, да и как иначе, если я приклеена к нему, словно второй слой одежды. Его бедра прижаты к моим – обстоятельство, которое наводит меня на мысль, что было бы, не вырядись я в этот спецкостюм, предназначенный для мистера Моттрама, а выбери одно из своих коротких платьев или юбку. На Эшере шорты. Так что в таком случае мы соприкасались бы куда теснее – кожа к коже.

И у меня наверняка вскочил бы волдырь.

И уж точно это не доставило бы мне никакого удовольствия.

Интересно, мне одной кажется, будто проходит целая вечность, прежде чем он говорит:

– Как раз.

Атланта и бабушка идут к нам.

– Сейчас проверим!

Я знаю, что Эшер выиграл, и нечего тут проверять, но сейчас мне уже как-то все равно. Чем дольше я стою прижавшись к нему, тем быстрее, словно прорвав плотину, струится в жилах кровь, тем глубже проникает в ноздри запах сандала. Как же долго мне придется мыться в душе, чтобы избавиться от всего этого.

Поднимаю глаза. Он смотрит куда-то в сторону и чрезвычайно серьезен, как и всегда. Ладони по-прежнему лежат у меня на талии, сжимая ее ровно настолько, чтобы не дать мне упасть. Осторожно высвобождаю его кепку и шею, перемещая руки на его плечи. На краткий миг касаюсь его светлых волос и сразу же вспоминаю о том, как однажды, много лет назад, я его причесывала. На ощупь они всё такие же и всё так же щекочут мне пальцы.

Взгляд его перемещается на мое лицо. Не знаю, какое выражение он там увидел, зато сам немедленно корчит гримасу.

– Эшер победил, причем честно! – объявляет моя бабушка.

Мы разъединяемся с превеликой осторожностью, словно между нашими телами заложена тикающая бомба. Каким-то чудом нам удается отойти друг от друга не запутавшись в ногах. Не зная, куда девать руки, упираю их в боки.

– Мои поздравления, с этого момента ответственность за нашу физическую сохранность ложится на твои плечи.

Он не смотрит на меня, когда отвечает – вполне в его духе:

– Слава богу.

Эшер

Ночью, прежде чем лечь спать, я делаю нечто странное. Сегодняшний матч против своей бабушки и обеих Клируотер я проиграл и теперь чувствую себя эмоционально опустошенным, выжатым как лимон. По жизни я – прагматик, так что знаю: если посмотреть на ситуацию объективно, то в этом путешествии, в общем-то, нет ничего плохого, не считая того, что оно застало меня врасплох.

Проблема…

Ну да, единственная моя проблема, черт подери, ростом всего метр шестьдесят, а играет на моих нервах, как квотербек[13] с ярдами.

Как бы то ни было, первым делом я накропал тренеру ироничное сообщение с благодарностью за сговор с бабушкой за моей спиной (и даже получил в ответ поднятый вверх большой палец), а затем постарался по максимуму развлечься, засев в чате со своими соседями по студенческой квартире… пока не устал от бесконечных тиктоков по «Фортнайту» от Купера и стикеров с собачками крупным планом от Дуайта. И я также отказался слушать двадцатитрехминутное аудиосообщение от Трэвиса. У него есть привычка наговаривать свои впечатления после просмотра какого-нибудь сериала, если тот ему классно зашел (либо показался оскорбительным для всего мира кино), или когда он сходит с ума по какой-нибудь телке, или же когда его осеняет блестящая идея: план игры, который непременно разорвет любого соперника в следующем сезоне и которым он решил с нами поделиться.

Затем я обратил внимание на чемодан, все еще лежащий на полу в моей комнате. Если смотреть позитивно: чемодан наполовину собран, потому что я до сих пор не удосужился полностью его разобрать. Если смотреть негативно: мне за пару часов предстоит решить, что я беру с собой, да еще и в срочном порядке постирать все необходимое для тренировок в поездке. Как ни крути, на все про все требуется куда больше времени. Но не могу не признать: будь у меня его больше, я бы, скорее всего, нашел способ увильнуть.

В общем, чемодан я собирал как можно быстрее и вспоминал маленького Эшера, который приехал в этот городок и только и искал предлог, чтобы слинять отсюда поскорее. Если бы тому Эшеру предложили отправиться в путешествие меньше чем через двадцать четыре часа после того, как нога его ступила на эту землю, он бы рванул не раздумывая.

Если честно, нынешний Эшер сделал бы то же самое. Санта-Хасинта стала для меня вторым домом, ведь здесь все-таки живет бабушка – моя семья, но я не чувствую с этим городом кровной связи, как те его жители, чьи корни глубоко вросли в эту землю.

Закрыв чемодан, я делаю нечто странное, чего не делал уже несколько лет: раздвигаю шторы на окне, что смотрит на дом Клируотеров. Потом толкаю вверх раму и открываю окно, рискуя стать жертвой очередной атаки пыльцы.

К моему удивлению, вижу Лювию. Мне всегда казалось, что она поступила точно так же, как и я: в один прекрасный день задернула шторы и перестала смотреть на соседний дом раз и навсегда. Но по крайней мере сегодня это не так. Я отчетливо вижу ее: сидит возле письменного стола, но лицом к двери. Ноги лежат на другом стуле, на коленках – ноутбук. Сидит неподвижно: смотрит, наверное, какой-нибудь сериал или фильм. Одной рукой держит ноутбук, другая – на шее. Волосы мокрые.

Я бы даже сказал, что она предельно сосредоточенна, пусть и кажется, что витает в облаках.

Эшер из прошлого наверняка не упустил бы случая издать оглушительный вопль: напугать ее так, чтобы она свалилась со стула.

Скучаю по этому сорванцу.

Сейчас же я просто наблюдаю за ней. Совершенно не заботясь о том, что занятие мое можно счесть странным, незаконным или отвратительным. Между мной и этой девушкой эти понятия слишком расплывчаты и относительны.

Итак, я наблюдаю за ней, раздумывая, что мне предстоит провести с ней шесть недель в замкнутом пространстве. Вспоминаю, как она обнимала меня на парковке «Фрости», и мой глупый желудок делает кульбит. Напрягаю пресс, чтобы его успокоить. Голова начинает кружиться, чувствую тошноту. Все тревожные звоночки в моей голове звенят разом, потому что есть причина (их много, если уж на то пошло, но главная – одна), по которой я решил навсегда задернуть шторы и держаться от нее подальше.

Любопытно (если не сказать удручающе, ужасающе, охрененно), что я провел вдали отсюда почти целый год, а эффекта – ноль.

Наконец она шевелится. Захлопывает ноутбук с такой силой, что больно даже мне. Потом резко наклоняется вперед, пока не утыкается головой в колени, и, готов поклясться, я слышу сдавленный крик.

Вопль не страха или боли, а ярости.

И как раз в этот момент снизу доносится голосок ее бабушки: ужин готов. Я так ошарашен, что даже не шевелюсь, когда Лювия снова выпрямляется и очень спокойно, выверенными движениями кладет ноутбук на стол. Каким-то чудом (или потому, что после стольких лет она тоже не ожидает, что я шпионю) она не глядит в окно. И я вижу, как она делает несколько глубоких вдохов-выдохов из серии «готовлюсь рожать» и массирует грудь, будто ей больно.

Спустя минуту она совершает нечто такое, от чего волосы у меня встают дыбом: напрягает уголки рта и изображает улыбку. Рассыпав волосы по плечам, она выходит из комнаты, и до меня долетает ее радостный голос:

– Супер, я просто умираю с голоду!

Лювия

– Ух ты, – слышу шепот Трин за спиной. – Мы являемся свидетелями появления игрока под номером 41 футбольной команды «УКЛА Брюинз». Направляется сюда с двумя спортивными сумками, в каждую из которых без проблем поместится парочка трупов.

На секунду я замираю, забравшись по пояс в багажник кемпера, напрягая ноги и спину, которые мне потом обязательно предъявят за это счет. Особенно после отвратительной ночи, когда я почти не спала, размышляя об этом путешествии и обо всем, что оно принесет. И – да, хотя после вчерашнего я прекрасно знала, что Эшер тоже едет, мое сердце все равно чуть не выпрыгивает из груди, когда я вижу этому подтверждение.

Вот он идет сюда, с чемоданами.

Это реально.

– Наверное, мне не стоит удивляться тому, что ты знаешь его номер, – бросаю я подруге.

– Да я даже размеры его задницы знаю: форма у них такая, что не скрывает ничего.

– Твоя правда.

Даже не выглядывая из кемпера, слышу, как с приходом Эшера всполошилась моя бабушка, слышу громкий голос Атланты, сообщающий, сколько минут у нас осталось, и стук собственного сердца в ушах, словно оно решило переехать туда без спроса.

Стараюсь все игнорировать и сосредотачиваюсь на том, чтобы запихнуть свои чемоданы подальше и предотвратить их болтанку при движении (задачка непростая, учитывая, что в багажник легко влезут три-четыре мотоцикла). Там только запасная одежда и обувь, а все остальное я положу возле своей койки… если там, конечно, найдется для этого место. Бабушка уверяла меня, что место есть, но я пока еще не успела исследовать кемпер. Как будто мое тело до последнего желает отсрочить исполнение наказания.

Гулкие широкие шаги Эшера приближаются.

– Эй, Тринити, как дела?

Надо отдать должное подруге – она не из тех, кто теряется перед крашем. Трин просто чемпион по притворству (до тех пор, пока Эшер остается в футболке, не обнажая торс).

– Привет! Здо́рово – даю Лювии пару советов перед путешествием по родной стране: не пытайся проникнуть в национальный парк в воскресенье, разминай ноги, не корми диких животных и не забудь сфоткаться на фоне Йеллоустона.

– Все как всегда, стало быть. Слышал, ты в университете Рино[14]. Ну и как оно?

– Ну как тебе сказать… Летом вокруг тебя кусты перекати-поля, а зимой снега по самые уши, так что… прекрасно.

Смех Эшера посылает мурашки по спине. С каких это пор он такой милый? Или такой… притягательный? Ну нет, не то слово. Однако из универа он вернулся как будто с другой аурой, с какой-то дурацкой уверенностью, насыщенной… не знаю чем – тестостероном? Есть ли в этом смысл? Наверное, нет. Временами он мне кажется все тем же Эшером (не считая мышц), но потом вдруг выкинет что-то такое, как вчера, и…

Внезапно около меня приземляется что-то черное, и от неожиданности я подскакиваю.

Ударяюсь макушкой о потолок, который, на мое счастье, оказывается мягче, чем я ожидала. По крайней мере я так думаю, пока до меня не доходит, что это Эшер успел подставить руку, чтобы я не треснулась головой, а вздох облегчения Тринити, наверное, услышали аж в Пенсильвании. Серьезно? Он что, не понимает, что «спас» меня ровно от того, что сам же и спровоцировал?

Испепеляю взглядом сначала спортивные сумки, потом его. Ни в коем случае не гляжу ни на мощные бицепсы, хорошо заметные под красной майкой, ни на проймы, такие широкие, что практически видны его грудные мышцы. Стараюсь не думать о том, что еще вчера мое лицо было зарыто между ними, на ощупь – супертвердыми.

– Мог бы и подождать, пока я закончу.

Одна его светлая бровь ползет вверх и теряется под козырьком бейсболки. Тоже фирменная, с эмблемой «Брюинз», только черная. Ищу взглядом соринки на ткани, но, разумеется, ни одной не нахожу. Интересно, вместо трупов в сумках не скрывается ли полная коллекция бейсболок, каждая в индивидуальном чехле с системой охлаждения, подачей кислорода и чистящим липким валиком?

Потому что Эшер – невротик.

– Ты что, не слышала бабушку? Мы выезжаем через двадцать минут, а мне бы очень не хотелось, чтобы ты устроила здесь гардеробную бомжа.

Так, все ясно: его невроз распространил свои щупальца и на кемпер.

– Отлично. Здесь все твое, Мари Кондо[15].

Он не обращает на меня ни малейшего внимания, зато Тринити фыркает от смеха. Моя лучшая подруга не сводит с него глаз, когда он наклоняется, чтобы разместить багаж; точнее, она следит за движением его ягодиц с видом загипнотизированной змеи. Я задумываюсь: чувствует ли Эшер этот настойчивый взгляд, подобно тому как ощущаешь кожей тепло от направленного света лампы?

– Отдай-ка мне фиттонию, пока не уронила.

Выхватываю любимый горшок из рук подруги – та даже не моргает.

– До сих пор не могу поверить, что ты берешь ее с собой.

Ласково поглаживаю чудесные листочки цвета фуксии, блестящие, совершенно здоровые.

– Хочу, чтобы растение было в лучшем виде, оно мне нужно для букета миссис Филлипс, а я никому не доверяю в такой степени, чтобы…

Мое объяснение прерывает звук клаксона. Я задерживаю дыхание, обхожу кемпер и вижу перед собой дорогущий красный «додж челленджер», на который мне вообще-то было бы плевать, если бы не его водитель.

– Джастин, – шепчу я.

Он выходит из машины как киноактер. И мне кажется, что легкий ветерок вдоль Хазард-стрит обнимает его и треплет ему волосы ровно настолько, чтобы непослушная каштановая прядка упала между бровей. Руки чешутся убрать ее, но я сдерживаюсь. Он вроде бы не сердится, но и не улыбается, к тому же сообщение, которое он мне прислал вчера вечером, стало еще одной причиной моей бессонницы.

Судя по всему, планирование твоего путешествия идет полным ходом, так?

К сообщению была приложена фотка: мы с Эшером под конец игры в «золото и серебро». То есть наши тела, сплетенные словно две змеи. Увидев эту картинку, я окаменела от ужаса.

Проклятая Лори. Должно быть, ее рук дело.

– Не думала, что ты приедешь, – говорю я, крепче прижимая цветочный горшок к животу – там у меня как будто центрифуга включилась.

Он шумно выдыхает и бросает на кемпер мрачный взгляд, который я бы точно пропустила, если бы хоть чуть-чуть отвлеклась. Я постаралась объяснить ему, что случилось во «Фрости», попросила зайти в дом, чтобы поговорить, рассказать о том, где мне придется существовать ближайшие шесть недель. Он ничего не ответил и, разумеется, не сдвинулся с места.

– Мозги у меня набекрень, Лювия, но как я мог не пожелать своей девушке счастливого пути?

Мое сердце сжимается от этих слов. Как… как красиво сказано.

Красиво, потому что он приехал.

Хотя это разрушило все его планы на лето, он все-таки приехал.

Опускаю причину, по которой стою на своем. Все же что-то не дает мне преодолеть те полметра, что нас разделяют, и я не знаю, что именно.

– Спасибо.

Джастин цокает языком.

– Не надо так, ты же делаешь мне больно. – И сразу же привлекает меня к себе, чтобы обнять.

Вовремя успеваю убрать фиттонию, вытянув руку с горшком в сторону, и, счастливая, утыкаюсь ему в грудь. Прижимаюсь щекой к мягкой ткани рубашки поло, втягиваю носом запах его фирменного одеколона. Знаю, что аромат эксклюзивный, в Санта-Хасинте его не купишь, только почему-то всегда забываю название.

– Страшно буду по тебе скучать, – говорит он мне на ухо, и мой желудок из режима центрифуги переходит в режим двигателей самолета непосредственно перед взлетом.

Именно этих слов я и ждала – он сказал все, что мне было нужно. Только это. Джастин по-своему справляется с вызовами, ему просто требуется время. В конце концов, он никогда меня не разочаровывает… хотя иногда и медлит.

– А я по тебе, – говорю я, не отпуская его.

Он, теперь уже намного более расслабленный, собирается сказать мне что-то еще, но высокая светлая фигура прерывает его:

– Надо же, сам Джастин «Волшебник» Ховард.

Эшер протягивает ему руку, изображая легкую улыбку, которой я ни на грош не верю; ни я, ни Джастин, ни любой наблюдатель хоть с каплей мозгов. В старших классах эти двое были членами одной команды и вечными соперниками, а теперь я вообще толком не знаю, кто из них выше ростом. Впечатление такое, что смотрят они друг другу прямо в глаза без особых проблем. Или же Джастин привстал на цыпочки, прибавив себе парочку сантиметров?

Останавливаюсь на том, что я по сравнению с ними слишком маленькая, чтобы сказать наверняка.

Джастин пожимает протянутую руку с явной неохотой.

– Стоун, классная бейсболка.

Эшер касается козырька.

– Ты же знаешь: всегда мечтал о такой, ну и вообще.

«Классная бейсболка»? «Всегда мечтал, ну и вообще»? И почему только гетеросексуальные парни так плохо коммуницируют? Видимо, я вздыхаю громче, чем предполагалось, потому что они оба оборачиваются ко мне. Синие глаза Эшера останавливаются на цветочном горшке.

– Ух ты, впервые вижу такое розовое растение.

– Это фиттония, и она цвета фуксии, а не розовая, – недовольно бурчу я. Затем поворачиваюсь к Джастину. – Я тебе говорила о ней несколько недель назад, помнишь? Миссис Филлипс заказала у нас букет на золотую свадьбу, и я подумала: фиттония будет шикарно смотреться с пионами. – Снова ласково перебираю листочки. – Проблема в том, что я не знаю, кому ее доверить…

Повисает неловкая, не совсем понятная пауза. Наконец Джастин поражает меня заявлением:

– Мне. – А так как я растерянно молчу, уставившись на него круглыми немигающими глазами, он прибавляет: – Эта твоя филиппинка, я…

– Фиттония, – в один голос поправляем мы с Эшером.

Не обижаясь, что очень странно, ведь обычно он терпеть не может, когда указывают на его ошибки, Джастин с энтузиазмом улыбается, что… очень подозрительно. Или я – ужасная девушка, раз так думаю? Но дело в том, что с тех пор, как мы вместе, Джастин ни разу не поинтересовался ничем связанным с садоводством. Он даже не заходит в магазин, говорит, что терпеть не может запах удобрений (в этом я его понимаю, моему носу потребовалось несколько лет, чтобы привыкнуть).

– Ну да. Буду ухаживать за ней до твоего возвращения. Это же не так сложно, верно?

– Ну-у-у-у-у-у…

– О, да к нам пожаловал юный мистер Ховард! – Короткими торопливыми шажками к нам приближается моя бабушка, за ней степенно шествует Атланта со своей устрашающей тростью. Трин, должно быть, спряталась за дверцей багажного отделения, чему в глубине души я очень рада. Они с Джастином едва друг друга выносят, и каждый раз, когда оба оказываются рядом со мной, я вынуждена выступать в роли то ли медиатора, то ли арбитра на ринге.

Заметив мою бабушку и Атланту, Джастин начинает моргать, будто что-то попало в глаз. Только через несколько секунд до меня доходит, что именно привлекло его внимание, ведь для меня-то – ничего нового. На обеих бабушках фирменные футболки «Дамского клуба цветущих пятидесятилетних». Ярко-розовые, как акриловый маникюр, с огромной цифрой «50» в центре (на данный момент следовало бы заменить на «60»), напоминающей дорожный знак ограничения скорости.

На груди моей бабушки написано: «Я не старая, я хрустящая».

А на футболке Атланты: «Секс для меня – уже история».

Джастин не успевает ответить, как бабушка уже берет его под руку. Честно говоря, между ними никогда не было особой теплоты. Я давно ломаю над этим голову. Бабуля у меня человек непростой.

– Время прощаться, – объявляет Атланта. – Отправляемся через пять минут.

Эшер по-военному отдает ей честь, за что получает легкий укол клювом деревянной курицы на рукоятке трости.

– Я поставил твои чемоданы позади своих сумок, – сообщает мне Эшер, – так они не будут болтаться.

– О! А… – Встряхиваю головой в надежде побыстрее вытрясти из мозгов какой-нибудь ответ. Это непросто, потому что я все еще перевариваю тот факт, что Джастин вызвался позаботиться о моем растении. – Окей. Супер.

На самом деле я хочу спросить: «Это еще почему?», «Правда или ты вышвырнул мои чемоданы в сад и я пойму это, только когда мы уже будем далеко от Санта-Хасинты?» или, быть может: «А ты, случайно, не засунул в мои вещи тухлую рыбу?»

Но я, конечно же, храню молчание. Здесь Джастин, так что предпочитаю свести общение с Эшером к минимуму.

– Хорошего лета, парень. – Прежде чем уйти, Эшер дружески хлопает Джастина по спине, словно не замечая той враждебности, которая сочится из каждой поры моего парня… или ему просто абсолютно все равно.

Бабушка продолжает висеть на руке Джастина.

– Ох, голубчик, как жаль, что ты не приехал к нам чуть пораньше. Я бы для тебя лимонного печенья напекла, твоего любимого.

– Ничего страшного, – отвечает Джастин, силясь улыбнуться.

Набираю в грудь побольше воздуха и концентрируюсь на этом моменте, глядя на бабушку и моего парня. Не сказать, чтобы я почувствовала, как груз упал с моих плеч, – вовсе нет, потому что у моего беспокойства другая причина, – но все же желудок мой понемногу приходит в норму, и мне начинает казаться, что я смогу вынести это путешествие. Мне было бы не по себе уехать, оставив Джастина в плохом настроении, особенно после целого года весьма непростой борьбы за спасение наших отношений.

Но он приехал меня проводить, и теперь я знаю: все будет хорошо.

– Ты прав, – вдруг говорю я, бросая решительный взгляд на фиттонию. – Ухаживать за ней не так трудно, и я… тебе доверяю. Ты ведь сохранишь ее живой и красивой до золотой свадьбы Филлипсов, правда?

– Клянусь, что жизнь за нее положу, мисс Клируотер. – И он смотрит на меня своими вкрадчивыми темными глазами под длинными изогнутыми ресницами, доставшимися ему в наследство от кубинского дедушки.

– Я не дурочка и знаю, что сейчас мне лучше исчезнуть, – бабушка мне подмигивает. – Только не опаздывай, дорогая, не хочу, чтобы Атланта отправилась в путешествие в дурном расположении духа. Сегодня полнолуние.

Бабушка едва успевает повернуться к нам спиной, как губы Джастина накрывают мои.

– Не обмани меня.

– Ч-что?

– Гранд-каньон, не забыла?

Да как же я могу забыть? Я даже подсуетилась, чтобы включить этот пункт в маршрут нашего путешествия: это будет предпоследняя остановка перед Лос-Анджелесом и треклятым матчем Эшера. Другое дело, что я ума не приложу, как смогу расстаться там с бабушкой и прожить потом столько дней вдали от нее. Пока что утешаю себя мыслью, что до того дня еще далеко и я обязательно успею что-нибудь придумать.

– Гранд-каньон, – повторяю я.

Улыбнувшись, он меня снова целует. Я закрываю глаза, кладу руки ему на плечи и думаю о том, как бы мне хотелось остановить это мгновение навечно. А поскольку голова у меня все еще продолжает кружиться, я всеми силами пытаюсь сосредоточиться.

Мне хорошо.

Нам хорошо.

Как классно.

Целуется он просто супер.

Но знает ли он, как ухаживать за фиттонией?

– Пришлю тебе… инструкции… по уходу, – шепчу ему между поцелуями.

Он что-то бормочет и только еще крепче обнимает меня за талию. И я думаю о совершенно незабываемой ночи любви, которая могла бы у нас быть, если бы Лори попридержала язык.

Или, скорее, если бы он согласился меня выслушать.

Классно.

Нам хорошо.

– Но я тоже хочу свой прощальный поцелуй! – кричит Тринити.

Эшер

Кемпер – чист. На самом деле он сверкает чистотой, и это избавляет меня от знакомого покалывания в руках и ногах, которое я всегда ощущаю при контакте или в непосредственной близости с грязными предметами, людьми или поверхностями.

Стараюсь не смотреть в окна, чтобы не видеть, как Лювия обжимается со своим парнем. Перед тем как влезть в кемпер, краем глаза я успел заметить, как огромная ручища этого мудилы сжимает ее задницу, и очередной тревожный колокольчик, на этот раз совсем другой, зазвенел в моей голове. Вопреки собственной воле и тем мантрам, что я до изнеможения повторял про себя, я чувствую, как мой желудок (или какой другой орган – поди узнай) упал и стал кататься, как бьющийся в истерике младенчик.

Прощаюсь с Тринити и, игнорируя свой хнычущий орган, принимаюсь изучать то, что станет моим домом-тюрьмой на ближайшие полтора месяца. Пахнет здесь, как и в любом новом автомобиле, пластиком и лимоном, я иду вперед, пригнув голову, пока не убеждаюсь, что могу выпрямиться во весь рост в центральном проходе и над макушкой еще кулак поместится. Все вокруг блестит, аж глазам больно, и я в очередной раз задаюсь вопросом: сколько же деньжищ выложили эти сумасшедшие за аренду такого великолепия?

Подсаживаю бабушку на нижнюю ступеньку кемпера и смотрю, как она без особого труда преодолевает еще три небольшие ступеньки.

Как только она бьет своей палкой в навощенный пол, я вздрагиваю. У нее вид завоевательницы, провозглашающей, что все, на что ступает ее нога и что в данный момент видят ее глаза, всецело принадлежит ей.

Включая меня.

Блин, я и вправду люблю бабушку!

– Подождем Лювию, и я вам устрою обзорную экскурсию: пора познакомить вас со всеми чудесами этого пристанища.

– Боюсь, мне достаточно просто повернуться на месте – и экскурсия будет окончена.

– Не будь глупцом! Ты еще удивишься, сколько сюрпризов таит в себе «Литтл-Хазард».

Выгибаю бровь.

– Так вы его и окрестить успели?

– Джойс вычитала в одном блоге, что если мы этого не сделаем, то путешествие будет проклято. А нам вовсе не улыбается колесить по стране с целым выводком исчадий ада на хвосте.

– Железная логика. – Обычно я почти не реагирую на подобные заявления, к тому же, должен признаться, мне нетрудно представить, как эти двое шепчутся о проклятиях и демонах, склонившись над компьютером. – И чтобы привлечь удачу, вы назвали тачку «Хазард»[16].

– Среди значений этого слова есть и «авантюра», мой мальчик. К тому же так называется улица, на которой мы живем. Разве это не идеальное предзнаменование – дать ей имя места, куда мы хотим вернуться?

Решаю не отвечать и ищу взглядом койки. Единственное, что попадается мне на глаза, – это конструкция в конце салона, над багажным отделением, и эту опцию я мгновенно отбрасываю: на деревянной платформе лежат буквой «П» два матраса, чьи закругленные концы сходятся под потолком. Словно две детали пазла, не сочетающиеся друг с другом.

Нет уж, спасибо. Бабушка храпит как ягуар, а мне, чтобы начать сезон в хорошей форме, необходим шести-семичасовой сон. Когда я уезжал в универ, норма составляла восемь-девять часов. Позже, оказавшись в одной квартире с другими студентами, я смягчил свои требования.

С улицы доносятся высокие голоса, и через боковое окно вижу, как Лювия и Тринити обнимаются на тротуаре. Броский «додж» Джастина Ховарда уже удаляется, и я не могу сдержать улыбку, вспомнив, как он вызвался заботиться о цветочке лишь потому, что ему очень уж приспичило произвести на Лювию впечатление у меня на глазах.

Как я и сказал – конченый дебил. Не говоря уж о том, какую головомойку ему устроят, если растение не дотянет до сентября. Хотя, если хорошенько подумать… Скажет ли Лювия что-нибудь или просто сделает вид, будто ничего не случилось? Судя по краткому эпизоду их взаимодействия, что я наблюдал, она ведет себя с ним как гремлин до полуночи: бледная тень себя самой. Вроде как даже его боится.

Так вот почему она так странно выглядела вчера вечером, когда я шпионил за ней через окно? Наверное, они поссорились, а сегодня – мирились. И все-таки интересно, что послужило причиной их ссоры? Лювия всегда мила и любезна со всеми соседями, кроме меня, и резонно полагать, что свои лучшие качества она проявляет и в отношениях со своим парнем. Может, причина раздора – как раз это путешествие? Джастин такой мудила, что вполне мог попытаться ею руководить или контролировать ее действия. Насколько я его знаю, он непременно пустит в ход свои манипулятивные тактики: не скажет ничего конкретного и постарается заставить ее изменить мнение, вгоняя в стресс.

А если так оно и есть, то тут у него явно промашка вышла. Ведь Лювия едет в путешествие. В очередной раз напоминаю себе, что мне не следует лезть туда, куда не надо, и стараюсь не обращать внимания на горячую волну мужского удовлетворения, накатывающую при мысли о том, что целых шесть недель она будет очень далеко от этого идиота и ему не удалось это предотвратить.

Внезапно земля снова содрогается, как пару дней назад: это моя бабушка-торопыга – а она у нас в этом отношении чемпион – жмет на клаксон, взрывающийся мелодией «Кукарачи». Похоже, она намерена оповестить каждого жителя улицы о том, что мы отправляемся на каникулы.

Лювия и Тринити расходятся: по их лицам не скажешь, что они плакали, однако у Тринити такой торжественный вид, как будто она провожает астронавта, отправляющегося в космическую миссию на темную сторону Луны.

– Эшер, дорогой, не окажешь ли мне любезность?..

От открытой дверцы доносится голос Джойс: она смиренно глядит на ведущие в кемпер три ступеньки. Моя бабушка и вправду не может преодолеть их без посторонней помощи – у нее болят колени, а Джойс, чтобы добраться до нижней ступеньки этой лестницы, кажется, нужна еще одна.

– Ох, бабуля! – восклицает Лювия.

– Давайте я вам помогу, моя красавица, – говорю я женщине, высовываясь из кемпера, чтобы обнять ее за талию. С силой я несколько переборщил, предположив, что миссис Клируотер весит значительно больше взрослого кота, но ошибся, так что просто перенес ее через ступеньки по воздуху. – Вот черт, прошу прощения, – извиняюсь я, опустив ее на пол.

Она только хихикает, как школьница, ласково похлопывая меня по рукам. Уложенные волнами волосы клонятся влево, словно накренившееся судно.

– Ты только что вернул меня в мои пятнадцать лет: будто я снова отплясываю «Хаунд Дог» с Фредериком Линном на выпускном вечере.

– Фу! – восклицает моя бабушка. Догадываюсь, что Фредерик Линн – еще один полный засранец. Наверняка сказывается генетическая предрасположенность женщин из клана Клироуотер.

– Не сомневаюсь, что парню повезло, – улыбаюсь я. Потом перевожу взгляд на Лювию: она, ростом всего-то на десять-двенадцать сантиметров выше своей бабушки, остается внизу. – Тебе тоже нужна помощь?

Ни слова не говоря, Лювия хватается за блестящие поручни, подтягивается и с грацией королевы преодолевает три ступеньки. Проходя мимо меня, она вроде бы нарочно пытается толкнуть меня плечом, но я чувствую лишь легкое прикосновение.

Она останавливается посреди салона, уперев руки в боки.

– Пахнет самолетом, – заявляет она.

– Пахнет качеством, – укоризненно поправляет ее моя бабушка.

Джойс опирает подбородок на переплетенные пальцы. Кажется, она вот-вот расплачется – зрелище, которого мне бы хотелось избежать.

– Ой, как все-таки здорово, что этот день наконец-то настал! Мне не терпится все вам здесь показать!

Лювия

Атланта взяла на себя обязанность ознакомить меня и Эшера со всеми чудесами кемпера, который они с бабушкой окрестили «Литтл-Хазард». Мы с Эшером, не сговариваясь, держимся на максимально возможном расстоянии друг от друга. Когда экскурсия доходит до спального отсека в задней части салона, мы оказываемся там, где соблюдать дистанцию уже невозможно, Эшер решает остаться позади, что лично я расцениваю как свою победу.

Вынуждена признать, что кемпер впечатляет своей современностью и функциональностью, но выглядит довольно безлико. Весь интерьер выдержан в белых, темно-древесных и бежевых тонах с хромированной отделкой. Так и хочется ворваться сюда с тюбиками разноцветных красок и разбрызгать их повсюду. Куда ни брызни – все равно будет лучше, чем сейчас.

В остальном «Литтл-Хазард» напоминает автомобиль Барби. Повсюду разные встроенные отделения, о половине из которых я моментально забываю, как только Атланта их закрывает. Под койками притаились полуметровые платяные шкафчики, а несколько лестниц ведут к матрасам (которые бабушка уже застелила своим любимым бельем: стопроцентный белоснежный хлопок с вязанными крючком кружавчиками по краям).

Спальный отсек соединяется с основным пространством кемпера полутораметровым коридорчиком, по обе стороны которого двери. За одной из них – душевая, не менее навороченная, чем в пятизвездочном отеле, но такая узкая, что я даже представить себе не могу, как туда втиснется мощное тело Эшера.

«Минуточку».

«Сотри-ка вот это».

Это я упрашиваю свой мозг забыть ту чушь, что только что пришла мне в голову, но уже слишком поздно. Тот же эффект, когда на компе много раз нажимаешь клавишу «Escape», желая выйти с веб-страницы, а в итоге все виснет. Образ Эшера Стоуна – голого, с головы до ног мокрого, с плечами, упирающимися в стенки кабинки, – застывает в сознании. Нестираемый. Дразнящий глаз всеми своими красками.

Ничего этого не было бы, если б не чертово «золото и серебро».

– Наконец – сортир! – восклицаю я, рывком закрывая раздвижную дверцу.

Атланта едва успевает отдернуть руку.

– Детка!

Залившись ни с того ни с сего краской до самых ушей, я делаю вид, что меня безумно увлекает тема канализационного бака и того, что нам придется с ним делать по прибытии в первый кемпинг. От внезапного прозрения, что наши с Эшером какашки отправятся в одно и то же место, к горлу подступает тошнота.

На первый взгляд, на кухне две конфорки, однако есть и третья, она спрятана под съемной частью столешницы. Появляются и снова исчезают столы, стулья, подносы и даже мусорное ведро. Имеются две духовки, полный холодильник, кладовки, забитые продуктами под завязку, и еще какое-то длинное и узкое отделение, заполненное бутылками белого вина. Не очень хорошо понимаю, для чего предназначены отверстия, на которые падает мой взгляд, однако бабушка и Атланта держат все под контролем и отважно суют пальцы во все дырки.

При входе есть некая ниша, которую они называют «сундуком», где мы теперь должны оставлять нашу обувь.

– Не забывайте о замках безопасности, – в стотысячный раз повторяет Атланта, тыкая концом трости в кнопки, которыми снабжены все ящики и дверцы. Нам велено нажимать на них каждый раз до щелчка при каждом открытии и закрытии. – Я не хочу, чтобы потенциально опасные предметы катались по нашему дому, когда мы в пути.

Ласково ей улыбаюсь.

– Разумеется.

Она отвечает мне легким подергиванием уголков губ. Я изучила ее почти так же хорошо, как свою бабушку, и знаю, что обе они волнуются. Очень хотят, чтобы все прошло без проблем. Моя бабушка страшно удивилась моему согласию, и позже мне пришло в голову, что, возможно, стоило посопротивляться, как и предлагал Эшер, чтобы не возбуждать подозрений. Мне безумно нравится проводить время с бабушкой, но она наверняка не ожидала, что я безропотно соглашусь уехать на все лето от лучшей подруги и парня.

Тем не менее я заверила ее в том, что всю жизнь мечтала путешествовать в кемпере (хотя ни разу за свои девятнадцать лет при ней об этом даже не заикалась). Разыгрывая нечто среднее между восторженностью и снисходительностью, я все-таки добиваюсь того, что она перестает смотреть на меня с подозрением, будто что-то со мной неладно.

Примерно так же я веду себя с прошлого мая.

– Эти сиденья – кожаные. Такие мягкие! – отмечает бабушка, осторожно устраиваясь в той части салона, которая будет служить нам столовой и гостиной.

Слева расположено кресло в форме буквы «L», а справа – еще одно, двухместное. Между ними – белый стол, его можно сложить, освобождая проход к месту водителя, или разложить, и тогда вновь образуется обеденная зона. В этой части кемпера потолок постепенно опускается до уровня лобового стекла, так что Эшер вынужден немного наклонять голову.

– А бар вы уже видели? Да-да, Эшер, он прямо около твоего уха. Правда очень мило?

Он прикасается к только что обнаруженной витрине в стене над дверью. Под стеклом – четыре пузатых бокала.

– Да… Просто мечта, – роняет он бесцветным голосом.

– Гениально! – компенсирую я отсутствие в нем энтузиазма. Бабушка в ответ хихикает.

Эшер издает нечто среднее между стоном и покашливанием. Кажется, он задерживал дыхание с самого начала экскурсии.

– Просто бомба, не буду отрицать, есть только одна маленькая проблема.

Атланта угрожающе сдвигает брови.

– Какая же, позволь мне узнать?

Он указывает большим пальцем через плечо.

– Я видел только два спальных места.

– Трам-пам-пам! – Моя бабушка исполняет некое подобие танца. – Возьмешь на себя или предоставишь это мне, дорогая Ати?

Уголки губ ее подруги подрагивают, готовясь расползтись в широкой улыбке. Какой-то древний инстинкт самосохранения заставляет меня отступить на пару шагов, подальше от них обеих и, соответственно, ближе к Эшеру.

– Твой ход, лапочка.

Моя бабуля пересекает кемпер из конца в конец. Ее габариты и семенящая походка позволяют ей не просто преодолеть это расстояние двумя широкими шагами, а буквально пробежать его. Эшеру приходится посторониться, и он неизбежно задевает меня. Я остаюсь на месте, делая вид, что не заметила этого, как и того, что в мою спину впивается то ли кран, то ли полочка, то ли мусорное ведро.

На стене – приборная панель с россыпью кнопок. Бабушка нажимает на одну из них, и в передней части машины что-то начинает негромко гудеть. Кресла водителя и штурмана (достойные НАСА) складываются спинками вперед. Ручка переключения скоростей скрывается в тайных глубинах этого чудища. Гудение прекращается.

Бабушка переводит взгляд на нас.

– А теперь – коронный номер.

Она нажимает другую кнопку, и гудение, столь же негромкое, возобновляется, а я теряюсь в догадках относительно его источника. Кемпер становится похож на какой-то трансформер: то, что казалось мне небольшим понижением потолка, на самом деле оказывается еще одним отсеком – гигантским, во всю ширину кемпера и почти в треть его длины, – который постепенно раскрывается. Как если бы какой-то бомбардировщик открывал свою заднюю рампу, готовясь выпустить ракеты. А то, что является нашим взорам по мере раскрытия, приводит меня в еще большее остолбенение: широченная двуспальная кровать, и на этот раз с одним матрасом.

В голове у меня грохочет Пятая симфония Бетховена.

Первое, о чем я думаю, заметив с одной стороны постели подушку в форме кактуса: точно такая же есть в моей комнате. В эту секунду подпрыгивает Эшер.

– Что это там – мой Супербоул?

Да, рядом с кактусом лежит черный кожаный мяч с красной прострочкой.

– Нам очень хотелось, чтобы вы чувствовали себя как дома, – не сводя с меня глаз, тихим голосом произносит бабушка.

И тут я понимаю, что на моем лице, должно быть, написаны ужас и растерянность, так что я сглатываю слюну и натягиваю улыбку.

– И… и это вам удалось. Вау, какой грандиозный сюрприз!

Эшер не произносит ни звука: наверное, переваривает сам факт, что одна из его драгоценностей, которая, как я полагаю, хранится на специальной подставочке на полке для трофеев, была взята чьими-то руками и брошена на этот матрас наравне с моей подушкой.

Я, конечно, люблю свою подушку, но это всего лишь то, что я мну и выкручиваю, когда очень хочется свернуть кому-нибудь шею, или прижимаю к животу во время месячных. У нее нет непомерной коллекционной ценности на «Амазоне».

– Сейчас перетащу ее на нашу постель, – говорю бабушке.

Захлопав глазами, она склоняет голову к плечу.

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

– Ну, я подумала, что мы с тобой будем спать в другом спальном отсеке, потому что этот явно предназначен для гигантов.

– Сюда забираются по приставным лестницам, – вступает Атланта. Конечно, хотя я понятия не имею, где они могут быть. – Но ты права: твоя бабушка поставила бы свой личный рекорд выносливости, если бы ей пришлось подниматься и спускаться по такой лестнице каждый божий день.

– Да, но дело в том…

Атланта продолжает:

– Да и мои колени скрипели бы хуже несмазанной телеги. Следовательно, это и есть предусмотренное нами расположение.

Пре…

Предусмотренное расположение?

Наконец до меня доходит. Рука кактуса по-приятельски обнимает мяч Эшера, как будто эти двое безумно счастливы делить одну постель, хотя я знаю, что это подлая инсценировка.

Гробовая тишина справа от меня подтверждает, что и Эшер уловил намек наших бабушек.

Как и пару дней назад, мы снова переглядываемся.

И снова понимаем, что мы в полной заднице.

Эшер

Сажусь за руль этого мастодонта автомобильной промышленности. Привилегия, за которую мне пришлось побороться, вытерпев непосредственную близость тела Лювии, ее странный фруктовый запах и мгновенное прикосновение ее пальцев к моему затылку. Тогда мне показалось, что парковку «Фрости» сотрясло еще одно мини-землетрясение. Если бы за подобные страдания награждали медалями, я был бы удостоен золотой. А учитывая еще и распределение спальных мест, учиненное нашими бабушками, из этого путешествия я вернусь обвешанным медалями.

Приняв на себя удар этой бомбы и обменявшись со мной обреченным взглядом заключенного перед расстрельной командой, Лювия обняла свою бабушку и, сияя улыбкой, сказала:

– Супер, Джей, но можно тебя на минутку?

После чего Лювия увела бабушку туда, откуда мне их не было слышно. По всей видимости, переговоры ни к чему не привели, поскольку вскоре она вернулась и плюхнулась в пассажирское кресло с крайне недовольным видом. Это место досталось Лювии по праву, так как она отвечает за карту, которая, пока до нее не добрались ее руки, в целости и сохранности лежит в отделении для перчаток.

Как только я привыкаю к коробке передач (она вновь появилась, словно меч Экскалибур[17], когда выдвижная кровать убралась в свое тайное логово), к посадке в кабине и тому факту, что сижу на полтора метра выше, чем в обычной машине, то чувствую себя… просто обалденно.

Вынужден признать: в управлении тяжелой техникой есть нечто такое, что дает мужчине возможность почувствовать себя мужчиной. Признаваться в чем-то подобном моим спутницам я, конечно, не стану. Нежно ненавидимая нами Хазард-стрит остается позади, и бабушка строго-настрого запрещает мне останавливаться, даже в том случае, если мэр Санта-Хасинты собственной персоной бросится под колеса «Литтл-Хазард». Забавно, если вспомнить, что мэр, Пит Стоун, приходится ей братом, а мне – двоюродным дедушкой. Как бы то ни было, наше движение по городу сопровождается громкими криками, свистом и смехом соседей вплоть до самого выезда на автомагистраль номер 5.

Санта-Хасинта, городок с населением не более трех тысяч жителей, расположена ближе к северной границе штата Калифорния, так что ближайший крупный город – это Реддинг… и в нем нет ничего интересного. Поэтому обитатели Санта-Хасинты давно привыкли уезжать от дома подальше, если хотят получить удовольствие от своего путешествия. Наше, к счастью, заведет нас особенно далеко. Если все пойдет как задумано, мы пересечем страну из конца в конец, с запада на восток, и обратно. Одна из самых желанных для меня остановок – Нью-Йорк, родной дом для «Джетс»[18] и «Джайентс»[19]. До смерти хочется поглядеть на стадион «Метлайф» хотя бы издалека и, как последнему идиоту, помечтать, что если я и дальше буду бегать так, будто от этого зависит моя жизнь, то, возможно, спустя несколько лет тоже смогу там сыграть.

В общем, наше шестинедельное путешествие обещает быть продолжительным, но не слишком утомительным. Сначала едем по прямой до Орегона в национальный парк Крейтер-Лейк. Поскольку туда чуть меньше четырех часов пути (зависит от трафика), мы с Лювией уже побывали там на школьной экскурсии. Но вот бабушки наши – нет, а мы не против повторить.

Напевный голосок Джойс отвлекает меня от этих размышлений. Она, как и моя бабушка, сидит в кожаном кресле позади нас, и обе заняты сумками с продуктами.

– Эшер, дорогой! Хочешь рулетик с корицей?

– Нет, спасибо, Джойс.

– Эшер на диете, – фыркает моя бабушка.

– O! Да как же это возможно? Ведь ты же худой как щепка!

Краешком глаза замечаю, что голова Лювии на мгновение поворачивается ко мне, но потом вновь утыкается в телефон. Скорее всего, старается подключить его к кемперу, чтобы самой выбирать музыку.

– Моя диета не направлена на похудение, – пытаюсь я успокоить Джойс, хотя, вероятно, это напрасный труд. Богом клянусь, я уже тридцать раз растолковывал это бабушке, но она до сих пор пребывает в уверенности, что в УКЛА меня морят голодом. Ее совершенно не интересует тот факт, что на момент поступления в универ во мне было семьдесят восемь кило, а сейчас – девяносто пять, и весь этот прирост – мышцы, они нужны мне в ногах и плечах, чтобы уворачиваться и убегать от этих чурбанов ростом под два метра. – Мы, футболисты, должны держать вес в определенных рамках и получать специальное питание, чтобы выдерживать многочасовые матчи.

– Видала я этих футболистов по телевизору, и всегда эти парни были по крайней мере вдвое больше тебя, – возражает бабушка. – По правилу пропорции тебе нужно есть больше.

– Я никогда не хожу голодным, – степенно отвечаю я. – Кроме всего прочего, я ведь в команде задний бегущий, тот, чья задача – набрать ярды. А те шкафы, которых ты видела, наверняка из линии защиты.

Это заставляет их замолчать… секунд на пять.

– А разве бег не пробуждает у тебя аппетит?

– Ты, сто процентов, должен поправиться, чтобы защищаться от этих громил!

Поскольку в этом вопросе они руководствуются логикой восьмилетнего ребенка, я меняю подход:

– Внимание, девочки: вы когда-нибудь видели, как бегает жирный кролик? Его бы первым сожрали лисы. Задним бегущим нужна легкость и ловкость, чтобы пронести мяч как можно дальше, избежав столкновения с соперниками.

Джойс тихонько хихикает в кулачок.

– Он назвал нас «девочками».

Моя бабуля цокает языком.

– Кролик, рохля он или нет, не бывает один на один с лисицей. Иначе бы он просто превратился в мокрое место, как мошка на лобовом стекле.

После этого комментария Джойс обращает на меня взгляд, в котором явственно читается ее тревога за мою физическую сохранность и опасение за удары, которым я подвергаюсь. Так, теперь я точно знаю, что ни при каких обстоятельствах мне нельзя упоминать ни об одном из множества толчков, подкатов, подсечек и даже попаданий по башке, которых я нахватал. Часть из них – нарушения правил, за которые полагаются штрафные ярды или повторная подача, но я знаю немало игроков, кто, не в силах остановить меня, был готов на все, лишь бы не пустить меня вперед. Я-то думал, что много чего насмотрелся еще в школьной команде, но университетский футбол… чувак, это уже другая лига. Во всех смыслах этого слова.

Никто не относится к этому легкомысленно. Ни один игрок моей команды или команды соперников на поле не думает ни о чем, кроме игры. В игре – концентрация, там кипят страсти, над игроками веет атмосфера жизни или смерти, и ею заражаются даже болельщики. Не говоря уж о тренере Тиме. Черт, этот мужик – гений, но он абсолютно чокнутый. Купер уверен, что в прошлой жизни он наверняка был тираном в какой-нибудь крошечной стране.

И все же, когда прошлой осенью я выбегал трусцой на поле на свой первый матч, ничего не было для меня ни чрезмерным, ни необычным. Защитное снаряжение не казалось тяжелым, а от рокота тысяч зрителей, заплативших за то, чтобы посмотреть, как мы, университетские зануды, играем в футбол, у меня пересохло в горле.

Я думал тогда о своих родителях. Представлял, как отец сидит на трибуне, постелив под себя салфетку или полотенце, чтобы не запачкать брюки, а мать стоит, потрясая огромным плакатом, на котором написано мое имя и номер. Думаю, они бы мной гордились. Хотя не уверен: когда мне было девять, все их пожелания на мой счет сводились к хорошим оценкам и примерному поведению. Они даже не подозревали, что мне понравится бегать.

С другой стороны, если бы не случившееся тогда, у меня, быть может, никогда бы и не появилось причин бегать так, как сейчас.

Быть может…

Наконец, рядом со мной тогда был Трэвис, и я заметил, что он чувствовал себя приблизительно так же. На его плечах лежал еще более тяжкий груз, ведь он занял место квотербека, выложившись по полной в предсезонке и впечатлив тренера. Его предшественник Райан Джексон как раз накануне сезона окончил университет и уже получил приглашение в «Лос-Анджелес Чарджерс». Так что Трэвису предстояло заменить собой самую настоящую легенду, черт побери, и в тот момент я совершенно ему не завидовал.

Ко всеобщему изумлению, первый матч сезона мы выиграли.

Я тогда схватил самый жесткий подкат в моей жизни и четыре часа подряд видел мельтешащие звездочки перед глазами, но не променял бы этого ни на что. Да, я оказался той самой мошкой на лобовом стекле Пейтона Монтаны. И вышел победителем.

– Как бы то ни было, диета – это выбор, который меняется по желанию, – продолжает моя бабуля, и я сразу же понимаю, куда она клонит. Обдумываю вариант выскочить из окна на полном ходу. – Есть там в кампусе некая дама, которая шлет ему бисквиты и пирожки, и он не отказывается. Только от наших нос воротит.

– Бабуля, я тебе уже тысячу раз объяснял…

– И я тысячу раз убеждалась, что ты тот еще подлиза.

И она тут же принимается излагать Джойс (со своей предвзятой точки зрения) самую горячую в ее восприятии тему: миссис Трабуччи.

Миссис Трабуччи работает в университетском департаменте по работе с абитуриентами, и мы сдружились за прошлый учебный год, встречаясь в коридорах и кафетерии. Это миниатюрная худенькая женщина, такая маленькая, что коллеги в администрации дали ей прозвище Мини-Трабуччи. День, когда я был официально зачислен в УКЛА, выдался адски ветреным, и я, можно сказать, спас ее от удара падавшей прямо на нее огромной ветви дерева.

С тех пор она заботится обо мне как о собственном сыне, интересуется моими достижениями и даже пригласила погостить у нее дома на Рождество, если мне некуда будет податься на праздники. Она угощает меня разными вкусностями собственного приготовления, которые поглощает в основном Купер: он-то защитник, так что может запихивать в себя все, что перед ним поставят. Но, скажем так, моя бабушка довольно ревнива и воспринимает все это как личное оскорбление.

– Но я же тебя люблю, бабуля, – настаиваю я.

– То-то оно и видно!

После секретных переговоров с бабушкой Лювия почти не разговаривает, что меня радует… и в то же время настораживает. Она ставит песню за песней, чередуя хиты восьмидесятых, поп, сальсу и даже кое-что из рока. Бабушка и Джойс щебечут не умолкая, ничуть не смущаясь тем, что вытащили двух невинных молодых людей в это путешествие. В глубине души я надеюсь, что в какой-то момент этой долгой дороги обе они рассмеются и скажут, что все это – не более чем шутка. Смешно мне не будет, но я тут же соберу свои вещички, прихватив достопамятный мяч Супербоул, и с улыбкой на лице вернусь автостопом в Санта-Хасинту.

На заправке в Лейкхеде выхожу только я. Постигаю тайны наполнения топливного бака кемпера, после чего мы продолжаем путь, на этот раз по федеральной трассе 97. Теперь, следуя нашему плану, едем пару часов по прямой до национального парка, но, проезжая через Кламат-Фоллс, я, разумеется, делаю остановку, чтобы все могли выйти и сфоткаться. Денек ясный, и вдалеке отчетливо виден вулкан Аспен-Бьютт.

Я остаюсь в кабине, пока они осторожно переходят через дорогу: Джойс семенит под руку с внучкой. Похоже, что Лювия пытается ее попридержать, чтобы та не спешила, но моя бабушка уже на другой стороне и машет им рукой. Склонившись к рулю, наблюдаю, как они выстраиваются для общего фото, как показывают, куда лучше встать – туда или сюда, сначала так, потом иначе, как они делают снимки, еще и еще, как смеются над чем-то, и я понимаю, что так оно и будет на протяжении всего путешествия.

Пытаюсь разозлиться, убедить себя, что эта сцена и перспектива постоянных остановок у каждой живописной достопримечательности должны привести меня в бешенство. Но… не могу. Штука в том, что очень они забавные. Лювия, как всегда, немедленно берется руководить процессом: ставит Джойс и мою бабушку по обе стороны Аспен-Бьютта так, чтобы казалось, будто они касаются пальцами его вершины. Обе корчат рожицы и принимают позы, которые позже аукнутся их суставам, и несколько раз дублируют снимки, выбирая из них лучшие, и вовсе не торопятся назад.

Я притворяюсь, будто был очень занят проверкой приборов управления и совсем не заметил, что их не было битых десять минут.

– Гляди-ка, Эшер! – Джойс сует экран телефона мне в лицо. – Правда похоже, что я целую вулкан взасос?

– Очень сексуально. Прямо стоп-кадр из порнофильма.

– В самую точку!

Она показывает мне еще несколько фотографий, а я делаю вид, что не видел, как они позировали для каждой из них, и заявляю, что больше всего мне нравится селфи, где Лювия моргнула.

К тому моменту, как мы выезжаем на шоссе, напряжение в кемпере несколько рассеивается, и только тогда я осознаю, насколько гнетущей была атмосфера до этого. Лювия снова заняла переднее кресло рядом с водителем – место штурмана и хранителя карты, но теперь развернулась назад, слушая болтовню бабушек и вставляя свои комментарии. Кажется, она стала более… оживленной, чем прежде.

– Музыка, – роняю я, недолго думая.

Лювия хлопает глазами и переводит на меня взгляд – несомненно, я застал ее врасплох.

– Чего?

– Ты ее не… – Я указываю на радио. – Молчит. – Ну и ну. Класс. И зачем я только открыл рот, чтобы сказать очевидное? – Если тебе наскучила роль диджея, выключи блютус, чтобы я смог выбрать радиостанцию.

– И ты поставишь что-нибудь пацанское, типа Тупака или Канье Уэста? Нет уж, спасибо.

Она тут же начинает ковыряться в телефоне, бегая по экрану пальцами, и включает автоматический плейлист со всеми песнями группы ABBA. Я из принципа окидываю ее презрительным взглядом, как будто не могу выносить ни ее саму, ни ее музыкальные предпочтения. Однако стоит ей отвернуться, как мои ноги приплясывают в такт «Dancing Queen», и слова песни сами собой всплывают в памяти. А как же иначе – я ведь рос среди самых преданных фанаток музыки восьмидесятых. ABBA, Шер, Мадонна и Бон Джови круглосуточно звучали и в моем доме, и в доме Клируотеров. Черт, да у моей бабушки даже постер Дэвида Боуи висел на двери в туалет… с внутренней стороны.

Продолжаю делать вид, будто я просто изнываю от этой музыки, потому что уверен: узнай Лювия, как сильно мне это нравится, тут же все выключит. Полагаю, что ее ошибочное представление базируется на непродолжительном периоде моей жизни, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать. Тогда я думал, что, слушая Эминема, стану крутым парнем. Помнится, я даже какое-то время носил на шее толстую золотую цепь.

Под «Super Trouper» и болтовню моих попутчиц за спиной я поудобнее устраиваюсь в кресле и глубоко вздыхаю. При условии, что Лювия так и будет сидеть на своем месте, стремясь всячески мне досадить, а я останусь на своем, держа в голове, что шесть недель – не такой уж долгий срок, это путешествие может пройти вполне сносно.

Я смогу с этим справиться.

Смогу исколесить все Соединенные Штаты с Лювией Клируотер под боком и вернуться в университет целым и невредимым.

Разум мой уверовал, теперь дело за малым – убедить в том же тело.

Лювия

К моему несказанному удивлению, первый день нашего путешествия протекает… спокойно. Эшер ведет машину (и делает это довольно неплохо, хотя в его присутствии я ни за что этого не признаю), я притворяюсь, что время от времени заглядываю в карту (на самом деле отслеживаю наше передвижение по GPS в мобильнике), а Атланта и бабушка без умолку болтают. Честно говоря, узнав, что мне придется делить постель с Эшером, я думала, что все будет развиваться от плохого к худшему. Мой оптимизм вошел в пике и стремительно падал.

До остановки в Кламат-Фоллс я никак не могла вспомнить, с какой стати я решила, что справлюсь с этой ситуацией. И мне казалось, что Лювия, целовавшаяся посреди Хазард-стрит с Джастином, вовсе не та Лювия, что сидит здесь, где все пахнет новизной.

Я всегда считала себя человеком, умеющим приспосабливаться. И совершенно уверена, что выжила бы даже при зомби-апокалипсисе. И вовсе не за счет выдавливания чужих мозгов и поедания полуразложившихся трупов, а собрав вокруг себя хорошую команду, сплотив людей, организовав классное сообщество. Я взяла бы на себя кучу разных обязанностей, добилась бы того, чтобы эти люди поняли: без меня им просто не выжить, – и тогда они занялись бы чужими мозгами вместо меня.

Трусость? Предпочитаю называть это устойчивостью к внешним воздействиям.

Не могу сказать, почему я верю, что пережила бы массовую гибель большей части человечества, а нынешняя ситуация кажется мне непосильной. Как будто воздух вокруг меня стал разреженным и мои легкие это чувствуют. Как будто между мной и Эшером натянута невидимая нить, хотя мы оба изо всех сил стараемся друг друга игнорировать.

По крайней мере до тех пор, пока не придет время ложиться спать. Понятия не имею, каким образом я смогу и дальше не замечать игрока университетской футбольной команды ростом метр девяносто в двуспальной кровати. Да, конечно, она широкая… но не до такой же степени. Чтобы оптимизировать это путешествие, нам с Эшером следовало бы ехать в двух разных кемперах.

Так ведь нет же. Я буду спать рядом с ним. Буду слышать его дыхание. Узнаю, храпит ли он. Может, он случайно пукнет, а я услышу и уже всю оставшуюся жизнь буду помнить, какими звуками сопровождается испускание газов Эшером Стоуном. А может, пукну я, бог ты мой!

Что же сказала мне бабушка, когда я отвела ее в сторонку и напомнила, что: а) у нас с Эшером непростая история отношений и б) у меня вообще-то есть парень?

«Вам уже не по двенадцать, дорогая, к тому же что-то я не вижу кольца на твоем пальчике».

Ну да, я просто упустила из виду хипповский период в жизни моей бабушки, как и то, что обуздать ее удалось, только когда дед поторопился ее обрюхатить и срочно потащил к алтарю. С ее точки зрения, никакие отношения не считаются серьезными и никто никому ничем не обязан (ни слова о верности, например), если нет возможности предъявить официальные документы или между парнем и девушкой нет ничего похожего на любовный роман из мелодрамы семидесятых. Это мне здорово пригодилось, когда я ей сообщила, что лишилась девственности, а она закатила вечеринку по этому поводу. Но это же ее свойство вышло мне боком, когда я захотела, чтобы она воспринимала меня как девушку в серьезных отношениях.

Так что я просто закусываю губу, чтобы не закричать, и погружаюсь в кресло, удобное и мягкое, словно облако. Разглядываю потолок нашего космического корабля, пока мне не надоедает. Затем решаю, что музыка поможет заполнить лакуны в пространстве и паузы в разговорах, и берусь за работу. И все же никак не могу понять, какого хрена я здесь делаю. Рядом с бабушкой ее лучшая подруга. Ей не нужно, чтобы я ее развлекала. А у меня здесь ни черта нет: мне не с кем поговорить, нечем заняться, не за чем ухаживать. Я даже пожалела о том, что не взяла с собой фиттонию. Она очень капризная и нуждается в тщательном присмотре и уходе, нуждается во мне. В общем, я – в полной и абсолютной заднице.

И тут в море пессимистичных мыслей всплывает навязчивое воспоминание: мой графический планшет, оставленный на письменном столе и накрытый тряпочкой от пыли. А поскольку в моем мозгу срабатывают защитные механизмы, выставленные как раз на такой случай, перед моим мысленным взором автоматически появляется тема того письма, которое я не должна была прочесть прошлой весной: «Результаты биопсии Джойс Линды Клируотер».

Вот почему я здесь.

Поворачиваю голову и вижу, как Атланта вещает бабуле о своем горячем желании встретить Джона Траволту на улицах Лос-Анджелеса. А бабушка, естественно, тут же спрашивает ее, что бы она сказала ему при встрече. Атланта начинает мурлыкать «You're the One That I Want»[20].

Заразительный смех бабушки вызывает у меня улыбку.

Скашиваю взгляд на Эшера. Его рука расслабленно покоится на ручке переключения скоростей. Как я ему и сказала за столиком «Фрости», он – сопутствующий ущерб. Это путешествие затеяно ради бабушки. И если она пожелала, чтобы рядом с ней были он, ее лучшая подруга и я, то так тому и быть.

Я смогу это вынести.

В масштабах вселенной это – мелочь.

Тут я замечаю, что мы проезжаем мимо Кламат-Фоллса с его чудным озером, и предлагаю сделать остановку. Не сомневаюсь, что Эшер будет против, так как мы в дороге еще менее трех часов, а по плану у нас остановка возле другого озера, но он не произносит ни слова.

Безуспешно пытаюсь удержать бабушку от пробежки к берегу – узкой полоске земли и кустов возле воды. Уже несколько месяцев я стараюсь заставить ее сбавить обороты и переложить часть своих дел на меня. Порой это получается, но не всегда. Вот что значит притворяться, будто не знаешь о ее болезни: я не могу обращаться с ней так бережно, как бы мне того хотелось, в противном случае все вылезет наружу, как начинка из пирога.

Того пирога, который я и сама не раз и не два собиралась выпотрошить и смахнуть на пол, честное слово. Думала сесть с ней рядом, взять ее за руки и сказать, что я обо всем знаю. Вот и вчера вечером я без конца прокручивала эту мысль, пока не почувствовала, что голова моя вот-вот лопнет, что в ней не осталось места ни для единой мысли. Все возможные сценарии казались тупиковыми.

Бабушка скрывает свою болезнь, потому что не хочет лечиться. Дело в том, что, когда доктор Шустер оценил ситуацию и предложил шаги, чтобы хоть как-то облегчить ее неизбежные в будущем боли или продлить ей жизнь на несколько месяцев, она отказалась. Это мне удалось узнать от самого доктора, вытянуть из него чуть ли не щипцами, шантажируя самыми разными подлыми методами, какие я только могла придумать, несмотря на то что именно он привел меня в этот мир, приняв роды у моей матери. Я была в отчаянии и ни о чем не жалею. Мне необходимо было знать.

Услышать, что у твоей бабушки рак в терминальной стадии, не очень-то легко. Так, я сказала «нелегко»? Это просто за пределами возможностей человека. Прочитав имейл с результатами ее биопсии, пришедшими на мой планшет по ошибке из-за того, что наши аккаунты синхронизированы, я немедленно заявилась в консультацию доктора Шустера. Даже не стала гуглить, не пыталась разобраться в этих документах при помощи интернета. Интернет вообще-то не предназначен для того, чтобы заниматься самодиагностикой или интерпретировать результаты анализов.

Так что я отправилась прямо к источнику. И вышла оттуда с таким чувством, будто выпила пару литров виски, после чего меня запихнули в барабан стиральной машины, а затем выплюнули в альтернативную реальность. Я шла по улицам Санта-Хасинты, однако глаза мои город не узнавали. Здоровалась с соседями, которых знала с пеленок, только они внезапно стали мне совершенно чужими. Смотрела на небо и на землю, но только и они не казались мне ни красивыми, ни обнадеживающими, ни родными.

«Злокачественная опухоль поджелудочной железы четвертой стадии».

«Метастазы в печени и легких».

«Опухоль неоперабельная».

«Не думаю, что в ее случае окажутся эффективными лучевая терапия или химия».

«Я предложил ей принять участие в клиническом исследовании… без гарантий».

«Сожалею, Лювия. Твоя бабушка приняла осознанное решение, и могу сказать, что и мне, врачу со стажем, привыкшему искать выходы из самых разных ситуаций, оно не нравится».

«Уважай желания бабушки, какими бы болезненными они ни были. Постарайся ее понять. И хотя говорить об этом излишне – я знаю, как сильно ты ее любишь, – но береги ее».

Так что да: о том, чтобы объявить бабушке, что я знаю ее секрет, который она так старательно скрывала от меня весь последний год, не может быть и речи. В любом случае подходящий момент давно упущен. Я уверена, что теперь, услышав от меня подобное признание, она почувствует себя обманутой. Ведь все это время я даю ей возможность притворяться сильной в моем присутствии, верить, что я ведусь на ее улыбки и старания делать все как прежде: готовить, убирать, управлять цветочным магазином…

Я создавала у нее иллюзию, что не замечаю, как она устает, и чем дальше, тем сильнее; что я не помню, как раньше мы засиживались до часу-двух ночи за детективными сериалами, а теперь она засыпает на диване в гостиной еще до десяти. Я скрывала свой абсолютно иррациональный страх, накрывающий меня с головой, когда поворачивалась к ней, чтобы что-то сказать, и заставала ее спящей, и все, что мне оставалось, – впиваться глазами в ее грудь, чтобы убедиться, что она еще дышит.

Я молчала, замечая, что она наносит все больше и больше косметики, чтобы скрыть желтизну кожи. Я улыбалась и говорила, что выглядит она просто прекрасно, хотя внутри у меня все переворачивалось, а горло перехватывало так, будто его сдавливали.

А в хорошие дни, как сегодня, дни, когда она лучится энергией и все кажется таким же, как было раньше, до того злосчастного имейла, я просто стараюсь быть рядом и снизить свою одержимость ее здоровьем до нормального уровня. Типа «просто помогу тебе перейти дорогу», «не беги», «осторожно, крутые ступеньки», «не забудь принять витамины»…

Только когда я делаю их первое фото с Атлантой на фоне озера Аппер-Кламат, мне удается уловить истинный дух бабушки. И, как в документальных фильмах о древней магии и суевериях, которые мы с ней смотрели, мне вдруг кажется, что я смогу поймать какую-то часть ее и запечатлеть на телефон. Сохраняю для вечности ликующее выражение ее лица, глаза, сузившиеся от широченной улыбки, то, как она обнимает Атланту и встает на цыпочки, чтобы казаться на фотографии выше.

Проглатываю все комки в горле и командую:

– Встаньте поближе друг к другу. Бабуль, если высунешь язык – я тебе обещаю: ты описаешься от фотки.

– Но я не хочу описаться.

– Я хотела сказать – от смеха.

– А! – и она шутливо шлепает свою подругу, которая издала подозрительный звук и не скрывает улыбки. – А ты не прикидывайся миллениалкой, глупышка.

Крейтер-Лейк, как можно догадаться, находится в кратере. Однажды случилось извержение вулкана по имени Мазама, оставившее после себя это чудо. Когда кратер остыл, снег и дождевая вода заполнили его, и в результате образовалось озеро. Первооткрыватели как только его не называли: и Синее озеро – за насыщенный цвет воды, и Величественное озеро, потому что оно действительно стало королем этого горного хребта. Кончилось тем, что предпочтение было отдано простому и ясному названию – Крейтер-Лейк, то есть Кратерное озеро. Точно в десятку.

Его глубина составляет пятьсот девяносто два метра, и это самое глубокое озеро в Соединенных Штатах. В прошлый раз я приезжала сюда с мисс Сальвани и всем нашим классом в разгар зимы. Толщина снега достигала десяти метров, так что передвигаться мы могли только по специально размеченным тропинкам. Зрелище было величественное и устрашающее. А сейчас? От вида круглого озера такой удивительной синевы, что мне бы долго пришлось смешивать краски, чтобы передать его, серых скал по краям и зеленого острова в самом центре у меня захватывает дух.

Впрочем, возможно, дыхание у меня перехватывает от короткого подъема сюда. Вот черт, я совсем не в форме. Надо бы больше заниматься спортом.

Поправка: надо бы вообще начать им заниматься.

По сравнению с прошлым разом есть и еще одно отличие – количество людей. С первым снегом доступ в парк весьма ограничен до открытия дорог по весне. Тогда я видела здесь только экскурсии из других школ. А сегодня, похоже, сюда на летний отдых съехался весь Орегон.

В стотысячный раз, стараясь делать это незаметно, проверяю, не устала ли бабушка на пути к смотровой площадке. Она выглядит замечательно. На самом деле эта бандитка, кажется, в гораздо лучшей форме, чем я. Эшер с его бабушкой идут в нескольких шагах впереди нас, уже фотографируя виды и пытаясь с помощью зума рассмотреть Озерного старца, который, надо сказать, ни разу не старец: это всего лишь ствол дерева, несколько десятилетий торчащий из воды и заполучивший за это время множество поклонников.

Вдруг я вспоминаю, что один из рисунков, который я отправила в своем портфолио вместе с заявлением в университет, был создан именно здесь, во время школьной экскурсии. Я изобразила ствол, озеро и Колдовской остров на заднем плане. Работу я назвала «Скрытая вечность» и очень гордилась тем, как сумела передать прозрачность воды и различие перспектив между тем, что на поверхности, и тем, что под водой.

Если бы я рисовала его сегодня…

«Но рисовать ты не будешь, так что брось искать лучший ракурс и расслабь пальчики».

Несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы, которые, похоже, по инерции уже приготовились к работе. Чтобы отвлечься, начинаю пересказывать бабушке сведения, полученные во время прошлого визита сюда.

Она цокает языком.

– Все совсем не так, дорогая. Я знаю настоящую историю образования этого озера. – Бабушка оглядывается на беспрерывный поток семей, парочек и одиночных туристов и понижает голос: – Здесь шло сражение между небом и адом. Племя кламатов считало это место священным и с начала времен приходило сюда за откровениями… до тех пор, пока однажды здесь не вступили в схватку двое из их богов: Льяо, повелитель подземного царства, и Скелл, повелитель небес.

Я киваю.

– Понятное дело, ведь богам никогда спокойно не сидится. И кто из них победил?

– Я бы сказала, что небеса. Тебе так не кажется? – Она обводит рукой потрясающий пейзаж перед нами и набирает в грудь побольше воздуху. – Самая чистая и прозрачная вода во всей Северной Америке и виды, на фоне которых человек ощущает себя существом маленьким и смиренным.

Я кладу руки ей на плечи и говорю шепотом:

– Ты и без этого маленькая и смиренная.

Она тихонько смеется.

Мы догоняем Эшера и Атланту и фоткаемся еще и еще. Честно признаться, мы делаем столько снимков наших бабушек, что я начинаю сомневаться, не исчерпаю ли лимит безлимитной памяти своего телефона в первые же дни путешествия. Потом мы снова садимся в «Литтл-Хазард» и выезжаем на Рим-Драйв, дорогу длиной в полсотни километров по окружности кратера, которая связывает друг с другом все смотровые площадки и места отдыха. Пропускаем расположенные более чем в километре от дороги или с крутым подъемом, и за этим занятием незаметно пролетают несколько часов.

Когда мы наконец добираемся до ресторана «Энни Крик», где заранее решили поужинать, бабушка достает телефон и начинает шевелить своими пальчиками с зелеными ноготками.

– Эшер, ты у нас сегодня ни на один снимок не попал, а ведь это первый день путешествия. Лювия, не убегай, я тебя вижу. Давайте, встаньте рядом.

Мне не нужно смотреть на Эшера, чтобы понять, о чем он думает. Он внимательно разглядывает целый лес секвой вокруг ресторана и гостевые домики, где можно остановиться, если забронировать заранее. Руки засунул в карманы спортивных штанов (которые он носит, даже когда не занимается спортом). В кроссовках и бейсболке он выглядит обычным туристом, одним из многих. Но стоит только оглянуться на других гостей, как становится ясно – это не совсем так.

Об Эшере мне известно много всякого, но, похоже, я знаю его не так хорошо, как думала. Например, я знаю, кто он в Санта-Хасинте, но вот за ее пределами? Меня не удивляет, что он привлекает к себе внимание высоким ростом, фигурой и тем, что он… симпатичный. Ну да, этого у него не отнимешь. Да и универ явно пошел ему на пользу. Однако есть в нем и что-то еще, что-то такое, что трудно поддается определению, но заставляет проходящих мимо людей оборачиваться ему вслед.

Три посетителя ресторана прилипли носами к стеклу, ну и дела!

Не потому ли, что он играет в американский футбол и всеми порами источает флюиды восходящей звезды спорта? Или у него это наследственное, от бабушки, которая всегда шествует по жизни как будто по красной дорожке за призом, даже и с тростью в руках?

А на мне – оранжевая юбка в цветочек и белый топик. Не очень-то мы будем смотреться вместе на фотке. Он – будто модель из рекламы «Найк», а я – девочка со страниц журнала для тинейджеров, которая делится опытом: как удачно скомбинировать вещи из гардероба своей тетушки, чтобы создать винтажный образ.

Я – функциональный человек с чувствами, а он – запрограммированный робот.

Пытаюсь без слов донести это до бабушки, но она совершенно неумолима.

И тут на сцену выходит Атланта со своей тростью.

– Вы же вместе росли, может, хватит ломать комедию и вести себя так, словно один другому задолжал?

Ох, будь оно так, все было бы куда проще. Если бы не этот смерч воспоминаний, всегда вынуждавший каждого из нас кружить вокруг другого, при этом удерживая на расстоянии.

Поскольку Эшер стоит неподвижно, подражая секвойям позади ресторана, сделать шаг приходится мне. Я хорошо знаю этих двух дам, так что подхожу настолько близко, чтобы наши руки почти соприкасались, но между нами все еще оставалось пространство. Они не смогут заставить нас ни позировать, ни выписывать странные пируэты и прекрасно это осознают.

Бабушка прячет довольную улыбку за телефоном.

– Вы такие симпатичные. Улыбнитесь!

Ну вот, час от часу не легче. Я не хочу плохо выйти на фотографии, так что выставляю ногу вперед, склоняю голову к плечу и складываю пальцы буквой V, символом мира. Бабушка не довольствуется одной фотографией и отщелкивает не меньше десятка со всех возможных ракурсов, но ни я, ни Эшер за все это время не произносим ни слова.

Когда я решаю, что бабушки уже удовлетворены полученным результатом (к тому же у меня болят щеки от вымученной улыбки), беру инициативу на себя и предлагаю Атланте занять мое место рядом с внуком. Затем первым делом быстро просматриваю только что сделанные снимки, чтобы убедиться, что получилась хорошо, и нет-нет-нет, меня вовсе не удивляет, что Эшер на них стоит как столб, скрестив на груди руки, и не улыбается. Последний наш с ним совместный снимок был сделан в те давние времена, когда в школьном шахматном турнире я заняла первое место, а он – второе. По царапинам на моем лице и его фингалу под глазом любой сделал бы вывод, что занимались мы не шахматами, а боксом.

А ведь шахматами ни один из нас даже не увлекался!

Так что тот факт, что из этой фотосессии мы вышли целыми и невредимыми, с нетронутой одеждой и прическами, – это, на мой взгляд, существенный сдвиг. К лучшему. Понятия не имею, почему мне так неловко оттого, что он стоит возле меня истуканом: из-за близкого расстояния между нашими телами или же потому, что мы выглядим персонажами двух разных фотографий, вырезанных и склеенных вместе?

«Несколько лет назад ты уже преодолела свои не-отношения с Эшером Стоуном, помнишь?»

«Вы не ладите только потому, что ты – Клируотер, а он – Стоун, вот и вся история».

Но… Разве «не ладить» выглядит так? Как на этой фотке? Мы здесь словно два незнакомца. И тут меня осеняет, что так оно и есть последние четыре года, а эта фотография просто зафиксировала реальность. Вот кем мы стали. Ни взаимных тумаков, ни щипков, чтобы один из нас выглядел глупо.

«Не будь ребенком, Лювия. Повзрослей наконец», – слышу я голос Эшера, гораздо более юный, ломающийся.

Вот это да.

Давно я не думала обо всем этом дерьмище. Просто закопала его поглубже в самом дальнем углу сознания, как раз там, где храню все постыдные поступки, страхи и… разочарования. Какого ж хрена я вспоминаю об этом сейчас? Может, пора перестать делать фотографии, а потом искать в них скрытый смысл?

Должно быть, во всем виноват ментальный хаос, в котором я живу последнее время. Меня захлестывают эмоции, бьют через край, почти каждый день я чувствую себя вскрытой скальпелем хирурга: тот сделал мне лапаротомию да так и оставил, чтобы я и дальше жила с внутренностями наружу. И теперь меня намного больше ранят вещи, которых раньше я даже бы не заметила, или же те, что давно стали для меня привычными.

Как, например, отдаление Эшера Стоуна.

Эшер

Ужинаем в ресторане «Энни Крик», с виду – гигантских размеров хижине с темными деревянными полами, облицованным камнем камином и фотографиями озера в разные времена на стенах.

Бабушка, Джойс и Лювия ведут светскую беседу об озере, острове и различных развлечениях, которыми можно заняться в этом районе. А я тем временем корю себя за в высшей степени неестественную позу на фото с Лювией. Подсознание не устает напоминать мне, что я явно выдал свои чувства и что любой зрячий человек на этом свете мог бы заметить, насколько меня волнует ее близость. Но никто из присутствующих ничего не сказал и, похоже, не обеспокоен. В том числе сама Лювия.

Тем лучше.

Концентрируюсь на своем сэндвиче с индейкой – его нет в меню, но местный шеф-повар согласился его для меня приготовить, когда моя бабушка сообщила, что я играю в футбольной команде «УКЛА Брюинз». Должен признаться, что этот факт и вправду открывает многие двери. Американский футбол – символ американской идентичности. Первое воскресенье февраля, когда проходит Супербоул, священно во всей стране.

На десерт мне приносят натуральный йогурт с кусочками свежей клубники сверху, не дожидаясь моего заказа. За такое внимание к моей персоне придется, наверное, оставить щедрые чаевые. Подношу первую ложку ко рту и тут слышу голос Лювии:

– А мне, пожалуйста, двойной шоколадный брауни.

Что тут скажешь? Меня ничуть не удивляет, что она выбирает самое сладкое и жирное из предложенного в меню.

И все же я несколько секунд прислушиваюсь, ожидая, что она добавит кое-что еще, очень важное. Но она этого не делает, официантка уходит, а я горестно вздыхаю про себя.

Серьезно? Неужели мне снова придется заботиться о здоровье Лювии?

Да как она вообще не померла, пока меня не было рядом?

Неохотно поднимаюсь.

– Я на минутку, в туалет.

Никто, кажется, не обращает на меня внимания. Столик наш отделен резной деревянной перегородкой, что мне очень на руку. Окликаю официантку за стойкой, и она подходит с нескрываемым любопытством.

– Да? Желаете заказать что-то еще?

– Подскажите, ваш брауни содержит арахис?

– Ага, – она кивает, мгновенно уловив суть вопроса. – Ну да, арахисовое масло.

Так я и думал. У Лювии аллергия на арахис с самого раннего детства, это выяснилось задолго до нашего знакомства. И однажды в старшей школе я стал свидетелем анафилактического шока, приключившегося с ней в столовке. В младших классах все поварихи знали о ее аллергии и всячески ограждали от всего, что содержит арахис, но в старшей школе это упустили из виду. Ну и, разумеется, Лювия увидела банановый кекс в кафетерии и моментально позабыла обо всем, даже о себе самой.

Так вот, именно я мчался тогда по школьным коридорам в медпункт за эпинефрином, потому что в ее рюкзаке лекарства, естественно, не было. Именно я его вкалывал. И держал ее за руку, пока кожа не перестала быть синюшной и она не выкарабкалась из состояния, когда одной ногой ты уже в аду (потому что в те времена я совершенно не верил, что она может попасть в рай).

И все тот же я в свои двенадцать лет устроил Джойс сцену, выкатив ей обвинения в том, что она отправила внучку в школу, не снабдив на такой случай всем необходимым. И эта женщина не только не отнеслась ко мне свысока, но и признала мою правоту, а потом меня обняла. «Здорово испугался, верно, мой мальчик?» – сказала она мне. Я не ответил на ее объятие, потому что все еще был очень зол, но помню, что чуть не расплакался от накопившегося напряжения.

– У девушки за моим столиком – аллергия, но она забыла об этом, – объясняю я официантке. – Не хочется ставить ее в неудобное положение, так что не могли бы вы сказать ей, что брауни закончились, и принести что-нибудь другое?

Взгляд ее скользит в сторону, полагаю, туда, где находится наш столик. Отсюда его не видно, однако женщина улыбается и, сдается мне, придумывает себе что-то, чего нет и в помине. Например, что Лювия – моя девушка, а я – типичный «заботливый парень под прикрытием».

– У нас осталось только гигантское печенье в шоколаде, – она указывает на стеклянную витрину, и я имею возможность убедиться, что она не соврала, назвав их «гигантскими». Эти штуки размером с мою ладонь, а я могу с уверенностью сказать, что пальцы у меня не короткие, иначе я не мог бы с такой легкостью ловить на лету мяч.

– Принесите ей три.

Возможно, этого будет мало.

Лювия, кажется, совсем не огорчена заменой десерта. Печенье в шоколаде она принимает как манну небесную, пропуская мимо ушей жалкое вранье официантки. Прежде чем удалиться, женщина мне помигивает, и я незаметно показываю ей большой палец. Пусть себе думает что хочет. Не обязательно быть парнем Лювии (и даже ее близким другом), чтобы хотеть уберечь ее от отека дыхательных путей. Я один раз видел ее на пороге смерти, и этого зрелища мне хватит до конца моих дней.

Официантка приносит счет, и, пока мы расплачиваемся, она интересуется:

– Вы останетесь у нас на ночь?

– Да нет, у нас сногсшибательный кемпер с неопробованными кроватями, – отвечает моя бабушка.

Ни за что не признаю, что при этих словах у меня по спине пробегает дрожь, стоит только подумать об их значении. Реакция Лювии – два взмаха ресниц.

– Звучит потрясающе, – продолжает диалог наивная женщина. – Покидая парк, будьте осторожны, дороги здесь не освещаются, и случается…

– Сьюзан! – зовет ее коллега.

– Иду! – кричит она, хмуря брови. – В общем, не лихачьте и включайте дальний свет везде, где это возможно. И остерегайтесь…

– Сьюзан!

– Господи боже мой! – Она спешно отсчитывает сдачу Джойс и поворачивается к барной стойке. – Рада была вас обслужить, ждем вас снова. Счастливого пути, семья!

И уходит. Вчетвером провожаем глазами ее хвостик-маятник, пока она не скрывается в кухне. Лювия смеется:

– Давайте дополним фразу «И остерегайтесь…» первым, что придет в голову. Я начну. – Она откашливается и понижает голос, чтобы звучать таинственно: – И остерегайтесь Озерного старца, который выходит из воды в самые темные ночи и бросается на лобовое стекло зазевавшихся туристов.

Джойс, разумеется, тут же подхватывает игру:

– И остерегайтесь мести Льяо – свергнутого бога, который по сей день считает себя владельцем этих земель.

Затем они выжидающе смотрят на нас с бабушкой, а мы молчим со стоическим выражением лица.

Скажем так, официантка Сьюзан ни о чем не наврала: ни в случае с гигантским печеньем, ни в вопросе освещенности выездной дороги из парка. Ни хрена не видно. Ни единого электрического столба на все эти километры, а по сторонам – листва кленов, да такая густая, что кажется, будто мы в туннеле и никакого света в его конце.

Еду как черепаха, ориентируясь по немногим белым линиям, выхваченным из тьмы фарами «Литтл-Хазард». А поскольку в нашем кемпере свет горит даже в сортире, любой встречный сделает неизбежный вывод, что мы – карнавальный фургон.

Ползем по шоссе уже несколько минут, и тут вдруг у Джойс падает пакет со всеми безделушками, купленными в сувенирной лавке. Деревянные брелоки с силуэтом горного хребта, металлические сосны, открытки и даже футболка – все рассыпается по полу.

Лювия встает помочь:

– Сидите на месте, не наклоняйтесь.

– Лювия, не отстегивай ремень в движении, – цежу я сквозь зубы.

С олимпийским спокойствием она, естественно, игнорирует мои слова.

– Ё-моё, ба, ты, похоже, переборщила с сувенирами. На весь город накупила?

Несколько раз оглядываюсь. Она права, на полу до фига разных вещей. Остается только надеяться, что это следствие лихорадки компульсивных покупок, которая обычно случается на старте путешествия и сходит на нет к ее концу. Потому что к экватору до тебя доходит, что весь отпускной бюджет ты спустил на какую-то чепуху.

Отвлекаюсь от дороги всего на секунду, на одну чертову секунду, когда Лювия становится на четвереньки, чтобы поднять что-то закатившееся под стол, но, когда взгляд мой возвращается к дороге, незавершенное предупреждение официантки Сьюзан наконец обретает смысл.

Прямо перед нами на полосе – гребаный олень. Огромный, коричневый, он стоит, навострив уши, и смотрит на движущий прямо на него кемпер бездонными черными глазами.

– Вот черт!

Топлю тормоза в пол, выворачиваю руль влево, на обочину, чтобы не задеть животное. Кажется, в последний момент я его все-таки объезжаю, колеса визжат, на асфальте наверняка останутся следы, но в этот момент я слышу за спиной сдавленный крик Лювии. Дерьмо, вот дерьмо.

Не снимая ноги с тормоза, отпускаю руль, в продолжение маневра отстегиваю ремень безопасности и разворачиваюсь назад. По какой-то космической удаче Лювия летит прямо на меня, и я ловлю ее, как могу. Прижимаю ее к себе одной рукой, не позволяя влететь в лобовое стекло, другой вцепляюсь в руль и через несколько метров как-то исхитряюсь остановить машину.

Я на встречной полосе, и весь кемпер содрогается, когда мы наконец останавливаемся… зато, кажется, я не убил никакого Бэмби… по крайней мере, я на это надеюсь, черт возьми.

Несколько секунд не могу выговорить ни слова.

– Бабуля? Джойс?

Слышу их стоны.

– С нами все в порядке, Эшер, мальчик мой… Что, черт возьми, это было?

На мгновение откидываю голову на спинку кресла.

– Олень. Посреди дороги.

– Ой, точно, вон он, вон там – белый хвостик! – восклицает Джойс. – В лес уходит. Должна отметить, очень неторопливо.

В таком случае это олень-рецидивист, давно привыкший до смерти пугать посетителей национального парка. Неужто официантка Сьюзан не сочла необходимым задержаться на долю секунды, чтобы закончить фразу? «Остерегайтесь оленей-камикадзе». И все. Нам бы хватило.

Тут я чувствую какое-то жжение в руке, которое расползается до плеча, – это Лювия вонзила в меня ногти.

– Эшер, – бормочет она.

Прижалась ко мне спиной, голова впечатана в мое плечо, одна нога упирается в мое сиденье, другая – в соседнее, старается сохранить равновесие. Мне видна только ее макушка.

– Ты как? Я тебя не убил, а?

– Вот еще, – отвечает она. Ногти ее отцепляются от моей кожи, скользят вниз. К запястью… и немного дальше. И в этот момент до меня наконец доходит, где моя рука, за что она ухватилась в стремлении остановить ее падение. – Но думаю, мне понадобится реабилитация левой груди.

Оставшаяся часть пути до кемпинга проходит в гробовом молчании. В голову мне лезут комментарии Трэвиса, Купера и Дуайта, которые могли бы родиться, окажись они свидетелями этого непреднамеренного лапания. Да они помирали бы со смеху надо мной до самого окончания универа… особенно над тем, как я отдернул руку от груди Лювии, словно коснулся не одной из самых привлекательных частей женского тела, а таракана.

Когда зудит та самая рука, я сильнее сжимаю руль. Когда кажется, что Лювия на меня косится, отворачиваю голову и пялюсь на дорогу, как будто от этого зависит моя жизнь. В общем-то, так и есть: что, если снова выскочат дикие звери?

А Лювия, если честно, подавленной мне не показалась. Встала на обе ноги, как только я ее отпустил, удостоила меня взглядом через плечо и пошла в туалет. Представляю, как она там перед зеркалом задирает топик, чтобы зафиксировать ущерб, и видит отпечаток моей пятерни на груди. Вдруг у меня возникает горячее желание догнать того самого оленя и двинуть ему как следует в лоб.

К тому же страшно захотелось увидеть эту сцену своими глазами, но что тут скажешь: по уровню идиотизма мне явно нет равных.

Через полчаса после испугавшего нас всех происшествия мы покидаем национальный парк через северный выезд, и вот уже «Литтл-Хазард» тормозит под кронами ровного строя красивых деревьев на парковке кемпинга «Даймонд-Лейк», в двух шагах от одноименного озера. И хотя это озеро значительно меньше и мельче, чем Крейтер-Лейк, оно стало Меккой для рыбаков, особенно для любителей радужной форели. Я в курсе, ведь мой дед ездил сюда каждый год, чтобы принять участие в конкурсе рыбной ловли, и у нас дома стоят его трофеи.

Вылезаю из-за руля и еще раз, теперь уже собственными глазами, убеждаюсь в том, что бабушка и Джойс не пострадали от моих маневров.

– Мы были пристегнуты ремнями безопасности, – вновь заверяет меня бабушка, указывая на крепление, торчащее из кожаной спинки кресла. – Чтобы мы хоть что-то заметили, тебе пришлось бы перевернуть машину вверх тормашками.

– Так и есть, мой милый, не переживай. – И Джойс снова легонько похлопывает меня по руке. После чего обращается к внучке, что-то разыскивающей в холодильнике: – С тобой ведь тоже все хорошо, правда, деточка?

– Да-да. – Она адресует своей бабушке блистательную улыбку, однако что-то в ней меня настораживает. Не совсем ей верю.

Пока бабушка и Джойс дискутируют о том, кто первой пойдет в душ, успеваю поймать Лювию у холодильника. Открыв морозилку, она заполняет кубиками льда пластиковый пакет. От этого зрелища будто десятки ледяных осколков вонзаются мне в живот.

– Это для груди?

Театральным жестом она обеими руками закрывает себе рот.

– Эшер Стоун произнес слово на букву «г»?

– Не вынуждай меня его повторять, пожалуйста.

Она тяжело вздыхает, оставляя наигранность.

– Если тебе так уж интересно, то да.

– Вот черт, Лювия, правда, я не…

– Стоп. – Она поднимает пакет со льдом, кубики позвякивают, сталкиваясь. – Это был несчастный случай. Точнее, почти несчастный случай. Честно говоря, если бы ты меня не поймал, то я бы, наверное, превратилась в куколку-хула, отплясывающую на приборной панели.

– Очень наглядно, спасибо.

Глаза ее сканируют мое лицо, пытаясь считать выражение. Похоже, она удивлена.

– Поверить не могу. С кем я говорю, не с тем ли самым Эшером, кто приклеил мои косички промышленным клеем к простыне? Могу тебя заверить: облысеть в одиннадцать было гораздо больнее, чем то, что случилось сегодня.

В отчаянии на мгновение закрываю глаза.

– Сегодня нам по девятнадцать.

– Ну да, и теперь ты чуть не открутил мне сиську вместо того, чтобы испортить прическу. В мои одиннадцать ты бы вряд ли нашел за что ухватиться.

Испепеляю ее взглядом, а она чуть не смеется мне в лицо. Надо мной. Мое смущение безмерно ее веселит. Бурчу под нос нечто невразумительное, чего сам не понимаю, и мне приходит на ум пробежаться вокруг кемпинга перед сном. Энергия и эмоции плещутся в моих венах, будто разогревая моторы. Ко всему прочему, так я уберусь отсюда подальше, пока они принимают душ и укладываются спать.

Открываю дверцу кемпера.

– Эшер… – неуверенно произносит Лювия.

О боже, если она отпустит еще одну колкость на тему моего кретинизма, то просто не знаю, что сделаю. Набираю в грудь воздуха и краем глаза гляжу на нее. Лицо ее стало серьезным. Она проводит рукой по волосам, прежде чем сказать:

– Спасибо. Ты быстро среагировал.

При виде ее такой, с поджатыми губами, пакетом льда в одной руке и прядью волос в другой, я чувствую, что в голове у меня вот-вот зазвенит один из моих тревожных колокольчиков. Но он такой древний, что… Нет. Не может быть. Этот колокол ожить не может.

– Закрой за мной дверь на ключ, – бормочу я и выскакиваю наружу.

Ничего не знаю ни о Даймонд-Лейк, ни о его окрестностях. Начиная с этой точки Орегона путешествие становится настоящей авантюрой даже для меня. С тех пор как я переехал жить в Санта-Хасинту, слишком далеко от города я не уезжал, а до этого жил с родителями в Арлингтоне, штат Техас – на родине клуба «Даллас Ковбойс», в городе американской мечты. Ну да, я родился и провел свои первые годы в техасском городке. И мой южный акцент вызывал немало дружеских подтруниваний в школе, пока я от него не избавился.

Начинаю бежать куда глаза глядят, удаляясь от общего костра, разведенного отдыхающими, и рассыпая ответные приветствия тем, кто сидит в шезлонгах рядом с кемперами. С каждым моим шагом, с каждым отталкиванием от земли возникает то чудесное чувство невесомости, которое всегда охватывает меня во время бега. Кажется, будто ноги движутся так быстро, что едва касаются дороги, словно я отрываюсь от всего, что есть на земле. Концентрирую внимание на постепенно учащающемся ритме сердца, дыхании, на настоящем моменте.

В эти мгновения нет Лювии Клируотер. Ее не существует.

Несколько позже, после освежающего душа, сталкиваюсь с несуществующей Лювией у подножья нашей кровати. Кровать она разложила и даже нашла потайную лестницу сбоку.

Моя бабушка уже лежит в своей постели с книгой в руках – какой-то очередной любовный роман. Ждет, пока Джойс закончит наносить кремы и заливать в себя разные снадобья. Волосы Лювии обернуты розовым полотенцем, она в пижаме, глядя на которую мне снова хочется сорваться с места и бежать. Штанишки, нечто вроде трусов-боксеров, зеленого цвета с десятками авокадо. Из-под топа виден живот, к тому же он делает ОЧЕНЬ заметным отсутствие лифчика.

Авокадо, расположившийся между торчащими сосками, широко улыбается и провозглашает: «Avo cardio».

Я знаю, что она весьма либеральная особа и в отношении своего гардероба, и по части демонстрации кожи.

Сдается мне, что этим она обязана своей бабушке: та, рядом с моей, на фотокарточках их юных лет представала лидером группы хиппи, именуемой «Гражданки против гнетущих тканей». Люди поговаривают, что она даже нудизм практиковала, пока прежний мэр не пригрозил изгнать ее из города за такие фокусы.

Первый раз в жизни у меня возникло желание, чтобы в одежде Лювия была более консервативна.

Наморщив носик, она уставилась на мои спортивные шорты и самую простую футболку.

– Ты что, спишь в том же, что носишь днем?

– Я сплю голым, так что – нет.

– Что, ты?.. – И она снова таращится на мои шорты, наверное, хочет убедиться, что они все еще на мне. После чего губы ее расплываются в странной улыбке, как будто она хочет скрыть ее, но не получается. – Этого я от тебя никак не ожидала, Эш Кетчум… Какую сторону предпочитаешь? Или уважим выбор наших соседей?

Под «соседями» она, я полагаю, имеет в виду кактус, расположенный слева, и мяч, откатившийся вправо.

– Мне все равно, – отвечаю я, и это чистая правда.

– Ла-а-а-адно. Тогда левая сторона – для меня и Дона Колючки.

И тут я допускаю ошибку, которую совершают все гетеросексуальные парни, когда какая-нибудь девушка поднимается по лестнице перед ними: мои глаза впиваются в ее попу. К моему полному несчастью, ей приходится подниматься вертикально, как альпинисту, потому что такая здесь лестница. Ягодицы ее выпирают и вылезают из-под того кусочка ткани, который был назван пижамой.

Вследствие чего мой член, будто живя отдельной жизнью, дает о себе знать щекоткой заинтересованности.

Перевожу испепеляющий взгляд на ширинку шортов.

«Хорошая задница, но – забудь. Запретная территория».

К счастью для меня и моих гениталий, лестница короткая, в ней всего четыре ступеньки. С интересом изучаю бар, пока она перебирается на четвереньках на свою сторону кровати. И только когда убеждаюсь в том, что она сидит облокотившись о подушку, залезаю сам.

Вот блин, все будет еще труднее, чем я опасался. Нависающий над головой потолок создает иллюзию большей интимности, а стены с обеих сторон наводят на мысли о чертовом гробе.

Ни слова не говоря, устраиваюсь как можно ближе к стене. Лювия поступает так же и в довершение всего помещает Дона Колючку и мой Супербоул между нами, обозначая границу ровно по середине кровати.

Потом замирает, внимательно оглядывает мою грудь и плечи и сдвигает оба предмета на несколько сантиметров к себе.

Удивленно поднимаю брови.

– Ты что, даешь мне больше места?

Ее лицо – живое воплощение недоумения.

– Понятия не имею, о чем это ты.

После чего мы оба утыкаемся в телефоны, игнорируя присутствие друг друга. Полагаю, у нее там полно разных уведомлений, потому что за этот день я много раз слышал, как он тренькал и освещался экран. Джойс все еще стоит перед зеркалом в ванной, что-то напевая. Когда все улягутся, выключим свет. В нашем отделении свет можно было бы уже и погасить, но я оттягиваю момент, когда останусь во тьме с этой сумасшедшей. Судя по ее молчанию, она – тоже.

У меня новые сообщения и в чате с соседями по квартире, и в чате футбольной команды. Тренер Тим каждый божий день шлет файлы с опциональными дневными меню. Для меня все они – одно и то же. То, что сегодня я могу съесть цельнозерновые спагетти вместо цельнозернового риса, не заставит меня прыгать от радости до небес. С другой стороны, это и не то, от чего можно сдохнуть. Чувствовать себя более сильным и способным выдержать матч (а мы никогда не знаем, сколько он будет длиться – час, два или четыре) – это круто. Неплохо также иметь хорошие пресс и руки, как у Тора. Слушай, нужно же, в конце концов, самому себе нравиться.

Купер, Дуайт и Трэвис прислали фотки из тех мест, где проводят каникулы. Козлина Купер отправился на рафтинг в Коста-Рику, что неудивительно: он – из разряда любимых сынков богатеньких родителей. Дуайт сейчас в какой-то шотландской деревне, где родились и поженились его родители и куда он, по-видимому, ездит каждое лето. Он похож на великана в Хоббитоне, но виды там крутые. А Трэвис сделал селфи на фоне баннера выставки искусства и кино, куда он горел желанием попасть.

А я посылаю фото своих ног на краешке этой кровати, с панорамой салона кемпера и бабушки в черной ночнушке на заднем плане. Не могу придумать лучшей картинки, чтобы передать всю глубину своего отчаяния. Разумеется, эти козлы осыпают мою бабушку фривольными комплиментами.

Наконец Джойс объявляет, что полностью готова к новому дню, и свет гаснет. Ставлю мобильный на зарядку, воспользовавшись розеткой у себя над головой (в этом кемпере есть все, с этим не поспоришь), ложусь на спину, забросив руки за голову. Глаза по инерции остаются открытыми, и я точно знаю, что заснуть мне удастся далеко не сразу.

Лювия ворочается и вздыхает, из чего я делаю вывод, что у нее та же проблема. К тому же она уже сняла с головы полотенце, и до меня долетает мощный кокосовый запах – ничего такой запах.

Минут через пять она шепчет:

– Мне ведь не придется просить тебя, чтобы об этом никто не узнал, так?

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что под «никто» она подразумевает своего парня. Погружаюсь в смешанное чувство чудовищного удовлетворения от воображаемой физиономии Ховарда, если бы он увидел нас в этот момент, и острого неудовольствия от того, что она вспомнила о нем прямо сейчас… хотя, с другой стороны, это более чем нормально.

Если бы моя девушка была вынуждена спать с другим парнем, то я по крайней мере хотел бы, чтобы она все это время думала обо мне.

– Ясное дело, – цежу я сквозь зубы.

– Эшер, я серьезно.

– Я тоже. Ты что, думаешь, мне самому не терпится сообщить всем и каждому, что я вынужден спать у тебя под боком?

Это, кажется, несколько ее успокаивает. По внезапному громогласному храпу понимаю, что уснула моя бабушка. И даже улавливаю тот момент, когда дыхание Лювии становится равномерным. Сам я сдаюсь намного позже, когда уже успеваю перебрать в голове тысячу разных мыслей и под конец напомнить себе, что даже солдаты в окопах должны спать, чтобы завтра снова вступить в бой.

Лювия

В следующие дни путешествия устанавливается некая рутина. Думаю, что это было совершенно неизбежно, ведь кемпер, как ни крути, это миниатюрная передвижная версия дома, к тому же – со Стоунами на борту. Сказать, что они зануды, – это ничего не сказать. Не удивлюсь, если, подойдя к холодильнику, в один прекрасный день я увижу на дверце расписание в цветах стрелок на карте (оранжевый, зеленый, красный и синий), регулирующее мытье в душе, точное время обеда и очередность дыхания. Мы бы с бабушкой, разумеется, это дело проигнорировали, но оно все равно мозолило бы нам глаза. Как если кто-то, например, разгуливает с расстегнутой ширинкой и ты всеми силами стараешься туда не смотреть, но все равно ЗНАЕШЬ, что из этой прорехи выглядывает.

Каждое утро, когда я открываю глаза, Эшера в постели уже нет. А поскольку я, собственно говоря, не что иное, как сурок в человеческом обличье, то, когда он встает, даже не просыпаюсь. Мой мозг всегда погружает меня на самое дно океана сновидений, и неважно, что мне снится – что-нибудь приятное или самые ужасные кошмары. К счастью, в последнее время мне снятся… Ну да, кисточки. Масляные краски и скипидар. И даже что я выигрываю в онлайн-конкурсе главный приз: чемоданчик с бесчисленными отделениями, как вот в этом кемпере, а в них – все цвета вселенной. И некое существо, похожее на на'ви, присваивает мне звание «Галактического художника года», после чего ведет на борт космического корабля, где все меня дружно поздравляют, превознося мой талант.

В общем, при таких взбалмошных снах у меня нет ни единого шанса застать Эшера спящим. Склоняюсь к тому, что он, конечно же, спит, особенно если учесть, что больше всех работает в течение дня, а усталым не выглядит.

И всегда перед выездом на дорогу он час-полтора делает эти свои упражнения неподалеку от кемпера.

В первый день я (чего не буду ни отрицать, ни подтверждать) спряталась за шторкой одного из боковых окошек и принялась шпионить. Для таких противников физических нагрузок, как я, есть что-то болезненное в наблюдении за тем, как другие дрожат от усилий и обливаются потом. Я будто чувствую, что мы принадлежим к одному виду и в то же время – нет.

Также не могу ни подтвердить, ни отрицать и того, что Эшер, поднимающий гири, выполняющий растяжки и ОСОБЕННО упражнения на пресс, представляет собой приятное глазу зрелище. Спортивная одежда все больше липнет к телу, волосы становятся влажными, а сегодня, в «Рейвенвуд РВ Резорт», что в окрестностях Кер-д'Алена[21], я даже стала свидетелем классического номера: лью-воду-из-бутылки-себе-на-голову.

Сразу после этого я чувствую себя настолько виноватой, что хватаюсь за телефон и открываю чат с Джастином. Не то чтобы в этом был большой смысл: есть у меня парень или нет – я все равно остаюсь живым человеком с парой глаз. В отличие от моей бабушки с ее неверием в преданность, я своему парню верна. Я ни в чем перед ним не провинилась, совесть моя чиста. Однако это никогда не мешало мне замечать мускулистые руки или ослепительную улыбку, если такого рода вещи попадаются на глаза.

И я никогда не чувствовала даже капли того беспокойства, как сейчас, когда между ног у меня буквально все трепещет от зрелища водных процедур Эшера. Пытаюсь утешить себя мыслью, что причина в том, что у меня давно не было секса. Джастин приехал в Санта-Хасинту всего за пару дней до нашего отъезда (он на несколько недель задержался в Гарварде). То есть без единого траха с самого Рождества.

Но разве это имеет значение? Разве разум не должен властвовать над телом? Так какая тогда разница, как давно я ничем таким не занимаюсь? Пока я вдали от моего парня и мне не хочется…

МИНУТОЧКУ.

А что, если мне хочется?

Что, если моя вагина начинает проявлять интерес к Эшеру Стоуну?

«Нет-нет-нет, стой, погоди, не смей даже думать об этом», – говорю я этой нахалке.

«Ты что, уже забыла, как когда-то питала на его счет какие-то иллюзии, даже самые скромные?»

«А помнишь ощущения потом?»

«Так что заткнись – ни слова о сексе с ним!»

Потому что для меня, вообще-то, секс неразрывно связан с эмоциями. Для меня невозможно переспать с Эшером Стоуном только по причине животного желания, а потом просто выкинуть его из головы. Тем более когда мы на такой долгий срок заперты в этом кемпере, где нет никакой возможности сделать вид, будто ничего не произошло.

И я не буду с ним спать еще и потому, что у меня есть парень.

Ах да. Еще и это.

Кроме разве что…

Гляжу на наш с Джастином чат. От него ничего не слышно уже пять дней, хотя, если честно, я тоже ему не писала. Последними так и остались мои сообщения, отправленные сразу после того, как он рассвирепел из-за моего «объятия» с Эшером на парковке «Фрости».

Это была подстава Эшера. Он хотел поговорить со мной о путешествии, потому что ему такая перспектива тоже не улыбалась.

Он не мой герой в городе, ты же знаешь.

Почему бы тебе не прийти ко мне домой? Приглашаю на ужин: и поговорим, и побудем вместе перед моим отъездом.

Пжлт, совсем не хочется ссориться.

На несколько минут зависаю на этих сообщениях и пустоте после них. Двое не станут игнорировать друг друга, если только кто-то из них в этом не заинтересован. Но ни один из тех вариантов, что приходят мне в голову по этому поводу, мне ни разу не нравится. Ни сделать вид, что этих сообщений не существует (потому что удалить их – не в моих силах), состряпав для него инструкцию по уходу за моей фиттонией, ни упомянуть их, написав, как я рада, что мы все решили, ни что-либо еще.

Проверяю сообщения от Тринити (в моем телефоне она значится как «Королева Трин»). Сегодня от нее пришло уже несколько: забавные, и я улыбаюсь. Мы переписываемся каждый день, что вовсе не новость: даже, когда она сдавала экзамены и в Рино случилась та катастрофа[22], мы не теряли связи. Она говорила, что наши видеозвонки придавали ей сил, необходимых, чтобы выжить в том аду.

Приве-е-е-е-е-ет!

Сама знаешь, что я жду твоих отчетов с периодичностью в несколько часов, чтобы констатировать твою несмерть и несмерть твоего попутчика.

Иду смотреть «Классный мюзикл»[23], буду скучать по тебе еще больше.

А помнишь, как нам нравился Зак Эфрон?

Что с ним теперь? Сейчас поставлю «Спасателей Малибу»[24] и буду плакать.

В конце ее сообщений – целый ряд эмодзи: сердечки, черепа, кемпер, рожицы испуганные, рожицы плачущие, взрыв, рожицы блюющие, микрофон.

Делаю глубокий вздох – мне уже лучше. Наконец проверяю остальные уведомления: ни одно меня не удивляет, потому что они часто повторяются. Три пропущенных звонка с одного и того же номера и четыре имейла цепочкой с одного и того же адреса. Игнорирую их все.

Кладу голову на кожаный подголовник и позволяю всем мыслям соскользнуть с плеч на пол, словно жакет, который стал тебе великоват. Такой прием я видела на одном психологическом канале в ютубе. Работает? Да ни хрена.

Сейчас мы уже в округе Кутенай, намного севернее Айдахо. Проедем еще пару часов – окажемся в Канаде. Здесь настолько безлюдные земли, что я даже слазила в интернет, посмотрела, какова здесь плотность населения. Оказалось, что тридцать четыре человека на квадратный километр. А я-то всегда думала, что это Санта-Хасинта расположена посреди ничего, в самой заднице мира.

Тем не менее на сегодня и завтра у нас запланировано много всего такого, чего я с нетерпением жду. В Портленде тоже было классно, мы даже посетили чудесные японские сады (Эшер ждал нашего возвращения в баре – не захотел проверять, нет ли там опасных для него аллергенов), да и Орегон, надо сказать, тоже суперский. Но должна признать, что чем ближе мы к самым сельским штатам, тем больше я волнуюсь. Открывающиеся нам пейзажи становятся все более суровыми, более первозданными, и меня охватывает ощущение, что мы все дальше углубляемся в не изведанные никем земли.

Пользуясь тем, что Эшер пока еще не закончил свои упражнения, а бабушки неторопливо завтракают снаружи, я надеваю одно из своих самых прозрачных платьев, а под него, в виде компенсации, бикини, потому что предвижу – хочу я того или нет – обязательно намокну. Поправляя верхнюю часть купальника, прихожу к неутешительному выводу, что, как бы я ее ни надела, один небольшой синяк все равно виден. Люди подумают, что ко мне присосался домашний осьминог или же что я – любительница жесткого секса.

Будь проклят этот Эшер и его гигантская лапища.

Тут у меня в памяти всплывает выражение его лица в тот вечер, когда он заметил, как я беру из холодильника лед и подавляю вздох. Тогда открылось маленькое оконце, через которое я увидела прежнего Эшера. Того, кто, несмотря на постоянно генерируемые им тысячу и один способ, как бы получше меня подколоть, неизменно был рядом, едва я попадала в беду. Ну да, я в курсе, звучит довольно невнятно и противоречиво: двое подростков, которые вроде как с виду терпеть друг друга не могут, в критические моменты – лучшие друзья. Даже Трин этого не понимает.

Как, например, в тот раз, когда умер мой котик, Тыква, и Эшер появился вдруг в нашем саду, хотя никто ему и слова не сказал. Тогда он помог мне раскрасить маленькую надгробную плиту и выкопать для усопшего достойную могилу. Уже на следующее утро возобновился наш обычный ритуал самых идиотских выходок и дразнилок, но весь тот день, когда я обливалась слезами, он стоически провел со мной.

Проблеск того Эшера и мелькнул тогда передо мной, и, если честно, сердечко у меня дрогнуло. Мысль о том, что он где-то рядом, что он существует, не ушел навсегда, придавала мне сил. В какой-то момент он, возможно, решил, что я уже недостойна этой его части, но все же он ее не утратил. Может быть, он еще не окончательно превратился в маниакального робота.

И пусть он потом сбежал (в прямом смысле этого слова) и снова стал держаться на расстоянии, я немного сбавила обороты. Мы с ним все так же не разговариваем и уж тем более не обмениваемся понимающими взглядами, но я перестала ставить лучшие хиты восьмидесятых, когда мы на трассе, и каждую ночь оставляю ему все большую часть кровати, чтобы ему было где раскинуть все свои мускулы.

Себя же я при этом уверяю, что делаю это в первую очередь для самой себя, а не для него. Есть более важные вещи, требующие моей энергии, чем старые обиды.

Проходит полтора часа, и вот мы уже в парке развлечений «Сильвервуд»[25] – в одном из тех мест, которые отметила оранжевым фломастером на карте моя бабушка. Я еще никогда в жизни не бывала в таких парках, как и мои попутчики. Моей бабушке обычно лучше заходят парки ужасов, а Атланте глубоко безразлично все, что включает в себя слово «развлечение». Так что, когда при входе ей предлагают спасательный жилет ярко-бирюзового цвета, она лишь выгибает бровь и идет дальше, предоставив заботливой девушке общаться с пустым местом. Даже не удостоив ее ответом.

А я беру один такой жилет для бабушки, а также информационный буклет с подробной информацией об интенсивности (или уровне стресса) каждого аттракциона. К счастью и огромному облегчению для моего истерзанного переживаниями сердечка, бабушка по физическим параметрам явно не проходит на самые опасные. Меня бы просто удар хватил, если бы она решила прокатиться на американских горках с разворотами на триста шестьдесят градусов, а я не смогла бы в этом ей отказать, если бы она уперлась. Она – моя бабушка, но если посмотреть со стороны, то перед тобой – взрослая женщина шестидесяти семи лет, имеющая полное право принимать собственные решения.

Эшер взял другой буклет, с картой территории, и внимательно его изучает. С момента его возвращения в кемпер после зарядки выглядит он так, словно кол проглотил. Встал как вкопанный, едва я попалась ему на глаза, и просканировал мое белое платье, а я сразу догадалась о причине такого интереса. Почувствовала, как вспыхивают щеки, но это – побоку. Более того, я вообще восприняла это как карму, расставляющую все по своим местам.

Если уж моя вагина так радостно реагирует на зрелище его тренировок, то все очень даже справедливо – пусть его тоже корежит от моих полупрозрачных шмоток.

Зрелое соображение? Умное? Соразмерное? Да ни фига. А мне плевать.

«Сильвервуд» – пространство огромное, зеленое и чистое. В нескольких шагах от входа – карусель и цветочная стена, чтобы фоткаться на ее фоне, а рядом торчит постер, очень симпатичный, как в особо кокетливых кафешках, указывающий на начало Мейн-стрит, где расположены все магазинчики и рестораны. Куда ни глянь – повсюду бескрайние зеленые газоны и уличные вазоны с лилиями, гибискусами и желтыми тюльпанами. Все это, честно говоря, больше похоже на природный парк, где приятно гулять и любоваться видами, чем на парк развлечений. У них здесь вроде бы есть даже искусственный пляж.

– Красиво, правда? – вздыхает бабушка.

– Красиво. – Я беру ее под руку, и мы идем вслед за Эшером и Атлантой, решительно куда-то направившимися. – А почему ты решила сюда приехать? Вроде на тебя это не очень похоже.

Она смотрит вокруг и кивает.

– Ну да. Это не очень похоже на мое путешествие много лет назад. Это для… – Она умолкает, когда два малыша-близнеца, делая первые шаги, появляются у нас на пути и на несколько секунд похищают все наше внимание.

Я крепче сжимаю ее руку. С той самой минуты, как она и Атланта огорошили нас своей оглушительной новостью, я сразу поняла подоплеку этого путешествия, поняла, почему бабушка вдруг, как полоумная, бросается скакать из штата в штат. И все же есть в ее словах нечто такое, что привлекает мое внимание.

– Что ты имела в виду, сказав «много лет назад»?

Бабушка негромко вздыхает и на пару секунд поднимает глаза к небу Айдахо, будто раздумывая над ответом. Сегодня вообще-то облачно, но как раз в этот момент прорывается яркое солнце.

– Ну, моя дорогая, просто я не в первый раз покидаю Санта-Хасинту, чтобы исколесить страну вдоль и поперек.

– Что? Ты это серьезно?

– Ну да. Это было до рождения твоей мамы.

Обалдев от этой новости, я уставилась на нее, не в силах отвести взгляд и судорожно пытаясь связать концы с концами. Чего-чего, но такого я не ожидала. То есть я вообще-то знала, что маму назвали Саванной ровно потому, что она была зачата в Саванне; она сама мне об этом рассказывала, когда я была совсем маленькой, в один из ее редких к нам с бабушкой визитов. Знаю и о том, что бабушка и дедушка поженились во Флориде, потому что в те времена дедушка служил в Пенсаколе[26]. Но фотографии оттуда – единственные в семейных альбомах, на которых бабушка позирует где-то за пределами Санта-Хасинты. Самые ранние из них – где она девочка, потом юная девушка – тоже сняты в нашем городе. Да и более поздние, когда уже родилась моя мать, тоже.

Значит, то путешествие, которое имеет в виду бабушка, должно было случиться еще раньше, еще до того, как она познакомилась с дедушкой. Но тогда получается… Разве в те годы она не была слишком юной? Маму-то она родила в двадцать один. С кем она в таком случае разъезжала? С каким-нибудь другим парнем, который был еще до дедушки? А как же ее отпустили родители? Насколько я знаю, они были довольно консервативных взглядов.

Я ошарашена этой внезапно открывшейся мне страницей жизни бабушки, в голове у меня – уйма вопросов сразу, но времени упорядочить их нет, потому что в этот момент раздаются голоса Эшера и Атланты: они зовут нас, остановившись перед деревянным домиком с красным сайдингом.

– Еще будет время поговорить, – успокаивает меня бабушка: наверное, успела заметить мою растерянность. Представляю, какая у меня физиономия – будто меня алгебраическим уравнением озадачили.

Красное строение оказывается аттракционом под названием «Сплав бревен. Ревущий ручей». Так как парк только что открылся, больших очередей еще нет, и мы без проблем проходим в домик. В полностью деревянном строении коридоры, устроенные зигзагом, выводят на платформу вдоль узкого канала. Суть аттракциона: садишься в лодочку в форме бревна и просто плывешь по течению, довольно неспешному.

Срочно выкидывая из головы то, что я только что узнала от бабушки, лихорадочно открываю буклет и листаю, чтобы проверить уровень опасности аттракциона. Сомневаюсь, что этот – из самых рискованных, поскольку он расположен в начале парка, да и название у него вполне безобидное (по крайней мере, логика у меня такая).

Я не замечаю, как ко мне подходит Эшер, пока над самым моим ухом не раздается голос:

– Расслабься, я не позволю этим двоим залезть ни на один аттракцион, если он изначально не рассчитан на младенцев.

Резко опускаю буклет, слегка прибалдев от осознания того, насколько точно он угадал, что именно меня беспокоит. Или от того, что он потрудился меня успокоить?

– Откуда ты знаешь, что я не хотела выяснить это для себя? Может, это я до смерти боюсь сплавляемых бревен.

Как истинный Стоун, он круто выгибает бровь.

– А, ну да. – И возвращается к своей бабушке.

Только когда подходит наша очередь, я осознаю, что каждая лодка-бревно предназначена для двоих. Там только два места: одно впереди и одно сзади, как у каяка. А Атланта с моей бабушкой, судя по всему, намерены плыть вместе – они уже спорят о том, кому какое место достанется.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Атланта уже заставляет оператора аттракциона помочь ей сесть в лодку, на заднее сиденье, а моя бабушка, как кенгуру, запрыгивает на переднее.

– Но… – шепчу я, однако их бревно отплывает от пристани. Ни одна из бабушек не смотрит на нас, не желает полюбоваться на наши физиономии – двух идиотов, которых они так ловко надули. – Будьте осторожнее!

Оператор поворачивается к нам.

– Привет, добро пожаловать на «Ревущий ручей». Вы вместе?

Эшер

Парк развлечений «Сильвервуд» в общем и целом оказался, к моему глубокому сожалению, развлекательным. Нет, я не слишком драматизирую и не ошибся с прилагательным. Дело в том, что очень трудно держать лицо и не отступать от своих намерений, когда по венам у тебя несется заряд адреналина, а смех Лювии стоит в ушах. Кажется, все в этом месте создано для того, чтобы вырабатывать эндорфины. Аттракционы, еда с лошадиными дозами сахара, операторы с улыбками на лицах. Такое впечатление, что стоило нам сюда войти, как мы сразу же очутились в альтернативной реальности, где царит всеобщее счастье.

В «Ревущем ручье» я еще как-то сохранял самообладание. Сидел позади Лювии, видеть мое лицо она не могла, и единственное, что от меня требовалось, так это держать рот на замке. К тому же я вроде бы не из тех, кто в таких случаях дерет глотку. Или как раз из них. Я-то откуда знаю? В парке аттракционов я – впервые в жизни.

Помогаю ей сесть в это бревно и делаю вид, что совершенно не обращаю внимания, как ее длинные волосы щекочут мне лицо, едва мы немного набираем скорость, а когда мы вылезаем, притворяюсь, что ни разу не замечаю, как разрумянились у нее щеки и как участилось дыхание. Становлюсь чемпионом притворства.

Коллекционируй свои медали, кретин.

Но все это, ясное дело, было еще до того, как мы испытали на себе «Гром-каньон». Этот аттракцион представляет собой круглый плот на восемь человек, места в нем расположены по кругу, так что каждый видит всех. Вас пристегивают ремнем вокруг талии, после чего плот запускают в еще один кольцевой канал, этот уже идет через весь парк, и в нем до фига порогов.

Лювия снова уткнулась в буклет, а я незаметно подхожу к одному из операторов, контролирующих очередь.

– Прошу прощения. Моей бабушке почти семьдесят, и у нее артроз колен. И…

Оператор, вероятно, давно привыкший к посетителям-ипохондрикам, показывает рукой на группу, которая в этот момент как раз загружается в плот. Пятеро из восьми – дети. Довольно маленькие. Двое так и сверкают дырками между зубов, отсюда видно.

– Максимальный риск на этом аттракционе – это промокнуть, дружище. – И он подмигивает. – Наслаждайтесь.

Ладно. Предлог уклониться летит в мусорку.

Когда очередь доходит до нас, в восьмиместный плот нас сажают вместе с другими людьми. По воле случая, который я никогда не пойму (этот своевольный случай преследует меня с тех самых пор, как я вернулся из универа в Санта-Хасинту), мне достается место слева от Лювии. Сиденья же расположены так тесно, что ее коленка неизбежно касается моего бедра. А она, думая о чем-то своем, забывает отодвинуться, как сделала бы в любой другой ситуации. Но я-то никак не могу убрать ноги. В это сиденье даже моя задница со скрипом влезает.

Бабушка и Джойс устраиваются прямо напротив нас. Бабушке пришлось оставить трость в камере хранения, что ей совсем не понравилось, зато теперь она сидит так величественно, словно королева на троне. Рядом с ней – Джойс, чьи ножки едва достигают пола. Она замечает мой взгляд и с улыбкой машет мне рукой. Я ей подмигиваю. Думаю, эта женщина наслаждается происходящим больше всех. После первого же аттракциона ее настроение только и делает, что ползет вверх, что неудивительно – это еще один эффект адреналина.

– Шесть лет? – удивленно восклицает Лювия с наигранным изумлением в голосе. – Ух ты, а я думала, что тебе уже, ну не знаю, лет десять.

Мальчик рядом с ней громко смеется. Мужчина, судя по всему его отец, оборачивается, видит, что сын разговаривает с очень милой незнакомкой, и расслабляется.

– Тогда я был бы совсем уже стариком! – кричит мальчик. У этого пацаненка тоже не хватает кое-каких зубов, а именно резцов: двух верхних и двух нижних. Каждый раз, когда он открывает рот что-то сказать, мне кажется, что я могу видеть его желудок.

– Ты прав. Вот мне девять с половиной, и у меня уже начинают седеть волосы. Видишь? – Лювия сгибает шею и подставляет мелкому под нос растрепанную макушку. – Полно седых волос!

Мальчонка снова заходится хохотом, но потом отец что-то ему говорит, и он тут же забывает о существовании Лювии. Черт, как просто. Нужно будет попросить его поделиться со мной опытом, когда вылезем.

Место на плоту занимают два последних человека. Стараюсь не замечать, какое счастливое у Лювии лицо и как она уже пять секунд качает ногами.

– А ты, как я погляжу, по-прежнему используешь тактику с возрастом, чтобы подкатить к парню.

И тут, вместо того чтобы нахмуриться, занять оборонительную позицию или посмотреть на меня как на дурачка в ответ на мой намек на наше с ней знакомство, она – звонко смеется. Полагаю, что здесь сказалось благотворное влияние парка. Мы опробовали уже несколько аттракционов, и даже я чувствую, что, пока мы здесь, между нами будто действует перемирие. Что-то типа: «Это место создано, чтобы люди в нем были счастливы, давайте его беречь!»

– Разумеется. Работает безотказно. Для эго мужчины нет ничего лучше, чем сказать, что он большой, сильный или выглядит старше, чем есть. А если хочешь пошалить, то еще можно намекнуть, что он похож на Человека-Паука, и – дело в шляпе.

– Вот это да, а мне ты только сказала, что я очень маленький и ношу в кармане носовой платок, как взрослый мужчина.

– И что ты бегаешь быстрее льва, не забывай.

Этого я не забыл.

– И ты до сих пор это делаешь? – внезапно спрашивает она, как раз в тот момент, когда оператор открывает шлюз, выпуская наш плот.

– Что?

– Носишь в кармане носовой платок, как взрослый мужчина.

Внимательно изучаю ее лицо. Не могу понять, издевается она надо мной или нет.

– Нет, Лювия, теперь я этого не делаю.

Она отвечает мне гримаской и вцепляется в страховочный пояс, когда нас подбрасывает в первый раз.

– Окей.

Времени спросить, с какой стати она этим интересуется и почему мой ответ как будто ее разочаровал, мне не хватает. Когда мы были маленькими, она, помнится, рассказала всему классу, что мне нравится носить с собой матерчатые платки, и в результате меня весь учебный год дразнили Чистюлей-Сопливчиком. Тогда ей было лет десять-одиннадцать, но все же…

Так как мы втроем – Лювия, щербатый мальчик и я – сидим спиной, против течения, то, когда начинаются пороги, нас первыми окатывает брызгами. Струя холодной воды ударяет мне в спину, вынуждая негромко чертыхаться, зато на Лювию и парнишку она падает сверху, залив им головы и плечи. Оба, с раскрытыми ртами, глядят друг на дружку, а затем взрываются хохотом.

– Ну вот, ты и приняла крещение, дорогая! – кричит Джойс, а бабушка хлопает ее по плечу.

Несколько человек косятся на нее, на их лицах – странное выражение. Думают, наверное, что она пошутила. По крайней мере, надеюсь на это. Понятно, что ее ничему не научила та история, когда группа истово верующих обратилась в мэрию Санта-Хасинты, требуя обязать Джойс крестить Лювию. Клируотеры вообще всегда ведут себя так, будто не принадлежат к местному сообществу и не обязаны разделять те моральные принципы, которым следуют все остальные. Лично мне всегда было до лампочки, окатили голову Лювии в младенчестве святой водичкой или нет.

Если совсем откровенно, то сообщение Джойс о том, что этого с ней так никогда и не случилось, вовсе не лишено смысла.

Пороги становятся все круче, встречаются все чаще, а поскольку плот все время крутится, то рано или поздно намокают все. Чертову калошу бросает то вверх, то вниз, временами она наклоняется и зачерпывает воду, и та уже добирается до наших ног.

Бросаю взгляд вперед: нас ожидает туннель в искусственной скале, и отсюда он кажется таким же черным, как дорога на выезде с Крейтер-Лейк. Очень надеюсь, что там не окажется никакого оленя-камикадзе. Вход в туннель – в середине плавной дуги, а мы, насколько я могу судить, движемся на максимальной для этой посудины скорости. Все по той же чертовой воле случая, неотступно меня преследующей, наш конец плота входит в дугу спинами вперед, и мы первыми ощущаем толчок. Потом плот выравнивается, мягко возвращаясь на середину русла, и устремляется в туннель.

Оказавшись во тьме, дети кричат, будто их режут, их ор эхом бьется о стены, и мне кажется, я слышу смех Джойс. Почему-то меня совсем не удивляет, что именно эта часть аттракциона понравилась ей больше всего.

Всего тридцать секунд – и свет возвращается: мы покидаем туннель. В нескольких метрах впереди вижу домик и пристань, а на ней – следующую кучку людей, готовых занять наши места.

Но только в тот момент, когда мы с бабушкой встречаемся глазами, я понимаю, что происходит что-то странное. Она глядит на меня, так высоко подняв брови, что кажется, будто все морщинки на ее лице собрались у висков. Но нет, погоди-ка, она вовсе не на меня смотрит.

Прослеживаю ее взгляд – он упирается в мои колени.

Лювия делает то же самое, и мы с ней разом вздрагиваем. Срочно отпускаю ее руку и отворачиваюсь в другую сторону. Сердце мое, и так разогнавшееся из-за прыжков и падений на этом аттракционе, теперь, кажется, вообще спрыгнуло со своего законного места и с едва слышным «плюх» упало в желудок.

Я что, взял ее за руку при входе в туннель? Но почему?

То есть…

Почему? Сначала грудь, теперь рука? Какого хрена со мной творится?

Я набираю очки или теряю?

Наверное, я протянул к ней руку на повороте, чисто инстинктивно, потому что она – маленькая и худенькая, как спичка, и могла выскользнуть из ремня безопасности и выпасть за борт. Рыцарский жест. Такое для кого угодно сделаешь.

Но потом-то я, значит, взял ее руку и положил себе на колени…

А она-то почему мне это позволила? Не почувствовала, что ли? Посреди всей этой кутерьмы и криков – это возможно?

«Не думай об этом. Какая-то чертова случайность».

«Чем меньше будешь об этом думать, тем лучше».

По очереди вылезаем на пристань. Когда Лювия поднимается на платформу, сразу за беззубым мальчишкой, я замечаю, что она так вымокла, что ее платье из категории «Кажется, у нее под ним что-то красное» переместилось в категорию «Точно, и это – чертов купальник бикини из двух микроскопических тряпочек».

«Максимальный риск на этом аттракционе – это промокнуть, дружище», – сказал мне тогда оператор. Внезапно он представляется мне ясновидящим.

«Не думай об этом», – приказываю я себе, пока Лювия прощается с пацаненком, посылая воздушные поцелуи.

«Не думай об этом», – повторяю я, когда мы снова выходим на главную аллею и девять из десяти самцов-гетеросексуалов устремляют взгляды на Лювию, как будто она – маяк в штормовой ночи, а они – суда на грани кораблекрушения. И я их понимаю.

Это нормально, что они попались, и я знаю: дело не только в том, что́ угадывается там под платьем. Нет, это она сама. Как она идет. Как она смеется вместе с бабушкой. То, как солнце и смех разрумянили ее щеки, и она кажется воплощением радости.

В Лювии Клируотер что-то есть. Я всегда это знал.

Какая-то кучка юнцов, лет тринадцати-пятнадцати, проходя мимо нас, нахально свистят. Свистят с присущими их возрасту наивностью и глупостью, так что не очень раздражают. Лювия шлет им всем воздушные поцелуи, и один из них, разыгрывая сердечный удар, прижимает руки к левой стороне груди: она и Джойс смеются.

А остальные показывают мне большие пальцы, как будто и я заслужил признание, попав в орбиту обаяния Лювии. Мы идем дальше, и я позволяю себе слегка улыбнуться, потому что, черт возьми, если я этого не сделаю, то просто лопну.

Лювия

– Оцени свою усталость по шкале от единицы до десяти.

– Минус двадцать четыре.

Сощуриваю глаза, ища малейший намек на притворство в смиренном выражении лица бабушки. Выставляю мизинец.

– А ты не врешь?

Бабушка сплетает свой мизинец с моим.

– Не вру.

Может показаться совершенным безумием, что меня успокаивают наши сплетенные мизинцы. Или было бы правильнее назвать это инфантилизмом. Но бабушка, сколько я себя помню, никогда не врала мне при нашем священном ритуале с мизинцами. На самом деле меня радует, что ничего в ней не выдает усталости от суматохи парка. Она вообще выглядит намного бодрее и активнее, чем обычно, будто прячет в сумочке один из тех специальных напитков для спортсменов, потребляемых Эшером.

Посматриваю на него краем глаза. Сейчас мы стоим в очереди на наш последний перед обедом аттракцион. Одной рукой он обнимает свою бабушку за плечи, а она, кажется, рассуждает о безумных расходах воды в подобных местах. Сомневаюсь, что Атланта входит в число защитников экологии. Просто ей доставляет удовольствие вечно на что-то жаловаться… особенно если все ее утро проходит в окружении смеющихся людей и кричащих детей.

Отвожу от них взгляд ровно в ту секунду, когда мне кажется, что Эшер вот-вот на нас обернется. Не знаю, смотрит ли он на меня или просто проверяет количество людей перед нами, но я чувствую, как у меня где-то в желудке образуется комок нервов. Надергав ниточки отовсюду, он зародился и крепко затянулся, когда, под конец сплава по «Гром-каньону», я обнаружила, что мы с Эшером держимся за руки. Теперь же он отказывается рассасываться. Все это было так… странно.

И ощущение было такое… приятное.

Нет-нет-нет. Трясу головой и снова пытаюсь представить, что все эти мысли соскальзывают с моих плеч, как слишком свободный жакетик. Однако по какой-то неведомой мне причине разум мой зацикливается на образе возникшего матерчатого холмика на полу; холм получился немаленьким. Мимо уже не пройдешь. На данный момент кажется, что это уже не один сброшенный жакет, а целая гора жакетов.

Чтобы отвлечься, берусь проверять телефон. Не так давно я выложила в инстаграм фотку авторства Эшера, на которой все мы – бабушка, Атланта и я – сразу после аттракциона «Смеситель». Агрегат оправдал свое название: мы там точь-в-точь три маньячки, только что из дурдома. Пришлось умолять Атланту не причесываться для фотки, чтобы вышло смешнее. К моей просьбе она снизошла только после подтрунивания бабушки: «Решила заделаться миллениалкой, Ати?»

Тринити ответила на фотку плачущими от смеха смайликами; мои бывшие одноклассники оставили кучу комментариев, отметился даже Гидеон Стоун, дядя Эшера и шериф Санта-Хасинты, который написал: «Только посмотри на себя, мамочка!»

Этого Атланте лучше не показывать.

Улыбка мгновенно слетает с моего лица, когда замечаю комментарий Джастина: «??»

Непроизвольно возвращаюсь глазами к фотке, словно надеясь там найти что-то новое. По привычке надеваю воображаемые очки и пытаюсь посмотреть на нее другими глазами, глазами Джастина. Но не помогает… Я по-прежнему не понимаю, к чему относятся эти вопросительные знаки. Это вообще первая реакция, которую я получила от него с момента нашего прощания. Может, он отправил их по ошибке?

Словно прочитав мои мысли, он шлет мне сообщение:

Эй, подруга, а тебе никто не говорил, что у тебя все видно?

Хлопаю несколько раз глазами, возвращаюсь к фотке и наконец въезжаю. Ну да. Промокшее платье не скрывает, что под ним у меня бикини. Только я не вижу в этом никакой проблемы. Ровно по этой причине я его и надела: пусть просвечивает купальник, а не нижнее белье. А платью этому столько лет, что я его уже раз сто надевала, и когда ходила на озеро с Тринити, и с самим Джастином, с бабушкой…

Не вижу ничего нового.

Сердце начинает колотиться – довольно-таки мерзкое ощущение, но пальцы решительно набирают ответ:

Мне вовсе не нужно, чтобы кто-то что-то мне говорил – я смотрелась в зеркало перед выходом.

Его ответ – большой палец вверх.

Я не… не могу поверить, что это снова происходит. Похожую ситуацию мы уже проходили во время его первого семестра в универе. Тогда вдруг оказалось, что я перед ним должна за все отчитываться. Это сошло ему с рук один, второй, даже третий раз, потому что я говорила себе: это может быть естественной реакцией, он наверняка чувствует какую-то неуверенность из-за переезда, это временно, все устаканится. А потом настояла на видеозвонке в одежде и все ему выложила: что мне не нравится его изменившееся отношение ко мне, что разделившее нас расстояние работает в обе стороны, но я же не пристаю к нему со своим недоверием по поводу того, что он там делает или что говорит, с кем он там начал встречаться или перестал.

Тогда я ему не стала говорить, что это он уехал в новое место, за три тысячи миль от дома, что это он теперь окружен совершенно незнакомыми мне людьми, однако именно так и подумала.

Тогда мне показалось, что Джастин все понял. По крайней мере понял, что мне это не нравится.

А теперь, похоже, обо всем позабыл.

Как позабыл и о самом моем существовании, пока не увидел меня на фотке в намокшем платье. Ни разу не спросил, как у меня дела. И, самое главное, не поинтересовался здоровьем бабушки.

Меня так и подмывает все это ему написать. Заявить, что он пишет мне только из-за каких-то сомнений, а вовсе не потому, что я ему интересна. Дать понять, что в моих глазах он – эгоист, что он делает мне больно, что я каждое утро проверяю телефон в надежде увидеть хоть одно сообщение от него, потому что мне очевидно, что этот шаг должен сделать он.

Тем не менее я прекрасно понимаю, что́ он ответит на каждый из этих сценариев, как перебросит мяч на мою половину поля, и тут же огонек раздражения, вспыхнувший в моей душе, угасает. Есть такая проблема с моей головой: меня изматывает сама мысль о том, чтобы вступить в спор, зная, что ничего из этого не выйдет; что максимум, чего я добьюсь, – это «Ладно, как скажешь», и мне придется сделать вид, что этого достаточно, и умыться.

Делать вид, что этого достаточно, – тоже больно. Потому что все это заставляет думать… о том, что уже очень давно копится в душе.

Мне удается оторвать взгляд от поднятого вверх большого пальца, когда я слышу мощный звук, низкий гул, от которого, кажется, даже земля под ногами содрогается.

– Это что, гром? – интересуется Атланта.

Мы все поднимаем глаза к небу. Облака собирались с самого утра – большие, пушистые, более темные, чем обычно в начале августа. Я еще подумала, что в Айдахо, наверное, они всегда такие.

Оказалось, что нет. Из громкоговорителей раздается голос, оповещающий о быстро надвигающейся на парк грозе. Посетителям рекомендуется укрыться под крышей, выключить электронные гаджеты и следовать инструкциям сотрудников парка. Похоже, что ситуация у них под контролем: операторы тут же начинают организовывать людей и делают это совершенно спокойно и эффективно, снимая посетителей с аттракционов и направляя их туда, где можно укрыться. И я, если честно, с радостью отключаю свой телефон.

Воздух пропитывается влагой, и я могу поклясться, что от скопившегося электричества пощипывает язык. Центральная аллея заполняется посетителями, ищущими укрытие. Оператор направляет бабушку и Атланту на крытую террасу, где и так уже полно народу.

Мы с Эшером туда уже не помещаемся, так что идем дальше, ищем, куда бы нам приткнуться. Наконец вбегаем под жестяную крышу пиццерии «Казелли». Это ни разу не ресторан, скорее палатка, расположенная вдалеке от зоны питания на случай, если посетители проголодаются во время развлечений. Прилавок вместе со складной крышей – едва ли больше двух метров в длину, и я очень сомневаюсь, что это самое подходящее укрытие от грозы. Раскаты грома грохочут все сильнее, словно приближаясь к нам. Капли размером с монетку начинают барабанить по земле, и народ в панике бросается под крышу.

При нормальных обстоятельствах меня бы это даже позабавило, ведь это всего лишь вода. Но когда над головой сверкают молнии, я понимаю их беспокойство. Несмотря на свое имя, сейчас я – магнит для молний.

– Полагаю, вы здесь не за тем, чтобы попробовать наши знаменитые брецели с сыром, – слышится голос за нашими спинами.

Мы с Эшером вздрагиваем и оборачиваемся. Перед нами за стойкой – улыбчивая девушка в футболке цветов итальянского флага. Вроде бы плюс-минус наша ровесница.

– Здесь такие грозы – дело обычное, не беспокойтесь. Несколько минут – и все пройдет, но под молнию лучше не попадаться. Вот Келси, моей кузине, с этим не повезло, и с тех пор она носит все те же кольца и ожерелье.

Просто фантастические слова поддержки! Дождь усиливается, и начинает казаться, что на жестяную крышу падают мелкие камушки. Вспыхивает молния, освещая все вокруг, даже полумрак мини-пиццерии, через несколько секунд грохочет гром. Мы с Эшером инстинктивно придвигаемся друг к другу.

– Вот это да! – восклицает девушка. – Идите сюда, внутрь. Снаружи небезопасно.

Повторного приглашения нам не потребовалось. Втроем мы очищаем стойку от использованных салфеток, картонных стаканчиков и пластиковых соломинок, и Эшер, недолго думая, берет меня за талию и подсаживает на табурет. Жаловаться как-то глупо: сама бы я никогда не забралась на эту безумно высокую стойку.

Оказавшись внутри теплой (и восхитительно пахнущей) пиццерии «Казелли», я на мгновение перегибаюсь через прилавок наружу и машу рукой. Бабушка и Джойс машут в ответ из-под навеса террасы, зажатые телами других людей. У меня ни с того ни с сего екает сердце.

В последнее время мне тяжело видеть бабушку издалека, когда меня с ней нет. У нее есть одна привычка – ходить каждую субботу с утра на городской рынок с сумкой-тележкой, чтобы полюбопытствовать, что там есть; так было сколько я себя помню. В детстве я просила ее не шуметь, чтобы я могла поспать подольше. Узнав о ее болезни, я начала ходить вместе с ней. Было в ней что-то такое, когда она, как всегда, выходила из дома с этой своей вечной сумкой-тележкой – такая маленькая, такая одинокая (хотя я знала, что она себя так не чувствовала), что у меня все внутри переворачивалось.

Негромкая мелодия снова притягивает наши взгляды к девушке: она снимает с пояса телефон.

– «Казелли». Да. Ага. Уже… Это меня не колышет. – Она закатывает глаза. – Ну да, очевидно, мне придется рискнуть жизнью. Иду. – И отключается, явно сникнув. – Можете остаться здесь, а мне нужно выйти, проверить кое-что: то, чего не удосужились сделать мои коллеги, прежде чем смотать в служебную зону. Не выходите отсюда, пока по громкоговорителям не дадут отбой, окей?

И она удаляется в заднюю часть сильно вытянутого в длину киоска.

И вот так мы с Эшером Стоуном остаемся наедине.

Для начала – ничего страшного. Вокруг бушует и грохочет гроза, а здесь внутри – много чего интересного. Так как обеденное время уже не только пришло, но и прошло, мой живот выражает громкий протест на фоне царящих запахов хлеба, помидоров и сыра. К тому же – вокруг нас полки, сплошь заставленные едой. Некоторые блюда наполовину приготовлены, но есть и те, что осталось только разогреть. Сейчас кусок холодной гавайской пиццы представляется мне райской пищей. И он – на расстоянии вытянутой руки.

– Как ты думаешь, обидится ли кузина некой Келси, если мы сами себя обслужим? – ставлю я вопрос ребром.

Я почти не сомневаюсь, что он заявит: я должна немедленно выкинуть это из головы. Он же Стоун. А Стоуны еду не воруют. Однако ему удается меня удивить: он всего лишь пожимает плечами. Вообще-то я не нуждаюсь в его разрешении, но наслаждаться пиццей в тысячу раз приятнее без его осуждающего взгляда. Так что я вооружаюсь салфетками и беру самый большой кусок, да еще и издаю стон наслаждения, убедившись в том, что он еще теплый.

– А ты не хочешь? – вопрошаю я с набитым ртом.

Честно говоря, не знаю, почему я выкидываю такие фокусы, когда он рядом. Обычно я ем с закрытым ртом как любой нормальный человек. Наверное, мне просто нравится выражение его лица, когда он видит меня такой.

Вместо ответа он открывает стеклянную дверцу холодильника и, разумеется, достает оттуда бутылку «Гаторейда».

– У тебя проблема.

– Не я же ем вот это, – он указывает на пиццу.

– Ой, меня ни разу не удивляет, что ты из тех, кто ненавидит ананас на пицце. Слишком инновационно для тебя. Слишком рискованно. Взрыв разных вкусов перегружает твои роботизированные органы чувств.

Не слишком впечатленный, он выгибает бровь.

– Роботизированные?

– Да, потому что ты – не что иное, как робот.

Заливает в себя чуть не полбутылки «Гаторейда».

– С каких это пор?

И тогда у меня вырывается:

– Последние четыре года.

Эшер

Слова Лювии повисают в воздухе… В таком разреженном, таком интимном воздухе, который будто внезапно сжимается, заставляя осознать, что мы здесь одни. Вдвоем: она и я. И больше никого.

И этого не случалось уже, как она верно отметила, четыре года.

Дерьмо, вот дерьмо. Лювия глядит на меня, и ее карие глаза сверкают слишком ярко для полумрака киоска в грозовой день. Напряжение внутри меня растет, но никак не побуждает открыть рот и заговорить, как случается в такие неудобные моменты с очень многими, но в моем случае – все наоборот: оно блокирует мое горло надежнее, чем удар локтем в кадык.

Пауза затягивается. К моему удивлению, она тоже не находит что сказать после своих последних слов; судя по тому, как она резко захлопнула рот и сосредоточилась на куске пиццы, догадываюсь, что сейчас ей хочется отмотать время назад.

Какая-то часть меня хочет того же.

Другая, которая по природе своей – чертова мазохистка, в эту секунду блаженствует, словно свинья в грязной луже.

Проходит несколько минут, и я замечаю, как Лювия, пытаясь согреться, растирает руки, и тогда я, смирившись, стягиваю свое худи и кладу ей на колени.

И она снова смотрит на меня, смотрит пристально.

Стиснув зубы, делаю вид, что меня страшно интересуют рекламные буклеты, сложенные под прилавком. И даже не знаю почему, но чувствую что-то похожее на эйфорию, когда она, ни слова не говоря, надевает мое худи.

Как и следовало ожидать, оно ей катастрофически велико. Ткань собирается складками на ее обнаженных ногах (убери слово «обнаженный», когда говоришь о Лювии, – да, спасибо), пальцы рук тонут в рукавах. Но она и не думает их закатывать, наоборот, старается забраться поглубже, завернуться в теплую ткань, набрасывает на голову капюшон.

Через несколько минут говорит очень тихо:

– Пахнет вкусно.

Мы так долго уже молчим, что я едва не подпрыгиваю.

– Другого я от тебя и не ожидала, – поспешно добавляет она. – Раз уж ты так любишь чистоту и все такое.

Она говорит это тем же самым тоном, каким могла бы сказать «раз уж ты так любишь грабить банки», словно речь идет о чем-то противозаконном или в высшей степени странном. Я сжимаю губы, сдерживая улыбку, и принимаюсь теребить уголок одного из рекламных буклетов.

Слышу, как она вздыхает.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь.

Быстро поворачиваюсь к ней.

– Делаю что?

– Меня игнорируешь.

Едва сдерживаюсь от хохота, потому что… Ох, черт, это действительно смешно.

– Поверь мне, Лювия, тебя просто невозможно игнорировать.

На мгновение она замолкает, и ее глаза слегка расширяются, но потом – лицо омрачается. Как будто она что-то уловила в моих словах, а затем отбросила эту мысль. Не знаю даже, что для меня предпочтительней.

– Ты хочешь сказать, что я душнила?

– Скажем лучше, ты… заметная.

– Заметная? Ты серьезно? Ты перестал смотреть на меня и замечать мое существование уже довольно давно. – Она заменила четыре года на «довольно давно», как будто это обобщение могло несколько смягчить эффект ее слов.

Так оно и вышло.

– Это не совсем так, – поправляю я ее, не успев толком подумать, и сразу же проклинаю себя, заметив удивление на ее лице. – Я только…

«Устал смотреть на тебя и задыхаться».

«Устал искать тебя по всем коридорам».

«Устал от дерьмовых отговорок».

Вероятность, что я признаюсь в этом, не больше вероятности того, что гроза сию же секунду пройдет без следа. Так что, естественно, я ничего не говорю.

Не знаю, разочаровал ли я ее, потому что избегаю смотреть ей в лицо.

– Да все равно, – шепчет она наконец. – Забудь о том, что я говорила. Я, в общем-то, и не надеялась, что мы станем лучшими друзьями в детстве – это ты мне вполне ясно дал понять, но вот в старшей школе ты даже здороваться со мной перестал.

Да, это я помню. Я не мог посмотреть Лювии в глаза, не то что заговорить с ней. А каким кретином я тогда сам себя чувствовал? С такими чувствами трудно справиться. Она права, я, наверное, не должен был просто взять и перестать с ней разговаривать, но мне тогда было пятнадцать лет, и я… я просто больше не мог.

– Насчет того, что я перестал здороваться… Я вел себя как мальчишка, – выдавливаю я, и это – то единственное, что могу ей в эту минуту предложить.

Правду я, вероятно, никогда не смогу ей рассказать. К тому же и никаких причин для этого нет. С тех пор слишком много воды утекло, теперь ничего уже не изменишь.

– Вот это да… – Она делает вид, что не может вздохнуть, как будто вместо скупого признания ее правоты я произнес длинную покаянную речь. – Спасибо, что признал такую важную вещь. Может, спишем все это на проклятие наших семей и дело с концом?

Из меня вырывается звук, одновременно похожий на смех и на храп. Неловкость немного рассеивается, обстановка разряжается.

– Я не уверен, что оно действительно существует.

– Есть документальные подтверждения, которые я бы с радостью тебе показала, будь мы в Санта-Хасинте. Да и разве ты сам – не лучшее доказательство? Стоило тебе появиться в городе, как ты стал моим заклятым врагом. Разве не так?

Насмешливо взглянув на меня, она откидывает капюшон. На миг у меня перехватывает дыхание, и я каменею. Солнечные лучи, непонятно как прорвавшись сквозь грозовые тучи, рассыпаются по парку, просачиваются под жестяную крышу и касаются щеки Лювии. Карие глаза вспыхивают золотом. В темных волосах играют медные блики, как огненные языки на фоне черного худи, а веснушки на носу выглядят яркими, словно фломастером обведены.

Когда Лювия улыбается, кажется, будто весь цвет, свет и блеск мира сходятся в ней, наполняя ее сиянием, словно она готова посоперничать с самим богом грозы Айдахо.

– Это было забавно, – говорит она. – Ты был классным врагом, Эш Кетчум.

Мое сердце пропускает удар, второй, третий. В голове звенит множество тревожных звоночков, один из них – совсем древний. Тот самый, что едва слышно прозвенел в первый день нашего путешествия, когда я не дал ей размазаться по лобовому стеклу, а потом она сказала мне спасибо.

Звоночек под названием «Лювия – самая милая». На этот раз он звучит во всю мощь – через динамики с подключенной к ним стереосистемой.

В голову мне приходит максимально нелепая мысль: худи на мне нет, футболочка совсем тоненькая, и она запросто сможет разглядеть сквозь нее предынфарктное состояние моего сердца.

А еще меня посещает мысль, что, должно быть, я выгляжу как полный идиот, уставившись на нее, не в силах выдавить из себя ни слова.

Наконец в мозгу мелькает озарение: нужно как можно скорее убраться из этого киоска.

А она, не подозревая о моем внутреннем волнении, берет второй кусок пиццы и осторожно откусывает. Вся такая спокойная, расслабленная, ничего не замечающая.

– Ладно, давай подведем итоги. На данный момент имеем следующее: мы чудом избежали ДТП по вине оленя, а сегодня совпали во времени и пространстве с чудовищной грозой. Делайте ваши ставки, господа. Как думаешь, что на очереди?

После четырех мучительных ударов сердца и оглушительного раската грома поправляю на голове бейсболку (которая и без того сидела нормально).

– Что… – тут я откашливаюсь, прочищая горло, – что супервулкан в Йеллоустоне начнет извергаться точно в день нашего визита.

Она смеется. Рассматриваю для себя возможность сымитировать обморок.

– Трагичненько. И ужасающе вероятно.

После чего она принимается перечислять другие катастрофы, которые могут с нами случиться, а я то и дело бросаю отчаянные взгляды наружу.

Лювия

В Сан-Валли мы все утро катаемся верхом по лесным тропинкам, а весь вечер – режем коньками лед. Город оказался прекрасным и гораздо более людным, чем можно было ожидать в конце лета. Сан-Валли считается отличным местом для зимнего отдыха благодаря своему горнолыжному курорту, а еще славится тем, что сюда любят приезжать знаменитости. Что-то в нем есть. Гармоничное сочетание европейского модерна и отголосков старого Запада.

Там мы и заночевали, а на следующее утро, прежде чем отправиться дальше, в национальный парк Йеллоустон, решаем освежиться в речке Биг-Вуд.

Держась за руки, мы с бабушкой медленно входим в воду. В этом месте глубина реки всего-то по колено, да и течение слабенькое, но виды вокруг – просто загляденье. Серые камни украшают берега и русло, а на поверхности воды, вокруг кустов и торчащих над водой валунов, – кружево белой пены. Вдоль левого берега мы сможем пройти под железнодорожным мостом, не выходя из воды, если захочется. А если смотреть прямо, то глазам открывается чудесное зрелище: ряд коричневатых деревьев на фоне невысокого холма.

В этом месте, на излучине реки, только бабушка, Атланта и я.

А, ну да, еще робот.

Бегает то туда, то сюда, тренируется. Футболку не снял. И воду на голову не лил. Даже Атланта поинтересовалась за завтраком, какая муха его укусила в последние дни, но он только чмокнул ее в щеку, и все. Какая-то часть меня с нетерпением ожидала продолжения, надеясь, что Атланта не даст себя обмануть и прижмет его, но, насколько я вижу, этой женщине достаточно малейшего проявления ласки от внука, чтобы успокоиться. Какое разочарование.

Я бы сказала, что меня несколько беспокоит его поведение, но только – какое поведение? Обычное? В парке аттракционов мы с ним едва перешли от стадии холодного безразличия к стадии минимальной отзывчивости. Мы немного поговорили, да. Тогда он мне показался почти симпатичным (преувеличение, что тут скажешь), причиной тому – жалкая пара диалогов без оскорблений и взаимных подколов и то, что из туннеля мы выплыли держась за руки.

Я что, круглая дурочка?

«Она и есть. Этот чувак много лет подряд обращает на тебя внимания не больше, чем на обои, потом вдруг начинает вести себя как нормальный человек, но всего-то на пару часов, а ты и растаяла, сделала из мухи слона».

Я убеждала себя сотни раз на протяжении многих лет, что его поведение никак со мной не связано. Я более чем уверена, что не сделала ровно ничего, чтобы спровоцировать его отдаление; уверена так же, как и в тот день в школе, когда я спросила его об этом, на что он посоветовал мне повзрослеть, заявив, что я все выдумываю.

Хотела бы я в это поверить. Эшер Стоун может быть кем угодно, но не лжецом. И все-таки во мне всегда жила тень сомнения… Какой-то зуд, какое-то дурацкое беспокойство, заставлявшее меня время от времени тревожно ворочаться в постели. Так бывает, когда ты совершенно уверена, что что-то забыла, только не знаешь, что именно. Очень неприятное ощущение.

Иногда я говорю себе, что все это – просто фокусы моего мозга: он винит меня в том, к чему я не имею никакого отношения. Потому что раньше со мной такое уже бывало, и меня вовсе не удивит, если я снова попадусь в эту ловушку. Всегда так: что-то случается, и я на автомате думаю: «Что это было? Это я? Это я случайно сделала, сказала, подумала или выразила что-то такое, что послужило тому причиной?» Да, никому не пожелаешь иметь такие мозги, которые обвиняют тебя при первом удобном случае.

Опускаю взгляд, смотрю на наши ноги. Вода настолько прозрачная и мелкая, что я без проблем вижу коротенькие искривленные пальчики бабушки – и свои, более длинные и без лака. Каждый раз, глядя на них, я думаю, не покрасить ли ногти, но тут же вспоминаю, что лак проносится всего несколько дней, после чего начнет отслаиваться, а поддерживать в должном состоянии педикюр – дело хлопотное. Я не из тех, кто тратит время на подобные вещи.

Когда вода доходит нам до щиколоток, внимание мое переключается на наши вытянутые тени с сомкнутыми руками. Мне бы хватило палитры с белой, серой и синей краской, чтобы точно передать этот момент. Радужные переливы воды под лучами солнца, ее прозрачность, наши ноги так близко, что могут в любую секунду соприкоснуться мизинцами, и возрастные различия между нами: ее стопы более широкие и приплюснутые, испещренные венами и маленькими пятнышками, а мои – более стройные и гладкие.

«Корни и жизнь» – так бы назвала я эту картину.

Если бы я ее когда-нибудь написала, конечно.

Настолько погружаюсь в воображаемый процесс создания картины, что не замечаю, когда бабушка вцепляется в меня крепче, как-то судорожно, а потом дергает с такой силой, что я едва не падаю. Подавив вскрик, тянусь к ней второй рукой и успеваю подхватить ее ровно в тот момент, когда она валится в воду.

Хвала господу, что она такая маленькая и мне нетрудно ее удержать.

– Бабуля? – всхлипываю я.

Она не отвечает, и сердце мое пускается в такой галоп, что все прежние мысли вылетают из головы. Всматриваюсь в ее лицо. Взгляд расфокусирован, и дыхание, насколько я могу слышать, поверхностное. Кажется, ноги ее еще держат, но я все-таки крепко обхватываю ее обеими руками и в полном отчаянии оглядываюсь на берег.

Атланта, в темных очках на лице и с книжкой в руках, нас совершенно точно не видит. Эшер продолжает тренировку, но в этот момент мне наплевать на то, что в последние дни он ведет себя как полный идиот.

– Эш! – кричу я.

Не знаю, изумившись ли этому имени или уловив какие-то нотки в моем голосе, но он мгновенно оборачивается. Бросает свои эспандеры и бежит к нам. Кроссовки шлепают по воде, брызги летят во все стороны.

– Что случилось? – Он оглядывает нас обеих. – Джойс?

– Помоги мне, – голос мой звучит увереннее, чем я сама ожидала. – Нужно перенести ее в тень.

Он осторожно берет ее на руки. Бабушка не протестует, от нее – вообще ни звука. Глаза закрыты, так что не знаю, понимает ли она, что происходит. Иду рядом с Эшером, почти вплотную, пока мы не укладываем ее на полотенце, которое мы с ней расстелили под самыми высокими деревьями на берегу. Атланта, увидев нас, захлопывает книгу.

– Джоджо? Лювия! Какого черта у вас происходит?

– Не знаю, Ати, это случилось внезапно.

Опускаюсь на колени рядом с бабушкой и берусь за дело. Я делала это раньше; работала волонтеркой в нескольких организациях и закончила столько разных курсов по оказанию первой помощи, что действую уже на автопилоте. А если к этому прибавить долгий последний год моих поисков информации в интернете о симптомах онкологии четвертой стадии, можно сказать, что я готова сдать профессиональный экзамен на диплом медсестры.

Она в холодном поту, лоб липкий, кожа бледнее обычного.

Не глядя на Эшера, говорю ему:

– В аптечке первой помощи должен быть глюкометр, и еще мне нужно что-нибудь сладкое, например… А, ну да, апельсиновый сок с сахаром подойдет. Можешь?..

Не успев закончить вопрос, слышу его тяжелые удаляющиеся шаги. «"Литтл-Хазард" недалеко, – успокаиваю сама себя. – Он должен вернуться быстро. И это всего лишь гипогликемия». Это не только может произойти с любым человеком при определенных обстоятельствах (по причине голодания, плохого питания, чрезмерной физической активности), но и вполне ожидаемо в ее случае. Доктор Шустер меня предупреждал, что рак поджелудочной железы провоцирует изменения уровня сахара в крови пациента, потому что именно этот орган вырабатывает инсулин.

«Я ведь об этом знала», – твержу я себе, пока вытираю с бабушки пот и шепчу ей, что ничего страшного не случилось, что мы здесь, рядом, и все скоро пройдет.

Атланта, опираясь на палку, с трудом встает с шезлонга, однако не может опуститься на колени, как я, и без конца топчется вокруг бабушкиной головы. Она так напугана, что если у меня и оставались сомнения, знает ли она о диагнозе, то теперь они развеялись. Никто не может так хорошо притворяться. Даже я. Думаю, что у меня самой на лбу сейчас написано: «Внучка на грани нервного срыва, сожалеющая о собственной лжи».

Потому что, если бы я не участвовала во всех этих танцах с бубнами, бабушка не лежала бы здесь.

Она лежала бы сейчас в больнице или дома с надлежащим уходом и лекарствами. А не посреди штата Айдахо, получая вместо этого неловкие движения дрожащих ручонок такой эгоистки, как я.

Мне кажется, что время течет по-другому. Знаю, что не прошло и двух минут, а Эшер уже вернулся со всем, что я просила, и даже с влажным полотенцем, смоченным теплой водой. Для меня же прошла целая безумная вечность, в течение которой я не могла оторвать взгляда от пульсирующей жилки на шее бабушки, одновременно пытаясь это скрывать. Быстро прокалываю ей палец и жду, когда глюкометр выдаст результат.

Пятьдесят четыре.

Сердце летит вниз. Бог ты мой, уровень такой низкий, что она вот-вот потеряет сознание.

– Уровень очень низкий, – объявляю через несколько секунд, вспомнив, что я здесь не одна. – Нужно ее приподнять и дать ей сока.

Эшер мгновенно встает позади бабушки. Вдвоем мы постепенно ее поднимаем. Веки под лиловыми тенями слегка трепещут, словно бабушка пытается открыть глаза. Я шепчу ей, что этого делать не нужно, что мы все такие же уроды, как и всегда. Моя рука и рука Эшера встречаются на спине бабушки, но никто из нас не отдергивает пальцы.

По глоточку заставляю ее выпить целый стакан. Атланта пытается протестовать, считая, что не стоит ее заставлять и что капелька сока – это уже более чем достаточно.

– Она должна получить эквивалент пятнадцати граммов глюкозы, – поясняю я. Наверное, мои слова звучат слишком резко, безапелляционно. – Ни грамма меньше, ни грамма больше. Если через пятнадцать минут ее показатель не поднимется хотя бы до семидесяти, придется выпить еще один.

Атланта хмурится.

– Но…

– Бабуль, – прерывает ее Эшер с необычной суровостью в голосе: так он с бабушкой обычно не разговаривает, – Лювия знает, что делает. Я понимаю, ты беспокоишься, но так ты ей вряд ли поможешь.

Наши взгляды на мгновение встречаются, затем он прочищает горло и вновь опускает глаза на мою бабушку. Я не решаюсь хоть что-то ему сказать, да и в голову мне ничего не приходит, но чувствую, как узелки, завязавшиеся в моем животе во время нашей поездки в «Сильвервуд», вздрагивают и затягиваются чуть крепче.

Пара новых нитей присоединяется и переплетается с остальными.

Второй стакан сока бабушке не понадобился. Двадцать минут спустя она уже с комфортом расположилась в кресле «Литтл-Хазард» и теперь без конца причитает. Что она просто плохо позавтракала. Что забыла взять с собой шляпу и ей напекло голову. И что незачем беспокоиться и совершенно недопустимо, чтобы такая чепуха испортила нам весь день.

Я слушаю ее с широченной улыбкой, шучу о том, как бы здорово она шлепнулась в воду, не поймай я ее вовремя. Атланта уверяет подругу, что я была готова ввести ей апельсиновый сок в вену, если бы возникла такая необходимость. И мы все втроем смеемся. А в это время внутри меня растет глубокий колодец: заглянешь в него – и закружится голова. И холодный, такой холодный, что тепла этого августовского дня мне вдруг не хватает и по телу, от макушки до пяток, пробегает дрожь.

– На минуточку выйду, – бормочу я, стараясь произнести фразу как можно мягче, чтобы на меня не обратили особого внимания.

Срабатывает. Бросаю взгляд на бабушку, на ее натянутую улыбку: я знаю, о чем она думает. В первый раз симптом ее болезни проявляется на глазах подруги – вечно все контролирующей невротички, и теперь ей во что бы то ни стало нужно разрядить обстановку. А мне, как теневой приспешнице, приходится ей подражать.

Потихоньку ускользаю. Как только вылезаю из кемпера, грудь сдавливает невидимыми тисками, будто кто-то заключил меня в смертельные объятия. И даже хуже, ведь, будь они реальными, я как минимум могла бы хоть как-то сопротивляться: отбиваться, цепляться и царапаться. Но это всего лишь мое ощущение, оно – во мне. И это ужасно тяжело: я не могу выдрать его из груди, не могу освободиться.

Я знаю, как это работает, не в первый раз на меня это накатывает, и я не могу допустить, чтобы хоть кто-то увидел меня в таком состоянии. Иначе я не выдержу и заору, стану вопить как сумасшедшая.

Быстро обхожу «Литтл-Хазард», выруливаю на центральную аллею кемпинга и чуть не врезаюсь в Эшера. Резко торможу, сандалии скользят по пыльной земле, растерянно моргаю. Я вообще-то знала, что он вышел, как только усадил бабушку в кресло, но тогда не обратила особого внимания.

Он молчит. Смотрит мне в лицо, а у меня, черт возьми, и правда нет сейчас сил выносить это. Мне плохо и под взглядом этой пары синих глаз, и в кемпере, и вообще здесь, в чужом для меня месте. Как бы мне хотелось увидеть сейчас за деревьями лестницу нашего дома: там, по левую руку, – моя комната. Я бы со всех ног кинулась туда, зарылась лицом в подушку и кричала бы до хрипоты, зная, что никто меня не услышит.

Но только этого не будет. Я рассмотрела все имеющиеся возможности до отъезда, составила проклятущий список, в котором все они перечислены, после чего сказала себе, что смогу это все контролировать.

Ну и вот, стоило у бабушки упасть сахару в крови, а я уже чувствую себя так хреново, что, сколько ни хватай ртом воздух, лучше не становится.

Господи, мне нужно слинять отсюда как можно скорее, пока я не рухнула под ноги Эшера.

Делаю шаг влево, думая его обойти, но он говорит:

– Ходил расплачиваться. – И протягивает мне листок бумаги, который я не заметила. Не различаю никаких оттенков в его голосе, как и всегда. Его суровый выговор Атланте до сих пор звучит в моих ушах: мое изумление его туда впечатало.

Вот дерьмо, ведь это значит, что мы скоро отправляемся. И мне придется упаковаться в «Литтл-Хазард» на несколько часов, даже почти на весь день.

«Я смогу», – думаю я.

Мне нужна минута, всего одна минута – для меня самой.

– Окей, – выдавливаю я, молясь, чтобы он не заметил, что мне не хватает воздуха.

На этот раз мне удается его обогнуть. У меня нет ни малейшего понятия, куда идти, из плана этого кемпинга я запомнила только расположение административного домика и туалетов, но направление мне сейчас абсолютно безразлично. По инерции двигаюсь в сторону реки. Мне нужен воздух.

Побыть одной.

Хоть немного.

– Лювия.

Думаю не обращать на него внимания и идти куда шла, но меняю решение. Это будет молчаливым признанием того, что со мной что-то происходит. Останавливаюсь и оглядываюсь через плечо. Сжимаю руки в кулаки: настолько сильно, чтобы не выдать дрожь.

– Чего тебе?

Лицо у него слегка нахмурено, голова клонится к плечу. На мгновение пугаюсь – думаю, что он раскусил меня и собирается что-то сказать. Но он прикрывает глаза.

– Я-то думал, что ты мне хотя бы спасибо скажешь.

Это последнее, что я ожидала услышать от Эшера. Очко в его пользу – он меня удивил, хотя сюрприз получился хреновым.

Ненадолго задерживаю дыхание, и без того прерывистое, а затем выдыхаю:

– Что ты сказал?

– Ну, сама знаешь, воспитанные люди обычно выражают благодарность после того, как им оказали помощь. – И небрежно указывает большим пальцем на кемпер. Даже слова его звучат спокойно и безмятежно. – Бабушка твоя ровно так и поступила.

Ноги мои все еще смотрят на реку, но сдвинуться с места у меня не выходит. Сквозь тревогу и пустоту пробивается гнев. И накрывает меня с такой быстротой, что я начинаю думать, будто он прятался внутри давно, ожидая своего часа.

– Все правильно, ведь ты нес ее, а не меня.

– Ну, это еще можно исправить. – И он приподнимает брови, словно говоря: «Хочешь, докажу?»

Что… что? Я смотрю на него в изумлении. Начинаю верить в похищения землян инопланетянами, предсказанные моей бабушкой. Что это с ним?

Прокручиваю в голове весь этот сюрреалистический диалог и пытаюсь вернуться к сути.

– Прости, что твой мачо-момент не растрогал меня до слез…

– Думаешь, я вел себя как мачо? – Ему хватает наглости слегка улыбнуться, демонстрируя эту треклятую ямочку. – Черт, я вовсе не собирался зайти так далеко.

– Как и я. Бабушка весит не больше маленькой девочки, так что не задирай нос.

– И не думал, но факты говорят сами за себя.

К моему полнейшему ужасу, он опускает взгляд на свои бицепсы и напрягает их. НАПРЯГАЕТ. Эшер Стоун поигрывает мускулами прямо у меня на глазах, после чего пожимает плечами.

Теперь я уже ничего не понимаю.

И это, конечно же, взрывает мой мозг.

– Какого хрена с тобой творится? – Я вскидываю руки – жест, за который Трин дразнила меня тысячу раз: по ее словам, в этой позе я – один в один переигрывающая театральная актриса. – Ты что, и вправду думаешь, что я должна сказать тебе спасибо за человечность? За помощь женщине, которая каждый год на день рождения печет для тебя этот гребаный черничный пирог?

Мои слова заставляют его заморгать, но это скорее бессознательный жест, чем реакция. Он делает пару шагов ко мне, сминая пальцами бумагу.

– Вообще-то нет.

– Вообще-то нет? – эхом повторяю я. Дыхание у меня по-прежнему учащенное, но зато нет ощущения, что воздух застрял в горле. Я чувствую весь его путь – от губ до легких, туда и обратно.

– Нет. – Теперь Эшер стоит прямо передо мной, в двадцати сантиметрах. Приходится задирать подбородок, чтобы продолжать смотреть ему в глаза, превосходно гармонирующие с цветом неба за его спиной. Ямочка все там же, хотя не я по ней сохну. – Но ты очень симпатичная, когда злишься.

Перевариваю его ответ.

Потом перевариваю его еще раз, на тот случай, если вдруг что-то от меня ускользнуло.

И тогда я делаю то, чего не могла сделать уже о-о-о-о-очень давно. То, что когда-то было для меня таким же естественным, как набросать на листе бумаги берег озера.

Выбрасываю руку вперед и впечатываю свой кулак в живот Эшера Стоуна.

На его счастье, это место гораздо тверже, чем в прошлый раз.

На мое – я не забыла, как правильно поставить большой палец и под каким углом направить запястье, чтобы ничего себе не сломать.

Результат: он сгибается пополам, задыхаясь от смеха, а я наконец продолжаю свой путь к реке.

Проблема в том, что, когда я туда прихожу, мне хочется кричать уже не от бессилия, а от отчаяния. Начинаю пинать все камни, что попадаются мне на глаза, борясь сама с собой в закружившем меня смерче эмоций. Руки дрожат, и мне абсолютно не хочется возвращаться в «Литтл-Хазард», так какого черта я борюсь с желанием повернуть назад и продолжить препираться с этим идиотом?

Эшер

Ночью, ближе к рассвету, спят все – кроме меня. Поворачиваясь на другой бок, я на тысячную долю секунды открыл глаза, увидел силуэт Лювии и больше не смог заснуть. Через окошко в крыше струится слабый свет, ложась светлой лужицей на кровать. Впрочем, мне и этого хватает.

Дон Колючка и мой мяч все так же образуют границу. Этой ночью – ровно посередине, на этот раз Лювия не уступила мне ни одного лишнего сантиметра. Если бы я не был с ней знаком кучу лет и не знал, что она – ходячая катастрофа, то мог бы поверить, что она предварительно измерила ширину кровати, чтобы установить границу в точности по центру. С возражениями я, естественно, выступать не стал, даже и не пикнул. Уже поиспытывал судьбу, и хватит.

Разглядываю ее лицо, пользуясь тем, что она лежит на боку, развернувшись ко мне. Рука – на груди, пальцы согнуты, сжали простыню в кулак. Смотрю не отрываясь и задаюсь вопросами, вспоминаю, сопоставляю одни факты с другими…

Сегодня она меня напугала. Тот ее взгляд… Казалось, что с ней что-то случилось, произошел какой-то гребаный нервный срыв. Я видел, что она бежит от нашего кемпера, что ей нужно побыть одной, но я совершенно не хотел давать ей такую возможность. И сразу принял решение, что уж лучше ее разозлить, рискуя получить кулаком в живот (чего я, собственно, и добился), чем просто отпустить. Если бы она ушла вот так, одна, то у меня не было бы разумного предлога пойти за ней.

Еще раз: не то место я занимаю в ее жизни. И уже давно.

К счастью, ее по-прежнему запросто можно вывести из себя. Губы мои в темноте сами собой расползаются в улыбке. И у нее все такой же первоклассный правый хук. Дуайт офигел бы, увидев, как она меня разом нокаутировала.

Понятия не имею, какого хрена с ней происходит. Переволновалась, наверное, из-за обморока бабушки; мне, кстати, тоже нелегко было видеть Джойс такой – беспомощной и потерянной. Вполне логично, что после того, как Лювия взяла ситуацию под контроль, а действовала она при этом как заправский фельдшер в полевых условиях, у нее начался отходняк.

И все же – что-то не дает мне покоя. И я снова и снова вызываю в памяти последний вечер перед нашим отъездом, когда я шпионил за ней через окно, заглядывая в ее комнату. Как она тогда сжалась в комок, чтобы закричать (беззвучно), как несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула и только после этого смогла улыбнуться. Той треклятой улыбкой… А я точно знал, что улыбка та – фальшивая, ведь своими глазами видел, что происходило до этого, но при любых других обстоятельствах я бы тоже принял ее за чистую монету.

Ту же улыбку на ее лице я увидел сегодня, когда пришла в себя Джойс.

Не знаю, как долго я наблюдаю за тем, как Лювия спит. Она несколько раз меняет позу, и при каждом ее движении что-то во мне екает: открой она в этот миг глаза, пришлось бы как-то выкручиваться. Опершись на локоть, я смотрю на нее и изучаю по частям, как человеческую головоломку, перебираю все факты и детали, что не складывались для меня в общую картину с той минуты, как я вернулся домой из универа.

Вот она отпускает простыню, которую сжимала, и протягивает руку ко мне. Пальцы секунду спокойно лежат на одеяле… и вдруг – начинают шевелиться. Указательный, большой и средний то вытягиваются, то поджимаются, и мне становится интересно, что же ей снится. Она играет на фортепьяно? На флейте?

Приглядываюсь внимательнее. Внезапно меня осеняет.

Теперь я знаю, что именно так меня мучает. Это ощущение, будто передо мной все тот же человек, что и всегда, и в то же время – другой.

С того момента, как мы с ней снова встретились, я ни разу не видел, чтобы Лювия рисовала.

Не видел ни набросков, ни этих странных движений руками, словно она хочет сделать мысленный снимок предмета или пейзажа. Теперь ее пальцы все время чистые, без пятен краски, и нигде – ни на шее, ни на подбородке – нет разноцветных штрихов. И она больше не таскает везде с собой матерчатую сумку с разными причиндалами для рисования, как другие носят бумажник или ключи от дома.

Стоило мне об этом подумать, как в памяти всплывает сцена: мы сидим за столиком во «Фрости», ее бабушка протягивает ей набор фломастеров, а Лювия чуть ли не шарахается от них. Казалось, еще немного – и она выскочит из кафе через окно и усядется на другом конце парковки. А когда она сказала, что единственное ее пожелание – посетить Гранд-каньон, то не она поставила пометку на карте. За нее это сделала Джойс.

Но не придумываю ли я то, чего нет? Неужели человек может так измениться только из-за того, что перестал рисовать? И насколько хорошо нужно знать этого человека, чтобы заметить такую перемену? Иллюзий у меня нет: я уверен, что знаю Лювию как свои пять пальцев. Даже если вывести за скобки чертову уйму времени, которое мы провели в детстве вместе (всячески отравляя друг другу существование), я всегда за ней наблюдал. Как бы жутко это ни звучало. Сперва – с очарованностью застенчивого мальчишки, который ходил за ней по пятам и смотрел в рот. Позже – с лихорадочным возбуждением подростка, непрестанно мечтавшего о том, как бы залезть ей под платье.

А что теперь?

Ну, в универ я уезжал в святой уверенности, что большое расстояние между нами станет для меня бесплатным курсом психотерапии: как говорится, с глаз долой – из сердца вон. В общем-то, это сработало… более или менее.

Впервые в жизни напившись на вечеринке по случаю Дня первокурсника, я выложил Трэвису все как на духу. Надеялся, что мой приятель, наклюкавшись не меньше моего, не разобрал вообще ни хрена из всего того, что я ему тогда наплел, однако этот наглец запомнил все слово в слово. И два семестра подряд я ловил себя на том, что то и дело открываю инстаграм, нахожу там ее и – зависаю. Порой убеждал себя, что делаю это, только чтобы поглядеть на бабушку, ведь Лювия выкладывала тонну фотографий и сторис с ней и Джойс. Бывало и так, что после победы в матче я мчался на радостях в раздевалку и открывал телефон, чтобы узнать, чем в этот вечер занята она.

Совпадений почти не случалось. Я проливал литры пота, впереди меня ждала обалденная вечеринка, а она сидела и читала книжку на берегу Голден-Лейк или вместе с бабушкой смотрела документальный детективный сериал. У меня перед глазами была многоцветная панорама Лос-Анджелеса с высотками, уходящими в облака, и никогда не спящей толпой, а она пребывала в тишине и спокойствии семейной цветочной лавки.

Мне удалось убедить себя, что следить за ней в социальных сетях – это нормально. В конце концов, я в течение долгих лет видел ее каждый день. Ведь нельзя же наркомана в один день лишить его дури, так? И да, для меня эта девушка – что-то вроде кокаина.

Потом я вернулся в наш городок, увидел ее, и все полетело к чертям собачьим. Да и это путешествие совсем не помогает.

Несколько дней назад, когда гроза пронеслась над парком «Сильвервуд», мне пришлось освоить новую ступень в грандиозном мире наидерьмовейших чувств, а именно: «Ты чувствуешь себя крайне неловко, но не можешь никуда убежать, потому что именно так в людей и попадают молнии. Когда они убегают, вместо того чтобы тихо сидеть на месте».

Это стоило мне жизни. Лювия произнесла эти слова («последние четыре года») и как будто бы в одиночку, легко и непринужденно, открыла крышку сундука, о котором мы оба, не сговариваясь, решили позабыть. Сундука, чье существование мы должны были не замечать.

Как по мне, мы вполне могли бы до старости не вытаскивать эту тему на свет: спасибо, мне и так хорошо.

Она и сама поняла, что сморозила глупость, потому что сразу перевела разговор на другое. Спасибо ей, конечно, за это, но удар был уже нанесен. Проматывая в памяти весь тот день в «Сильвервуде», прихожу к выводу: с ней нужно держать ухо востро. Ни на секунду не терять бдительности. А мы тогда оба расслабились на этих аттракционах, к тому же был физический контакт, и я снова попал под ее чары и даже позволил себе думать, что в этом нет ничего такого; что я могу быть одним из тех похотливых подростков, которые, проходя мимо, неизбежно ею восхищаются, а потом идут себе дальше своей дорогой.

Я ошибся.

Вот почему, как только гроза стихла, я выскочил из киоска «Казелли», сделав вид, что не слышу, как Лювия кричит мне в спину: «Эй!» Возле стойки со специями была табуретка, я ее видел, так что она прекрасно выбралась бы оттуда и без моей помощи. Я просто не был уверен, что если снова прикоснусь к ней, то смогу с собой совладать.

Ну да, это звучало, звучит и, уверен, будет звучать полнейшим абсурдом, кому бы я об этом ни рассказал. Вести себя так, как будто изящная девушка не что иное, как тяжелая заразная болезнь, – форменный идиотизм. Мы же уже не маленькие – и бла-бла-бла.

Да знаю я это все. Я и сам твердил себе это до посинения бесчисленное количество раз, терзаясь вопросом, неужто я один такой на свете неудачник, который…

Да что уж там.

Который не может выкинуть из головы свою первую любовь.

И вот так я теряюсь в движении ее пальцев и в сплетении собственных мыслей, пока незаметно для себя не проваливаюсь в сон.

Лювия

Когда едешь из Айдахо в Вайоминг, тебе открываются прекрасные виды. Просто великолепные. В моем личном топе пейзажей всего мира они, сто процентов, входят в первую тройку. Их первозданная яркость хотя бы на время вытесняет из моей головы все остальное. Бог (будь он одним из богов племени кламатов, буддистов, древних греков или же египтян) знает, что мне это нужно.

Мои способности имитировать нормальность и веселье широки, но не безграничны. Здесь у меня нет укромных уголков, чтобы восстановить силы. Ведь простыни и сам воздух я делю с «мистером "ты очень симпатичная, когда злишься"» (можно ли придумать более избитую фразочку?!), и у меня возникло весьма неприятное ощущение, что в случае с обмороком бабушки он разглядел во мне больше, чем мне бы того хотелось.

Разобрав по косточкам его странное поведение, я просто не могу прийти к иному выводу. Встал столбом прямо передо мной, будто твердо решил не дать мне уйти, и принялся ко мне цепляться, зубы заговаривать, пока не нащупал нужную кнопку (и довольно легко ее нашел, должна признать). Но это же… Вот дерьмо. Это из арсенала прежнего Эшера. А я-то наивно полагала, что он все еще витает где-то там, пока… пока его хищный орлиный взгляд не остановился на мне: острый, пронзительный… Все понимающий.

Пощипываю себя за пальцы, в ответ получаю незначительные импульсы боли, они раскачивают мое сознание, как маятник: от страха оказаться раскрытой до неуместной радости тому, что чувак рядом со мной все так же хорошо меня знает. Он по-прежнему знает, как…

Внезапно ремень безопасности впивается мне в грудь. Эшер давит на тормоза; не сказать чтобы резко, но достаточно быстро – так, что мое тело кидает вперед. Мы вышли из крутого поворота и увидели внушительную пробку.

Обе полосы дороги с односторонним движением забиты машинами. За счет того, что мы в кемпере сидим выше всех, я могу разглядеть весь масштаб происходящего: длиннющий караван растянулся до самого горизонта, насколько хватает глаз.

– Что случилось? – спрашивает бабушка, выглядывая из-за моей спины.

– Господи, надеюсь, что это не какая-нибудь ужасная авария, – заявляет Атланта таким тоном, что я теряюсь в догадках: это у нее от волнения или от раздражения.

Вытягиваю руку вперед.

– Вот тот человек подает нам знаки.

Мужчина лет пятидесяти, стоя возле серого минивэна, энергично машет нам руками. Эшер встает за его машиной, теперь мы – последние в бесконечной очереди. Мужчина подбегает к нам.

Эшер опускает стекло, чтобы лучше слышать.

– Куда направляетесь, семейство? – спрашивает незнакомец. Вполне такой симпатичный, с лучиками морщинок в углах глаз, которые говорят о том, что он часто смеется (или почти ничего не видит).

– В Йеллоустон, – отвечает ему Эшер.

– Угу! Как и большинство здесь собравшихся. Что ж, в таком случае у меня для вас плохие новости. Впереди, в Редем-Крик, пожар.

Эшер молчит, никак не реагируя на эту новость. Вместо этого он поворачивается и смотрит мне в глаза. Ему не нужно ничего говорить – я и так знаю, о чем он думает. Лицо у него потемнело, как будто под козырек бейсболки забралась черная туча.

– Я не ведьма, – выдавливаю я. – Когда я сказала, что следующим испытанием будет пожар, я вовсе не призвала Сатану и не заставила его обрушить адское пламя на несчастный округ Фримонт. Так не работает!

– Конечно же нет, моя дорогая, – бабушка похлопывает меня по плечу. – Чтобы вызвать пожар таким способом, тебе пришлось бы написать пожелание на свинцовой табличке, скатать ее в трубочку, после чего закопать под могильной плитой или бросить в заранее проклятый источник. Это не так просто.

Многозначительно хлопаю ресницами, повернувшись к Эшеру, как бы говоря: «Видал?»

– В общем, – мужчина, изящно проигнорировав весь этот странный разговор, которому стал невольным свидетелем, улыбается, – пока полиция не возьмет ситуацию под контроль, мы не сдвинемся с места. Устраивайтесь поудобнее.

На лицах бабушки и Атланты читаются смешанные чувства: нечто среднее между унынием и смирением. Для Эшера же это ситуация, выскальзывающая из-под контроля, разрушающая скрупулезно выстроенный график в его голове: он не из тех, кто легко справляется со всякими неожиданностями.

А я, наоборот, будто поднимаюсь ввысь над этой пористой реальностью, как вампир в сумерках.

Этот мужчина на вид… вроде дружелюбный. Может, ему нужна помощь? Зеленый указатель справа, возле плотно заставленного автомобилями открытого пространства, сообщает, что мы находимся рядом с неким Линкольн-Баром. Скорее всего, это поселок в несколько дворов. Вижу людей, их много, все они вышли из машин, стоят и разговаривают. А еще замечаю довольно пеструю компанию, спешащую по грунтовой дороге из поселка к шоссе.

Ой, боже, а там, подальше, еще один минивэн, полный монашек. А вон там – не катафалк ли?

Это – по мне. Чувствую какое-то… облегчение. Не то чтобы меня очень воодушевлял лесной пожар, в котором погибают деревья, или возможный покойник в двадцати метрах от нас. Не знаю, как бы это объяснить, но такая ситуация, когда множество событий разворачиваются одновременно и требуют полной концентрации, чтобы ничего не упустить… меня успокаивает.

Отстегиваю ремень безопасности и одним махом вылезаю из кресла.

– Сиди спокойно, – предупреждает меня Эшер, тоже поднимаясь. – Я знаю, что ты задумала, мой ответ – нет.

– Ах, Эш, я что-то не припомню, чтобы о чем-то тебя спрашивала.

И я выпрыгиваю из кемпера на землю. Понятия не имею ни что там говорят бабушки Эшеру, ни как он им отвечает, но скоро все они следуют моему примеру. Сразу же ощущаю легкий запах дыма, как будто где-то неподалеку кто-то затеял барбекю. Если до Редем-Крика еще несколько километров, а пожаром пахнет уже здесь, то могу представить масштабы этого бедствия. Заставляю себя почувствовать подобающую моменту грусть.

Меня хватает на десять секунд, то есть ровно на то время, которое мне нужно, чтобы выяснить, что люди, пришедшие из поселка, – это местные жители, а тот, кто двигался во главе группы с американским флажком в руках, – мэр этого населенного пункта. Довольно молодой, лет сорока, с радостной улыбкой от уха до уха. Учитывая обстоятельства, его радость немного ужасает. В моем воображении тут же рисуется картина его рабочего места: тесный кабинет крошечной мэрии маленького поселка, где он сидит за пустым письменном столом перед темным экраном выключенного компьютера, подперев подбородок рукой и зевая от скуки. Вокруг – серо-зеленые стены, темная мебель и скудный свет, едва просачивающийся сквозь гардины. Убойное вышло бы полотно в традициях костумбризма[27].

«Бесцветность монотонности» – вот как могло бы оно называться.

Ну и, разумеется, в подобных декорациях пожар воспринимается как взрыв красок по ту сторону серенького оконца. Призыв к действию, прекрасная возможность заполнить бумагами пустующий стол и включить наконец компьютер.

В общем, я сердцем чувствую, что мэр – родственная душа, тот, кто способен и среди пустыни увидеть стакан наполовину полным.

Когда он, представившись как Джон Фернсби, просит помощи волонтеров для разного рода работ, моя рука взлетает вверх, будто от внезапного толчка. Выясняется, что Линкольн-Бар – ближайший к пожару населенный пункт, жители которого решили организовать бригады экстренной помощи в чрезвычайной ситуации.

Вызываются помочь пять монахинь и еще несколько путешественников, застрявших в пробке. Поскольку я не задумалась ни на мгновение, как к этому отнесутся бабушка и Атланта, теперь я смотрю на них и хлопаю ресницами.

– Вы же не против, правда? – спрашиваю я, продолжая хлопать ресницами. – Если бы помощь потребовалась Санта-Хасинте, мы бы тоже хотели, чтобы помощники явились как можно скорее. – Целая очередь взмахов ресниц.

На мгновение мне кажется, что по лицу бабушки пробегает странное выражение, словно она учуяла дурной запах, но оно быстро исчезает.

– Конечно же, моя дорогая, мы ведь уже здесь, и это меньшее, что мы можем сделать, правда, Ати?

Атланта не столь человеколюбива, как моя бабушка, но я никогда в жизни не видела, чтобы она отказала кому-то в помощи. С серьезным видом она внимательно изучает ситуацию сквозь темные очки.

– Сегодня поможем как сможем, а завтра поедем дальше, даже если придется развернуться и искать другую дорогу. Согласна?

Спешу кивнуть, чувствуя облегчение. Эшер же не поднял руки́ и молчит. Только смотрит на меня так, будто я – лабиринт, из которого нет выхода.

– О, сколько же здесь добрых самаритян! – воодушевленно восклицает мистер Фернсби, размахивая флажком. – Пожарные и парни из Службы лесной охраны здорово обрадуются, когда узнают, что вы возьмете на себя кое-что из их обязанностей.

«Кое-что из их обязанностей» оказалось формированием четырех групп добровольцев. Первая займется размещением в поселке тех застрявших на шоссе путешественников, кому негде спать этой ночью; вторая установит палаточную кухню напротив церкви; третья поможет полицейским рассредоточить автомобили, чтобы те, кто застрял в пробке, но хочет развернуться, могли бы это сделать; и последняя окажет содействие Службе лесной охраны на организованном ею посту ближе к месту пожара.

Обдумываю последнюю опцию, то есть именно ту, которая на несколько часов избавила бы меня от истукана ростом метр девяносто с бейсболкой. Если бы не бабушка, я, несомненно, туда бы и пошла. Однако я выбираю группу, где точно окажутся моя бабушка и Атланта, и мы втроем идем к церкви. Той же дорогой шествуют монашки и метр девяносто с кепкой, едва волочащий ноги.

Добравшись до церкви, строгого белокаменного строения с серебристым крестом на двери, начинаем распределение поручений. Здесь уже есть несколько грузовиков, минивэнов и некоторое количество волонтеров из разных ассоциаций. Местная дама, требующая обращаться к ней Маргарет, – за старшую. Судя по тому, как бегают ее голубые, с катарактой, глаза и как дрожат руки, делаю вывод, что такая ответственность для нее в новинку.

Проникаюсь к ней сочувствием и подхожу ближе.

– Привет, Маргарет, меня зовут Лювия Клируотер. И я в полном восторге от того, как здорово вы все здесь устроили. Можно я вам помогу?

И я буквально вижу, как плечи этой женщины расправляются, освободившись от части свалившегося на них груза, и она немедленно соглашается:

– Это было бы замечательно. Я… э-э… думаю, мы могли бы…

– А что скажете, если мы отправим тех, кто покрепче, перенести сюда все нужные вещи, а остальные займутся столами и составят списки всего необходимого?

– Это… Это как раз то, что я собиралась предложить.

Одариваю ее ослепительной улыбкой.

– Я так и знала! Вы очень компетентны.

Хотела бы я сказать, что ни в коей мере не использую ситуацию в свою пользу (не считая того, что сама эта история, несомненно, играет мне на руку), но правдой это не будет. Иногда мои поступки продиктованы обычной человеческой подлостью, и ни разу за всю мою жизнь хуже мне от этого не стало.

– Кроме того, у меня есть отличная кандидатура для тяжелой физической работы.

Я указываю на Эшера: тот, стоя за спиной бабушки, с мрачной физиономией наблюдает за царящей вокруг суетой, скрестив на груди руки.

– О, какой красивый молодой человек! – восклицает Маргарет, прижимая ладони к своему внушительному бюсту, словно ей внезапно стало нечем дышать. Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, в очередной раз досадуя на то, как несуществующие достоинства Эшера производят впечатление на окружающих. – Это твой парень?

С ужасом втягиваю в себя воздух.

– Нет! Мы… э-э… Нас можно считать кузенами, – вру я. – Наши бабушки – лучшие подруги. Вон они там стоят, в парных маечках «Грязные танцы».

Вдруг слева раздается чей-то голосок:

– Такой классный чувак – и свободен?

Чуть не сбив Маргарет с ног, подскакиваю от неожиданности и кидаюсь в сторону, спасаясь от рыжеволосой юницы, явившейся как будто из-под земли.

– Дани! Сколько раз я тебе говорила, что устраивать такие фокусы нельзя? – укоряет ее Маргарет, не уточняя, что именно нельзя – пугать до смерти незнакомку или же пожирать глазами незнакомца. – Извини, Лювия. Это Даниэль, моя внучка… которая не умеет себя вести, не слушается бабушку и останется без тыквенного пирога на целый месяц.

– Весь поселок на улице, а ты хочешь, чтобы я дома сидела. Именно в тот совершенно уникальный день, когда в этой эмоциональной пустыне происходит наконец что-то интересное! – театрально восклицает она. Кажется, она начинает мне нравиться. – В кои-то веки, когда у нас здесь появляется красавчик, с которым у меня ни капли родства!

Я сказала, что она мне нравится? Нет, я хотела сказать, что я от нее без ума. Две великолепные длинные косы оттенка меди, рубашка в клеточку, джинсы и сапожки. Думаю, что она – ходячий стереотип деревенской девахи с севера Айдахо, и главное в этом образе – взыгравшие гормоны и отсутствие стеснения.

Маргарет просит у меня прощения – ее кто-то позвал, – и я остаюсь тет-а-тет с этой девчонкой, не сводящей с Эшера глаз. Делаю глубокий счастливый вздох и задаю ей вопрос:

– Скажи-ка мне, Дани, как ты относишься к Университетской футбольной лиге?

Эшер

Линкольн-Бар напоминает мне Санта-Хасинту. Мало народу, много сплетен, честные граждане с самыми добрыми намерениями и Лювия Клируотер, изо всех сил отравляющая мне существование. Не знаю как, да и, честно говоря, мне плевать, но за утро ей удалось стать руководителем группы. Вообще-то предполагается, что нами командует местная пожилая дама с глазами испуганного мышонка, но на правом ее плече маленьким чертенком с красным хвостом сидит Лювия и нашептывает ей на ухо, что следует делать.

Когда к нам подошел мэр, прося помощи в борьбе с лесным пожаром, она тут же прыгнула к нему, вызываясь добровольцем. И одарила его той же самой улыбкой, что припасена у нее для миссис Веббер с ее розарием и для Лори с фильтром для бассейна ее тетушки. Совсем свихнулась.

Бабушка и Джойс выглядят безумно счастливыми: весело щебечут, занимаясь приготовлением бутербродов и складыванием одеял. Они уже подружились с двумя монашками, несмотря на то что одна из невест Христовых чуть в обморок не шлепнулась при виде футболки Джойс с изображением Патрика Суэйзи и Дженнифер Грей на четвереньках, в весьма сомнительной позе.

Со мной все получилось в точности наоборот: я превратился в тягловую лошадь и объект обожания девочки-подростка. При обычных обстоятельствах ничто из этого меня бы нисколько не взволновало. Перетаскивание ящиков и припасов можно считать тренировкой. Если честно, то с меня ручьями течет пот и я мечтаю о душе: все это вместе с полуденным солнцем и порывами горячего воздуха от пожара живо напоминает мне турецкую сауну – такая в распоряжении нашей команды тоже имеется.

А моя обожательница, которая из кожи вон лезет, чтобы узнать, чем я увлекаюсь, а от чего плююсь, какая у меня любимая музыкальная группа и кто я по гороскопу, создает у меня ощущение, будто я снова в универе, на вечере первокурсника, в окружении девчонок, которые, увидев на мне фирменную футболку «Брюинз», тут же вносят меня в список претендентов на флирт.

Поймите меня правильно: думаю, любой первокурсник, став центром всеобщего внимания, почувствует себя на седьмом небе. А если к тому же ты игрок такой известной команды, как моя, то тебе это практически гарантировано. Черт возьми, да даже такой чудик, как Дуайт, трахается как подорванный, а все потому, что он у нас звездный кикер. В феврале он клялся, что одна чирлидерша обсосала ему каждый палец на ударной ноге, от чего и кончила. Сама. Правда? Ложь? Этого мы никогда не узнаем: Дуайт – тот еще фантазер, но даже ему не хватит воображения такое сочинить.

Что касается меня, мне было достаточно, чтобы девушки знакомились со мной на шестьдесят процентов из-за команды и на сорок – из-за меня самого. Этого мне хватало. И под «из-за меня самого» я не имел в виду, что они мечтали узнать меня лично и были без ума от моего характера. Скорее, что среди всех игроков в команде я был их первым выбором, а не просто запасным вариантом, когда им все равно, кто именно, – лишь бы футболист.

Все остальное меня вообще не колышет, я не слишком об этом думал и встречался с девушками не дольше строго необходимого минимума, позволявшего перейти к сексу. Я убеждался, что они понимают мои намерения, а я – их и они совпадают: «Нас тянет друг к другу физически, между нами – взаимная симпатия и уважение, и мы оба хотим перепихнуться».

И – точка.

Должен признать, что в первом семестре все это ударило мне в голову. Я был в эйфории оттого, что оказался в том самом месте, о котором годами мечтал, что я занят именно тем, чем всегда и хотел заниматься, что наконец-то переехал из Санта-Хасинты (где женская часть населения моего возраста, привлекательная для меня, сводилась к единице) в чертов кампус Колумбийского университета… Скажем так, я вел себя как морячок, впервые вышедший в море и не видящий ни портов, ни горизонтов.

К тому же было так классно не чувствовать, что…

Встряхиваю головой и одним махом поднимаю три коробки, не обращая внимания на протесты парней из грузовика. Похоже на то, что я мало себя нагрузил, раз уж мысли мои до сих пор заносит туда, куда не следует.

Моя фанатка, Дани, не отходит от меня далеко. Как я уже сказал, меня не напрягает, что она глядит на меня как на древнегреческого бога, меня напрягает только то, что это все подстроила Лювия.

– …Так вот, когда я очнулась, давно уже рассвело, и я была у себя в комнате. Бабушка наказала меня на веки вечные, но самым ужасным оказалось то, что меня подставили мои же друзья. – Тут она фыркает, выражая тем самым свое горькое разочарование этими друзьями, о которых я ровным счетом ничего не знаю, и даже не уверен, что не потерял в какой-то момент нить ее повествования… вроде речь шла о каком-то дне рождения с неразрешенным алкоголем, где что-то пошло не так. – У меня немного язык заплетался, а они чуть не вызвали спецназ.

Опускаю коробки рядом со столом, за которым расположились Лювия и пара монахинь.

– Друзья, которые доставляют тебя домой, если переберешь с выпивкой, – самые лучшие, – изрекаю я, поглаживая ее рукой по головке в стиле «настоящий старший брат». По тому, как она поджимает губы, понимаю, что стиль этот она явным образом ненавидит, но все-таки от меня не отходит. – Тебе вообще-то тринадцать. И лучше бы тебе держаться от алкоголя подальше, пока чуть-чуть не подрастешь.

Раздается громкое фырканье – я прекрасно понимаю откуда.

Дани несколько раз подскакивает.

– Что? Что случилось?

– Да ничего. – Лювия стреляет в меня острым взглядом, таким мимолетным, что замечаю его я один. Это одна из ее сверхспособностей. Она тут же шлет улыбку Дани. – Мой как бы кузен прав: пройдет несколько лет, и ты успеешь как следует напиться и совершить кучу разных глупостей. Ты же не хочешь оказаться в обезьяннике полицейского участка, утопив внедорожник своего учителя физкультуры в озере, так?

Прикрыв рот рукой, Дани издает приглушенный возглас и смотрит на меня другими глазами. Для нее я ничуть не лишился мужества, все наоборот: в ее глазах я только что поднялся еще на одну ступеньку к Олимпу всемогущего древнегреческого бога.

– Ты это сделал?

– Можно и так сказать, – нехотя подтверждаю я. – Но моя как бы кузина умалчивает, что и сама оказалась в тот вечер со мной в камере.

– Это потому, что ты соврал шерифу, – отвечает Лювия.

Невесело усмехаюсь.

– Врать было бесполезно. Мы с тобой вдвоем сидели на крыше машины, замерзшие и пьяные в стельку, когда они пришли нас спасать.

– Все потому, что ты меня запер!

– Все потому, что тебе захотелось испоганить мне вечер с Эбби Калпеппер.

Рыжая головка Дани мечется между нами, как на теннисном матче: ротик округлился, глаза размером с блюдца.

Лювия рычит и опирается руками о стол, наклоняясь ко мне. Вырез ее свободной белой блузки с алым сердцем по центру распахивается, и моим глазам открывается белый кружевной лифчик, не скрывающий очертания грудей.

– Господи ты боже мой, да я же тебе уже сто раз объясняла, что Эбби не собиралась с тобой связываться. Она же дочка пастора!

У монашек внезапно падают из рук ломтики ветчины и сыра, которыми они покрывали куски хлеба. Я не могу придумать, что ей ответить, и вовсе не потому, что она только что совершила богохульство или что-то в этом роде перед двумя невестами Христовыми. Собираю все свои силы (которых у меня почти не осталось, ведь я целое утро проработал грузчиком), чтобы больше не смотреть на ее груди. То есть на ее лифчик… который в точности повторяет форму грудей. Похоже, изделие такой модели, где нет ни пушапа, ни косточек.

Мне показалось или я действительно видел маленькие темные пятна у нее на коже?

Я что, на самом деле поставил ей синяки?

Дани выглядит потрясенной, однако не тем, чем потрясен я.

– А вы уверены, что вы – двоюродные брат и сестра?

Мы с Лювией выкрикиваем хором:

– Да!

– Нет!

Джойс внезапно появляется у стола с ласковой улыбкой и настороженным взглядом. Или она была неподалеку и все слышала, или же сработало шестое чувство бабушек, которые сами воспитали своих внуков и точно знают, когда те готовы устроить скандал.

– Так-так-так, вы тут, как я погляжу, отлично сработались. В школьном спортзале начинается обед. Почему бы вам не пообедать с первой очередью?

Лювия что-то буркает себе под нос, но все же выходит из-за стола, а Дани берется ее проводить.

– Эшер, ты идешь? – окликает меня девочка. – Булочки на сливочном масле мистера Карри исчезают очень быстро!

Лювия стоит рядом с ней, но на меня не смотрит. Лицо хмурое, взгляд устремлен на главную улицу города. Очевидно, что она не хочет, чтобы я пошел вместе с ними, и в кои-то веки я решаю доставить ей такое удовольствие. Картинка ее лифчика с небольшими фиолетовыми пятнами вокруг груди все еще пульсирует в моем воспаленном мозгу.

– Нет, я еще немного потаскаю и пойду обедать со следующей сменой.

Личико Дани вытягивается.

– Ладно… Хочешь, возьму для тебя булочку?

Меня это забавляет, и я невольно улыбаюсь.

– Будет здорово.

Лювия так старательно закатывает глаза, что я начинаю опасаться, как бы они не остались в таком положении навсегда.

По дороге к грузовику меня перехватывает Джойс.

– Ты в порядке, мой милый?

– Конечно. А ты? – И я легонько прижимаю ее к себе. – Постарайся не переусердствовать. Хватит нам неожиданностей.

На несколько мгновений веки ее опускаются. Потом она снова с улыбкой смотрит мне в лицо. Что-то в ее выражении очень напоминает мне гримасу Лювии в тот момент, когда она доставала из морозилки лед.

– Если каждый раз, когда мне станет дурно, ты обещаешь носить меня на руках, то я еще подумаю. – Улыбаюсь про себя, вспоминая свои колкости в адрес Лювии в Сан-Валли, за которые и схлопотал кулаком в живот. – А теперь серьезно: я не могла не заметить, что вы с Лювией… в общем, похоже, вы беретесь за старое.

– Ты о том, что только что было?

– И об этом тоже, – с загадочным видом отвечает она. Потом ласково прижимает меня к себе и сразу же отстраняется. – Давненько я не видела, чтобы Лювия так выходила из себя.

Глядя на ее сияющее легкой улыбкой лицо, любой сказал бы, что она совершенно счастлива, аминь. Не знаю, как к этому относиться, но решаю быть с ней честным. Когда-то эта женщина помогла мне избавиться от особо упрямых молочных зубов, не прибегая к обычному пыточному методу моей бабушки, включавшему нитку и дверь.

– Не хочется тебя обижать, но мне порой кажется, что у твоей внучки – раздвоение личности. Причем мне достается худшая.

Как я и ожидал, Джойс в ответ только смеется.

– Лювия – она же… – Джойс останавливается и вздыхает, внимательно глядя на внучку вдалеке. Легкая улыбка на губах и блеск в ее глазах говорят сами за себя, но есть в ней что-то еще; что-то в том, как она стискивает руки, забрав в них ткань футболки. – Она очень старается. Иногда чересчур. То, что ты видишь… Эта девочка, которая вечно носится туда-сюда, стараясь угодить всем и каждому… она меня немного беспокоит, должна тебе признаться. Пойми меня правильно, я, конечно же, горжусь тем, что Лювия всегда готова откликнуться на любую просьбу, готова помочь, но порой я себя спрашиваю: делает ли она это руководствуясь верными мотивами или же просто не может поступить иначе. Не может сказать «нет».

Выгибаю бровь.

– Мне она говорит «нет». И довольно часто.

– Вот именно! – восклицает она, и я едва не подпрыгиваю от неожиданности. – Тебе она всегда говорит «нет»!

– А-а, э-э… – я киваю, не до конца уверенный, как мне на это следует реагировать, – здорово?

– Именно так! – И она с жаром хлопает в ладоши, заставляя свои пышные волосы колыхаться. – С тобой – именно так. Понимаешь?

То, что Лювия любезна и заботлива ко всем, кроме меня? Ну да, я это заметил, причем уже давно. Первые разы меня это ошеломляло. Я как будто стал свидетелем преображения из фильма «Маска». Лювия могла в одну секунду испепелять меня взглядом, словно желая столкнуть с обрыва и насладиться падением, а уже в следующую – улыбаться совершенно незнакомому человеку, предлагая ему убрать за его собакой. Это правда было. Случай из жизни.

В конце концов я выдавливаю из себя нечто невнятное, ни «да», ни «нет», хотя, надо признаться, я так ничего и не понял. Но Джойс, судя по всему, вполне удовлетворена, потому что щиплет меня за щечку и возвращается к моей бабушке и монашкам.

Лювия

Небо над Линкольн-Баром окрасилось в чудесные лавандовые тона, и мы первый раз можем с уверенностью сказать, где именно пылает пожар. Над верхушками кипарисов за зданием мэрии виднеются оранжевые сполохи. Знаю, что огонь далеко, иначе бы нас уже предупредили, но выглядит внушительно.

День прошел быстро, словно кинолента на ускоренной перемотке, по крайней мере для меня. Всегда, когда руки заняты делом, время вокруг меня течет по-другому. Душа так и поет, и не только потому, что этот непредвиденный пожар оказался отличным предлогом, чтобы вытащить меня из кемпера и моих страданий. А потому, что я и вправду, от всего сердца, получаю удовольствие, помогая другим.

Хотя за последний год были моменты, когда я сомневалась в этом. Короткие эпизоды, когда жители Санта-Хасинты вдруг останавливали меня посреди улицы и вроде как даже требовали, чтобы я бежала решать их проблемы, и тогда первым моим побуждением, первым словом, готовым сорваться с губ, было «нет». Решительное, четкое и бесповоротное.

Но потом я представляла выражение их лиц, о чем они подумают или что скажут у меня за спиной, и подобное желание начисто пропадало. С другой стороны, я точно знаю, что никто в нашем городе ничего не говорит и не делает со злым умыслом. Разве что какой-нибудь безумец или преступник объявится, и то редко. В течение очень долгого времени городских сумасшедших поставляла моя семья. Но в общем я знаю, что примерно такими и бывают жители любого маленького калифорнийского городка.

Все то же самое я наблюдаю и в Линкольн-Баре.

Поэтому, наверное, сердце у меня и распухает, как надутый горячим воздухом шарик, когда местные жители и добровольцы размещают на ночлег оставшихся без крыши над головой, а также тех мужчин и женщин, которые сражаются с огнем в Редем-Крик. Они, с ног до головы покрытые сажей, двигаются медленно, почти валясь с ног. Им помогают снять каску и перчатки, предлагают еду и воду. Отводят в какое-нибудь прохладное место в тени, чтобы хоть немного смыть с них грязь.

Судя по поступающим новостям, к полудню площадь пожара только увеличилась из-за резкой смены направления ветра, и случилось это как раз в тот момент, когда казалось, что огонь уже взяли под контроль. В итоге пришлось просить подкрепления. Благодаря чему (или из-за чего) пожарные и лесники получили шанс немного передохнуть.

Один парень из Службы лесной охраны, на вид ненамного старше меня, сидит на скамейке возле церкви, уперев локти в колени, совсем обессиленный. Протягиваю ему бутылку воды и улыбаюсь.

– Вы – большие молодцы. Огромное вам спасибо!

Сморгнув, он смотрит на меня с удивлением. Глаза – карие и красивые, насколько можно разглядеть под толстой черной коркой, покрывающей его целиком.

– Погоди-ка, а мне знакомо твое лицо.

Удивленно поднимаю брови. На миг мелькает тщеславная мысль, не флиртует ли он со мной, но тут же отметаю эту версию как несостоятельную. Он только что боролся с пятиметровым пламенем, у него на одежде повсюду прожженные пятна, даже на локтях. Будь я на его месте, все, что стоит вертикально, казалось бы мне деревом, готовым обуглиться.

– Правда? А ты что, из Санта-Хасинты, штат Калифорния?

– Стало быть, Санта-Хасинта. – Он ставит бутылку с водой на скамейку и окидывает меня взглядом с ног до головы. – Значит…

Он хотел что-то еще сказать, но слова повисают в воздухе, когда взгляд его устремляется куда-то за мое плечо, а губы расползаются в улыбке, обнажая идеально белые зубы. Сверкающие на черном фоне, они – единственное, что в данный момент видно на его лице.

– Вот черт, да это же Пеке! Иди сюда, бандит!

У меня за спиной раздается недоверчивый хохоток. Я немедленно его узнаю: смех Эшера, которого я не видела весь день. После того нашего диалога в присутствии Дани (я бы не стала называть это дискуссией, учитывая нашу с ним историю, но – ладно) он делал то же, чем занимался все последние годы: избегал меня.

«Поверь мне, Лювия, тебя просто невозможно игнорировать».

Ага, конечно.

Лесник поднимается со скамейки, и я просто каменею. Он и сидя выглядел рослым в этих форменных зеленых брюках и огромной куртке, когда-то бывшей желтой. Но оказалось, что роста в нем метра два, так что он внезапно нависает над моей головой, как секвойя.

Отхожу на пару шагов, и они с Эшером сливаются в типичном мужском объятии. Звонкие хлопки по спине, оттопыренные зады, чтобы не соприкоснулись их сокровища, и бесконечные «Рад тебя видеть, братан», вперемешку с разнообразнейшими ругательствами.

И только когда они расцепились, до меня доходит, что я все еще стою, где стояла, не сходя с места, как памятник, хотя прекрасно могла бы воспользоваться ситуацией и потихоньку слинять. Не знаю, осталась ли я потому, что два красавчика в обнимку – то еще зрелище, или по причине моего нездорового любопытства и желания выяснить, кто этот парень – не университетский ли приятель Эшера? Очень может быть, потому что в том, что он не из нашего городка, я уверена.

Лесник с легкостью обхватывает Эшера за плечи (он выше его на несколько сантиметров) и улыбается мне.

– Ну, Пеке, разве ты нас не познакомишь?

Вот это уже прозвучало с намеком. Но я не чувствую себя неловко или неуютно, потому что мгновенно улавливаю ауру этого парня: победитель и очаровашка с трепетным сердечком под слоями мужской уверенности и тестостерона, но с чистыми глазами. Глазами щеночка, я бы сказала. Улыбается мне с видом эталонного совратителя, но в его взгляде только веселье.

Улыбаюсь ему в ответ, мне тоже хочется поразвлечься.

– Не приставай к Пеке, у него сегодня адский денек. – И сама протягиваю ему руку. – Лювия Клируотер из Санта-Хасинты, волонтер на время и турист по принуждению.

– Лювия, так?

Улыбка Щенячьих Глаз становится еще шире, если это вообще возможно. Эшер натужно кашляет, сотрясая при этом своего приятеля, но тот остается невозмутим.

– Красивое имя, не забудешь. – Так как руки у него все еще в саже, он сжимает мой указательный палец двумя своими и дергает его вверх и вниз. – Трэвис Уоткинс, из Напы, волонтер Службы лесной охраны, а также сосед по квартире и товарищ по футбольной команде Пеке в Лос-Анджелесе.

– Почему-то я не удивлена, что ты футболист.

Он пожимает широченными плечами.

– Или футболист, или стриптизер.

– К счастью для нас всех, мяч попал ему в руки как раз вовремя, – шепчет Эшер.

– Чувак, я первоклассный танцор.

– Скажи это «Гамма Альфам»[28].

Вслед за этим начинается спор (горячий со стороны Трэвиса, невозмутимый со стороны Эшера) о том, что именно произошло на какой-то там вечеринке братства. Они не могут прийти к согласию ни о дате, ни о времени, ни о количестве выпитого алкоголя, и Трэвис очень обижен, что Эшер не помнит, под какую именно композицию он исполнял «свое грандиозное шоу».

Делаю шаг назад – внезапно мне захотелось уйти. Что-то в блеске их глаз, в том, как губы Эшера борются с улыбкой, бередит маленькую ранку, которую я каждый день стараюсь не замечать. Почти та же фигня, как когда Трин звонит и начинает мне рассказывать о своих похождениях в Рино, а я всеми силами стараюсь совладать с двумя половинками себя, которые никак не могут прийти к согласию: одна искренне хотела бы за подругу порадоваться, а вторая – попросить ее заткнуться, потому что она тыкает меня мордой в то, чего я лишилась.

Я так и не попросила ее ни о чем таком не рассказывать, хотя она всячески настаивала на том, чтобы я была с ней честной. Именно по этой причине я ничего и не сказала. Ведь Тринити тоже переживает нечто новое, хотя и не совсем то, чего она ожидала, и ей нужна лучшая подруга, чтобы ее выслушали и поддержали. И если она могла часами слушать по телефону мои бессвязные рыдания, то как же я откажу ей в советах относительно козлов-преподавателей и безумных университетских вечеринок?

Я отошла уже на четыре шага, когда Трэвис делает нечто совершенно непонятное: он расстегивает куртку. В Линкольн-Баре уже стемнело, температура воздуха опустилась до тринадцати градусов. Я несколько раз думала сходить в кемпер за кофтой, но со всей этой беготней и так разогрелась.

Трэвис, конечно, только что вышел из горящего леса, но…

Эшер качает головой.

– Стой, парень.

– Нет, я обязательно должен тебе напомнить, как далеко простираются мои танцевальные таланты, – говорит Трэвис, сбрасывая с плеч куртку, под которой обнаруживается черная футболка с Терминатором в темных очках: на одном из стекол красным написано «Легенда». – Это осталось в анналах истории всех братств.

Вслед за этим он выдергивает из-под ремня низ футболки, намереваясь от нее избавиться. И я становлюсь свидетелем игры самых разных мускулов – брюшных, грудных и всех остальных, – пока он стягивает футболку через голову и опускает руки.

Если честно, я слегка обалдеваю. А поскольку, еще раз, я – хорошая подруга, то тут же вспоминаю о Тринити. Ей бы точно понравилась эта картина.

По привычке, как я делаю со всем, что привлекает мое внимание, думаю: легко ли будет передать карандашом все эти рельефы. Секундочку… То, что идет у него со спины почти до самых ребер… это что, Дори? Та синяя рыбка с кратковременной потерей памяти?

Я раз десять перевожу взгляд с симпатичного лица Трэвиса на татуировку Дори, пытаясь убедиться, что то и другое действительно сочетается в одном человеке.

А Трэвис между тем указывает на какой-то шрам возле левой косой мышцы живота. Кажется, он хочет, чтобы Эшер наклонился и рассмотрел его поближе, но тот, чего и следовало ожидать, отказывается. Скрестил на груди руки и глядит на своего приятеля с теплотой и терпением.

Чувствую, как мои же ногти царапают невидимую рану, и вздыхаю. Впервые замечаю, как на меня опускается вечерняя прохлада, и обнимаю себя руками. Отстой. Миляга Эшер, демонстрирующий полное взаимопонимание с соседом и товарищем по футбольной команде, вызывает у меня острое желание его пнуть.

– Приятно было познакомиться, Трэвис, – роняю я, перехватывая его внимание. – Знаешь, ты можешь отдохнуть и поесть в спортивном зале.

Адресую ему натянутую улыбку и ухожу. Уф, с каждым шагом чувствую, как на плечи наваливается усталость. Жуткое ощущение, я гнала его от себя весь день, но в такие минуты, как эта, оно будто вонзает в меня острые когти.

Ненавижу. Ненавижу это состояние. Ненавижу, когда нет сил держать под контролем эти эмоции, которые так и норовят меня раздавить, и…

Меня вдруг обволакивает тепло и какой-то древесный запах. Сандал? Останавливаюсь, когда на плечи мне опускается куртка. Сердце мое уже припустило во всю прыть, стучит, бьется в ребра.

Проглотив тугой комок разных эмоций, я оборачиваюсь к Эшеру. Его руки все еще на моих плечах, их тепло я чувствую даже сквозь ткань. Зарево заката обводит ореолом его светлые волосы, ложась на них медными отблесками. Бейсболки на голове нет, и длинная челка на контрасте с выбритыми висками его вообще-то не красит.

Мозг по инерции ловит легкие волны его волос, их цвет, текстуру, игру света и тени, само его лицо мне не видно, оно почти полностью погрузилось во тьму. Мог бы это быть портрет в стиле люминизма[29], охровая основа с точкой лавандового сияния прямо сверху?

Не знаю, как именно я гляжу на него, может, с затуманенным выражением художника, потому что он опускает руки и делает шаг назад.

– Хорошо бы это не стало привычкой, – тихо говорит он и уходит.

На несколько мгновений застываю на месте, сбитая с толку. Встречаюсь глазами с Трэвисом, таким же улыбчивым и полуголым (лицо в саже, тело сияет), и быстро отвожу взгляд.

Спустя какое-то время, забравшись в тепло спортивного зала, где я ужинаю с бабушкой и Атлантой, в первый раз за весь день беру в руки телефон. Два традиционно пропущенных звонка, имейл и сообщения от Королевы Трин:

Эй! В новостях передали, что во Фримонте довольно серьезный пожар. Вы там мимо не едете?

Лювия?

ЛЮВИЯ, РАДИ БОГА!

Я бы позвонила в Службу спасения, но думаю, что все заняты пожаром.

Делаю глубокий вздох, утешенная ее сообщениями. В эту минуту Дани приносит пластиковый поднос со знаменитыми булочками мистера Карри, пахнущими нирваной, с тушеным мясом, над которым поднимается пар (его следовало бы паковать в бутылки и продавать), и водой. И вместо того, чтобы сесть за стол со своими ровесниками, она остается с нами.

Замечаю, что на голове у нее бейсболка Эшера. Она ей велика, Дани то и дело ее поправляет, но глядит так, будто на ней – корона.

– Слушай, Дани, может, сделаем селфи для моей подруги?

– Конечно! Вау, это твой телефон? А мой старше, чем протез в бедре бабушки!

Мы с Дани сдвигаем головы и улыбаемся как можно шире для фото. На самом деле мы с ней похожи, обе до смерти усталые и безумные, с улыбками до самых ушей. Отсылаю фотку Тринити.

Смотри, кто отхватил драгоценный головной убор игрока номер 41 «УКЛА Брюинз».

АЛЛИЛУЙЯ! Не знаю, радоваться ли, что ты подаешь признаки жизни, или тебя укокошить, потому что твое первое сообщение – подлый удар в спину.

Посмеиваясь, пишу ответ, но она меня опережает:

Эй, а Аня с фермы Зеленые Крыши – не единственная, кто заполучил вещички моего рыцаря…

ЧТО

НА ТЕБЕ

НАДЕТО

СУКИНА ТЫ ДОЧЬ?

Ах черт, куртка Эшера! Она оказалась такой теплой, что в итоге я засунула руки в рукава и так и не пошла за своей. Исподтишка обвожу взглядом спортивный зал и нахожу его: через несколько столов от нас, сидит рядом с Трэвисом. По какой-то безумной причине голова его в этот момент поворачивается, и наши глаза встречаются.

Проходит секунда…

Две…

Три…

«Улыбнись ему, покажи средний палец или вытащи сиську. НО СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ».

Мои мозги не успевают среагировать, а он уже отводит взгляд, отвечая на какую-то реплику Трэвиса.

Поджимаю губы и возвращаюсь к переписке с Трин.

Военный трофей.

Стоун был погребен в Линкольн-Баре.

Пока она шлет мне голосовые сообщения с притворным плачем по случаю смерти своего самого продолжительного краша, я ужинаю с Дани, которая весь день изучала приемы и правила американского футбола, став к данной минуте настоящим экспертом в этой области, а также с бабушкой и Атлантой – те всеми непротивозаконными способами пытаются сбить с пути истинного группу монахинь.

На какое-то время моя тревога отступает в свою конуру, и я могу немного вздохнуть, не ощущая на своих плечах груза проблем всего света и не чувствуя, что я их заслужила.

Прежде чем я возвращаюсь ночевать в кемпер, отупляющая суета этого дня и тысячи глупостей, пронесшихся в моей голове, вынуждают меня проглотить гордость (или что бы это ни было) и позвонить Джастину.

Настраиваюсь на нужный тон, заставляю себя не думать о том, правильно ли я поступаю. Не обращаю внимания на болезненные ощущения в животе.

Выслушиваю столько гудков, что уже готова отключиться, когда он все-таки берет трубку. В мое ухо врывается взрывная волна такой силы, что я вынуждена отвести телефон подальше. Стою, прислонившись спиной к церковной стене, а весь народ кучкуется в окрестностях школы, так что вокруг меня – тишина и спокойствие маленького городка на пороге ночи.

Несколько мгновений не отрываю глаз от телефона. Похоже на самый настоящий концерт в присутствии публики.

– Джастин?

– Привет! – орет он в трубку. – Лювия?

– Привет, э-э-э… Мне не очень хорошо тебя слышно.

– А, ну да, тут такое дело… Чувак, чувак, стой! – Проходит несколько секунд, в течение которых мне кажется, что он положил телефон и отошел, потому что теперь я вообще ничего толком не слышу. Потом он возвращается. – Секундочку, я сейчас выйду.

Почти бессознательно сползаю по стене вниз, сажусь на землю.

– Да, конечно.

Проходит не меньше трех минут, наконец музыка немного стихает. Теперь слышится частое дыхание Джастина. Долгий-долгий вздох, и я словно вижу, как он проводит рукой по волосам, отбрасывая непокорный чуб.

– Извини, детка, ты позвонила в самый разгар.

– Ничего страшного. – Начинаю почесывать голые коленки. – У нас в городе что, праздник?

– У нас в городе? – повторяет он, и голос его звучит как-то странно. – Вот черт! А разве я тебе не говорил?

– Говорил о чем?

– Ну, ты же знаешь, что Кайл и его предки обычно проводят каникулы в Малибу, верно? В доме его богатеньких дяди и тети. Кайл давно уже приглашал меня поехать с ними, но все как-то не получалось… – Он не договорил, но в порядке самоистязания мой мозг восстановил опущенное: «Все каникулы я проводил с тобой. Прошлое лето, Рождество, Пасху…» – И знаешь, выбирая между тем, чтобы торчать в городе, помирая от скуки, и бесплатным отдыхом в Малибу, как я мог отказаться?

Предполагается, что теперь моя очередь что-то сказать. Нужно привести в порядок столько мыслей, перебрать столько доступных в этой ситуации формулировок, что я выпаливаю самое очевидное:

– Так ты в Малибу?

– Я только что тебе это сказал, разве нет? Ясное дело, далеко не так заманчиво, как твое путешествие по всей стране…

– Да нет, это классно. Очень за тебя рада. И вы, конечно, классно проводите время.

Слово «классно» я использовала дважды. Прикрываю глаза. Черт, почему все выходит так неловко? Почему я чувствую давление на себя, почему мне так тяжело, словно я прохожу какое-нибудь треклятое собеседование у работодателя, а не просто разговариваю со своим парнем?

– Не могу жаловаться, – слышу в ответ.

Понимаю, что он намеренно не пускается в детали: хочет, чтобы я сама его расспрашивала. Но, как только я начну задавать вопросы, он будет шпынять меня за излишнее любопытство по поводу того, что он делает или где находится. В общем, начнет выпендриваться, чего в его поведении, между прочим, не наблюдалось, когда мы встречались первый год, и это наводит меня на мысль, сколько же времени прошло уже с тех пор, как Джастин был простым и понятным и мне с ним было хорошо и спокойно.

Когда был наш последний разговор по телефону или вживую, при котором мне не приходилось мучительно раздумывать над каждым словом? Когда в последний раз мне не нужно было тормозить, чтобы подумать, подходящий ли сейчас момент его обнять, поцеловать или к нему приласкаться: вдруг он сейчас не в настроении?

А когда мы с ним в последний раз спорили? Спорили по-настоящему, когда страсти кипят, когда оба мы говорим то, что приходит в голову, а не так, что говорит только он, а я – сижу и слушаю его разглагольствования.

Я, кажется, слишком долго молчу, и он прочищает горло.

– Ну… так ты звонишь по какому-то конкретному поводу?

Одна моя часть хочет ответить: «Да нет, что ты, я только хотела узнать, как ты поживаешь».

Другая – та, что обычно тише воды, ниже травы, когда дело касается Джастина, произносит:

– Если честно, то да. Я в путешествии уже почти две недели, а ты написал мне всего один раз, чтобы обсудить, во что я одета. Для тебя это норм? Все хорошо?

Бум, бум, бум, бум…

Сердце стучит как сумасшедшее.

Слышу какое-то фырканье, похожее на смешок.

– Слушай, как по мне, это работает в обе стороны. По крайней мере я тебе написал. А что насчет тебя?

– Но ты сделал это не по тем причинам. У нас с тобой вообще все пошло как-то странно после того, как ты обиделся из-за моей поездки, и я не…

Тут он меня перебивает, как и всегда:

– Все пошло как-то странно потому, что ты сама этого захотела. Не я в одностороннем порядке принял решение взять и куда-то уехать. Знаешь, я мог бы остаться на это лето в Бостоне и пройти стажировку в отличной компании. Вместо этого я поехал домой, потому что мы так договорились.

На мгновение я теряю дар речи.

– Нет… Я ничего не знала. Ты мне не говорил.

– Конечно не говорил – как я мог это сделать? Ты же всю гребаную весну капала мне на плешь, рассказывая, как ты по мне соскучилась и как тебе необходимо… Как там дальше? А, ну да. Как тебе необходимо, чтобы все стало как прежде. И что же я, по-твоему, должен был делать, Лювия?

Моя рука на колене начинает подрагивать, в глазах закипают слезы. Этот разговор настолько плох на всех уровнях, что я даже не знаю, с чего и начать.

– Наверное, просто со мной поговорить, – еле слышно говорю я, прилагая титанические усилия, чтобы голос не дрогнул. Узнай Джастин, что я едва не плачу, он бы просто закатил глаза. – Рассказать обо всем, как обычно делают близкие люди. Конечно, я по тебе скучала и хотела тебя увидеть, но это не означает, что я бы не порадовалась за твою стажировку. Ты вот говоришь, что я принимаю решения в одностороннем порядке, и, возможно, это правда, но я по крайней мере не высказываю тебе после этого претензий, как ты мне сейчас.

– Я не высказываю тебе претензий, я просто говорю, что воспринял всерьез то, о чем мы с тобой договаривались, а ты – нет.

– Ладно, пусть так, давай тогда вернемся к этой теме, потому что здесь есть одна деталь, которую ты все время ловко обходишь стороной: моя бабушка. – Как только я произнесла это слово, накипевшие слезы внезапно преображаются в ярость и злость, заставляя меня вскочить на ноги… словно то, что последует дальше, нельзя обсуждать сидя, потому что это – слишком важное, слишком значительное. – Люди строят планы, но потом случается что-то, что эти планы разрушает. Такова жизнь, Джастин. У меня есть бабушка, она очень больна и настолько безумна, что скрывает от меня свое состояние, чтобы я за нее не беспокоилась. И вот в один прекрасный день она говорит, что ей очень хочется поехать со мной этим летом путешествовать. И что же я, по-твоему, должна была делать? – я намеренно возвращаю ему тот же вопрос.

– Вот черт! – восклицает он, а потом роняет еще несколько слов, от которых я холодею.

Взгляд мой застывает на сорняках возле церковной стены. Влага скапливается в уголках глаз.

Делаю глубокий вздох, застываю.

– Что ты сказал?

Он явно не улавливает тон моего голоса, и я уверена, что, даже если бы мы стояли лицом к лицу, он все равно не ощутил бы той пелены недоверия, которая только что меня накрыла.

– Я сказал: оставайся и дальше в своем мире фантазий, – снова выплевывает он, и на этот раз слышать его слова еще больнее, ведь у него было время что-то исправить. Если бы я сама выдала вдруг нечто подобное, я бы моментально поняла, что облажалась, и тут же раскаялась бы. – Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Хлопаю глазами раз, другой, и вот из глаз моих уже катятся слезы.

Думаю, я плачу не совсем из-за того, что он сказал.

Думаю, я плачу, потому что знала, что тем все и кончится, но гнала эти мысли, гнала их от себя, всё гнала, гнала и гнала…

И, как и любое другое неотвратимое событие в жизни, оно все же случилось, не застав меня врасплох, но от этого мне не менее больно.

Думаю, что так даже больнее: я очень долго закрывала глаза, но безуспешно. И это режет меня по живому, острым ножом вонзается в мои внутренности, потому что я сама это допустила, позволила ситуации дойти до этой точки. Ведь я видела красные флажки, видела их повсюду, но упорно старалась не замечать.

Потому что, как он и сказал, мне отчаянно хотелось, чтобы все стало как прежде. Мы с ним, мои рисунки, мои цели… Бабушка.

Но этого не будет.

Зажимаю рукой рот, отключаюсь, сажусь на корточки, сраженная этой реальностью. И отдаюсь на волю апокалиптических размеров буре эмоций на то время, на которое могу себе позволить. Время достаточное, чтобы быть втянутой в самый центр водоворота эмоционального дерьма, но не слишком долгое, иначе меня кто-нибудь непременно хватится и пойдет искать.

Проходит несколько минут, и, немного придя в себя, я отключаю телефон. Вытираю слезы и хожу из стороны в сторону, позволяя прохладному воздуху Линкольн-Бара освежить мою кожу и стереть с лица все следы произошедшего. Двигаясь, я чувствую, как от куртки исходит характерный запах сандала, и вдыхаю его глубже, втягиваю в себя. По идее, он не должен был мне помочь, но – помогает.

Вздохнув еще раз, я разворачиваюсь, собираясь вернуться.

Мое бедное, истерзанное сердечко чуть не подскакивает к горлу, когда я замечаю какую-то темную фигуру в нескольких метрах впереди, прямо напротив церкви.

– Эй, мистер! – кричу я.

Похоже на то, что фигура тоже не ожидала ни увидеть меня здесь, ни услышать чей-то крик посреди безлюдной пустыни: от неожиданности она тоже вздрагивает.

– Мисс, – бормочет он, глядя мне в лицо. – Что вы здесь делаете, совсем одна?

Мне требуется несколько секунд, чтобы оправиться от испуга и узнать его. Водитель катафалка. Видела его в течение дня в самых разных местах этого города, он тоже помогал. Лицо у него чрезвычайно серьезное, а строгий черный костюм вряд ли способствует располагающему впечатлению, так что никогда не нужно судить людей по внешнему виду.

– Долгая история. Вы уже ужинали?

– О, да – лучшей тушеной говядиной, которую мне довелось попробовать в жизни, должен признать. – Он и не думает улыбаться, но голос у него мягкий. – Прошу меня извинить, я спешу. Мне сказали, что шоссе расчистили и есть возможность развернуться, а работа моя, признаться, не предполагает задержек и опозданий. Потерял целый день… – И он поджимает губы, словно набираясь терпения. – В общем, надеюсь, что теперь полицейские не будут так упорно отказываться мне помочь, как утром…

Слово «помочь» активирует ту часть моего мозга, которая никогда не дремлет и никогда не сдается, и, должна признать, это ощущение очень мне приятно. И даже более чем приятно: после того низвержения в ад, которое я только что испытала (если вообще позволительно думать о таких вещах у стен церкви).

– Если я могу вам чем-то помочь…

Он удивленно поднимает брови.

– Не хочу вас обидеть, но вы слишком миниатюрны.

– Эту реальность я приняла уже давно. В таком случае вам, наверное, нужен кто-то молодой, высокий и сильный?

– Ну, я не…

– Я знаю великолепного кандидата.

Эшер

Прощаюсь с Трэвисом после ужина: ему пора возвращаться в Редем-Крик, вместе с его сменой. Провожаю друга до внедорожника Службы лесной охраны, оставленного за пределами города, там, где в два ряда стоят машины и тех, кто вызвался волонтерить. К моему удивлению, их немало. Приблизительно половина тех, кто встал в пробке. Здесь же и катафалк.

«Литтл-Хазард» удостоен места на пустыре, где Линкольн-Бар устраивает ярмарки и праздники.

Трэвис хлопает меня по плечу.

– Увидимся на «Роуз Боул»[30] через месяц, парень. Жду не дождусь.

– Я тоже.

Я-то думаю, что ответил ему бодро и уверенно, но, кажется, ошибся, потому что Трэвис цокает языком.

Наше внимание привлекает чей-то доносящийся издалека разговор, и мы оглядываемся на город. К нам приближается небольшая группа людей, в которой выделяется высокий стройный мужчина в черном костюме, а рядом с ним… Ну да, эта красная куртка мне отлично знакома.

Шагает она быстро, на ходу увлеченно о чем-то болтая с Дани. И да, на голове Дани вижу мою бейсболку. Черт возьми, если я пробуду здесь еще немного, то останусь голым.

– Она очень красивая, – изрекает Трэвис.

Искоса гляжу на него. Трэвис не шутит, наоборот, он вполне серьезен. Кстати, такое случается с ним очень-очень-очень редко. В основном когда мы на игровом поле.

– Все в той же точке? То есть…

– Плюс-минус, – тороплюсь я с ответом.

Трэвис встряхивает головой.

– Не скажу, что полностью тебя понимаю: со мной-то ничего подобного в жизни не случалось, зато точно знаю, что тебе – еще как хреново. Сочувствую, парень.

Переминаюсь с ноги на ногу. Этот разговор мог бы закончиться прямо здесь или же вообще никогда не состояться, но я вижу искреннее беспокойство Трэвиса. По этой и другим причинам у нас с ним особая связь и мы представляем такой хороший тандем на поле.

Однако я понятия не имею, что, черт возьми, ему ответить. Без выпивки и наркоты что тут скажешь – я скорее прострелю себе ногу, чем заговорю о чувствах.

– Ага, ну…

Коллеги из Службы лесной охраны, упаковавшись во внедорожник, зовут его садиться. Трэвис начинает отходить, пятясь назад.

– Ты просто супер. – И орет: – Приятно было познакомиться, Лювия Клируотер!

Сначала она теряется, но потом находит взглядом Трэвиса и машет ему рукой на прощание. Дани, рядом с ней, срывает с головы бейсболку и размахивает ею. Что бы она там ни углядела, но глаза у нее расширяются, и она начинает о чем-то шептаться с Лювией.

Когда внедорожник трогается с места, Трэвис чуть не до пояса высовывается в окно.

– Надерем им задницу, этим говнюкам из Стэнфорда, малыш!!

Не могу не улыбнуться в ответ. Потом один из его приятелей хватает его за воротник и втягивает вовнутрь. Остаюсь стоять возле пустого участка дороги, уперев руки в боки, смотрю на задние фонари удаляющейся машины. А что, если мне тоже податься в волонтеры, как он? Лето – самая пожароопасная пора, причем во всей стране.

Тут слышу, как кто-то упоминает мое имя.

– Вот он, и зовут его Эшер Стоун, – говорит голос Лювии.

Она идет ко мне вместе с тем высоким типом, который вполне мог бы сойти за агента в черном, похитителя памяти. Лицо у него длинное, изборожденное вертикальными морщинами, которые придают ему вид то ли скучающий, то ли печальный… или же тот и другой сразу.

Лювия останавливается в нескольких шагах от меня.

– Ну как?

Мужчина оглядывает меня с головы до ног, и я начинаю довольно сильно беспокоиться. Тревожный сигнал «Лювия Клируотер затевает что-то против меня» включается на всю мощь.

– Сгодится.

– Сгожусь? Для чего это я сгожусь?

– Ой, Эш. – Лювия складывает руки под подбородком со страдальческим выражением лица. – Этот господин должен был прибыть в Белгрейд, но, сам знаешь, – пожар. Утром полицейские помогли ему добраться до городского бара, а теперь… Ему вновь нужна помощь, и я сразу подумала о тебе. Ты же сможешь, а?

Я совершенно уверен, что не понял ничего из того, что она сказала, и сделала она это нарочно. И все же тип рядом с ней смотрит на меня выжидающе (по крайней мере мне так думается, раз уж выражение его лица застыло где-то между безразличием и печалью), а правила хорошего тона техасско-калифорнийского стандарта требуют от меня реакции.

– Конечно. К вашим услугам.

Только когда господин, представившийся как Карл Соколов, ведет меня в бар мистера Карри, а оттуда в холодильную камеру, я начинаю понимать, в чем дело. Еще раз окидываю взглядом его траурный костюм и чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

Он уже открывает герметичную дверь, когда меня охватывает паника. Я резко захлопываю ее обратно.

– П-п-подождите секундочку. Это не… Я хочу сказать… – Сглатываю слюну и закрываю глаза. – Бога ради, скажите мне, что там – не мертвец.

– Правильное слово – «усопший», – поправляет он. – Отнеситесь с уважением к бренным останкам, молодой человек. Все мы там будем.

– Э-э-э, ну да.

Вспоминаю горестную мину Лювии, затем ее улыбку и радостное прощание, наконец киваю. Медленно отвожу руку; тошнота, словно гадюка, огненными кольцами сжимает мой желудок. Какого хрена она это делает? Я же отдал ей куртку. И на весь день оставил ее в покое.

Мистер Соколов объясняет мне что-то о системе охлаждения гроба, которой оборудован его автомобиль, и о том, почему ему в конце концов пришлось прибегнуть к огромной холодильной камере, призванной отсрочить начало эмфизематозной стадии.

– Да, – говорю я. – Эмфизематозная стадия – это проблема.

Однако в мозгу у меня без конца крутится одна и та же пластинка: «Не пляши под ее дудку, не пляши под ее дудку, не пляши под ее дудку…»

– Ради бога, не делайте такое лицо. Тело должным образом упаковано в термопакет. Я – профессионал с именем.

Вновь киваю.

– Ага.

«Ты лучше, чем она, ты лучше, чем она, ты…»

Мистер Соколов открывает дверь, выпуская клубы морозного воздуха и тумана, и решительно направляется к огромному алюминиевому свертку, спрашивая у меня, что я предпочитаю – голову или ноги.

Наверное, я никогда уже не стану прежним.

И выбираю, естественно, ноги.

Лювия

Дверь в «Литтл-Хазард» открывается так резко, будто к нам ворвался тайфун. Я об этом узнаю не потому, что вижу своими глазами. А потому, что маленькая полочка, прикрученная к стене в углу душа, подрагивает, а бутылочки с шампунями – шатаются. Падает бальзам для волос, и мне приходится отскочить назад, иначе флакон ударил бы меня по пальцам ног.

– Лювия!! – рычит Эшер, и голос его эхом разносится по всему кемперу.

Кто угодно, окажись он на моем месте, подумал бы, что произошло нечто ужасное и нужно куда-то срочно бежать и кого-то спасать.

Но я-то знаю, что это не что иное, как проявление предельного раздражения, до которого он доходит исключительно в тех случаях, когда все защитные механизмы и брандмауэры невозмутимого и бесконечно терпеливого Стоуна низвергнуты.

Занятая ворчанием из-за того, что ударилась поясницей о кран, увернувшись от флакона с бальзамом, я не удостаиваю его ответом. Но до него быстро доходит, что я могу быть только в душе и больше нигде.

Его кулаки обрушиваются на дверь.

– Лювия! – снова вопит он.

– Если ты знаешь, что это я и что я здесь внутри, то зачем продолжаешь выкрикивать мое имя? – Издаю громкий оскорбленный вздох. – Ты же, надеюсь, не из тех извращенцев, которые дрочат под звук воды, когда девушка в душе?

Пауза.

– Открывай.

– Ушам своим не верю.

– Даю тебе ровно десять секунд на то, чтобы ты открыла эту чертову дверь сама. Потом это сделаю я.

По мне пробегает легкая волна беспокойства (или волнения?). Осторожно, стараясь не шуметь, отодвигаю шторку душа и осматриваю дверь в ванную комнату. «Литтл-Хазард» – кемпер класса люкс. Дверь запирается сама, ручка из нержавейки. Повернута правильно, в нужную сторону, в соответствующем окошечке виден красный сегмент – «занято», так что прихожу к заключению: чтобы ее открыть, ему придется стать Суперменом инкогнито. Поэтому я просто дам ему выговориться: пусть себе дерет глотку, пусть обзывается и оскорбляет меня, сколько ему угодно, в коридорчике, пока не придут наши бабушки. Сколько может продлиться одна партия в «Скрэббл»? Не очень долго, я полагаю.

Я облегченно вздыхаю, когда он начинает обратный отсчет – громко, чтобы я слышала. Тем временем я облачаюсь в свой любимый махровый халатик, закручиваю волосы в узел на макушке и лезу в косметичку за увлажняющим кремом. Все это время с губ моих не сходит улыбочка. Я отлично знаю, что мне не следовало бы чувствовать себя сейчас так; мне вовсе не нужен психолог, чтобы понять: это ненормально – ощущать смесь предвкушения и адреналина, скручивающуюся в животе, вместо естественных чувств грусти и подавленности после разрыва.

Поскольку именно это, с моей точки зрения, произошло сегодня вечером между мной и Джастином. Не знаю, что на этот счет думает он, и, должна сказать, меня впервые в жизни это никак не колышет. Но знаю и то, что это мое состояние продлится, скорее всего, не очень долго и уже завтра я снова начну крутить и вертеть это все в голове.

И все же в эту минуту я словно под защитой несуществующей брони спокойствия (которая вполне может оказаться своеобразной формой оцепенения) и намерена ее использовать.

Открываю тюбик с кремом, когда Эшер произносит:

– Десять.

После чего – тишина. Краем глаза поглядываю на дверь и на красное окошечко и мысленно ругаю саму себя. Не откроет он. Не может такого быть, чтобы…

Что-то щелкает, ручка поворачивается влево, в окошечке появляется зеленый цвет. Не успеваю моргнуть, как дверь в душ открывается и в проеме с торжеством ярости появляется Эшер Стоун. Стиснутые зубы, убийственный взгляд, одной рукой он оперся о стену, что позволяет ему наклониться вперед.

– Как это ты?.. – Резко закрываю рот и зажимаю рукой нос. – Фу! Что это? Это ты так воняешь?

Губы его расплываются в улыбке, столь ужасной, что она напоминает оскал безумца.

– Что, не нравится? Так пахнет человек, который таскал труп. – И он поддевает кончиками пальцев свою футболку и встряхивает ее.

– Ох, господи, – шепчу я, отступая на шаг. Следующая волна смрада вызывает у меня рвотные позывы, и тушеное мясо и масляные булочки мистера Карри грозятся выскочить обратно. Срочно сглатываю слюну.

Эшер пользуется моментом и подходит ближе. Душевой отсек настолько микроскопический, что его присутствие вытесняет свет.

– Эй, куда это ты?

– Под душ, естественно. – Он протягивает руку над моим плечом, берясь за открытую шторку, и мне кажется, что жизнь моя кончится ровно в эту секунду, потому что здесь и так уже разит кладбищем. – И ты мне поможешь.

Фыркаю в свои ладони, которыми зажала нос.

– У тебя что, крыша поехала?

– Ровно это пришло и мне в голову, когда любезнейший мистер Соколов привел меня к холодильной камере бара. – Не обращая никакого внимания на то обстоятельство, что между ним и душем нахожусь я, другой рукой он тянется к крану. Слышу, как за спиной потекла вода. – Я тогда сказал себе: «Может, Лювия сбрендила? Как это ей взбрело в голову предложить меня добровольцем для чего-то подобного? Она что, не знает, что меня выворачивает наизнанку, даже если я просто в лужу ступлю, не говоря уже о том, чтобы оказаться рядом с дохлятиной?»

К моему несказанному изумлению, замешательству, удовольствию и ужасу (да, всему сразу), Эшер хватается руками за ворот и одним рывком стаскивает с себя футболку. Инстинктивно закрываю глаза, стремясь спрятаться от тлетворного запаха, а также из предосторожности – на тот случай, если ему придет в голову швырнуть эту тряпку мне в лицо. Или потому, что мне уже случалось пускать слюни при виде его мускулатуры.

Между тем он продолжает говорить.

– Но тут до меня доходит: «Да нет же, она точно это знает. Эта ненормальная очень хорошо знает, что именно может свести меня с ума, и сделала это нарочно». Так? – Что-то касается моего подбородка, я открываю глаза. Это он. Это его пальцы берут мой подбородок, и он поднимает мое лицо, пока наши взгляды не встречаются. В это мгновение глаза его не просто синие, они подобны молниям, вонзающимся в бурное море, и мне кажется, что в этом море я вижу саму себя в маленькой утлой лодчонке, у которой мало шансов пережить разразившуюся катастрофу. – Тебе ведь просто нравится видеть, как я слетаю с катушек, так, Лювия?

Очень.

ОЧЕНЬ-ПРЕОЧЕНЬ.

Облизываю губы.

– И не говори! А больше всего меня умиляет, что ты запросто мог бы сказать мистеру Соколову «нет» и найти на эту роль кого-нибудь другого, так ведь тоже можно помочь. Но ведь нет же! Ты же у нас добрый самаритянин, Эш.

Он сощуривает глаза и испепеляет меня таким взглядом, как будто реально хочет свернуть мне шею. Когда он без кепки и так близко, я могу сосчитать все его ресницы и проследить очертания пробивающейся щетины на подбородке.

– Ты сделала это нарочно? – вопрошает он, словно ему зачем-то понадобилось мое подтверждение.

Выдерживаю его взгляд одну, две, целых три секунды (столько же, сколько в городском спортивном зале, после чего он безразлично отвернулся). А потом нежно ему улыбаюсь.

– Тебе и в самом деле нужно это спрашивать?

Он рычит и бросается вперед. Вдруг мне кажется, что я – защитник команды соперника, а он – ищет зачетную зону. Эшер вталкивает меня в душевую кабину, прямо под воду, я взвизгиваю, ведь вода ледяная. Импровизированный пучок разваливается, волосы рассыпаются по спине. Слышу, как закрывается шторка, а потом он, обхватив меня рукой за талию, нас разворачивает.

Смотрю вверх. Струйки воды падают на его плечи и голову, и его исполинский рост служит мне защитой. Машинально отталкиваю его от себя, упираясь ему в грудь, но едва успеваю отойти на несколько сантиметров, как уже врезаюсь в стену. Мое плечо больно ударяется о полку. Вдвоем нам здесь не поместиться. Как и предупреждало мое порочное подсознание в первый день, здесь едва хватает места для него одного с его футбольным телосложением. Не могу даже рук согнуть, чтобы его не коснуться.

Так же машинально, на автопилоте, решаю взять ситуацию в свои руки. Это же Эшер Стоун. Перед ним я не имею права на слабость.

Вздыхаю, изображая сожаление.

– Мог бы прийти пораньше на десять минут, и мы бы приняли душ вместе. А так только воду растранжирим.

– Не растранжирим, если ты приложишь усилия и все сделаешь быстро. – Он проводит руками по лицу, смахивая капельки, соскальзывающие с висков на щеки. Затем роется на полке и протягивает мне мочалку. – Сосредоточься на руках и плечах. Мне пришлось положить туда щиколотки покойника, когда мистер Соколов очень кстати обнаружил, что не может найти ключи от машины.

Представляю себе эту картину, она мерцает y меня в мозгу, и я сильно прикусываю губу, потому что если я сейчас рассмеюсь, то Эшер, наверное, просто лопнет от злости. Стараюсь не двигаться (впрочем, все равно некуда) и просто жду, пока он выдавливает на мочалку приличную порцию геля для душа.

А потом, словно мне мало было ощущать себя блохой в цирке со слонами, он упирает руки в стену и шторку, демонстрируя исключительный рельеф мускулов. Ни за что не призналась бы, что эта ситуация хоть как-то действует мне на нервы, даже если бы мертвец мистера Соколова оказался здесь третьим и тыкал бы в меня гнилым пальцем, но то самое предвкушение, что гнездилось у меня в животе, теперь превратилось в чистый адреналин, посылающий смутные сигналы моему мозгу и нервной системе.

Эшер прокашливается, привлекая мое внимание. Похоже, я на время потеряла сознание в какой-то точке траектории от бицепса до трапециевидной мышцы.

– Ну, ты готова? – бурчит он.

Окидываю его оценивающим взглядом. Так это… это он серьезно? Я что, и в самом деле довела Эшера Стоуна до безумия и мы оказались вдвоем в этом микроскопическом душе, где он претендует на то, что я потру ему спинку? Или он сам все подстроил, как в тот раз, после приступа бабушки?

Это что, такой способ отплатить мне подставой за подставу или ему и вправду так несладко пришлось?

И имеет ли это вообще какое-то значение, если мы уже здесь?

Это… забавно.

Показываю на его черные спортивные штаны, в данный момент насквозь мокрые.

– А это снять не собираешься?

Он глядит на меня совершенно серьезно, хотя в глубине этого взгляда и мелькают какие-то искорки.

– Там мертвеца не было – ни возле моего зада, ни возле переда, не беспокойся.

– Он многое потерял.

Что-то там бормочет. Улыбаясь, встаю на цыпочки, чтобы смочить мочалку в струях воды за ним. Мне пришлось бы встать на стул, чтобы оказаться на одном с ним уровне, но движение мое сближает наши лица. В нескольких сантиметрах от его руки тоже опираюсь о стену и подставляю губку под воду, пока она не дает пену.

Перед возвращением в исходное положение смотрю на него. Ресницы низко опущены, прикрывают глаза, но губы сжаты так сильно, что почти побелели.

– Все, что ты не смоешь, останется, так что тебе же придется с этим спать. Напоминаю, мы делим одну постель.

– Неплохой ход, однако мы оба прекрасно знаем, что и у тебя не будет шанса уснуть при мысли, что хоть один атом трупа все еще на тебе. Тебе, наверное, известно, что трупы – переносчики инфекций?

– Это не так, – мгновенно реагирует он.

– Ты уверен?

Замечаю, как раздуваются его ноздри.

– Три давай.

Хотя взгляд мой то и дело сам собой соскальзывает на пресс, я, следуя полученным указаниям, медленно подношу губку к его плечам. Начинаю с левого. Готова поклясться, что чем ближе губка к его коже, тем сильнее напрягаются его мускулы, хотя это вполне может быть игрой моего воображения.

Касаюсь его кожи. Вернее, губка касается его кожи. Грудь его приходит в движение, как будто из нее внезапно выкачали весь воздух, и мне кажется, что со мной происходит то же самое.

«Говори же»

«Скажи что-нибудь!»

– Здесь? – Веки у него поднимаются, глаза смотрят на меня, но я уже вся ушла в работу. – Я хотела сказать: это здесь на тебе лежал мертвец?

Он, видимо, раздумывает, отвечать ли мне или нет, но все-таки бурчит:

– Да, его ноги.

– Отличный выбор! Представь, если бы это была голова. – Рисую губкой круги на плече, подбираюсь к ключице, затем веду назад, к затылку. Пусть потом не говорит, что я его не послушалась или что недобросовестно подошла к порученному делу. – Можно сказать, сыграл бы с мертвым чуваком в бутерброд.

– Лювия.

– А что? Это же правда. Остается сказать спасибо за маленькие прелести жизни.

– Получаешь от этого то еще удовольствие, я прав?

– Ты имеешь в виду: от того, что я тебя мою, или от причины, по которой я это делаю?

Чувствую на себе его взгляд: такой пристальный, что кажется, будто зрачки прожигают меня насквозь, выискивая что-то, выспрашивая.

– Ты уж сама выбери.

Перекладываю губку в другую руку и принимаюсь за второе плечо. В процессе перевожу на него взгляд, не в силах сдержать легкой улыбки.

– В таком случае – да.

Больше он ничего не говорит. Какая-то часть меня знает, что в любой момент я могла бы прекратить эту игру, и оба мы в ту же секунду вылетели бы пробкой из душа; что все это не более чем проверка с целью выяснить, как далеко я способна зайти, и что ровно так, как и много лет назад, мы неизбежно придем к тому, что каждый из нас продемонстрирует другому, что границ не признаёт. Между нами двоими по крайней мере.

Бесконечный тяни-толкай, в котором результат не так уж и важен. Главное – сам процесс.

Заканчиваю с плечами. Он, будто только и ждал этого момента, принимает другую позу и протягивает мне руку, ладонью вверх. Секундное колебание с моей стороны. Рука – это вам не плечо. Точно не скажу, в чем различие, но оно есть.

Словно почуяв мою нерешительность, он говорит насмешливо и тихо:

– Можешь вообразить, что я – Ховард, если тебе так будет легче.

Замираю.

Вот дерьмо. Игры закончились.

Все, что я в тот момент чувствовала, вся эта мешанина из нервов, адреналина, ожидания… все рассыпается в прах под тяжелой плитой вины, потому что, понятное дело, нормальная девушка должна была бы сейчас плакать в подушку, а не торчать в душевой кабинке вместе с соседским парнем, которого поклялась ненавидеть много лет назад.

Проблема в том, что у меня нет желания продолжать лить слезы. И на самом деле, когда я плакала возле церкви, я делала это не из-за Джастина, по крайней мере не только из-за него. Он был лишь спусковым крючком.

И от этого я чувствую себя еще более виноватой.

Долго разглядываю кроссовки Эшера, впервые замечая, что их он тоже не снял, и только потом отвечаю:

– Лучше этого не делать. Мы с Джастином уже не вместе, так что это было бы обалдеть как странно.

После этих слов я, кажется, наблюдаю то самое выражение лица, которое у него бывает в момент попадания мячом по башке. Он хлопает глазами, разинув рот, и беззвучно шевелит губами, не в силах произнести ни слова.

– С каких это пор? – выдавливает в конце концов он.

– Уф, дай подумать… – Делаю вид, что смотрю на воображаемые часы на руке. – Уже часа два?

Я окончательно выбиваю его из колеи. Мне это кажется вполне логичным, но в то же время вызывает некое беспокойство. Ощущение очень похоже на то, когда видишь приятный сон и вдруг звонит будильник. Резкое возвращение к реальности – штука довольно неприятная.

Ему вроде как тоже становится ясно, что этому представлению пришел конец, так что он закрывает кран и отодвигает шторку. Я выскакиваю оттуда первой, на всех парусах. Подбираю с пола резинку для волос – она упала, когда он вталкивал меня в кабину, – и снова собираю волосы в пучок.

– Что он сделал?

Ошарашенная, я мгновенно поворачиваюсь к Эшеру. Он уже набросил на плечи полотенце и вытирает волосы, да так рьяно, что рискует протереть себе лысину.

– Чего?

– Ховард, – бурчит он, не глядя на меня. – Почему ты с ним порвала?

– А откуда ты знаешь, что это не он меня бросил?

Тут он испускает что-то среднее между горестным вздохом и хохотом.

– Я его знаю. Он бы сам ни за что тебя не бросил, особенно сейчас. – Не успеваю переварить, что именно он хотел сказать, как Эшер снова спрашивает: – Он что, трахнул другую?

– О боже! – Безрадостно смеюсь. – Ты суперделикатно подходишь к подобным вопросам. Уверена, что все твои друзья выстраиваются к тебе в очередь за советом в делах сердечных.

И вот, словно эти слова были ответом на его вопрос (а я практически уверена, что нет), он швыряет полотенце в умывальник.

– Увижу – переломаю ему гребаные ноги.

Смотрю на полотенце, не слишком-то впечатленная.

– Надеюсь, тебе известно, что демонстрация токсичной угрожающей маскулинности уже вышла из моды?

– Если он посмел причинить тебе боль, я его угроблю. Называй это как хочешь.

– Эшер, тебе нужно к доктору. Боюсь, что мертвец все-таки чем-то тебя заразил.

То, что он собирался мне ответить, так и остается загадкой, поскольку именно в этот момент возвращаются наши бабушки. Громоподобный голос Атланты и причитания «Невозможно. Совершенно невозможно» дают понять, что партия в «Скрэббл» не задалась. Если они спорили всю дорогу из Линкольн-Бара, не понимаю, как мы не услышали их приближения заранее.

Хотя, пожалуй, понимаю. Мы слишком увлеклись нашей собственной игрой.

– Мне нужно переодеться в пижаму, – киваю на сложенные на крышке унитаза вещи. – Для этого мне действительно потребуется немного уединения.

В брюках и кроссовках, с которых течет ручьем, он впивается в меня недоуменным взглядом, словно я говорю на иностранном языке или же слова мои просто до него не доходят. Только когда бабушки начинают интересоваться, куда же мы подевались, он трясет головой, будто желая размять шею, и выходит.

Переодеваюсь, слушая, как Атланта громко возмущается потоками воды, оставляемыми Эшером на полу кемпера. Моя бабушка спрашивает, что мы делали вдвоем в душевой, причем в голосе ее нет ни подозрения, ни укора, только явный интерес. Если Эшер ей что-то и отвечает, то так тихо, что мне отсюда не разобрать.

Прежде чем выйти из душа, смотрю на себя в зеркало.

И спрашиваю: не дура ли я? И во что играю?

После чего заставляю бабушку измерить уровень сахара: хочу убедиться, что все в порядке (она же настаивает, что тот случай – единичный и нет никакой необходимости проверять постоянно), – и забираюсь в постель, мечтая только об одном: оставить этот день позади.

Когда все готовы ко сну, гасим свет.

Моя недавняя защитная оболочка спокойствия-оцепенения? Она испарилась, когда Эшер взглянул на меня так, словно мой разрыв с Джастином – историческое событие.

А так ли это?

Должна ли я чувствовать себя хуже?

Разве не должна я сейчас вспоминать наши лучшие моменты, вместо того чтобы испытывать облегчение от того, что с меня свалился дополнительный груз запланированной встречи в Гранд-каньоне?

Призрачный свет улицы проникает к нам через окна и верхний люк «Литтл-Хазард». Он не мешает спать, зато позволяет различить очертания предметов и увидеть, что Эшер, как и я, лежит на спине: каждый на своей стороне от установленной нами границы.

Я знаю, что он не спит и что наш разговор в душе не закончен, так что ничуть не удивляюсь, услышав его голос, низкий и хриплый:

– С тобой все хорошо?

– А что, не должно?

– Как-никак, ты порвала со своим парнем после трех лет отношений. Его в том вина или твоя, но это, должно быть, хреново.

«Хреново», – думаю я.

Потому что, как по мне, эти отношения должны были закончиться гораздо раньше, а я все тянула, как полная идиотка.

Потому что теперь мне хочется сказать ему намного больше, но я не скажу, ведь Джастин меня ни за что не поймет, даже если я представлю это в письменном виде, подчеркнув самое важное.

Потому что я знаю: он недотягивал, не был на высоте, но во мне все еще сидит та маленькая заблудившаяся частица, которая верит, что я сама виновата – предъявляла ему слишком высокие требования.

И еще потому, что в глубине души я месяцами ждала, когда он сам произнесет те самые слова, чтобы послать все к черту. Как последняя трусиха.

– Завтра будет новый день, – говорю я ему.

Лювия

– Вот бы тебя к нам сюда.

– Вот бы мне к вам туда, – вторит мне Тринити.

С телефоном в руках совершаю оборот вокруг своей оси, чтобы подруга смогла получить полное представление об этих первозданно-умопомрачительных и совершенно потрясных видах Йеллоустона вокруг меня. В этот национальный парк мы приехали уже ближе к вечеру и поторопились припарковать «Литтл-Хазард», чтобы успеть насладиться этим прекрасным моментом.

Бабушка и Атланта, укрывшись одним пледом, сидят на поваленном дереве, по совместительству – скамейке. Обе безмятежно делятся впечатлениями о плавно перетекающих одна в другую красках неба, о мягком шорохе вокруг нас и о том, как вкусно здесь пахнет, хотя лично я не улавливаю никакого специфичного запаха. Полагаю, это и есть природа в самом чистом ее проявлении.

Что касается лично меня, то я чувствую себя… хорошо. И вместо того, чтобы мучить себя вопросами, не следует ли мне лить по углам слезы по куче самых разных причин, я просто принимаю все это, отодвинув в сторону то, что может вывести меня из этого чудесного состояния. Мы – здесь, в одном из самых известных национальных парков мира. Бабушке хорошо. Атланте хорошо. Эшер уже несколько дней ведет себя как-то странно, то и дело бросая на меня мимолетные взгляды, недоступные для моего понимания, но ему – тоже хорошо. Как по мне, так это в тысячу раз лучше, чем если бы он коренным образом изменил свое поведение со мной после СЛУЧАЯ В ДУШЕ. Да, именно так, большими буквами.

Чем если бы он вдруг стал обращаться со мной с особой деликатностью и мягкостью только потому, что я порвала с Джастином…

У меня просто волосы дыбом встают от одной мысли об этом.

Нет. Я – против.

– Можешь переключить камеру на свое прелестное личико? – спрашивает Тринити.

Переключаю на себя и улыбаюсь. Трин – в пижаме, у себя в комнате. Узнаю многочисленные постеры ее самых любимых сериалов и кинофильмов. Несколько лет назад я сама помогала ей стянуть некоторые из них из кассы кинотеатра.

Судя по всему, она как-то закрепила свой телефон, потому что обеими руками заплетает в косички свои короткие светлые волосы.

– Класс. А теперь посмотри мне в глаза и скажи, почему это ты в последнее время звонишь мне с бабушкиного мобильника. И будь добра, прояви ко мне капельку уважения и придумай что-нибудь более оригинальное, чем «его проглотила собака» или «я уронила его в унитаз».

– Без ножа меня режешь, подруга. Все заготовки – в корзину.

– Лювия.

– Тринити.

И корчит одну из своих фирменных рожиц, о чем, кажется, даже не подозревает. Двигает нижней челюстью из стороны в сторону в стиле отбывшего срок наркомана.

– Скажи лучше, что ты не хочешь затрагивать эту тему, и я приму твое решение с уважением, но только не делай вид, будто ее просто не существует. Ты заставляешь меня волноваться.

– Да нет. – На мгновение закрываю глаза. – Черт, на это я не рассчитывала. Абсолютно. Просто… В общем, ты права, мне не хочется об этом говорить. Но ты – это ты, так что имеешь право знать. Если честно, думаю, ты даже обрадуешься.

– Обрадуюсь тому, что совершенно точно тебя расстраивает? Это в какой же вселенной?

После этого я вываливаю ей все, затрудняясь в оценке собственных чувств по поводу экспресс-изложения. Что может быть лучшим маркером того, как мало значил для меня разрыв с Джастином, насколько тоненькой была ниточка, связывающая нас, чем сам по себе тот факт, что я смогла рассказать лучшей подруге о разрыве меньше чем за пять минут? Похоже, мы с Трини занимаемся профанацией священного института задушевных разговоров между лучшими подругами. Такой процесс должен длиться часами, заканчиваясь только вместе с зарядом телефона.

Любой другой на ее месте обронил бы пару раз «а я тебе говорила» и еще несколько самодовольных комментариев, но Трин и сейчас меня не разочаровывает. Она всегда принимает мои чувства всерьез, как свои собственные, и, хотя нельзя отрицать, что Джастин никогда ей не нравился, о чем она открыто мне говорила, все же она на меня не давила и я не чувствовала себя плохой или виноватой за то, что я с ним. И при всем при этом я всегда знала, что она стоит с распростертыми объятиями, готовая поймать меня в любой момент, не дать мне упасть, когда я сорвусь в пропасть.

Теперь этот момент настал.

И она, как я погляжу, хорошо к нему подготовилась: даже не моргнула, когда я выдала ей финальную фразу Джастина.

– Ты все еще с ним? – спрашивает она, и это вполне законный вопрос. Не впервые я рассказываю ей о ссоре с Джастином, но предыдущие имели не более серьезные последствия, чем пара-тройка дней обид.

– Нет, – отвечаю я не задумываясь.

Трин медленно кивает, уставившись на свои скрещенные ноги. Пока я говорила, она не переставала плести косички.

– Даже не верится, что он тебе так и сказал, правда. А я ведь столько всего передумала о Джастине Ховарде, столько напредставляла и чего только от него не ожидала… Да-а-а. Он смог меня удивить.

– Да знаю я, Трин, меня – тоже. Я облажалась. Крупно облажалась. Мне кажется, что в глубине души он хороший парень, просто… не для меня. Я правда сомневаюсь, что найдется много парней, кто вынес бы подобную ситуацию.

Трин переводит взгляд на меня и сжимает губы. В выражении ее лица нет ни досады, ни злости, только… бессилие.

– Ты сильно заблуждаешься, – тихо произносит она. – Да кто угодно отдал бы жизнь, чтобы быть с тобой. А нам, кто тебя любит, абсолютно нечего выносить. Мы с тобой ровно потому, что нам этого хочется. Потому что ты – просто потрясная.

Вот черт. Слезы закипают в глазах, так что я навожу палец на ее изображение на экране.

– Остановись.

– Не могу, я очаровательна по дефолту.

– Я люблю тебя, Трин.

– И я тебя лю… Бог ты мой, кого я вижу! Первый красавчик и самый быстрый игрок «УКЛА Брюинз» собственной персоной!

От неожиданности подпрыгиваю на месте. Тринити вдруг едва не прилипает лицом к экрану своего телефона, мгновенно переключив тумблер: из состояния «подруга удрученная» в состояние «подруга кокетливая». Мои мозги не успевают быстро обработать эту информацию, так что голос несколько опешившего Эшера за моей спиной искренне меня изумляет:

– Ой, привет, Тринити!

Мы с Эшером обмениваемся взглядами, спешно оценивая ситуацию. На экране моего телефона – брови и нос моей лучшей подруги, которая, насколько я могу судить, не намерена упустить ни единой детали, однако наверняка успела снять линзы, собравшись отдыхать. На экране его телефона – обнаженный торс.

Мужской.

– Э-э-э… – Слова застревают у меня в горле. – Ой, погоди! Это же Трэвис!

Обнаженный торс движется, точнее, движется телефон владельца этого торса. Через секунду на экране появляется сияющее лицо Трэвиса Уоткинса, уроженца Напы. Вокруг него темно, но у меня нет ни тени сомнения, что он удобно устроился в глубоком кресле или в постели. Полагаю, так начинается большинство домашних порнороликов.

– Видал, Пеке? Узнает меня по кубикам пресса, – заявляет он с таким сияющим видом, что кажется, будто щеки его вот-вот лопнут.

– И по татушке с Дори, – добавляю я.

Трэвис хохочет, и мне кажется (хотя это чистой воды мои домыслы), что уголки губ Эшера дрожат.

– Информация! Лювия, требую информации! – вопит Тринити, едва не вываливаясь через экран телефона из своей комнаты – в Йеллоустон.

Так что я вынуждена представить друг другу наших собеседников по видеозвонкам, в полной мере осознавая идиотизм этой ситуации. Мы с Эшером поднимаем наши телефоны на одну высоту, чтобы Трэвис и Тринити имели возможность друг друга изучить.

– Ну и почему ты такой красавчик? – вопрошает моя подруга с самым естественным видом. Даже успела нацепить на нос очки, к которым прибегает в исключительных случаях.

Трэвис воспринимает вопрос совершенно серьезно.

– Моя мать была Мисс Иллинойс. А почему у тебя постер с Ван Хельсингом? Тебя что, кто-то шантажирует? С тобой все хорошо?

– Ни слова об этом, чувак. – Эшер прерывает их, разворачивая телефон экраном к себе. – Если ты собрался поболтать о кино, режиссерах или актерах, я немедленно отключаюсь.

– Не волнуйся, Эшер, у меня достаточно аргументов, чтобы себя защитить, – возражает Тринити.

– Поверь, Тринити, беспокоит меня вовсе не это.

В результате мы с Эшером становимся свидетелями мгновенной вспышки любви-ненависти между Тринити и Трэвисом. Они, похоже, сами не могут решить, испытывают ли взаимную симпатию или же неприязнь.

– «Матрица: Перезагрузка»? «Ван Хельсинг»? «Чужой: Воскрешение»? Да, да, да и еще раз да. Они – мои любимчики, так что не вздумай к ним цепляться.

– О боже, так, значит, это правда. – Трэвис встряхивает головой и подается вперед, упираясь локтями в колени. – Такие, как ты, существуют.

– Мы – те, кто поддерживает баланс в кинематографе. Без нас вся индустрия развалится.

– Ну да, полагаю, что именно эти слова ты говоришь себе перед сном, чтобы скорее уснуть.

Надвигающуюся катастрофу удается предотвратить в тот момент, когда к бабушкам подходит высокая грузная женщина, облаченная в нечто вроде туники из бирюзовой полупрозрачной ткани. Мы с Эшером без долгих разговоров прощаемся с друзьями и присоединяемся к общей беседе.

Женщина представляется как Винанти: одно имя, без фамилии. Судя по ее словам, она гуру и гид этого парка. Не очень хорошо понимаю, как могут сосуществовать эти две профессии, но выглядит она уверенно. А когда эта дама приближается к нам, чтобы заключить в свои горячие объятия, на Эшера внезапно нападает ужасный кашель. Она хлопает бедняжку по спине, а он отскакивает в сторону. От женщины исходит сильный запах ароматических трав, и у меня закрадывается подозрение, что он и вызвал аллергию у Эшера. Но когда она начинает перечислять активности, которые они с коллегами предлагают туристам, я вижу это.

Вернее сказать: я вижу их.

Шикарная туника переливается всеми цветами радуги при каждом движении и жесте Винанти, а жестикулирует она постоянно. С этими длинными темными волосами, седыми на четыре пальца от корней, многочисленными бусами, браслетами и огромными серьгами, она, несомненно, выглядит женщиной весьма экстравагантной и практически ровесницей наших бабушек.

Экстравагантной в первую очередь потому, что под туникой у нее нет, кажется, ничего, а тонкая ткань просвечивает, позволяя многое разглядеть. И я, словно под гипнозом, не могу отвести глаз от двух самых крупных и темных сосков, которые мне доводилось видеть.

Эшер пихает меня локтем.

– Я тут из последних сил сдерживаюсь, а ты, похоже, собралась проложить мост от своих глаз к ее грудям? – шепчет он.

– Они… обалденные.

– Не знал, что ты от такого балдеешь.

– Мне кажется, что все женщины в некоторой степени очарованы телами других женщин, – говорю я, не отводя взгляда. – И нельзя отрицать, что женское тело гораздо красивее мужского. Слово художника.

– А я и не спорю.

Прилагаю титанические усилия, чтобы сосредоточиться на том, о чем вещает Винанти. Я уверена, что она вряд ли хотела, чтобы о ней судили исключительно по ее полуобнаженному телу, но все же не могу отделаться от вопроса: неужели она думала, что у людей не отвиснет челюсть при первом на нее взгляде? О бабушке и Атланте могу сказать одно: они либо не обратили внимания на причиндалы Винанти, либо мастерски скрывают свою реакцию.

Я бы поставила на первое.

Моя концентрация на этом объекте испаряется, стоит мне заметить, что Эшер приближается на несколько сантиметров. От тела его пышет жаром, будто от печки. И он наклоняется еще ближе, чтобы никто больше его не услышал.

– Извини, но твои слова вызвали в моем воображении образы, от которых я никак не могу отделаться. Правдива ли городская легенда о том, что вы, девочки, на пижамных вечеринках всегда мнете друг другу сиськи?

Хохот подступает к горлу, грозя вырваться наружу, и я почти успеваю закрыть рот обеими руками. Но странный звук все-таки прорывается, и бедняжка Винанти, сделав паузу в своих разглагольствованиях, хлопает ресницами, нацелившись в мою сторону.

– Да, деточка?

Бабушка и Атланта тоже смотрят на меня.

– Прошу прощения. – Изображаю улыбку, чтобы они вернулись к своим делам, а потом ловко поворачиваюсь, якобы случайно пихнув Эшера локтем. После чего оттаскиваю его на несколько метров. – Ну-ка повтори.

Он взирает на меня, слегка приподняв брови. Сама невинность.

– Я только хотел узнать, насколько далеко заходит эта очарованность.

– Дай угадаю… Это то, что парни навоображали себе про наши пижамные вечеринки? Что мы там друг друга лапаем? – После его решительного кивка я улыбаюсь. – А с какой целью? Я имею в виду, что у нас у всех есть сиськи. Мы знаем, как они выглядят. Зачем нам лапать подруг?

– Для сравнения?

– Скажи-ка, а сам ты дрочил хоть раз другу для сравнения?

Несколько секунд он всматривается в меня, тщательно взвешивая ответ.

– Если я скажу «да»… – пробует он почву.

– Очевидно, я тут же поинтересуюсь, не Трэвису ли, и потребую подробностей.

Еще пару секунд мы пялимся друг на друга, а потом разом взрываемся хохотом. Я уже сгибаюсь от смеха пополам, но никак не могу остановиться, пока живот не начинает болеть так, что я вынуждена его помассировать, чтобы кишки не склеились. Кажется, я уже несколько месяцев так не смеялась. Эшер, скрестив на груди руки, сверкает широкой улыбкой, которая заставляет узел в моем животе затрястись, как маракас.

Восстанавливая дыхание, гляжу на него, застряв где-то на полпути между шоком от взрыва эндорфинов и любопытством по поводу случившегося.

– Какая муха тебя укусила?

Он выгибает бровь, не переставая улыбаться.

– Ты это о чем?

– Не знаю, но ты – и вдруг шутишь… Мне следует начать волноваться? Еще один симптом заразной болезни, подхваченной от мертвеца?

Он хлопает глазами, и что-то пробегает по его лицу. Но улыбка на месте.

– Той самой, что на днях побудила меня угрожать переломать ноги твоему бывшему, хочешь сказать?

Приоткрываю губы, чтобы выдохнуть. Откровенно говоря, я никак не ожидала, что он выразится так прямо.

– Ну да. Это было на тебя не похоже.

Улыбка расползается шире, демонстрируя ямочку прямо у меня перед носом.

– Ты так думаешь? – с таинственным видом спрашивает он. И прежде, чем я успеваю ответить, продолжает: – Как бы то ни было, я хотел перед тобой извиниться за это. За свое поведение, не за слова. То есть я не должен был настолько выходить из себя в тот момент. Но врать не буду: окажись я тогда в Санта-Хасинте, то очень может быть, начистил бы морду этому кретину.

– Это, без сомнения, самое абсурдное извинение из всех, что мне приходилось слышать.

– Ага… – Эшер почесывает затылок, а я собираю все свои силы, чтобы не пялиться на его бицепсы, выступающие при этой позе еще отчетливее. – Я мог бы сказать тебе прямо противоположное и остаться разумным человеком или полным дерьмом, но… – Он колеблется, как будто не уверен, стоит ли продолжать.

Почти бессознательно я делаю шаг к нему.

– Но?

Он смотрит на меня. Опускает руку, его пальцы проходят в паре сантиметров от моего плеча, и, клянусь, я чувствую что-то вроде электрического напряжения между нами.

– Это было бы неправдой. – Голос его спустился на октаву – по тону и по силе. Вопреки моему желанию, все мышцы в моем теле напрягаются, словно среагировав на что-то очень важное в его тоне. – Не слишком-то я разумный парень почти во всем, что хоть как-то связано с тобой, Лювия.

Сглатываю слюну и по какой-то странной причине вспоминаю, что произошло на парковке «Фрости». Эшер спросил, сдаюсь ли я, и я тогда подумала, что никогда не веду себя разумно рядом с ним.

Чувствую, что сердце мое берет разгон, и не понимаю, с какой такой стати, как не понимаю и того, что происходит здесь и сейчас. Эшер сбивает меня с толку, как и тогда, в ду́ше, когда втолкнул в кабинку, и я спрашиваю себя: хорошо ли я знаю его на самом деле? Были ли другие случаи, когда он хотел сделать или сказать что-то не так, как это было им сделано или сказано?

На мгновение у меня и вправду возникает ощущение, что я упускаю что-то очень важное.

– Скажу тебе еще раз: а что, если это он меня бросил и у него была на то веская причина?

– Если это так, то я загоню свой «шевроле» в Голден-Лейк, в пару к «тойоте» профессора Такера.

– Бог ты мой, почему ты так уверен?

Еще один шаг ко мне – и вот он уже совсем близко. Такой высокий, что у меня возникает то же тягостное чувство, как в душевой, когда он заслонил свет и стал единственным, что я могла видеть, на что была способна обращать внимание.

Эшер склоняется ко мне, его глаза впиваются в мои.

– Потому что во всем мире нет такой причины, по которой Джастин Ховард мог бы тебя бросить, – заявляет он твердо и решительно. – Он – придурок в самых разных смыслах, но не дурак.

– Ты говоришь так, будто, чтобы меня бросить, он должен был с катушек слететь.

Эшер хмурится. Кажется, он сердится, но не на меня. Может, на ситуацию. Или на то, что я немного отступила, чтобы чуть дистанцироваться от затягивающего меня водоворота эмоций.

– Так ты не знаешь?..

И он умолкает. Сжимает руки в кулаки и переводит взгляд на ряд деревьев на дальней стороне площадки, как будто принуждая себя думать о чем-то другом. Меня захлестывает желание встряхнуть его, чтобы он договорил то, что там кроется в его башке, но с Эшером Стоуном это не сработает.

– В любом случае что за проблема у тебя с Джастином? – спрашиваю я, наконец озвучивая сомнение, которое так давно меня гложет. – Помню, в старших классах вы все время цапались из-за дел, связанных с командой, но прошло уже много лет, и, не знаю, что-то я не припомню, чтобы между вами были какие-то терки. Вы что, подрались или что-то в этом роде?

– Почему тебя это интересует? – Он засовывает руки в карманы, словно не хочет, чтобы я видела их, или не знает, что с ними делать.

– А почему это не должно меня интересовать? Ты уже не раз угрожал его отдубасить, и что-то мне подсказывает, что причина не только в нашем расставании. Можешь считать меня ненормальной, но у меня почему-то не возникает желания просто так кого-то побить. Сначала этот кто-то должен мне сделать что-то очень плохое.

Эшер переступает с ноги на ногу, явно раздумывая о том, отвечать мне или нет, а если да, то до какой степени искренности можно дойти.

– Допустим, так оно и есть, – медленно начинает он, внимательно наблюдая за выражением моего лица. – Ты мне поверишь?

Несколько озадаченная, открываю рот.

– Поверю ли я, что Джастин сделал тебе что-то, из-за чего тебе хочется его поколотить? – Мне хватает доли секунды, чтобы продумать ответ – здесь все просто: мне и самой иногда хотелось хорошенько пнуть его под зад. И потом, даже когда мы с ним были вместе и все вроде шло нормально, я не могла не замечать, что Джастин не ладил практически со всем городом. – Конечно.

Ясное дело, такого ответа Эшер не ждал: он закидывает голову, а потом, пристально посмотрев мне в глаза, кивает.

– Ну… да. Так и есть.

– Так и есть? – Сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не заскрипеть зубами. Ни для кого не секрет, что я очень любопытная, можно даже сказать – сплетница. И такие расплывчатые ответы заставляют меня выдвигать самые разные версии. – А поконкретнее?

– Он… ну… – Похоже, он не может подобрать слов, внезапно страшно заинтересовавшись сухими листьями под ногами. – Однажды он кое-что обнаружил. Нечто личное. И воспользовался этим.

Прикрываю глаза, мое бурное воображение связывает концы с концами и предлагает самые разные гипотезы на любой вкус. По крайней мере все те, которые приходят в голову на основе столь скудной информации, которую он мне предоставил.

– Он без твоего разрешения выложил в сеть фотку твоего члена?

Эшер вздрагивает, словно его ударило током.

– Чего?

– Знаю, что такое случается. – И я поднимаю руки, пытаясь его успокоить. – Это не только женская проблема. Я тебя понимаю. Интимная часть твоего тела, хотя, надо сказать, пенис гораздо лучше принимается в социуме, чем вагина.

Глаза его чуть не вылезают на лоб.

– Нет, Лювия, он не выкладывал в сеть фотку моего члена.

– Тем лучше, потому что это означало бы, что мы с Трин эту фотку не получили, а это бы нас чрезвычайно расстроило.

– Блин, говорить с тобой – все равно что…

– Ребята! – зовет нас Атланта, размахивая своей тростью.

Мы с Эшером молча обмениваемся взглядами. Что ж, очевидно, разговор наш подошел к концу. Начавшись с шутки о пижамных вечеринках и сиськах, завершился самым неожиданным образом. Эшер идет мимо, и что-то побуждает меня коснуться его руки. Он останавливается и смотрит на меня. Длинные ресницы опущены, почти скрывают взгляд. И все же от моего внимания не ускользает, что он стиснул зубы и что руки его в карманах все так же сжаты в кулаки.

– Чем бы оно там ни было, но если это было что-то личное и он воспользовался этим против тебя, то он еще больший мудила, чем я думала. Даю тебе мое разрешение перекроить ему морду.

Что-то в его позе чуть расслабляется, едва он слышит мои слова. Уголки его губ ползут вверх, но так незначительно, что я бы и не заметила, если бы не всматривалась.

– Мне не нужно твое разрешение. Напоминаю, ты больше не его девушка. – Я, конечно, могу быть больной на всю голову, но, когда он это произносит, в глазах его вспыхивает настоящий огонь и какое-то удовлетворение.

Надеваю свою самую злорадную улыбку.

– Ох, мальчик мой, теперь я стала кое-кем похуже: его бывшей.

Эшер

Должен выразить благодарность Винанти Гигантские Соски за ее вмешательство. В тот момент я добровольно погружался в трясину, а Лювия стояла на берегу и с любопытством наблюдала, как далеко я зайду, прежде чем захлебнусь.

Что ж, по крайней мере мне удалось перед ней извиниться – об этом я без конца думал с того самого вечера. Честно говоря, тогда я отреагировал как полный псих, что и терзало меня в последние дни. Можно сказать, что всю дорогу в Йеллоустон я крутил баранку и ворочал в голове мысли типа:

«Лювия и этот козел Ховард – теперь не вместе».

«В первые два часа ее свободной жизни я умудрился пристать к ней в душе».

«Для достойного завершения своего шедеврального выступления в роли абьюзера и неандертальца я пригрозил переломать ноги ее теперь уже бывшему парню».

«Большую часть этого процесса у меня стоял, как у быка».

Откровенно говоря, стояк у меня был такой, что я возблагодарил небо за черные штаны, скрывшие то, что в другом случае выглядело бы чемпионской палаткой.

И пока я обо всем этом думал, другой, воображаемый я снисходительно похлопывал меня по плечу. Не могу сказать, что я горд своим поведением, но ведь есть и смягчающие обстоятельства, которые не позволяют мне поднять лапки и сдаться прямо сейчас. Например: Лювия не переставала мне подыгрывать. Я видел ее улыбку. Заметил искорки в ее глазах. Ощутил, с той же потрясающей отчетливостью, как и на игровом поле, те потоки энергии, которые всегда нас связывали. Это неоспоримо.

С другой стороны, действительно ли я расквасил бы морду Джастину Ховарду, окажись он в тот момент передо мной?

Да, черт побери.

Трясу головой.

Ну нет, в наши дни это уже не метод.

«Ты же не станешь флиртовать с девушкой коллеги, так, Стоун?»

Черт, но ведь есть столько причин, чтобы расквасить кулаком наглую рожу Ховарда…

Так как в Йеллоустон мы приехали ближе к вечеру, то первым делом жизнерадостная Винанти взялась сопроводить нас к месту проживания. Бабушки наметили попасть в этот национальный парк еще в самом начале разработки своих хитроумных планов, так что бронь была сделана сильно заранее. В противном случае нам пришлось бы ночевать разве что в «Литтл-Хазард». Все гостиницы и коттеджи в этом парке обычно сообщают о своей полной загруженности за несколько месяцев вперед.

Пока мы не подходим к нашим коттеджам, я думаю, что это пойдет мне на пользу. Смена обстановки. Небольшая передышка от необходимости спать в нескольких сантиметрах от Лювии, когда мы ощущаем себя двумя противоположными полюсами магнита в бессмысленной и бесконечной борьбе.

Этими соображениями я утешаю себя до того мгновения, как мы оказываемся возле упомянутых домиков. Их два, абсолютно одинаковых на вид, разделенных красивой ухоженной дорожкой метра три длиной. Бабушка и Джойс неожиданно настаивают на том, что они и здесь будут спать вместе. Не успел я и глазом моргнуть, а они уже на крылечке одного из домиков – машут мне руками, требуя доставить туда их два небольших чемоданчика, собранных заранее на эти четыре ночи.

– А я так соскучилась по тебе, бабуля, – жалуется Лювия, вооружившись всем своим очарованием и надувая губки. Мне остается только сопеть.

Ее бабушка выкатывает собственную артиллерию (гораздо более прицельную и эффективную в силу возраста и опыта) и ласково гладит свою внучку по щеке так снисходительно, что мне даже смешно.

– Этого просто не может быть, моя дорогая: мы уже третью неделю путешествуем вместе. Кроме того, это же только на ночь. Ты же помнишь, что Винанти приготовила для нас целую кучу разных развлечений?

Гид энергично кивает, и ее огромные серьги позвякивают, напоминая погремушки, которые вешают над детскими кроватками.

– Разумеется, я все спланировала в соответствии с вашими астральными картами.

Я мрачнею.

– Какими картами?

Джойс вздыхает.

– Винанти, я вынуждена тебе напомнить, что наши внуки принадлежат к поколению скептиков.

Лювия ахает, словно ее только что ужасно оскорбили.

– Бабуля!

В общем, наши попытки убедить бабушек изменить их первоначальные планы по поводу того, кто с кем ночует, успехом не увенчались. Мы с Лювией, не сговариваясь, признаем свое поражение, для этого нам даже не нужно обмениваться взглядами. Почти синхронно берем свои вещи и направляемся ко второму домику. Ключ у меня, так что я иду вперед открывать дверь, а потом, чтобы не было пересудов, пропускаю ее войти первой.

Проходя мимо, она бросает на меня косой взгляд, но ни слова не говорит. Судя по всему, увиденное приводит ее в восторг: следуют всякие охи, ахи и вскрики, пока она крутится вокруг себя с широчайшей улыбкой. Не чувствую себя способным к тому же. Переступив порог и закрыв за собой дверь, я начинаю осваиваться.

Пространство вдвое больше, чем гостиная, столовая и кухня в моем доме вместе взятые. Между кроватями более чем приличное расстояние, к тому же, сдается мне, на каждой из них может уместиться половина моей команды. Не могу утверждать, что окажусь от нее достаточно далеко, чтобы не слышать, как она дышит или ворочается, но все же это совсем не то же самое, что делить один матрас.

Так почему же это кажется мне еще более интимным?

Наверное, потому, что в кемпере в нескольких метрах от нас спали наши бабушки. Мы слышали, как они храпят. Они служили нам невидимым щитом, негласным барьером.

А здесь мы только вдвоем.

Страшный жар, взявшись черт знает откуда, ползет по моим ногам. Машинально расставляю их пошире. Оттягиваю пальцем ворот футболки и дую под нее в стремлении найти облегчение. Сейчас вечер, и в это время в парке совсем уже не жарко, да и в коттедже работает кондиционер.

Лювия бросает свой чемодан, собранный на скорую руку (на сборы ей понадобилось ровно пять минут), на левую кровать; не знаю, осознает ли она, что выбрала ту же сторону, на которой спит в «Литтл-Хазард». После чего сама валится на постель, вниз лицом. И издает жалобный стон, при звуке которого я начинаю с большим интересом изучать стены, лепнину на потолке и гардины на окнах.

– Никогда больше не буду недооценивать привилегию иметь отдельную кровать.

Аккуратно ставлю свою спортивную сумку в изножье другой кровати. Чтобы занять чем-то голову (и руки), достаю и выкладываю свою одежду на одну из полок платяного шкафа, расположенного возле двери в ванную.

– Разумеется, ты из тех, кто всегда разбирает чемоданы.

– Делай давай, что хотела, и не забудь, что через десять минут мы должны быть на улице. И одевайся теплее.

– Да знаю я. Я же рядом была, когда Гигантские Соски назначала время.

Невольно резко поворачиваю голову к ней. Лювия лежит, опираясь на локти, и насмешливо мне улыбается.

– Что?

– Я дал ей такое же прозвище, – признаюсь я.

Она хохочет.

– Бог ты мой, ну конечно! А как же еще мы могли ее назвать?

Изображаю улыбку и заканчиваю раскладывать вещи. Она же идет в ванную, оставив меня в одиночестве на несколько минут: делаю глубокие вдохи и выдохи. Среди множества мыслей, которые в теории могли бы прийти мне в голову в ту минуту, верх берет самая смешная: я буду вынужден дрочить молча четыре ночи подряд. Конечно, я мог бы прикинуться пуританином и сказать: нет, что вы, я никогда ничем таким не занимаюсь, или: у меня есть сила воли воздерживаться на протяжении всего этого путешествия.

Но реальность такова: если бы я регулярно себя не ублажал, то к этому времени яйца у меня стали бы уже даже не синими, а фиолетовыми. Мне хватает и той крестной муки, которая ждет меня каждое утро, когда я просыпаюсь, чтобы пойти на зарядку, а у меня, ну прямо как часы, утренняя эрекция смотрит в сторону Лювии, будто упорная стрелка компаса показывает заплутавшему страннику путь.

Почти четверть часа спустя мы встречаемся с Винанти перед нашими домиками. Эта тетка впадает в экстаз от желтого анорака в черный горошек на плечах Джойс и сразу интересуется, где та себе такой отхватила. После чего сообщает, что часть мероприятий организована исключительно для нашей четверки, однако в некоторых случаях мы должны будем присоединиться к другим группам туристов, также заказавшим туры и другие виды активности на территории парка. Сегодня вечером, например, напротив одного из гостевых домов будет устроен огромный костер для вечернего мероприятия.

В общем, Винанти ведет нас туда и представляет, а те, кто там уже собрался, горячо нас приветствуют. Среди этой публики есть парочка улыбающихся молодоженов, отец с сыном, оба такие бледные, что даже страшно, и двое супругов, чуть постарше наших бабушек, – они уже забрались под плед.

Оказалось, что на сегодня была запланирована пешая вечерняя прогулка, но, по словам Винанти, она, к сожалению, не состоится, потому что этим утром пострадал один из посетителей парка, наткнувшись на медведицу неподалеку от ее берлоги. Она уверяет, что для этого человека все закончилось хорошо (хотя он и здорово напугался) и что зоологи и сотрудники парка решили пока не испытывать судьбу.

Никто из нас не был особенно поражен этой новостью, и по несколько раздраженным жестам Винанти я могу прочитать между строк: похоже, упомянутый турист нарушил требования безопасности и подошел к медведице с медвежатами слишком близко, чтобы сделать парочку фото или даже их покормить.

Мне далеко не в первый раз приходится слышать, что возможности наблюдения за медведями в Йеллоустоне сокращаются по вине самих посетителей.

– Как вы, наверное, уже догадались, дорогие мои туристы, я не совсем обычный гид этого парка, – объявляет Винанти, расположившись довольно близко к огню, словно специально, чтобы я чувствовал себя не в своей тарелке сразу по ряду причин. На ней все та же тончайшая туника, потому как холод ей, по-видимому, нипочем, к тому же она огнеупорная, а свет позади нее создает образ… скажем, слегка травмирующий. Да уж, определенно, гид из нее – не совсем обычный. – Я не собираюсь знакомить вас с историей парка, хотя она и очень интересная и объемная, и я не буду долго и скучно распространяться о фауне, флоре или термальных источниках. По моему скромному, но более чем проверенному опыту, эти места следует изучать и чтить по-иному. Мы должны ценить их за то, чем они на самом деле являются: идеальным местом для общения с природой и духовным миром, который незримо окружает нас.

Вот черт. Не может быть.

Лювия, сидя справа от меня, наклоняется вперед, ставит локти себе на колени, а подбородок кладет на сплетенные руки. И, приоткрыв губы, внимает словам Винанти. Рядышком с ней – Джойс, в точно такой же позе. Два сапога пара.

Затаив дыхание, поворачиваюсь к бабушке. Ей не нужно ничего мне говорить. Она, разумеется, ждала моей реакции.

– Сеанс спиритизма в Йеллоустоне? Серьезно?

Бабушка тычет в мою сторону тростью, и я, повинуясь великому инстинкту самосохранения, отклоняюсь назад, на что она лишь выгибает бровь.

– Это не спиритизм, мой мальчик. Мы не собираемся говорить с мертвецами или что-то в этом роде. Ты что, не слышал? Мы собираемся причаститься от чаши природы.

Наклоняясь ближе к ней, говорю почти шепотом:

– Как только она скинет одежду и примется скакать вокруг костра – лично я делаю ноги.

Лювия

Винанти не поддается описанию. Думаю, она нерафинированная версия моей бабушки или даже тот же самый человек, прибывший из параллельной вселенной. Что-то в ней заставляет меня вспомнить неоконченную историю бабушки, ее несостоявшееся путешествие по стране накануне появления на свет моей матери. Сейчас столько всего происходит, что у меня просто не хватает ни времени, ни сил, чтобы как следует ее об этом расспросить, а она тоже пока не возвращалась к этой теме. И я даю себе обещание, что обязательно найду время и мы с ней сядем и не спеша все обсудим.

Говоря, что я по ней скучаю (в качестве аргумента, чтобы не селиться в домик вместе с Эшером), я не совсем кривила душой. Да, я с ней – двадцать четыре часа в сутки, но те же часы я бок о бок с Атлантой и Эшером. Мы вместе путешествуем, и – да, с момента отъезда из Санта-Хасинты я вижу бабушку больше, чем когда бы то ни было. И все-таки у меня нет ощущения, что все это время мы по-настоящему вместе. Если бы я не знала, что это невозможно, я бы даже сказала, что бабушка специально меня избегает.

Мне приходят в голову несколько причин, самая очевидная – что она хочет замкнуться, уйти в себя, не дать мне еще раз увидеть проявление симптомов или что ей нехорошо. Только я ни за что не позволю себе проморгать ни то ни другое.

Винанти определяет себя как шаманку на вольных хлебах, выступающую в некоторых случаях еще и в качестве психопомпа[31]… как это ни понимай. Она начинает с заявления о том, что все мы становимся духовными сущностями с первого нашего вздоха после рождения; что душа в теле человека – это примерно как электричество в доме… оно обеспечивает функционирование всего. По мне, это звучит достаточно разумно, зато Эшер так недоверчиво фыркает, что я наконец не выдерживаю и хлопаю его по колену. А он со скоростью молнии ловит мою ладонь до того, как я успеваю ее убрать.

На фоне спустившегося к этому времени холода его пальцы кажутся такими горячими, что я чувствую, как по моей руке побежали мурашки.

– Не говори только, что ты веришь во все эти глупости, – шепчет он мне.

– Ты что, не слушал ее? Есть научное подтверждение. У духовных людей риск летального исхода в послеоперационный период меньше на семьдесят процентов.

Ясное дело, я говорю это, исключительно чтобы его позлить, но в том, как он хмурится в свете языков пламени, есть что-то очень поэтическое. Контраст света и тени властно притягивает мое внимание. Мои глаза сами собой впитывают очертания его ресниц, носа и рта, и я понимаю, что мне хватило бы и четверти часа, чтобы сделать набросок его лица.

Руку мою он все еще не отпустил.

– Если душа – это что-то вроде электричества, то где тогда выключатель?

– Тс-с-с…

– А счетчик электроэнергии?

– Помолчи.

– И счет присылают?

Тяну к себе руку, изо всех сил стараясь не улыбнуться.

– Кончай.

– Прекрасно! – восклицает Винанти. – Вот и наши первые добровольцы.

Застигнутые врасплох, мы с Эшером разворачиваемся на ее голос. Оказавшись в шаге от нас, она опускает свои руки, тоже очень горячие, на наши. Кажется, мы, сами того не замечая, их подняли, и наша судьба оказалась решена. Через долю секунды она резко отстраняется с приглушенным восклицанием, достойным трагической актрисы:

– Мать-природа! Раскаленные добела!

– Естественно, – говорит Эшер, вкладывая в это единственное слово такой заряд иронии, что женщина только чудом ее не замечает.

– Сколько вы уже вместе, юные росточки?

Мы с Эшером наконец разъединяем руки.

– Дайте определение для «вместе», – просит он.

– Мы – квазикузены, – говорю я.

Винанти в замешательстве хлопает глазами.

– Вы разве не соединены телесно?

Эшер абсолютно спокоен, а я кусаю губы, чтобы не прыснуть от смеха.

– Дайте определение для «телесно».

– Это наши внуки, – вмешивается моя бабушка, привлекая внимание Винанти. – Всю жизнь они живут по соседству, вместе росли. Может, поэтому ты и чувствуешь мощную энергию, исходящую от них.

– Нет, это не то. – Винанти убежденно трясет своей длинной гривой. – Встаньте-ка, росточки, поможем остальным понять концепцию единения.

Под нетерпеливыми взглядами присутствующих мы с Эшером поднимаемся.

– Приготовься хлебнуть аяуаски[32] или чего-нибудь в таком роде и загреметь в больницу, – шепчет Эшер.

Сжимаю губы и пихаю его локтем в бок. Винанти велит нам встать с двух сторон от нее, после чего начинает вещать о наличии связи между днями недели и звездами, между ладаном и цветами, а также о совместимости знаков зодиака. Для нее все это сопрягается и сосуществует в наших душах, и игнорировать эти связи нам нельзя. Закрывать на это глаза – все равно что сесть за руль и поехать, не обращая никакого внимания на разметку и дорожные знаки. Запрограммированное ДТП. Игры со смертью.

Я уже совсем запуталась: в считаные минуты из гида-эксгибиционистки она преобразилась в шаманку на вольных хлебах, в психопомпа, астронома, астролога и регулировщика дорожного движения. Задаюсь вопросом: не облапошили ли нас, верно ли, что эта женщина имеет лицензию на трудовую деятельность в этом парке, или же моя бабушка выловила ее на темной стороне интернета.

Пока я над этим раздумываю, Винанти разворачивает нас с Эшером лицом друг к другу. Костер от меня теперь слева, а справа я ощущаю любопытные, пронизывающие взгляды всех собравшихся (в первую очередь – наших бабушек). Между мной и Эшером примерно полметра и Винанти, и все это настолько похоже на свадебный обряд на гавайском пляже, что мне приходится снова крепко сжать губы, чтобы не прыснуть со смеху.

Носок Эшера касается моего.

– Отнесись к этому серьезно, – еле слышно говорит он, почти не размыкая губ.

С огромным интересом изучаю землю под ногами, чтобы не расхохотаться. Если бы мне в Санта-Хасинте кто-нибудь сказал, что я окажусь в подобной ситуации с Эшером Стоуном и что он поведет себя вот так…

– Серебристая лента, – объявляет Винанти. И поднимает над головой длинную узкую полоску ткани, чтобы все хорошо видели. – Ведь серебристый цвет означает…

– Восприимчивость, – подхватывает хор голосов.

Вау, да они вовлечены в процесс больше, чем группа первоклашек, повторяющих таблицу умножения. Громче всех, естественно, звучит голос моей бабушки.

– Соедините руки, как прежде, росточки, – командует Винанти.

Мы с Эшером переглядываемся. Разжимаю губы на вздохе, поднимаю руку. Если бы я вела счет (а я не веду), то сказала бы, что это третий раз за все путешествие, когда мы беремся за руки. Первый был случайностью, второй прошел почти незамеченным в этом безумии, а теперь…

Не знаю, то ли оттого, что все на нас смотрят, то ли еще от чего, но какое-то странное ощущение возникает у меня в животе, как раз в том месте, где раньше завязался узел из ниток. Словно они вибрируют и чего-то ждут.

И мне в голову приходит абсурдная мысль, что Винанти может увидеть этот узел у меня внутри; что она знает – он там, и у нее есть нужные инструменты, чтобы его покрепче затянуть. Может, даже как-то увеличить.

Кончики пальцев Эшера невесомым предупреждением мягко касаются моих, после чего он решительно сжимает мою руку. Его прикосновение – горячее и шершавое, а пальцы как будто заглатывают мои.

Мы молчим, пока Винанти несколько раз обвивает серебристой лентой наши руки, однако концы не завязывает. Один она кладет на предплечье Эшера, второй – на мое. Понимаю, что пошевелиться теперь, не уронив эти концы, мы не сможем, и это заставляет меня еще острее ощущать прикосновение кожи Эшера к моей.

– Под пристальным и нежным взглядом луны, а также при чувственном канале, которым вы соединены, врать нельзя, идет? Одно из величайших препятствий при контакте, все равно с кем: с нашей духовной сущностью, с Матерью-природой или с другим человеком, – это наша восприимчивость. Мы не умеем раскрываться. Мы этого страшимся. Поверьте мне, я могу это понять. С младых ногтей все, что мы видим и слышим, подталкивает нас всегда прятать часть себя самого под семью замками. А я вам скажу – это грабеж. Мы сами себе причиняем вред, сами себя ограничиваем. – Винанти обводит всех присутствующих взглядом. – Сегодня с нами – два молодых человека, которые, как поведала нам прекрасная бабушка, выросли вместе и излучают такую мощную и горячую энергию, что могли бы спалить весь Йеллоустон.

Я моргаю от ее слов. Мощная энергия? Пальцы Эшера еще сильнее сжимают мои. Перевожу на него взгляд, ожидая увидеть еле сдерживаемую усмешку. Но не вижу. Он смотрит на меня так серьезно, что я, наверное, смогла бы ему поверить. Смогла бы поверить в то, что он слушает и впитывает слова Винанти.

Что он с ними согласен.

– Как давно вы познакомились?

– Десять лет назад, – уверенно отвечает Эшер.

– И что вы подумали друг о друге при первой встрече?

Не свожу глаз с Винанти, потому что от этих вопросов внезапно чувствую себя как-то неловко. «Продолжай относиться к этому с юмором, – командую я себе. – Не придавай этому значения».

– Что она – ходячая катастрофа. – Мне вовсе не нужно смотреть на него, я и так знаю, что он расплылся в лукавой улыбке. – И такая грязная, будто работает в автомастерской.

Окей, с этим не поспоришь. Вокруг нас то тут, то там слышатся смешки, а глазки Винанти окружают морщинки.

– А ты что скажешь, моя милая? – обращается она ко мне. – Что ты подумала о нем при первой встрече?

Ах… В тот день, когда я познакомилась с Эшером, еще не зная, что он Стоун и внук лучшей подруги моей бабушки, мы провели вместе на берегу озера Голден-Лейк странное и чудесное время. Я пару раз открываю и закрываю рот, думая, что лучше всего было бы сказать что-нибудь смешное, вспомнить, например, мужской носовой платок или безупречную бейсболку.

Но говорю совсем другое:

– Что он печальный. – Глотаю слюну и быстро перевожу взгляд на серебристую ленту. – И совсем один.

Чувствую, как по пальцам Эшера пробегает дрожь, но он не двигается.

– А скажите-ка мне, росточки: как вы думаете, смогли ли вы друг друга узнать? – Руки Винанти парят над нашими, перевязанными лентой, но нас не касаются. – Сколько раз за эти годы вы раскрывались друг другу? Сколько раз друг перед другом обнажались? Разумеется, я имею в виду ваши души. Говорить о телесной наготе и сексе мне не дозволено в этом парке. – И она подмигивает, провоцируя очередную волну смешков.

Обнажить свою душу перед Эшером Стоуном? Узел у меня в животе внезапно затягивается сильнее, словно кто-то одновременно дернул за оба конца нитки, и мне даже больно. Похожее ощущение возникает, когда стоишь на краю пропасти. И тут против моей воли, как будто слова этой шаманки-психопомпки насильно открыли внутри меня некую дверь, я вспоминаю то лето, когда мне исполнилось пятнадцать. В тот день я завязала глаза повязкой (та лента была черной, не серебристой), после чего меня посадили в шкаф, и я думала, что еще чуть-чуть – и я умру от волнения на месте.

Вспоминается мне и взгляд Эшера как раз перед этим: помню его настолько отчетливо, как будто все происходит сейчас. Тогда он еще не был настолько высоким, но взгляд его всегда был таким же – пристальным, настойчивым. Прислонившись к дальней стене, словно ему вовсе не хотелось быть участником этой вечеринки, только уклониться не смог, он смотрел на меня в тот самый момент, когда Тринити торжественно объявила, что пробил мой час и теперь кто-то должен подарить мне первый поцелуй.

Однако она не знала, кто был для меня главным претендентом, кого я всегда представляла, когда мечтала об этом моменте. Потому что даже ей, моей лучшей подруге, я так никогда и не смогла рассказать о том, какие чувства зарождались во мне к Эшеру. О том, как я все больше нервничала и переживала несколько последних месяцев, когда он уже переставал быть тем серьезным и мстительным мальчишкой, который до невозможности портил мне жизнь с момента появления в нашем городе.

Не рассказывала я ей и о том, что в тот день я впервые почувствовала, как в животе у меня может образоваться узел из ниток; что ни один другой мальчик или парень из тех, кто привлекал мое внимание раньше, рядом с Эшером не стоил ничего и что мои мечты и чувства достигли тогда небывалых высот, потому что мне казалось, что я улавливаю нечто похожее и с его стороны. То, как он смотрел на меня в классе или на переменках, тот факт, что мы стали держать наши окна постоянно открытыми, чтобы видеть друг друга в наших комнатах, хоть и притворялись, будто слушаем музыку или делаем уроки…

А альбом для рисования в коричневой коже, появившийся как раз в тот день, в день моего рождения, на моем столе. Без поздравления, без упаковки, без единого признака, указывающего, от кого этот подарок. Настоящий почерк Эшера.

И вот, со всей глупостью и наивностью человека, которому только что стукнуло пятнадцать, я залила в себя чуть больше пива, чем мне было позволено, и, чувствуя в животе нити, уделавшие всю мою нервную систему в хлам, я забралась в шкаф в подвале у Тринити и стала ждать.

Наконец кто-то вошел и поцеловал меня.

Но только от него не пахло сандалом.

Пару недель спустя, измученная донельзя, я застала наконец Эшера одного: подкараулила в тот момент, когда он шел с тренировки. Все это время он меня избегал. Закрыл окно в своей комнате и задернул шторы. Даже Атланта успела мне сообщить, что, как ей кажется, с ее внуком происходит что-то очень странное, ну и я, как последняя дурочка, истолковала это все в свою пользу и решила дать ему еще один шанс.

Потому что если и был кто-то, перед кем я готова была унизиться, так это Эшер Стоун.

– Привет, – это было единственное, что я смогла сказать, когда мне наконец удалось привлечь его внимание и не дать ему убежать.

Влажные волосы, спортивная сумка через плечо, взгляд устремлен в коридор за моей спиной.

– Я тороплюсь, – буркнул он.

– Что ж, тебе не повезло. Нам нужно поговорить.

Я увидела, как медленно, неохотно поднимаются и вновь опускаются его ресницы.

– По поводу?

– Ну… – Перейти сразу к главной теме казалось мне таким сложным, таким постыдным, что я была вынуждена собрать в кулак всю свою смелость, какая у меня тогда была. – Я… не совсем понимаю, что происходит. Почему ты вдруг стал меня избегать.

Он увильнул от ответа:

– И ты ради этого пришла? Мне есть чем заняться.

И попытался пойти дальше, но я встала прямо перед ним – так, что, если бы он и вправду захотел сбежать, ему пришлось бы мне оттолкнуть.

– Остановись… пожалуйста. – Голос мой прозвучал тише, чем обычно, более жалостливо, и, наверное, как раз по этой причине он замер передо мной. – Я всего лишь хочу знать, все ли с тобой хорошо, окей?

Он ничего не ответил и все так же не смотрел на меня, но я пообещала себе, что не сойду с этого места, пока не выскажу ему все, что у меня накипело.

– В последнее время мне стало казаться, что как будто… не знаю, что мы стали лучше ладить, понимать друг друга. А в мой день рождения…

Он не дал мне закончить фразу. Внезапно он превратился в ледяной столб – холодный, неподвижный. Зубы стиснуты, глаза смотрят безжалостно.

– Ты, наверное, бредишь.

– Но альбом для рисования…

– Не будь ребенком, Лювия. Повзрослей наконец.

И все кончилось. Вот что я получила, когда на пару миллиметров приоткрыла свое сердце Эшеру Стоуну. Кому-то это может показаться сущей ерундой, но для меня это было равносильно хирургической операции без наркоза. И только сейчас я понимаю, что тот момент был для меня гораздо более мучительным, чем признание того, что моя история с Джастином подошла к концу. Потому что разрыва с Джастином я ожидала, я к нему готовилась, а то, что случилось с Эшером, застало меня врасплох и разрушило… разрушило слишком многое.

Как я и сказала ему в «Сильвервуде», он был отличным врагом.

Но еще лучшим – другом.

Чувствую, как он сжимает мне пальцы, возвращаюсь к реальности и вижу Эшера чуть ближе ко мне, будто он сделал шаг вперед. Он хмурится.

– Лювия?

Блин, блин.

– Ой, извините. – Хлопаю ресницами, глядя на Винанти. – Какой был вопрос?

Вместо того чтобы на меня рассердиться за то, что я вылетела в астрал посреди ее ритуала восприимчивости, женщина мне улыбается. Не скажешь, что она рада или выглядит довольной, скорее ее выражение служит ответом на то воспоминание, которое я только что прожила, словно она была там со мной. Это улыбка понимания, эмпатии.

Окей, если эта миссис окажется ведьмой с телепатическими способностями, я тоже не удивлюсь.

– Достаточно. – Одним движением она сдергивает ленту, которая нас соединяла. И внезапно я замечаю, как холодно вокруг нас, словно эта мягкая полоска ткани служила неким щитом. – Вы справились очень хорошо. Можете садиться.

Прежде чем послушаться, я колеблюсь, потому что не понимаю, что именно мы сделали. Она что-то сама говорила, мы ответили на пару ее дурацких вопросов – и это все?

Тем не менее, садясь рядом с бабушкой, я вдруг понимаю, что это первый раз, когда я добровольно прокрутила у себя в голове события четырехлетней давности. Нечто столь постыдное, что я похоронила воспоминание о нем в таком далеком месте, куда даже сама не могла случайно забрести; где, даже по ошибке, не могла наткнуться на тот момент своей жизни, когда я, девочка, однажды уже покинутая тем, кого больше всех любила, вновь оказалась отвергнутой.

Украдкой изучаю свою руку, почти ожидая обнаружить на ней следы в тех местах, где серебристая лента касалась моей кожи. Возможно ли это? Что, Гигантские Соски и вправду умеет соединять души и ей удалось сделать меня более… восприимчивой?

Стоит мне только об этом подумать, как головокружение усиливается. Не могу я себе этого позволить. Модель жизни, когда ты ни от кого ничего не скрываешь и соединяешься с другими людьми, будто все мы – устройства блютус, да еще и без пароля, звучит фантастически и даже идиллически. Но это нереально, и мне не слишком подходит. Иногда у людей есть очень весомые причины, чтобы что-то скрывать.

Искоса поглядываю на бабушку, которая ловит каждое слово из уст Винанти, и чувствую, что руки мои потеют, несмотря на холодную ночь.

Эшер

Второй день в Йеллоустоне выдался… насыщенным. Полагаю, что любое мероприятие, организованное Винанти Гигантские Соски, противопоказано людям с узким мышлением, не очень гибким или слишком дорожащим собственной жизнью. У меня, например, чуть инфаркт не случился, когда перед нашими домиками лихо развернулся ее внедорожник, не мытый, по-видимому, с момента выезда из автосалона. За рулем сидела она, собственной персоной, покрывая каждый квадратный сантиметр водительского кресла очередной радужной туникой, расшитой бубенчиками. На шее ее висел сложенный веер, а на голове красовался головной убор с павлиньими перьями, доходившими до потолка и торчавшими из открытого окна.

Я совершенно уверен, что такое одеяние противозаконно, поскольку нарушает спокойствие животного мира национального парка. Соответственно, если в радиусе нескольких километров бродит какой-нибудь хищник, то он ее увидит или услышит и придет по ее душу.

Во всяком случае, Йеллоустон жесток независимо от того, какой гид вас сопровождает. Тут повсюду свободно бродят бизоны, олени и лоси щиплют травку на газонах перед домиками посетителей парка и расхаживают перед административными постройками, позволяя фотографировать себя всем желающим – как кинозвезды, каковыми они здесь и являются. На каждом шагу вас приветствуют плакаты с Мишкой Йоги, бесспорным королем этих мест.

Внутри внедорожника я оказываюсь зажатым между бабушкой и Джойс. Там вообще не слишком много места, чтобы удобно устроиться, так что я вынужден закинуть руки на спинки сидений, Джойс ловит мою руку и обвивает вокруг себя. А так как моя бабушка начинает протестовать по поводу вопиющего фаворитизма, я обнимаю и ее. Теперь я выгляжу как сладкий любимчик с двумя благодетельницами.

Лювия сидит впереди, болтая с Винанти. А я хоть и стараюсь сконцентрироваться на пейзажах и общем разговоре, не могу время от времени не коситься на нее. Даже не знаю, что я чувствую по поводу вчерашнего. Вообще-то я знаю, что на мгновение испугался. Когда она сказала, что при нашей первой встрече я показался ей печальным и очень одиноким, я решил, что вот он, настал тот миг, когда начнется извержение супервулкана. Повезло, что я быстро взял себя в руки.

Моих родителей нет на свете уже десять лет, и с моей стороны было бы совершенно глупо считать, что Лювия, эта необыкновенно наблюдательная и внимательная ко всем деталям Лювия, не заметила, что в тот день я был вне себя от горя. Мы с ней ни разу не говорили об этом, и тот вечер на берегу Голден-Лейк стал для меня частью собрания тех незабываемых моментов, когда мы не старались укокошить друг друга, а вели себя как два самых обычных ребенка, однако тема эта всегда витала в воздухе.

Не сговариваясь, мы не поднимали ее и позже, год за годом, каждый раз, когда наступала годовщина той аварии. Я пускался наутек, раздавленный невыносимым грузом эмоций, а Лювия меня всегда находила и тут же начинала болтать о какой-нибудь ерунде. Один раз она выдала мне полный, от первого и до последнего пункта, перечень различий между «Звездными войнами» – фильмами и «Звездными войнами» – книгами. Наверняка она почти все придумала, но звучало очень правдоподобно.

На следующий год она уговорила меня вернуться к бабушке, причесала, чтобы я выглядел прилично, и заставила надеть воскресный костюмчик.

Вот уже четыре года в этот день она не со мной, но я не такой козел, чтобы жаловаться. Я сам виноват. Не мог же я надеяться, что в ответ на мое скотское обращение она все так же останется для меня жилеткой для слез и будет по-прежнему терпеть мое угрюмое молчание и постную мину.

«Сколько раз за эти годы вы раскрылись друг другу? Сколько раз друг перед другом обнажались?»

Гляжу на профиль Лювии. Я не знаю, что подумала она о вопросах Винанти, потому что на них не ответила, но зато я точно знаю, что что-то в ней щелкнуло и ее мысли на мгновение унеслись куда-то далеко. Что бы там ни было (и сдается мне, что ответ мне известен), но, как только мы вернулись в коттедж, она сразу же легла спать. А сегодня утром встала первой и пошла в душ, а когда привела себя в порядок, то с милой улыбкой объявила, что сейчас же пойдет к бабушкам и они все вместе будут ждать меня в кафешке.

Мне оставалось только кивнуть, но от меня не ускользнуло, что улыбка у нее фальшивая. Та самая, которую она нацепляет с целью кого-нибудь обмануть.

Винанти, судя по всему, полна решимости за один день объять весь чертов Гранд-Луп-роуд. Мы проезжаем Гранд-Призматик-Спринг, Сентинел-Медоуз-Трейл, Империал-Медоуз-Трейл, Гуз-Лейк, Фейри-Фоллз-Трейл и Солджер-Бридж за… два часа? А отъезжая от Фейри-Фоллз-Трейл, она едва не сбивает бизона, неспешно пересекающего дорогу.

– Вы заметили? – говорит она, претендуя на роль единственного человека во вселенной, способного быть крайне взволнованным и в то же время совершенно спокойным. – Его энергию, его дремлющую силу, решимость ходить одним и тем же маршрутом со времени последнего ледникового периода. Да даже если бы мы на него наехали, на нем бы и царапины не осталось.

– Лучше не искушать судьбу, – мгновенно комментирую я. К этому времени Джойс и бабушка обе уже прижались к моим бокам, а я трижды успел удостовериться, что ремень безопасности Лювии работает так себе, вытягивается рывками.

Останавливаемся возле гейзера Олд-Фейтфул и терпеливо ждем следующего извержения: их периодичность – каждые полтора часа. Встаю за бабушкой, в руках у которой наизготовку фотоаппарат, и хочу убедиться, что она не упустит ни единой детали извержения – а потом будет сердиться из-за того, что все фотки и видео плохо отцентрованы или размыты.

Но все же она недовольна, потому что терпеть не может чувствовать себя неловко. Единственной причиной, по которой она много лет назад согласилась ходить с тростью, стало то, что ей открылись дополнительные возможности этого аксессуара (бить, грозить и ставить подножки дерзким мальчишкам).

– Я и сама могу.

– Да я знаю, бабуля, просто мне хочется тебе помочь.

– Какая ж это помощь, если она мне не нужна!

Пользуясь тем, что она меня не видит, я улыбаюсь и целую ее в щечку, и сразу же уклоняюсь от ее карающей руки. Отворачиваюсь в другую сторону, посмеиваясь, и встречаюсь глазами с Лювией. И тут же, как будто я застал ее на месте страшного преступления, она отводит взгляд и делает вид, что целиком поглощена созерцанием гейзера.

Стараюсь не обращать внимания на сокращение мышц брюшного пресса.

Наконец-то Винанти на самом деле берется выступить в роли гида и рассказывает нам о том, что именно здесь находится около четверти всех гейзеров мира. Только в этом районе – более семидесяти активных. Затем она снова становится собой и переходит к рассуждениям о космическом соотношении между этими гейзерами и преисподней, из чего вытекает, что Олд-Фейтфул – это, в сущности, термальный бассейн Сатаны… или что-то в этом роде.

В общем, дышать этими парами – губительно для души, так что она лично подала уже несколько жалоб в администрацию парка с требованием пересмотреть решение о доступе туристов к гейзеру. И совершенно не понимает, почему до сих пор не получила никакого ответа.

Перехватываю Джойс, когда она идет мимо, и шепчу ей на ухо:

– Это последний раз, когда ты заказываешь экскурсии без согласования.

Разумеется, в ответ она только хихикает.

– Мы же очень весело проводим время, разве не так, мой милый?

Весьма спорное утверждение: полагаю, что все зависит от твоей фамилии. Кто нам сегодня ни встречается, все пялятся на Винанти как на обезьяну на ярмарке (и, черт возьми, в чем-то они правы) и гадают, что мы с ней делаем и какую комедию ломаем. Уморительную для Клируотер. Унизительную для Стоуна.

Олд-Фейтфул наконец извергается, и зрелище это впечатляет. Замираю, скрестив на груди руки, и смотрю, как вся эта вода устремляется вверх, все выше и выше, и под ногами дрожит земля, собравшиеся туристы при этом вскрикивают, а моя бабушка безостановочно щелкает камерой, как будто у нее Паркинсон в одном пальце.

Когда вода достигает наивысшей точки, перевожу взгляд на Лювию. Самый подходящий момент, чтобы полюбоваться ею: никто ничего не заметит, потому что у всех перед глазами другое, гораздо более достойное их внимания зрелище. Но только не для меня. Лицо ее цветет улыбкой удивления. Сегодня на ней длинное, в пол, желтое платье, волосы собраны в пучок на макушке. После рискового вождения Винанти кое-какие пряди выбились и теперь обрамляют виски, касаются ушей, падают на шею.

Воображаю, что все между нами иначе, что я могу подойти к ней сзади, не опасаясь получить по яйцам. Я обвил бы ее руками и поцеловал в родинку, которая чуть выше плеча, на шее. Родинку, заворожившую меня в четырнадцать лет, заставившую мечтать о разных непотребствах.

А потом, как и все последние годы, я заставляю себя выкинуть из головы всю эту чушь, напоминая себе о том, почему этого не может быть. Почему это плохая идея.

И чувствую себя круглым дураком.

То есть…

Ховарда в этом уравнении уже нет.

И я не тот Эшер, которому вот-вот стукнет пятнадцать и который жидко обделался перед перспективой залезть в шкаф, чтобы поцеловать девочку своей мечты.

Допустим, если я долго ждал своего шанса, чтобы сделать этот шаг, почему бы не в этой поездке?

Спазм в мышцах живота повторяется, на этот раз с большей силой. И словно на мои мысли откликнулись не мышцы, а задрожала земля, реакция распространилась по всему телу; по пальцам и рукам, которые внезапно кажутся мне слишком большими и тяжелыми, чтобы их контролировать, и по ногам, которые начинает покалывать, как всякий раз, когда мне хочется от чего-то убежать. В ушах что-то звенит, в голове – пустота, как у космонавта в состоянии невесомости.

Все то же самое, только намного сильнее, я чувствовал в тот давний день рождения Лювии. Тогда мне казалось, что от одного волнения я выблюю пиво с тортом на глазах у всех одноклассников. А когда Тринити, притворив дверь шкафа, встала перед ней и объявила, что каждый, кто дерзнет сорвать первый поцелуй с губ ее подруги, должен будет пройти ее экзамен, ко всему прочему добавилась еще и желчь.

Я отчаянно хотел стать тем парнем. И хотел я этого с таким жаром ровно потому, что им не был. Потому что там, где другие парни, мои друзья и приятели, с головой бросались в отношения, получали свой первый опыт и драматические, типичные для подростков финалы, я всегда делал шаг назад.

Но если кто-то и заслуживал того, чтобы я проявил храбрость, то это была Лювия Клируотер.

Однако я ее не проявил, и с тех пор не проходило и дня, чтобы я в этом не раскаивался.

И что, теперь я буду ждать, когда появится еще какой-нибудь тип, и все повторится с начала?

В худшем случае Лювия просто пошлет меня к черту, но тогда я по крайней мере буду знать ответ. Буду знать, что должен отбросить мечты, потому что с ней мне ничего не светит. И тогда я смогу это пережить.

Хотя… Вспоминаю лихорадочное дыхание Лювии, когда мы играли в «золото и серебро», и выражение ее лица, когда я набросил ей на плечи свою куртку в Линкольн-Баре, и с какой лукавой улыбкой она намыливала мне спину в душе.

И вот я представляю чистую доску тренера Тима и начинаю ее разрисовывать, расставляя все по своим местам. Лювия – по одну сторону, я – по другую. Джастин с жирно перечеркнутым лицом, весь в кнопках, даже на глазах. Кемпер, Дон Колючка, мой Супербоул, карта Соединенных Штатов с нашим маршрутом, обе бабушки и все, что уже пережито. Соединяю линиями одно с другим, мысленно прокручиваю все ходы, с самого начала до самого конца, учитывая детали и риски. И, пока я это делаю, тревога и тяжесть в желудке постепенно растворяются, словно шипучая таблетка в стакане воды.

А когда я заканчиваю, удовлетворившись полученным результатом, то понимаю, что на несколько минут полностью отключился от реальности. Извержение гейзера уже закончилось, и Лювия занята тем, что снимает бабушку и Джойс.

Я щелкаю пальцами и оглядываюсь по сторонам точно так же, как перед выходом на поле.

Потому что план игры у меня есть.

Лювия

Эшер эволюционировал: был «страдающий запором, витающий в облаках красавчик, а-ля Эдвард Каллен», стал «тот, кто физически присутствует каждую минуту дня и ночи». И я не знаю, с чего бы это. Переход случился где-то между почти свершившимся наездом на бизона и нашим обедом с Винанти в «Счастливом часе: Бар & гриль».

Войдя в это заведение, я сажусь за столик и едва не подскакиваю, когда ближайший ко мне стул сначала ракетой взмывает вверх, а потом на него приземляется Эшер. Я ждала от него, что он сядет по диагонали, наискосок от меня в противоположном углу стола, или в крайнем случае ровно напротив. Пялюсь на него, пока он, в ответ на эту настойчивость, не встречается со мной глазами.

Он не улыбается, нет, ничего такого, и локти стоят на столе – расслабленно, непринужденно. Но в глазах его я замечаю какой-то блеск… насмешливый?

– Что такое?

– В последний раз, когда мы с тобой обедали на соседних стульях, это вышло мне боком: меня неделю несло чем-то зеленым, – напоминаю я ему. – Так что ты вынуждаешь меня попросить тебя вывернуть карманы.

Он слегка разворачивается ко мне: в этом положении плечи его кажутся в два раза шире. Наши бабушки оживленно болтают о чем-то с Винанти, хотя правильнее будет сказать, что это моей бабуле есть чем поделиться с нашим гидом-гуру, у них явно полно общих интересов, зато Атланта взирает на нее с прищуром, подозрительно. К чести Винанти отмечу, что она совсем не выглядит запуганной. Я знаю немногих, кто способен выдержать давление изучающего взгляда Атланты Стоун.

– Можешь сама меня обыскать, если не доверяешь, – заявляет Эшер.

На мгновение останавливаюсь взглядом на его неизменных спортивных штанах. Сегодня на нем – темно-синие, длиной чуть выше колена, потому что парни, подчиняясь какому-то странному закону природу, способны ходить в шортах двенадцать месяцев в году, не обращая никакого внимания на смену времен года.

Так что виден шрам, появившийся у него как раз по моей вине – бледный, извилистый.

– Эш Кетчум, ты что, просишь меня пошарить в твоих карманах?

– Только если у тебя подозрения, что там хоть что-то есть.

Хлопаю ресницами. Посылаю своему мозгу сообщение: это – Эшер Стоун, и Эшер Стоун никогда не позволяет себе двусмысленных шуточек. По крайней мере со мной.

Еще пара взмахов ресниц – и на его щеке уже проявляется та знаменитая ямочка, а я внезапно оказываюсь в Стране чудес, где меня ждут водопады, текущие вверх, и деревья, свисающие с небес.

К счастью, я не юная и наивная Алиса, и для меня нет ничего лучше, чем взаимные выпады и сражения.

Подпираю кулаком подбородок, впиваюсь в него взглядом.

– А если я засуну руку, а там – ничего интересного?

– Дай определение для «интересное».

Открываю рот, чтобы ответить, и в эту секунду перед нами материализуется официант с меню. Наш разговор испаряется, как будто никогда и не начинался, я просматриваю перечень блюд, бабушка пытается уговорить меня взять с ней на двоих кесадилью, а я всеми фибрами души и тела чувствую присутствие Эшера. Он такой огромный, что локоть его то и дело касается моей руки, и мне уже начинает казаться, что это не случайность, что он делает это намеренно.

Чувствую в животе какое-то порхание, но в ответ только крепче сжимаю вилку и мысленно распыляю в этой зоне инсектицид, чтобы пресечь это безобразие.

Во-первых, потому что все, что имеет какое-то отношение к Эшеру Стоуну, с вероятностью девяносто девять целых и девять десятых процента является ошибкой восприятия.

Во-вторых, потому что я еще не настолько сошла с ума, чтобы разволноваться из-за того, что он сел рядом со мной и теперь его локоть ходит поршнем в сантиметре от моей груди.

В-третьих – и это вовсе не типичная уловка с целью спрятаться от разных сантиментов, – у меня и так достаточно поводов для беспокойства.

Наконец, из меня еще не выветрилось ощущение от веселенькой прогулки на поезде воспоминаний вчера вечером. А если присовокупить к этому еще и мину Эшера типа спасайся-кто-может в тот раз, в «Сильвервуде», при одном лишь упоминании событий четырехлетней давности, то у меня уже хватает отправных точек для рассуждений на тему «что случится, если».

К тому же я только что порвала со своим парнем. Это ведь тоже нужно брать в расчет, разве нет?

Ах, ну да. Это тоже. В сухом остатке: это путешествие и дальше пойдет по накатанной, не могу я позволить себе потерять голову из-за каких-то странных единичных событий, к тому же я вообще предпочитаю ничего не менять в отношениях с Эшером. Меня вполне устраивает то, что есть сейчас: тихо, спокойно, без особого напряжения (какой бы там жгучей энергии ни расчухала Винанти). Чувствую, что мы могли бы быть… друзьями? Чем-то в этом роде.

Довольная найденным решением, сосредотачиваюсь на еде и веду себя с Эшером так, как вела бы себя с любым другим приятелем. Когда он в следующий раз как бы случайно задевает меня, я тоже пихаю его локтем, вроде как в шутку. Он хмуро глядит на меня, а я улыбаюсь ему с полным ртом. Через несколько секунд, которые потребовались мозгам Стоуна, чтобы переварить полученную визуальную информацию, губы его тоже расползаются в улыбке. Но у него она… как будто… другая? Снова появляется эта чертова ямочка, и я спешно переключаюсь на кесадилью и занимаюсь только ею, пока ощущение жара в груди не исчезает.

С этого момента начинается что-то странное.

Высадив нас на берегу реки Файрхол, Винанти настойчиво предлагает нам искупаться вместе с остальными туристами, которые уже наслаждаются солнечным деньком. Погода нежаркая, но мы все придерживаемся базового правила такого рода путешествий, звучащего примерно так: «Раз уж я здесь оказался, нужно испытать все по максимуму».

Делаю все возможное, чтобы не замечать монументальное тело Эшера в прикиде для купания. К счастью (хотя мне не пристало об этом думать), он носит тот тип мужских плавок, который я предпочитаю: шорты-бермуды. Классика. Беспроигрышный вариант. Они не заставляют тебя гадать, эта выпуклость – норм или же это следствие холода, и не вынуждают опасаться, что в любой момент что-то выглянет снизу. Кроме того, мы с Тринити уже давно удостоверились, что очень немногим парням по-настоящему идут плавки.

Он первым заходит в воду, ведя за руку Атланту, поскольку трость та оставила в машине. А я намазываю защитным кремом свою бабушку, нахлобучиваю ей на голову соломенную шляпу с гигантскими полями, потом проверяю температуру рук и лба – они не должны быть холодными.

Она все это безропотно выносит, поскольку знает, что выбора у нее нет, но я не могу не заметить ее нетерпение.

– Хватит уже, хватит. Все отлично. Свались на меня прямо сейчас какой-нибудь спутник, я и то выживу. Довольна?

– Вот она, благодарность… – драматично вздыхаю я.

Вода холоднющая, зуб на зуб не попадает, и я чувствую, как встает каждый микроскопический волосок на моем теле, а соски грозят проткнуть ткань бикини. Бабушка бросает меня и шлепает к Атланте, причем обе они демонстрируют совершенную невосприимчивость женского тела в постменопаузе к холоду. Плывут себе в самую глубину, как типичные дамы «элегантного» возраста: головы держат над водой, чтобы не дай бог не замочить, по-собачьи перебирают руками и ногами.

Я успеваю зайти по колено, когда краем глаза замечаю приближающегося Эшера. Но так как я совершенно его не ждала и, как полная дура, до минимума снизила уровень защиты, он осыпает меня яростными фонтанами брызг: один миг – и я вся мокрая, с головы до ног.

Из меня вырывается типичный девчачий крик, словно из фильма ужасов.

– О боже! У тебя там ведро припрятано или что? – Откидываю волосы назад и, вместо того чтобы разозлиться, начинаю хохотать. – Матерь божья, она ж ледяная!

Он стоит метрах в двух от меня, где ему обеспечена возможность благополучно удрать, если мне придет в голову отомстить. Вода обнажила его лицо, уложив назад волосы, – и надо же, это ему идет: просто красавчик. Решаю быть благосклонной к себе самой и позволяю бросить беглый взгляд на его торс. Ничего не скажешь, впечатляет. Как раз мой тип.

«Кончай».

– Окунешься, и сразу привыкнешь, – говорит он. Пятится назад, улыбаясь. – Ну же, давай, Клируотер. Наберись мужества, напряги яйца.

– Яичники, – уточняю я. – Ладно, пусть не говорят, что Стоун оказался храбрее Клируотер.

И, недолго думая, широкими шагами иду вперед, не обращая внимания на то, что кожу так и щиплет от холодной воды, а когда эта самая вода оказывается мне уже примерно по грудь, приседаю и погружаюсь с головой. Вынырнув, тяжело дышу.

– Пока что ни капельки не лучше.

Эшер, а сейчас он ближе, чем раньше, тянет ко мне руку.

– Тогда давай подвигаемся.

Гляжу на эти вытянутые пальцы, чувствуя, как стучит мое сердце, как оно разгоняется и мчится, как поезд на всех парах, но я знаю, что должна быстро принять его руку, иначе неизбежно выставлю себя дурой. Еще секунда – и я хватаюсь за нее. Он одним рывком перебрасывает меня сразу на несколько метров, на глубину, где мне уже не достать до дна. И следует за мной. Здесь все – и наши бабушки тоже – плывут туда, где скалы по берегам реки сближаются, образуя узкий проход. По пути нам все время попадаются другие туристы, все очень довольные.

Пока мы неспешно плывем вперед, я переворачиваюсь на спину и смотрю в небо – на узкую голубую полоску между серыми скалами и деревья на них. Палитра – простая и яркая. Контраст между объектами – поразительный. Дикая природа. Без трещин. Без искусственности.

«Настоящее» – подходящее название, думаю я.

Эшер рядом со мной тоже поднимает голову, хочет посмотреть, что привлекло мое внимание.

– Тебе нравится?

– Это прекрасно.

– Будешь рисовать?

Ноги мои замирают, переворачиваюсь в обычное положение. Движение, кажется, получилось слишком резким, бросающимся в глаза, и теперь я концентрируюсь на том, чтобы просто плыть, а в голове путаются мысли.

Решаю сказать правду.

– Я не взяла с собой ни краски, ни кисти, ни бумагу.

– Ага, я давно заметил, – отвечает он, и я удивляюсь. Опять. То есть… он заметил? Но почему? – Очень жаль, у тебя бы классные работы получились.

Да они постоянно приходят мне в голову.

Все время.

А потом… тают. Как и все то, что я не могу воплотить в жизнь.

– А ты как? – С улыбкой перевожу разговор на другую тему. – Скучаешь по футболу?

– А, ну да, немного. – И мне кажется, что он на этом и остановится, лаконичный, как и всегда, но на этот раз он продолжает: – Сезон очень напряженный, так что университетский футбол может заставить тебя начисто забыть, почему ты любишь спорт, но я всегда стараюсь напоминать себе, почему стал им заниматься.

– Ну и почему? Популярность? Фанатки? Гарантированные интрижки? – Специально закидываю его этими вопросами, прекрасно зная, что ни один из них не попадает в цель.

Он мне подмигивает.

– Это ты сказала, не я.

Издаю короткий смешок.

– А если серьезно. – И тычу пальцем ему в плечо, получая в ответ косой взгляд. – Почему?

Несколько секунд он вроде как раздумывает над ответом, пока мы плывем вдоль скалистой стены слева. Правый берег усеян ребятишками и подростками: эта публика влезает на торчащие из воды камни и сигает обратно в воду.

– Потому что это то, что не вызывает у меня никаких сомнений, – наконец говорит он. – Я знаю, что это у меня получается, и это придает мне уверенности в себе.

– Суперское ощущение, наверное.

– Если честно, то да. У тебя с живописью тоже так?

Вот черт. С чего это он вернулся к этой теме? С одной стороны, я понимаю. Это всегда было частью меня, печатью моей идентичности. Эшер Стоун носится, как лев, и играет в футбол. Лювия Клируотер решает твои проблемы и рисует как художник Золотого века.

– Не совсем. Живопись… – «Скажи хоть что-нибудь. Не вороши осиное гнездо». И тут мне вдруг вспоминается серебристая лента Винанти, не знаю почему. – …Она позволяла мне почувствовать себя свободной и даже, можно сказать… особенной? Уф, нет, это уже как-то чересчур.

– Да нет, нормально. Соглашусь.

Смотрю на него. Он не сводит с меня глаз.

– Серьезно?

– Ну да, это ведь часть тебя: ты же заставила меня позировать, как только мы познакомились. Думаю, это производит впечатление.

Смеюсь, чтобы хоть немного ослабить напряжение внутри.

– Да уж, я была довольно настойчивым ребенком, верно?

Он выгибает бровь.

– Была?

– Хм-м-м?

– Ты все время говоришь в прошедшем времени – например, что живопись позволяла тебе почувствовать себя свободной. Разве теперь это уже не так?

Эти его синие глаза, без козырька, челки или чего бы то ни было, что их смягчает, впиваются в меня слишком глубоко, слишком настырно. Я чувствую, что если отведу взгляд, то проиграю. И получу тот же результат, если позволю превратить это в серьезный разговор о тех аспектах меня, которые ни при каких обстоятельствах не подлежат обсуждению.

Беседовать как два взрослых человека – это нормально.

Ковыряться в ранах, о существовании которых он даже не подозревает, – нет.

– Ой, господи боже мой. – Я прикрываю рот рукой, разыгрывая внезапное потрясение. – В тебя, кажется, вселился дух Винанти. Ты только погляди! У тебя соски набухают!

Он закатывает глаза.

– Лювия…

Хохоча, плыву назад.

– Эй, доктор Стоун, предлагаю состязание: кто сможет спрыгнуть с самой высокой скалы.

Мне удается его отвлечь. Стоуны есть Стоуны: они могут сколько угодно пыжиться, быть серьезными и ответственными, но ни за что не сделают ни шагу назад, если бросишь им вызов. В конце концов мы становимся кем-то вроде королей скал Файрхола, и ватага мальчишек приветствует нас громкими воплями, когда, после десятиминутного карабканья вверх по скалам, мы бросаемся в воду с высоты пяти метров.

Чтобы развеялись все сомнения (если у кого-то они еще оставались) относительно профессионализма Винанти, она присоединяет свой приветственный вопль к крикам этой мелюзги.

Эшер чуть не падает в обморок, когда, при вхождении в воду, с меня слетает верхняя часть бикини. Он реквизирует очки для подводного плавания у всех пацанов предпубертатного возраста в округе и принимается искать мой лифчик с чисто военным упорством. Течение на этом участке реки, сразу после водопада, такое сильное, что эту тряпочку наверняка унесло уже очень далеко, и поиски ни к чему не приводят.

Выхожу из воды, прикрывшись руками, что меня вообще-то почти не волнует, ведь я уже успела позагорать топлес вместе с Тринити, когда мы ездили на Венис-Бич. И даже моя бабуля советует мне открыть и предъявить миру такие прекрасные грудки, что, впрочем, для нее ничуть не удивительно.

Наверное, я бы так и сделала, не будь рядом со мной этого верзилы метр девяносто ростом. Я, конечно, могу отрицать многое и даже решить обращаться с ним как с другом, но это далеко не одно и то же: показать грудь Эшеру или же любому другому купальщику на этой реке.

Едва мы выходим из воды, он бежит вперед, затем возвращается с полотенцем и накидывает мне его на плечи, крепко запахнув.

Подняв глаза, ожидаю увидеть его нахмуренные брови, а не эту его… улыбочку. Не отпуская концы полотенца, он склоняется к моему уху и шепчет:

– Страшно рад, что отпечатков моих пальцев на тебе уже нет.

Пум-пурум-пум-пум-пум-пум… Сердце чуть не выпрыгивает из груди. Он смотрел. Изловчился, стало быть, и рассмотрел, даже под водой, что синяков больше нет.

Не буду я из-за этого нервничать.

Это всего лишь шутка.

Шутка по поводу моих сисек, но шутка же, в конце-то концов.

– Надеюсь, ты насладился зрелищем, Эш, – тяну я.

Он убирает руки и в процессе, могу поклясться, один его палец касается моих костяшек.

– Лучшие из всех, что я видел до этой минуты, вне всяких сомнений.

Вернувшись вечером в Хейден-Вэлли, мы выгружаемся из внедорожника, когда Эшер вдруг меня останавливает и наклоняется к моим ногам. Приподнимает подол платья – я тут же отступаю на шаг, но он лишь говорит:

– У тебя шнурки развязались.

Честно говоря, меня это не слишком успокаивает. Может, это обман, а на самом-то деле он сейчас возьмет и свяжет шнурки обеих кроссовок, чтобы я упала носом вперед и меня затоптал дикий кабан. Но нет. Своими длинными и сильными пальцами он просто завязывает идеальный узел и даже проверяет вторую кроссовку.

Закончив процесс, он выпрямляется передо мной во весь рост и слегка улыбается.

– Готово.

А потом, не дожидаясь ответа, быстро идет догонять Винанти и бабушек. Оглядываюсь по сторонам, сама не знаю почему: будто кожей чувствую на себе чужие взгляды, а того, что сейчас произошло, нужно стыдиться. Но это же совсем не так, ни разу. Совершенно обычное дело. Может, не совсем обычное для нас с Эшером, но вообще-то нет ничего особенного в том, чтобы помочь кому-то завязать шнурки.

Разве не так?

Ближе к ночи, уже в домике, он спрашивает, хочу ли я пойти в душ первой, и я, само собой, не упускаю этого шанса. А когда выхожу из ванной, в халате и с полотенцем на голове, он обводит меня таким внимательным взглядом, что у меня нервно скрючиваются пальцы ног.

На следующий день, когда мы спокойненько идем себе по деревянным мосткам через Джейзер-Бейсин, он вынимает из рюкзака бутылку с холодной водичкой и протягивает ее мне. Я тут же задумываюсь, не отравлена ли она и не содержит ли в себе тот волшебный порошок, от которого я в детстве какала чем-то странным, как инопланетянин. Эти сомнения, должно быть, проступают у меня на лице, потому что он, молча улыбаясь, открывает бутылку, делает большой глоток и снова предлагает мне.

И мне опять же не остается ничего другого, кроме как взять эту бутылку, хотя я изо всех сил стараюсь не пить, пока жажда не становится нестерпимой, а его мимолетные взгляды в мою сторону из насмешливых не переходят в разряд нетерпеливых. И даже тогда мой идиотский мозг не может не вспомнить, что к этому горлышку приложились его губы.

На плоту, во время водной прогулки по реке Йеллоустон, он берется сфоткать нас всех (включая Винанти) на фоне гор Галлатин. Никто не возражает, ведь это самое что ни на есть обычное предложение, и мы заполучаем фотки всех нас вместе, втроем, не прибегая к селфи. Однако мое сердечко снова подскакивает, когда он, возвращая бабушкин телефон, шепчет мне:

– А ты классно вышла – просто красотка.

И никто не успевает заметить выражения ужаса на моем лице, потому что как раз в этот момент на берег выходит чудная парочка нутрий. Все мы немедленно приходим в восхищение, прямо-таки влюбляемся в них, делаем фотки на телефон и внимательно слушаем разъяснения Винанти о том, что эти животные отличаются неимоверным аппетитом, что их мех – самый мягкий и плотный в мире, а в некоторых регионах Азии эти зверьки даже рыбакам помогают, за небольшое вознаграждение.

– К тому же они крайне романтичны: всю жизнь проводят с одним и тем же партнером и постоянно обнимаются, как на земле, так и под водой. – Пожалуй, это самая длинная здравая речь, которую она произнесла за все время нашего знакомства. – Все это, разумеется, потому, что на самом деле нутрии – это сменившие обличие боги. Вам же приходилось уже слышать о зороастрийцах?

Ага. Вот и оно.

Позже слышу, как Эшер спрашивает у Винанти, успеем ли мы заехать на Артист-Пойнт[33], и у меня сводит желудок. Я отлично знаю, что такое Артист-Пойнт. Любой, кто увлекается живописью и интересуется этой темой, совершенно точно знает имя Томаса Морана, одного из главных пейзажистов, прославивших североамериканский Запад. Моран, Бирштадт, Хилл, Кит – все те великие художники, чьи работы я изучала и кем восхищалась. В общем-то, именно благодаря им этот парк и был создан. Именно их взгляд на природу и то, как они изобразили Йеллоустон, как потрясли всю страну первозданной красотой этих краев, побудили Конгресс в 1872 году принять решение об открытии здесь первого национального парка.

Многие политики и экологи пытались добиться того же еще раньше, и чего только эти люди не делали, чтобы доказать, что Йеллоустон – земли, достойные быть сохраненными. Но только картины Морана достигли поставленной цели. Ничто не смогло убедить президента, кроме полотна «Гранд-каньон, Йеллоустон». Хотя, нужно признать, автор не слишком заморачивался по поводу названия картины.

Трудно даже вообразить, что он почувствовал, представив свой взгляд на мир, воплощенный в линиях и цветах, кому-то другому, и когда этот кто-то не только понял, что автор хотел сказать, но и проникся этим.

К Артист-Пойнт мы подъезжаем в конце дня, как раз к блистательному закату. Смотровая площадка носит это название уже много-много лет, хотя некоторое время назад было установлено, что вовсе не с этого места делал свои наброски Томас Моран; на самом деле он работал на северной стороне каньона. Но виды отсюда и вправду впечатляющие, к тому же это место более доступно.

Здесь полно информационных стендов, рассказывающих историю художника, но возле них почти никто не останавливается и не читает. Почти никто, за исключением Эшера.

– А ты знала, что Йеллоустон получил статус национального парка благодаря работам э-э-э… – тут он косится на стенд, – Томаса Морана?

Закусываю губы, чтобы они не расплылись в улыбке, и подхожу к нему.

– Да ты что? Серьезно?

– Ну да. Говорят, когда он впервые пришел сюда и взглянул на открывшиеся ему виды, он сказал, что передать все это в живописи – за пределами возможностей человека и искусства.

Эта фраза служит заголовком информационного щита, но я прилагаю неимоверные усилия, чтобы туда не смотреть. А он все не унимается и продолжает засыпать меня сведениями, несомненно позаимствованными из «Википедии» по дороге сюда, и я даже уже и не знаю, что творится у меня в животе: то ли нервы разыгрались, то ли тот самый узел, что прирастает за счет все новых нитей, то ли вчерашняя кесадилья дает о себе знать, то ли что-то еще…

Слушаю его внимательно, растроганная до степени… болезненности.

Он вовсе не выглядит очаровательно, рассказывая мне историю одного из моих самых любимых художников.

Ничего подобного.

Он допускает кучу исторических ошибок.

И это не делает его еще БОЛЕЕ милым.

Нет.

Интересно, он попросил Винанти заехать сюда… ради меня?

Оказавшись на самой смотровой площадке, дышу еще глубже. Наслаждаюсь неописуемым видом: риолитовые стены, образуя рогатку песчаного цвета, окаймляют бурную реку, устремляющуюся вниз с сумасшедшей скоростью. Отсюда прекрасно слышен глухой рокот воды, падающей и разбивающейся тучами брызг.

Думаю о Томасе Моране и его картине. Риолит он передал в ярко-оранжевых тонах, и это наводит меня на мысль, что он тоже был здесь в этот час, час пылающего заката.

Рядом со мной встает бабушка и кладет руку мне на талию. Обнимаю ее за плечи, поставив подбородок ей на голову: десять сантиметров разницы в росте не кажутся чем-то значительным, зато позволяют вот так ее обнять.

Снова делаю глубокий вдох, на этот раз втягивая нежный аромат бабушкиных духов, ощущая щекой ее шелковистые волосы. И задаюсь вопросом: сколько эмоций может вместить в себя человек, прежде чем лопнуть? Не достигнет ли он такого предела, когда его тело, грудь, душа или как там ни назови этот резервуар, в котором скапливаются чувства, вконец переполнится так, что туда уже просто ничего не влезет? Как свинья-копилка, в которую ты уже не можешь впихнуть ни единого цента без риска расколоть керамику.

– Нет на земле другого места, где мне бы хотелось сейчас оказаться, – негромко говорит бабушка. – Как нет и никого прекраснее тебя, с кем бы мне хотелось разделить этот момент.

«Не плакать».

«Тебе нельзя плакать».

Горло мое наглухо запечатано, будто пробкой, и я ничего не могу сказать ей в ответ.

Эшер

Приняв решение сблизиться с Лювией, я не учел того, что сам этот процесс окажется для меня таким… естественным. Я-то думал, что после всех этих лет внутренней самодисциплины и самоистязания всякий раз, когда у меня возникало желание как-то к ней подступиться или что-то ей сказать, мне будет труднее.

Я просто обалдеваю, насколько мне с ней легко, хотя, в общем-то, мог бы это предвидеть. Ведь это же она. У меня с ней всегда все получалось по-другому, с первого дня нашего знакомства, когда одни лишь ее рассказы о всяких там художественных стилях и кисточках помогли мне снова начать дышать.

К тому же видеть, как округляются ее глаза и ей вдруг нечего мне сказать, по-своему привлекательно. С одной стороны, мне довольно обидно, потому что она явно намекает на то, что считает меня ограниченным и неспособным проявлять к ней интерес… романтический… или сексуальный. И это довольно паршиво, ведь я еще как заинтересован в ней – и в том и в другом плане. С другой стороны, эта ситуация может сыграть мне на руку. Фактор неожиданности важен в любой игре, и мне кажется, что в данный момент у меня есть шанс застать Лювию Клируотер врасплох.

Я также анализирую разные нестыковки, как, например, тот факт, что она больше не рисует. Здесь явно что-то не так. Зацепка – неестественное поведение Лювии при любом упоминании этой темы, хотя обычно она легко врет. То есть мы все, разумеется, можем не хуже актеров разыграть ту или иную роль в определенные моменты жизни. В детстве все мы лепим разные небылицы, как куличики из песка; в подростковом возрасте – городим еще больше… родителям, учителям… А Лювия всегда умела мило морщить носик и лить слезы, чтобы добиться своего.

Но я-то вижу, как выбивают ее из колеи вопросы о живописи, и это дает мне понять, что за этим кроется нечто очень серьезное, причем настолько, что даже ее театральные таланты не могут скрыть проблему полностью.

Сегодня наша последняя ночь в Йеллоустоне, и Винанти получает наконец добро провести ночную прогулку. Туда кроме нас записались молодожены и папаша с сынком.

Днем она везет нас в городок Вест-Йеллоустон, который, в полном соответствии со своим названием, живет почти исключительно за счет туризма, источником которого служит национальный парк. В городе есть музей Йеллоустона, театр Йеллоустона, образовательно-тематический парк о дикой природе Йеллоустона… и немалое количество магазинов туристского снаряжения, где можно взять напрокат или купить все необходимое для пешего похода.

Винанти уверяет, что в стоимость тура (которую я до сих пор безуспешно пытаюсь выведать у своей бабушки, опасаясь спросить напрямую) включено абсолютно все, что требуется для выживания на базовом уровне. Поскольку я очень сомневаюсь, что у нас с Гигантскими Сосками совпадает понимание концепта выживания, то, едва мы въезжаем в город, я выскакиваю из машины первым.

Условия задачки: нам не понадобится ни палатка, ни спальные мешки, питание тоже входит в стоимость. Воспринимаю это очень серьезно и начинаю кидать в корзину все остальное. Туристские коврики, ветровки, фонарики, аптечку первой помощи, солнцезащитный крем и – самое главное – туалетную бумагу.

Слышу перешептывание Лювии и бабушки за спиной.

– Так что, притворимся, что все в порядке? – шепчет Лювия. – Сделаем вид, что у него нет нервного срыва?

– Так будет лучше, – заверяет ее моя бабуля. – Спокойнее.

Не обращаю на них внимания. Терзаюсь сомнениями, какую упаковку взять: из четырех рулонов или из шести, когда из-за плеча выглядывает Лювия.

– Ты что, собираешься прикупить бумаги для наших задниц на целый месяц? Я-то думала, что мы идем в поход всего на одну ночь.

Кидаю упаковку из шести рулонов в корзину, которая и так уже переполнена.

– Еще спасибо скажешь, когда приспичит посреди ничего.

– Под «посреди ничего» ты имеешь в виду экскурсию, запланированную и организованную туристическим центром, который точно знает, сколько нас и где мы ночуем?

Самое ужасное, что слова Лювии звучат весьма разумно, чего нельзя отрицать, но это не заставляет меня признать ошибку.

– Ты забыла включить в это уравнение Винанти.

Киваю на упомянутую. Та стоит в проходе между полок с фильтрами для воды, ведя горячую дискуссию с продавцом о понятии чистой воды и почему оно должно быть признано дискриминационным.

Лювия вздыхает.

– Туше.

Поскольку ее признание моей правоты нервирует меня еще сильнее, прихватываю также швейцарский нож и аэрозольный репеллент – против комаров и медведей.

Ночная пешая прогулка начинается сразу после наступления темноты, в полвосьмого. К пункту сбора все пришли вовремя, и я с некоторым облегчением вздыхаю, увидев, что Винанти явилась не одна, а в сопровождении рейнджера, который и поведет нас до самого Лоун-Стара, где для нас уже разбит VIP-лагерь. Он же вернется туда за нами утром.

Рейнджер – молодой парень, на вид ненамного старше меня. И хотя на голове у него – широкополая шляпа, типичная для рейнджеров, из-под нее на спину спускается длинная темная косица. Представляется он как Тайен, что значит «молодая луна», и поначалу чувак мне очень нравится, но ровно до той минуты, пока не начинает улыбаться Лювии так усердно, словно снимается в рекламе зубной пасты.

До выхода на тропу он проверяет, у всех ли в наличии необходимая теплая одежда: температура воздуха может опуститься до пяти-шести градусов, хотя на дворе – август. Меня он просто хлопает по плечу в ответ на недовольное пояснение, что под толстовкой у меня термобелье, и тут же переходит к Лювии, Джойс и бабушке.

– Вы, как погляжу, отлично подготовились, – удовлетворенно кивает он. – Если вдруг понадобится помощь с рюкзаками или кто-то устанет, немедленно сообщите мне, окей? Хотя вообще-то мы пойдем прогулочным шагом.

Одного этого ему хватает, чтобы полностью завоевать их доверие.

В течение следующих полутора часов мне приходится терпеть его наглые попытки подкатить к Лювии, которая крайне благосклонно встречает его комплименты и шуточки. Он не устает пудрить ей мозги: рассказывает о том, к какому индейскому племени принадлежали его предки (племени кроу), как сам он умеет подражать пению любой птицы, какой кайф он ловит от природы, и о чем-то еще, на что мне глубоко плевать.

Вишенка на торте: Джойс спрашивает, не знает ли он каких-нибудь страшных легенд о Йеллоустоне, и тут выясняется, что этот чувак – не только рейнджер и переводчик с птичьего языка, но еще и парапсихолог.

Бабушка возвращается ко мне, оставив позицию в группе поддержки Тайена.

– Какой симпатичный парень, – говорит она. – Жаль, что такой же мошенник, как и наша гидесса.

Улыбаясь, пытаюсь привлечь ее к себе, чтобы поцеловать. И сразу получаю тростью по икре, вследствие чего прихрамываю несколько следующих метров.

– Чем обниматься, лучше бы держал ухо востро. – И указывает концом своей палки на две группки впереди нас. Винанти на ходу разговаривает с папашей и сыном (кажется, зовут их Билл и Патрик) и новобрачным. Его новоиспеченная супруга тоже пала жертвой пагубного влияния Северной Звезды. – В твоем возрасте я бы вела себя осторожней: семь раз отмерь, один отрежь.

Наклоняюсь потереть ушибленную икру.

– Ты о чем?

Она презрительно фыркает.

– Не отрывать от нее глаз? Брызгаться? Завязывать шнурки? Ох, мой мальчик! Зелен ты еще, зеленее салата латук.

Я даже не заметил, что встал как вкопанный, пока она, отойдя на несколько метров вперед, на меня не оглянулась. Не знаю, что она там видит на моем лице, но бабушка прикрывает глаза и испускает неимоверно долгий вздох, как будто несет на себе тяжелую ношу.

– Ну что я сделала не так? Я-то думала, что вырастила мужчину с мозгами.

– Бабуля…

– Молчи. Сил у меня больше нет смотреть, как ты выставляешь себя на посмешище. Ты и в университете так себя ведешь? Бедные девушки.

В этот момент мне кажется, что вся моя кровь мгновенно приливает к лицу и я свечусь куда ярче, чем фонарики всей группы разом.

– Эй, шевелись. Не хочу попасть в отстающие.

Взмахивает тростью и без лишних слов отворачивается. Мне требуется еще несколько секунд, чтобы осмыслить случившееся или по крайней мере попытаться, а потом я бросаюсь ее догонять. Пару раз беззвучно открываю и закрываю рот.

– Чисто чтобы ввести тебя в курс дела: в универе у меня все хорошо.

– А, ну да, я и не сомневалась, что порадовать свой член ты успеваешь.

Тут я спотыкаюсь, запутавшись в собственных ногах.

– Вот дерьмо, – бурчу себе под нос. Сначала во «Фрости» бабушка упоминает вагину Лювии, а теперь – мой член.

– Слушай, неужто ты думал, что я ничего не знаю о жизни университетских футболистов?

– Слушай, если ты такими окольными путями хочешь снабдить меня советами относительно девушек…

Очень медленно она поворачивается ко мне.

– Хорошенько подумай, прежде чем закончить эту фразу.

К счастью для меня (и для моей пока еще небитой икры), объект нашего разговора нас прерывает.

– Эш! – К нам бежит Лювия. Сердце мое срывается в спринт, как и всякий раз, когда она так меня называет. – У тебя мобильник с собой? Связь есть?

Достаю из кармана штанов телефон и проверяю.

– Еле-еле. А что? – Поверх ее головы бросаю подозрительный взгляд на рейнджера. Если она скажет, что этот тип просит у нее номер или что-то в этом роде, я готов сбросить телефон в какой-нибудь ручей или сделать вид, что его только что умыкнула белка-клептоманка.

– Мне срочно нужно связаться с Тринити. – И она выдергивает из моих рук телефон раньше, чем я успеваю среагировать. Наводит мне его на лицо для разблокировки и с сумасшедшей скоростью начинает что-то печатать. К своему телефону после Линкольн-Бара она не притрагивается, и я подозреваю, что это связано с Ховардом. – Кстати, если после этого Трин начнет желать тебе доброго дня и спокойной ночи, не принимай близко к сердцу. Эти штучки у нее запрограммированы.

Странным образом это заставляет меня вспомнить о Трэвисе.

– А можно узнать, с чего такая срочность?

Она фыркает.

– Ты что, смеешься? Этот парень – копия Тейлора Лотнера, к тому же зовут его Молодая Луна. Да мне просто гарантирована премия за лучшее случайное фото года!

– Из сказанного тобой я понял не более двадцати процентов.

Телефон пикает – поступило сообщение, и я начинаю думать, что Тринити обладает телепатическими способностями или чем-то подобным. Лювия, убегая, бросает «спасибо». У меня на глазах она подскакивает к рейнджеру, что-то говорит ему, показывая телефон, и тут же этот козел обнимает ее за плечи, а Лювия делает с ним селфи.

Какого хрена?..

Бабушка издает самодовольный звук, очень похожий на хмыканье.

– Так ты все еще не нуждаешься в моих советах?

Лювия

– А теперь можешь посмотреть сюда в камеру и сказать: «Пока бьется твое сердце, я буду за тебя бороться»?

Тайен хохочет. Он считает меня очень забавной. И красивой, я полагаю, поскольку без конца строит мне глазки и подыскивает разные предлоги, чтобы меня коснуться. А я уж точно не могу сказать, что внимание обаятельного и симпатичного рейнджера мне не нравится. Обожаю флиртовать.

– Поищу в интернете – хочу убедиться, что ты меня не разыгрываешь. – Неслабый аргумент не в его пользу: он не видел и ничего не слышал о «Сумерках». Смертный грех. – К сожалению, мне пора возвращаться. Оставляю вас в надежных руках. До завтра, Винанти! Доброй ночи!

Он подмигивает мне, а потом разворачивается и уходит по той самой тропинке, по которой мы сюда пришли, и по спине его маятником раскачивается чудная косичка. Бабушка, Сильвия (новобрачная) и я разом горестно вздыхаем.

– Как по мне, так его личику место – в рекламных материалах парка, – говорит Сильвия.

– Ага, пусть им заменят мордочку Медведя Йоги.

Оглядываюсь вокруг, изучая окрестности лагеря. Лоун-Стар – так называется гейзер, вблизи мы увидим его завтра утром, но вот спать будем подальше от него, на опушке в лесу, через который сюда и пришли. Одолели целых восемь километров, и, хотя двигались мы не торопясь, да и Тайен выбирал темп, ориентируясь в первую очередь на бабушку и Атланту как на самых старших в группе, я всю дорогу крутилась вокруг бабули.

Сегодня ей не очень хорошо, я это поняла, как только увидела ее утром. Лицо заметно пожелтело, и даже толстый слой макияжа не смог это скрыть. В городе она массировала себе живот, когда думала, что никто не видит, и у меня в голове сами собой открывались разные медицинские веб-страницы. Которых я начиталась. Хотя рак поджелудочной железы – один из самых незаметных (именно по этой причине его так трудно вовремя диагностировать), но на поздних стадиях симптомы проявляются, да еще как.

Боль в животе – один из них. И если я хорошо выполняла свою работу весь этот год и от моих глаз ничего не ускользнуло, то такое с моей бабушкой происходит впервые.

Может, ей страшно?

«Пожалуйста, испугайся, хоть немного», – думаю я, поглядывая на нее краем глаза.

«Опомнись».

«И раз уж не хочешь говорить правду, то сочини что-нибудь, просто скажи, что хочешь вернуться домой».

Но эти мои мольбы не только бесполезны – а я бабушку знаю, и понимаю, как далеко она может зайти, вбив себе в голову, что поступает правильно, – но еще и снова приоткрывают внутри меня глубокий, до тошноты, колодец. И я чувствую себя такой маленькой, такой ни на что не годной, как брошенная на землю обертка от жвачки. Одно дело – уважать ее желания, и совсем другое – с улыбкой вести ее за руку к могиле, а именно этим я сейчас и занимаюсь.

С Джастином я показала себя трусихой. Так почему это не может повториться и с бабушкой?

По моему пищеводу что-то устремляется вверх, я в ужасе прикрываю рот рукой и сглатываю слюну. Кисло-огненный комок притормаживает, после чего медленно опускается обратно в желудок.

Делаю несколько глубоких вдохов. Даже не верится, что я на глазах у всех чуть было не блеванула. Легкое прикосновение к локтю – и я совершаю прыжок, которому позавидовала бы пума.

– Что с тобой, дорогая? – в голосе бабушки слышится беспокойство.

Моргаю, избавляясь от ощущения дезориентации, и улыбаюсь.

– Кажется, я немного замерзла по дороге, – сочиняю я.

– Ох, как же так. – Бабушка ласково гладит меня по спине своими миниатюрными ладошками, всматриваясь в мое лицо. – Возможно, Эшер прикупил термоодеяло, которым ты могла бы воспользоваться.

– Ну, Эшер мог скупить весь туристический магазин.

Она хихикает, и эти звуки кажутся мне райской музыкой.

– И то верно.

Винанти машет нам руками, стоя у огромной синей палатки в форме гусеницы: выясняется, что это семейная палатка. В центральной ее части расположен вход, там стоит пластиковый стол со стульями для всех нас, а по обе стороны – входы в пять отдельных комнаток. Палатка такая высокая, что даже Эшеру не приходится пригибать голову.

– Можете выбрать комнату на свой вкус и положить вещи. Я буду спать в той, что останется, или же под открытым небом. Прислушаюсь к интуиции!

На этот раз медлить я не собираюсь. Этой ночью я точно не перенесу, если бабушки не будет рядом, я просто не засну, если не буду слышать ее дыхания. Обгоняю наших спутников, нимало не заботясь о том, что меня могут счесть эгоисткой, и влетаю в первую попавшуюся комнату. Скидываю там свой рюкзак и быстро нахожу молнию, служащую для монтажа и демонтажа тканевых «стенок» между отсеками. Расстегнув эту молнию, превращаю две маленькие двухместные комнатки в одну большую, на четверых.

– Сегодня будем спать все вместе, рядышком, – объявляю я с широкой улыбкой. – Так будет веселее, правда же?

Внезапно замечаю, что бабушка адресует мне взгляд… немного странноватый. Но сразу же отводит глаза, и я предпочитаю думать, что это мне, конечно же, показалось.

У бабушки нет никаких причин глядеть на меня с тревогой.

После ужина – салат, сэндвичи и фрукты – Винанти вновь входит в роль самого обычного гида. Показывает нам металлический ящик в тридцати метрах от палатки и объявляет, что это – средство противомедвежьей защиты, где мы должны хранить все остатки съестного и другие предметы с сильным запахом, которые могут привлечь животных.

– Мы находимся в безопасном месте, но всегда лучше перебдеть, чем недобдеть, – продолжает она. – Хочу напомнить, что здесь не зоопарк, а естественная среда обитания животных, так что это мы – незваные гости. Большая часть обитателей давно к человеку привыкли и стараются обходить стороной известные им места с оживленным людским трафиком, однако осторожность не помешает.

Сильвия кладет в этот ящик прихваченный в поход крем для лица, потому что у него сильный парфюмерный запах.

– Прекрасно. Кто еще? Любую сильно пахнущую субстанцию, в том числе репелленты, следует хранить здесь. – Внезапно ее взгляд перемещается на меня и Эшера. – И лубриканты.

Пихаю Эшера локтем.

– Слыхал? И лубриканты.

Вместо ожидаемого мрачного или раздраженного взгляда я вижу, как лицо его расцветает улыбкой. Одна из двух огромных ручищ обхватывает мою спину, спускаясь к талии, и крепко прижимает меня к телу.

– Позволь тебе напомнить, детка, что мы успели прикончить весь тюбик еще раньше, ничегошеньки не осталось. – А потом обращается к Винанти: – А как на нее действует клубнично-манговый аромат – просто с ума сойти.

Заинтригованная, женщина с заговорщицким видом тянется к нам. Ее походный лук – это комбинезон цвета фуксии и пробковый шлем, по текстуре и цвету напоминающий кожицу киви.

– Могу подсказать одну эко-лавочку с фирменным имбирным лубрикантом, – шепчет она. Похоже, она начисто забыла, как в первый же вечер мы сказали, что вовсе не пара, и теперь не выказывает ни малейшего удивления; либо же она думает, что тогда мы соврали. – А если применять его с коричным маслом, то ваша корневая чакра просто взорвется – обещаю.

Тут ее зовет Сильвия, у которой возник вопрос по поводу дезодоранта. Перед уходом Винанти одаривает нас понимающей улыбкой.

– Относительно анальных сокращений тоже могу посоветовать – обращайтесь.

Мы с Эшером переглядываемся, помирая со смеху. А поскольку он до сих пор прижимает меня к себе, мой подбородок – где-то на уровне его плеча, и я не могу не признаться, что мне страшно нравится, когда парень намного выше меня ростом. Поэтому я выкидываю свой коронный фокус для тех ситуаций, когда мне сильно не по себе: подливаю масла в огонь. Ведь всегда лучше быть той, кто пожар разжигает, чем той, кого застает врасплох дым.

– Как ты узнал, что я без ума от клубнично-мангового лубриканта?

Притворяюсь, что не замечаю, как рука его ползет на несколько миллиметров вверх, касаясь моих ребер.

– Говоря словами Винанти Гигантские Соски, прислушался к своей интуиции. – После некоторой паузы, во время которой мы таращимся друг на друга, как парочка идиотов, он отводит взгляд. – Кстати, Лювия…

– Ах, ну да! – Отстраняюсь от него и роюсь в карманах ветровки. – Вот твой телефон. Как я уже говорила: за любые домогательства со стороны Трин ответственности я не несу.

Телефон он берет с явным неудовольствием, как будто бедный гаджет нанес ему личное оскорбление. И хотя я точно знаю, что он собирался мне что-то сказать, этого не происходит. Чувствую некоторое облегчение, ведь последние дни выдались какими-то уж слишком чудны́ми.

Наконец, когда все вещи уложены в нужные места, а ночь окончательно вступила в свои права, Винанти объявляет, что приготовила для всех нас классную игру. Что-то вроде квеста, призванного помочь нам ощутить связь с природой. И стоило мне услышать слова «здоровое соревнование», как я тут же перехожу в режим воительницы. Не скрою, соревнования и конкурсы я люблю. И всегда их любила. В этом повинен особый ген Клируотеров, и могу вас заверить, что именно он несет ответственность за то, что мы, поколение за поколением, наживали себе огромное количество проблем.

А, ну да, у Стоунов этот ген тоже имеется.

Главная задача квеста – найти и опознать ряд растений и деревьев, характерных для региона Йеллоустон. Винанти делает особый акцент на том, что мы не должны вырывать растения с корнем, срывать их листья или плоды. Растения – живые существа, и с этим лично я не могу не согласиться. Я знаю, что растения не чувствуют боли, потому что у них нет ничего похожего на нервную систему, нет ничего, что могло бы их проинформировать о полученных повреждениях. К тому же я – флорист. Я своими глазами видела, как классно сказываются хороший уход, любовь и внимание на некоторых растениях, как хорошо они начинают расти и цвести, и была очевидцем того, как они реагируют на негатив: вянут и погибают.

Винанти раздает шариковые ручки и листки бумаги с фотографиями тех растений, которые мы должны отыскать. Предлагает взять и фонарики, если кто-то не запасся своим.

– То, что вы должны найти, я пометила красными ленточками – их-то вы и должны мне принести. Помните, что вам нет необходимости отходить от лагеря больше чем на двести пятьдесят или триста метров, и всегда держите в поле зрения этот свет как ориентир. – Она указывает на гигантский светодиодный фонарь на вершине палатки. – Поскольку вас четное количество, да и испугаться ночью в лесу – дело нехитрое, вы пойдете парами. Та пара, которая через полтора часа принесет больше всего красных ленточек, получит великолепный приз. Но какой именно, я, с вашего разрешения, пока не скажу, хочу сохранить интригу. Да, помните также о том, что обнаружение в парке человеческих зубов – за рамками нормы; происшествие двухлетней давности было чистой воды случайностью.

После последней реплики лицо мужа Сильвии подозрительно бледнеет, меня же вероятность того, что где-то поблизости было совершено убийство, не так уж и ужасает; честно говоря, я бы куда больше испугалась новости о бродящей в окрестностях чупакабре[34].

Просматриваю фотки и список названий, пристроившись к бабушке, и чувствую, что азарт игры уже побежал по венам.

– Плевое дело, бабуля. Победа будет за нами, – говорю я.

И тут между нами появляется трость.

– Минуточку. – Атланта пробивает себе дорогу со свойственной ей деликатностью, то есть нулевой. – Если два флориста входят в одну команду, то остальным ничего не светит. Так что, Джоджо, ты пойдешь со мной. А ты, Лювия, позаботься о том, чтобы мой внук не схватил руками какой-нибудь ядовитый гриб и не испоганил нам все путешествие.

– Благодарю за доверие и заботу, бабуля, – сухо говорит Эшер.

Моя бабушка вздыхает.

– Дорогая, жизнь расставила нас по разные стороны баррикад.

– Жизнь или твоя подружка?

Игнорируя довольную улыбку Атланты и выгнутые дугой брови Эшера, мы с бабушкой пожимаем друг другу руки с твердостью людей, заключающих важнейшую сделку. Заодно убеждаюсь в том, что рука у нее не холодная и не потная.

– Пусть победит сильнейший.

– То есть я, – улыбаюсь ей.

Эшер

– Это неуловимая вербена песчаная из Йеллоустона. Видишь ее? Отлично, станешь одним из немногих счастливчиков. – Она очень осторожно отвязывает красную ленточку, обернутую вокруг миниатюрного цветочка, а потом разгибается с улыбкой до самых ушей. Сияет, как медный таз. – Нас никто не обойдет. Уж я-то знаю.

Я нисколько не удивлен тому, что Лювия отнеслась к этому квесту так серьезно, как будто это для нее вопрос жизни и смерти. Сколько ее помню, она вечно влезает во что ни попадя, даже в то, что ей вообще-то до лампочки, только потому, что кто-то берет ее на слабо. И часто этим кем-то оказывался, вообще-то, я сам. По сей день помню боль и жжение в глазу после ее удара кулаком в финале школьного турнира по шахматам.

К счастью, сегодня мы в одной команде. Единственное, что мне нужно делать, – это просто следовать за ней и складывать в карман красные ленточки, которые, одну за другой, она находит. Галочки стоят уже напротив шести растений из списка, а не прошло еще и сорока пяти минут.

В детстве меня восхищала ее состязательная жилка, я чувствовал, что это ставило нас с ней на одну планку и меня стимулировало. А сейчас даже возбуждает.

Стараюсь не концентрироваться на этом. Бабушка подарила мне золотой шанс побыть наедине с Лювией, хотя, надо сказать, ее советы по амурной части – дерьмо чистой воды. «Поцелуй ее при первой же возможности». Ясно. Большое спасибо. Ты здорово мне помогла.

Кладу в карман очередную красную ленточку.

– Хочу напомнить, что твоя бабушка мотивирована не хуже тебя самой, а разбирается в этих делах лучше.

Короткий смешок превосходства.

– Да ей, чтобы разглядеть вербену песчаную, придется нацепить очки для чтения. А Атланта, как пить дать, просто пришлепнет цветочек тростью, и они пройдут мимо. – И ненадолго умолкает, печально улыбаясь. – Бедная вербена.

– Не могу сказать, что я в полном восторге, когда ты сравниваешь мою бабушку с Годзиллой, но ты права. – И машу рукой, призывая двигаться дальше. Время от времени слышатся другие голоса, пару раз мы пересеклись с Биллом и Патриком. Лювия выдвинула конспирологическую теорию, что они следуют за нами по пятам, чтобы спереть наши ленточки. – Может, и так, и в таком случае мы завоюем таинственный приз Винанти. Как думаешь – что это может быть?

– Спиритическая доска и полный комплект натуральных лубрикантов, разумеется.

Тихонько смеюсь. Освещаю фонариком тропинку – темная земля и сухие листья, шуршащие под ногами. За пределами конуса света какие-то размытые контуры. Похолодало, как и обещал нам Солнечное Затмение, но только сильнее обещанного, кажется. Тихо радуюсь тому, что настоял на своем и мы все-таки купили ветровки на всех: сейчас уже пар идет изо рта, да и кончика носа я не чувствую. Если б не шаги и голоса вдалеке, все это выглядело бы несколько жутковато, но я не намерен говорить об этом вслух, потому что Лювия как раз-таки создана для таких ситуаций.

Обнаружив заросли ипомеи пурпурной и заполучив еще одну красную ленточку, Лювия проверяет список:

– Василек розовый, сосна скрученная, лапчатка желтая, береза альпийская, псевдотсуга Мензиса, полынь обыкновенная, вербена песчаная, ипомея пурпурная… Так, теперь у нас – космея серно-желтая! – восклицает она. Щеки раскраснелись от радостного возбуждения. Она… такая красивая. – Слушай сюда: она невысокая, цвета лайма, цветки собраны в тугие соцветия. Запомнил? Идем.

Понятия не имею, какого цвета лайм, но, так как она все равно не ждет от меня ответа, я просто следую за ней. Иду и смотрю то на нее, то под ноги (с тропинки мы уже давно сошли), и твержу себе, что не должен вести себя как гребаная курица. Лучшего момента и не придумаешь. Сейчас мы с ней как раз в пиковой точке уединенности с самого начала путешествия, не считая, конечно, того эпизода в душе.

Пытаюсь вспомнить, как легко мне было с любой девушкой в универе, каким невозмутимым и расслабленным я себя чувствовал. И ведь не то чтобы они были мне совсем безразличны, нет, они все были просто супер. Но с Лювией… Черт, не знаю, с ней все по-другому.

Чувствую, как потеют руки, несмотря на дикий холод.

«Наберись мужества, напряги яйца».

– Слушай…

Она вдруг останавливается, да так резко, что я чуть на нее не натыкаюсь. Кладу руки ей на плечи, ее хвостик задевает мой подбородок.

– Слышал это? – шепчет Лювия.

Закатываю глаза.

– Да не заливай, не прокатит.

Резко поднимает руку.

– Тс-с-с…

– Лювия…

– Эш, я серьезно.

Какие-то нотки в ее голосе, внезапно хриплом от страха, заставляют меня послушаться. Широко раскрыв глаза, Лювия всматривается в окружающие нас деревья. Я делаю то же самое. Поднимаю повыше фонарь, чтобы в кромешной тьме разглядеть хоть что-то, но она меня останавливает.

– Погоди.

Откуда-то издалека по-прежнему доносятся какие-то звуки – признак присутствия здесь других членов группы, и это единственное, что не дает мне сильно обеспокоиться. Богом клянусь, если все это ее шуточки, то я ее прикончу.

Справа от нас хрустят сухие листья. Мы оба одним прыжком разворачиваемся туда, светя фонариком, и на мгновение луч света падает на что-то маленькое, и оно шевелится. Потом скрывается в кустах метрах в трех от нас, пропадая из виду.

– Кажется, это белка, – шепчу я.

В ответ на мою реплику куст содрогается с такой силой, словно кто-то трясет его изнутри. Лювия отступает на шаг и упирается в меня. Инстинктивно обнимаю ее рукой.

– Белка такое может?

Нет, но я не готов и дальше торчать здесь, чтобы в этом удостовериться.

– Окей, нам бы лучше…

Как раз в этот момент лес взрывается ужасающим хриплым звуком. Рев, и он прозвучал не так уж и далеко от нас. В ответ из кустов раздается визг.

– Ой, мамочки, – стонет Лювия. – Ой, мамочки, Эшер.

Раньше, чем я успеваю осмыслить свои действия, одной рукой я заталкиваю ее себе за спину, а второй выключаю фонарь. Кусты продолжают трястись, но теперь также слышатся шаги – энергичные, тяжелые, и они приближаются к нам слева.

– Ничего-ничего, все норм, – говорю я и Лювии, и себе самому. – Наверняка это медведица и ее медвежонок. Не волнуйся. Сейчас я буду медленно отступать, будь осторожна, не хочу отдавить тебе ноги.

Стараюсь говорить тихо и монотонно, как можно спокойнее. Если информация из буклета, который я прихватил в магазине для туристов, соответствует действительности, то медведи лучше реагируют на спокойные голоса. Продолжаю пятиться и одновременно говорю Лювии, что самое важное – это не оказаться между медведицей и медвежонком, а также не бежать и не поворачиваться к ней спиной.

В буклете также говорилось, что встречи с мамами-медведицами представляют наибольшую опасность, потому что инстинкт защиты потомства заставляет мамашу кидаться на любого, кого она сочтет угрозой для своих детенышей. Об этом я Лювии не сообщаю.

Мы успеваем отойти на приличное расстояние, обходя стволы деревьев и кусты, когда я впервые замечаю медведицу, приближающуюся к тому месту, где всего несколько секунд назад стояли мы… И кровь стынет у меня в жилах. Никогда не знаешь, какое оно, это животное, на самом деле, какие чувства пробудит оно в тебе, пока не встретишься с ним сам. У меня перед глазами – самка черного медведя, метра два с половиной ростом. И если ей вдруг вздумается встать на задние лапы, то она запросто будет взирать на меня сверху вниз.

Я знаю, что она знает, что мы здесь, однако первым делом она идет к тем кустам, где жалобно плачет ее детеныш. И тут мне приходит в голову, не то же ли самое случилось с туристом, о котором упоминала в первый вечер Винанти. Может, тот бедняга тоже принимал участие в невинном и совершенно законном квесте, когда вдруг повстречался с медвежонком, которому как раз приспичило прогуляться, и это неизбежно привело к тому, что его мамаша отправилась следом за ним.

Я все так же удерживаю Лювию у себя за спиной и очень тихо что-то ей говорю, хотя сам этого почти не слышу – все заглушает мое сердце, решившее уподобиться барабану. В какой-то момент мы теряем медведицу из виду, но двигаюсь я все с той же осторожностью. Разворачиваюсь, беру Лювию за руку, и мы продолжаем идти. Пальцы у нее просто ледяные, и я чувствую, как она дрожит, не меньше, чем я сам.

Если кто-то считает, что мы, мужики, в подобного рода ситуациях обязаны быть храбрыми, так пусть лучше заткнется. Я вам не какой-нибудь гребаный Беар Гриллс[35].

До нас снова долетает медвежий рык. Где-то далеко, но насколько – определить не берусь. Услышав его, Лювия подпрыгивает на месте и еще крепче сжимает мою руку.

– Как думаешь, она идет за нами?

– Не знаю. Вроде бы не должна.

Бедняжка так часто оглядывается назад, стараясь хоть что-то разглядеть у нас за спиной, что грядущую боль в области шеи уже точно себе обеспечила. В этом я ее не виню; если бы я не взял на себя роль лидера (как это получилось, и сам не пойму), то сейчас делал бы то же самое. В конце концов отпускаю ее руку и обнимаю за плечи.

– Не волнуйся ты так, ладно? Мы ей не настолько интересны, как ее детеныш. Скорее всего, сейчас она устраивает ему грандиозную взбучку за побег посреди ночи. Типа: «Что это ты себе позволяешь?» да «Как ты мог?» и «Знаешь, как я перепугалась?».

И я слышу, как она выдыхает воздух, который, вероятно, задерживала.

– Уф, ну да, сейчас ему достанется.

– Почти как тебе, когда ты удрала в Лас-Вегас вместе с Тринити.

– И не просто так удрала, а на концерт «Грин Дэй». У нас было такое чувство, что если мы не поедем, то будем жалеть до конца наших дней.

– А правда, что в качестве наказания Джойс заставила тебя написать сочинение?

– Ну да, и это было гораздо изощреннее, чем ты можешь себе представить.

Идем довольно долго, пока она рассказывает о том, как несколько часов просидела за кухонным столом, в деталях описывая свой поступок и объясняя самой себе, почему это плохо, а также проводя глубокий психологический анализ того, что должна была испытать по этому поводу ее бабушка. Потом мы начинаем прыгать с темы на тему; я прислушиваюсь к каждому шелесту вокруг, пока нас обоих мало-помалу не отпускает.

Сколько времени прошло, прежде чем мы наконец остановились, я не знаю. Лично мне показалось, что целая гребаная вечность.

Одно я знаю точно: теперь вокруг нас ничего уже не слышно… Но и света фонаря нашего лагеря не видно нигде.

Лювия

– Окей, давай составим список плюсов и минусов. Самый очевидный и большой плюс – мы пережили встречу с медведицей. Очевидный минус – мы уже точно не выиграем квест, к тому же немного заблудились. Думаю, куда клонится чаша весов понятно, так?

Облегчения Эшеру это, похоже, не приносит. Он сидит на земле, спиной к стволу дерева, локти уперты в колени. А я стою перед ним, поскольку у меня по всему телу все еще бегают мурашки от страха, так что если я сяду, то рискую растерять весь адреналин и больше уже не встать.

– Это я виноват. Не смотрел, куда идем. – Он трет руками лицо. – А теперь нам лучше не двигаться, чтобы снова не столкнуться с этой зверюгой.

Все верно. Мало того, все вообще может стать сильно хуже, если мы забредем еще дальше от лагеря. Пинаю носком его кроссовку.

– Никто из нас двоих в тот момент вообще не сказать что мозги включил. К тому же ты… Не зазнавайся, но ты вел себя просто супер. – И даже более, чем супер. То, как он меня обнял и все время что-то мне говорил, чтобы отвлечь от этого ужаса… – Я бы, наверное, просто грохнулась в обморок, где стояла, и теперь служила бы ужином для той мохнатой парочки.

Он кивает, хотя взгляд его потерян. Сажусь возле него и хватаю его за руки, чтобы помешать ему разодрать себе лицо.

– Спасибо тебе, – говорю я, снижая голос почти до шепота. Но это не помогает: в мертвой тишине этой части леса кажется, что все звуки многократно усиливаются. – Мы не могли уйти так уж далеко, и я уверена, что нас уже ищут. Кончай терзаться.

– Это не так просто.

Он медленно втягивает носом воздух и откидывает голову назад, к стволу. Глаза его закрываются, но рук он у меня не отнимает. Знаю, о чем он сейчас думает, и знаю, что для него, с его образом жизни и способом справляться с вызовами, все это в тысячу раз ужаснее. Заблудиться вообще штука малоприятная, особенно в лесу, где водятся дикие звери и стоит жуткий холод, но заблудиться не кому-нибудь, а такому организованному и суперметодичному человеку, как он?

– Ладно, тогда скажи, что я могу для тебя сделать? Могу что-нибудь спеть. Станцевать. Разыграть пантомиму. Что хочешь.

Ресницы взлетают, взгляд устремляется на меня. В желудке у меня что-то сжимается. Фонарик мы оставили на земле, чтобы он хоть как-то освещал окружающее пространство, и глаза его при таком освещении кажутся черными. От этого они как будто бы должны были стать менее привлекательными, но, к моему несчастью, это не так. Независимо от цвета сила взгляда все та же. И прямо сейчас он заставляет меня чувствовать себя…

Нервной.

Пылающей.

Словно в моих венах не осталось места ни для одной лишней капли крови.

Наконец рот его открывается.

– Ну, сейчас чертовски подходящий момент, чтобы поинтересоваться, не хочу ли я взглянуть на твои рисунки.

Сердце мое останавливается, пропуская удар.

– Боже мой, какой же я была нахалкой в девять лет! То и дело подсовывала свой альбом под нос первому встречному.

В бешеном хаосе ситуации мне все-таки удается высечь из него искорку смеха. Вижу по глазам.

– Я вполне серьезно, – настаивает он.

Я не отстраняюсь: со мной происходит то же, что тогда на реке; а он внимательно следит за каждой моей реакцией, он их изучает. Я увязла в нем, в его глазах, в этом моменте, в обуревающих меня ощущениях. Кажется, что сейчас мне с ним уютно, а этого не случалось уже очень давно. Должно быть, ровно из-за этого ощущения, которое переносит меня в те моменты моего прошлого, когда наши отношения еще не стали таким неразрешимым клубком проблем, какая-то часть меня сдается. Наконец раскалывается под таким давлением.

– Эш… – Сглатываю слюну. – Теперь у меня нет рисунков, чтобы тебе показать.

Он не осуждает. Ни о чем не спрашивает. Только пожимает плечами.

– Ты могла бы нарисовать что-нибудь прямо сейчас.

Тяжело вздыхаю. Бесконечное количество разных вопросов витает в этот миг между нами. Вместо очевидного прямого ответа беру в сторону и выскальзываю по касательной.

– Уважающие себя художники, как я, никогда не берутся за работу без соответствующих материалов.

Он отпускает мои руки, лезет в карманы. И протягивает мне шариковую ручку, выданную нам Винанти. Глаза мои расширяются куда больше обычного при виде этого предмета. Глядя на меня, кто угодно решил бы, что я уставилась на пакет с динамитом.

– Хорошо. – Провожу по губам кончиком языка, но не делаю ни малейшего движения, чтобы взять ручку. – А на чем, скажи пожалуйста, мне рисовать? На деревьях?

В уголках его губ зарождается легкая улыбка. Секунды растягиваются, но я все еще не отрываю ладоней от его коленей. В конце концов он сам берет одну из моих рук и вкладывает ручку между моими пальцами, слегка безжизненными. Надеюсь, он подумает, что это от холода.

Затем он закатывает рукав ветровки и всех других слоев одежды, обнажая свою руку почти целиком. Кожа от холода тут же покрывается мурашками.

– Рисуй вот здесь. – И хлопает себя по бицепсу, от чего брови мои немедленно взлетают вверх. – Можешь заполнить мне всю руку хоть крылатыми членами, если хочешь, потому что потом мы просто это смоем и все исчезнет.

Не знаю, так ли поразила меня идея с крылатыми членами, но я и вправду как будто… в ступоре.

Может, я чего-то не поняла?

– Исчезнет?

– Ну да. – И он снова пожимает плечами в безуспешной попытке представить весь этот суперстранный разговор вполне обычным, столь же нормальным, как и наша беседа о девчачьих пижамных вечеринках. Только я знаю, что это не правда. Он смотрит на меня так… – Не готова воплощать свои идеи на бумаге? Ничего страшного. Ты не обязана. Но за все эти недели я успел заметить, как ты смотришь на пейзажи, на животных, на людей. Какая-то часть тебя просто умирает от желания рисовать, и, какой бы ни была причина, почему ты этого не делаешь, я уверен, что она – веская. Черт, мне бы очень хотелось влезть к тебе в голову и узнать, в чем там дело, но спрашивать тебя об этом я не буду. Так что, может, воспримешь это как небольшую уловку?

– Уловку, – шепчу я. Кажется, я попала под странный гипноз его слов, потому что сейчас должна была бы прийти в ужас от того, как здорово он меня раскусил.

– Никто ни о чем не узнает. Ты ведь знаешь: последнее, о чем я расскажу, так это о том, что ты размалевала мне руку. – И напрягает мускулы. – А потом мы это смоем.

Хлопаю ресницами, словно стараюсь заставить свой мозг отфильтровать и разжевать его слова, перевожу взгляд на его руку, на ручку в своих пальцах и стоящий стеной лес вокруг. Картинка, весьма похожая на другую, когда мы впервые друг друга увидели, и теперь у меня в голове не укладывается, что я вновь оказалась примерно там же и снова с ним. Ровно десять лет спустя.

Или же все укладывается.

Может, мы такие и есть.

И все это время к тому все и шло.

Медленно, нерешительно я обхватываю пальцами ручку, потом сжимаю ее крепче. А когда снимаю с нее колпачок, это равносильно освобождению от ментальных оков. И мне сразу становится и хорошо, и плохо.

Я ведь сказала, что все отойдет на второй план.

Почему я делаю это?

Тянусь свободной рукой к его обнаженной руке, пока еще очень горячей. Сердце бешено колотится, а в голове совершенно пусто, но, стоит кончику ручки коснуться кожи Эшера, пальцы мои начинают двигаться сами собой, будто им не нужны инструкции… или будто в них все это время копились идеи, сны, мечты и им всего лишь не хватало инструмента, чтобы все это выразить.

Время исчезает. Эшер тоже. Я и сама теряю очертания, расплываюсь. Рисую ствол мертвого дерева, вертикально встающего из безмятежной воды, и парк аттракционов в грозу, с исчерченным молнией небом, нависшим над ним. Потом появляется веснушчатая девчонка в бейсболке команды «Брюинз» и длинноухий олень посреди шоссейной дороги. Нутрии, сомкнувшие в рукопожатии передние лапки, и обалденно красивая девушка, заплетающая косички. Я не отделяю рисунки друг от друга, поэтому они похожи на созвездия, которыми размечено наше путешествие за эти недели.

Постепенно покрываю рисунками каждый сантиметр кожи, иногда щекоча его в самых чувствительных местах, таких как внутренний сгиб локтя. И каждую секунду я чувствую взгляд Эшера: он направлен на меня, не на рисунки, только я не обращаю на него внимания. Меня до краев наполняют мир и спокойствие, которые мне уже так давно не удавалось в себе соединить. Аура сосредоточенности, покоя, в которую я неизменно погружаюсь, когда рисую, окутывает меня целиком. Окутывает нас обоих.

Я давно забыла, каково это.

Сама заставила себя забыть, что я при этом чувствую.

Кладу в некоторых местах тени, когда ощущаю что-то мягкое на лице. От неожиданности вскидываю голову. Это тканевый носовой платок. Он утирает текущие по моим щекам слезы одним из своих вечных носовых платков взрослого мужчины.

– Обманщик, – шепчу я.

Он, словно собираясь с духом, сглатывает.

– Лювия…

Это уже выше моих сил. Бросаюсь к нему и обвиваю руками. Он машинально раздвигает ноги, чтобы прижать меня к груди. Пальцы его впиваются в мою спину, и горячая волна, исходящая от его тела, бьет в мои холодные щеки.

– Я эгоистка, – всхлипываю я. И знаю, что это звучит трагично, отчаянно. Сломленно. – Я все время говорю себе, что все это… Лгу самой себе. Без конца. Я так устала от этого, но не могу остановиться. Я так устала, так бесконечно устала…

Эшер ласково гладит меня по спине, проводит рукой по затылку, утыкается лицом мне в макушку.

– Ты – последний кандидат на звание эгоиста из всех моих знакомых, Лювия Клируотер, – шепчет он.

– Ты ничего не знаешь. Не знаешь, о чем я иногда думаю.

– Ну и что? Что с того, что не все твои мысли – верх совершенства? Никто не может похвастаться этим на все сто. Совсем не это тебя определяет. А то, как ты ведешь себя с другими людьми, как борешься с собой, со своими недостатками. Со страхом, неуверенностью, эгоизмом, виной, гневом… Черт, да ты бы вообще не была человеком, если бы ничего подобного не чувствовала. Но я тебя знаю. Мы ведь десять лет жили по соседству, окно в окно, и ты всегда просто из кожи вон лезла, чтобы всем вокруг было хорошо. Иногда даже перебарщивала, на мой взгляд.

Голос его звучит так убежденно, он настолько уверен в своих словах, что я просто умираю от желания ему поверить. Но проблема в том, что даже в свои лучшие моменты я знаю: во всем, что я делаю для других, есть немалая доля эгоизма. Иначе с чего бы меня начали раздражать бесконечные просьбы со всех сторон? В свое время мне страшно нравилось быть девочкой на побегушках, а теперь уже нет. Хороший человек так себя не ведет. Он помогает всем от чистого сердца, а не ради всеобщей любви.

Хороший человек силком потащил бы свою бабушку в больницу, невзирая на опасения, что она может его за это возненавидеть, потому что так – правильно.

Эшер ведет большим пальцем вниз и слегка надавливает на уголок моего рта… как будто хочет что-то стереть.

– Ты – хорошая. Если ты повторишь эти мои слова в Санта-Хасинте или бабушкам, я от них откажусь… но ты – чуть ли не самый лучший человек из всех, кого я знаю. – У меня начинает дрожать подбородок, к глазам подступают слезы. – Ты улыбаешься, легко контачишь с людьми и, кажется, всегда смотришь на жизнь как на… ну, не знаю, на гребаный солнечный день. Черт, да когда мы столкнулись с пожаром, ты ведь тут же ринулась помогать.

– Ты сказал тогда, чтобы я не вздумала, – говорю я чуть охрипшим голосом.

– Потому что я козел. Мне казалось, лучше развернуться и поискать другую дорогу, предоставив спасателям делать свою работу. – В знак несогласия мотаю головой, но он продолжает: – Я не такой, как ты. Думаю… думаю, ты это знаешь. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать тех, кому я реально доверяю. Бабушка, Джойс, Трэвис… и ты. Тихий ужас. – И он делает неопределенный жест, так что я не понимаю, имеет ли он в виду нас двоих, лес или ситуацию в целом. – Я… я впадаю в ступор. Каждый раз, когда чувствую, что кто-то слишком ко мне приближается… В общем, полный пипец.

– Нет, Эшер, нет. Если бы ты только… – «Если бы ты только мог увидеть себя моими глазами». Я немного отстраняюсь и мягко опускаю руки ему на грудь. Его близость, запах и тепло ударяют мне в голову. – Хоть мы и вели себя как два мелких идиота, для меня ты был… моим лучшим другом. Ты никогда не бросал меня, когда знал, что мне нужен, так что твоя тревожность тоже тебя не определяет, потому что, в конце концов, ты всегда был рядом. Рядом со мной.

Словно не имея сил этому противиться, он медленно протягивает руку и убирает волнистые пряди, выпавшие из моего хвостика. А потом кладет пальцы мне на шею и ласково поглаживает место, где бьется пульс; теперь уже не скрыть бешеное биение моего сердца.

Вижу, как приоткрываются его губы, слышу короткий вздох.

– С тобой все всегда было совсем по-другому, – признается он.

И тут мой мозг начинает борьбу сам с собой. Хотела бы я, чтобы это случилось впервые. Хотела бы я к этому не привыкать.

«Это не то, о чем ты думаешь».

Но что, если он чувствовал тогда то же самое? Что, если там все еще что-то есть?

Эшер все ближе. Он наклонил ко мне лицо, чуть надавливая на мою шею.

Я и правда сделаю это?

Не стану ли я после этого еще большей эгоисткой?

Гляжу на его губы так пристально, будто собираюсь их нарисовать. Никогда в жизни я не желала ничего так сильно, как этого мгновения, ничто не причиняло мне большей боли, чем его ожидание.

Или нет.

Был один момент, когда мне было гораздо больнее.

«У тебя, наверное, галлюцинации».

«Не будь ребенком, Лювия. Повзрослей наконец».

В самый последний момент, когда сердце стучит уже с такой силой, что мне больно, уворачиваюсь от его губ. Теплый воздух из его рта касается моей щеки, и я чувствую, как меняется его дыхание. Неожиданность.

Тяжело дыша, будто пробежав марафон, выдыхаю:

– Что ты делаешь?

Несколько секунд он вроде бы не знает, как на это реагировать, а потом откидывает голову назад, чтобы на меня посмотреть. Только увидев это движение, я понимаю, как же близко мы были друг к другу, как мало оставалось до…

Он прочищает горло.

– Раз уж ты спрашиваешь, значит, вышло хреново.

Гляжу на него в упор, не мигая. Огромная часть меня, мощная и бессознательная, умирает от желания вцепиться в его куртку, привлечь к себе и – с концами. Перестать отрицать то густое и горячее, что с давних пор трепещет и потрескивает между нами.

На всякий случай сжимаю кулаки и подтягиваю их к себе. Кажется, под моим пристальным взглядом он начинает нервничать, хотя, возможно, он таким и был и просто отлично это скрывал, потому что сейчас он сглатывает слюну и тянется рукой к голове, ероша волосы на макушке.

– У нас с тобой ничего не выйдет, – объявляю я.

Его глаза встречаются с моими.

– Нет?

– Нет. – Набираю в грудь побольше воздуха, готовясь открыть пресловутый ящик Пандоры и одним махом покончить со всем. Потому что в моей жизни полно других проблем, которые я не могу разрешить прямо сейчас, которые, кажется, ускользают от меня, как вода сквозь пальцы, но эта – не одна из них. – Четыре года назад у тебя была такая возможность, но ты предпочел кинуть меня, оставить в том шкафу. Даже хуже: ты стоял и смотрел, как другой парень подходит ко мне и забирает то, что предназначалось тебе.

Он ничего не говорит, но сжимает зубы с такой силой, что рискует их раскрошить. Глаза его сверкают, будто перед ним встает та самая картинка, которую он ненавидит всеми фибрами души.

Что ж, я тоже ее ненавижу.

– А потом, когда я пришла к тебе и спросила, что происходит, почему ты так себя со мной ведешь, ты назвал меня ребенком и посоветовал повзрослеть. Припоминаешь?

Губы его побелели, обескровились, но ему все-таки удается открыть рот и выдавить:

– Да.

– Так что случилось? Теперь я для тебя уже не ребенок? И наконец достойна твоего внимания?

– Нет, Лювия… – Он на секунду закрывает глаза, и лицо его отражает смесь вины и бессилия. – Ничто из случившегося в тот вечер не имело к тебе никакого отношения.

– Вау, ну, для того, чтобы не иметь ко мне отношения, ты повел себя как последний козел и причинил мне немало боли.

– Дело в том, что… я… я… это… – К моему изумлению, Эшер Стоун начинает заикаться и путаться в словах.

Вижу, как он борется сам с собой, пытаясь открыть или выдавить что-то изнутри, чего у него, возможно, и нет, и что-то шевелится у меня в груди. Не знаю, поражение это или сочувствие. Оказывается, что этот высокий, сильный и такой красивый парень в глубине души остается все тем же девятилетним Эшером. Это видно по тому, как он закрывается, как складывает руки на груди, оказавшись в неподконтрольной ему ситуации, по тому, как нервно подрагивают его ноги, готовые сорваться с места.

Единственное заметное отличие: несколько лет назад он бросился бы бежать, едва почуяв приближение этого разговора. Сегодня он по крайней мере пытается. Изменился ли он на самом деле или просто ему сейчас некуда бежать, не подвергая себя опасности, я не знаю.

Так что этого недостаточно.

По крайней мере недостаточно для меня: чего я только не делала, кому только не уступала в последнее время, прогибаясь под каждого, словно жевательная резинка. Как бы несправедливо это ни звучало, но этот Эшер-заика уже опоздал.

Мы и в самом деле могли бы поцеловаться, и я уверена, что мне бы понравилось. Химии между нами, как сказала Винанти, хватило бы, чтобы спалить к чертовой матери весь Йеллоустон. Но я, как и Эшер, тоже не слишком-то изменилась. По сути я все та же и не намерена целоваться с парнем, который ни черта не может разобраться в собственных чувствах.

Тихонько, почти не наполняя грудь, вздыхаю и мягко хлопаю его по руке.

– Оставь это.

Он моргает. Ошарашенный, целую секунду, не отрываясь, смотрит на мою руку, после чего опять переводит взгляд на лицо.

– Что?

– Все это было так давно, и я все это время очень обижалась, потому что мы так и не смогли об этом поговорить. Мне хватит и того, что теперь ты знаешь, как ужасно тогда поступил. Надеюсь, в универе ты не будешь оставлять девушек с завязанными глазами в шкафах.

Он молча глядит на меня с таким же недоумением, с каким я, вероятно, смотрела на мисс Сальвани, когда та демонстрировала нам фото гипотезы Ходжа.

– Кроме того, когда ты меня не игнорируешь и не смотришь как на навозного жука, ты даже мне нравишься. Давай сконцентрируемся на этом, а еще на том, чтобы устроиться поудобнее, пока нас не найдут, окей?

Эшер

Дерьмовая у меня выдалась ночка, и даже не потому, что провожу я ее не где-нибудь, а в чаще леса, морозя задницу. Кажется, у меня сейчас вообще очень много общего с Вудом Стоуном, моим предком, расколовшимся на куски вследствие отвратительного вождения Лювии. По словам моего двоюродного дедушки Пете, единственное, что уцелело, – это задняя часть статуи, используемая теперь в качестве гигантского пресс-папье в мэрии. И после этого кто-то еще скажет, что у Стоунов нет чувства юмора.

«Поцелуй ее при первой возможности».

Единственный совет.

И чего я добился? Того, что от меня отворачиваются.

Я даже винить ее не могу. Все, что она сказала, – правда, и я, кажется, еще ни разу в жизни не чувствовал себя более никчемным, чем в тот момент, когда блеск в ее глазах угас и она поняла, что мне нечего сказать ей в ответ. Она только что раскрылась передо мной, чем-то уязвленная и поломанная так, что мне страшно захотелось впитать хотя бы половину того, что она чувствует; поверить, что мои объятия смогут утешить ее, что бы там с ней ни происходило. Ведь то, что я увидел, никак не могло объясняться провалом с поступлением в университет или разрывом с парнем.

Лювия все проживает с невероятной интенсивностью, но так сломаться? Она намного выше этого, она всегда казалась мне непобедимой, неудержимой.

С другой стороны, сомневаюсь, что мне когда-нибудь выпадет второй шанс хоть что-то об этом узнать. Она доверилась мне, приоткрыла ту часть себя, которую обычно прячет за своими фальшивыми улыбками, а я… что я дал ей взамен?

Неудачную попытку поцелуя и детский лепет?

Черт, я не смог устоять. Когда она оторвала от моей груди лицо и подняла на меня взгляд, ресницы ее были мокрыми, а щеки – в красных пятнах от слез. Уголки ее губ опустились вниз, будто все эти эмоции скопились в них, потянув к земле. Не лучший момент в ее жизни. Но мне она показалась прекрасной.

К тому времени в голове у меня звенело уже столько тревожных звоночков, что я просто перестал их различать. Сдался и отключил их. Действовал, повинуясь инстинктам. И облажался.

Я ненавижу в себе это: то, что не могу контролировать, панику, которая охватывает меня от макушки до пяток, когда я чувствую, что ситуация выходит из-под контроля. Обычно мой разум похож на футбольное поле. И я знаю, где играю я, кто мои товарищи по команде, где находятся их позиции, я успел изучить своих соперников и хорошо представляю, что нужно делать. Все динамично, понятно и легко.

Но когда меня настигает это дерьмо, я теряю способность ясно соображать. Все мои мысли испаряются. Я вдруг остаюсь один на незнакомом игровом поле, а из-под земли внезапно вылезают толстые черные корни, обвиваясь вокруг моих ног. И я не могу сдвинуться с места. Превращаюсь в препятствие для самого себя.

Я знаю, как это называется. Это определение сказал моей бабушке психолог вскоре после гибели моих родителей.

Ментальный блок.

Считается, что это – один из механизмов выживания, но только не для меня: в моем случае он только и делает, что гробит мою жизнь. Те чувства, с которыми другие вполне справляются, для меня – пули, от которых я вынужден уворачиваться. Они, как бы я ни старался от них укрыться, все равно таятся где-нибудь в засаде и выжидают, выжидают, выжидают… их час все равно настанет.

Спорт здорово мне в этом смысле помог. Я сжигаю энергию и одновременно ее получаю; мне удается держаться подальше от опустошения и апатии, что навалились на меня в детстве. Я почти никогда не страдаю социофобией, разве что изредка, в отдельные моменты, да и вообще страшно горжусь своими успехами в универе. Я смог завести друзей, выйти из зоны комфорта. В общем, старался быть тем парнем, который засыпает без угрызений совести.

Но этого, кажется, невозможно добиться, если у тебя за душой – неоплаченный счет.

Мой счет – это Лювия Клируотер.

Я влюблен в нее уже больше половины своей жизни, и за все эти годы бывали дни, когда от одной этой мысли меня выворачивало наизнанку. Может, звучит не слишком романтично, но для такого, как я, со всеми моими ментальными блоками, это все равно что встать перед ней на колено и протянуть кольцо.

Как бы мне хотелось сказать ей об этом, вот черт!

А если это был мой последний шанс и я его похерил?

Если, когда закончится это путешествие, я вернусь в УКЛА… и – всё?

Лювия вздыхает во сне, шевелится, а я не двигаюсь, молясь, чтобы она не проснулась. Когда прошло несколько часов, но нам на помощь так никто и не пришел, она начала зевать. Я потратил немало времени, чтобы убедить ее поспать, пока я подежурю. Она взяла с меня обещание разбудить ее и сменить, чтобы я тоже смог отдохнуть. Я его дал.

Соврал.

Лювия легла, поставив между нами фонарь, будто заместителя Дона Колючки. Убедившись в том, что она крепко уснула, я снял с себя ветровку и укрыл ей ноги. Затем обнял ее со спины, чтобы не дать ей замерзнуть.

Спину и задницу чувствовать я перестал уже давно и вынужден был провести серьезные переговоры со своим членом – тот все никак не мог уняться, неправильно оценив ситуацию. Но к этому я отношусь как к заслуженному наказанию за идиотское поведение.

Небо из чернильно-черного уже переходит в угольно-черное, когда я впервые слышу крик вдалеке. Мое имя. Столь огромный сюрприз, что я случайно бужу Лювию. Спешно перед ней извиняюсь, вскакиваю на ноги и ору в ответ:

– Мы – здесь!!!

Через несколько минут из-за деревьев возникает группа из шести человек, в том числе и рейнджер Убывающая Луна. Черт, ни разу в жизни никому не был так рад, да и они, обнаружив нас, вздыхают с облегчением. Мы торопимся рассказать о наших приключениях, пока медработница национального парка нас осматривает.

Едва женщина подходит ко мне, лицо ее мрачнеет, и она первым делом хватается за мое запястье. И ни слова не говорит обо всех синих чернильных рисунках, сплошным ковром покрывающих мою руку. Я позволяю ей делать свое дело, внезапно ощутив себя очень легким, совсем невесомым. Наверное, это облегчение. Столько часов без сна вынуждают передумать о многом, и не только о любовных проблемах: мое больное воображение принялось перебирать все возможные виды гибели двух заплутавших в лесу людей.

Удивительно, но большинство этих трагичных случаев были следствием неадекватных и глупых решений.

– Хорошо, что вы решили остаться на месте и никуда не пошли, – хвалит нас Тайен. Пытаюсь не выпустить его из поля зрения, поскольку мне уже показалось, что этот прыткий козел успел схватить Лювию за руку, однако по периметру этого самого поля начинают появляться какие-то черные точки. – Вы и представить себе не можете, сколько народу каждый год пропадает без вести в этих первозданных местах. А еще вам страшно повезло, что…

– Пульс слишком слабый, – тихо говорит медработница. А потом выкрикивает нечто совершенно для меня непонятное.

Внезапно я оказываюсь на земле, окруженный людьми. Передо мной возникает Лювия. На ее лице… испуг? Огорчение? Точно не скажу.

– Ты чего? Дурак, что ли? – говорит она.

Пытаюсь согласиться с этим утверждением, но мой язык ни черта меня не слушается. Секунду смотрю на нее, а в следующую вижу небо. Уже рассвело. Голоса сливаются в жуткую какофонию. Кажется, что всё перекрывает голос бабушки, и она совершенно точно очень зла, с кем-то спорит, вопит во всю глотку. Ей отвечает Винанти, что-то там о магнитных волнах.

Последнее, что я помню, – это голос Лювии: она спрашивает, кто выиграл в квесте.

Лювия

Вы что-нибудь слышали о законе притяжения?

Окей, в общем, я горячо молила небеса избавить меня от необходимости столкнуться с Эшером лицом к лицу после того ужасающего разговора пост-почти-поцелуя (и того, что ему предшествовало, врать не буду), а вселенная внезапно наградила его начальной стадией гипотермии. Так что наш последний день в Йеллоустоне он провел в медпункте, а я, кажется, даже дышать не решалась, пока нам не сказали, что у него ничего серьезного – только перенапряжение и переохлаждение. И ведь не то чтобы мы слишком много часов провели в условиях стихийного бедствия, хотя (какое фантастическое совпадение!) та ночь стала одной из наиболее холодных августовских ночей в национальном парке за весь период наблюдений с 1913 года.

А Эшер принял на себя основной удар, совершив поистине героический поступок альтруиста, когда снял с себя ветровку и укрыл меня, предотвратив тем самым худшие последствия для моего здоровья. И даже не стал меня будить на дежурство, позволив проспать всю ночь. И обнял меня, став моей персональной грелкой.

А я, со своей стороны, взвалила на него вину за то, что случилось несколько лет назад, и вроде бы даже обозвала козлом.

В довершение всех этих несчастий, бабушка выиграла квест, собрав двадцать шесть красных ленточек. ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ. Единственное мое утешение в том, что таинственный приз победителю оказался не таким уж впечатляющим: всего-навсего гигантских размеров корзина, набитая самыми разными сувенирами парка. В общем, награда не уровня Винанти.

Сейчас Эшер, укутанный в одеяло с изображением карты Йеллоустона, валяется под присмотром бабушек на одной из кроватей в их спальном отсеке. Прошло уже два дня, и теперь у него остаточные явления переохлаждения и повышенная температура. Атланта заставляет его пить столько жидкости (хотя он никогда не страдал от обезвоживания), что при кашле он запросто мог бы опрыскать какое-нибудь растение.

А я тем временем взяла на себя управление «Литтл-Хазард».

Ну, более или менее.

Торопливые шажки моей бабушки (в который уже раз) совершают путешествие из дальнего конца кемпера в передний.

– Дорогая, Эшер говорит, что был бы очень признателен, если бы ты не дергала ручку переключения скоростей. Он говорит, что такого рода…

Поистине железной хваткой вцепляюсь в руль за неимением ничего или никого другого поблизости. Подобные мелочи отбивают желание ему сочувствовать.

– Бабуля, я тоже тебя люблю. Ты – мой самый любимый человек во всем автодоме. – Тут в дальнем конце кемпера слышится какое-то ворчание, явно намекающее на то, что Атланта чувствует себя задетой моим заявлением. – Но если я еще хоть раз услышу «Эшер говорит», то – конец, приехали.

И хотя на лице ее расцветает лучезарная улыбка (кстати, я вообще не понимаю, чему это она так обрадовалась), бабушка оставляет меня в покое. В последующие пару часов до Кистоуна я получаю возможность наслаждаться вождением «Литтл-Хазард». Несмотря на ту ужасную репутацию, что сложилась обо мне в нашем городе, водитель я вполне достойный. Появление свежей царапины на левой стороне кузова – за пределами моей власти. К тому же тот выезд с шоссе в Южной Дакоте – вообще тихий ужас: там хоть все глаза прогляди, все равно кругом… ни хрена нет.

Это земли американских индейцев и для многих – сердце Северной Америки.

По плану у нас здесь только короткая остановка: осмотр горы Рашмор, одна из выбранных Атлантой целей, после чего мы едем практически по прямой в Нью-Йорк. А уж там за спиной у нас останется поездочка через всю страну с запада на восток, половина нашего маршрута.

Чертова половина.

Поверить не могу, что мы уже двадцать дней в пути. Дома я была уверена, что дни будут ползти, как ленивец по ветке. К моему счастью или несчастью, я ошибалась.

Смотрю на бескрайние просторы Южной Дакоты и тяжко вздыхаю. Меняется не время, а наше восприятие. И я рада, что это так.

Удачно паркуюсь на автостоянке возле монумента где-то в районе семи вечера – самое то, чтобы не помереть от жары. Я даже могла бы сказать, что отлично рассчитала время, но на самом деле мы должны были приехать чуть раньше. Скажем так: я слегка припозднилась, а потом отказалась следовать инструкциям (выкрикам) Эшера.

Бабушки выходят, на головах у них парные шляпы с надписями «Невеста» и «Подружка невесты» – типа тех, в которых обычно отправляются на девичник, только без свисающих с полей пенисов. В руках – телефоны, они приготовились нащелкать много-много фоток и обещают не слишком задерживаться. А я решаю остаться в кемпере, поскольку никогда не была суперпатриоткой и уж точно могу прожить, не увидев собственными глазами высеченные на скале гигантские профили четырех президентов.

«Или же потому, что в глубине души ты чувствуешь некую ответственность за чью-то высокую температуру».

Уже около часа мы друг друга упорно игнорируем. А так как я по-прежнему не включаю свой мобильник по тем причинам, которые мне самой еще предстоит осознать, решаю развлечься, заглянув в книжку Атланты. Ух ты, просто класс! Страстный любовный роман, некогда случившийся на Диком Западе между аристократкой и индейцем-полукровкой. Из племени чероки, ясное дело.

Эротические сцены прописаны во всех деталях и весьма фантастичны. Аристократка при первом же соитии обнаруживает в себе способность к множественному оргазму. Полукровка, судя по всему, стал великим экспертом по части любовных утех, выращивая чистокровных скакунов и сражаясь с наемными бандитами и убийцами. В этой мешанине из апокалиптического размаха гроз, угонов скота и нападения на дилижанс, в котором она куда-то там ехала, совершенно невероятно, чтобы у них хватило времени друг друга полюбить.

Глухой удар отрывает меня от чтения в тот самый момент, когда героиня стоит на пороге открытия прелестей орального секса. Выглядываю из-за кресла в обеденной зоне и вижу Эшера: стоит в узком коридорчике в конце кемпера, упершись руками в стены, чтобы не упасть. Судя по тому, как он потирает голову, ясно, чем именно он ударился. Даже отсюда могу оценить его пылающие щеки и темные круги под глазами.

– Эй! – Швыряю книжку на стол и бегу к нему. – Тебе еще нельзя так резко вставать. Ты же полтора дня пролежал, и температура еще не спала.

– Да что ты говоришь, – бурчит он голосом более хриплым, чем обычно.

Его хмурый вид и то, как старательно он избегает моего взгляда, меня не удивляют и уж точно не ранят. Тот самый Эшер, к которому я давно привыкла. Такого я даже предпочитаю – он безопаснее. Кажется абсурдом, что он еще недавно осушал мне слезы и наговорил много красивых слов, а теперь ведет себя так? Все верно, но это не моя проблема.

Это его проблема.

Его проблема, если уж ему приспичило таскаться по всему автодому, словно очнувшемуся после наркоза коту.

Скрежеща зубами, интересуюсь:

– Тебе помочь?

– В чем? Поможешь мне его подержать?

До меня не доходит смысл его вопроса, пока он не отодвигает дверцу в туалет и не тыкает в унитаз. Смотрит на меня искоса и так быстро, что едва успеваю установить визуальный контакт.

Растягиваю губы в широченной улыбке.

– Сомневаюсь, что там есть нечто такое, для чего потребуется вторая рука, но я восхищаюсь твоей самооценкой.

Он еще что-то бурчит себе под нос, после чего захлопывает дверь прямо передо мной. А так как здесь нет никого, кто мог бы стать свидетелем моего идиотского поведения, то я прикладываю ухо к двери – убедиться, что он там не шлепнулся в обморок. И, едва уловив первый звук падающей струи, быстро ретируюсь назад, к креслам.

Возвращение Эшера в постель оказывается еще более проблематичным. Кажется, он не ложится, а бросается на матрас. Или это он упал? Я несколько раз то раскрываю, то снова закрываю книжку у себя на коленях, пока наконец не решаюсь осторожно подойти и посмотреть, что там происходит. Оттуда не доносится ни звука, а моему взору предстают две ступни, свисающие с кровати вниз, и неприлично накачанная задница, торчащая вверх.

– Эшер?

Ни звука в ответ. Каким бы чудаком на букву «м» он ни был, я-то знаю – он не стал бы молчать, понимая, что я переживаю.

Подскакиваю к нему, отодвигаю его ноги в сторонку и запрыгиваю на кровать. Лежит он по диагонали, лицом ко мне. Губы чуть приоткрыты, дыхание частое, кожа в капельках пота. Даже не успев поднести руку ко лбу, я уже заранее знаю, что меня ждет.

– Вот дерьмо, – шепчу про себя.

Уже почти девять, температура тела и так всегда поднимается к ночи, а в сочетании с лихорадкой это только усугубляет ситуацию. Будь у меня под рукой тысячелистник, верблюжья трава или шалфей, я бы приготовила ему классный целебный настой, ведь до следующего приема жаропонижающих еще несколько долгих часов. Но увы, моя расчудесная цветочная лавка сейчас от меня очень и очень далеко.

Легонько глажу его пылающую жаром щеку, а сама думаю, что можно еще предпринять. Звонить Атланте и пугать ее не хочется, потому что временные ухудшения у таких больных – вообще-то обычное дело.

Эшер что-то мычит и слегка поворачивает голову к моей руке. Ого, смотри-ка ты, теперь он стал ласковым. Убираю влажную челку со лба, наклоняюсь к нему и шепчу:

– Ну как, тебе больше не нужна моя помощь, чтобы его подержать? – Щелкаю его по носу, и он фыркает в ответ. – Да уж, карма – та еще сука.

– Ведьма, – выдыхает он.

В итоге, не придумав ничего лучшего, я решаю помочь ему стянуть футболку, потому что он все потеет и потеет, и сейчас она уже не что иное, как мокрая тряпка, прилипшая к телу. Заставляю его перевернуться на спину, потом иду на кухню, смачиваю кухонную салфетку тепленькой водичкой. Сворачиваю ее в трубочку и осторожно кладу ему на лоб и виски. Может, подействует.

Ни на долю секунды не позволяю себе отвлечься на грудные или брюшные мышцы Эшера. Любоваться им, когда он здоров, – это одно, но когда болен? Я знаю, где нужно остановиться, соблюдаю границы.

Вот только слезть с кровати не успеваю: его рука вдруг дергается и хватает меня за запястье. Чуть приоткрылись глаза, показалась блестящая синева.

– Ты чего?

Смотрю, как сжимаются его губы, как он с видимым усилием сглатывает слюну, а раз уж я в некотором роде медсестра, то снимаю бутылку воды с полочки, служащей прикроватной тумбочкой, и протягиваю ему.

Но он не обращает никакого внимания на бутылку и продолжает смотреть на меня в упор, словно хочет установить со мной ментальную связь. Возвращаю воду на место и вздыхаю.

– Говори, чего надо, и отпусти меня. – Дергаю на себя плененную руку, однако его хватка, не сделавшись ни жестче, ни болезненнее, ничуть не ослабевает. Осознаю, что он держит меня той самой рукой, которую я разрисовала в лесу. Естественно, ни следа уже не осталось. Ровно это он мне и обещал: что все смоет и никто ни о чем не узнает. Странно, но от этого на душе становится тяжело.

– Лювия…

Какие-то нотки в тоне его голоса вынуждают меня замереть. Нечто похожее на предчувствие снисходит на меня, пронзив от макушки до пяток, и вызывает дрожь. Знаю, что не должна, что это – абсурд, но смотрю на него затаив дыхание. Куча разных мыслей проносится в моем мозгу, часть из которых для меня наверняка нежелательны, но это – будто неудержимый поток воды, несущийся с большей силой, чем водопады Гранд-каньона в Йеллоустоне.

И вот секунды идут, а мы пристально, не мигая, смотрим в глаза друг другу… но он ничего не говорит.

Это мы уже проходили.

Чуть не всхлипывая, набираю в грудь воздуха, чувствуя себя полной дурой и стараясь изо всех сил скрыть разочарование. Собираюсь уже ущипнуть Эшера, чтобы он отпустил меня, когда замечаю движение. Свободной рукой он сдвигает влажную салфетку со лба на глаза.

Хмурюсь.

– Что это ты?..

И тогда наконец он говорит:

– Четыре года назад я повел себя как последний трус.

Эти слова меня шокируют. За тот краткий миг, пока он облизывает пересохшие губы, кровь моя как будто останавливается, а мозги съезжают набекрень.

– Никогда и ничего не хотел я сильнее, чем стать тем, кто поцелует тебя первым, – через силу говорит он. – Думать не мог ни о чем другом, как о своем первом поцелуе с тобой. Даже и не знаю, когда я стал глядеть на тебя другими глазами, когда начал сходить с ума оттого, что ты так близко, но я не могу тебя коснуться. Какая-то часть меня…

Губы его беззвучно шевелятся еще пару раз, словно остаются слова, произнести которые он почему-то не может. И в голове у меня проносится жуткая мысль, что это – все, что он способен сказать, что и так сказано уже гораздо больше, чем я могла надеяться услышать, и что сейчас снова случится затык, как тогда, в лесу.

Но тут я замечаю, что салфетка по-прежнему лежит на глазах и он прижимает ее пальцами, будто боится, что та упадет.

Чтобы не видеть меня.

Словно повязка.

– Наверное, какая-то часть меня навсегда осталась с тобой в день нашего знакомства, и это все решило. С тех пор не проходило и дня, чтобы я не терял из-за тебя голову. Сначала я думал, что дело в наших семьях или в том, что ты – настоящее ходячее несчастье. Но, блин, тот самый день, когда тебе исполнялось пятнадцать и все полетело к чертям? Богом клянусь, что единственное, о чем я тогда думал, – это как бы залезть тебе под платье. Одно из этих твоих гребаных платьев в цветочек, – ворчит он, словно у него к ним личная неприязнь. – И когда мне выпал шанс пойти за тобой… я испугался. Я… Не знаю, как тебе объяснить. Был один парень, и он… Окей, не могу винить только его, потому что если бы я сам во всем разобрался, если бы мне хватило чертова мужества, чтобы…

Пальцы, все еще сжимающие мое запястье, подрагивают. Перевожу на них взгляд. Он не прикладывает никакой силы, так что это может быть просто следствием жара, но я не отвожу глаз и вижу, как эта дрожь переходит с его кожи на мою. Или с моей на его?

– Я проклинаю себя за тот день, – произносит он чуть дрожащим голосом. – Проклинаю себя за то, что причинил тебе боль, Лювия. Если это хоть как-то тебя утешит, хотя навряд ли, то могу сказать, что с того дня я чувствую себя куском дерьма. И с тех пор… для меня ничего не изменилось. Абсолютно.

У меня дрожит подбородок, слезы закипают в глазах. Что-то давит на грудь, в области сердца, а в желудке даже уже не просто клубок ниток, а настоящая швейная машинка, производящая без перерыва клубочки всех цветов радуги.

Думаю, теперь я могу дать название всем этим нитям, которые все тянутся, переплетаясь и удлиняясь…

Несбыточная мечта.

«Для меня ничего не изменилось. Абсолютно».

Забираюсь на кровать: ставлю коленку в пространство между его ногами, возвышаюсь над ним. Кажется, я в жизни не видела ничего красивее, чем покрасневший Эшер Стоун (знаю, что этот румянец, по крайней мере отчасти, никак не вызван болезнью) с завязанными глазами… ранимый, произносящий нечто такое, что ему, скорее всего, дается намного труднее, чем я могла бы себе представить.

Он отпускает мое запястье, и рука его опускается мне на ногу – на ощупь, будто он пытается понять, что я делаю.

Выдыхаю тонкую струйку воздуха, она наверняка светится от всего того, что у меня сейчас внутри, после чего наклоняюсь к нему и – целую.

Губы у него очень горячие, и, судя по легкому вздрагиванию, я застаю его врасплох. Наши носы сталкиваются.

Отстраняюсь и осторожно снимаю с его глаз ткань. Брови и ресницы у него влажные, он пару раз моргает, и только после этого взгляд его фокусируется на мне. Хочу нарисовать его глаза. Просто умру, если не нарисую его глаза.

И я улыбаюсь, улыбаюсь как раз в тот момент, когда из глаза у меня выползает слезинка и бежит по щеке.

– Для меня тоже ничего не изменилось, Эш Кетчум.

Он так на меня смотрит… Мне бы никогда и в голову не пришло, что Эшер будет так на меня смотреть, с таким изумлением. С таким радостным изумлением, как будто он пялится на выигрышный лотерейный билет и не знает, что с ним делать, как распорядиться внезапным богатством.

Мне кажется, что он даже дышать перестал.

Пока он вдруг не начинает действовать. Одной рукой мягко обнимает мое лицо – большой палец ложится в уголок рта – и крепко целует. Губы наши сближаются стремительно, неловко, и, прежде чем я успеваю осознать, что Эшер Стоун и вправду меня целует, чувствую, как его рука обвивает мою талию. Взлетаю вверх, голова моя как будто бы обретает невесомость, и вот я уже лежу на спине, а он – надо мной.

Часто дыша, он чуть отстраняется. Опирается на локти, и мы смотрим в глаза друг другу. Кажется, еще никогда в жизни я не чувствовала такого наплыва эмоций. Не стану отрицать, что представляла себе это – именно эту позу, точь-в-точь – бессчетное количество раз. И все же реальность многократно превосходит все мои ожидания и фантазии.

Мои пальцы нежно ложатся ему на затылок, мягко перебирают пряди, зарываются в них, а он, как будто только этого и ждал, снова падает на меня. Его губы ласкают, ищут, просят прощения, и я раскрываюсь ему. Мои руки бродят по его шее и голой груди, не обращая ни малейшего внимания на то, что кожа его влажная от пота. А когда поцелуй становится глубже и в дело вступает его язык, мне кажется, что моя голова взрывается. Из меня вырывается стон. Этот поцелуй отзывается во всем моем теле. Когда же он сжимает руками мои бедра, словно едва сдерживаясь, я пользуюсь случаем и нежно кусаю его нижнюю губу.

На мгновение он останавливается, а я подглядываю за ним сквозь опущенные ресницы, обхватив его шею руками, как жгутом: не хочу отпускать, если вдруг решит отстраниться. Взгляд его не отрывается от моих губ, настолько пристальный, что отзывается в животе закрутившимся смерчем, а он если и до этого дышал тяжело, то теперь кажется, будто пробежал марафон. И все время моргает, словно не может поверить, что каких-то полсекунды назад меня целовал.

Легкое движение моих рук – и я снова ищу его губы. И страшно теряюсь, когда утыкаюсь в щеку, пока не понимаю, что в последний момент он отвернулся и зарылся лицом в ложбинку между моей шеей и плечом.

Оттуда слышится горестный вздох.

– Вот блин, – жалобно стонет он. – Только тебе может прийти в голову креативничать, когда я помираю от простуды. Я же, наверное, заразный.

Я улыбаюсь, ничуть не разочарованная. Ощущать своим телом его вес и жар, чувствовать на своей шее его дыхание – чуть ли не лучшее, что случилось со мной за очень долгое время.

– А я захомутала сорок первого номера «УКЛА Брюинз», – хвастаюсь я. – Оно того стоило.

Слышу, как он хлюпает носом, но под действием эндорфинов мне это кажется даже милым.

– Извини, что попросил тебя подержать его, – бурчит он. – Это я сам на себя злился.

– Это были другие Эшер и Лювия. Другая эпоха. Другая вселенная. Если в будущем тебе понадобится моя помощь в управлении твоим инструментом, можешь на меня рассчитывать.

Чувствую, как он затрясся – смеется.

– Подруга, это тяжелая техника. – Он вытягивает руки, чтобы немного отстраниться и посмотреть мне в глаза. Уф, не может быть. С этого ракурса, без футболки и так близко… Чувствую себя на месте той аристократки точнехонько в тот момент, когда индеец-полукровка зажал ее в своей конюшне, просунув колено между ног. – Не думаю, что ты к этому готова.

Скольжу руками по его обнаженным бокам. Кожа по-прежнему очень горячая и на прикосновение откликается мурашками. Большим пальцем легонько провожу по кубикам на животе.

Эшер стискивает зубы и делает ровно то, чего я и ожидала: отводит бедра назад, отстраняясь от меня… хочет скрыть свою мгновенную эрекцию.

– Ох, Эш, что-то мне кажется, что кто к этому не готов, так это ты.

Эшер

BFF Лювии: Привет!!! Как там течет жизнь на колесах?

BFF Лювии: А чтобы ты не подумала, будто меня интересует только твое самочувствие, перехожу к сути: можешь дать мне инстаграм твоего друга? Того, чья мать была Мисс Иллинойс.

Даниэль: Приииивет.

Даниэль: А помнишь мистера Соколова? Того, с покойником…

Трэвис У.: Как я и говорил, у него на меня какой-то зуб.

Трэвис У.: Попомни мое слово: если проиграем Стэнфорду, он насадит мою башку на пику и выставит в кампусе на всеобщее обозрение, грозным предупреждением будущим салагам. Покажи мое сообщение властям, если я окажусь прав.

Трэвис У.: И скинь мне инстаграм той блондинки с чудовищным вкусом в области кино СЕЙЧАС ЖЕ, хватит отлынивать.

Тренер: Таблица веса и физических упражнений на вчера заполнена.

Тренер: Поговори с Дикси.

– У тебя здесь миллион сообщений, – говорит мне Лювия с места второго водителя. – Что вовсе не означает, что я роюсь в твоем телефоне, – торопится добавить она.

– Знаю, я же сам тебе его дал. Есть что-нибудь важное?

– Ну, разве что ты сочтешь важным, что моя подруга и твой друг на всех парах устремились друг к другу.

– Да мне на это плевать. А тебе?

– Твой друг отличается влюбчивостью?

– Не знаю, подходящее ли слово «влюбчивость» по отношению к Трэвису, – говорю я в ответ, перебирая в уме длинный ряд девиц, с которыми он трахался только в нашей квартире.

– Тогда все отлично. Трин у нас из тех, кто своего не упустит, если ей что приспичит. А последующие проблемы ей не нужны.

– Окей, пусть тогда все идет своим чередом. И чем бы там у них ни кончилось… – Испытываю некоторое колебание. – Другими словами, если только один из них не перемудрит…

Рука Лювии соскальзывает на мою руку, ту, что лежит на ручке переключения скоростей. И это простое касание, такое обыденное и легкое, заставляет все мышцы моего тела мгновенно напрячься.

– Это уже будет не наша проблема, – заверяет меня она.

Словечко «наша» отзывается внутри меня туго натянутой струной: ее отвели и сразу же отпустили. Чертовски странно: как это мы перескочили от состояния невозможности находиться рядом без чувства неловкости к тому, что у нас сейчас. К сообщничеству и треклятой безмятежности, как будто раньше мы все время шагали против движения эскалатора, но внезапно поняли, какое направление верное. Теперь все очень просто. И едет само собой.

Наверное, это все потому, что мы очень давно знакомы и вполне можем пропустить начальный этап. Я знаю Лювию, а она знает меня, особенно после того, как была вынуждена хлебнуть моего дерьма. Скажу больше: она не сбежала от меня на всех парусах и не бросила мне в лицо, что я пытаюсь ее захомутать, как только она стала свободной, а ведь такая возможность трепетала в глубинах моего мозга.

Но в данный момент передо мной – лишь открытые двери и зеленый свет, а когда начинает вопить какая-нибудь из моих ментальных сирен, я на нее просто не реагирую.

Лювия мне подмигивает и, прежде чем убрать руку, тихонько скребет ногтями по моим костяшкам. В любой другой ситуации я бы сказал, что она может оставить руку на месте. И даже исхитрился бы и усадил ее как можно ближе к себе, пока кручу баранку «Литтл-Хазард».

Черт возьми, да в любой другой ситуации я бы вообще ничем другим не занимался, кроме как попытками ее трахнуть.

Но есть одна проблема: мы едем с бабушками, к тому же мы пришли к обоюдному соглашению, что пока не хотим, чтобы они о нас знали. Джойс наверняка принялась бы запускать петарды и с великим удовольствием приготовила бы нам брачную постель, а моя бабушка, думаю, осталась бы крайне довольна сама собой. Я по сей день в точности помню ее слова, когда Лювия обвинила меня в том, что я столкнул ее с лестницы в школе. «Не волнуйся, малыш. Это только начало». И как же она оказалась права, правее всякой святой!

И если уж посмотреть на все именно под таким углом зрения, то выходит, что все это время мы с Лювией только и делали, что валяли дурака. Утверждение, которое лично я категорически поддерживаю.

Однако пока что мы решили оставить все как было. Откровенно говоря, ситуация, когда я не могу прикоснуться к ней каждый раз, когда мне этого хочется, хорошо при этом зная, что теоретически это возможно, явно имеет свою изюминку. Да у меня, можно сказать, с самого Кистоуна стоит.

В Миннеаполис мы прибыли в четверг утром. Прогулялись вдоль Миссисипи, попробовали лютефиск на рынке Мидтаун-Глобал-Маркет. Все три дамы чуть не до икоты смеялись надо мной, когда меня от этой желеподобной рыбы чуть наизнанку не вывернуло, а вечером моя бабушка потащила нас в «Таттерсолл-Дистиллинг», знаменитую частную винокурню. Отлично знаю, чем именно это неизбежно закончится, однако препятствовать не могу. К ночи у меня на руках – три пьяные в хлам женщины, спотыкающиеся на ходу и орущие во всю глотку на всю Саммит-авеню. Саммит-авеню принадлежит к тому типу улиц, за которую любой мальчишка отдал бы жизнь, лишь бы оказаться здесь в Хэллоуин и выпрашивать карамельки. Любой, кроме меня.

Предпочитаю избегать встреч с паранормальными существами или сводить их к минимуму, спасибо.

Все это время я старательно улыбаюсь – из предосторожности, чтобы встречные пешеходы – многие из которых туристы, как и мы, – думали, что ситуация у меня под контролем. В общем-то, более или менее так оно и есть. После этой попойки, самой грандиозной на моей памяти, мне приходится взять на себя и Джойс, и бабушку.

В их оправдание могу сказать только одно: обе ни разу не опустились до того, чтобы полностью утратить контроль над собой. И все же хоть кто-то и скажет, что я сумасшедший, однако мне безумно трудно примириться с тем, что моя бабушка и ее подруга натыкаются на все подряд после идиотского караоке в стиле восьмидесятых годов прошлого века.

– Уф. – Лювия заваливается мне на бок, очевидно, в полной уверенности, что я ее подхвачу. И утыкается мне носом в подмышку – небольшой перебор, на мой взгляд. И оттуда бормочет: – Угнаться за этой парочкой просто невозможно. Пьянчуги с тысячелетним опытом. Они же сами и основали эту винокурню.

Бросаю взгляд на бабушек, убеждаюсь, что они очень заняты: пытаются поддерживать беседу (хотя у меня создается впечатление, что говорят они на две совершенно разные темы). Провожу рукой по спине Лювии, пальцы путаются в распущенных волосах. Все еще до конца не верю, что могу себе это позволить… с ней.

Легонько дергаю ее за волосы.

– Может, тебе просто не стоило гнаться за бабушкой, опустошая ее рюмки?

Она поднимает голову, утыкает подбородок мне в грудь и так мило надувает губы, что я едва удерживаюсь от поцелуя.

– А если не я, то кто? Ей нужно… чтобы о ней заботились. – Голос на последней фразе затихает, как будто на ней настроение у Лювии меняется.

Не успеваю ответить, потому что в эту секунду перед нами материализуется гид, которого эти две ненормальные в процессе дегустации успели нанять. Хотя предполагалось, что мы всего лишь прогуляемся по Саммит-авеню, полюбуемся, на радость Джойс, викторианской архитектурой, а потом пойдем своей дорогой.

А теперь выясняется, что мы участвуем в каком-то приватном туре, который откроет нам двери домов, где люди погибали при загадочных обстоятельствах.

Хоба-на!

Гид представляется Стивеном, и я немедленно испытываю к нему неприязнь по одной простой причине: чувак берет деньги за то, что сопровождает людей в какие-то сомнительные места, заставляя их пережить далеко не самые приятные моменты. Он вводит нас в группу, где уже с десяток человек, и тур начинается. Наша первая остановка – красный особняк Форпо, где, как нам говорят, некий мужчина и его любовница проведут целую вечность по причинам, которые меня не колышут и о которых я предпочитаю не слышать (чтобы ночью спать спокойно).

Джойс, с моей бабушкой в качестве молчаливого телохранителя (если абстрагироваться от ее неутихающей икоты), в первых рядах группы экскурсантов и без конца задает вопросы («А где они умерли? Кто кого убил? А большой ли была лужа крови на полу?»). Я же пользуюсь тем, что мы с Лювией в отстающих.

– Эй, – осторожно беру ее за руку, – ты в порядке?

– Не хочу тебя расстраивать, но должна признаться, что еще какое-то время буду под градусом. Хотя, если бы я могла забежать в туалет…

– Нет. Я имел в виду… Ну, не знаю. Тогда в лесу…

Вдруг она тащит меня в сторону.

– Слушай, мы упускаем момент: здесь все еще можно услышать их стенания.

Покорно иду за ней, хотя некая тень сомнения, которая поселилась во мне несколько недель назад, побуждает меня задаваться вопросом, не делает ли она это нарочно. Я, естественно, и сам знаю, что ей не хочется снова поднимать тему, которая один раз уже здорово ее расстроила, тем более именно сейчас, но что-то мне говорит, что дело не только в этом.

Вначале, в Санта-Хасинте, я думал, что она может грустить из-за того, что не поступила в университет.

Потом я обнаружил, что она больше не рисует, и теперь знаю, что в этом кроется часть проблемы. Но не это главное. Это как-то переплетено с чем-то еще.

Оставшуюся часть тура я сосредоточенно напеваю про себя разные песни, пока гид привлекает наше внимание к картине, от которой стынет в жилах кровь, или просит, чтобы мы присмотрелись и увидели таинственное зеленое свечение, говорящее о присутствии призрака.

На последнем этапе экскурсии, в особняке, который так прямо и называется – «Ведьмин дом», – Лювия толкает меня под свод величественной лестницы.

– Ни за что. Я не хочу отделяться от…

В этот момент ее губы прижимаются к моим, и конец моей фразы тонет в забвении. Здесь темно, намного темнее, чем в и так сумрачном доме, так что я едва могу ее видеть. Ее обычный кокосовый аромат смешивается с запахом сырости и затхлости, а на губах – вкус мангового ликера. Не сказал бы, что я сопротивляюсь, врать не буду, но не сразу могу осмыслить, зачем она меня сюда притащила. В следующий миг содрогаюсь от нахлынувших чувств.

Она шумно выдыхает, и в этом звуке слышится наслаждение, словно ей хватило одного лишь поцелуя, и прижимается ко мне еще теснее. Одна ее рука с силой ложится мне на затылок, видимо потому, что ей пришлось встать на цыпочки, чтобы до него дотянуться.

– Трогай меня, – шепчет она мне в губы.

– Вот черт, – выдыхаю я. И больше уже ни о чем не думаю.

Штука в том, что между мной и Лювией ничего и никогда не происходило наполовину. Как мы могли до смерти друг друга ненавидеть, но все равно быть рядом в трудную минуту, так и здесь: по щелчку пальцев мы переходим от нулевой отметки до сотни. И мне не нужно вообще ничего, кроме как почувствовать руками ее, на все согласную и расслабленную, чтобы ощутить, что мозги мои отключились и мне вообще фиолетово, где мы и кто там бродит вокруг.

Такого со мной еще не было.

Так что я впиваюсь в нее губами, жадно исследуя ее жаркий рот и отчаянно желая большего. Касаюсь большим пальцем ее нижней губы, гораздо более пухлой, чем верхняя, вынуждая ее приоткрыть рот. Ищу ее язык своим. В полной темноте шарю рукой вокруг, пока не нащупываю стену, после чего веду ее туда. Прислоняю ее к твердой поверхности и слышу тихий стон. Кладу руки ей на бедра и прижимаюсь к ней, как сумасшедший.

На пару сантиметров отрываюсь от ее губ.

– Как только скажешь, куда мне можно…

– Везде. Где угодно. Только делай.

Скольжу губами по ее щеке и ниже, натыкаюсь на тоненькие бретельки ее топика, снимаю их с ее плеч. Лювия мне помогает, двигая плечами, сбрасывая с себя эту вещичку, которая повисает на талии… и, господитыбожемой, на ней нет лифчика. И вот так запросто я впервые беру в руки ее груди. Они маленькие, но идеально помещаются в ладонях, а у нее перехватывает дыхание, когда соски ее мгновенно твердеют от самого легкого прикосновения.

– Черт побери, Лювия. Мне необходимо их попробовать, – хриплю я.

Пальцы ее требовательно впиваются в мою кожу.

– А мне необходимо, чтобы ты это сделал.

Повторять ей не приходится. Сбывается одна из моих самых навязчивых за долгие годы сексуальных фантазий с участием Лювии Клируотер, и я чувствую себя самым фартовым парнем во всем этом гребаном мире. Когда же я обхватываю ее сосок губами, а ногти ее, где-то на затылке, впиваются в мою голову, эта боль, какой бы она ни была, ударяет молнией прямиком в мой член. Черт, да ведь он у меня и так уже был твердым…

Отдаю должное ее грудям – я их обожаю и им поклоняюсь: разминая их, я ее провоцирую.

– Они просто великолепны, – шепчу, прильнув к ее коже. В ответ она охает, а я беру это на заметку. Похоже, Лювия из тех девушек, кому во время секса нравятся комплименты.

И хоть я полностью сосредоточен на этом, но все же никак не могу пропустить тот момент, когда ее пальчики прикасаются к молнии на моих джинсах. И на мгновение там замирают.

– Так хорошо? – спрашивает она с сомнением в голосе, что совсем на нее не похоже.

– Ты это серьезно? – Издаю хриплый смешок и подвигаюсь так, чтобы она дотронулась до ядерной боеголовки, расположившейся в данный момент у меня между ног. – Можешь делать со мной все, что только пожелаешь.

Лювия переводит дух и секундой позже залезает наконец рукой в мои штаны и трусы и меня трогает. Отворачиваю лицо, зарываюсь ей в шею и там издаю стоны, всеми силами стараясь делать это не слишком громко, не рухнуть на землю и не кончить прямо сейчас, испортив все разом.

Рука ее движется со знанием дела, надавливая ровно с той силой, чтобы в глазах у меня замелькало еще больше черных точек и звезд, чем в тот раз, когда я погружался в беспамятство в Йеллоустоне. Но, какой бы кайф ни ловил я в эту секунду, я все же хватаю ее запястье и останавливаю.

– В чем дело? Тебе не нравится?

– Мне нравится. К несчастью, мне ужасно нравится.

Она фыркает носом, смеясь.

– Тогда я продолжу.

– Нет. Теперь моя очередь.

Услышав это, она уже не так протестует, когда я извлекаю ее руку из своих штанов. И тут же пламенно благодарю небеса и вселенную за то, что ей нравится носить платья и юбки, потому что мне практически ничего не стоит поднять эту ткань и нащупать краешек ее трусиков. Веду палец назад и делаю открытие: это стринги, причем самые узкие из представленных на рынке.

Выдыхаю жалобный стон.

– Быть того не может. Ты что, целый день гуляла по Миннеаполису без лифчика и в трусиках из трех ниток?

– Так ведь никогда не знаешь, в какой момент тебя станут лапать в каком-нибудь заколдованном доме.

Костяшками пальцев касаюсь внутренней части ее бедра, продвигаясь дальше, чтобы проверить, как у нее обстоят дела там, ниже. И – бинго! Узкая перемычка трусиков совсем мокрая. Лювия всхлипывает.

– Кончай играть.

– Это ты мне? Сама-то меня уже на кучу ярдов обставила.

– Черт, давай без футбольного жаргона, но это так.

И она тут же резко вцепляется в мою футболку и впивается в меня поцелуем. Ее красивые губки жадно прильнули к моим, а сердце в моей груди заколотилось с такой силой, что, случись это во время игры, тренер Тим наверняка выгнал бы меня с поля пинками. Старательно исследую ее рот изнутри, одновременно отодвигая пальцем ткань стрингов, после чего скольжу пальцем вперед и назад. Упиваюсь каждым ее судорожным вздохом, особенно тем, который сопровождает миг, когда мой большой палец находит ее клитор и надавливает.

Вытягиваю средний палец, достаю им то самое отверстие, вход в ее тело, и она, явным образом неудовлетворенная, поднимает ногу и обвивает меня ею, чтобы пошире открыться. Она так хорошо готова, что кончик моего пальца с легкостью проникает внутрь, и все, что я чувствую, – это жар, тесный и влажный жар.

Черт, я хочу оказаться там, внутри. Думать ни о чем другом я просто не могу.

– Эш, – всхлипывает она, ее бедра дрожат.

Боже, кажется, я еще никогда, ни разу в моей гребаной жизни, не хотел с такой силой. И я уже готов погрузить в нее весь палец и как-то с этим покончить, когда что-то наконец пробивает кокон сладострастия, окутавший нас.

И это что-то – голос моей бабушки.

– Мальчик мой! – Она от нас далековато, наверное с другой стороны лестницы, но мы с Лювией столбенеем от ужаса. – Джоджо, похоже на то, что моего внука утащил какой-то разобиженный призрак…

– Шансы на это стремятся к нулю, – успокаивает ее Джойс. – Ведь Эшер крещен, верно?

– Матерь Божия.

Прежде чем пошевелиться, мы ждем, пока они отойдут. Хотел бы я утверждать, что перспектива быть застуканным бабушкой в самый разгар такого дела снизила мне либидо, но в таком случае я бы самым бессовестным образом солгал.

Помогаю Лювии привести в порядок одежду, а она приглаживает мне волосы.

Вношу поправку: перед тем, как натянуть на нее топик, я в последний раз ощупываю ее грудь, а она, приглаживая мне волосы, дарит мне долгий и влажный поцелуй.

Когда мы отрываемся друг от друга, я точно знаю, что покину Миннеаполис с поистине исторической болью в яйцах.

Лювия

Тринити набирает в легкие побольше воздуху, после чего выдает мне резюме моей собственной жизни.

– В общем, подытожим: в Крейтер-Лейк он случайно схватил тебя за грудь, в «Сильвервуде» – за руку, во Фремонте, посреди лесного пожара, ты устроила ему эротический массаж в душе, в Йеллоустоне он с тобой флиртовал и у вас состоялся довольно важный разговор, в Рашморе вы целовались, а в Миннеаполисе он едва не довел тебя до оргазма.

– Вот черт, и почему мисс Сальвани утверждала, что у тебя нет способностей к синтезу?

– Скажи?

– Вообще-то, мы не целовались в прямом смысле в Рашморе, поскольку даже из кемпера не выходили, но… Да. Думаю, у меня есть романтические воспоминания во всех главных достопримечательностях нашей страны.

Выдержав паузу в несколько секунд, Трин вдруг начинает визжать как сумасшедшая. Отвожу телефон от уха и улыбаюсь. Не могла я дальше жить, не выложив все это своей лучшей подруге, и, как только мы оказались в Чикаго, я (в который раз) одолжила мобильник у Эшера и ей позвонила. Как и всегда, мне оказалось легче легкого ввести ее в курс дела, причем во всех подробностях. На данный момент развития этого киноромана мне кажется, что нет ничего, о чем бы я не смогла рассказать Трин, и если я этого в последние годы не делала, то исключительно из-за своих тараканов в голове.

Так что она говорит, что теперь на мне лежит моральное обязательство претворить в жизнь все ее фантазии, потому что Эшер всегда был ее крашем. Ни капли ревности. Трин замирает от ужаса, охает от удивления и испускает бесконечное количество милых «о-о-о-о…», пока я посвящаю ее в историю о шкафе, о том, что осталось между нами недосказанным, и о том, как, несмотря на прошедшие годы, он всегда огромной занозой сидел где-то в моем мозгу.

– Как думаешь, не ужасно ли начинать что-то с Эшером после того, как я только-только?..

– Молчи, – спешит она перебить меня. – Забудь о нем. Не существует установленных сроков для чего бы то ни было, особенно когда дело касается отношений. Разные узколобые пуритане наговорят тебе кучу дерьма о том, что правильно, а что – нет. Но судя по тому, о чем ты мне рассказала, тот чувак был не более чем паузой в твоей истории с Эшером.

«Тот чувак» – это, разумеется, Джастин. Для нее он перешел из категории «герой не моего романа» в категорию «черный список». А черный список Трин я уже видела. Это вполне себе реальный лист бумаги, прикрепленный булавкой к пробковой доске в ее комнате. Могу только посочувствовать тем бедолагам, что туда попали.

Лично я так далеко не захожу. Я все еще не могу отделаться от чувства, что в плачевном исходе наших отношений есть доля и моей вины, причем не столько в том, что я сделала, сколько в том, чего не делала. Мне было бы очень легко ткнуть в него пальцем, а самой представиться жертвой, но в реальной жизни так не бывает. Я могла бы многое сделать иначе, к тому же во многих случаях я прекрасно осознавала его действия, но не останавливала. И не важно, какие причины лежали в основе, для меня это тот урок, который я понесу с собой дальше, чтобы не совершать подобных ошибок.

И остается где-то во мне эта маленькая заноза, та самая, которая шепчет, что кое-что я должна сказать Джастину лично. Закрыть эту главу своей жизни как положено. Надеюсь, что у меня еще будет такая возможность, когда мы вернемся в наш городок, если он, конечно, не уедет к тому времени в Гарвард. Кажется, это может стать хорошим поводом начать выражать свои чувства более открыто.

Удивительно, но у меня никогда не было подобной проблемы с Эшером. Для меня быть с ним – это как…

Это очень похоже на рисование. Когда меня охватывает такое ощущение, что я дома, что я – в правильном месте, такое чувство, от которого захватывает дух.

– Трин, ты – лучшая!

Я бесконечно ей благодарна за то, что она всегда где-то рядом и как она это делает… Как-то раз я то ли прочла, то ли где-то услышала, что дружба должна пройти путь развития, развиваться поэтапно, что между друзьями существуют некие обязательства. Вот ни разу я с этим не согласна. Никто не обязан что-либо делать ради другого человека, а как только мы начинаем так думать, дружба вообще теряет всякий смысл. Это ведь нечто такое, чем ты делишься свободно и совершенно добровольно, так что каждый раз, когда я получаю от Тринити бескорыстную поддержку и теплоту, я ей, конечно же, благодарна. Да я вообще ее не стою. А самое классное – что и она может сказать обо мне ровно то же самое.

– Знаешь… Я вот тут подумала, – говорит она после короткой паузы. – Все, что с тобой сейчас происходит, наводит меня на разные мысли. Как-то обидно, что ты, вернувшись, будешь уже совсем другой Лювией, а я… В общем, ты подвигла меня сесть рядом с родителями и сказать им все, что я думаю про универ.

От удивления прикрываю рот рукой.

– Что? Серьезно? – Я расхаживаю в окрестностях «Литтл-Хазард». Наш аккуратненько припаркованный автодом мы поставили на берегу реки, на стоянке кемпинга «Дес-Плейнс», а за полдником обсудили идею заночевать в каком-нибудь симпатичном отеле в городе.

Взгляд, адресованный мне Эшером в ответ на это предложение, был полон желания и обещаний. Пришлось сжать покрепче ноги и заставить себя думать об увядших растениях, пока меня не отпустило. Ничуть не помогало и то, что все эти дни мы по-прежнему должны делить с ним постель, однако максимум из доступного нам – это дразнить друг друга легкими прикосновениями.

Никто из нас не осмеливается на что-то большее, а то как бы потом не пришлось кусать губы до крови – из страха разбудить наших бабушек.

– Ужасно рада за тебя, Трин. Ты должна это сделать. Это ведь твоя жизнь и что-то очень-очень важное в ней.

Все дело вот в чем: как Трин, так и ее родители были совершенно уверены, что после старшей школы ее ждет университет. До этого момента все шло хорошо. Проблема возникла тогда, когда Трин в выпускном классе выкроила себе, бог знает откуда, свободное время (которого у нее не было) и ради своего удовольствия записалась в один клуб… Аудиовизуальный клуб. И вот с тех пор все пошло прахом (или встало на свои места – с какой стороны посмотреть). То, что для нее всегда было хобби, стало обретать в ее сознании четкие контуры. Она нашла единомышленников. Перед ней открылись возможности. Но она так и не смогла найти в себе мужества, чтобы объяснить все это родителям, разрушить планы, которые они на ее счет уже выстроили, и в итоге оказалась в Рино, на факультете электротехники. Почему? Потому что все верно: Трин у нас – умница.

И я хорошо знаю, что она очень старалась и приложила к учебе все свои силы. Даже сдала все экзамены. Но бедняжка чувствует себя все более подавленной, хорошо понимая, что чем дольше она будет тянуть с этим решением, тем будет хуже.

– Я знаю. – Она коротко вздыхает, и я как будто вижу, как она резко откидывает волосы. – Как думаешь, нормально ли в девятнадцать лет бояться своих родителей?

– Твоих-то? ДА.

– Ах ты зараза, – смеется она, – но ты права. Мистер и миссис Хендерссон – крепкие орешки.

– Но ведь и ты тоже. В тебе течет их кровь. Так что – вперед!

После нескольких подтасованных раундов игры в «камень, ножницы, бумага» победителем выходит Атланта, тем самым получая право выбрать отель. Именно поэтому мы вселяемся в «Софитель» вблизи озера Мичиган. Здание отеля само по себе представляет интерес: острый угол, в котором сходятся два его фасада, торчит подобно клинку. А в интерьерах, наоборот, царит французский шик. И я более чем уверена, что именно по этой причине Атланта его и выбрала.

Достаточно поглядеть, как она шествует по черным плитам гостиничного холла, везя за собой чемоданчик цвета бордо и высоко подняв подбородок, чтобы иметь возможность что-то увидеть из-под широченных полей своей шляпы, – королева, иначе и не скажешь. Рядом с ней шагает ее внук, с такой уверенностью и даже, я бы сказала, апломбом: одна рука в кармане брюк, вторая держит ремень спортивной сумки, заброшенной на спину, – в общем, картинка настолько впечатляющая, что мне приходится следить за тем, как бы не пустить слюнки.

Пользуясь обстоятельством, что взгляды всех присутствующих прикованы к Стоунам, мы с бабушкой тихонько похищаем великолепные оранжевые купальницы, грустно увядающие на столике возле лифтов. Я бы даже сказала, что мы их спасаем.

У нас зарезервированы два двойных номера на четвертом этаже. Подхватываю свой чемоданчик и поворачиваюсь к бабушкам. Впервые за нашу поездку собираясь соврать, что хочу спать в одном номере с бабушкой, стараюсь подавить чувство вины. Не получается. Оно просачивается в мою кровь, как яд, как укол в самое сердце.

Она будет за стеной, совсем близко, и всего одну ночь.

А я… Вот блин, но я правда же очень хочу быть с Эшером.

Кроме того, она все равно откажется, как делала каждый раз до сих пор.

– Ой, бабуля, – начинаю я, – мне бы так хотелось ночевать с тобой.

Но на этот раз, к моему абсолютному смятению, она соглашается.

– Мне тоже, моя дорогая. Думаю, что сегодня каждому сверчку лучше бы знать свой шесток. Согласна, Ати?

– Я нахожусь в одном из самых элегантных отелей Города ветров, и уже через десять минут в мой номер явится метрдотель с французским акцентом и целым ассортиментом лучших белых вин. Компания мне безразлична, – заявляет Атланта.

Что?

Эшер коченеет, еще больше вытягивается, но ничего не говорит. Я его понимаю. У нас нет аргументов, которые не вызвали бы подозрений.

Так что мы, обменявшись в коридоре прощальным взглядом, следуем каждый за своей бабушкой.

«Я бы затрахал тебя так, что ты бы ходить не смогла» – вот что я вижу в его сверкающих глазах. Может, я все сочинила, но ведь каждый имеет право мечтать и истязать себя.

Протягиваю к нему руку, очень мелодраматично, и медленно удаляюсь, пока не скрываюсь за дверью номера. Последнее, что я вижу краешком глаза, – это его покорная улыбка.

Номер очень красивый, с коврами на полу и кроватью с мягким стеганым изголовьем. Мы выкидываем в мусорное ведро искусственные цветы из вазочки перед телевизором, наливаем в нее воду и ставим туда кувшинки: может, еще оклемаются. Потом спорим о том, кто с какой стороны будет спать, решаем поменяться пижамами и наконец воспользоваться огромной ванной, забравшись в горячую воду вдвоем.

Садимся в противоположных концах, глядим друг на друга, и в этот момент мне кажется, что лучшего места для меня просто не существует. Как же давно мы с ней этого не делали – больше года. Играю с пузырьками и думаю, почему это так: просто случайность или мы обе и в самом деле по каким-то причинам этого избегали. И спрашиваю себя, известно ли ей, что я замечаю, как она похудела, что я вижу, как провисает кожа на ее руках и ногах, а ведь еще в прошлом году ничего такого не было.

Задаюсь вопросом…

Тут вдруг бабушка с лукавой улыбкой легонько пихает меня ногой в бедро.

– А я знаю, о чем ты думаешь.

Перевожу взгляд на нее. Сама не заметила, что, оказывается, пялюсь в потолок.

– О чем?

– Что я похерила тебе ночь с Эшером.

Хлопаю глазами.

– Что-что?

– Ах, моя дорогая. – И трясется от смеха, отчего вода идет волнами, слегка выплескиваясь на пол. – Вы оба такие забавные.

– Я не… не понимаю, о чем ты…

Она машет рукой, прерывая мое жалкое бормотание.

– Да не волнуйся ты. Я только хотела тебе сказать, что лично я очень довольна. Я всегда считала, что он – идеальный для тебя парень, с того самого момента, когда он примчался к нам домой весь в слезах. Это было в тот день, когда у тебя случился анафилактический шок, первый год в старшей школе, помнишь?

Анафилактический… шок? Ну да, помню. Это случилось из-за десерта в новой для меня кафешке: раз – и всё, и я уже лежу на полу, тщетно силясь дышать. Конечно, мои воспоминания о том случае довольно размыты, но Эшера я что-то не припомню.

– Это…

– Скажи мне только одно: он тебя первым поцеловал или ты его?

Несколько взмахов ресницами.

– Я.

– Отлично! Итак, ты обеспечила мне победу в нашем с Атлантой споре. Мы заключили пари: она утверждала, что именно ее внук сделает первый шаг, потому что мы, Клируотеры, дескать, нерешительные. Больше никогда в жизни не буду декларировать налоги!

Таращусь на нее, открыв от удивления рот.

– Вы делали ставки на нас? На ваших внуков?

– А на кого еще, собственно, нам было их делать?

Кусаю губы, чтобы не расхохотаться, и брызгаю ей водой в лицо и на волосы. Она в ответ издает такой пронзительный визг, что, кажется, вот-вот прибежит какой-нибудь встревоженный гостиничный служащий. После чего мы начинаем морское сражение не на жизнь, а на смерть.

Оглушительные удары в стенку ванной комнаты слева от нас прерывают наше веселье ровно в тот момент, когда бабушка уже готова погрузить мою голову под воду.

До нас доносится приглушенный голос Эшера:

– Надеюсь, вы всего лишь валяете дурака!

Выплевываю воду, чтобы ответить:

– Мы всего лишь валяем дурака!

Пауза.

– Кончайте! – в этом распоряжении сквозят нотки обиды.

Потом раздается громкий хлопок двери. Мы с бабушкой, широко раскрыв глаза, переглядываемся и взрываемся хохотом.

– Мы рассердили Стоуна.

– Какой сюрприз!

Затем мы заворачиваемся в мягкие пушистые купальные халаты, и я в течение часа рассказываю бабушке обо всем примерно в тех же выражениях, в каких недавно выкладывала последние новости Тринити. Как же клево, когда бабушка у тебя таких свободных взглядов, как моя: какие бы детали я ни раскрывала, ей все равно мало. Оставляю при себе лишь самые интимные подробности, ведь они принадлежат не только мне, к тому же… Не знаю, но от одного воспоминания о том, как Эшер прижимал меня к стене под лестницей в «Ведьмином доме», у меня сводит живот. Хотя я вовсе не девственница, с ним все ощущается как будто впервые – по-новому и совершенно неповторимо. И я задаюсь вопросом: это оттого, что я так долго его хотела, или же здесь кроется что-то другое?

– А ты разве не хочешь спросить меня о Джастине? – Кажется, я дала ей достаточно времени припомнить парня, с которым я прощалась, когда мы уезжали из Санта-Хасинты.

– Кто такой Джастин?

Бросаю в нее подушку – легонько.

– Я так за тебя рада, моя дорогая… – уже серьезно говорит она. – Даже не знаю, как выразить, насколько я счастлива видеть тебя такой.

– То есть, если он вдруг захочет надеть мне на палец колечко, я должна согласиться? – ехидно вопрошаю я. Мне прекрасно известно, что именно она думает о браке в целом. Однажды я пошутила точно так же, имея в виду Джастина, так она весьма мелодраматично выронила кусок морковного бисквита.

Однако она во второй раз за вечер повергает меня в ступор:

– Если речь идет о таком парне, то – да.

Испускаю преувеличенно театральный вздох и сдвигаюсь на краешек кровати.

– Кто ты и что сотворила с моей бабушкой?!

Задумчиво улыбаясь, она разглаживает наволочку на подушке, что лежит у нее на коленях, пощипывает ее края.

– Помнишь наш разговор в парке аттракционов? О путешествии моей юности, еще до рождения твоей мамы.

– А-а-а… Да. Ну, если честно, ты не супермного мне тогда рассказала, но – да.

– Так ты хочешь послушать эту историю?

Меня охватывает странное ощущение – то, что обычно я испытываю, когда вхожу в магазин товаров для художников и вижу холсты, мольберты, тюбики с краской. Что-то похоже на предвкушение, но гораздо более отчетливое.

– Да, расскажи, пожалуйста.

И вот мы обе устраиваемся поудобнее в изголовье кровати, над нашими головами мягко светятся бра, а в воздухе плывет нежный аромат кувшинок.

По какой-то странной причине я сомневаюсь, готова ли к этому.

К тому, что бабушка посвятит меня в то, о чем целых девятнадцать лет не считала нужным рассказывать.

И в то же самое время, вздумай кто-нибудь согнать меня прямо сейчас с этого места, ему бы, пожалуй, паяльная лампа понадобилась.

– В юности единственным моим желанием было путешествовать, – начинает она свой рассказ. – Знала бы ты меня тогда: я ничего не боялась и ни к чему не была привязана. В отличие от других, меня не страшили ни недостижимые горизонты, ни шанс заблудиться, ни необходимость контактов с незнакомцами… Кажется, мы с тобой могли бы стать подружками. – Она смеется. – Наплевав на то, что думают на этот счет мои родители, я села в старый дедушкин «кадиллак эльдорадо», завещанный мне перед его смертью, и укатила из города. Ах, Лювия, если бы ты только видела лица моих родителей! Это было в семидесятых, мне тогда только-только стукнуло восемнадцать, и для моих предков не было ничего хуже, чем юная девушка, которая не желала ни выйти замуж, ни учиться. А если какая-то особа женского пола занималась сексом до брака, то – помоги ей Господь! Она сразу же попадала в разряд распутниц. Но я смотрела на это другими глазами. Как я уже сказала, меня ничто не удерживало. Я не понимала ни чужих забот, ни всеобщего движения в одном направлении, когда… люди не замечают ничего вокруг себя.

Когда меня спрашивали: «А на что ты живешь, пока странствуешь? И какие у тебя планы?», я отвечала: «Живу за свой собственный счет, а планирование – штука явно переоцененная». Года через полтора после моего отъезда из Санта-Хасинты я приехала в Джорджию. К тому времени я уже успела поработать официанткой, телефонисткой и даже моделью для журнальной рекламы бытовой техники (ну да, кормиться-то чем-то было нужно). Отослала родителям несколько писем, и ни на одно из них не получила ответа, но все время поддерживала контакт со своей лучшей подругой – и тогда, и теперь – с Атлантой. Я ездила по разным городам, ну и, конечно же, в конце концов оказалась в Саванне. Как могла я туда не заглянуть? Все твердили, что в этом городе – десятки заколдованных зданий, сотни кладбищ и элегантных особняков довоенных времен. В общем, город меня к себе притягивал. И знаешь, кого я там встретила?

Я так увлеклась и настолько погрузилась в эту историю, что только через несколько секунд поняла, что мне задали вопрос. Бабушка всегда была отличной рассказчицей. Она сплетает истории, будто нитки в макраме.

– А-а, э… Ну, если не дедушку, то я крупно облажалась.

Она смеется, но смехом не звенящим и радостным. А скорее… мягким. Сдержанным. Ностальгическим.

– Да. Мэтью Лукаса Дженкинса. Высокого, темноволосого, с кривоватой улыбкой, увлекшего меня на путь горечи, как только я с ним познакомилась, и с обалденной татушкой на заднице.

– У деда была татушка на заднице?! – удивляюсь я. – Какая? Что это было? Нет, погоди. Не говори. Даже не знаю, хочу ли я это знать. – Несколько секунд раздумываю. – Лев? Сердце с надписью «Мамина любовь»? Только не поцелуй, пожалуйста.

– Орел с якорем в лапах, – говорит она, разбивая в прах все мои представления о самых ужасных татушках. – Он ведь на флоте служил, не забыла? Был летчиком, летал на самолете, который поднимался в небо с авианосца-амфибии. Я всегда над ним смеялась, ведь он и плавать-то толком не умел, а служил при этом на флоте. Один раз мы с ним пошли на речку купаться, так мне самой пришлось его спасать. Это было… О господи, как же я тогда хохотала.

Смотрю на нее во все глаза, пользуясь тем, что взгляд у нее затуманился, а мысли ушли далеко-далеко… за несколько штатов и десятилетий отсюда. Никогда раньше не рассказывала она мне столько о дедушке. Да, я знала, что он был офицером военно-морского флота. Его знаки отличия выставлены у нас в гостиной в специальной витрине, возле телевизора. Однако его медаль героя не лежит на виду, а хранится где-то в бабушкиной комнате. Знаю, что медалью его наградили посмертно, но подробности мне неизвестны.

Когда растешь в семье с проблемами, есть темы и вопросы, которые, как ты прекрасно знаешь, лучше не затрагивать. Каждый год в середине апреля бабушка садится с Атлантой за стол, они поднимают бокалы, и я знаю: это – в честь дедушки. Так они отмечают годовщину его гибели. Только раз я видела, как она в этот день плачет, тогда я была совсем еще маленькой. Это случилось как раз после неожиданного экспресс-визита моей матери, и я поняла, что именно он и стал спусковым крючком. В те далекие времена я еще слишком плохо соображала, чтобы уловить нюансы. Теперь-то я знаю, что бабушка очень переживала из-за своих прохладных отношений с моей матерью. То есть ее дочкой.

Дочкой Мэтью Дженкинса, для меня – великого незнакомца.

– Те недели в Саванне с твоим дедушкой были чистым безумием. Настоящий калейдоскоп эмоций, цветов, ощущений… Ох, я-то думала, что влюблялась и до него, и не раз, но как же я ошибалась… Все общие знакомые никак не могли поверить, что мы друг другу понравились, что мы вместе. Мы были полными противоположностями, – говорит она, адресуя мне улыбку типа «А тебе это ничего не напоминает?».

– Дедушка был забавным?

– Не специально, но так выходило даже лучше. Он вообще-то был парнем строгим, очень ответственным. И свое звание, и свою форму носил с превеликой гордостью. Но вместе с тем – таким неловким… – Она снова смеется, на этот раз веселее. – Представь себе: с ног до головы одет в синее, красивая белая фуражка, этот военный ремень, от которого все они кажутся такими серьезными… и километровая лента туалетной бумаги, прилипшая к его до блеска начищенным ботинкам. И идет – серьезный такой, смотрит по сторонам, а я бегу позади него, пытаюсь отцепить эту ленту и хохочу в голос. Он любил поворчать, но так меня обнимал… Не знаю. Как-то удалось ему устроить, что такая перелетная пташка, как я, внезапно захотела принадлежать только ему.

– Кажется, я так и вижу кадры из «Офицера и джентльмена»[36]. Он когда-нибудь носил тебя на руках, в форме, при полном параде?

С таинственной улыбкой она мне подмигивает.

– С его формой чего мы только не делали, не только это, моя дорогая.

– Какая шалунья! – После короткой паузы легонько толкаю ее плечом. – Итак, он довольно скоро попросил твоей руки. Тебя сыпью при виде кольца не обкидало?

– Как только я увидела, какой огромный булыжник в этом колечке, – да. – То, что бабушка с порога отвергла бы торжественное предложение руки и сердца в сопровождении классического кольца с бриллиантом, было вполне предсказуемо. В противном случае я бы в ней разочаровалась. – После того, как мы провели несколько недель вместе, о чем я уже упоминала, ему пришлось вернуться в Пенсаколу. А о своей беременности я узнала, когда шлепнулась в обморок посреди леденящей кровь экскурсии по Эндрю-Лау-Хаусу. Все решили, что я очень испугалась появления призрака генерала армии конфедератов Роберта Эдварда Ли на верхней площадке лестницы. Бог ты мой! Да кто угодно с тремя извилинами в мозгу догадался бы, что это был не кто иной, как мажордом Том, который вышел нас поприветствовать!

– Спутали призрака генерала армии конфедератов с призраком мажордома? Да как они посмели?

– Любители, – ворчит бабушка. Потом набирает в грудь побольше воздуху, и я уже знаю, что сейчас ее история пойдет… другим путем. Не столь идиллическим. – Свадьба была красивой, хотя для меня обернулась притворством. Родители были вне себя от радости, не поленились ради свадьбы поехать даже во Флориду. Новость о беременности я приберегла для себя: что-то не хотелось мне видеть, как вытянутся их физиономии при этом известии; они и так всполошились оттого, что я уперлась рогом: захотела оставить себе девичью фамилию. Атланта, разумеется, стала подружкой невесты. Обалденно красивой! Такая высокая и царственная, с зачесанными назад волосами, что у всех сослуживцев Мэтта потекли слюнки.

– Ой, уже предвкушаю, что ты сейчас скажешь: она на этой свадьбе кого-то себе подцепила, так?

Бабушка наклоняется ко мне и доверительно шепчет:

– Еще два с лишним года получала письма от четырех разных летчиков. Но все они оказались беспутными, да и Ати уже целую вечность глаз не сводила с Рэя Джексона, хотя этому лопуху понадобилось еще несколько лет, чтобы понять, какое же сокровище перед ним. Будь он жив, я бы его придушила!

Ох ты, господи, теперь я сгораю от нетерпения узнать историю Рэя и Атланты.

Бабушка вздыхает.

– Мэтт не успел к родам. И истязал себя за это гораздо сильнее, чем могла я сама. В конце концов, он работал, а младенец появился на свет на пару недель раньше срока. А когда у меня на руках оказался ребенок… – Она смотрит на лежащие на коленях ладони. Они пусты, но мне кажется, что сейчас бабушка видит в них нечто совсем другое. – Есть женщины, для которых материнство ничего не меняет. Но для меня оно означало все. И то ли потому, что в меня это с детства было вколочено, то ли я и вправду сама так думала, но я приняла решение вернуться домой. Малышке был нужен свой дом, настоящий дом, а еще ей были нужны бабушка и дедушка, так что… путешествие мое подошло к концу. Из Санта-Хасинты когда-то уезжала девушка на старом автомобиле с одним чемоданом. А вернулась женщина с семьей.

И она улыбается, но такой улыбкой, на которую почти больно смотреть. В ней так много и воспоминаний, и стремлений. И много пережитого, и самых разных событий, оставшихся позади. Это улыбка прожитой жизни и тех дорог, которые не мы выбираем.

– Овдоветь в двадцать четыре года было… все равно как если бы на город сбросили бомбу. – Сердце в моей груди делает кувырок. Стягиваю на ногах полы халата. – Родители, Ати, Рэй, соседи… все бросились помогать мне и Саванне. Ей тогда было всего-то три годика. Она… О, моя дорогая, мне кажется, что эта история начинает превращаться в очень печальный дневник, и нет, я отказываюсь. – Она поднимает руки и словно отталкивает что-то невидимое подальше. – А моя жизнь не была печальной, в этом я тебя могу заверить.

– Бабуля… – Набравшись мужества, я разворачиваюсь к ней лицом. – Ты и сама знаешь, что никто не виноват в том, что моя мать решила уйти, так ведь?

– Ох, моя дорогая. – Она смотрит в потолок, моргая, и смеется, но как-то неуверенно, и голос ее дрожит. – По-хорошему, я сама должна была бы сказать тебе это.

– Нет, не должна, потому что всю мою жизнь ты мне это показывала. Мы абсолютно ничем не заслужили, чтобы она предпочла свою карьеру нам с тобой. – Эти слова идут из самых глубин меня, это то, что я ношу в себе уже так давно, что в моем голосе, когда я это произношу, нет ни капли сомнений. – Саванна оставила за собой много шрамов, но среди них нет чувства вины. Я знаю: в этом виновата уж точно не ты. Потому что никто, находясь в здравом рассудке, не оставил бы тебя и дом, который ты создала. А еще потому, что чем бы ни была забита голова этой женщины – песнями или мужчинами, – она набралась этого не от тебя. И не от дедушки.

Бабушка глубоко прерывисто вдыхает.

– Ну, все же нельзя отрицать, что и у нее все тот же неукротимый дух женщины Клируотер.

– Да что ты такое говоришь! Еще чего! Женщины Клируотер всегда поступали так, как им заблагорассудится, что правда, то правда, но никогда не отрывались от корней. Семья всегда превыше всего. Разве не так? – А поскольку она мне не отвечает, я тычу ей пальцем в бок. – Разве не так?

Она ловит мой палец и подносит его к губам, легонько целуя. И моя душа, вся целиком, вздрагивает и трепещет от этого жеста.

– Похоже, я воспитала очень умную девочку.

Наклоняюсь к ней и целую в щечку.

– Со второй попытки.

Отстраняюсь от нее, мы глядим друг другу в глаза, и я чувствую, что обе мы сняли с плеч тяжелый груз, о котором, кажется, и не подозревали. Даже я, взвалившая на себя тонны и тонны дерьма в последние месяцы, могу оценить легкость этого момента, все витающее в воздухе благополучие.

Вскоре на бабушкин телефон приходит сообщение от Эшера: он говорит, что Атланта впала в алкогольную кому эпических масштабов, а сам он решил спуститься в гостиничный тренажерный зал. Хочет наверстать упущенное во время болезни, хотя я уверена, что это вряд ли возможно. Но когда я попыталась ему это сказать, он сослался на своего тренера. И больше ничего. Как будто «тренер» – исчерпывающий ответ. Этот мистер, должно быть, сам дьявол во плоти.

В общем, мы с бабушкой заказываем ужин себе в номер. По-прежнему в купальных халатах, поедаем обалденно вкусные тосты с банановым хлебом и поднимаем стаканы с апельсиновым соком.

– За дедушку, – предлагаю я тост впервые в жизни.

Бабушка мягко улыбается и вторит мне:

– За Мэтта.

Когда мы уже лежим в постели, я – в ужасной ночной рубашке с кучей колючих кружавчиков, а бабушка – в моей мини-пижамке с авокадо, в голову мне приходит еще одна мысль, последняя. А поскольку нам удалось создать в номере атмосферу прочного и уютного взаимопонимания, я без тени сомнений выпаливаю свой вопрос:

– Так, значит, это то путешествие, которое ты так и не смогла завершить, верно?

– Нет, моя дорогая. Ты, наверное, меня не слушала. Свое я уже прожила, пропустила через себя и не жалею ни об одной из тех чудесных вещей, что случились со мной по дороге. Мне-то завершать нечего. – И ее рука скользит под одеялом, ищет мою и находит. Бабушкина ладонь горячая и мягкая. – Это путешествие для тебя, Лювия.

Она говорит, что это путешествие… для меня?

Что?

– Я тебя очень люблю и ценю твое общество, но я заметила, что ты как будто немного потеряна после… отказов. – Нет-нет. Нет. Ты не должна была заметить ровным счетом ничего. – Придет и твой час, моя дорогая, и я в этом настолько уверена, что сию же секунду готова подписаться под этим собственной кровью. И тогда все эти университеты, что не сумели тебя оценить, не поняли, какой ты великий художник, будут беситься от ярости. Я это знаю. Ты еще уедешь из нашего города и проживешь чудесную жизнь, полную незабываемых впечатлений. Потому что я очень хочу, чтобы у тебя в жизни было всего намного больше, чем у меня.

Сглатываю слюну, но ком в горле вовсе не думает исчезать, вместо этого он разбухает.

Пробую еще раз.

И еще.

Наконец мне удается прошептать:

– Спасибо.

Но за что я на самом деле благодарна, так это за то, что мы уже успели погасить свет и мне не приходится изображать улыбку или делать что-нибудь в этом роде, а можно просто лежать и глядеть в никуда.

Эшер

Всю дорогу до Нью-Йорка Лювия спит. Не давая никаких объяснений на этот счет. Мне в голову приходит мысль, что они с Джойс могли полночи не спать, занимаясь черт-знает-чем в фирменном стиле Клируотеров. После гребаного предынфарктного состояния, который я пережил от их визга в ванной, я готов ожидать чего угодно. Но ведь Джойс-то свежа как роза, даст фору любому из нас и даже, я бы сказал, порхает как бабочка, так что я прихожу к выводу, что плохо спала только Лювия, и точка.

Во время нашей загрузки в «Литтл-Хазард», когда обе бабушки уже поднялись и теперь заняты размещением вещей, я улучаю момент и срываю с ее губ поцелуй. На несколько секунд это приводит ее в чувство.

– Не надо этого делать, – жалуется она и, пошатываясь, идет к ступенькам.

– Почему?

Следую за ней, держась как можно ближе, потому что с этой удобной позиции хочу проверить, надела она лифчик или же опять нет. Сегодня на ней зеленая блузка с вырезом почти до пупка, так что если я и способен сейчас о чем-то думать, так исключительно о том, как легко мне будет запустить под эту зеленую тряпочку руки.

Она тормозит на первой же ступеньке, оборачивается ко мне. Наши глаза практически на одном уровне.

– Так и хочется похитить тебя, чтобы сотворить разные непотребства.

– Определи «непотребства».

Облизываю губы: мысли и фантазии несутся галопом. Она смотрит на мой рот, потом вздыхает.

– А минет тебе когда-нибудь делали?

Ух ты. Вот дерьмо. Переношу свой вес на другую ногу: ясное дело, достаточно одного ее слова, чтобы тело мое отреагировало, встав по стойке смирно. Угораздило же меня сегодня напялить джинсы. Чувствую, что молния уже давит.

– Никогда. Я очень застенчивый.

– Ой, говорят, что такие – самые отвязные. – Опустив припухшие от недосыпа веки, она подается чуть назад, ровно настолько, чтобы попка ее оказалась вровень с моим пахом и у нее бы появилась возможность понять, насколько мне нравится этот разговор. – Просто умираю от…

– Лювия, дорогая, – слышится голос Джойс.

Я так и не узнал, от чего именно она умирает, но в голове у меня уже вовсю крутится супер-пупер-высокобюджетный порнофильм, и именно по этой причине в Перрисбурге я даю маху и съезжаю на Дейтон. Так что приходится чуть ли не три раза разворачиваться и крутить восьмерки, чтобы все-таки попасть на нужную трассу.

Быть того не может, чтобы эта цыпочка так на меня действовала!

Но это так.

Просто она не «эта цыпочка».

А Лювия.

В Нью-Йорке спонтанно возникает идея разделиться: бабушки – в одну сторону, внуки – в другую. Мне бросается в глаза, как Джойс вдруг настойчиво убеждает всех, что нам вовсе не обязательно проводить вместе двадцать четыре часа в сутки и что это самый густонаселенный город в стране (так и не могу взять в толк, при чем здесь это).

– Ладно… – На лице Лювии какое-то странное выражение, словно паутина нерешительности. Будто ей не предлагают возможность классно провести со мной время, а принуждают прогуляться по пиратской доске. – Но только вы должны пообещать, что будете крайне осторожными. Не забывайте вовремя поесть, я больше не хочу никаких… неожиданностей. – Кусает нижнюю губку и поворачивается к моей бабушке: – Ати, оставляю ее в твоих руках.

– А с какой такой стати ты собралась оставить меня в ее руках? Я, между прочим, на целых три месяца ее старше, – протестует Джойс.

Моя бабушка взирает на подругу с высоты своего немалого роста.

– Оставь, пожалуйста.

Нам с Лювией удается сесть на нужный автобус до статуи Свободы, хотя сама статуя, судя по ее виду и запаху, с трудом выстояла в эпической битве между Человеком-Пауком и Зеленым Гоблином. Лювия все еще не в духе, можно подумать, что ей не понравилась идея разделиться на пары. В автобусе так много народу, что я в конце концов продвигаю ее к боковой стенке, а сам встаю перед ней живым щитом.

Это вроде как немного выводит ее из глубокой задумчивости. Слава богу, а то я уж начал опасаться, как бы из этой головки дым от перегрева не повалил.

– Опять ты, – жалобно тянет она, хотя губы уже изгибаются в легкой улыбке.

Удивленно поднимаю брови. Она медленно ведет руками по моим бокам, обнимает.

– Мне тут одна птичка напела, что ты обливался слезами, когда у меня несколько лет назад случился анафилактический шок.

– Я не обливаюсь слезами.

– Да ладно, ты опять, что ли? Либо врешь, либо у тебя проблема, причем серьезная: неспособность ощущать, как катятся по лицу огромные слезы. Размером с перепелиное яйцо, могу поклясться. – От смеха фыркаю носом, на что она впивается пальцами в мою спину. – Я столько раз видела тебя плачущим, что с твоей стороны это полный бред – утверждать обратное.

Ладно. Окей. Наверное, я не могу отрицать, что она действительно несколько раз была свидетельницей этого. У нее просто какой-то дар – оказываться в нужное время в нужном месте.

– Но в тот день я не обливался слезами, – стою я на своем, – другое дело, что я действительно сделал выговор той самой птичке за то, что она недостаточно ответственно относится к твоей аллергии.

Ее руки обнимают меня еще крепче.

– А не врешь? Ты прямо-таки отчитал птичку, намного более взрослую, чем ты сам?

– Она вела себя неразумно. – «Как и ты, когда выбирала десерт, не интересуясь наличием в нем аллергенов». – Должно быть, это специфическая черта птичек Клируотер.

– Неразумно… – Она вздыхает, словно я сделал комплимент.

Потом Лювия поднимается на цыпочки и меня целует. Сперва у меня коротит мозг, так что я вообще не способен реагировать, и это немедленно наводит меня на мысль о том, какой же я, судя по всему, дурень. Ее нежные губки успевают пару раз коснуться моих, пока я не отвисаю и не отвечаю ей тем же. Начинаем мы очень спокойно, но уже очень скоро я впиваюсь в ее ротик губами, как будто умираю от жажды, а она – последний оставшийся на планете стакан воды. Изо всех сил стараюсь не наваливаться на нее, не вдавливать в оконное стекло, но это требует безумных усилий, особенно когда в ее горле зарождается умопомрачительно сексуальный звук.

Не очень вежливое покашливание вынуждает нас друг от друга отлипнуть. Испепеляю взглядом типа, сидящего слева. Тому, похоже, глубоко безразличны как наши взыгравшие гормоны, так и я сам.

Лювия кладет пальчик мне на подбородок и поворачивает мою голову к себе. Вот же черт. Щеки у нее раскраснелись, губы влажные, и в голове мелькает мысль: может, лучше послать к чертям собачьим этот Нью-Йорк, закрыться в гостиничном номере и компенсировать четыре бездарно потерянных года страстным сексом?

Не знаю только, почему я так уверен, что секс с Лювией будет абсолютно невероятным?

И все же я в этом уверен.

И Винанти Гигантские Соски со мной бы обязательно согласилась.

Лювия немного отстраняется и, совсем незаметно для окружающих, проводит пальцем по молнии моих джинсов. Чтобы не застонать, сжимаю губы, глубоко пораженный тем, как это простое движение отзывается даже в яичках.

– Ты ужасно мне нравишься, – шепчет она.

Сердце мое начинает заикаться.

Она… меня обезоруживает, вот черт. От вспышки страсти я в мгновение ока перехожу к нежности, вероятно, потому, что с ней и то и другое идет рука об руку. С этой минуты так всегда и будет. Так естественно. Так…

Наклоняюсь, чтобы поцеловать ее снова, на этот раз – нежно, едва касаясь губ, чувствуя ее дыхание. И внезапно кажется, что этого автобуса, набитого ньюйоркцами и туристами, просто не существует: ни разговоров вокруг, ни тяжелого запаха.

Ни мужчины слева, вновь решившего прочистить горло.

Лювия отстраняется и так быстро разворачивается, что я едва успеваю среагировать.

– Мистер, а я тут как раз клею самого красивого игрока «УКЛА Брюинз» и могу вас заверить, что это не так просто, как кажется. Так что если вы не желаете помогать, то хотя бы не мешайте.

Женщина с конца автобуса вскидывает кулак и громко кричит:

– Так его, подруга, знай наших!

Мы собираем урожай свистков и аплодисментов, и я чувствую, как мою спину прожигают взгляды множества пассажиров, узнавших, что я играю в университетской футбольной команде. Такая реакция для меня – не сюрприз. Прошлой осенью нам – Трэвису, Куперу, Дуайту и мне – не приходилось раскошеливаться ни на один напиток в барах Лос-Анджелеса, как только там просекали, за кого мы играем.

Итак, мы осматриваем статую Свободы, и несколько девушек-туристок снимают нас на ее фоне, а мы впервые не сопротивляемся и не пытаемся друг друга укокошить. Мне сложно признаться, но меня охватывает порыв мужской гордости от осознания того, что я имею право обнять Лювию за плечи и показать всем, кто на нас смотрит, что она – со мной.

Что она – моя девушка.

Под лихорадочные шепотки и под прицелом множества взглядов Лювия забирает у них мой телефон и возвращается ко мне с таким гордым видом, что я с трудом сдерживаю смех. Потом мы стоим в километровой очереди в Эмпайр-стейт-билдинг, едим бублики с творожным сыром в Центральном парке, и наконец Лювия уговаривает меня прокатиться по парку в карете.

Надпись на рекламном плакате владельца кареты не внушает мне доверия («Не катайтесь с незнакомцами. Подходит для любого возраста: от новорожденного до столетнего старика»), но я полагаю, что подобный аттракцион – одна из тех горьких микстур, которые проглатываешь ради компании. Лошадка у него чистенькая, здоровая и сытая. Вроде бы нет ни блох, ни вшей, ни клещей.

Лювия с большим терпением (похихикивая) ждет, пока я закончу осмотр. Еще один плюс того, что она знает меня чуть ли не всю жизнь. В универе у меня бывали свидания, когда девушки терялись, если я вдруг замечал что-то подозрительное и во мне просыпался внутренний маньяк чистоты и порядка. Эта часть меня не вписывается в стереотип об игроке университетской футбольной команды, рубахе-парне и тусовщике.

Так или иначе, поскольку мне ни разу не хотелось, чтобы отношения хоть с одной из этих девушек зашли сколько-нибудь далеко, их реакции меня мало трогали. Я даже мог их понять. Ведь у каждого свои предрассудки.

После обеда в ресторане смешанной азиатско-индонезийской кухни, из-за которого, я полагаю, меня непременно ждет несварение, Лювия со страшно таинственным видом просит не расспрашивать о следующем пункте нашей экскурсионной программы. До встречи с бабушками в Брайант-парк остается всего два часа, но, согласно нашему первоначальному плану, есть места, которые мы явно не успеем посетить. Одно из них особенно для меня важно, но я решил пойти навстречу желаниям Лювии, потому что утром она была такой печальной. И пусть потом попробует хоть кто-нибудь сказать, что дескать мы, парни, чурбаны бесчувственные и подобное дерьмо.

Все мои познания о Нью-Йорке основаны исключительно на кинофильмах и сериалах, так что я не имею ни малейшего понятия, куда мы направляемся. Знаю только, что мы садимся в автобус, который везет нас через реку Гудзон, затем несколько минут идем пешком и садимся в другой автобус. Лювия подходит к водителю, о чем-то его спрашивает, и это внушает мне подозрение, что она заблудилась, но уже на следующей остановке она решительно тянет меня за руку, и мы выходим.

– Проспект Вашингтона, – торжественно объявляет она, обводя рукой окрестности: этот район, судя по первому впечатлению, гораздо менее оживленный по сравнению с тем царством высоченных небоскребов, где мы провели день. Здесь, конечно, есть и движение транспорта, и какие-то люди, но все это напоминает скорее какой-то индустриальный полигон, чем туристическое место.

– Класс. Мы все еще в Нью-Йорке?

– Нет конечно. Это уже Канада. Приготовься к встрече с миграционной службой.

Снова идем минут десять – пятнадцать, по дороге я кручу головой и внимательно гляжу по сторонам, пытаясь угадать, какие трущобы или какой экстрасенсорный опыт приготовила для меня эта сумасшедшая. Наконец мы почти полностью обходим нечто похожее на спортивный торговый центр, пропускающий через себя нескончаемый поток людей…

И вот – я вижу его.

Потому что он обращен к нам фасадом, который невозможно не узнать, а еще потому что это самое высокое и заметное строение в округе. Узнавание поражает меня, как разряд тока. Лювия сразу же замечает, что я окаменел, поэтому отпускает мою ладонь и отходит на несколько шагов.

После чего поднимает над головой руки, словно инспектор манежа в цирке:

– Добро пожаловать на стадион «Метлайф», Эш.

Лювия

Эшер так долго с отвисшей челюстью созерцает стадион, что, не знай я его как облупленного, обязательно бы забеспокоилась. На лице у него отражается вся гамма эмоций: шок, восхищение, недоверие.

Неужто он и вправду думал, что мы уедем из Нью-Йорка, не увидев этот стадион? Или что я просто-напросто об этом забыла? За карту-то отвечаю я, а он отметил на ней совсем мало мест, и все их мы должны посмотреть. В конце концов, даже если отбросить все эти соображения, я бы многое отдала за шанс стоять сейчас перед ним и видеть его физиономию.

– Мы не только осмотрим его снаружи, хотя, не пойми меня неправильно, я совсем тебя не тороплю. Но вчера вечером я заказала индивидуальный тур по внутренним помещениям стадиона, включая раздевалки и VIP-зоны. – Хлопая ресницами, он не отрывает от меня глаз, и я чувствую себя немного на взводе. Это уж точно должно ему понравиться. – Вообще-то лично я не горю желанием любоваться местами, где переодеваются игроки, но…

Наконец-то его, кажется, отпускает. И прежде, чем я успеваю осознать происходящее, его руки обхватывают мое лицо, а губы прижимаются к моим.

– Ты просто ненормальная, – выдыхает он. – Чокнутая на всю голову. Это же обошлось тебе в чертову уйму денег.

«В полторы уймы», – думаю я. Наплевать. Есть один банковский счет – кругленький и позвякивающий монетками, – на котором лежат все те денежки, которые я должна была бы потратить на оплату обучения, книги и нездоровое питание. Я к нему ни разу не прикасалась вплоть до вчерашнего дня, потому что даже не чувствовала, что все эти деньги – мои. С формальной точки зрения это не так. Большая часть – накопления бабушки, мой вклад – всего-то скромные доходы от подработки в старших классах по полдня. То, что счет этот на мое имя, по сути ничего не меняет.

Прошлой ночью чего я только не передумала, и из множества мыслей, которые роились в моей голове под мягкий храп бабушки (она все делает мягко), самой шокирующей было абсолютное осознание, снизошедшее на меня как божественное откровение: бабушка в очередной раз меня обставила. Я-то думала, что отправилась в это путешествие ради нее, а оказалось, что это она затеяла всю поездку ради меня.

«Ты уедешь из нашего городка, проживешь чудесную жизнь, полную незабываемых впечатлений. Потому что я очень хочу, чтобы у тебя в жизни было всего намного больше, чем у меня».

Из городка я уже выехала, вместе с ней. Университет для этого не нужен. И нет необходимости покидать ее. Таким образом, эти сбережения могут быть направлены на другие цели: чтобы успеть создать еще более классные воспоминания, например.

Принять такое решение – будто сломать последнюю дощечку мостика, связывавшего меня с мечтой. Решительно, всем своим весом, наступила я на эту дощечку и заглянула в бездну, которую сама же и создала. И не позволила себе оглянуться на то, что осталось позади, потому что это стало бы бессмысленной пыткой. Ведь это тоже часть взросления: необходимость принимать решения, если тебе девятнадцать. Может, это и не совсем те решения, которые, как я думала, мне предстоит принимать, – гораздо более похожие на опыт Трин, на ее первую неудачную попытку университетской жизни. Но я не могу и дальше оплакивать то, что изменить не в моих силах.

Больше года я чувствовала себя куском дерьма из-за диагноза бабушки, из-за ее одностороннего решения, из-за ощущения, что меня как будто сбрасывают со счетов, из-за неуверенности, правильно ли я поступаю, во всем ей подыгрывая.

А вчера вечером я наконец-то почувствовала с ней связь, какой не было уже очень давно, и… начала чуть-чуть ее понимать.

Теперь я понимаю ее отказ принимать участие в той битве, которую она заранее считает проигранной, когда вместо этого она может быть здесь. Прямо сейчас. С нами.

Понять ее вовсе не означает полностью согласиться с ее решением. Со своей самой эгоистичной стороны, как ее внучка, я, наверное, никогда не смогу это принять. Зато думаю, что действительно могу восхищаться ею и продолжать о ней заботиться. До конца нашего путешествия и… всего, что бы там ни было дальше.

И это правильно. Позабуду о всех тех моментах, когда я уже была готова открыть ей правду и положить всему конец. Она заслуживает того, чтобы я попыталась ей соответствовать. Она сделала для меня все. И самое меньшее, чем я могу ей за это отплатить, – это оставаться ее теневой помощницей.

Что же касается Эшера…

Упиваюсь каждым его словом, каждым комментарием, пока нас проводят по всем закоулкам стадиона, недоступным обычным зрителям. Нам вручают диплом и делают фото на память о нашем первом посещении «Метлайфа», но самый волнительный момент наступает, когда мы движемся по коридору, ведущему на игровое поле. Здесь даже я – человек, далекий от спорта и, кажется, ни разу в жизни не досмотревший до конца ни единого футбольного матча, – чувствую легкое благоговение при виде трибун, возвышающихся вокруг нас, словно сгорбленные гиганты.

– Пустые, – шепчу я. – Представляешь, как это выглядит, когда на них полно народу? И ты бы выходил здесь на поле? – Не дожидаясь его ответа, обращаюсь к гиду: – Прошу прощения, но вот он футболист «УКЛА Брюинз», и очень может быть, что сыграет и на этом стадионе. Не знаю, вероятно, его даже примут в «Джетс» или «Джайентс». А если так, то он тоже будет выходить здесь на поле? А перед матчем все билеты распродаются?

Сопровождающий нас мужчина рад знакомству с футболистом из УКЛА. Он жмет Эшеру руку, и оба сразу же заводят разговор о его позиции, об успехах прошлого сезона, а также поднимают тему скаутов, и этот тип даже сравнивает Эшера с неким Эммитом Смитом. Нужно проверить, кто такой, а то уши Эшера при упоминании этого имени почему-то вспыхивают багрянцем.

Завершающая часть нашего визита включает посещение пресс-лож и роскошных люксов. Гид, должно быть, уже перевел нас в категорию доверенных лиц на том основании, что Эшер – футболист: он говорит, что дает нам двадцать минут на свободный осмотр и будет ждать внизу, возле раздевалок. После чего уходит.

– Бог ты мой, да это все равно что номер люкс в отеле.

Помещение не слишком просторное, но поистине роскошное. Полы застланы ковровым покрытием сливочного цвета, на стенах – пять телевизоров, чтобы, наверное, никто не пропустил ни единой детали матча. Несколько диванов, стол для фуршета, а в глубине – прозрачная стена с отличным видом на игровое поле. Косые лучи вечернего солнца создают впечатление, что газон раскалился добела, и я все еще задаюсь вопросом, что ты чувствуешь, находясь здесь во время игры. Болельщик ты или нет, но все же, кажется, атмосфера играет роль.

Подхожу к табуретам, выстроенным в ряд возле прозрачной стены, и слышу щелчок закрывающегося дверного замка. Меня охватывает предвкушение. Через несколько секунд сзади ко мне подходит Эшер. Руки его обнимают меня за талию, лицом он зарывается в мою шею. Целует как раз туда, где бьется пульс, и в ту же секунду внизу живота разливается жар.

Мы с ним наедине в частном люксе.

На двадцать минут.

За двадцать минут можно успеть очень многое, если у тебя есть хоть капля воображения.

– Ты что, собираешься всем и везде рассказывать, что я играю в футбол? – шепчет он мне.

– Ну, я просто хотела гарантировать себе контрамарку в ложу для прессы и родственников на твой будущий матч.

Эшер разворачивает меня к себе лицом. В спину мне упирается табурет, и приходится откинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Серьезно, как же мне это нравится! Как же мне нравится, что сегодня на нем нет этой вечной бейсболки, нет тени, скрывающей его взгляд.

– Не знаю, понятно ли я раньше выразился, но я хочу, чтобы ты на следующей неделе пришла посмотреть на мою игру в Пасадине.

– Уф, не знаю, сомневаюсь, что футбол – это мое. – Кладу руку ему на грудь и веду ее выше, к плечу: вряд ли я смогу объяснить, как же мне нравится чувствовать его силу, его тепло. – Ты что, посвятишь мне гол, очко или как там это называется?

На его губах появляется лукавая улыбка.

– Если смогу заработать тачдаун, он будет для тебя, это да.

– А ты часто зарабатываешь эти тачдауны?

– Ну… – Пальцы его потихоньку спускаются вниз, наползая на мои ягодицы и собирая гармошкой ткань юбки. – В этом году я стал MVP[37] команды.

– Что бы это ни значило, но звучит как нечто очень важное.

– Так оно и есть. Это означает, что игрок продемонстрировал…

Он умолкает, когда я прижимаюсь к нему еще теснее.

– Эш, у нас всего двадцать минут. Ты точно хочешь продолжить разговор о футболе?

– Нет, – выдыхает он.

И целует меня. Его язык ласкает мой, пока он разворачивает меня и направляет назад. А я прекрасно знаю, куда именно он меня ведет, и, как только чувствую, что в коленки что-то уперлось, падаю и увлекаю его за собой. Мы приземляемся на диван, и первым делом он опирается на одну руку, а вторую запускает мне в вырез. Его пальцы ласкают мою грудь, и он стонет.

– Так и знал. Я знал, что на тебе ничего нет.

Я усмехаюсь, он снова целует меня, на этот раз более настойчиво. Распускаю спереди у блузки шнуровку, о которой он, разумеется, не догадывался, а потом распахиваю ее, полностью оголяя грудь. Он отстраняется чтобы посмотреть на меня, и тихо чертыхается. Потом оставляет целую дорожку поцелуев от шеи и вниз, а я, слегка разочарованная, пытаюсь направить его голову к наиболее интересующему меня месту. Но тут он хватает мои руки и вытягивает их вверх, мне за голову. Держит их там, пока губы смыкаются вокруг моего соска, и в этот момент, клянусь, внутри меня извергается поток горячей лавы.

Я тяжело дышу и дергаю ногами, ведь по какой-то непонятной причине он стоит на коленях, отдалив от меня бедра.

– Расслабься, – шепчет он мне, улыбаясь.

– Сними по крайней мере футболку, – требую я.

К моему удовольствию, он слушается. Отпускает мои руки ровно на миг, чтобы стянуть футболку и отшвырнуть ее, а потом снова принимается целовать и покусывать мою грудь. Черт, солгу, если скажу, что мне это не нравится, но я тоже хочу участвовать. Хочу…

– Я знаю, что у тебя сейчас в голове, так вот – нет.

– Что-то я не помню, чтобы я тебе делала…

– О да, об этом я уже наслышан, – смеется он надо мной, и его зубы легонько щиплют мой сосок, отчего я едва не теряю сознание. – Ты тут у меня полуголая, лежишь подо мной в «Метлайфе», и это – само по себе фантастика. Так что ты позволишь мне ласкать тебя, пока не кончишь, и пообещаешь не слишком шуметь, чтобы никто не прибежал нас отсюда вышвыривать, хорошо?

Я слегка обалдеваю. Его уверенный взгляд, голые плечи, то, как он нависает надо мной…

– Это несправедливо, – тяжко вздыхаю я. – У меня был план.

– Какой?

– Сделать тебе лучший минет в мировой истории.

Прижавшись ко мне, он издает звук, похожий на смесь смеха и стона.

– Нечестная игра, подруга.

– Кто бы говорил – сам-то руки мне держишь.

Он награждает меня ослепительной улыбкой, а затем его пальцы ныряют под мои трусики, и все мое существо – тело, разум и все остальное – сосредотачивается на одном этом движении. На его большой и горячей руке, которая касается именно там, где мне это больше всего нужно. Всхлипываю, когда он находит клитор и начинает ласкать его, поглаживая, изучая.

– Скажи, как именно тебе нравится, – шепчет он мне на ухо.

– Так, – выдавливаю я из себя. – Именно так.

Парень, который не трогает твой клитор так, будто это нечто враждебное, сам по себе заслуживает медали за проявленное мужество. Но Эшер еще и наращивает темп, прислушиваясь к каждому моему вздоху, к тому, как я задерживаю дыхание, когда он касается той самой точки, от нажатия на которую все мое тело непроизвольно содрогается. Я бы наверняка устыдилась того, как именно это происходит, интенсивности своих ощущений, если бы не моя прирожденная свобода от стыда в этих вопросах, и я уж точно не собираюсь стесняться с ним.

Эшер ловит мои губы, не выпуская моих рук, и мне кажется, что он найдет способ довести меня до оргазма без моего участия. Вообще-то обычно такого не бывает. Обычно люди долго учатся находить общий язык в постели, разве не так?

Губы его прижимаются к моему уху.

– Лучше два пальца или один?

Охтыбожетымой.

– Два, – рыдаю я.

Не обходя вниманием мой клитор при помощи чудотворного большого пальца, он уверенно и без долгих раздумий вставляет в меня еще два.

– Ты безумно мокрая. Вот черт. – Говорит так, будто это что-то ужасное, и в этот момент его бедра нечаянно касаются моей ноги, позволяя мне оценить огромный и твердый холм, спрятанный у него в штанах. – Ты невероятно возбуждаешь меня, Лювия.

– А я и не заметила.

И вот он начинает то вытаскивать пальцы, то снова их погружать, и я бы, наверное, сказала, что ритм довольно медленный, но в эту самую секунду пальцы на моих ногах невольно подобрались, и все, что он ни делает, все что угодно, кажется мне восхитительным. Глаза закрываются.

– Уже скоро, – шепчу я.

– Хорошо, потому что я просто умираю от желания увидеть, как ты кончаешь.

Блинблинблинблин. Когда он говорит такие вещи, все ощущения усиливаются многократно. Дыхание мое становится поверхностным и частым, и к ритмичным движениям его пальцев подключаются мои бедра. А его ритм становится чаще, большой палец надавливает все сильнее, совершает круговые движения, вызывая во мне умопомрачительное ощущение. Все ближе, и ближе, и ближе…

– О боже! – вскрикиваю я.

Оргазм настигает меня ровно в ту секунду, когда губы Эшера утыкаются в мою шею. Не знаю, кричу ли я или что вообще происходит, пока я верчусь на этом чертовом колесе с фейерверками, но ни на секунду не перестаю ощущать присутствие Эшера и его пальцы внутри меня.

Немного придя в себя, я открываю глаза. На лице Эшера цветет самая дерзкая улыбка из всех, что я когда-либо видела, но, поскольку он это заслужил по́том и кровью (а также пальцами), я позволяю ему торжествовать сколько влезет.

– Ты прекрасна, – говорит он, нежно меня целуя.

Ух ты.

Он ставит на первое место мое удовольствие, доводит меня до оргазма такой силы, которого мне никогда не удавалось достичь самой, и после этого еще и говорит такие приятные слова?

Теперь я все понимаю. Думаю, если Эшер Стоун продолжит в том же духе, в конце концов я сама надену ему на палец кольцо и…

«Нет, подожди».

«Это невозможно».

«Ведь он уедет в УКЛА, а ты останешься в городе. Полагаю, ты помнишь, как отлично выходит поддерживать отношения на расстоянии?»

Перестаю дышать.

Да плевать, ведь сейчас-то мы здесь.

И у нас в запасе еще есть немного времени.

Толкаю его в грудь рукой, заставляю сесть, и он меня слушается, потому что не дурак и понимает, к чему я клоню. Смотрит на меня пристально, отслеживая каждое мое движение.

Так что я приступаю к тому, что, как я знаю, сведет его с ума: встаю на колени между его широко расставленных ног. Потом завязываю волосы в хвост, убирая их с лица.

Эшер, тяжело дыша, проводит по своим волосам рукой, а я ему улыбаюсь.

Эшер

Полагаю, что мастурбировать Лювии и видеть, как она от этого кончает, – одна из самых сюрреалистичных вещей, случившихся со мной в жизни. Я всегда думал, что номером один для меня был выход на поле «Роуз Боула», но теперь начинаю в этом сомневаться.

Ничто еще не доставляло мне такого удовольствия, как трогать ее, холить и лелеять.

Кроме, РАЗУМЕЕТСЯ, зрелища, как она опускается на колени перед моей бедной расплющенной эрекцией и собирает на макушке волосы, глядя на меня так, будто не знает, с чего начать.

Спроси меня кто-нибудь, люблю ли я минет, я бы уставился на него как на безумца.

Все чуваки любят минет. Хреново другое: если тебе нравится его получать, но сам ты не желаешь ответить партнерше тем же. Ежели так, то ты – настоящий мудила и к тому же придурок, потому что просто-напросто лишаешь себя удовольствия видеть, как девушка тает в твоих объятиях, и знать, что это – твоих рук дело. В этом есть что-то примитивное, но я не берусь анализировать.

Ее руки тянутся к моим джинсам и расстегивают молнию – очень медленно, наверное, потому, что мой член настолько плотно там упакован, что может выпрыгнуть, как пружина, как только его освободишь. Затем она легонько дергает вниз трусы и джинсы, и я моментально приподнимаю задницу, чтобы у нее получилось их снять.

– Какой джентльмен, – шепчет она, давясь смехом.

– Всегда к твоим услугам.

– Прошу прощения вот за это, – добавляет она и легонько касается губами шрама на коленке. От этого поцелуя в горле у меня встает ком.

Потом она кладет обе руки на мои обнаженные ноги и начинает меня разглядывать. Вот он, ключевой момент для очень многих парней, но, к своему счастью, я знаю, что мне есть чем гордиться. И по тому, как она тянется рукой и хватает его, сопровождая жест невнятно-одобрительным бормотанием, делаю вывод, что он ей нравится.

И даже больше, чем просто нравится, судя по ее приоткрытым губкам.

Боже, теперь это необходимость: пусть она возьмет его в рот.

Серьезно.

Лювия скользит рукой сверху вниз мягко, но чуть надавливая, причем ровно настолько, сколько надо, и в ответ меня пронзает молния наслаждения, от спины до поясницы. О нет, вот дерьмо. Это признак того, что я уже совсем близок к финалу, а я точно убьюсь, если не смогу продлить это удовольствие.

– Ты мне тут на днях сказал кое-что… – Теперь она ведет руку вверх, и ее большой палец играет с появившейся на конце каплей. До боли стискиваю зубы. – Что-то насчет того, что я не смогу управиться с тяжелой техникой…

Вот зараза. Раскидываю руки по спинке дивана, чтобы пальцы мои не свершили чего-нибудь неподобающего (например, не схватили бы ее за хвост).

– Что-то не припомню. Вообще не помню ничего, что было до этого момента.

– Как удобно!

Горячее дыхание окутывает головку моего члена, и я могу поклясться, что уже видел, как высовывается кончик ее языка, когда она резко откидывается назад и устремляет мне в лицо самый серьезный взгляд. Давлюсь грязным ругательством. Может, я бы ей и поверил, если бы не заметил искорку смеха в глазах.

Да она просто играет со мной.

И мне это безумно нравится.

– Думаю, сейчас самый подходящий момент, чтобы сообщить тебе, что я не глотаю.

– Ты уверена?

– В том, что я не глотаю?

Напрягаю пресс, чтобы сдержать смех, и мой член прыгает в руке Лювии, а она внимательно смотрит на него, подняв бровь.

– Нет, в том, что это самый подходящий момент.

– У тебя что, крыша съехала? Конечно да. Не ждать же мне, когда ты расплющишь диван задницей.

Мои плечи и руки начинают трястись. Вот черт, только эта девушка, одна-единственная, может сделать так, что я умираю и от смеха, и от желания одновременно.

– Надеюсь, что так и будет.

Она чрезвычайно изящно выгибает дугой обе брови, а ее пальчики при этом сдавливают основание члена, и я задыхаюсь.

– Ты что, смеешься надо мной?

– Что, я? Нет, ни в коем случае.

– Да ты погляди на себя: ты же явно сдерживаешь смех. Давай, смейся. Отведи душу.

– Если я это сделаю, он потеряет твердость. Ты этого хочешь?

Ее ресницы порхают.

– О, нет. Мне он нравится таким, какой есть сейчас.

– А что, если ты подаришь ему пару поцелуйчиков? Только чтобы мы удостоверились, что он все такой же.

– А если я тебе его откушу, будет окей? Просто не хочу рисковать.

Уже не смешно. Яйца мои сжимаются, как хорошо вымуштрованные солдаты, внимая каждому слову и движению Лювии, которая окончательно и бесповоротно стала их самым любимым человеком на свете.

– Черт, да, пожалуйста.

И тогда она наконец наклоняет голову и в один прием заглатывает его целиком. Я думаю, что покажу себя настоящим пацаном, смогу наблюдать за тем, как она это делает, не кончив ей в рот, но выясняю, что нет. Когда она снова поднимает голову и издает этот всасывающий звук…

Моя голова откидывается назад, я упираюсь взглядом в потолок и начинаю разглядывать его с концентрацией военного. И даже не знаю, что хуже, потому что не способен предвидеть абсолютно ничего, могу только чувствовать попеременно холод и жар, параллельно тому, как движется вверх и вниз ее рот, и прислушиваться к звукам.

Лювия Клируотер сосет мой член.

Наверное, я умер.

Наверное, олень из Крейтер-Лейк пробил-таки рогами ветровое стекло, а все остальное я просто выдумал.

Что-то мягко втыкается в мои ноги – моментально поднимаю голову. Лювия убирает ногти и улыбается мне: член у нее в руке, конец хвоста лежит на обнаженном плече.

– Что, правда не будешь на меня смотреть?

Я не могу.

Нет.

То есть игра окончена.

Хлопаю себя по бедру.

– Садись.

Она не заставляет себя упрашивать, и это, кажется, одно из основных объяснений, почему я так безумно в нее влюблен. Она всегда мчится на всех парусах, она – импульсивная и решительная. Освобождается от юбки, дернув за какие-то очередные тесемочки, о существовании которых я и не подозревал, и вот является передо мной только в трусиках и босоножках.

И это – самое прекрасное зрелище на всем гребаном свете.

– Черт, гондон! – Вскакиваю, как ужаленный, сбрасывая с себя несколькими движениями ног кроссовки, джинсы и трусы, а потом потрошу рюкзак, оставленный на столе.

Думаю, я ни разу в жизни с такой скоростью не натягивал презерватив и ни разу мне не доставляло такого удовольствия то, что девушка следит за каждым моим движением. Покончив с этим, указываю ей на диван, ведь мы оба стоим.

– Хочешь?..

– Садись обратно, – командует она, впечатывая ладонь в мой пресс.

С огромным удовольствием подчиняюсь. Она влезает на диван, коленями по обе стороны от моих бедер, закидывает руки мне на шею, и из моего рта вырывается шипение в тот момент, когда ее промежность зависает над моим членом, накрывшим мне живот. Таким горячим, что обжечься можно, клянусь.

– Для этого нам нужно еще время, – шепчет она.

– Прикончу любого, кто посмеет открыть эту дверь.

И самое ужасное, что я говорю серьезно.

Хватаю его за основание и нацеливаю вверх, к тому месту, в котором умираю как хочу оказаться. Одной рукой обнимаю Лювию за талию, а другой направляю его, пока головка не скрывается в ней, и я наконец-то могу почувствовать и оценить весь этот жар и эту влажность. Мне кажется, я никогда ничего не ощущал с такой достоверностью. И тогда она начинает опускаться, и я убираю руку, чтобы обхватить ее бедра.

Ее большие пальцы поглаживают мой подбородок, и, когда я вхожу в нее полностью, мы встречаемся взглядами. И оба испускаем стон.

Это как…

Это…

Раздается стук в дверь.

– Ребята? Время уже вышло, пора завершать экскурсию.

Мы оба вздрагиваем, но не двигаемся с места ни на сантиметр. Лювия покусывает мне шею, и мне кажется, что мой член внутри нее пускается вскачь.

– Мы закончим ее здесь! – кричу я. После чего сжимаю ей попку и получаю то, чего хотел: она чуть приподнимается, начиная фрикции. И утыкается в мою шею, заглушая стон.

Мужик за дверью замолкает: уверен, до него очень быстро доходит, что именно совершается за закрытой дверью. Впрочем, для этого не нужно быть семи пядей во лбу. Что бы с нами ни произошло в следующую секунду, ничто не занимает меня больше, чем то, что я сжимаю в руках.

– У вас десять минут. Потом приду с охраной.

Мне показалось или в его голосе и правда прозвучали нотки плохо скрываемого веселья?

– Ты же слышал. У нас…

Закончить не удается: слова тонут в приглушенном стоне, когда Лювия поднимается на колени, а потом устремляется вниз с силой, лишающей меня возможности дышать. Она ловит языком мочку моего уха, и, окей, похоже, чувак малость перегнул, отсыпав нам еще целых десять минут.

Но – нет. Это же мой первый раз с Лювией. Мне нужно показать класс, черт возьми.

Положив одну руку ей на задницу, другую – на спину, переворачиваюсь вместе с ней и укладываю ее на диван. Ее протест давлю в самом зародыше страстным поцелуем в губы. Отвожу бедра назад, вынув член до самого кончика, и с наслаждением возвращаюсь обратно, да так, что стукаюсь об нее яйцами.

В качестве щедрой награды получаю стон наслаждения и начинаю двигаться в постоянном и частом ритме. Ее вагина меня и сжимает, и обволакивает так, что можно слететь с катушек. Уже с них слетаю. У меня пылает голова, кожа, внутренности. Ее ноги обхватывают мою талию, и вдруг я достигаю новой точки внутри нее – и дыхание ее меняется, становится еще чаще.

– Господи, как же мне нравится быть внутри тебя.

– Не останавливайся, – угрожающе требует она, кажется, даже не расслышав, что я сказал.

Усмехаюсь.

Это уже за пределами совершенства. Она сужается в точности так, как нужно, становится так чертовски тесно, что этого просто не может быть.

Недолго же я продержусь на таком уровне наслаждения.

– Ты можешь кончить только от проникновения? – выдавливаю вопрос.

Трясет головой.

– Нет. Мне надо…

Ловлю ее руку прежде, чем та опускается.

– Беру на себя.

Просовываю ладонь между нами и нахожу ее клитор. Лювия так выразительна, что я без труда понимаю, что ей нравится, а что нет. Убыстряю ритм, почувствовав, как стенки ее начинают вокруг меня трепетать. Вижу, как она закрывает глаза, как прикусывает губу.

Надавливаю большим пальцем чуть сильнее и утыкаюсь лицом в ее шею. А когда понимаю, что она на пороге оргазма, легонько кусаю, что окончательно сводит ее с ума, и даю ей кончить, оставаясь с ней до самого конца этого пути. И только после этого кончаю сам, проникая в нее так глубоко, насколько могу. Еще шесть движений – и все.

Мои ноги и бедра сводит спазмами, пока я извергаюсь, возможно, я даже теряю сознание на пару секунд.

Когда я прихожу в себя (более или менее, ведь прежним, сдается мне, я уже никогда не буду), пальцы ее ласково гладят мне спину.

– Я тебя совсем раздавил.

– Попробуешь пошевелиться – убью.

Улыбаясь, отстраняюсь от нее ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Разрумяненное, потное и взволнованное. Думаю, это моя любимая версия Лювии.

– А ты знаешь, что становишься чуток агрессивной во время секса?

– Эш, ты впечатал меня в этот диван так, как будто вознамерился сделать из меня его обивку. Так что, пожалуйста, не рассуждай на тему агрессивности.

Лювия

Секс с Эшером был…

Это…

Уф. Знаю, что сравнивать такие вещи – ужасно, но, мама дорогая, теперь я думаю, что три года занималась сексом с чуваком, который не то чтобы не имел о нем ни малейшего понятия, но вообще ни разу не позаботился о том, чтобы я прожила с ним весь процесс, как это сделал Эшер. Как он на меня смотрел, как зависел от моего наслаждения, как ласкал меня и поддерживал…

Каким-то странным образом это все во мне перевернуло. Усилило те чувства, что я, вероятно, и так всегда испытывала к Эшеру, доведя их до такого безумия, что теперь я понимаю, почему Стоуны и Клируотеры изначально обречены только на два исхода: или убить друг друга, или пожениться. Боже, надо же как-то эту энергию стравливать.

В Брайант-парк мы прибыли за несколько минут до шести. Нас с Эшером просто ошеломило количество людей на газонах. С нашего места открывается впечатляющее зрелище – целое море голов и футболок самых разных цветов, все настолько перемешано, что я начинаю сомневаться, удастся ли нам найти бабушек. Киноэкран установлен с краю, а до начала фильма еще пара часов. Интересно, насколько заранее пришли сюда все эти люди?

– Слушай, вот твой двоюродный дедушка Пит находится в вечном поиске: как бы сделать так, чтобы жители нашего города чем-то занимались вместе, – говорю я Эшеру, чуть повышая голос – слишком здесь шумно. – Вот и расскажи ему о кино под открытым небом.

Внезапно по парку разносится резкий пронзительный свист, который приводит народ в движение и эхом отражается от окружающих парк небоскребов.

В недоуменной тишине, последовавшей за этим звуком, мы слышим:

– Эшер! Лювия! Мы здесь!

Не могу удержаться от смеха. Бабушка изо всех сил размахивает своими ручками, словно вот-вот взлетит. Они отхватили себе отличное местечко – не слишком далеко и не слишком близко к экрану, и, когда мы подходим, я поражаюсь размерам пледа для пикника, который они перед собой расстелили. Этого хватило бы на добрый десяток человек, так что у нас вроде как образовался свой периметр безопасности.

Эшер, усевшись на плед, первым делом отбирает у своей бабушки свисток. Маленький металлический цилиндрик с большим красным раструбом на конце.

– Это же морской, для кораблей, – ворчит он. – Вы же сами запросто могли оглохнуть.

Атланта эффектно выгибает бровь.

– Однако вы нас увидели, разве не так?

– Мы и весь Манхэттен.

Тем временем бабушка знаками спрашивает меня (нужно признать, для нее довольно-таки скромными), как оно все прошло. Я подмигиваю ей и показываю двумя пальцами знак победы. Она в ответ щиплет меня за мягкое место, как бы говоря: «Ах ты шалунишка». Именно так я сообщаю своей бабушке, что у меня только что был грандиозный секс.

Впрочем, как обычно.

Итак, этим вечером мы смотрим «Индиану Джонса и храм судьбы» в одном из прекраснейших парков Нью-Йорка в окружении огромного количества людей, собравшихся приятно провести время. Бабушка накупила в супермаркете столько самой разной провизии, что в конце концов вынуждена раздавать пирожки, кукурузные лепешки с сыром и буньюэлос компаниям по соседству. Получив тем самым прощение за историю со свистком.

Мы с Эшером каждые несколько минут перебрасываемся косыми взглядами. Постепенно темнеет, становится довольно прохладно, и моя блузочка с юбочкой не спасают от вечерней свежести. В конце концов меня окончательно достает невозможность насладиться этим моментом так, как мне бы того хотелось, и я подползаю к Эшеру.

– Не хочешь меня обнять? – спрашиваю еле слышным шепотом.

Он моментально кивает, но потом строит гримасу.

– Ты уверена? Я хочу сказать, что мне-то…

– Моя бабушка уже знает; готова поклясться, что и твоя тоже.

Оба смотрим на бабушек и застаем их за откровенным подглядыванием. Они, конечно, пытаются это скрывать, только получается у них хреново. Эшер фыркает, пытаясь сдержать смех.

– Тогда иди сюда.

Счастливая, устраиваюсь спиной между широко раскинутых ног, и он обхватывает меня руками. Никакой куртки на нем тоже нет, но тепло от него идет как от печки. И пахнет он, естественно, классно. Ненавязчивый такой аромат сандала, к которому, готова поклясться, чуть-чуть примешан кокосовый запах моего дезодоранта…

Он наклоняется, целует меня в щечку, и мне остается только замурлыкать от удовольствия. Пользуясь тем, что его согнутые колени нас немного скрывают, его пальцы заползают в вырез моей блузки и начинают играть с моим соском. Сильно сжимаю ноги и задерживаю дыхание.

«Уже два первоклассных оргазма за сегодня».

«Не потеряй контроль».

– Ой, мой милый, – слышится слева. Это моя бабушка ползет попой по пледу, пока не утыкается в бок Эшера. – Ты же не против, правда? Что-то прохладно становится…

Эшер прочищает горло.

– Нисколько. Иди сюда, красавица.

Его пальцы оставляют мою грудь, и та горько плачет, но если уж существует хоть какая-то веская причина для того, чтобы этот парень перестал меня лапать, то это не дать замерзнуть бабушке. Через полсекунды с другого бока подсаживается Атланта.

– Решительно отказываюсь оставаться в стороне от такой теплой компании, – ворчит она, хотя, клянусь, замечаю тень улыбки на ее губах.

До конца фильма бабушка, Атланта и я дружно вздыхаем о том, какой же красавчик Харрисон Форд в этом фильме, на что Эшер недовольно фыркает.

«Как же мне хорошо», – думаю я.

Кажется, я могла бы навсегда остаться в этом мгновении.

Все последующие дни представляют собой настоящее безумие, правда, безумие в хорошем смысле. Осматриваем Вашингтон, посещая все достопримечательности и памятные места, чтобы Атланте не на что было жаловаться, после чего около часа ищем некий объект под названием «Дыра Мела». По имеющимся сведениям, это колодец без дна, способный воскрешать домашних животных. Понятно, что ничего подобного мы не находим, но очень забавно следовать за моей бабушкой с заколдованным компасом в руках, который продал ей какой-то пират на перекрестке Висконсин-авеню и Дамбартон-стрит, запудрив ей мозги.

Но я думаю, что это она запудрила ему мозги, потому как поначалу он предложил ей купить этот компас за пятьдесят три доллара, а в итоге бабушка заплатила всего два, к тому же он посоветовал нам одну кафешку, где пекут такие миндальные печенья, что пальчики оближешь.

После обеда я с удовольствием спорю с Атлантой о том, почему вход в Капитолий бесплатный только для ограниченного числа посетителей. Она ужасно возмущена: как раз в тот момент, когда подошла наша очередь, бесплатные билеты закончились и нам пришлось раскошелиться. Ну она и устроила скандал, размахивая своей тростью перед носом билетера, да такого масштаба, что я испугалась, как бы дело не закончилось задержанием.

Ко мне с улыбкой подходит Эшер, протягивает руку. Я беру ее, ни о чем не спрашивая, что служит самой яркой иллюстрацией того, как изменились наши отношения. Несколько лет назад я посмотрела бы на эту руку как на приготовившуюся к атаке гремучую змею.

– Что случилось? – спрашиваю я, послушно следуя за ним по тротуару.

Проходим мимо длинного ряда электросамокатов, сворачиваем в конце улицы налево, и Эшер смотрит на меня так, будто чего-то ждет. Не будь он отпрыском той семьи, к которой принадлежит, наверняка бы сейчас сделал несколько танцевальных па и пропел: «ТА-ДАМ!»

Мой недоуменный взгляд падает на здание из красного кирпича прямо перед нами.

– «1876. Дом Адамса», – читаю я. – Вау, это же… как такое возможно?

Эшер закатывает глаза и разворачивает меня за плечи в противоположную сторону.

– Смитсоновский музей ам… – У меня перехватывает дыхание. Закрываю руками рот и подскакиваю к трем моим спутникам. – Это что?

– Ты отметила на карте всего одно место, к тому же я очень сомневаюсь, что ты все еще хочешь туда попасть, – насмешливо говорит Эшер. – Так что мы взяли на себя смелость заменить его на кое-что получше.

Все трое радостно улыбаются. Последние дни выдались настолько чудесными и расслабленными, что мое тело реагирует раньше, чем мозг. Внутри меня вспыхивает трепещущее пламя, страшное волнение и трудно контролируемое желание броситься к этим дверям. Сколько себя помню, столько и мечтала попасть в этот музей. В нем собраны произведения всех художественных школ и направлений страны. Творения импрессионистов. Шедевры Золотого века. Там хранится самая большая коллекция работ эпохи «Нового курса». «Нового курса»! Того чрезвычайного периода, когда президент Рузвельт ввел государственное финансирование, чтобы попытаться решить проблему бедности, порожденную кризисом 1929 года, и при этом не забыл о художниках. А они, получив возможность продолжить свою работу и вложив душу и страсть, создали настоящие чудеса.

Это СААМ[38].

Чертов СААМ.

Мое волнение взлетает на такую высоту и обрушивается с такой силой, что мне следовало предвидеть: реальность нагрянет следом и с удвоенным рвением.

Я разрушила последнюю доску моста.

Для меня нет никакого смысла входить туда.

Но как же мне об этом сказать? Как выйти из?..

Пальцы Эшера легонько сжимают мои, и в голове раздается негромкий «чпок!», вырывающий меня из этой замкнутой петли.

– Просто посмотреть – не так страшно, а? – тихонько говорит он.

Концентрируюсь на нем, на этих невероятных ярко-синих глазах.

Вздыхаю.

Волна отвращения и вины неохотно отступает, потому что это правда: просто посмотреть – не так уж и страшно. Чувствую себя так, будто сначала меня привязали к дыбе, а потом принялись щекотать пятки перышком, но…

Соглашаюсь.

Все еще за руку с Эшером, крепко сжимающим мои пальцы, мы входим в Смитсоновский музей американского искусства.

Это – будто прикосновение к химере, к несбыточной мечте.

Интерьеры музея не поражают ни декором, ни архитектурными изысками. Обширные пространства создают ощущение некоторой пустоты: гладкие стены спокойных тонов и мраморные полы. Но самое главное здесь – это то, что висит на стенах или стоит на освещенных пьедесталах. Именно от этого у меня свербит в пальцах, а в голове одна за другой лампочками вспыхивают идеи.

Бабушки обращаются ко мне как к эксперту, засыпая вопросами, и какое-то время я теряюсь, пока не вспоминаю, что и в самом деле им являюсь. Ведь из нашей четверки только я разбираюсь в искусстве. Только я изучала его всю свою жизнь, как одержимая. Так что начинаю давать пояснения, сквозь зубы, словно стремлюсь спасти хотя бы частичку себя, чтобы иметь шанс выйти из этого музея живой. И все же, продвигаясь от полотна к полотну, я постепенно понимаю, что это уже невозможно. Моя связь с картинами и красками – не какой-нибудь мелкий зверек, которого можно приручить. Это часть меня самой, как, например, рефлекторное выделение слюны при виде шоколада.

А сейчас я чувствую себя как при передозе после долгого воздержания. Душа моя поет во всю мощь, опьянев от счастья, от того, что видит вокруг, от того, что получает, от удивленных возгласов Эшера, бабушки и Атланты, когда я пускаюсь в объяснения о том, что стоит за тем или иным полотном, и они вдруг начинают видеть его по-настоящему.

Одна картина особенно привлекает мое внимание: перестаю дышать, улыбаюсь и тут же подзываю Эшера.

– Позволь представить тебе «Гранд-каньон, Йеллоустон» Томаса Морана. – Поджимаю губы, когда до него наконец доходит, на что смотрят его глаза. – А ты знал, что Йеллоустон получил статус национального парка благодаря этому художнику и этой картине?

– Когда я в следующий раз выставлю себя на посмешище, дай мне знать.

– Ни в коем случае. Твоя попытка рассказать мне об одном из моих самых любимых художников добавила тебе очков в моих глазах.

Губы его растягиваются в улыбке, появляются знаменитые ямочки, и сердце мое тает. Эшер наклоняется меня поцеловать – легкое касание губами.

– Окей, по крайней мере, моя наступательная стратегия принесла плоды.

На секунду просовываю руки под его футболку, чтобы коснуться твердых и таких соблазнительных кубиков пресса.

– Моя тоже.

Как бы я хотела остаться с ним наедине в этом музее, за закрытыми дверями, чтобы воплотить все фантазии, что клубятся в эту минуту у меня в голове. Если для него трахнуть меня в «Метлайфе» оказалось мечтой, которую мы претворили в жизнь, то для меня, например, заняться тем же самым на полу в СААМе, прямо перед этой картиной, стало бы офигительно поэтичным.

Очень сомневаюсь, что дирекция и сотрудники музея посмотрят на это дело под тем же ракурсом, и я их понимаю. Не всех же осеняют гениальные идеи.

Эшер бросает на меня взгляд и с сожалением прикрывает глаза.

– Не надо так на меня смотреть. У тебя на лице написано, о чем ты думаешь.

– Ой, что-то я сомневаюсь. Не существует выражения лица, способного передать, что бы мне хотелось с тобой сделать.

Из его горла вырывается сдавленный звук, и он дергает вниз футболку, надеясь прикрыть молнию джинсов. Знание о том, что у него стоит, мне тоже не помогает.

Соединяемся с бабушками, чтобы они послужили сдерживающим фактором между нами и любой пустующей кладовкой. Какое-то время играем с интерактивными мониторами, показывающими дополнительную информацию об экспонатах, а потом набредаем на Центр консервации Лундера: роскошь, которой, я думала, никогда не смогу насладиться без связей или работы в области искусства. Центр консервации – это специально оборудованная часть здания, позволяющая посетителям музея глянуть одним глазком (с безопасного расстояния, конечно) на работу реставраторов.

Лично для меня это самая заманчивая часть визита. Внешне он очень напоминает торговый центр с открытым первым этажом, откуда можно видеть верхние. Только вместо магазинов одежды и еды – за прозрачными стенами сотрудники, снующие между длинными столами с инструментами последнего поколения.

Мне нравится видеть такую преданность делу спасения предметов искусства. Это вдохновляет.

Выхожу из СААМа, чувствуя себя в некотором смысле обновленной.

Сильнее, чем когда-либо.

Очень надеюсь, что это не обернется против меня.

На следующее утро мы немного отклоняемся от маршрута, чтобы провести день на пляже в Вирджиния-Бич. Эшер соотнес свои расчеты с картой (процесс сопровождался бесконечным бормотанием и множественным прочесыванием волос пальцами, отчего челка встала чуть ли не дыбом), и нам пришлось внести некоторые коррективы, чтобы прибыть первого сентября в точку, помеченную большим «X». У нас еще есть время поездить немного по юго-восточным штатам, хотя мы уже нигде не сможем задержаться больше чем на одну ночь. При этом Луизиана, Техас и Нью-Мексико остаются за бортом.

Бабушка едва не плачет от осознания горькой реальности: Новый Орлеан мы не увидим. Прощай, кладбище Сент-Луис и могила Мари Лаво, королевы вуду.

– Отныне нам запрещается сталкиваться с оленями-камикадзе, пожарами, теряться в лесу или попадать в другие катастрофы и ДТП, – объявляет Эшер с таким видом, будто это целиком и полностью зависит от нас троих, особенно пристально глядя на нас с бабушкой. – Я говорю совершенно серьезно. После Оклахома-Сити – прямиком в Пасадину.

По-военному отдаю честь:

– Так точно, тренер!

Бабушка, уперев руки в боки, поворачивается к подруге.

– Твой внук явно намекает на то, что мы притягиваем несчастья.

– А разве он врет?

Бабушка несколько секунд раздумывает, после чего встряхивает головой.

– Ты права. Будем стараться, мой дорогой.

Мы с Эшером продолжаем трогать друг друга по ночам, как два подростка, только что совершившие гигантское открытие: у них есть гениталии. Процесс, потенциально сопровождаемый множественными оргазмами. Но до конца мы никогда не доходим, уж и не знаю, то ли потому, что это по-прежнему кажется нам несколько странноватым в пяти метрах от наших бабушек, то ли потому, что нам нравится страдать: в конце концов, чем дольше мы откладываем, тем более грандиозным взрывом это завершится.

А еще мы много болтаем. В кровати, когда он за рулем, за завтраком. Эшер рассказывает кучу историй о своей университетской жизни, о кампусе, о своих соседях по квартире (безумцы, как и следовало ожидать) и не сидит с лицом игрока в покер, когда я завожу разговор о флористике или о жизни нашего городка, несмотря на то что все это далеко не так интересно.

Болтать с ним – просто супер, и это в каком-то смысле что-то новенькое. Хотя несколько лет назад, еще до нашего отдаления, у нас случались редкие минуты откровенности, но тогда мы были совсем детьми и между нами всегда чувствовалось напряжение. А теперь кажется, будто сели поболтать двое старых знакомых, страшно довольных встретиться вновь.

Не знаю, но это круто.

И это наводит меня на мысль… не должна ли я обо всем ему рассказать; не совершаю ли я ошибку, не доверившись ему так, как это было с Джастином или есть с Тринити. Или же ему лучше вернуться в УКЛА не обремененным связью с тем, на ком висит такой тяжкий груз, как у меня?

С одной стороны, я думаю, что так лучше для него.

С другой стороны, полагаю, что так лучше и для меня, потому что – ну да, привет, я все та же трусиха.

Долго купаемся в Чесапикском заливе, я – не отходя далеко от бабушки и не спуская с нее глаз. Какая-то компашка студентов из Университета Вирджинии, наслаждающихся последними денечками каникул, сначала узнают Эшера, потом какое-то время превозносят его за крутой пробег в матче против Колорадо и, наконец, приглашают сыграть любительский матч на песке.

Мы втроем расстилаем полотенца поблизости, чтобы не упустить ни одной детали этого зрелища: впервые за много лет я своими глазами вижу Эшера Стоуна в игре. На нем нет ни формы, ни защиты, и я больше чем уверена, что песок не позволяет ему развить ту скорость, на которую он способен, но даже при всем при этом…

Мама дорогая.

Мне вовсе не обязательно разбираться в американском футболе, чтобы понять, что он обставляет их всех. С момента, как мяч оказывается у него в руках, уже никто не способен ни отобрать его, ни остановить его движение, пока он не достигает зачетной зоны (отмеченной зонтиками). Остальные ребята, смущенно посмеиваясь, протестуют, объясняя, что он смешивает их с дерьмом, и тогда Эшер приносит свои извинения и снижает обороты.

Невооруженным глазом видно, что он позволяет отобрать у себя мяч и не раз явно снижает темп, но таким он нравится мне еще больше. Чувак, который дает себя обыграть и которому не настолько важен шанс распустить павлиний хвост, – птица редкая. Не говоря уже о том, насколько захватывающе наблюдать, как он бегает туда-сюда, как здорово прыгает, как сталкивается с другими парнями, и все это – в одних лишь плавках.

Уже ближе к концу игры несколько игроков пытаются его схватить, а он совершает ряд финтов, которых я бы даже и не заметила, моргни я в этот момент. Он ударяет мяч о землю в зачетной зоне, после чего поворачивает ко мне. Парни, только что громко возмущавшиеся, теперь, похоже, понимают его намерения и переходят к одобрительному свисту и подбадриванию.

Сердце мое пускается в свой собственный спринтерский бег, когда он бросается передо мной на колени и крепко целует. Он потный и тяжело дышит, но мне на это плевать.

– Я еще должен тебе свой первый тачдаун в Пасадине, – шепчет он.

Я только молча киваю, не в силах произнести ни слова, чувствуя, как горит лицо. Улыбка Эшера становится еще шире, он смотрит на меня почти как завороженный.

– Лювия Клируотер, ты что, краснеешь?

Прижимаю руки к щекам.

– Тебе это снится.

Вдруг как будто из ниоткуда появляется трость и тыкает Эшера в ребра, опрокидывая на песок. Надеюсь, что он упал чисто от неожиданности, а не потому, что удар оказался таким уж сильным.

– Вот так это делается, давно было пора! – восклицает Атланта.

– Черт возьми, бабуля!

В Эшвилле, самом густонаселенном городе Северной Каролины, мы посещаем Омни-Гров-Парк-Инн, первоклассный курорт в конце горной цепи Аппалачи. Сам город расположен в прелестной, со всех сторон окруженной горами долине и отличается совершенно особой атмосферой. В нем нет высоких зданий и люди ходят по улицам размеренно и спокойно – великолепное промежуточное звено между маленьким городком, таким как Санта-Хасинта, и мегаполисом типа Нью-Йорка. То самое место, в котором я согласилась бы жить.

Курорт – это нечто: историческое здание из камня под красной черепичной крышей с невероятным полем для гольфа под боком. Здесь все дышит спокойствием и релаксом.

К сожалению, мы тут вовсе не для того, чтобы понежиться в спа-салоне или позабивать в лунки мячи, а исключительно в целях поиска некой Розовой Леди – дамы, которая в двадцатых годах прошлого века упала с пятого этажа и, как говорят, до сих пор бродит по курорту. Сопровождающая нас гидесса настаивает на том, что это дружелюбный призрак, из чего мы с бабушкой делаем вывод, что никто ее не толкал, так что и мстить ей некому. Возможно, она и в самом деле поскользнулась, и теперь бедняжка думает, что все еще на каникулах.

Мы высматриваем некий след розового тумана или очень бледной женщины, но, ясное дело, ничего не находим. А когда гидесса говорит, что Розовая Леди предпочитает номер 545, моя бабушка подмигивает Эшеру.

Он бесстрастно складывает на груди руки.

– У нас нет времени.

В Джорджии бабушка просит Эшера, в чьих руках руль «Литтл-Хазард», проехаться по улицам Саванны. Я чуть не прилипаю носом к стеклу, стараясь разглядеть каждую деталь того города, в котором бабушка встретила свою большую любовь, своего единственного и до сих пор не забытого. Все, что я чувствую, о чем думаю, – все это связано с ней, а не с мамой, и меня это вполне устраивает. И пусть мы проезжаем сейчас через город, где мама была зачата и в честь которого ее назвали, моя связь с ней давно оборвалась. Она все истончалась и истончалась с каждым последующим годом, когда мама не звонила и не вспоминала обо мне. И под солнцем Саванны, лучи которого проникают в кемпер и греют мне щеку, я прихожу к осознанию того, что есть и такие люди. Им до лампочки, как сильно ты любишь, потому что твоей любви все равно никогда не будет достаточно.

Атланта, сидя в кресле, тяжело вздыхает. Уже некоторое время она бросает странные взгляды на бабушку, которая временно оккупировала штурманское место.

– Ты что, так здесь и не выйдешь? – наконец не выдерживает она.

Бабушка долго молчит, и мы уже думаем, что отвечать она не намерена.

– Нет необходимости, – произносит она наконец. – Мне уже не на что здесь смотреть.

Ни один из нас не возражает, а я борюсь с горячим желанием ее обнять.

В Мобил, штат Алабама, мы приезжаем к вечеру, предвкушая зрелище невероятного заката на Дофин-Айленд. Мы с бабушкой, как маленькие девочки, бегаем по песку за чайками. Как только я замечаю, что она тяжело дышит, я набираю полную грудь воздуха (почти до боли), улыбаюсь и предлагаю выпить по мохито. Не найдя в моих словах ни запрета, ни чрезмерной опеки, она соглашается.

А потом, по дороге в птичий заповедник, у меня неожиданно рвется любимая босоножка, и остаток дня Эшер носит меня на спине. Я обвиваю его шею руками, сияя от счастья, и утыкаюсь подбородком в мощное плечо. А когда легонько целую его в такую соблазнительную мышцу на изгибе шеи, он ворчливо бурчит:

– Не начинай.

И мне ужасно нравится этот его шутливый ответ, когда он притворяется, что возмущен моими прикосновениями.

– А, ну конечно, давай, выстави себя ворчуном. Ты же знаешь, как это меня возбуждает.

– Лювия, не могу же я повсюду разгуливать с поднятым флагом. Это неудобно. К тому же здесь дети.

– Это самая что ни на есть естественная реакция тела. И уж если им предстоит увидеть какой-нибудь флаг, так пусть это будет твой. Он достойный. Мощный. Довольно симметричный.

– Ты забыла о незаконности.

– Он незаконно тверд?

Эшер не может удержаться от хохота.

В последнюю среду нашего путешествия мы пересекаем всю Алабаму, наша цель – Нашвилл. Все, больше никаких остановок на пляже, оставшуюся часть маршрута мы не съедем с 40-й автострады, одной из самых длинных трасс страны.

Сижу верхом на Эшере, когда он пытается припарковаться в кемпинге «Виллидж-Хиллс». Так как он истинный Стоун, он без труда ставит машину, а затем дергает за рычаг ручного тормоза с усилием несколько большим, чем это необходимо.

Его большие руки хватают меня за талию и сдвигают к огромной возвышенности, не заметить которую просто невозможно. Его ширинка приходится как раз между моих ног, и то, что вначале было невинной провокацией, оборачивается против меня. Пора бы мне это учитывать: проворачивать подобные фокусы с Эшером Стоуном для меня противопоказано. Он обалденно хорош, к тому же между нами слишком сильная химия.

– Дальше так продолжаться не может, – говорит он, понижая голос, чтобы только я его слышала. – Ты мне нужна. Если мне придется дрочить при каждом воспоминании о том, что чувствовал внутри тебя, то у меня рука отсохнет.

Окей, на это моя вагина, сходя с ума от счастья, отвечает самыми бурными аплодисментами, согласная ради него на все что угодно.

Касаюсь пальцами его подбородка, любуясь этим лицом, смутно напоминающим того грустного мальчика, которого я встретила десять лет назад. В глазах все те же тени, а рисунок губ – вечно очень серьезный. Но есть и многое другое. Он маниакально рассудителен, это так, но к тому же по-своему забавен: с этим его очень ироничным чувством юмора и шуточками, которых вряд ли ожидаешь от такого человека. Он горячий, с ним чувствуешь себя в безопасности. Рядом с ним знаешь, что все можно исправить, – у него на все случаи жизни есть план.

Под моим исследовательским взглядом он становится все более напряженным, глаза его сверкают.

Не в силах сопротивляться, я легко, словно перышком, касаюсь губами его рта. Как будто прошу прощения. Одна его рука ползет по моей голой ноге – нежно, не приближаясь к опасным зонам. И все же я воспринимаю эту ласку как глубоко интимную, запретную. И это заставляет меня беспокойно ерзать, а мой поцелуй совершенно преображается.

Эшер кладет вторую руку мне на затылок, чтобы немного развернуть меня и получить лучший доступ к моим губам. Его язык двигается идеально, с точно выверенным давлением. Большим пальцем он поглаживает внутреннюю сторону моего бедра, и шансы на то, что мне придется сменить трусики, прежде чем куда-то отправиться, возрастают до предела.

– Ты мне футболку порвешь, – выдыхает он в мои губы.

Тяжело дыша, я отстраняюсь. Он прав. Оказывается, я закрутила узлом ворот его футболки, как будто и в самом деле хотела то ли его задушить, то ли еще что.

– Извини. – Пытаюсь ее разгладить. – Я ведь знаю, что ты предпочитаешь ходить во всем отглаженном…

– Ничего страшного. – Он легонько массирует мне шею, пристально глядя на меня из-под полуопущенных век. – Если бы не эти двое, от твоего платья и клочка бы не осталось.

– Вот как? Какое варварство! – возмущаюсь я. – Я приобрела его в одном аутлете в Реддинге, отдав за него целых четыре доллара. Оно бесценно.

– Э, нет. Ты же сама только что сказала, что купила его за четыре доллара.

– Это было еще до того, как будущий игрок НФЛ целовал меня в этом платье.

Эшер

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна! – Когда же я наконец сдаюсь, толпа взрывается аплодисментами.

Закончить пить мне бы следовало часа полтора назад. Задолго до этого я уже ощущал себя злобным старикашкой, вознамерившимся испоганить вечеринку всем остальным, но штука в том, что тревожный сигнал «Ситуация выходит из-под контроля» вообще не стихал в моей голове.

Каким образом мы перешли от живописной поездки в экскурсионном трамвае по Нашвиллу к туру по всем барам Даунтауна? Кажется, все шло хорошо, пока Джойс не упомянула, что когда-то работала в одном из здешних хонки-тонков[39], который, конечно же, закрылся черт знает сколько лет назад. Ну так вот, заведение вовсе не закрылось. Кроме того, оказалось, что тип в дверях, а заодно и треклятый хозяин, – тот же самый чувак, что и сорок лет назад. И он помнит Джойс. И ему норм закрыть глаза на закон и пустить в бар двух юнцов, не достигших двадцати одного года, да еще и отдать распоряжение официанткам обслужить нас за счет заведения.

В общем, та же картина, что и в Лос-Анджелесе, если ты из команды УКЛА.

Так что какое-то время я ломал голову над тем, какие такие отношения связывали двадцатилетнюю Джойс и здоровенного хозяина бара «Дранк Дак»[40] (которого все величают Дэдди Дак), раз этот детина так обрадовался встрече с ней, что едва не запутался в своих ногах. Теперь я уже никакими вопросами не задаюсь.

Бар представляет собой узкий темный пенал с красными светильниками, уходящий куда-то вглубь, где расположилась кантри-группа, но ее, похоже, никто не слушает. У меня язык бы не повернулся сказать, что сегодня среда, не будь я в этом уверен. На часах около двух ночи, а народу в баре столько, что приходится буквально прокладывать себе дорогу локтями, чтобы протиснуться к стойке. И никак иначе, если ты – не миниатюрная и очаровательная девушка, которая, вооружившись словом «пожалуйста», просит ее пропустить, и все перед ней расступаются.

Все официантки – в ковбойских шляпах и с бляхой шерифа на груди, на которой написано: «Пялишься сюда дольше трех секунд – ты покойник». Но когда я, ошарашенный, поднимаю взгляд, девчонка ехидно мне улыбается.

– Ладно, ты прощен, но только потому, что ты с девушкой, – говорит она, кивая на Лювию. – Повторим, ребятки?

– Ага, по глоточку.

Лювия кивает так энергично, что пучок на ее голове наполовину разваливается. Кажется, ее это никак не волнует. Учитывая, как сильно она пьяна и как здесь жарко, просто чудо, что она еще не начала раздеваться.

Лювия разворачивается к стойке спиной, опираясь на нее локтями. При этом движении обнажается неслабая полоска загорелого живота. Несколько пар глаз, включая мои, не упускают эту подробность. А так как есть высшие силы, которые невозможно контролировать, я встаю перед ней и кладу руки ей на талию. И мне плевать, что все на нас смотрят, – с этой девушкой это неизбежно, однако вовсе не помешает разок показать, чья она.

Столько раз, сколько потребуется.

Ее губы изгибаются в ослепительно чувственной улыбке. Сегодня она покрыла их ярко-алой помадой, и этот цвет затевает подлые игры с моим рассудком. Чтобы посмотреть мне в глаза, она вынуждена задрать подбородок. Как же странно: кто-то, кто едва достает мне до груди, запросто может вывести меня из игры одним взмахом ресниц.

Уже несколько месяцев я не выходил за пределы своей нормы – четырех кружек пива и трех рюмочек чего покрепче. В течение сезона это вообще запрещено, а до и после тренер Тим контролирует нас как может. Хочу сказать, что мужик прилагает к тому усилия. Но одиннадцать студентов, среди которых еще и первокурсники, – куда хуже детсадовской группы, только что обнаружившей, что у каждого есть зубки и пиписка.

А чуваки вроде Дуайта, на мой взгляд, и по сей день продолжают ее зачарованно исследовать.

Лювия склоняет голову, и освобожденные пряди рассыпаются по ее плечу. На ключице поблескивают капельки пота, которые я слизал бы сию же секунду с превеликим удовольствием.

– Привет, красавчик.

– Привет, детка. – Сгибаю руки, чтобы подтянуть ее к себе, вполне сознавая, что это привлечет ее внимание к моим мускулам. – Могу я тебя чем-нибудь угостить?

– И в чем подвох: мне придется за это тебя поцеловать или что-то еще?

– Что-то еще.

– В таком случае – нет. – И она безразлично пожимает плечами. – У меня есть парень.

– Да? Что-то я его нигде не вижу.

– По словам официантки. – Тут она показывает большим пальцем назад. – Честно говоря, я утратила память, перешагнув порог бара.

– Да что ты говоришь.

Выгибаю брови и медленно тянусь рукой к ее обнаженной спине. Знаю, что бюстгальтера на ней нет, как и почти всегда, но сегодняшнее ее платье длиной всего-то до середины бедра, и у меня сильное подозрение, что под юбкой тоже ничего.

Сам себя уверяю, что этого не может быть, что ни одна девушка не отправится на экскурсию по Нашвиллу без нижнего белья.

Но это не просто девушка, а Лювия Клируотер, а она способна на что угодно, лишь бы насладиться моментом, когда я слетаю с катушек. В хорошем смысле, конечно. Только чтобы я оттрахал ее по полной в отместку за мои мучения.

– Что скажешь, не подыскать ли нам более укромное местечко? – Веду пальцами по впадинке вдоль позвоночника, сверху вниз, наслаждаясь тем, как приоткрываются ее губы. – Просто поговорить. Мы же не хотим злить твоего жениха.

– Ну, не знаю, мне и так хорошо вообще-то. – Опершись ступней о стойку, она поднимает ногу, и ее коленка приходит в опасное соприкосновение с моим пахом. – Я здесь с подружками, у нас тут вечеринка для девочек, понимаешь?

– Скажи им, что идешь в туалет с одним потрясным незнакомцем, – шепчу я, приблизившись настолько, что чувствую на губах ее дыхание. – Обещаю вернуть тебя через пятнадцать минут.

Она закусывает нижнюю губу, а когда отпускает, та еще более пухлая и блестящая, и меня втягивает в спираль мыслей, весьма неуместных в публичном заведении. Например: устойчива ли эта помада к слюне?

– Пятнадцать? Да ты оптимист.

Наш сеанс взаимного мучительства прерывается, когда вся толпа внезапно сходит с ума. Все лица оборачиваются к сцене, а я оказываюсь одним из немногих счастливчиков, кто благодаря своему росту может видеть происходящее отсюда.

Лювия встает на цыпочки.

– Что там такое? Явление Долли Партон народу?

Когда я наконец понимаю, что творится на сцене, начинаю хохотать. Потом хватаю Лювию за талию и сажаю ее на стойку. Сначала она хмурится, а потом широко распахивает глаза.

– Вот дерьмо! Срочно туда!

Моя суровая профессиональная выучка и подготовка университетского футболиста служит мне хорошую службу, чтобы продраться к сцене. И вот нам открывается картинка: моя бабушка и Джойс, опутанные кабелем микрофона, покачиваются на подмостках, как младенцы, что только учатся ходить. Джойс с ног до головы в чем-то леопардовом, включая шляпу, а моя бабушка в своей белой тунике, с зачесанными назад волосами и в огромных солнечных очках – вылитая Мерил Стрип из «Дьявол носит Prada».

Могу ли я предотвратить то, что (в чем я вполне уверен) за этим последует? Да, конечно. Но я уже пять с половиной недель делю с этими тремя одно пространство. Мои тревожные сигналы давно отключились. И мне гораздо легче пустить все на самотек и плыть по течению – остается только жалеть, что я не совершил этого открытия годы и годы назад.

Музыканты берут первые аккорды «I Walk the Line», и весь бар приходит в неистовство. Лювия мгновенно превращается в их фанатку. Даже если Джойс и бабушка успели договориться о том, кто из них что поет, то по итогу этого не скажешь. Они перебивают друг друга и несколько раз вырывают микрофон.

– Низенькая – моя бабушка! – кричит Лювия двум женщинам.

Спустя три минуты я уже сам поднимаюсь на сцену, чтобы увести этих двух дебоширок, и меня осыпают недовольными возгласами. Бабушка громко гудит мне в самое ухо: «Бу-у-у-у-у».

Кажется, после этого у барной стойки происходит нечто вроде соревнования по количеству выпитых стопок. В этом я не совсем уверен. Знаю только, что Лювия бесконечное количество раз трогает меня за разные места, а Джойс в один прекрасный момент оказывается за стойкой в роли бармена: дает мастер-класс для официанток на тему «Как мы раскатывали клиента на чаевые в семидесятых». Внезапно к нам присоединяется Дэдди Дак. Откуда-то появляется гигантская резиновая утка и скачет по головам. И я готов поклясться, что в некий другой момент моя бабушка блюет в ведерко для льда, а потом ставит его на прежнее место.

Наше возвращение в «Литтл-Хазард» скрыто в тумане. Дэдди Дак вызывает нам такси и просит у Джойс номер телефона, и она его дает, подхихикивая. Думаю, что за этим что-то кроется, но проанализировать сейчас не в состоянии.

В кемпинг возвращаемся почти на рассвете. Кого-то случайно будим. Бабушка громко требует, чтобы я открыл в кемпере все окна, если не хочу увидеть, как она лопнет от жары, и я бросаюсь выполнять ее требование.

Дальше вообще ничего не помню, пока не обнаруживаю себя в душе, а в лицо мне хлещет поток холодной воды. Я голый.

Черт, ну и ночка. Думаю, что эти две дамочки под семьдесят запросто приведут в содрогание все университетские бары в Сансет-Стрип.

Закрываю кран и тянусь за гелем для душа, когда слышу звук, который ни с чем не спутать, – скольжение отъезжающей дверцы душа. Ну да, меня ничуть не удивляет тот факт, что я позабыл закрыться изнутри, я ведь даже не помню, как здесь оказался. Чуть отодвигаю шторку душевой кабины, выглядываю одним глазом наружу, но все мои слова испаряются и уходят в небытие, когда я вижу Лювию в тесном пространстве душевой в тот самый момент, когда платье соскальзывает к ее ногам.

Весь вечер и всю ночь я был прав.

Под платьем у нее ничего не было.

Тут она поднимает руку, и я вижу серебристый отблеск пакетика с презервативом.

Обеими руками упираюсь в стены, чтобы не рухнуть в обморок.

– Лювия, бога ради!

Оба мы – абсолютно голые в очень тесном пространстве, и мне кажется, что всё вокруг только в двух красках: Лювия и секс. Секс и Лювия. Одним движением ноги она отбрасывает платье, что я не могу не приветствовать одобрительным рыком, и идет ко мне, покачивая умопомрачительно красивыми бедрами.

Рывком отдергиваю шторку кабины – по мне, так пусть оно хоть вдребезги рассыплется, это чертово стекло.

– Бабушки в отключке, – сообщает она мне, будто меня это хоть чуточку волнует. – Не проснутся, даже если метеорит на крышу упадет.

– Ты хорошо подумала? – Это единственное, что меня интересует. – Мы с тобой пьяные в хлам. Не пойми меня неправильно, я так же сильно хотел бы заняться этим и в трезвом состоянии. Но если это только под влиянием алкоголя…

Вместо того чтобы ответить словами, Лювия берет мою руку и тянет ее к себе, прямиком между ног. Пальцы мои начинают чисто инстинктивно двигаться, она – тяжело дышать, и я понимаю: там у нее все настолько мокро, что, если не поостеречься, можно проскользнуть внутрь вплоть до костяшек.

– Не думаю, что так действует алкоголь, – говорит она.

Можно ли быть бо́льшим счастливчиком? Ясно, что нет.

– Блин, вот это да, – шепчу я себе под нос, а потом втаскиваю ее к себе в кабинку.

Руки мои путешествуют по ее ребрам, пока не находят ее груди – верх совершенства. Кажется, на этот раз мы начинаем задыхаться синхронно. Наши губы сливаются воедино и тают, а я не перестаю ласкать ее: для меня нет ничего вкуснее ее. Прикусываю ее нижнюю губу и не отпускаю, пока она не понимает намека и не раскрывает их, и я получаю доступ в ее рот.

Чувствую, как ногти царапают мою спину, пока не вонзаются мне в задницу. И, как будто мало было очевидного, мой член, такой твердый, что, клянусь, может взорваться в любой момент, немедленно втыкается Лювии в живот, да так, что ей, бедняжке, должно быть неудобно. Но, несмотря на это, она не высказывает ни единой жалобы.

Терзаю губами ее сосок, одновременно массируя вторую грудь, когда она берет и тянет меня за волосы. А поскольку я – мальчик послушный, поднимаю голову и смотрю на нее. Но только, упс, рука моя как-то сама собой попадает в ложбинку ее попки.

Она закрывает на мгновение глаза, как будто собирается с силами или снова обретает дар речи, прежде чем поймать мою руку и положить в нее презерватив.

– У нас и так несколько дней ушло на разминку. Давай уже, надевай.

– У меня есть идея получше.

– Сомневаюсь.

Это один из тех редких случаев, когда парень знает, что у него намного больше аргументов, чем у его девушки, и при этом не чувствует себя виноватым. Бросаю презерватив на пол и встаю перед ней на колени. Улавливаю тот миг, когда до нее доходит, насколько я хорош, и ее лицо озаряется восторгом: глаза широко открываются, а потом становятся еще больше.

Ее ноги сильно дрожат, когда я провожу по ним руками. Одну из них закидываю себе на плечо, оставляя ее раскрытой, незащищенной. Действую быстро, не слишком раздумывая, ведь я страстно желал этого – днями, неделями, годами. Высовываю язык, чтобы попробовать ее на вкус, и очень медленно и долго провожу им у нее между ног, на что она отвечает сдавленным стоном, который отражается от стен душевой кабинки, а потом каким-то невероятным образом попадает прямо в меня, отзываясь в паху. Вот черт, похоже, кто-то меня заколдовал, и теперь все, что она делает или говорит, напрямую воздействует на мои яйца.

Может, это сотворила Винанти Гигантские Соски с помощью серебристой ленты?

На вкус Лювия – просто потрясающая: кажется, я с полтыка стану зависимым от этого вкуса. Она начинает всхлипывать и толкать бедрами мне в лицо, с обычными для нее нетерпением и выразительностью.

– Как хорошо, как же хорошо. – Она крутится и изворачивается, вне себя от наслаждения. – Не останавливайся.

Концентрирую усилия на клиторе, добавляю в это уравнение еще один палец, и… приз! Лювия совсем теряет тормоза. Ее внутренние мышцы обхватывают мой палец так плотно, что я начинаю опасаться за его сохранность и могу поклясться, что чувствую, как ее клитор бьется о мой язык. Я все это обсасываю и облизываю, чуть не лопаясь от гордости, ведь это – только благодаря мне.

Убеждаюсь в том, что она надежно опирается на стену и не упадет, потом встаю и надеваю презерватив. Она во все глаза смотрит на меня, но тут же раскидывает руки, как только я к ней приближаюсь. Поднимаю ее в воздух, заставляю обхватить мою талию ногами и нацеливаю член на вход в ее тело.

А потом начинаю водить головкой вверх-вниз, пользуясь естественным лубрикантом, над которым я так усердно потрудился.

Смотрю ей в глаза:

– Не знаю, надолго ли меня хватит.

Только я готов поклясться, что ей на это наплевать, поскольку она впивается в меня губами и глухо стонет, когда я наконец в нее вхожу. Господи, что правда, то правда: ничего лучше быть просто не может. У меня никогда еще не было такого секса, настолько дьявольски яркого, что мне кажется, я готов умереть и убить, лишь бы она была со мной.

Начинаю мягко, потому что делать это в вертикальной позиции подходит не для всех, а когда убеждаюсь, что единственное ее чувство – это наслаждение, то разрешаю себе ускорить темп. Мои бедра бьются о ее все с большей силой, а ее ротик путешествует по моей шее, покусывая в те точки, от прикосновения к которым я схожу с ума. Я зарываюсь лицом в ее волосы и целиком погружаюсь в ее запах, чувствуя, видя и слыша только ее.

Я-то думал, что уже не смогу устроить ей еще один оргазм, но вдруг замечаю, как ее вагина сжимается все сильнее, и до меня доходит, что мой таз с каждым толчком ударяет в нужную точку.

И вдруг я понимаю, что ничего во всем мире так не хочу, как кончить одновременно с ней.

Немного меняю угол, чтобы усилить трение, она всхлипывает в ответ.

– Эш. Вот черт.

– Кончай, я за тобой.

Три секунды спустя она самым сладостным образом замирает и сникает в моих руках, вцепившись пальцами мне в затылок. Мои движения становятся неловкими, сбиваюсь с ритма, но уже то, что я все еще на ногах, само по себе подвиг. Последний мощный удар – и я кончаю, как жеребец в случке. Мама дорогая, да мне только заржать не хватает.

Мы еще немного стоим обнявшись, пока я, не в силах больше терпеть, не спускаю ее на пол. Снимаю с себя презерватив, и мы, включив теплую водичку, используем наконец это место по назначению: она моет меня, а я – ее. Не могу не вспомнить тот другой раз, когда мы занимались чем-то похожим. Какая же глубокая пропасть между тогда и сейчас. Для начала, в тот раз мы оба были одеты. И мне бы и в голову не пришло, что подобное может когда-нибудь произойти. Я был твердо уверен, что она для меня недосягаема.

Я думаю о том, какой невероятный шанс бы упустил, если бы не отправился в это путешествие. Считаю, что обязан сказать бабушке ну очень большое спасибо за ее эмоциональный шантаж.

И вот мы ложимся в постель, и я обнимаю ее сзади. Дон Колючка и мой Супербоул занимают место рядышком, в одном углу кровати.

– Спасибо, – шепчет она в темноте.

– За секс? Обычно меня за это благодарят, но…

– Нет. – Лювия смеется, но я замечаю в этом смехе какую-то робость и… озабоченность? – Вообще. За все. Не знаю. За то, что сделал первый шаг. За Смитсоновский музей.

– Ну, ты же сводила меня на «Метлайф». И было бы несправедливо, если бы ты так и не побывала в музее, о котором то и дело упоминала в детстве.

Она ничего не говорит, а я вспоминаю ту сцену в лесу. Ее подавленность, слезы, катящиеся по лицу, когда она рисовала на моей руке. И я нежно обнимаю ее, прижимаю ближе к себе.

– Будь что будет, все как-нибудь разрешится.

– Ага.

– Ты ведь знаешь, что я всегда готов тебя выслушать, а? Если начистоту, то благодаря сочетанию X- и Y-хромосом я – большой когнитивный эмпат и просто не смогу не броситься искать выход из любой проблемной ситуации, которой ты со мной поделишься.

– Что? Откуда такие сведения? – Даже не видя ее, я знаю, что она улыбается.

– От Купера. Он изучает психологию и испытывает несколько болезненный интерес к теме различий в эмоциональной сфере между мужчинами и женщинами. Откровенно говоря, я думаю, что большую часть этих сведений он просто придумывает, чтобы проще было клеить девушек на вечеринках.

– Я тоже так думаю.

Повисает пауза. Не то чтобы неловкая, но я знаю, что в ее головке пляшет очень много чего.

– Так что имей в виду, я – всегда готов, – повторяю на тот случай, если что-то осталось непонятным.

Ее пальцы ласково касаются моей руки.

– Заметано.

В последний раз целую ее в макушку и погружаюсь в океан спокойствия и безмятежного счастья.

Меня абсолютно не удивляет, что спустя несколько часов я встаю первым. В нашем путешествии это стало уже традицией. Чувствую себя так, словно мой мозг заменили опилками, а язык – куском ваты. Хорошо еще, что на этот раз похмелье оказалось не таким жутким, как после того вечера первокурсника, когда Трэвис получил свой микроскопический шрам.

Встав, иду на кухню, чтобы посмотреть, достаточно ли там ингредиентов, чтобы на всех приготовить томатный суп. От командного эндокринолога я узнал, что томатный суп – лучшее лекарство от похмелья; мужик оказался вовсе не глуп и понимал, что полностью исключить алкоголь из нашей жизни нереалистично, как и то, что мы не отобьемся от рук. Поэтому он просто нам сказал: ни крошки мусорной еды и ни капли спиртного на следующий день. Вместо этого – томаты или шпинат, чтобы вывести токсины и укрепить печень.

Впрочем, есть и такие персонажи, относительно которых у меня есть сомнения, останется ли у них вообще печень к выпускному курсу, но это уже другое дело.

Пока суп стоит в микроволновке, проверяю свой телефон. Очередная порция ментального высера от Трэвиса, список предматчевых упражнений от тренера и более пяти сотен непрочитанных сообщений в командном чате. А поскольку Лювия тоже пользуется моим телефоном, замечаю, что несколько дней назад пришло сообщение от Даниэль, но я его посмотрел и не ответил. Бедняжка.

Открываю беседу и едва успеваю прочесть «Привеееет», как вдруг раздается резкий звук, от которого меня чуть инфаркт не хватил. Лихорадочно роюсь в бардаке из сумок, шляп и курток на столе, пока не нахожу телефон Джойс.

Кто-то недовольно бормочет сквозь сон, и я спешно ретируюсь из кемпера. Звонок с незнакомого номера, но я сразу вспоминаю о том, как Дэдди Дак просил телефончик у Джойс. Может, человек просто хочет удостовериться в том, что мы живы… или спросить, нельзя ли с ней увидеться до нашего отъезда.

Решаю ответить, чтобы чел не подумал, что его решили проигнорировать.

– Да?

– Добрый день. Я звоню по второму контактному номеру Лювии Клируотер, поскольку много дней подряд не могу дозвониться по первому. – Женский голос, довольно высокий и резкий, кажется мне знакомым, хотя в этом нет ничего удивительного: по телефону голоса часто звучат похоже, да и тон у всех как будто одинаковый. – Я говорю с мисс Клируотер?

Отхожу по дорожке подальше от кемпера, стараясь не шуршать гравием.

– Сейчас она не может взять трубку. А кто ее спрашивает?

– Меня зовут Сара Трабуччи, я сотрудница департамента по работе с абитуриентами Калифорнийского университета, – говорит она, и я застываю на месте. – Могу я?..

– Миссис Трабуччи? Это Эшер. Эшер Стоун.

Даже не видя ее, чувствую ее растерянность и удивление.

– Бог ты мой, Эшер, ты уж точно последний, с кем я ожидала сегодня побеседовать. Мне поручено обзвонить должников и «особый контингент». Скажи, пожалуйста, мисс Клируотер – твоя родственница? – Фоном до меня доносится шелест бумаг, и я прекрасно представляю, как она свободной рукой роется в бумажных залежах своего вечно заваленного рабочего стола в тщетной попытке отыскать иголку в стоге сена. – Хотя фамилии-то у вас разные.

– Нет, мы просто живем по соседству. Наши семьи, они… – Здесь я останавливаюсь в нерешительности, как и каждый раз, когда возникает необходимость как-то определить те странные отношения, которые уже много поколений связывают наши семьи. – Дружат. Мы старинные друзья.

– Просто фантастика! В таком случае ты, я надеюсь, сможешь оказать мне любезность и передать ей мое сообщение? Избавишь меня от необходимости снова ей дозваниваться, а это немалый труд, поскольку она с конца мая не отзывается на мои попытки установить с ней контакт.

Хотя я пока мало что понимаю и мой мозг не способен установить никакой связи между УКЛА и Лювией, я говорю, что с удовольствием это сделаю.

– Профессор Розаспини уже успел мне всю плешь проесть темой мисс Клируотер. Так что я, кажется, почти готова встать на колени и умолять ее снизойти до этого отчаявшегося господина. О-о, это, конечно, не то, что следует ей передать. Извини, дорогой, день выдался не из легких. Не мог бы ты сказать мисс Клируотер, что предоставленный ей срок для принятия решения истекает в следующую пятницу? А там уже даже мистер Розаспини не сможет сделать для нее исключения. На самом деле и звонок этот – уже сам по себе исключение. Если бы директор департамента узнал, сколько времени я трачу на то, чтобы гоняться за абитуриенткой…

– А, э-э-э… – не знаю, что сказать, судорожно пытаясь осмыслить торопливый монолог миссис Трабуччи. Слова «срок» и «абитуриентка» резонируют в черепе, словно эхо о стены пещеры. – Прошу прощения за вопрос, но о каком сроке идет речь?

Уверен, окажись на моем месте кто-то другой, в данный момент он бы услышал яростное фырканье.

– На подачу ходатайства о полной стипендии, разумеется. Хотя это в любом случае не более чем формальность, потому что мистер Розаспини еще с прошлого года видит эту девушку номером один в списке претендентов. Не будь я в курсе того, что этот господин – художник, и весьма эксцентричный, я бы даже несколько обеспокоилась его зацикленностью на мисс Клируотер. Но что тут сказать – я и сама разинула рот, заглянув в ее портфолио, хотя, должна признаться, меня впечатляют даже меню в ресторанах.

– Это значит, что ей дали полную стипендию еще в прошлом году? – спрашиваю я, чувствуя странную тяжесть в груди. – И она от нее отказалась?

На другом конце линии повисает пауза.

– Не уверена, имею ли право делиться с тобой этой информацией. Возможно, я и так уже слишком много наговорила. Ты сказал, что вы близкие друзья, но…

– Разумеется. – Закрываю глаза. – Извините, миссис Трабуччи, по-видимому, я не так понял Лювию. Я думал, что ее не приняли ни в один университет. Мне казалось…

Здесь я резко останавливаюсь. Чувствую, что попал в какую-то сюрреалистичную ситуацию, связывающую два мира, которые до этого момента считал несовместимыми: Лювия Клируотер и УКЛА.

– Эшер… а у тебя с мисс Клиоуотер и вправду близкие отношения?

Еще несколько недель назад я бы сказал на это, что мы столь же близки, как Волан-де-Морт и Гарри Поттер. Связаны зловещими узами судьбы и не более того.

Однако теперь…

– Она моя девушка.

– Ах вот оно как, – произносит женщина. – В таком случае ты должен с ней поговорить. Мисс Клируотер не только занимала первое место среди претендентов на нашу стипендию, у меня есть основания считать… В общем, у меня есть все основания полагать, что профессор Розаспини – далеко не единственный преподаватель, кто желал бы получить такую ученицу. Я знаю еще по крайней мере о двух университетах. Таланту такого масштаба, как у нее, не следует пренебрегать подобными возможностями, – заявляет она. – Сделай так, чтобы она позвонила мне до следующей пятницы, хорошо?

– Хорошо. Большое вам спасибо, миссис Трабуччи.

– Тебе спасибо. Надеюсь, что увижу тебя в следующем месяце и ты лично представишь мне эту печально известную художницу.

Прежде чем ответить, делаю глубокий вздох.

– Я тоже на это надеюсь.

Отключаюсь и начинаю лихорадочно думать, что же мне теперь делать. Однако времени на это у меня практически нет, потому что стоит мне развернуться к кемперу, как я встречаюсь взглядом с Джойс.

В безупречно белой ночнушке, прижав руку к сердцу, она смотрит на меня с верхней ступеньки «Литтл-Хазард». И на ее лице написано полнейшее отчаяние.

Как?..

Вот дерьмо.

Открытые окна.

Лювия

Осознание того, что что-то пошло не так, появляется раньше, чем я окончательно просыпаюсь. Из-за невнятных реплик разговора. Тот самый случай, когда интонации людей гораздо важнее их слов. Внутри моей черепной коробки будто орудует рабочий с ударной дрелью, приступивший к ремонту. Сдерживая стон, сползаю с постели, но чувствую, что мне лучше поторопиться.

Спотыкаюсь на лестнице и чуть не падаю мордой вниз. Одной рукой схватившись за столешницу, а другой – за голову, оцениваю ситуацию. Атланта спешит к выходу с другого конца коридорчика, она точно так же, как и я, хочет узнать, что же, собственно, случилось. Для меня сокрушенные лица Эшера и бабушки – удар под дых.

Кидаюсь к бабушке, быстро окидывая ее взглядом с головы до ног. Цвет ее кожи со вчерашнего дня не изменился, но…

– Бабуля, что?.. – Протягиваю к ней руки, но она отстраняется.

Вернее сказать, она даже отшатывается от меня, словно не хочет, чтобы я ее касалась.

Моя-то бабушка.

Господи, если бы не это треклятое похмелье. Не могу соображать с обычной скоростью.

– Что здесь происходит? – В поисках ответа поворачиваюсь к Эшеру. Тут до меня доходит, что он по-прежнему без футболки, то есть в том виде, в котором ложился спать, а дверь кемпера за его спиной открыта. – Что-то случилось?

Эшер опускает взгляд и крепко сжимает телефон.

– Ради всего святого, говорите уже, хоть кто-то, – требует Атланта, грохая тростью по полу.

Мои голые ноги чувствуют вибрацию.

Наконец бабушка открывает рот.

– Эшер принял вызов с моего телефона. Звонили из департамента по работе с абитуриентами Калифорнийского университета. – Глаза ее, сверлившие до этого момента стенку, обращаются ко мне, да так неожиданно, что я теряю способность дышать. Тело самовольно избавляется от воздуха в легких, выдавая меня с головой. – Мне кажется, тебе есть что нам рассказать, юная леди.

Легкие протестуют, предают меня: не знаю, по какой причине, но то самое непроизвольное движение, обеспечивающее вдох, не работает. Я заглохла. Совсем.

Этого не…

Не может быть.

Я давно сдалась. Все кончено.

Она не должна была ни о чем узнать.

Эшер, испуганный, делает шаг ко мне.

– Лювия.

Внезапно воздух прорывается в грудь. Страшно радуюсь тому, что стою возле стола, иначе я бы точно осела на пол: слабость в коленях у меня такая, что ноги не держат.

– Я… – «Скажи что-нибудь, скажи что-нибудь. Может, она не все еще знает». – Это по поводу… прошлогоднего заявления? Они что, передумали?

Эшер закрывает глаза, я не понимаю причины, но сейчас не это главное. Бабушка сжимает губы в тонкую-претонкую линию.

– Дело не в этом, и ты это знаешь.

– Хорошо, почему бы нам тогда не сесть и не поговорить спокойно? – предлагает Атланта. – Эшер, закрывай дверь.

– Нет! – кричу я, не успев подумать.

Все смотрят на меня, но я… Нет-нет. Если закроют дверь, то я просто задохнусь. Мне и так не хватает здесь воздуха. И никто не садится, даже не шевелится. Как будто все чего-то ждут… Чтобы я что-то сказала.

Но чего они от меня хотят, что я должна сказать?

Почему позвонили бабушке? Я что, указала ее номер?

И с каких это пор университеты так гоняются за абитуриенткой, что готовы горы свернуть, лишь бы она оформила свое гребаное поступление?

– Но я просто не знаю, в чем дело, серьезно.

В глазах бабушки что-то мелькает. Разочарование?

– Дорогая, очень прошу: перестань врать.

Врать.

Она сказала «врать».

Немного, самая капелька кислорода, который здесь был, испаряется, улетучивается, и в груди у меня вспыхивает пожар. Невыносимый жар, и он требует выхода, он заставляет меня открыть рот и…

– Это я-то вру? – вырывается из меня. И я направляю эти слова, как снаряд, на бабушку, чтобы они попали прямо в нее… чтобы она их поняла. Замечаю, как она недоверчиво моргает глазами. Охвативший ее ступор. – Это я-то – врунья?

Атланта и Эшер, разумеется, ошарашены, они ничего не понимают.

Бабушка судорожно цепляется руками за свою рубашку, собирая пальцами ткань.

– Так, значит, ты знаешь? – О господи, ее голос… Он сделался таким тоненьким…

Как бы мне хотелось заглотить обратно только что вылетевшие слова, отреагировать как-то иначе или, еще лучше, оказаться рядом с ее телефоном и перехватить этот звонок. Но ничего этого я не могу.

А еще… не знаю. Огромная усталость, которая накопилась, которую я все это время носила с собой, как будто разом обрушивается на мою голову, и на этот раз – с новой силой, потому что теперь я сказала об этом, теперь вершина этого айсберга всплыла на поверхность и я ее как будто признала. Словно до сих пор все, что было лишь дымкой, сквозь которую я могла хоть и с трудом, но пройти, внезапно отвердело, став бетонной стеной.

Какая-то часть меня хотела, чтобы это произошло, и вот оно случилось.

И это дерьмо.

– Джойс, я требую, чтобы ты объяснила, что здесь происходит. – Атланта хватает бабушкино плечо и щелкает языком. – Какого черта, в кого попала молния?

Печально смотрю на бабушку.

Хочу броситься к ней, сжать в объятиях, а вместо этого отвожу взгляд и опускаю его вниз. Разглядываю свои колени. В эту секунду у меня нет ни возможности, ни сил сказать что-то еще, к тому же я полагаю, что говорить сейчас должна совсем не я.

Я открыла этот ящик Пандоры, теперь настала очередь бабушки.

Мне жаль.

Очень жаль.

Сердце у меня колотится, в ушах появился какой-то звон, и он постепенно усиливается. Пожар в груди все не стихает, и мне ужасно плохо, мне страшно не нравится эта ситуация.

Становится еще хуже, когда бабушка еле слышно говорит:

– Я больна, Ати.

– Окей, – отвечает ей подруга, готовая, как всегда, немедленно решить проблему. – Давай одевайся, и поедем в ближайшую больницу. Эшер, складывай эту кровать – и поехали.

Не слыша тяжелых шагов Эшера, делаю вывод, что свою бабушку он не послушался. Но в данный момент меня не интересуют ни их лица, ни язык тела.

Не могу… Я не смогу этого вынести.

– Мне поставили диагноз пятнадцать месяцев назад. – Тишина. Слышно только, как тихонько жужжат электрические приборы. – Однажды у меня схватило спину, и сначала я была уверена, что перетрудилась в магазине или что это просто газы. Ну, в общем, я пошла к доктору Шустеру, и он назначил мне кучу разных исследований и анализов. И вот на УЗИ… кое-что выявили.

– Джойс. – В голосе Атланты слышится предостережение. Как будто одним лишь словом она могла бы изменить ход истории для подруги.

– После компьютерной томографии и биопсии стало ясно, насколько все серьезно. – Отчетливо слышу, как она набирает в легкие воздух, задерживает его на секунду, а потом прерывисто выдыхает. – Это… это рак поджелудочной железы. Неоперабельный. В общем-то, в таких случаях практически ничего нельзя сделать.

Это неправда.

«Ты могла бы лечиться дома или в стационаре или попробовать альтернативные методы».

– Пятнадцать месяцев? – Атланта возмущена, и часть меня ей аплодирует. – Ты скрывала от нас нечто столь важное почти полтора года?

И тогда бабушка говорит те слова, которые, по ее задумке, должны были бы прозвучать с обычными веселыми нотками, но этого у нее и близко не получается. Как будто она считала возможным снять напряжение, всего лишь изменив тон.

– Время и вправду пролетело страшно быстро. Верно говорят: когда чувствуешь, что жизнь идет совсем не по твоему плану, то время просто летит. – Любопытное заявление, потому что лично мне казалось, что некоторые дни тянулись бесконечно. – Как будто торопишься закончить все дела, прежде чем…

Уф.

Нет.

Не могу.

Одним прыжком поднимаюсь на ноги, проскальзываю между ними и вылетаю из кемпера. И тут, словно я запустила цепную реакцию, все они высыпают вслед за мной, говоря одновременно.

«Пожалуйста, я хочу уйти. Мне нужно исчезнуть, скрыться».

Первым меня настигает Эшер.

– Постой, подожди.

– Нет. – Я резко вырываюсь из его рук. – Оставь меня в покое, окей?

Рядом с ним появляется бабушка в сопровождении Атланты.

– Лювия, это ничего не меняет. Нам нужно обсудить историю с университетом. Ты…

– Нет, даже не пытайся перевести стрелки на меня. Что бы я ни сделала, это касается только меня, это – моя проблема. Почему бы нам лучше не поговорить о твоей? Думаешь, достаточно сказать вслух, что у тебя рак, – и все? И больше нечего добавить?

– Детка, – пытается урезонить меня Атланта.

– Ну да, конечно, ты ведь ничего не знала. Не знала, что все это время ей было плохо, что она мучится болями, что ее рвет по ночам, что она тайком уходит прилечь, когда ей становится хуже или скачет сахар, а потом улыбается мне как ни в чем ни бывало и хочет, чтобы я продолжала жить своей жизнью.

Я выплевываю все это, слово за словом, выплескиваю свои самые мерзкие, душные и тошнотворные мысли, преследовавшие меня все эти месяцы. Всю ту ярость, которую я не умела контролировать и от которой мне так никогда и не удалось избавиться, сколько бы я ни убеждала себя, что бабушка – человек больной, а больные люди порой принимают решения, которых нам не понять.

– Ты повела себя как чертова эгоистка, как безответственный человек, тебе понятно? – Первый раз в жизни я повышаю голос на бабушку, и это заметно по выражению ее лица. Потому что таким бабушкино лицо я тоже вижу впервые. – А теперь ты хочешь, чтобы я прекратила врать? Я?

Так как она ничего не говорит, а я уже не могу выносить ее взгляда, я поворачиваюсь и ухожу прочь. И мне вновь преграждает путь Эшер.

– Лювия, подожди. Хочу тебе напомнить, что обычно это я от всего убегаю, а не ты. Кроме того, ты…

– Эшер, нет. Я серьезно. Не вмешивайся.

– Прошу тебя. – Он пытается положить мне руки на плечи, но я выворачиваюсь, и они повисают в воздухе. – Слушай, я даже близко представить не могу, что ты наверняка сейчас чувствуешь. Я сам до конца не осознал, что Джойс, что она…

– Прекрасно, так дай себе время подумать.

И снова намереваюсь уйти, а он опять меня останавливает. Я теряю терпение и понимаю, что ничем хорошим это не кончится. Прямо сейчас во мне нет ни сочувствия, ни добрых чувств вообще ни к кому. И теперь у него точно не получится, как в прошлый раз, вывести меня из этого состояния какой-то идиотской шуточкой. Кроме того, он…

– Вот блин, Лювия, стой. Не хочу, чтобы ты расхаживала здесь в таком состоянии.

– А это – не твоя проблема! Точно так же, как не твоего ума дело хватать телефон моей бабушки и отвечать на звонок, но раз влез – хлебай полной ложкой, а ты как думал?

Он хмурится, но тут же разглаживает лоб, словно не может злиться на меня в этой ситуации. Это злит меня еще больше, и я не знаю почему.

– Может, я и не должен был этого делать, но я никак не мог подумать…

– А мне плевать, – медленно говорю я, четко произнося каждое слово. – Мне плевать, потому что в итоге ты все испортил.

Он начинает выходить из себя. Я это вижу.

И не стоило бы мне этому радоваться, но, черт побери, в эту секунду мое нутро – миксер из самых дерьмовых чувств и эмоций.

– Ты имеешь полное право злиться, но я не виноват в том, что там происходит. – Он машет рукой в сторону кемпера. – И ты бросаешь в лицо своей бабушке, что она – эгоистка и безответственный человек, но ведь сейчас она больше всего в тебе нуждается, а ты хочешь удрать. Не делает ли это тебя еще большей эгоисткой?

Он думает, что… я – эгоистка?

У меня дрожит подбородок. Но если я сейчас снова перед ним расплачусь, он захочет забрать свои слова обратно только потому, что чужие слезы могут разжалобить, а размазней он мне не нужен. Мне он нужен взвинченным, как сейчас.

К тому же я с ним согласна.

Но я лучше сдохну, чем это признаю.

– Иди ты на хер, Эшер!

Несколько секунд он смотрит на меня не мигая и стиснув зубы. Ничего не могу прочитать по его лицу. А потом отступает в сторону на шаг и изображает насмешливый полупоклон.

– Вперед, делай что хочешь, срывай на мне злость. Ты знаешь, где меня найти, если вдруг захочешь извиниться.

Пролетаю мимо него легким перышком.

– Не жди на ногах.

На выходе из кемпинга мне встречаются два полицейских, которые окидывают меня любопытными взглядами. Но если и есть такой закон, который вменял бы им в обязанность задавать вопросы попавшимся им навстречу заплаканным и взлохмаченным девицам, то эти двое с ним явно не знакомы или же им на него наплевать.

Что ж, хорошо, потому что я, скорее всего, тоже послала бы их к чертям собачьим.

Эшер

Стою и смотрю, как уходит вдаль Лювия, в пижамке с авокадо и босая, пока она окончательно не теряется за кемперами. Потом пялюсь в пустоту, слегка шокированный.

Понять не могу, как от фантастической ночи с попойкой и умопомрачительным сексом в душевой кабинке мы скатились до этого. Чертов мир только что перевернулся, и ноги мои снова просятся в бой, умоляя дать им волю, чтобы сжечь к чертовой матери все то, что гложет меня изнутри.

Однако я нужен им – Джойс и моей бабушке. Вообще-то мне казалось, что я нужен и Лювии, но, похоже, сейчас я для нее не более чем чувак, который все испортил.

Бог ты мой, ну как я только мог быть таким слепцом? Зациклился на том, что Лювия больше не рисует, а ведь знал, всегда знал, что она – девушка сильная, твердо стоящая на земле. И все же мне не пришла мысль собрать воедино разрозненные факты и сопоставить их с тем единственным фактором, который мог заставить ее чувствовать себя настолько хреново: с ее бабушкой.

Джойс…

Просто в голове не укладывается, что Джойс больна. Но сейчас в этой голове роится столько вопросов разом, что даже не знаю, с которого начать. И не уверен, хватит ли мне мужества, чтобы сесть рядом с этой женщиной, подарившей мне не меньше любви и тепла, чем моя родная бабушка, и поговорить. Мне и так стало чертовски хреново, когда она сказала, что… что ничего сделать нельзя.

А если уж для меня услышать это было все равно что получить кирпичом по лбу, то как же тогда перенесла это Лювия?

Тут на меня налетает целый рой воспоминаний, череда образов.

Например, когда она сказала, что последний год у нее – тот еще саббатикал, что она выдохлась и поэтому вовсе не против отправиться в путешествие с бабушками. А еще тот взрыв отчаяния, тем же вечером, но уже в ее комнате. Все просто: у нее не оставалось другого выхода, кроме как взять и поехать, даже если она была против.

Вспоминаю ее фальшивые улыбки, все вместе и каждую в отдельности.

И тот случай, когда Джойс стало плохо в Сан-Валли, а Лювия сразу определила, что им нужен глюкометр, а не тонометр, например.

А ее пальцы, которые шевелятся во сне, как будто она рисует.

«Лювия… Она очень старается. Иногда чересчур. То, что ты видишь… Эта девочка, которая вечно носится туда-сюда, стараясь угодить всем и каждому…»

Ну да, конечно. Лювия отклонила предложения всех университетов, чтобы остаться с бабушкой. Отказалась от своего будущего, от карьеры, от своей страсти, чтобы быть рядом с Джойс в тот момент, когда та больше всего в ней нуждалась. Даже невзирая на то, что та же бабушка болезнь от нее скрывала.

А я назвал ее эгоисткой.

Офигеть.

«Я – эгоистка. Я так устала от этого, но не могу остановиться. Я так устала, так сильно устала…»

– Вот черт! – рычу я, лягая ногой воздух, что, естественно, еще больше сводит меня с ума.

Что еще может пойти не так?

– Эшер Стоун? – слышу голос за спиной.

– Да.

Насупив брови и уперев руки в боки, разворачиваюсь на сто восемьдесят и оказываюсь нос к носу с двумя полицейскими. Тот, что пониже и постарше, поднимает брови и быстро смотрит на своего напарника. Тот, явно удивленный, моргает и спрашивает снова:

– Так это вы Эшер Стоун?

– Да, – повторяю я, сопроводив ответ кивком.

Посреди всей этой бури из дерьма, фрустрации, ощущения беспомощности и тысячи других проблем что-то подсказывает мне: следует обеспокоиться. Два офицера полиции, ниоткуда появившиеся в одном из кемпингов Нашвилла, не должны знать моего имени.

Они заявились из-за нашего спора? Не может быть. Мы не слишком шумели. И потом, даже если кто-нибудь и успел позвонить в полицию, они бы все равно не приехали так быстро. Разве что за ближайшим деревом прятались.

Полицейские снова переглядываются. После чего старший нехотя, почти через силу, достает из-за пояса наручники и идет ко мне.

– Ну что ж… Эшер Стоун, вы задержаны за незаконное перемещение опасных материалов.

– Что?

Отступаю на шаг, и это, судя по всему, не самая хорошая идея, потому что оба вмиг тянутся к поясным ремням, где висят комплекты из электрошокера, пистолета и резиновой дубинки.

Тот, что помоложе, берет инициативу на себя и цедит слова так медленно, словно я – дикий хищный зверь:

– Вы находились десятого и одиннадцатого августа в Линкольн-Баре, княжество Фримонт?

– В Линкольн-Баре? Да… Мы там останавливались, чтобы помочь с тушением пожара в Редем-Крике.

– В отношении вас вынесено постановление об аресте за незаконное перемещение опасных материалов. Вчера ваше имя появилось в нашей базе данных в связи с регистрацией в этом кемпинге. Вы должны пройти с нами.

У меня галлюцинация. Чертова галлюцинация. В водовороте похмелья, истории с Джойс, ссоры с Лювией да еще и этого мне начинает казаться, что мой мозг дошел до предела своих возможностей и отказывается мне служить.

– Не знаю… – В несчастном моем горле образуется узел, стоит мне ощутить жгучий холод наручников на запястьях. – Я просто не понимаю, о чем речь. Незаконное перемещение… опасных материалов?

– Трупа, – поясняет тот, что постарше. – Похищенного трупа, если быть точным.

Мои глаза чуть не вылезают из орбит.

– Как вы сказали?

И ровно в эту секунду из нашего кемпера выскакивает моя бабушка и, топоча как слониха, бежит к нам.

– Что здесь происходит? Что это вы здесь делаете с моим внуком?

– Послушайте, мэм, вам лучше успокоиться. Мы всего лишь…

– Никто не смеет указывать, что мне делать, а что нет!

– Бабушка, нет!

Но слишком поздно – ее трость уже поднята вверх.

Лювия

Едва передо мной ставят безалкогольное пиво и жареного цыпленка со специями, в дверях появляется бабушка.

Испепеляю Дэдди Дака взглядом.

– Предатель! А я-то думала, мы друзья.

Судя по тому, что он, не поднимая глаз, продолжает невозмутимо протирать стаканы, мои слова не слишком его впечатляют и он ни в чем не раскаивается.

– Мои друзья так себя не ведут: не гадят за стойкой, ни словом единым в том не признавшись.

– Это была аварийная ситуация!

Бабушка залезает на соседний табурет, цепляясь руками за стойку, доходящую ей чуть ли не до носа. Они с Дэдди Даком обмениваются загадочными взглядами, после чего он удаляется в противоположный конец. Вдруг замечаю наше с бабушкой отражение в огромном, во всю стену, зеркале за полкой с бутылками и быстро отвожу взгляд. Жуткое зрелище – хуже, чем лицезреть гребаного полуразложившегося зомби.

Слышу легкий вздох облегчения.

– Тебе, по крайней мере, дали обувь и что-то накинуть. Это хорошо.

От стыда у меня вспыхивают щеки. Из кемпинга я убежала в таком катастрофическом состоянии, что даже не замечала, как сверкаю задницей и шлепаю босиком по асфальту, пока пара встречных пешеходов не окинули меня жалостливым взглядом. Любая другая на моем месте развернулась бы на сто восемьдесят и вернулась бы в «Литтл-Хазард», ведь никто, находясь в здравом уме, не будет расхаживать по Нашвиллу в таком виде. А я вместо этого поймала такси – у водителя просто челюсть отвисла, – так что теперь я должна Дэдди Даку двадцать долларов, не говоря уже о футболке с принтом «Keep calm and stay country»[41] и зеленых с красными вставками ковбойских сапогах, оставленных в раздевалке одной из его дочек.

Я – Джессика Симпсон в период ее упадка.

– Дорогая…

Похоже, бабушка не знает, что сказать, а я… я готова отдать все что угодно, готова продать душу какому-нибудь неопытному практиканту вуду, лишь бы только не слушать, как я ее подвела, как сильно разочаровала и какой вред ей причинила.

– Мне очень жаль.

Застываю, словно парализованная. Очень медленно поворачиваю к ней лицо.

– Чего?

– Мне очень-очень жаль, что я поставила тебя в такую ситуацию. – Бабушкины миниатюрные ручки лежат на краю стойки, розовые ноготки ярко контрастируют с древесиной. – Тебе, наверное, очень трудно приходилось, так?

Дерьмо.

Вот дерьмо.

Какая же она хитрюга.

Я не запла́чу. Не в этом направлении должен был пойти этот разговор. Разве не в порядке вещей, что она станет на меня кричать? Швырнет мне в лицо, что я испортила всем путешествие?

Упорно гляжу на свои руки, сосредотачиваюсь на ярости. Ярость сейчас – самое надежное средство.

– А еще мне очень жаль, что я так набросилась на тебя в кемпере, на глазах у всех, – продолжает она. – Понимаешь, когда я услышала, как Эшер говорит по телефону… Должна тебе сказать, что он просил, чтобы я ни о чем тебе не рассказывала. Хотел, чтобы я успокоилась и мы бы с ним для начала все обсудили. В некотором смысле весьма типично для Стоуна.

Класс, теперь выходит, что Эшер тоже просто душка и разруливал ситуацию гораздо лучше меня. Как всегда. Офигенно блистательные Стоуны.

– Он застал меня врасплох, понимаешь? Узнать, что ты сама решила не ехать в университет, а мне ни о чем не сказала… – Краем глаза вижу – она трясет головой. – Позже, в кемпере, Ати спросила меня: «И тебе это казалось правдоподобным? Ты считала логичным, что такую талантливую девочку, как Лювия, не взял ни один университет?» Господи ты боже мой! Конечно же нет. Конечно же, я так не думала. Я…

Голос ее срывается.

А у меня разрывается сердце.

По сценарию в этом месте мне бы тоже следовало попросить у нее прощения: на то – целая куча поводов, и соответствующие слова уже крутятся на языке. Приносить извинения я мастер, это у меня получается легко и естественно. Это вообще самый быстрый и простой способ решать проблемы и сглаживать острые углы с кем бы то ни было.

Но сейчас…

Прямо сейчас…

– Я ужасно на тебя зла, – выпаливаю я. – И сама себя за это ненавижу. Но я… наверное, я злилась с самого начала, все это время. Ужасно злилась. – И это жутко выматывает.

Бабушка тяжело и протяжно вздыхает.

– Хорошо.

– Хорошо? – Недоверчиво смотрю на нее. – Как это «хорошо»?

– Ради всего святого, моя маленькая, я ведь почти перестала тебя узнавать.

– Что ты… Ты это о чем?

– Я о том, что злиться – это нормально. Грустить – это нормально. – И эти руки, которые я так хорошо знаю, с тонкими, но ловкими пальчиками, пересадившими столько рассады, ложатся на мои. И в эту секунду я бы точно не взялась определить, чьи руки дрожат сильнее – ее или мои. – Даже между самыми любящими людьми случаются конфликты. Но это ведь семья и любовь, а не нечто хрупкое. Такие чувства многое выдерживают. Выстаивают в самой страшной буре.

– Это я уже знаю. Но у меня… – Горло мое сжимается в каком-то извечном порыве самосохранения, но мне все же удается сглотнуть слюну и продолжить: – Бабушка, ты же единственное, что у меня есть.

– Это не так. – Она берет меня за подбородок и поворачивает к себе мое лицо, ловя взгляд. – Не так, ты меня слышала?

Но я-то знаю, что так.

– А чего ты от меня ожидала? Что я уеду? Соберу чемоданчик и укачу на другой конец штата, зная, что ты мне ни слова не скажешь и будешь без конца врать, когда мы станем созваниваться?

– Не знаю, моя дорогая. Не знаю, как бы мы справились с ситуацией, потому что для меня это тоже в новинку. Но вот чего я совсем от тебя не ожидала, так это что ты решишь загубить свою жизнь, пройти мимо открывающихся возможностей, что ты возьмешь на себя чужую роль, вовсе тебе не соответствующую.

– Мне не соответствующую? – ошеломленно повторяю я. – Ты это серьезно?

– Лювия, ты – моя внучка.

– Вот именно!

– Нет, моя дорогая, ты не поняла. Ты – моя внучка. – Эти руки сжимают меня, принуждают к чему-то. Слушать. И понимать. – Ты не моя медсестра, не наемная работница на полный день, не девочка на побегушках. Ты – моя внучка, Лювия Клируотер, самая одаренная художница в истории Санта-Хасинты, девочка, которая каждый вечер перед сном рисовала новые горизонты и воплощала на бумаге свои мечты.

Я смотрю на нее. Чувствую в глазах жжение. Знаю, что сейчас заплачу, и знаю, что уже не смогу это остановить. И вижу такие же слезы, собравшиеся, но еще не пролившиеся, в ее серых глазах.

Судорожно вздыхаю.

– Ты же не станешь всерьез рассчитывать, что я оставлю тебя как раз тогда, когда я больше всего тебе нужна?

– Может, ты позволишь мне и другим людям самим решать, когда именно ты нам нужна, и мы совместными усилиями добьемся того, что ты не будешь так уставать? – Бабушкины пальцы смахивают с ее глаз слезы раньше, чем те успевают упасть. – У тебя добрая душа, моя девочка, и я больше никому не позволю злоупотреблять твоей щедростью и доверием. Даже себе самой.

– Ты никогда…

– Да нет, именно это я и делала. Мне следовало быть внимательнее. Поверить не могу, что я проглотила эту гнусную чушь про отказы. – И она прищелкивает языком, недовольная собой. – Но со мной случилось то же, что бывает со всеми: я слишком привыкла к тому, что ты всегда со мной, к тому, что ты принадлежишь мне, что ты всегда в моем распоряжении. Вот я и не задумывалась об этом, ведь меня все устраивало.

– Нет, бабуля, все не так. Я сама хотела остаться с тобой и сейчас хочу. Хочу помогать тебе. Всегда.

– Так и будет. В понедельник утром ты окажешься в кампусе УКЛА, поговоришь с этой Трабуччи и подпишешь документы на полную стипендию, которую тебя чуть ли не на коленях умоляют принять. – Я едва открываю рот, собираясь запротестовать, но бабушка хмурит брови. – И ты будешь жить в общежитии вместе с самыми талантливыми студентами, такими, как и ты сама, будешь ходить на вечеринки и там напиваться, будешь заниматься самым что ни на есть безопасным сексом с Эшером и будешь одних преподавателей ненавидеть, а других – обожать.

И вдруг я уже не просто слушаю бабушкины слова, а их еще и вижу. Может, это потому, что сама я давно уже воображала для себя то же самое (за исключением супербезопасного секса с Эшером). Я практически продумала, в чем буду ходить в универ на пары, какие материалы нужно будет купить для тех или иных занятий и даже как я смогу развить свой талант при соответствующей поддержке.

Но в последние пятнадцать месяцев я все время ждала ночи, когда смогу остаться одна в своей комнате и предаться этим мечтам; однажды я даже закрылась, как будто собиралась заняться чем-то постыдным. А сама в эти минуты просто садилась на кровать и представляла себя на ярко-зеленом газоне кампуса в тени густой кроны развесистого дерева: как я сижу и одной рукой делаю набросок, а другой – снимаю мерки при помощи двух пальцев, большого и указательного, расставленных буквой «L». Кругом меня – студенты, ходят то туда, то сюда. Одни уселись в кружок и читают, тоже на газоне; другие играют в карты, или просто загорают на солнышке, или бросают друг другу мяч.

До сих пор в рамках этого сценария я воображала себя одной. Но на этот раз все по-другому: стоит мне взглянуть налево, как на траве в той же тени я вижу Эшера, растянувшегося во весь свой немалый рост. По его лицу мельтешат солнечные пятна, подчиняясь движению листвы и ветра, и вот он открывает один глаз и глядит на меня. Густая синева его глаза ослепительно сверкает, и тогда он берет меня за руку, ту самую, которой я снимала мерки, и сплетает наши пальцы. А потом тянет обе наши руки к своей груди, туда, где я смогу почувствовать, как сильно бьется под футболкой его сердце, и снова закрывает глаз, как будто этого ему вполне достаточно. Как будто этот момент и я – все, что ему нужно.

О блин.

Это мне нравится. Даже слишком.

Я жажду этого всем своим существом. Обеими своими половинами: рациональной и интуитивной.

– Бабуля, – всхлипываю я, обвивая руками ее шею.

– Девочка моя. Теперь ты все понимаешь, да? – Она ласково поглаживает меня по спине и волосам, как делала всегда. – Жить своей мечтой вовсе не значит быть эгоисткой. А когда твоя мечта исполнится, я стану самой счастливой бабушкой на всем белом свете.

– Есть кое-что… Ты должна будешь кое-что мне обещать.

– Не лишай свою бабушку удовольствия обнять внучку. – И она сжимает меня еще крепче. – Потом мы сядем вместе и составим условия договора, приемлемые для обеих сторон.

– А ты не врешь?

– Не вру.

И это мгновение для меня не только освобождающее, оно еще и совершенно неожиданное. Потому что, сколько бы я ни воображала себе самые разные сценарии, в которых правда выходила наружу, такого в них никогда не было. Не было ни понимания, ни слез облегчения, ни объятий. Исключительно бездонная печаль, обида, боль и ярость. Все эти чувства есть и сейчас, это правда, но я даже не догадывалась, что они могут сосуществовать с другими эмоциями, которые дарят мне такое… облегчение.

– Пообещай мне, что снова начнешь рисовать, – шепчет она мне на ухо. – И что больше никогда и ни из-за кого не станешь вырывать такую жизненно важную часть себя.

У меня снова перехватывает дыхание. Кажется, нет более точного слова, чем «вырвать», чтобы это описать. Услышав его, я наконец понимаю, что так все и получилось и что теперь внутри меня зияет кровоточащая незаживающая рана. Подавлять потребность рисовать все это время…

– Это был единственный способ постараться забыть об университете и о моих планах, – тихо признаюсь ей. Я могу это сказать. Мне уже не нужно удерживать это в себе. – А еще потому, что… я начала рисовать ужасные вещи, узнав о твоей болезни.

– Если хочешь…

– Нет. – Отстраняюсь от бабушки и решительно смотрю ей в глаза. – Их уже нет. А если бы были, я бы все равно тебе не показала.

Я сжигала эти наброски, едва закончив, и только теперь понимаю, что это был мой способ противостоять тому, что я не могла выразить словами; тому, о чем даже думать себе не позволяла. И, увидев все это воплощенным на бумаге, я испугалась… Я и не знала, что внутри меня может существовать что-то настолько темное и жуткое, что побудило меня нарисовать портрет бабушки на диване с таймером обратного отсчета над ее головой.

И я спрашиваю себя, что бы было, позволь я себе пойти этой дорогой. Возможно, все это сходило бы на нет по мере того, как я постепенно примирялась бы с бабушкиной болезнью. Или же нет. Возможно, эта небольшая червоточина так и сидит во мне, и мне следует ее принять, потому что она – тоже часть моей психики. И так же, как другие люди бросаются бежать, если их захлестывают эмоции, я выплеснула свои самые потаенные страхи на бумагу.

Но только я не осознавала этого, потому что раньше таких чувств не испытывала.

– В тебе нет ничего такого, чего я не приняла бы с распростертыми объятиями. – Бабушка ласково мне улыбается. – К тому же говорят, что обуреваемые страстями художники обретают истинное вдохновение. Как Сэмюэл Литтл!

– Только тебе могло прийти в голову сравнивать меня с серийным убийцей. – Бросаюсь ей на шею. – Обалдеть!

Дэдди Дак ставит на стойку два коктейля и придвигает к нам.

– А теперь что, уже можно? – Сощуриваю глаза, делая вид, что даже не подозреваю о своем мокром и, наверное, красном от слез лице. – Ты ведь знаешь, что я по-прежнему несовершеннолетняя, как и вчера вечером, а?

– Закрой рот и бери. Попробуешь лучший в твоей жизни май-тай.

Бабушка выпивает свой одним глотком, глушит, как моряк соленую воду.

– Еще один, красотка? – спрашивает Дэдди Дак.

– Да нет, пожалуй, нам еще в полицейский участок заглянуть нужно.

И я, уже несколько успокоившись и медленно потягивая напиток, чуть не выплевываю его фонтаном обратно.

– Что-о-о?

Бабушка очень изящно, одним прыжком, спускается с табурета, и лицо ее, тоже мокрое и покрасневшее, расцветает озорной улыбкой.

– Дорогая моя, впервые в истории Клируотерам выпало пойти вызволять Стоунов из застенков.

Лювия

Дежурный в полицейском участке, оглядев нас сверху донизу, со стоном откидывается на спинку стула.

– Опять вы? Шериф! Идите сюда! Это они.

Шериф Мелвин Юско, ветеран шестидесяти шести лет от роду, давно мечтающий о пенсии и стремящийся прожить последние дни на службе без лишних забот, выглядывает из офиса и пытается улизнуть до того, как мы его заметим.

Поздно.

– Этот фокус не сработал у тебя вчера и не сработает сегодня, Мелвин, – начинает нараспев бабушка. На ней – ее лучшее платье кроше и жемчужные сережки в стиле ретро. – Иди-ка сюда. Обещаю: если все выгорит, мы тут же уедем и больше ты нас никогда не увидишь.

Это побуждает беднягу направиться к нам, хотя его недоверчивый взгляд пропитан страданием. В конце концов, я ничуть не виновата, что вчера его коллега проколол себе палец степлером исключительно потому, что я заявилась сюда в маечке и сапогах. И если бы нам позволили увидеться с Эшером и Атлантой, как мы того и просили, то, вероятно, бабушка не прокляла бы всех присутствующих в офисе и не призвала на их головы всякие паранормальные явления.

И то, что сразу после ее слов сам собой включился принтер, стало чу́дной вишенкой на торте, хотя чуваки этого явно не оценили. Южане – что с них возьмешь. Верят, что если поцеловать собственный локоть, то сможешь жениться на том, кого любишь.

– Тебе очень скоро позвонит шериф Линкольн-Бара, – сообщаю я, опершись о стойку ресепшена, – и очень вероятно, что сегодня кто-то и в самом деле проверит электронную почту. – Адресую многозначительную улыбку секретарше, которая ненавидит меня вполне официально. – Как мы вчера уже говорили, Эшер Стоун оказался в самый неудачный момент не в том месте, и не более того. Он всего лишь помог мистеру Соколову, или как там этого типа зовут, перенести тело, потому что городские полицейские ему в этом отказали. У Эшера нет судимостей, он – студент-отличник и подающий большие надежды футболист. Так ты еще не проверила почту, Синди?

Если не врут, что есть взгляды, способные убить, то вообще не знаю, как это я все еще жива.

Шериф Юско небрежно тычет пальцем в сторону секретарши.

– Проверь почту, может, нам удастся с этим покончить. – А потом тяжело вздыхает, за последние сутки вконец измученный. – А что будем делать с разбитым носом моего офицера? Это ведь нападение на государственного служащего с нанесением телесных повреждений.

Он кивает на беднягу: сидя за столом, тот тоже испепеляет нас взглядом. Вчера он вовсю размазывал кровь и сопли, ревя как новорожденный теленок, а сегодня на нем – повязка на пол-лица. Вторая половина – фиолетового цвета.

Матерь божья, да Атланте в бейсболе цены бы не было!

– Я вам уже объяснила, что у нее просто случился нервный срыв, хотя мне ничего не стоит повторить всю историю с самого начала. Вчера моя бабушка рассказала миссис Стоун, своей лучшей подруге, что у нее…

Шериф поднимает глаза к потолку. Если он ищет там Господа Бога, то, насколько я понимаю, подобного рода вопросы – не в Его компетенции.

– Нет-нет, повторять не нужно. Отлично. Я…

Тут раздается телефонный звонок, но дежурный не утруждает себя ответом. Сразу же передает трубку шерифу, и тот ввязывается в перетягивание каната с властями Линкольн-Бара. Бабушка мне подмигивает. Это, а также наш туз в рукаве – возмущенный звонок от сына Атланты и шерифа Санта-Хасинты, Гидеона Стоуна, – призваны побудить полицейских немедленно освободить задержанных.

Наша тактика сфокусирована на том, чтобы показать, что им намного проще выпустить Атланту и Эшера.

Спустя полчаса вторая половина нашей команды путешественников появляется в конце коридора. Сердечко мое на максимальной скорости выполняет пируэт бильман в ту секунду, когда глаза Эшера встречаются с моими. Мама дорогая, да сейчас у него круги под глазами куда страшнее, чем когда он валялся с температурой! Всю ночь, кажется, не спал. Его пронзительный взгляд прожигает меня насквозь, но прочесть его я пока не могу.

Бабушка бросается навстречу подруге, и они заключают друг друга в объятия. Похоже, что Атланта чередует адресованные бабушке слова благодарности с громкими требованиями вернуть ей личные вещи, обращенными в сторону офиса.

Не торопясь подхожу к Эшеру. Офицерша протягивает ему пластиковый пакет с бумажником, мобильным телефоном и теми немногими вещами, которые были при нем в момент задержания. Успеваю услышать его слова:

– Да пропади она пропадом, эта палка, многие только спасибо скажут.

Женщина закатывает глаза и уходит.

После чего все внимание Эшера сосредотачивается на мне. А я чуть не падаю в обморок: какой же он красивый и как же мне хочется его поцеловать! Поэтому я ступаю на безопасную территорию:

– Я говорила с твоим тренером и теперь, кажется, немного лучше понимаю, почему вы все перед ним так трясетесь. И клятвенно обещала ему, что ты явишься на матч вовремя, что бы ни случилось; в противном случае мне придется отдать ему первенца. – Чуть дрожащими руками разблокирую телефон (свой собственный наконец) и показываю ему экран. – У меня здесь четыре билета до Лос-Анджелеса, и, как только ты дашь добро, я кликну на кнопку оплаты. В Лос-Анджелесе мы приземлимся сразу после полудня, так что…

Он мягко отводит в сторону мой телефон, чтобы взглянуть мне в лицо. А я даже не замечала, что прикрываюсь им… или да, замечала.

– В тюрьму-то я загремел именно по твоей вине.

Против этого утверждения у меня есть чертова уйма аргументов. Например: я никак не могла знать, что предполагаемый мистер Соколов на самом деле не работает в похоронном агентстве. У него имелись в наличии: костюм, катафалк и мертвое тело. Говорил он так, как и должен говорить представитель похоронного бизнеса, к тому же целый день провел в Линкольн-Баре, помогал бороться с пожаром. Сказал, что ему очень понравился гуляш. И последнее: иногда и в самом деле полезно довериться первому впечатлению о человеке.

А то, что он оказался нелегальным торговцем трупами? Слушайте, да он даже местных полицейских вокруг пальца обвел. А какими дурочками почувствовали себя мы с бабушкой, ведь одна из наших любимых криминальных тем – это «воскресители» XIX века!

И все же я точно знаю, что Эшер ничего из этого перечня не оценит.

– Хм, ну да. Это верно. Но зато обойдется без последствий, – говорю я, делая особый акцент на слове «но».

– Ты помнишь, как я говорил, что теперь не должно случиться ни одной катастрофы или несчастного случая, которые нас задержат? Так вот, я имел в виду и это.

– Ну да, это подразумевалось. Но…

Тут его губы неожиданно накрывают мои. Сильные мускулистые руки обхватывают мою талию и поднимают меня вверх, чтобы ему было удобнее совершить набег на мой рот. Хотела бы я сказать, что якобы была застигнута врасплох, засмущалась или оказала какое-никакое сопротивление. Однако реальность такова: с нашей последней встречи прошли сутки, но я соскучилась по нему до безумия. Хватаю его за плечи, которые мне так нравятся, и наши языки сплетаются. Мой рот наполняется его громким стоном, от которого немедленно оживают все нервные окончания моего тела.

– Я должен был знать, – шепчет он, и губы его при этом касаются моих. – Все планы обречены на провал, если в них вовлечена хоть одна Клируотер.

– Каких-то десять лет – и до тебя дошло!

– Убирайтесь, бога ради, из моего участка, в конце-то концов! – вопит шериф Юско.

Эшер опускает меня на пол и выгибает бровь в фирменном стиле Стоунов.

Я таю.

Клянусь, таю окончательно.

– Мне очень жаль, что я послала тебя на хер. И вообще сожалею о вчерашнем, правда.

– Я понимаю. Было бы здорово, если бы мы с тобой в будущем никогда не доходили до этой точки, но я так и не смог влезть в твою шкуру и понять до конца, что же тебе пришлось пережить за этот год. – Он обеими руками обхватывает мое лицо, а я приникаю к нему, ища его тепло, уверенность, этот треклятый здравый смысл всей его семьи. – Сделаю все, что в моих силах, чтобы в следующий раз ты могла рассказать мне обо всем и не чувствовала себя такой одинокой.

Это, без всякого сомнения, самые прекрасные слова из тех, что сказал мне Эшер Стоун за всю мою жизнь.

На втором месте после: «Лучше два пальца или один?»

– Похоже, я тебя люблю, – выпаливаю я.

Его ямочки появляются одновременно с тем, как он наклоняется и нежно меня целует.

– Тем лучше: нам ведь на роду написано или пожениться, или укокошить друг друга.

Тут откуда ни возьмись появляется трость и тычет его в зад, за чем следует крик боли.

– Бабуля, черт подери!

– Ответь как положено, дубина ты стоеросовая.

– Ати, дорогая, у них ведь свой язык. Молодежь, понимаешь ли…

– Ничему такому я его не учила и терпеть не собираюсь. – И она снова поднимает трость. – У тебя ровно три секунды, чтобы исправиться. Три, два…

– Я ее люблю! Люблю! – Эшер встает у меня за спиной, что не кажется мне проявлением трусости: мало что на этом свете превзойдет по части устрашения его бабушку с этой ее палкой. – Я люблю тебя, Лювия, окей?

– Окей!

Эшер

В Пасадину мы отправились не самолетом. Лететь было не самым лучшим решением, и вроде бы все с этим согласились. Мы начали путешествие на «Литтл-Хазард» и на нем же должны его и закончить. Теперь он уже один из нас. Так что мы решаем ехать тридцать часов подряд с ветерком, на пределах разрешенной скорости, но не превышая ее (мне хватило угроз тренера Тима как следует меня поколотить, если в моем криминальном досье появится хоть строчка). Лювия и я сменяем друг друга за рулем каждые пять часов, а Джойс и бабушка следят за тем, чтобы мы нормально спали и ели и чтобы я прибыл в конечный пункт в наилучшей форме.

Я подтягиваюсь, отжимаюсь и бегаю на короткие дистанции внутри «Литтл-Хазард», поглощая углеводы как сумасшедший. Лювия целует меня по завершении каждой серии упражнений, так что в мотивации недостатка нет.

Тем временем Джойс и бабушка заводят наконец разговор, от которого у Лювии влажнеют глаза, а я делаю приседания как одержимый. Начинают они с мелочей и постепенно переходят к большему, что, как я полагаю, и есть их modus operandi (каждая дружба индивидуальна и не похожа на другую). Думаю, весь процесс мог бы растянуться на несколько дней, не будь мы заперты в этой коробке.

Для начала Джойс предлагает бабушке свою помощь в готовке, а та, в ответ на это, участвует в поддержании чистоты. Они без конца осыпают друг друга комплиментами. Обмениваются взглядами. А когда им надоедает весь этот взаимный сироп, начинают спорить по всяким пустякам (и я, от греха подальше, прячу бабушкину трость в верхний шкафчик кухни). Наконец они садятся рядом, берутся за руки и изливают друг другу душу.

Слушать это не очень приятно. Однако их разговор открывает мне глаза на суть суровой бескорыстной любви между двумя людьми.

И я во всех деталях узнаю, как и почему Джойс пришла к выводу, что скрыть свое состояние будет для нее наилучшим выходом, что это для нее значило и как сильно на ее идею спланировать это путешествие повлияло странное поведение Лювии, а также как ей легко и свободно теперь, когда это больше не секрет. А моя бабушка угрожает отправить ее прямиком в могилу, если она еще хоть раз выкинет что-то подобное, и Джойс тут же заверяет, что у нее нет ни малейшего желания проходить через такое еще раз.

Позже, когда Джойс очень аккуратно перекладывает мою одежду, которую я кое-как запихнул в спортивную сумку, я подхожу к ней и заключаю ее в объятия. Я ничего ей не говорю – на это я не способен – и, ясное дело, не плачу, потому что такими делами вообще не занимаюсь, но она прижимает меня к себе так крепко, что мне кажется, будто это она поддерживает меня, а не наоборот.

Возможно, так и есть.

Едем через Аризону, когда приходит мой черед вздремнуть пару часов.

А когда просыпаюсь, то, к своему безграничному изумлению, понимаю, что мы стоим, и не где-нибудь, а на центральной улице Уильямса, штат Аризона.

Аккурат у Гранд-каньона.

Лювия

Когда долго ведешь машину, есть время хорошенько подумать. Сундук с дерьмом оказался открыт, препон для мыслей не осталось, так что теперь я могу осознать множество разных вещей и во все вникнуть. Ведь чем более подавлен и закрыт ты сам, тем более потерянным себя чувствуешь.

Теперь меня как будто покинуло ощущение неустойчивости, разлитое по всему телу, не дававшее мне чувствовать себя по-настоящему хорошо (впрочем, не могу сказать, что мне было совсем уж ужасно). Больше не придется скидывать с плеч жакеты на пол, пытаясь обмануть свой мозг.

Что же до груза на моих плечах, он остается. Но я постепенно с ним сживаюсь. Груз этот знаком всем родным тяжелобольных: они просто взваливают его себе на плечи и с этим живут, отчасти потому, что им не остается ничего другого, отчасти потому, что, как и я, приходят к выводу: непредсказуемость жизни играет порой за тебя, но иногда – против. И в этом часть ее очарования.

Я перебрала в своей голове все, что случилось со мной в этой поездке, и выявила две вещи, запросто способные лишить меня сна, если я так с ними и не разберусь.

Фиттония.

И сильное подозрение, что на самом деле я уже знаю, что же произошло ровно четыре года назад.

Включив свой телефон, я едва не падаю в обморок от огромного количества уведомлений, устремившихся бурной рекой. Большинство – старые, нескольконедельной давности, потому что Трин, например, уже знала, что может найти меня по телефону бабушки или Эшера. Несколько уведомлений о пропущенных звонках из департамента по работе с абитуриентами УКЛА добавились к тем, которые я упорно игнорировала с прошлого мая.

Единственным человеком, кто продолжал слать мне сообщения, не зная, что мой телефон отключен, был Джастин. И я даже не могу определить, что поражает меня больше: то, что он, не получая ответа, продолжал их писать, или же то, что в этих его сообщениях ни разу не проскочило ни тени отчаяния или беспокойства.

Как будто мое исчезновение с его радаров на месяц – лишь детская шалость с моей стороны.

Не думай больше об этом – у нас у обоих сорвало крышу.

Умираю, так хочу тебя увидеть.

Окей, кажется, ты сердишься. Понимаю. Я здесь – что бы тебе от меня ни понадобилось.

Буду ждать тебя в Уильямсе, как мы с тобой и планировали.

Моим первым порывом было сразу же ответить ему и спросить: он что, это серьезно? «У нас у обоих» сорвало крышу? Он полагает, что я сержусь, и ему это понятно? И он будет ждать меня там? С какого же дня, интересно?

Открыла клавиатуру и уже собралась печатать, с огромным желанием вывалить на него все это, но потом одумалась и поняла, что это будет нелепо.

Во-первых, хотя мы и очень много спорили, это не то же самое, что поговорить лицом к лицу и доходчиво объяснить, что все кончено… особенно для такого парня, как Джастин, которого вообще не особо волнует эта тема – разве что удосужился послать мне пару-тройку сообщений.

А еще я вдруг осознала, что мне и самой пора встать в длинную очередь всех тех, кто горит желанием залепить Джастину Ховарду пощечину.

Но тогда…

Я стала вспоминать.

«Однажды он кое-что обнаружил. Нечто личное. И этим воспользовался».

«И когда мне выпал шанс пойти за тобой… Я испугался. Был один парень, и он… Окей, не могу винить только его, потому что если бы я сам во всем разобрался, если бы мне хватило чертова мужества, чтобы…»

Может, я и ошибаюсь.

А может, и нет.

К тому же у него фиттония, и я должна ее забрать.

Держи телефон под рукой, напишу тебе, как только приеду.

Изложив бабушкам свой план и клятвенно их заверив, что это займет не более получаса, въезжаю в живописный город Уильямс, живущий благодаря трассе номер 66 и близости к Гранд-каньону, и еду навстречу Джастину Ховарду.

Замечаю его красный «додж» раньше, чем его самого. Машина припаркована прямо перед театром «Султана», невысоким красно-зеленым зданием, в котором в наши дни располагается тату-студия. Джастин, скрестив на груди руки, вальяжно опирается о дверцу водителя, а когда видит меня, его лицо расцветает доверчивой и в то же время снисходительной улыбкой.

Как будто он – владелец не только этой машины, но и всего вокруг.

Когда-то он казался мне секси.

Ну и дела.

– Моя фиттония беложильчатая у тебя с собой? – бросаю я.

Его ноги уже пришли в движение, чтобы преодолеть последние разделяющие нас метры, но вдруг он замирает на месте. И начинает моргать – редко и медленно, словно и правда не может поверить собственным ушам.

– Вот блин, клянусь, я тебя не понял, – говорит он. Брови и уголки рта подрагивают. Вернее, трясутся. Как будто он не может решить, что ему делать: улыбаться или нахмурить брови; как будто что-то во мне, в выражении моего лица, его в высшей степени озадачило.

– Фиттония. Для свадебного букета миссис Филлипс. – Поскольку на его лице не видно ни малейшего признака понимания, я начинаю терять терпение. – Мистер и миссис Филлипс скоро отмечают золотую свадьбу, а я с конца весны выращиваю для ее букета великолепную фиттонию с пурпурными листочками. Я ведь тебе об этом уже рассказывала. Даже в имейле писала, еще до того, как ты вернулся из универа на каникулы. А прямо перед отъездом я отдала тебе этот горшок, и ты мне поклялся, что…

– А, ну да! – Джастин поднимает руки над головой, словно желая остановить защитника из команды противника (какая странная аналогия). – Черт, Лювия, такое впечатление, что тебя сейчас инфаркт хватит. Да со мной твой горшок, все в порядке. Успокойся, ладно?

Это я и делаю, стараясь изо всех сил не дать ему заметить моего участившегося дыхания и дикого желания фыркнуть, потому что на самом-то деле я еще и вполовину не выразила своего гнева. Он поворачивается к «доджу», но внезапно останавливается, явно колеблясь.

– Слушай… неужели ты меня даже не поцелуешь после шести недель разлуки?

Наступает моя очередь моргать. Кажется, тоже многократно, однако движение моих ресниц не запускает процессов в моей психомоторике. Ноги не двигаются. Руки сжимаются в кулаки, но я сразу же их расслабляю, опасаясь, что Джастин это заметит. С другой стороны – и что, если заметит? То есть – ну да, это инстинктивная реакция моего тела на его вопрос, и я имею на нее право. И я вовсе не обязана ее скрывать, даже если это может его больно задеть или обидеть.

Это его чувства, а не мои. И сдерживать их должен он, а не я.

– Помнишь, как мы поссорились несколько недель назад? Ты еще бросил трубку, пожелав мне оставаться в мире моих фантазий. Скажи, пожалуйста, по-твоему, это мир фантазий – когда у твоей бабушки, единственного родного человека, выявляют рак в терминальной стадии?

Клянусь: лицо Джастина сменило цвет, перешло от его естественного золотистого загара к оттенку зеленоватой патины при одном лишь упоминании слова «рак». В какой-то степени я его понимаю. Меня и саму рвало в тот день, когда я наткнулась на имейлы от доктора. С этим словом связано столько боли и страха, на него наложено такое табу, что мозг, услышав его, будто получает оглушающий удар.

– Не хочу врать: путешествие прошло потрясающе. И – да, все эти недели я провела в каком-то мире фантазий и временами даже начисто забывала о реальности и о том, что ожидает нас дома. Включая и тебя. – На это он вздрагивает и каменеет, но я поднимаю руку. – Слушай, я не знаю, в какой именно момент наши отношения стали портиться. Какое-то время я думала, что это произошло, когда ты уехал в универ и нам пришлось придумывать, как поддерживать их на расстоянии, и тогда все стало таким… непростым. Но все же не настолько. На самом деле все изменилось в тот момент, когда я рассказала тебе о бабушке, ведь так? Ты сильно встревожился, потому что в твои планы, судя по всему, не входило иметь девушку с таким багажом, но главное, что… ты повел себя как настоящий эгоист. Ты стал на меня давить, требуя уделять тебе вдвое больше внимания только потому, что я была вынуждена проводить больше времени с бабушкой; началось что-то вроде соревнования, кого я сильнее люблю.

Джастин мотает головой: он не согласен. Выглядит шокированным, но не рассерженным.

– Это неправда. Я был с тобой весь этот год. Тайком ходил вместе с тобой к врачу, чтобы узнать в деталях, что с твоей бабушкой, и я всегда тебя выслушивал, только я… Ну да, я по тебе скучал, конечно же. Не могу отрицать, что с тех пор многое изменилось, но почему ты видишь в этом мою вину? Мне нравилась та Лювия, которая всегда была готова к приключениям и умирала от желания быть со мной.

– Однако тебе не понравилась та Лювия, которой хочется плакать, у которой есть заботы и вообще куча проблем.

– Да ладно, ты же не серьезно? – Он проводит рукой по волосам, лохматя их. – Ты все выставила так, будто я не прожил этот год вместе с тобой.

– Потому что ты этого не сделал, – стою я на своем. А настаивать на подобных вещах таким, как я, особенно тяжело и даже болезненно. Не столько из-за значимости всей этой истории для меня самой, сколько из-за того, что я пытаюсь донести до него.

Он пристально смотрит на меня. Открывает и закрывает рот, полностью сбитый с толку.

– Нет, ты просто не можешь говорить это серьезно, – повторяет он.

– Ты все это время старался сделать так, чтобы я стала прежней Лювией, той, которую ты знал раньше, и при каждой нашей встрече делал вид, что ничего не произошло. И лишь очень редко, если я очень настаивала, мне удавалось поднять эту тему. Ты не только не поддержал меня, Джастин, но и постоянно давал мне почувствовать, что я будто отодвигаю тебя в сторону, ставя на первое место семью.

– А разве ты не ставила ее на первое место? – швыряет он мне в лицо. – И разве ты не думаешь, что отодвигала меня в сторону? А пока я торчал на обочине, сама отправилась в путешествие со Стоуном.

Боже, не мог же он этого сказать. Даю ему несколько секунд – чтобы пришел в себя и забрал свои слова обратно, но он этого не делает. Конечно нет. Если бы он был на это способен, мы бы, наверное, здесь сейчас не стояли.

– Твое соперничество с Эшером началось задолго до того дня, когда ты поцеловал меня в шкафу, причем только чтобы ему досадить?

Он отбрасывает голову назад и издевательски хохочет.

– Все-таки он тебе все выложил, а? Так я и знал, что чувак не сможет удержаться.

– Нет, он не сказал мне ни слова. А вот тебе следовало бы это сделать.

– Да какая разница, почему я тогда тебя поцеловал? Я за тобой месяцами бегал после того поцелуя. Да я… Вот черт. – И он проводит обеими руками по голове, приглаживая тот непослушный вихор, который я так всегда любила. – Ты мне и вправду нравилась. И сейчас нравишься. Только я уже тебя не понимаю.

После этого в груди у меня все сжимается. И это вызвано не его словами, а тем, что стоит за ними. В конце-то концов, пусть он и не стал моей первой любовью, но именно он первым меня поцеловал, с ним я впервые занималась сексом, он – мои первые серьезные отношения. И я всей душой хотела, чтобы эти отношения работали.

И это чистая правда: сегодня та история с первым поцелуем четырехлетней давности ничего не меняет для нас двоих. Зато она многое добавляет к моей истории с Эшером. Потому что он мог рассказать мне обо всем, чтобы рассорить меня с Джастином, но этого не сделал. Или мог использовать ее как аргумент, когда наконец признался в своих чувствах, вместо того чтобы выставить себя трусом.

В конечном счете то, что тогда произошло, гораздо больше говорит об Эшере, чем о Джастине.

– А я не понимаю тебя, и мне это совсем не нравится, – говорю я, набирая в грудь побольше воздуха. – Что же касается твоего первого вопроса, то – нет, поцелуя не будет. Потому что хоть ты, кажется, этого не понял, но для меня случившееся в прошлом месяце было разрывом – окончательным и бесповоротным. Итак, где моя фиттония?

Эшер

Мы смотрим, как Лювия возвращается с растением в руках… или с тем, что когда-то им было.

Фиттония погибла.

Окончательно и бесповоротно.

Спасать в этом иссохшем сероватом клубке уже нечего. Ни один ее листочек не сгодится для букета миссис Филлипс, и даже горшок покрыт трещинами.

Бросаюсь ей навстречу широкими шагами, внимательно вглядываюсь в ее лицо. Но в глазах ее нет печали, как нет и следов слез, и только это удерживает меня от того, чтобы броситься на поиски Ховарда и накостылять ему наконец-то, как я и пообещал несколько лет назад.

Беру из ее рук горшок и запускаю его в полет. Он приземляется в открытый мусорный бак рядом с кафешкой.

Подняв брови, Лювия следит за траекторией его движения.

– Хороший бросок, Эш Кетчум.

Обнимаю ее за талию, подтягиваю к себе.

– Хочу услышать, что этому придурку как следует надрали задницу.

Слышу у себя за спиной бабушкин голос:

– Он что, назвал придурком Джастина Ховарда? Сына Грегори и Бетани? – Джойс что-то щебечет ей в ответ. – Верно говоришь, в самую точку. Этот парень – такой же тупой, как и его родители.

Лювия улыбается, однако смотрит на меня с недоверием.

– А я думала, ты разозлишься.

– Почему?

– Потому что я сделала эту остановку… чтобы увидеться с Джастином.

– На все, что предполагает неприятности для Ховарда, я ставлю печать «одобрено».

– Ну, в таком случае сейчас самый подходящий момент сообщить тебе: цветочный горшок был с трещиной, потому что я его, может быть, вероятно, не исключено, зашвырнула в заднее стекло его тачки.

– Лювия! – горестно вздыхает Джойс. – Всегда гораздо эффективнее проколоть колеса, чтобы машину нельзя было использовать.

Лювия смеется, а я стремлюсь поймать этот смех. И целую ее, целую безо всякого смысла и задней мысли – просто потому, что для меня все в ней как в первый раз и в то же время давным-давно известно. Не думаю, что когда-нибудь мне это наскучит или захочется убежать от чего-то столь возвышенного.

В Пасадину мы приезжаем в субботу утром. До начала матча – десять часов, тренер Тим рвет и мечет. Увидев мое появление в «Роуз Боул», он швыряет кепку на землю и начинает вылаивать один приказ за другим. Бабушка, Джойс и Лювия желают мне удачи и обещают смотреть на мою игру с трибуны.

Тренер изучает их гневным взглядом.

– Так, ты, должно быть, его девушка, – он тычет пальцем в Лювию, и она даже слегка сжимается под его указующим перстом. – Можете взять в кассе билеты премиум-класса. Шевели задницей, Стоун!

Слегка ошарашенный, иду за тренером по коридору.

– Вы оставили для моих места в VIP-ложе?

– У меня не было выбора: они у тебя – гребаный головняк, – посетовал он. – Отплатишь мне за это по́том и кровью сегодня на поле, понял?

– Так точно, тренер.

Остаток дня – мешанина из обсуждения стратегии, многократного повторения атак и приемов, накачивания себя «Гаторейдом» и желатином, интенсивной сессии с просмотрами видеонарезки матчей со Стэнфордом и тренингов по ментальной устойчивости.

Я страшно рад снова видеть ребят из команды, в особенности – Трэвиса, Купера и Дуайта. Знаю, что у них для меня припасено до хрена всяких историй об их приключениях на каникулах, хотя мы и были все лето на связи. Похоже, прав был тот, кто сказал, что парни сплетничают почище девчонок.

Остается полчаса до худшей стадии любого матча, то есть последних пятнадцати минут перед началом, когда напряжение достигает совершенно невыносимого уровня и все мы возносим хвалу Всевышнему за то, что с нами – целая команда психологов и терапевтов, призванных снизить градус стресса.

Трэвис хлопает меня по плечу.

– У меня тут для тебя маленький сюрприз, парень.

И ведет меня к выходу из раздевалки во внутренний коридор стадиона. Там стоит Лювия. Трэвис подмигивает нам и возвращается обратно.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я, расплываясь в улыбке от уха до уха.

– Да есть тут два человечка, которые очень хотят пожелать тебе удачи.

И поворачивает ко мне экран телефона с лицами Тринити и Даниэль. Обе громко вопят. Дани вываливает кучу советов относительно матча – неплохих, кстати. Продолжит в том же духе – сама сможет тренировать команду. Трин же концентрируется в первую очередь на зрелищном и эстетическом аспекте американского футбола, в красках излагая мне сюжет фильма о том, что произойдет, если я после окончания игры перепрыгну через борт и помчусь целовать Лювию. Говорит, что тут же зазвучит композиция «Anywhere But Here» в исполнении Хилари Дафф.

Через несколько минут я с ними прощаюсь. Они просто потрясающие.

Лювия убирает телефон и хлопает ресницами.

– Я тоже хочу пожелать тебе удачи.

Если удача состоит в том, чтобы устроить мне стояк одними поцелуями, то здесь она, полагаю, просто эксперт и мы выиграем матч, даже не коснувшись мяча. Целую ее страстно, как изголодавшийся мальчишка, коим я и являюсь, а она в ответ покусывает мои губы.

– Стоун, немедленно сбавь свой гребаный сердечный ритм, или сразу отправишься на скамейку запасных!

Рык тренера сотрясает всю раздевалку и проникает в коридор. Лювия подскакивает так высоко, что точно бы врезалась в потолок, не держи я обеими руками ее прелестную попку.

– Этот чел меня и в самом деле пугает, – шепчет Лювия.

Не могу удержаться от смеха.

– Это из-за футболки. Она биометрическая. Предназначена для контроля нашего дыхания, температуры и сердечного ритма во время игры. Если что-то у кого-то идет не так, тренер видит эти данные и удаляет игрока с поля.

«В том числе силком», – договариваю про себя, вспоминая, как он послал Росса и Сант-Льорена скрутить Трэвиса. Ребятам с большим трудом удалось поймать и вытащить его с поля, когда того чуть не хватил апоплексический удар из-за сильного приступа гнева. Мы в тот раз играли домашний матч против команды из Вашингтона, а у них там была парочка бузотеров. Я тогда впервые в жизни видел Трэвиса в таком состоянии, и до меня дошло, что его обычные улыбочки и дзен напоказ – всего лишь красивый фасад, скрывающий кипящее внутри дерьмо, выплеснуть которое он может только на футбольном поле.

– То есть… – Руки Лювии соскальзывают с моего затылка и ползут ниже. Сильно ниже. Как будто напоминая, что я пока что не надел защитный каркас, особенно щитки. – То есть я тебя нервирую?

Сжимаю ее ягодицы, вынуждая ее встать на цыпочки, и наклоняюсь поцеловать.

– Ты сводишь меня с ума, – выдыхаю ей в губы.

– Хм-м-м, – слышу в ответ, и рука ее совершает движение, после которого мне повсюду мерещатся черные точки.

– Остановись, или я не смогу влезть в каркас.

– Тогда я сделаю сверхчеловеческое усилие и тебе помогу.

– Я думал, мы уже выяснили: ты не способна управляться с тяжелой техникой.

– Ой, но я такая прилежная ученица…

Ее приглушенный смех и то, как она обсасывает мою нижнюю губу, заставляют меня на сто процентов забыть, где я, кто я и чего от меня ожидают. И мне кажется, что, если бы мы в эту секунду не стояли здесь, в окружении такого количества соглядатаев, я бы уже был в ней.

– Стоун! – снова грохочет тренер Тим.

Разочарованно выдыхаю и поднимаю голову.

– Блин.

Улыбаясь, Лювия отстраняется и выскальзывает из моих рук.

– Кажется, мне лучше уйти, а то твой тренер меня проклянет.

Печально гляжу на нее. Да, я хочу сыграть этот матч, но вместе с тем хочу снова ее обнять, утащить в какую-нибудь кладовку и оттрахать так, как ей и не снилось. Порой жизнь – очень подлая штука. Она самым бесчеловечным образом вынуждает тебя пересмотреть свои приоритеты.

– И что я, по-твоему, должен теперь с этим делать? – показываю на эрекцию, вступившую в яростный бой с желтыми бриджами.

Бессовестно безжалостная, она заталкивает меня в раздевалку, а сама остается за порогом.

– Ну, ты и сам знаешь – ровно то, что вы, парни, обычно в раздевалках и делаете: померитесь длиной, подрочите друг другу… – говорит она, пародируя мою собственную шутку о девчачьих пижамных вечеринках, которую я отпустил тогда в Йеллоустоне. – Уверена, что Трэвис не откажется оказать тебе услугу.

И, как самый бесстыжий шпион и сплетник, кем он и является, Трэвис кричит из своего шкафчика:

– Дуй ко мне, Пеке: выполняю ручные работы на отлично!

– Что ж, оставляю тебя в хороших руках, – подмигивает мне Лювия. – К черту Стэнфорд! – кричит она.

В ответ раздается оглушительный хор голосов, состоящий из одобрительных возгласов, оскорблений в адрес соперников, улюлюканий, свиста и стука по шкафчикам. Ослепив меня последней улыбкой, она разворачивается и уходит.

Дверь за ней едва успевает закрыться, как на меня набрасываются одиннадцать инфантильных придурков. Первый – Купер, он охватывает мою шею своей непропорционально гигантской ручищей. Пытается поставить меня в идеальную позу для совместного селфи, ведь, по его словам, я – воплощение любовной страсти. Трэвис встает прямо передо мной, раскинув руки вокруг моего таза, как живой щит, заявив, что моя эрекция (спадающая на глазах) – краснокнижный вид животных. И готов поклясться, что собирающий банкноты Дуайт с улыбкой от уха до уха только что выиграл какое-то пари.

Остальные по очереди подходят с поздравлениями и комментариями о том, как хороша Лювия и как быстро они займут мое место возле нее, стоит мне зазеваться.

Тяжко вздыхаю и со стоическим видом терплю все их выходки. А в душе́ прыгаю от радости.

В общем, в тот вечер мы как следует надрали стэндфордцам задницы.

Эпилог

Лювия

Этой осенью большая часть жителей Санта-Хасинты гуляла на золотой свадьбе мистера и миссис Филлипс. Фиттонии в свадебном букете не оказалось, зато были огромные кувшинки, которые мы с бабушкой выписали из Чикаго. А первым блюдом на торжественном ужине подали салат с томатами (а не листовой свеклой) мистера Моттрама.

По крайней мере, так рассказывали мне по видеосвязи бабушка и Атланта. К тому времени мы с Эшером были уже в УКЛА. Он приступил к учебе на втором курсе по программе «Информатика», а я делаю свои первые шаги в «Искусстве». Можно было бы подумать, что я расскажу о том, каких трудов мне стоило снова начать рисовать, вернуться к рутине погружения в графический планшет, в удушливый запах красок, в общем, в тот параллельный мир, куда я ухожу каждый раз, творя свои произведения. Но это не так. Точно так же, как и в йеллоустонском лесу, вернуться к себе самой, к тому, что ты есть от природы, ни малейших усилий не требует. Труднее было противоположное.

Между бабушкой и мной больше не было, разумеется, никаких недомолвок и лжи. Я даже рассказала ей о том, как однажды мы с Эшером закрылись на все выходные в его квартире (наплевав на притворные протесты его соседей) и в тот уик-энд я испытала тринадцать оргазмов.

Трин, после тяжелого разговора с родителями переживавшая свой собственный саббатикал, приезжала к нам несколько раз. Сходила вольнослушательницей на несколько курсов Трэвиса (с которым, ко всеобщему удивлению, так и не переспала) и решила, что в январе подаст заявление на «Кинопроизводство». И у меня нет ни малейших сомнений в том, что все у нее получится.

Зимой бабушка и Атланта снова пустились в путь на борту «Литтл-Хазард». Проехали по всем тем местам и штатам, где у нас не получилось побывать летом. И нащелкали столько фоток, что, когда мы с Эшером собрались их распечатать, стало совершенно ясно – на них понадобится несколько десятков фотоальбомов.

Весной бабушка ушла от нас. В тот день в ушах у меня стоял такой звон, что я расслышала только последнюю ее фразу: «Жизнь не должна мне ни одной минуты». Я не отрывала глаз от ее неуверенной улыбки, от ее маленького тела, практически незаметного под больничными простынями; и единственное, что я могла в тот момент чувствовать, было мягкое пожатие ее руки. И я без конца себе повторяла, как же мне повезло, что у меня была вот эта возможность, ведь других людей смерть близкого человека настигает порой как внезапный порыв холодного ветра.

Только ни в тот день, ни в последующие особого везения я не замечала. Эшер и Атланта каждую минуту были со мной, и это, наверное, еще мягко сказано. Ати и я, вцепившись друг в друга, плакали после похорон на лестнице нашего дома. Я ли делилась с ней своей болью или она со мной своей, не знаю, да это и было неважно. В тот момент мы были отражением друг друга. Я потеряла женщину, которая меня вырастила и воспитала, а Атланта лишилась подруги детства, вечной компаньонки по играм.

Эшер и Трин все весенние каникулы сменяли друг друга возле моей постели каждую ночь. Трин, без единой жалобы, сидела со мной и когда я заливалась неожиданными слезами, и когда замыкалась в молчании, потому что мой мозг внезапно вырубался от бесконечных мыслей и чувств.

За обедом Эшер ставил передо мной тарелку и смотрел на меня. Иногда я приходила в себя и отвечала ему тем же, но он ничего особенного не делал. Кто-то другой на его месте, возможно, улыбнулся бы или воспользовался моментом, чтобы разрядить обстановку. Он – нет. Но глаза его говорили мне обо всем. А если он замечал, что мой подбородок начинает дрожать, то его большая шершавая рука ложилась на мою и он просто сидел со мной рядом. Как будто говоря: «Это ничего. Это всего лишь начало того, что я тебе дам, всего, что смогу тебе дать». Окей, не исключено, что однажды, когда мы лежали, свернувшись калачиком под простынями, он сам прошептал мне на ушко эти слова. И вполне может быть, что тогда у меня поджались пальцы на ногах.

Потом мы вернулись в УКЛА, предварительно попытавшись убедить Атланту снять квартиру в Пасадине хотя бы на несколько месяцев, чтобы она жила ближе к нам. Она, разумеется, решительно отказалась: помощь ей не нужна. Может, так оно и есть. Эта женщина – просто воплощенная бионика.

В один из майских дней я осознала, что прошло ровно два года с тех пор, как на мой адрес по ошибке пришел то самый имейл, изменивший и приоритеты в моей жизни, и мою оптику.

Тогда я его возненавидела. Сколько раз успела я тогда пожелать, чтобы наши с бабушкой аккаунты никогда не синхронизировались, чтобы я могла жить в неведении, то есть именно так, как она и задумала.

Но спустя два года…

Я говорю спасибо.

Богам племени кламат, грозам и молниям, духам Винанти, призракам, в поисках которых мы проехали полстраны, судьбе, случаю; тому незнакомцу, который, кем бы он ни был, оказался замешан в ту сетевую ошибку, ведь у жизни, в конце концов, всегда наготове свой собственный план игры.

Благодарности

Путешествие Эшера, Лювии, Джойс и Атланты не осуществилось бы без двух человек, которые все это время выслушивали меня, давая сногсшибательные советы и фангёрля вместе со мной на протяжении всего процесса: без Наны (@nanaliteraria) и Яйзы (@yaiza_ser). Думаю, группа VerNano проработала чуть дольше, чем мы планировали, ха-ха-ха! И надеюсь, что она протянет еще!

Спасибо моей семье, потому что дома у нас я – «писательница», и, хоть они и не всегда до конца понимают, что представляет собой эта страсть/профессия, они всеми силами к этому стремятся.

Спасибо моим нынешним и всегдашним бета-читательницам: маме и Тате.

Спасибо Эстер за ее слепое (в прямом смысле слова) доверие этой истории.

Спасибо всем, кто присоединился к проекту #Proyecto-Clearwater в инстаграме, за то, что вы ждали апдейты и делились новостями. Я обещала вам море флирта и горячей пикантности и надеюсь, что вам всего хватило (точно нет – я же вас знаю…).

Фото и рилсы с Генри Кавиллом – для всех.

Обнимаю, Нира.

Саундтрек

La Cucaracha 2012 Essential World Masters, в исполнении группы «Эль-Групо-Де Сапатос» (El Grupo De Zapatos).

Hound Dog 2007 Sony Music Entertainment, в исполнении Элвиса Пресли.

Симфония № 5 до минор, соч. 67, Бехтовен 2009 Warner Music Group – X5 Music Group, в исполнении Лондонского филармонического оркестра, Дэвид Парри.

Dancing Queen, компиляция 2014 Polar Music International AB, в исполнении группы «ABBA».

Super Trouper 2014 Polar Music International AB, в исполнении группы «ABBA».

You're the One That I Want, компиляция 2015 Universal International Music BV, в исполнении Джона Траволты и Оливии Ньютон-Джон.

I Walk the Line 2017 Charly Acquisitions Ltd., в исполнении Джонни Кэша.

Anywhere But Here 2003 Hollywood Records, Inc., в исполнении Хилари Дафф.

Notes

1

Лювия (исп. Lluvia, букв. «дождь») – нетрадиционное женское имя.

2

Эш Кетчум (англ. Ash Ketchum) – главный герой аниме-сериала «Покемон».

3

Пеке (исп. Peque) – имя, под которым известен испанский футболист Жерар Фернандес Кастельяно (Gerard Fernández Castellano; р. 04.10.2002).

4

УКЛА (англ. UCLA) – Калифорнийский университет Лос-Анджелеса.

5

BTS – южнокорейский бойз-бэнд, сформированный в 2013 г.

6

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

7

Пасадина (англ. Pasadena) – пригород Лос-Анджелеса и один из основных образовательных центров тихоокеанского побережья: здесь расположен Калифорнийский технологический университет.

8

Рафики – второстепенный персонаж мультфильма «Король Лев».

9

Саббатикал – длительный (от трех месяцев и долее) отпуск с сохранением за сотрудником рабочего места. В университетах обычно предоставляется преподавателю для написания книги, цикла статей или иной научной продукции.

10

«Гаторейд» (англ. Gatorade) – спортивный напиток компании PepsiCo: изотоник, предназначенный для восстановления жидкостей, теряемых организмом во время тренировок.

11

Чиуауа (исп. Chihuahua) – мексиканский штат.

12

ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство.

13

Лидер нападения в американском и канадском футболе.

14

Университет в Рино, штат Невада.

15

Мари Кондо – японская писательница, специалист по наведению порядка в доме, консультант и автор четырех книг по организации домашнего быта, которые продаются миллионными тиражами и переведены на множество иностранных языков.

16

Hazard (англ.) – «опасность, риск».

17

Экскалибур (англ. Excalibur) – легендарный меч короля Артура, которому приписываются мистические и волшебные свойства.

18

«Нью-Йорк Джетс» (англ. New York Jets) – профессиональный футбольный клуб, входящий в Нью-Йоркскую агломерацию.

19

«Нью-Йорк Джайентс» (англ. New York Giants) – профессиональный футбольный клуб, входящий в Нью-Йоркскую агломерацию.

20

«You're the One That I Want» – песня, написанная Джоном Фарраром для киноверсии мюзикла «Бриолин» (1978). В фильме ее исполняли Джон Траволта и Оливия Ньютон-Джон. Сингл с этой песней в их исполнении стал одним из самых продаваемых.

21

«Рейвенвуд РВ Резорт» (англ. Ravenwood RV Resort) – кемпинг в Айдахо; Кер-д'Ален – крупнейший и главный город округа Кутеней, штат Айдахо, США.

22

8 июля 2019 г. в Рино, штат Невада, на территории кампуса Университета Невады ночью последовательно произошло два взрыва, частично разрушивших жилые корпуса. Пострадали два корпуса, несколько человек получили ранения.

23

«Классный мюзикл» (англ. High school musical) – американский музыкальный телевизионный фильм (2006).

24

«Спасатели Малибу» (англ. Baywatch) – американский телесериал о спасателях, патрулирующих пляжи округа Лос-Анджелес в Калифорнии (1989–1999). В 2017 г. вышел одноименный полнометражный фильм c Александрой Даддарио, Приянкой Чопрой, Дуэйном Джонсоном и Заком Эфроном в главных ролях.

25

Тематический парк развлечений «Сильвервуд» – расположен в городе Атол на севере штата Айдахо, США, недалеко от города Кер-д'Ален.

26

Город Пенсакола расположен на берегу Мексиканского залива на западе штата Флорида. Пенсакола – одно из первых (1913) мест базирования ВВС США в стране.

27

Костумбризм – художественное течение, возникшее в Испании в XIX веке, которое фокусируется на изображении местной жизни, быта, обычаев и традиций.

28

Gamma Alpha Graduate Scientific Society – некоммерческая организация студенческих сообществ (братств) в Соединенных Штатах, которая способствует междисциплинарному диалогу между аспирантами через свои местные отделения.

29

Люминизм – направление в американской пейзажной живописи 1850–1870-х годов, характеризующееся световыми эффектами в пейзаже за счет использования воздушной перспективы и сокрытия видимых мазков.

30

«Роуз Боул» – мультиспортивный стадион в городе Пасадина (округ Лос-Анджелес). Домашний стадион команды Калифорнийского университета «УКЛА Брюинз» по американскому футболу. В первый день года здесь проходит матч «Роуз Боул».

31

Психопомп (др.-греч. «проводник душ») – первоначально: проводник душ умерших в подземное царство мертвых в древнегреческой мифологии, чаще всего употреблялось как прозвище бога Гермеса.

32

Аяуа́ска – растительный отвар, энтеоген и галлюциноген, традиционно изготовляемый шаманами индейских племен бассейна Амазонки.

33

Артист-Пойнт (англ. Artist Point) – смотровая площадка в Национальном парке Йеллоустон.

34

Чупакабра (исп. chupacabras; букв. «тот, кто сосет кровь») – неизвестное науке существо из городской легенды, которое убивает животных и высасывает у них кровь.

35

Эдвард Майкл «Беар» Гриллс (р. 1974) – британский путешественник, телевизионный ведущий и писатель. Прежде всего известен по телепрограмме «Выжить любой ценой».

36

«Офицер и джентльмен» – художественный мелодраматический фильм режиссера Тэйлора Хэкфорда (1982).

37

MVP (англ. Most Valuable Player) – букв. самый полезный игрок (команды, лиги, конкретного соревнования или серии соревнований).

38

SAAM (англ. Smithsonian American Art Museum) – аббревиатура английского наименования Смитсоновского музея американского искусства.

39

Хонки-тонк (англ. Honky tonk) – бар с музыкальными развлечениями, распространены в южных и юго-западных американских штатах.

40

Drunk Duck (англ.) – «Пьяная утка».

41

«Сохраняйте спокойствие и слушайте кантри» (англ.).

Content

Нира Страусс
Сердце вне игры

Пролог

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Лювия

Лювия

Эшер

Лювия

Эшер

Эпилог

Благодарности

Саундтрек

Notes