Произвол

Евгения Кобальт

Корректор Анастасия Казакова

Дизайнер обложки Ведищева Мария

© Евгения Кобальт, 2022

© Ведищева Мария, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0059-0390-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Август 1937 года

– Нина Борисовна, он здесь.

«Он здесь», – тупо повторила я про себя. Раньше б подскочила и рванула навстречу, теперь же волновалась, терялась, медлила, старалась отсрочить неизбежную страшную минуту. А как хорошо просто дремать в тенистом саду и ни о чем не думать!

Я разлепила глаза и потянулась. Ноги смяли под собой мягкий вязаный плед, задев брошенную на полуслове книгу. Наверху в лучах солнца купались ветви яблонь, увенчанные пока еще маленькими, неспелыми плодами, чуть поодаль краснели кусты малины и смородины. Воздух будто бы застыл, его не тревожил ни единый порыв ветра, и время, казалось, остановилось, заглохло в послеобеденном забытье. Подчас голосили спрятавшиеся среди зеленых листьев птицы. Ярко-голубое небо все еще было безоблачным, хотя к вечеру обещали дождь. Дремота отступала. В груди снова стало тесно, тяжело, тревога накатила с новой силой.

Я неохотно покосилась на мужчину в служебной форме. Это был наш комендант Красильников. Сдвинув золотистые брови, он из-под козырька красно-синей энкавэдэшной фуражки буравил меня нетерпеливым, раздраженным взглядом. Носок его ботинка тихонько постукивал по земле, что действовало мне на нервы.

Капитан был очень бдительным, до тошноты педантичным типом. Он пристально следил за всем, что происходило здесь, на территории огромной усадьбы в селе Усово Московской области. Красильников буквально насквозь просвечивал глазами всякого почтальона, садовника и домработницу, даже немощного нищего, который как-то раз случайно забрел в окрестности имения и таращился на высокие ворота. Никакой чужак не прошмыгнул бы на вверенную Красильникову территорию; никто из обслуги не посмел бы отлынивать от работы, пока он маячил поблизости. Иногда чудилось, что и погода не посмеет испортиться, если капитан руководит приготовлениями к вечернему приему. Все он держал под неусыпным контролем. Благодаря своей исполнительности Красильников и стал комендантом государственной дачи прокурора СССР Бориса Адмиралова, моего отца.

Держась за свой пост зубами и когтями, он с фанатичным рвением избегал малейшего беспокойства начальника и выворачивался в его угоду наизнанку, выслуживаясь и так и эдак, но кое-что все же ускользало из его цепких рук и нарушало безмятежную жизнь в усадьбе. К прокурорской дочке повадился приезжать ее приятель, и ничегошеньки капитан не мог с этим поделать.

История стара, как мир: девушка из состоятельной семьи влюбляется в парня из простой, что совершенно не устраивает ее отца. Как огорчали папу наши свидания! Как препятствовал он порывам наших сердец! Отец не выносил, когда «щенок» – он произносил это слово слегка морщась, будто готовился сплюнуть, – уводил дочь из-под родительского крыла. Поэтому в дни наших встреч он становился угрюм, а с ним мрачнел и его верный сторож.

– Он ждет, – напомнил комендант. – Передать, что вы не сможете принять его сегодня?

– Нет, я уже иду.

Я поднялась с пледа и поправила задравшуюся выше колен юбку белого в мелкий цветочек платья. Трава кольнула загорелые босые ноги. Красильников, никогда не церемонившийся ни с кем, кроме как с самим товарищем Адмираловым, и питавший тайную, но вместе с тем вполне ощутимую неприязнь к его взбалмошной дочурке, выразительно вздохнул. Проигнорировав его, я натянула туфли, выскочила за ворота дачи и стала спускаться по холму.

Тот самый «щенок», сообщив коменданту о своем прибытии, ушел на наше привычное место – к берегу реки. Он упер руки в боки и задрал голову, подставив лицо ярким солнечным лучам. Грудь его тяжело вздымалась и резко опускалась. Да, сегодня было душно. К обеду жара совсем раскочегарилась, того и гляди солнце продавит, расплавит кожу; затруднялось дыхание, путались мысли, возникало желание сбежать из собственного раскаленного тела. Вот почему Андрей смотрел на искрившуюся Москву-реку – хотел стянуть футболку и броситься в спасительную прохладную воду.

Пока я шла к нему, вяло переставляя негнущиеся ноги, память (предательница!) откопала в своих глубинах день нашей первой встречи. Мы познакомились весной в Москве, на танцах в Доме культуры. Я плясала без устали в окружении подруг и не заметила бы тихого парня в застегнутой на все пуговицы клетчатой рубашке, если бы тот не наблюдал за мной. Заинтересованный взгляд преследовал меня, куда бы я ни пошла, оставляя на спине ощущение неровного дыхания.

И хотя я явно чем-то пленила его, на танцплощадку он не выходил – общался в углу с приятелями, в чисто мужской компании. Видно, застенчив, сообразила я и дала ему несколько минут, расположившись на скамейке вдали от девочек. Подруги, кстати, выбора моего не одобрили. Скучный, правильный до неприличия, нерешительный – таков был их беспощадный приговор, бегло составленный по первому впечатлению. Девочкам больше приходился по душе Никита Терентьев, кичливый, задиристый юноша, носивший модный твидовый костюмчик. Он был сыном директора кондитерской фабрики.

Но меня не покидало чувство, будто в клетчатом что-то есть, что-то такое, чего нет у пустышки Терентьева и никогда у него не будет. Я просидела на скамейке одна-одинешенька три танца подряд, словом ну очень долго, и все же парень так и не сподвигся подойти ко мне. Разиня! Он продолжал стоять среди своих, засунув руки в карманы брюк, да еще и трусливо отворачивался, когда я отвечала на его задумчивый взор своим вопросительным.

Он направился на улицу! Он уходил! Пришлось взять инициативу на себя. Я нырнула вслед за ним, пробираясь сквозь гудящую толпу.

– Прошу прощения! – крикнула ему.

Парень обернулся и, увидев меня, пришел в замешательство, аж потерял дар речи. Похоже, не привык, чтобы девушка делала первый шаг сама. За нашими спинами кружились пары. Я с удовлетворением отметила про себя, что вблизи он был еще более хорош собой. От него исходило какое-то уютное тепло, не имевшее ничего общего с температурой тела; в мужественных чертах угадывалась мягкость, а в сильных руках – нежность, и создавалось ощущение, будто мы знакомы сто, нет, тысячу лет, просто до сего дня не знали имен друг друга.

В отличие от этого тихони, я не привыкла телиться, поэтому быстро собралась с духом и расплылась в своей самой обезоруживающей улыбке. По крайней мере, я считала именно так.

– Вы прекрасно танцуете, я прямо-таки не могу вами налюбоваться, – выпалила я прежде, чем подумать. – Можно пригласить вас на медленный танец?

Молчал. Да с таким непроницаемым лицом, что я чуть не прыснула, но вовремя сдержала порыв смеха. Веселье сдала разве что подпрыгнувшая бровь. Уж не перепугала ли беднягу своим напором? Однажды в новогоднюю ночь я наспех поцеловала в губы сына папиного коллеги. Казалось бы, пустяк, праздничный угар, однако моя строгая матушка тогда чуть не лопнула от возмущения. «Воспитанные девушки не ведут себя столь вызывающе», – отчитывала она меня, тряся в воздухе указательным пальцем с заостренным ноготком.

Вдруг мой горе-поклонник подыграл. Выпрямившись, он насмешливо усмехнулся.

– Сожалею, все танцы у меня расписаны, – сказал он, и его глаза очаровательно засияли. – Но ради красивой дамы всегда можно найти свободную минуту.

После нескольких свиданий мы стали встречаться каждый день. Ему было 27, мне 18, и разница в возрасте нас обоих нисколько не смущала. Ему оставалось учиться в Московском инженерно-строительном институте[1] им. В. В. Куйбышева год, у меня же с сентября только начиналась студенческая пора. Я хотела поступить в Московский институт изобразительных искусств[2], но папа настоял на том, чтобы я выбрала филологический факультет МГУ.

Нас не останавливали ни проливные дожди, ни слякоть, ни испепеляющая жара, ни его учеба в вузе, ни моя подготовка к вступительным экзаменам. Мы гуляли по городу, ели мороженое в кафетерии, перебирали друг другу пальчики в кинотеатре, катались на колесе обозрения в парке Горького, ходили в цирк и на концерты. Даже в самые загруженные дни мы вырывали хотя бы полчасика. Могли пересечься на переменах между лекциями, могли свидеться, пока я с нашей экономкой Марией ходила по магазинам.

Мария занимала особое место в семье Адмираловых. Официально она числилась в НКВД, формально – ведала хозяйством у прокурора. На самом же деле она была отцовой любовницей. Почти сразу после смерти мамы от почечной недостаточности Мария начала жить с нами. С тех пор прошло три года.

Стыдно признаться, но сначала я не принимала ее как члена своей семьи. Пришла, видите ли, устроилась, как дома! Я сердилась на папу, что он нашел себе новую женщину, к тому же так скоро, запросто, словно сменил одну рубашку на другую. И втихомолку ждала, когда Мария осмелится заявить о правах хозяйки дома. Мне было что ей ответить.

Мария же оказалась куда мудрее, чем я предполагала. Она придерживалась оборонительной, а не наступательной стратегии. Мой крутой нрав споткнулся о ее кротость и кубарем полетел ко всем чертям. Мария не претендовала ни на мою любовь, ни на любовь отца; ни на что она, собственно, не претендовала, зато именно своей ненавязчивостью и простодушностью привязала нас к себе. Она была на 20 лет младше Адмиралова и годилась мне разве что в старшие сестры, и тем не менее однажды я поймала себя на мысли: мало того, что Мария вернула живой блеск глазам отца, который потух после похорон, так она и во многом заменила мне ушедшую мать. Тихой сапой она пробралась туда, где я собиралась встречать ее со штыками, и уселась на пустующее, но все-таки не выброшенное на свалку место.

Мария охотно покрывала меня. Это была ее затея: говорить папе, будто мы вдвоем уходим на прогулку. Тот радовался, что его пассия подружилась с дочерью – намерения у него, как выяснилось, были самыми серьезными, – я же могла повидаться с Андреем без лишних допросов. Отец не поощрял любовных интрижек, потому что учеба, в его разумении, должна быть у девушки на первом месте, а «мальчишки лишь дурманят мозги и отвлекают от уроков». Только Мария понимала меня. Лезть в семейные дрязги и спорить с Адмираловым по поводу его дочери она не решалась, зато на помощь не скупилась. От маленькой аферы выиграла и сама Мария. Во время наших свиданий она помогала больной матери по дому.

Летом Адмираловы слиняли из душной столицы на дачу, и вместо того чтобы придумать новые объяснения участившимся отлучкам, я прекратила скрывать своего друга. Пусть, рассудила я, отец мирится с моей влюбленностью. Улучив момент, я привела Андрея к нам на послеобеденный чай. Ну то есть я-то планировала на чай, а папа устроил настоящие смотрины.

– Откуда ты родом, мальчик? – спрашивал он холодно, сбив благодушный настрой Андрея одним этим обращением «мальчик». Спасибо, не «щенок». – Кто твои родители? Из рабочих? Что ж… Ну, а ты чего на завод не пошел? А, пошел все-таки? И чего не понравилось? Вон оно как… А где учишься-то? На кого? Живешь поди в общежитии, в комнатке человек на десять? И сколько сейчас стипендия? Сколько-сколько? Мы намедни Нинке вечернее платье покупали, вот оно столько и стоило, сколько у тебя стипендия… Неужто хватает? Ах, репетитором подрабатываешь? Курсовые другим пишешь? Ну, неплохо, на одного-то с горем пополам, пожалуй, хватит… А я слышал, студенты после лекций дворы метут. Ах, приходилось все-таки в первый год?..

Вопрос – ответ, вопрос – ответ, как на допросе. Мы с Марией пытались сменить тему, но отец продолжал упрямо прощупывать моего избранника. Чем дольше Андрей рассказывал о себе, тем менее вежлив был с ним папа. Он все больше и больше разочаровывался в молодом человеке, о чем не преминул сообщить недовольным подергиванием бровей. Атмосфера накалялась.

Вскоре наш гость перестал стараться и замолк. Папа громко прочистил горло, подчеркнув водворившееся безмолвие. Так они и сидели друг напротив друга – хмурые, ожесточенные, будто бы покрытые острыми шипами. Залпом допив остывший чай, Мария увела отца под предлогом прогулки по саду, и тот, буркнув что-то вроде «Пошли, здесь нам точно делать нечего», преисполненный важности, удалился. Тогда я увидела, что под столом у Андрея трясутся сжатые в кулаки руки. Более я не предпринимала попыток сблизить их – верила, что со временем они как-нибудь найдут общий язык.

Вопреки надеждам моего родителя, в Усове наш с Андреем роман не то что не поутих, он разгорелся с новой силой. Между подработками Андрей звонил мне по таксофону, а потом в назначенный час приезжал в Усово. Бесцельно бродя вдоль побережья Москвы-реки, мы обнаружили старую лодку с потрескавшейся, местами пузырящейся голубой краской. Лодка эта не первый год одиноко валялась на песчаном пляже и, вероятно, была рада послужить еще немного, прежде чем полностью сгнить, вот мы и стали использовать ее для своих нужд. Андрей хватал весла и греб к другому берегу, туда, где не было снующих под каждым кустом охранников и вообще не ходили люди.

Причалив, мы устраивались в тени деревьев. Мы расстилали на земле газеты, страницы которых тщетно взывали к нам с возмущением о троцкистах на службе фашистских разведок, об эсерах, «кровавых дел мастерах, душителях трудящихся, бандитах и шпионах» и о политической беспечности в подборе кадров внутри партийных организаций, с гордостью – о сборе богатого урожая в восточных районах, росте реальной заработной платы, хлебозаготовках и выполнении плана угледобычи. Но на газетах было тесно и неудобно, и я стала брать с собой плед. Он у меня был особенный – плотный, ворсистый, с голубо-фиолетовым северным орнаментом. Его папе подарил старый приятель, служивший капитаном парохода на реке Лене. Такой плед скорее подходил для зимних вечеров у камина, нежели для летнего пикника на природе, но он мне нравился, и Андрею тоже. В корзинке у нас был собран легкий перекус, в сумках лежали купальные костюмы и полотенца.

В Усове и его окрестностях мы провели много упоительных часов. Мы болтали, плавали, дремали, обедали, вместе читали и строили будущее. Пока я рисовала карандашом портрет своего возлюбленного, он говорил мне, что горячо поддерживает индустриализацию страны и коллективизацию сельского хозяйства. Андрей состоял в ВЛКСМ и через год собирался подавать на вступление в партию. Ему не терпелось начать работать на благо государства. Он рассказывал, как будет возводить крупные города в таежной глуши, где не ступала нога человека: с длинными освещенными проспектами и гранитными набережными, парками и площадями, школами, детсадами, больницами и ресторанами с кафе; он расписывал все в подробностях: как откроет трамвайную линию и аэропорт, как проведет в эту свою глушь железную дорогу. Андрей мечтал соединять отдаленные края страны с ее сердцем – Москвой, представлял, как поезда, стуча по рельсам, будут днем и ночью циркулировать по всему нашему необъятному государству, точно кровь – по живому организму. Он мечтал строить на века, осваивать неосвоенное, покорять природу, превращать Советский Союз из гигантской провинции с двумя белыми воронами – Москвой и Ленинградом – в страну с одинаково развитыми регионами, чтобы людям везде хорошо жилось. Так он понимал любовь к родине.

Здесь, в Усове, Андрей отважился на большее, чем просто поцелуй. Невзирая на свою внешнюю робость, он оказался неутомимым, азартным, непредсказуемым любовником; поощряемые друг другом, мы смелели, оба распускались, как цветки на солнце. Мир вокруг нас мог рассыпаться на крохотные осколки, а мы бы продолжали упиваться один другим. И хотя сравнивать мне было не с кем, я не сомневалась – Андрей такой один на миллион, а может, и один на целом свете. Он любил меня в заброшенной избушке, которую мы нашли в чаще, в той самой дряхлой лодке, на мелководье, в ливень, спросонья, он прижимал меня спиной к стволу дерева и придавливал животом на песок. Мы оба были молоды, привлекательны, полны энергии и страсти. Мы прожили в Усове крохотную жизнь, похожую на сказку.

Я подошла к берегу, притормозив в метре от Андрея. Лодка уже была готова к спуску на воду. Он повернул голову. На лице заиграла ласковая полуулыбка, сжавшая мне сердце. Андрей схватил меня за руки, притянул к себе и стал целовать, изредка отрываясь и опуская взгляд на мои влажные губы. Они его крайне волновали, мои четко очерченные губы. Меня же завораживали его глаза – красноречивые, живые, лучистые. Произведение искусства, а не глаза. Серые, холодного стального оттенка, они умели так обаятельно улыбаться, что для выражения эмоций совсем не нужна была мимика. Андрей не закрывал их во время поцелуя и смотрел прямо на меня: с нежностью, с жаром или с мальчишеским озорством, в зависимости от настроения и от обстановки.

Он по-кошачьи потерся о мою щеку носом и втянул нижнюю губу. Вряд ли неуклюжее движение, которое я вымучила из себя в ответ, можно было назвать взаимностью… Я ведь никогда не скупилась на ласку, тем более после разлуки, поэтому сейчас выглядела неестественно холодно. Жалась и жалась, будто вместо настоящей Нины Адмираловой пылкому любовнику подсунули куклу; а куклы что, они хлопают игрушечными веками, и только.

Как хотелось кинуться к нему, повиснуть на широких плечах! Как хотелось прильнуть к его губам – пламенно, бесстыдно, многообещающе!

Не сдаваясь, Андрей пощекотал мой подбородок и кончик носа. И он был вознагражден за усердия. Сколько я ни одергивала себя, а не сдержала по-девичьи глупую счастливую улыбку.

– Ну что ты как не родная, – уговаривал он бархатистым голосом.

Легкий взмах рук – и я пушинкой взмыла в воздух. Придерживая меня под мышки, Андрей потянулся ртом к шее. Под моими пальцами перекатывались его мышцы, коленки уперлись в плоский живот. Мысли немедленно съехали с нужной колеи.

– Пусти! – взвизгнула я, вырываясь.

К горлу подступила тошнота – неизменная спутница страха. Юровский осторожно поставил меня обратно на землю.

– Сейчас уплывем туда, где нас никто не увидит, – шепнул он мне, полагая, что я стесняюсь посторонних глаз. Какой вздор! Не было вокруг нас никого. Да и я не из стеснительных…

Нет, он не унимался, он снова прижал к себе. Мужские ладони поползли по телу. Я не знала, куда деть руки – не обнимать же его, – так что те неподвижно повисли в воздухе. Кукла, не иначе!

– Не могу, – скороговоркой проговорила я, зажмурившись.

Подождав с пару секунд, приоткрыла один глаз. Андрей склонился и коснулся своим лбом моего. Взгляд его был пытливым, озабоченным, но до сих пор блаженным. Когда он осознал, что я расстроена, по-настоящему расстроена, полуулыбка исчезла.

– Не можешь? Планы поменялись?

– Вроде того, – неоднозначно покачала я головой.

– Из-за этого ты так раскисла? – позабавился Андрей. – Ладно тебе сопли распускать! Встретимся в другой раз. Как насчет завтра?

Он никогда не унывал по пустяковым поводам и почти во всем умел находить плюсы. Как у него это получалось, я не имела ни малейшего понятия. Надо отменить долгожданное свидание? Перетерпим, зато сильнее соскучимся друг по другу! Забыла зонт перед ливнем? Как приятно вымокнуть под теплым летним дождем! Разодрала коленку в кровь? С кем не бывает! Разбила тарелку? Да и пес с ней!

Я же, признаться, как-то надулась, что он долго не ехал…

– Пожалуйста, отойди, – попросила я, пихнув его в грудь.

Андрей сделал шаг назад и оперся спиной о толстый ствол старого, возможно векового, дуба. Тошнота моя усилилась. Он повел головой вбок и сощурился – как и всегда, когда чего-то не понимал.

– Что стряслось, Нин?

Я закусила губу и переступила с ноги на ногу. Почуяв неладное, Андрей сложил руки на груди.

– Мы больше не можем быть вместе, – сказала я.

Молчание. Секунда, две, три.

– С такими, как я, только гуляют, но не женятся? – иронично вскинул брови Андрей.

Он шутил! Невероятно, он шутил! Я крякнула от неожиданности и против воли рассмеялась над его неуместным дурачеством. Он тоже заулыбался. «Разве так бросают любимых?» – пожурила я себя, натянув строгую гримасу.

– Андрей, я серьезно.

– Ну, давай серьезно, – глубоко вздохнул он. Хитрые огоньки в серых глазах погасли. – Почему ты хочешь расстаться? Что не так?

– Все так! – уверила я с придыханием. – Просто… Просто у меня появился другой мужчина. Я выхожу замуж.

Вот он, самый тяжелый миг. Желая провалиться под землю или, на худой конец, юркнуть в чащу и сбежать, я резко заинтересовалась фиолетовыми цветами возле своих ног. Как их там, аквилегии, что ли…

– Тебя отец принуждает к браку? – спросил Андрей утвердительно, словно ему был известен ответ на свой вопрос.

Я не винила его за враждебность в голосе. Папа выступал против нашего романа, не попробовав приглядеться к моему избраннику, не попробовав после того злополучного чая обменяться с ним и парой дежурных реплик!

Набравшись храбрости, я посмотрела на Андрея. И оторопела от… нет, не от перемены в его лице, а от полного ее отсутствия. Он не подавал никаких признаков смятения – наоборот, был само хладнокровие. Эта его каменная маска сбила меня с толку.

– Папа тут ни при чем. Я выйду замуж добровольно.

Нужно выразить воодушевление грядущей свадьбой, чтобы Андрей принял ложь за чистую монету. Ну побудь ты чуток артисткой, Нина!

– Недавно он гостил у нас на даче, – запинаясь, стала рассказывать я. – Мы сразу понравились друг другу… Начали проводить вместе время… Потом он сделал предложение…

В горле пересохло, я сглотнула. Вообще-то, я репетировала объяснения много раз, но заученный монолог вылетел из дырявой головы. Канули в Лету обходительные фразы, отполированные до блеска; улетучились сопутствующие сожаления. Осталась голая, гадкая суть.

– Прости, что не сказала тебе раньше, – потупилась я.

Андрей задумчиво кивнул и провел ладонью по коротким черным волосам. Ни обиды, ни упрека. Он вообще отдает себе отчет, что происходит?

– Нина, ты не обязана беспрекословно слушаться отца, – стоял он на своем, пропустив мою недоречь мимо ушей. Дыхание у него участилось. – Особенно в вопросах личной жизни. Тебе с мужем всю жизнь жить. Тебе, не отцу, понимаешь? Нельзя соглашаться на брак, если ты не обдумала решение, если не знаешь, что он за человек, этот твой жених.

– Я все обдумала, поверь, – настаивала я тоже, хотя была с ним полностью согласна. – Честно, никто не выдает меня замуж насильно.

Он опять кивнул. Мы не двигались, однако расстояние между нами скоропостижно увеличивалось, образовывая пропасть, через которую уже никогда нельзя будет протянуть мост. И что, и это все? Где истерика, к которой я готовилась? Уговоры, мольбы, злость на меня, на папу, на конкурента, на судьбу? Почему он так равнодушен?

– Кто жених? – заинтересовался почему-то Андрей.

Я скривилась от разочарования. Щеки загорели огнем, покрываясь пунцовым румянцем. Я воображала наш разрыв трое суток и придумала не менее тысячи ответов на вопросы, которые Андрей мог бы задать. «Почему не я?» «Неужели ты меня больше не любишь?» «Все дело в предложении, не так ли?» «Выходит, если предложу руку и сердце я, ты за меня пойдешь?» Вот какие вопросы должны были прозвучать. И я была к ним готова, я была подкована. Только какая, к черту, разница, кто жених?

– Его зовут Сергей Загорский, – нехотя промолвила я. – Он помощник секретаря Экономсовета. Милый, веселый, все время привозит какие-нибудь подарки. Правда, он старше меня почти на пятнадцать лет, ну да разве это преграда? У нас и с тобой есть какая-то там разница в возрасте. Все это пустяки! Не бери в голову.

Пока Андрей слушал меня, то смотрел куда-то в сторону – на реку, в траву, на парящего в небе огромного ворона. Возможно, он и не слушал вовсе, раз ни единый мускул на его лице не дрогнул. Он был так красив с этими его добрыми, слегка грустными глазами, с этими его ямочками на щеках и стройным телом!

Несколько минут мы оба гадали, как попрощаться, как поставить точку. А пока в тишине громко пели птицы, шелестели деревья, стрекотали кузнечики. Дунул ветер, и подол платья в цветочек стал хлопать о мои икры. Волны с тихим плеском ударялись о берег.

«За считаные месяцы мы стали друг другу самыми близкими на свете, – поражалась я, остекленев. В ушах у меня стучало. – И вот расстаемся безэмоционально, неловко, как дальние родственники, которые видятся раз в год».

Я могла бы предложить ему дружбу. Моя подруга Ася говорила, так часто поступают, когда отказывают поклонникам. Но я боялась, что он согласится. Боялась, что однажды окликнет на улице, наберет наш домашний номер, чтобы справиться о делах, пригласит на ни к чему не обязывающую прогулку или, чего доброго, сообщит мне о своей женитьбе.

– Значит, ты уверена?.. – смиренно переспросил Андрей, и я остро почувствовала приближение финала. Это когда внезапно обваливается тоска и, засыпав тебя с горкой, душит своей тяжестью.

– Да, – отозвалась одними губами.

Андрей засунул руки в карманы брюк. Я едва не бросилась к нему на шею, умоляя забыть ту чепуху, которую только что нагородила, но в последнюю долю секунды удержалась от прыжка через бездну. Поздно – противоположный берег был слишком далеко.

– Прощай, Нина, – сказал Андрей отрешенно.

Он напоследок внимательно изучил меня, словно хотел сохранить образ в памяти. Взор его задержался на моих темно-карих глазах, круглых щеках и женственно очерченных губах, затем поплыл по телу. Я была высокой, слишком высокой для девушки, и порой комплексовала из-за своего роста, чувствуя, что молодым людям не по себе, когда они глядят спутнице в подбородок; Андрея же моя высота никогда не смущала – почти двухметровый парень возвышался надо мной на полголовы и наслаждался нашим «равенством». Ему гигантизм всегда был на руку. Мало кто из соседских мальчишек и однокашников решался бросить вызов столь массивному ребенку.

Он все смотрел на меня, думая о своем; он будто трогал меня глазами. Я обхватила себя руками в необъяснимом порыве укрыться.

– Прости, – пролепетала я.

Он не проронил ни звука.

Опустошенная, разбитая, ограбленная, я пошла домой, медленно поднимаясь по холму. Я не оборачивалась. Добралась до ворот спрятанной в чаще дачи и закрыла за собой калитку.

Куря папиросу «Герцеговина Флор» и вальяжно развалившись в плетеном садовом кресле, на террасе поджидал отец. Его густые черные волосы сегодня волнились из-за прошедшего ночью ливня. В шевелюре поблескивала седина, хоть Мария и старалась зачесать ее так, чтобы серебристых волосков не было видно. Золотистое лицо, как обычно, было чисто выбрито, холщовые брюки и хлопковая рубашка безукоризненно выглажены.

– Кончено, наконец? – спросил папа с облегчением, словно весь день таскал тяжелые бревна и вот скинул с плеч последнее.

– Ты выполнишь свою часть уговора? – проскрипела я осипшим голосом. – Не натравишь на Андрея чекистов?

Отец нахмурился, не одобрив моих формулировок, – притворился, будто бы уговор звучал иначе. Он переложил пачку, выпустил изо рта табачный дым и прочистил горло, поерзал в кресле, усевшись поудобнее. В общем, всячески выкраивал время на размышления, растягивал паузу.

– Разрешите, товарищ генерал-майор!.. – козырнув, протрубил капитан Красильников, появившийся из дома.

– Не сейчас, – махнул рукой папа, и комендант немедленно ушел.

– Ты оставишь его в покое?! – вспылила я, перейдя на крик. Нервы у меня расшалились мама не горюй.

– Разумеется, если щенок больше не подойдет к тебе, мне не нужно будет принимать вынужденных мер, – спокойно пробасил он, выделив слово «вынужденных».

Я прокручивала в мыслях разрыв с Андреем – снова, снова и снова. Воспоминания плясали, то бледнея, то проступая в моем сознании яркими красками. Я будто бы смотрела кино, хаотично перещелкивая сцены, и единственное, что неизменно оставалось на экране, – каменное лицо, не выражающее ровным счетом никаких эмоций. Слова, жесты, мимика мелькали, сменяли друг друга, а на заднем плане тем временем полупрозрачным призраком парила эта жуткая, незнакомая мне отстраненная маска.

– Пускай живет своей жизнью и не вторгается в твою, – добавил папа.

Меня трясло. «Почему резкое расставание не насторожило его? – недоумевала я. – Ведь на прошлой неделе мы лежали в обнимку и грезили о нашем будущем домике на берегу реки. Почему он не пытался отговорить меня? Почему не упирался, не боролся за ту, что любил?»

– Я действую для твоего же блага, Нина, – убеждал отец. – Просто тебе пока трудно в это поверить…

«Почему он сдался? Почему так быстро?»

– Видишь ли, первая любовь – импульсивная, страстная, но до смешного слепая, – философствовал папа, выводя меня из себя своим поучительным тоном. – Много позже, спустя не один и не два года, ты поймешь, что ваши отношения зашли бы в тупик.

«Может, ему не больно-то и хотелось бороться? – похолодела я. – Неужели папа был прав и Андрей гонялся за прокурорской дочкой, а не за мной самой? Да ну нет, что за глупости!»

– Сейчас, в силу юного возраста, ты неспособна распознать его истинные качества. Ты не умеешь рассуждать рационально, дальновидно, перестав руководствоваться чувствами и полагаясь исключительно на здравый смысл. Это нормально, я тоже таким был в восемнадцать лет.

«Я бы не сдерживалась, узнай о том, что Андрей променял меня на другую, – продолжала я меж тем свою внутреннюю тираду. – Да какую, к чертовой матери, другую? Другая девушка смогла бы развеселить, ободрить, поддержать его, как я? Будет он с ней искренним и раскрепощенным, как со мной? Она сумеет прочитать его желания по одному-единственному взгляду? Нет, нет, нет! Сто раз нет!»

– Разочарование первой любви никогда не забывается, – распинался снаружи папа, – но после сего горького опыта ты становишься мудрее и подходишь к выбору более осознанно.

«Только бы попытался брякнуть, что между нами все кончено! – визжала я про себя, раздуваясь от клокочущей истерики. – Взорвалась бы! Высказалась! Опрокинула его, доказала бы, кто на самом деле может сделать его счастливым!»

– Понимаю, милая, он был тебе дорог, – с тяжелым сердцем произнес отец. – Поначалу я не придавал значения вашей легкой интрижке, но вы несколько, как бы сказать… увлеклись. Нельзя было позволить вам увязнуть в бесперспективных отношениях. Да, не спорь, бесперспективных! Ни к чему хорошему они бы вас не привели. Не злись, что мне пришлось вмешаться. Не хватало еще, чтобы этот товарищ предложил тебе оформить брак! А вообще-то, на минуточку, время пришло!

«Ты опасался, как бы я не принесла в подоле, тогда бы свадьба стала неизбежной», – поправила я его про себя, но предпочла не повторять вслух. Не то разговор плавно перетек бы в другое русло – «правила поведения воспитанной девушки: что дозволено, что категорически воспрещается».

– Вы не одного поля ягоды, – подытожил папа.

– Вы с Марией тоже не одного поля ягоды, – вставила я тихо, чтобы она ненароком не услышала. Мне не хотелось ранить ее. – Она раньше мыла полы у тебя в кабинете.

– Я в другом положении, дочка.

«Возможно ли отказаться от любимой вот так безразлично? Вот так буднично? – ковыряла я кровоточащую рану. – Нет, невозможно! Получается, раз Андрея не тронул наш разрыв, я была влюблена одна? А он лишь игрался?»

Внутренности охватило жалящее чувство. Меня обманули, меня предали! Какой же мерзавец! Что за сукин сын! Я ведь бежать с ним собиралась!

– Если я правильно помню, он вышел из семьи заводских рабочих. Сам же, молодец – не могу не признать, – пошел дальше своих родителей и начал учиться, поступил в престижный вуз. Инженеры нам нужны, тем более сейчас, когда в стране запланированы масштабные стройки, но ты представь, каким мужем он тебе будет?

Я молчала, демонстрируя ему свой недовольный профиль.

– Я представлю сам, – нисколько не обиделся отец, свыкшийся с моим мятежным духом. – Вы поженитесь, ты родишь ему детей. Он выпустится из института и получит назначение на стройку. Заметь: первую из многих. И вот вы станете дружно переезжать вслед за ним туда, куда прикажет партия: хоть на юг, хоть на восток, хоть на Крайний Север. Вам придется подстраиваться под новые условия вместе с ним. – Родитель поднял вверх указательный палец. – Есть и другой вариант – если парень останется в Москве. Вы займете крохотную жилплощадь в муравейнике. Муж будет приносить домой жалкую зарплатишку, поэтому и ты отправишься добывать деньги. А как иначе-то, доченька, прокормить и одеть детей дорого стоит, вы же не будете рассчитывать на доброго папеньку? Век папеньки недолог, я, между прочим, уже не молод… Работа, стирка, уборка, готовка, воспитание – и так по кругу изо дня в день, пока ты не взвоешь от усталости! Ну что, готова? Хочешь стать частью обыкновенной, среднестатистической семьи? Учитывая, что сама росла, как во дворце? Вот и думай. Может щенок обеспечить тебе будущее, которого ты заслуживаешь?

– Бедность не порок, – выскочило у меня.

– Бедность не порок, зато та еще петля на шее, – подхватил он.

Я могла бы ему возразить, да незачем, это было бесполезно. Пока он что-то бухтел, лениво жестикулируя, я так и стояла, уставившись на мозаичную дорожку под туфлями и кое-как сдерживая горькие слезы.

– Нина, взгляни на себя! – вырвал меня отец из оцепенения.

И с прискорбием вздохнул, догадавшись, что я внимала ему вполуха. Пересилив раздражение, папа воззрился на меня ласково, как в детстве.

– Ты еще прекраснее своей матери, Нина. И красота – не единственное твое достоинство. Чтобы составить выгодную партию, ты получала передовое образование, музицировала, рисовала, занималась спортом. Ты хороша почти во всем, за что берешься, и я горжусь тобой. Не отдам в руки мужчине, который погубит то, что мы с матерью взращивали в тебе годами, мужчине, который для тебя, скажем так, маловат.

– А какой не будет маловат? – услышала я собственный слабый голос.

– Тот, кого ждет блестящая карьера, – охотно перечислял папа, – у кого безупречная репутация, много связей и возможностей. Мужчина должен твердо стоять на ногах, чтобы с ним было надежно. Я не смогу всегда быть рядом с тобой, дочка, поэтому собираюсь оставить тебя за прочной стеной. Если ты шибко печешься о любви, поверь мне на слово: для крепкого брака недостаточно одних чувств, порой они появляются и вовсе спустя годы после свадьбы. Верно говорят: стерпится – слюбится. Видит бог, этот разговор должна была вести твоя мать, у нее бы, чай, вышло поделикатнее, но ты уж не суди меня строго…

«Возможно, есть в его словах доля правды, – задребезжал у меня в глубине огонек того здравого смысла, к которому взывал отец. – Папа родился в крестьянской семье, ребенком застал голод, горбатился в поле, а сегодня он – один из самых влиятельных в стране людей. Он построил сам себя. Такой человек не даст вредного совета. Он старше, он умнее, он знает, о чем говорит, и пытается защитить меня, уберечь от ошибки».

Отец закинул ногу на ногу и налил себе в стакан прохладный лимонад, который Мария делала ему к полудню каждый день.

– И все-таки присмотрись повнимательнее к Загорскому, – предложил папа как бы невзначай. – Он не столь плох, как ты привыкла думать. Ну, согласен, излишне деловой, заискивает перед начальством. Да только именно такие прихвостни и пробиваются, девочка. Таких-то руководство жалует, лелеет, поднимает вверх. Сергей крайне тобой интересуется. Смени гнев на милость и побеседуй с ним.

Я припомнила невзрачного мужчину, который восхищенно аплодировал выступившему с речью члену Политбюро – этому фальшивому, скользкому старичку Пронину, сверкающему сальными глазенками, – и ходил за Адмираловым хвостиком, как преданная собака. Ни за что!

– Он толковый товарищ. Быстро позабудешь этого мальчишку.

Отец поставил пустой стакан, затушил вторую выкуренную папиросу и медленно поднялся с кресла, опершись обеими руками на подлокотники. Нотации, стало быть, окончены. Он вразвалочку направился к главному входу в дом.

Во второй половине дня на госдачу доставляли телят, фазанов, барашков или индюшек, выращенных в специальных питомниках. Папа проверял свежесть и качество мяса самолично. Он никому не доверял осмотр тушек – ни Красильникову, ни Марии, ни повару. Очень уж серьезно относился к тому, что ел. Издалека донеслось его бормотание и бойкое «Здравствуйте, Борис Владимирович!» шофера грузовика.

На небе начали сгущаться тучи, как и предвещали синоптики.

Я безучастно наблюдала, как Анфиса, одна из наших домработниц, вышла на террасу, чтобы прибрать столик и вытрясти пепельницу. Ее чепчик и фартук ослепляли белизной, из светлого пучка на макушке не выбилось ни единого непослушного волоска, а руки, несмотря на каждодневный физический труд, выглядели такими же ухоженными, как и мои. Анфиса не поднимала на меня взгляда и работала, сохраняя вежливую улыбку.

Спустя месяц Бориса Адмиралова обвинили в создании внутри прокуратуры контрреволюционной заговорщической организации и арестовали. Дачу в Усове и квартиру в Большом Гнездниковском переулке обыскали, перевернув мебель вверх дном, разворотив папин кабинет, выпотрошив содержимое ящиков, перелистав каждую страничку каждой книги в библиотеке. На череде допросов чекисты, которые недавно гостили на нашей даче и лебезили, обхаживая ее хозяина, заставляли папу подписать показания против себя самого. И хотя отец отрицал вину, и хотя подлинных следов заговора так и не удалось обнаружить, в ноябре его расстреляли на полигоне «Коммунарка».

Глава 1

Июнь 1949 года

Я сидела на низком пуфике и со скукой рассматривала платье, висевшее на ручке шкафа. Оно было сшито из плотной коричневой ткани в белую крапинку. Юбка-клеш должна была строго прикрывать колени, шелковый поясок – туго схватывать талию. На груди вырез лодочкой. Элегантно, стильно и деловито – то, что нужно для изысканного ужина в компании начальника мужа. А не для поездки за город в знойный день.

– Дорогая, это платье подойдет гораздо лучше, – упорствовал супруг. – Примерь. Увидишь, как тебе идет.

Я проводила грустным взглядом короткое хлопковое платье в бело-зеленую полоску, которое он спрятал в недрах шкафа, и послушно взяла вешалку с коричневым в крапинку. В защиту мужа отмечу, что обычно он не копался в женской половине гардероба и полностью полагался на мой вкус. Но все менялось, когда дело доходило до важного приема. Тут уж ничего не попишешь – иди и подавай наряд на утверждение. Одежду мы подбирали очень скрупулезно, в зависимости от обстановки. Например, в гостях у генерал-лейтенанта Большегубского нельзя было носить декольте и укороченные до колен юбки – его жена презирала в женщинах любой намек на откровенность и не упускала возможности нарочито громко посетовать на падение нравов; впрочем, каждая из дам, которую Большегубская пыталась устыдить, понимала, что стареющая генеральша просто ревновала мужа к молодым красавицам. В доме Еремеева, замминистра здравоохранения, наоборот, осуждалась излишняя чопорность, особенно среди девушек в самом что ни на есть соку. Закрытые наглухо, от шеи до пят, платья якобы вызывали у Еремеева ассоциации с неприемлемой в советском обществе буржуазностью. Удобная отговорка, чтобы бессовестно таращиться на полуобнаженных женщин.

Замужем я 10 лет. За этот срок можно научиться безошибочно распознавать настроение супруга. Вот он неопределенно качает головой – значит, готов сдаться, нужно только маленько поднажать; если же он понизил голос и поджал губы, значит, штурм крепости бесполезен.

Считав его красноречивые сигналы, я сложила оружие. Раз выбор мужа пал на коричневое в крапинку и рот при этом сложился в тонкую ниточку, выходит, он снова хочет произвести впечатление на своих коллег и приятелей, которые собирались сегодня на загородной даче. Иначе к чему сей маскарад?

Я прикинула, через сколько минут после выхода на жару взмокну в этом орудии пыток – примерно через одну, – однако послушно начала переодеваться. Узкие бретельки домашнего платья скользнули с плеч. Муж вскочил с кресла, точно ошпаренный.

– Тебе в дорогу понадобится еще одна сумка, верно? Я принесу, – сказал он и опрометью выбежал из комнаты.

И так каждый раз, кисло подумала я. Каждый раз он удирал, когда я раздевалась. Одиннадцать месяцев, если мне не изменяет память? Да, почти год, как мы не были близки. Хотя до сих пор спали в одной постели, поддерживая иллюзию благополучной семейной жизни.

Мы с Сергеем Загорским встретились спустя два года после расстрела отца, когда я уже забыла, кто он и как он выглядит. Опала Адмираловых очень больно ударила по мне. Помимо второго родителя, я потеряла имущество, все папины сбережения, перспективы на будущее и расположение наших влиятельных друзей. Смерть отца и падение с высоты в низину стало тяжелым испытанием для моего незрелого, эгоистичного ума. Я не умела заботиться о самой себе, зарабатывать на хлеб и пробивать себе дорогу в жизнь. Дрожа в отчаянии, зачахшая от скорби, я устремилась к соседям, к нашим любезным, открытым всем и вся соседям, они же опускали глаза, говорили что-то о ремонте или скором отъезде, приносили свои извинения и поспешно хлопали дверью. Убитая горем Мария предложила мне пожить вместе с ней, но я отказалась – не посмела я вешаться ей на шею, когда на ее шее уже висела больная, возможно умирающая, мать. Через два месяца после отца арестовали и саму Марию.

И лишь одна из моих знакомых в Усове, старая брюзга Ольга Петровна, прежде не упускавшая случая поучить меня уму-разуму, поворчать попусту или просто каркнуть так, чтобы заткнулась, – вот эта самая ненавистная мне Ольга Петровна раскрыла двери нараспашку и приняла меня, как родную дочь. Она дала мне пообвыкнуться, переварить потрясшие меня вести, а затем мягко подтолкнула к самостоятельной жизни, как выпускают из клетки оправившегося после перелома лапы дикого зверя. Настала пора взять себя в руки и начать учиться.

Адмираловское дело погрохотало и минуло, словно штормовая туча. Я тогда, пребывая в наивном неведении, еще не понимала, что обязана своему спасению кому-то из папиных знакомых в НКВД, которые не смогли уберечь его, но позаботились хотя бы о его единственной дочери. Жизнь перевернула страницу и приступила к новой главе. Отныне прокурорская дочка снимала за гроши скрипучую раскладушку в убогой комнате, обманывая других жильцов дома, будто приходится хозяйке Ульяне Алексеевне племянницей, и, поскольку ей кровь из носу нужно было раздобыть деньги на еду и койко-место, она начала искать приличную работу. Но приличная работа не желала искать прокурорскую дочку, так что ей пришлось устроиться почтальоном. О какой изнурительный, монотонный труд! Сколько сил он высосал из меня, заменяя энергию и творческие порывы унылой пустотой! Долго не протяну, ни за что не протяну, повторяла я из раза в раз, заталкивая письмо в отверстие почтового ящика, и промозглый ветер добивал меня, кусая под изношенным пальто. Дома было не многим лучше: раскладушка моя стояла в крохотном закутке, отделенном от остальной комнаты шкафом, и по ночам я слушала, как Ульяна Алексеевна разговаривает сама с собой во сне либо пьет водку на пару с соседкой Тамарой Дмитриевной. Вообще, хозяйка у меня была женщиной пьющей.

Но месяцы шли, и я, поднаторев, смирилась. Механизм мой заработал слаженно. Днем я училась, вечером разносила почту, и все как-то само собой образовалось. Впереди замаячили прежние мечты и планы, просто теперь для их достижения надо было приложить больше усилий, чем прежде, под уютным кровом родительского дома.

Я тащилась по сумеречной Покровке со своей огромной сумкой, набитой конвертами, и вяло озиралась по сторонам. Придерживая солидный кожаный портфель, Загорский шел мне навстречу.

– Нина! Вы ли это! – воскликнул он, приподняв каракулевую шапку.

Я сухо отвечала на сыпавшиеся вопросы, полагая, что сыплются они из вежливости и что Сергей скоро распрощается да отправится по своим делам. Но прощаться он не торопился. Загорский живо интересовался тем, чем я занималась последние два года (он, как выяснилось, думал, будто я уехала к тетке в Минеральные Воды), выразил глубокие соболезнования по поводу кончины отца, слукавил, что я необыкновенно похорошела, и в конце концов широко, тепло улыбнулся, растопив мое всегда холодное к нему сердце.

«Он не столь плох, как ты привыкла думать», – раздался в голове назидательный голос отца. Припомнив папин совет, я присмотрелась к Сергею повнимательнее и уже не нашла того отталкивающего невзрачного человека, с которым общалась на даче. Стоявший передо мной мужчина был симпатичен, правда, среднего роста, до меня он чуть не доставал. Глаза желтоватые, кожа тонкая. Светло-русые волосы поредели, предвещая залысину на макушке. Он был строен, точнее, жилист. Позже я узнала, что Загорский фанатично поддерживал физическую форму в спортивном зале и соблюдал жесткую диету, не позволяя себе излишков.

Сережа делал вид, будто ему неведомо о перипетиях в моей жизни, он во что бы то ни стало оставался джентльменом и ухаживал за мной со всей присущей ему обходительностью. Мы ходили на балет, на оперу, в картинные галереи и рестораны. Вкусы наши в большинстве своем совпадали. Мы читали одни и те же книги, слушали одну и ту же музыку, смотрели одни и те же фильмы, и создавалось впечатление, будто мы нашли друг в друге частичку себя самого. Я ощущала себя поистине влюбленной – то ли из-за внезапно открывшейся мне привлекательности и доброты Сережи, то ли из чувства благодарности за спасение от тяжелой работы и бедности, то ли из-за банальной потребности в друге, неясно, в любом случае, когда он спросил, хочу ли я выйти за него замуж, я чистосердечно сказала «да».

Первое время после свадьбы он был очень пылким. Сережа устраивал мне спонтанные романтичные вечера, являлся домой с шикарными цветами без какого-либо повода, дарил украшения с драгоценными камнями и щедро сыпал комплиментами. Он мало пил, не курил, не кутил. Связи его были столь обширны, что найти знакомых можно было в любом городе и ведомстве; Загорский был со всеми учтив и доброжелателен, но тесно он ни с кем не дружил. Выходя из квартиры, я ловила на себе завистливые взгляды соседок, в сознании которых Загорский прочно укрепился в статусе «идеальный мужчина».

Поначалу он с нетерпением ждал ночи. В постели был очень нежным и последовательным. Мне это нравилось, а потом приелось. Так бывает, если секс становится обыкновенной процедурой в распорядке дня наряду с чисткой зубов и принятием душа, то есть если им нужно заниматься по определенной схеме, в определенных позах и в определенное время. Я пробовала соблазнить его вне нашего выверенного по минутам графика, раскрепостить, обернуть близость в игру; Сережа поддавался, но с ленцой, он смущенно покашливал и тушевался. Вскоре мне осточертело домогаться собственного мужа. Приставания сошли на нет, и через пару лет наша интимная жизнь превратилась в редкое выполнение супружеского долга. Тогда же я стерла пыль с глаз и разглядела недостатки супруга.

Говорил он быстро, скорее тараторил. Не ходил, а рысил. Он спешил всегда, даже во время обеда или чтения газеты, – терпеть не мог впустую потраченных минут. Пока я делала нехитрую утреннюю гимнастику, он успевал принять душ, побриться и одеться к завтраку. Когда я заканчивала первое блюдо, он откладывал нож с вилкой и вытирал рот. Пока я делала заказ портнихе, он мог съездить на работу, провести совещание, вернуться домой и разобрать кипу бумаг в кабинете.

Загорский имел дурную привычку пристально наблюдать за собеседником, уставившись ему прямо в глаза. Казалось бы, все так и поступают – смотрят на того, с кем разговаривают; но Сережа впивался, словно погружался в самые проникновенные мысли. Это смущало, а порой и вовсе раздражало. Я нашла выход из ситуации и просто отводила взор на первый попавшийся предмет интерьера.

Немного погодя я поняла, что и Сереже кое с чем в нашем браке приходилось мириться. Только в отличие от меня – особы прямолинейной – он скрывал недовольство, по крайней мере не заявлял о нем в открытую. Загорский не выносил вспыльчивости, а этого добра у меня хоть отбавляй. Упертый, взрывной характер слегка утихомирился с возрастом, но временами входил в кураж и показывал себя во всей красе. В такие моменты лицо мужа страдальчески искажалось и он старался как можно скорее ретироваться на работу или в спортивный зал – там чувствовал себя в безопасности, как под крышей в град. Меня же после долго мучили угрызения совести, не меньше, чем запойного пьяницу, который протрезвел и осознал, каких бед натворил во хмелю.

Зато по бытовым вопросам мы никогда не ссорились. Сережа пользовался обслугой дома и не привлекал меня к домашним хлопотам.

Первый раз он упомянул о детях на годовщину свадьбы. С тех пор эта тема то и дело всплывала в разговоре: перед сном, за обедом или по дороге в гости. Я тоже хотела ребенка, но никак не могла забеременеть. Обеспокоенный муж предложил обратиться к врачу (доктора он выбрал лучшего из лучших) и выяснить, в чем проблема. А проблема действительно была. Впереди ждало долгое, болезненное лечение, но мы оба верили, что именитый врач сделает невозможное. Однако чуда не произошло. Страшный диагноз – бесплодие – окончательно умертвил общую мечту. Загорские более не должны были выплачивать унизительный налог на бездетность[3]; когда люди узнавали о нашей проблеме, то немедленно строили мину, достойную скорбящей вдовы; и тем не менее все это были пустяки по сравнению с грядущими десятилетиями, лишенными родительского счастья.

В 1941 году Сережа получил должность заместителя заведующего секретариатом Совета народных комиссаров СССР и одновременно стал помощником уполномоченного Государственного комитета обороны по снабжению Красной армии Анастаса Микояна. В октябре, спасаясь от наступающих на Москву немецких войск, мы уехали в эвакуацию. Иностранные дипломаты, члены Политбюро и Комитета обороны, часть Правительства и труппа Большого театра прибыли спецпоездом в Куйбышев[4]. Туда же направились информационные агентства, Госплан, часть аппарата ЦК ВЛКСМ и многие другие учреждения. Уже в январе 1942 года мы вернулись в Москву.

Я тоже не осталась в стороне от войны и пошла работать медсестрой в Первую градскую больницу, где располагался госпиталь для тяжелораненых бойцов. Свой крест я несла через силу. Пока другие сестры вкладывали в уход за больными душу и, полные сострадания, тайком утирали слезы по какому-нибудь солдату с трогательной судьбой, я сдерживала тошноту при виде гниющего мяса и запаха крови с потом, уклонялась от смертельно раненных и чуть ли не ревела зверем на операциях. Но нет, я не жаловалась и не уходила. Куда моим капризам – до горя людей, которым повезло в тысячу раз меньше, которым нужно было хоть немного облегчить адские муки?

Сережа, о моем отвращении, разумеется, не ведавший, гордился успехами жены в больнице. Сблизившись с главным редактором «Правды», он попросил его упомянуть благородство и самоотверженность Нины Загорской в статье к Восьмому марта. Текст воспевал трудящихся женщин – фронтовиков, врачей, колхозниц, рабочих заводов, – и, конечно, главный редактор не проигнорировал просьбу важного человека, посвятив его супруге целых три предложения (на два больше, чем санинструктору, вытаскивавшей раненых с поля боля прямо под свистом пуль). «Героические дочери советского народа», – провозглашал заголовок той праздничной статьи. Муж вырезал ее, вставил в рамочку для фотографий и бережно хранил на столе в домашнем кабинете.

В 1944-м он получил трехкомнатную квартиру на пятом этаже дома на Берсеневской набережной. Как только не называли в народе это здание: «этап ГУЛАГа», «дом предварительного заключения», «братская могила», «кремлевский крематорий». Жуткую славу оно заработало в 1937—1938 годах, когда огромную часть жильцов, принадлежавших к верхушкам власти, расстреляли или репрессировали. И хотя с тех пор прошло много лет, страх все равно клубился в здешнем воздухе.

Я не сомневалась в том, что чекисты продолжали слушать разговоры и следить за квартирантами «дома предварительного заключения». Они могли притворяться консьержами, поварами, уборщиками. Да мало ли на что им хватит фантазии? А какие там были тонкие стены! Будто картонные! Нам не раз приходилось быть свидетелями чужих перебранок.

Сережа волновался, переезжая в знаменитый «крематорий», мне же было безразлично. Чтобы оказаться под следствием, необязательно жить в конкретном здании, не так ли? Ведь папу госдача не спасла?

Война закончилась, жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло. Скрывая ликование, я сняла белый халат и уволилась из Первой градской больницы, а главный врач, утаивая сарказм, выразил мне свою глубочайшую признательность за неоценимый труд. Муж предложил пристроить меня в Московский горком партии, но я категорически отказалась. Это привело к нашему первому и единственному крупному скандалу, растянувшемуся на недели. Сережа настаивал, чтобы я делала карьеру в партии, а я не желала становиться частью существующей в нашей стране системы. Прикладывать руку к обожествлению вождя? Закрывать рты городским газетам, диктовать им, о чем им сообщать на своих страницах и в каком тоне? Отличать партийных от беспартийных, давить на последних и притеснять их? Кошмарить пары, которые решили разойтись, копаться в их грязном белье, ломать их судьбы, отказывая в разводе? И, конечно же, свидетельствовать против собственных коллег, которые угодили в клешни органов госбезопасности! Нет уж! Какую бы работу ни повесили на меня в горкоме, я не стала бы ее выполнять. Для меня это означало замарать руки.

После долгих уговоров, криков и взаимных укоров тема была закрыта. Я устроилась в книжное издательство и тем самым сохранила свою совесть чистой.

Загорский получил орден Ленина и должность заведующего секретариатом Совета Министров СССР. Нам предоставили квартиру четырьмя этажами выше. Да, передвижение по этажам дома происходило параллельно с передвижением по службе. Нынче мы видели из окон не трубы ТЭЦ, а Берсеневскую набережную с Москвой-рекой. Я завязала белый поясок на талии. Муж вернулся в комнату.

– Ты великолепна, – сказал он.

Сережа вытянул вперед руку, как бы приглашая меня пройтись по комнате и продемонстрировать ему платье. Мои босые ноги беззвучно ступали по узкой ковровой дорожке, пока я направлялась к окну. Он не сводил глаз – только не с колышущейся юбки и не с выставленной вперед груди, а с узких загорелых щиколоток. Именно они обескуражили Сережу, когда он встретил меня в музыкальном зале госдачи Адмиралова. Полагаю, щиколотки были едва ли не единственным участком моего тела, который все еще вызывал в нем безграничный восторг.

Изображая дефиле манекенщицы, я вышагивала по гостиной, как по подиуму. Из-за бьющего в окна солнечного света ткань платья блестела; в завитых прядях, обрамлявших лицо, играли блики. Я дошла до столика, на котором стоял телевизор КВН-49[5] с крохотным экраном и большой увеличительной линзой, и остановилась. Поворот тоже получился манерным: с прямой спиной, вытянутыми стопами и мягкой полуулыбкой.

Муж выпалил все пришедшие ему на ум комплименты, а льстец из него был недурной – умел умаслить любого. Засмеявшись, я перестала кривляться. Сережа подвел меня к напольному зеркалу и встал рядом, приобняв за талию. Он тоже оделся как на парад – в белую рубашку и безупречно скроенные темно-синие брюки. «Вспотеем вместе», – шутливо позлорадствовала я. Впрочем, возможно, и не очень шутливо. Этим вечером была намечена игра в теннис, и я надеялась, что хотя бы во время матча смогу отдышаться в легком теннисном костюме.

Когда сборы закончились, Сережа подхватил сумки и закрыл квартиру. На стоянке дома нас ждал служебный ЗИС-110 черного цвета. Муж бросил поклажу в багажник и кивком поприветствовал охранников, патрулировавших внутренний двор с собаками.

– Здравствуйте, Сергей Яковлевич, Нина Борисовна! – хором поздоровались служивые, преисполненные почтения.

Загорский завел автомобиль и выехал за ворота, отгораживавшие высотку[6] от общественного пространства. Наплевав на прическу, я опустила стекло на дверце машины до упора и вдохнула свежий воздух. Мы понеслись прочь из Москвы в сторону Рублево-Успенского шоссе, в столь знакомом мне с детства направлении. Сердце трепетало, чувствуя близость Усова.

Спустя полтора часа мы прибыли в Жуковку и подкатили к воротам госдачи, принадлежавшей министру госбезопасности Михаилу Громову. Это была самая огромная усадьба из всех, что я когда-либо видела, а видела я, без преувеличения, немало. Она занимала около 20 гектар земли – немыслимую, необъятную площадь. В самом сердце территории располагался одноэтажный каменный дом сливочного цвета с зеленой крышей. Выполненный в стиле классицизм, с треугольным фронтоном, колоннадой, большими окнами и мраморной фасадной лестницей, он больше походил на дворянский особняк, нежели на дачу советского чиновника, разве что уступал тому в монументальности. Неподалеку от дома тихонько журчала вода в фонтане. Имение окружал зеленый парк, за которым ежедневно ухаживали многочисленные садовники. В оранжереях и парниках штат слуг выращивал овощи и фрукты; у маленького пруда, облагороженного вдоль берега разноцветной галькой, содержали фазанник и курятник; в погребе хранились коллекционные вина. Впечатленная размахом, я подумала: непрост должен быть этот Громов. Ох непрост!

Генерал-полковник обожал собирать у себя шумные компании, особенно летом – на свежем воздухе. У него гостили члены Политбюро, дипломаты, военачальники, эмвэдэшники, певицы, танцовщицы и актрисы, литераторы и музыканты. Порой Громов устраивал на даче показы новинок отечественного кинематографа – для этого у него имелся специальный зал с большим экраном. Бывало, в усадьбе проходили лошадиные скачки.

К госдаче поочередно заезжали автомобили, и приглашенным даже пришлось немного потомиться в пробке. Когда настал наш черед, Сережа проворно вырулил во внутренний двор и остановился. Мы вылезли наружу. Жара полыхнула мне в лицо, и я замахала рукой в тщетных попытках охладиться. Платье мигом стало тяжелым, непроницаемым, тесным.

Паренек в белых перчатках забрал у мужа ключи и сел на водительское кресло, чтобы припарковать машину.

Начало игры было запланировано на 17 часов; пока же гости отдыхали за белыми деревянными столиками, расставленными в тенистом саду. Мы приблизились к хозяину дачи. Он как раз закончил рассказывать какую-то уморительную, судя по громкому хохоту окружающих, историю.

– Товарищ Громов, день добрый, рад встрече! – поприветствовал Сережа.

Министр оторвался от собравшихся вокруг него чекистов. Он бегло изучил лицо мужа, вспоминая его имя, а затем протянул руку.

– Загорский, как же, как же, – отозвался Громов, крепко сжав ладонь Сережи. – Добро пожаловать.

«Черт, а слухи правдивы», – сделала для себя открытие я. Министр был чудо как хорош. Крепкого телосложения, с карими глазами, светлыми волосами, напоминавшими оттенком лен; курносый, пухлощекий. Лицо живое, приветливое, любопытное. Как-то сразу стало ясно, что он – редкого сорта кутила, игрок, непоправимый прожигатель жизни. Михаилу Абрамовичу на вид было около 45 лет, но годы разгула нисколько не изуродовали его, он оставался все так же красив, свеж и полон сил.

Громов поправил воротник серой гимнастерки и перевел взгляд на меня. Бровь его лениво изогнулась.

– Позвольте представить вам мою жену Нину, – тут же нашелся Сережа, положив ладонь мне на поясницу и мягко подтолкнув вперед.

О, выставлять меня было излишним. Взор генерал-полковника прошелся по мне, не упуская ни единой детали: ни обтянутой узким поясом талии, ни полутени на лице, брошенной соломенной шляпкой, ни выбившихся каштановых прядей, ни золотистого загара. От внимания не ускользнули и нежные руки с длинными пальцами, один из которых обхватывало золотое кольцо – точно такое же, как у Сережи.

– Очаровательно, – изрек Громов.

Вложив в следующий жест всю свою галантность, он склонился, взял мою руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Прикосновение его губ было легчайшим, как дуновение бриза, и носило исключительно формальный характер, но воздействовало оно совершенно гипнотически. Что за дамский угодник! Мне резко стало еще жарче.

– Вы играете в теннис, мадам?

– Нечасто, – ответила я, восстанавливая дыхание, – но сегодня попробую снова взяться за ракетку.

В карих глазах мелькнуло одобрение. Сережа рассмеялся.

– Не слушайте ее, Михаил Абрамович: Нина великолепно играет в теннис, – произнес он с гордостью. – Она очень метко бьет. Если настроилась на победу, ее трудно обыграть.

– Вот как, – протянул министр с плутовской ухмылкой. – Я и сам азартен. Сыграете со мной партию, Нина?

– С удовольствием, – откликнулась я, опустив голову.

Громов хмыкнул и отпил из бокала воду с лимоном, мятой и льдом. Компания мужчин за его спиной расшумелась, ввязавшись в спор по поводу дальнейшей судьбы «Москвича»: один с пеной у рта доказывал, что годовые объемы продаж уже не смогут существенно вырасти, другие уверяли, что советские люди скоро оправятся после войны и тогда «Москвич» станет первым народным автомобилем, как оно и было задумано изначально. Громов отстраненно смотрел в свой бокал, но однозначно внимательно их слушал и отвлекся только тогда, когда из-за его спины вынырнула женщина. Она нежно тронула локоть Михаила Абрамовича и что-то шепнула ему на ухо.

– Познакомься, дорогая, – кивнув, сказал он ей, – Сергей Загорский с супругой Ниной. Товарищи, это моя драгоценная жена Антонина.

Громова снисходительно улыбнулась нам и моментально потеряла интерес, пропустив мимо ушей все слова после «познакомься». Она переключилась на более важные с ее точки зрения вещи – следила, насколько быстра и учтива обслуга, подающая напитки, рассосалась ли пробка на въезде и приступили ли к сервировке обеденных столов. Нетрудно было догадаться, что ей давно осточертели бесконечные потоки имен, лиц, должностей, приветствий и тостов, и все же она берегла репутацию идеальной хозяйки и любящей жены, а посему сохраняла внешнюю учтивость. Манеры ее были безупречными, как и подобает светской женщине.

У Антонины было узкое лицо, большие глаза, четко вычерченные смоляные брови и крупный, с горбинкой, нос; впрочем, этот нос ее не портил, а может быть, даже придавал ей некую изюминку. На прием она надела голубое платье с объемными рукавами-фонариками. Каре было уложено волнистыми прядями, маленькие ножки обуты в туфли на высоком каблуке.

– Жду вас на корте, – напомнил Громов и напоследок рассмотрел меня сверху донизу, будто экспонат в музее.

Я покраснела, а он аж засиял от удовольствия – похоже, решил, что взволновал меня. На самом же деле я возмутилась столь открытому, бесстыдному любопытству к замужней женщине. Мельком проверила Сережу. Здесь ли он? Не отошел ли?

Вскоре мы всей толпой переместились на возвышенность, где раскинулся теннисный корт. Солнце меж тем поостыло. Зрители расселись на трибунах, и официанты петляли между ними, предлагая то холодные коктейли, то зонты, то пепельницы. Открывал игры, разумеется, хозяин дачи. Он сыграл сначала со старшим майором госбезопасности Савицким, потом с кинорежиссером Сафроновым, и каждый из них ему уступил, причем уступил без особого сопротивления, так что оба матча пролетели до скукоты скоропостижно. Громов и устать-то толком не успел. И бил-то абы как…

Когда судья объявил вторую победу, впечатленная публика вскочила и стала рукоплескать стоя. Гордый собой министр раскланялся, как артист на сцене. Отдохнув несколько минут, он нашел меня глазами и мотнул головой в направлении корта.

Я переоделась в раздевалке в теннисный костюм, сделала быструю разминку и вышла на площадку. Громовы болельщики уже вовсю предвкушали третье поражение и, судя по всему, были не прочь потихоньку выдвигаться обратно к дому, на ужин. Судья выдал мне ракетку, отвернулся и собрался было удалиться на свою позицию, но я его остановила.

– Что-то не так? – спросил подошедший сзади генерал-полковник, исподтишка лизнув мою талию пальцами.

Я вздрогнула от неожиданности. Он лукаво сощурился.

– Нет ли другой ракетки? – осведомилась я, осторожно отодвинувшись от него. – У этой слишком слабое натяжение.

Громов удивленно засмеялся и подмигнул судье. Тот многозначительно приподнял брови. Министр забрал у меня неугодную ракетку, достал нужную, с жесткой натяжкой, и, для виду постучав мячом об землю, протянул мне. Я поблагодарила его и перешла на свою сторону корта. Подняв руку, судья свистнул, и сет начался.

Я не собиралась проигрывать, как Савицкий с Сафроновым, я настроилась на победу и выкладывалась по максимуму, не щадя себя. Куда этим ленивым, неуклюжим, отрастившим бочонок на животе мужчинам до меня – легкой в движении, невзирая на высокий рост, натренированной, горячей крови женщине? Там, где они переваливались, кряхтя и борясь с одышкой, я неслась, прыгала, била со всей дури, и публика, несколько приунывшая от предсказуемости первых матчей, оживилась.

Громов тоже собрался, подстроился под темп. Он явно не ожидал встретить во мне равного соперника. Наша игра превратилась в настоящую схватку, и счет, возможно, так и застыл бы на нулях, если бы Громов не допускал одну и ту же ошибку – он позволял себе отвлекаться. Вот он готовился к моему удару или разминался для подачи, а сам, донжуан, смаковал, пожирал меня глазами. Теннис отступил для него на второй план. Громов фокусировался не на моей позиции, а на моих формах. Костюм на узких плечиках с короткой юбкой-шортами облепил тело, как вторая кожа, но если бы не масляный мужской взгляд, я бы не увидела в этом ничего откровенного. Теперь же я ощущала себя голой, выставленной перед ним напоказ.

В первом сете я выбилась вперед со счетом 6:3. Прозвучал сигнал к перерыву. Я отошла к столику и приняла из рук услужливого официанта стакан воды. Машинально покосилась на мужа – он смотрел матч с трибун, – и замерла, так и не сделав глоток.

Сережа не выглядел столь напряженным с тех пор, как единственный раз получил выговор на работе. Как он тогда переживал! Заперся в кабинете и ходил туда-сюда, игнорировал меня, не ответил на звонок от сестры, хотя души в ней не чаял, и извел самого себя в спортзале. Жесты его были нервными, мина – хмурой. То его паршивое настроение я запомнила на всю жизнь. И сейчас Сережа глядел исподлобья, горестно вздыхал, перекладывая одну ногу на другую, так что я тотчас догадалась: дело дрянь…

Следующие два сета я проиграла с разгромным счетом. Зрители свистели, хлопали в ладоши, расхваливая мастерство Громова и его немыслимую выносливость, позволившую отстоять три партии подряд – в том числе последнюю, долгую и напряженную. Некоторые люди сбегали с трибун, чтобы пожать ему руку и засвидетельствовать свое восхищение лично.

Министр действительно порядком запыхался. Утолив жажду, отдышавшись, он пригласил на корт следующих игроков и подошел ко мне.

– Чем я заслужил такую награду? – пробормотал он мне на ухо.

– Не понимаю, о чем вы, – соврала я, вытирая полотенцем взмокшие плечи.

– О святая невинность! – позабавился Громов, встав гораздо ближе, чем того требовали приличия. Я ощутила исходящий от него запах пота, перемешанный с одеколоном. – Сначала вы атаковали меня, как дикая кошка, а затем превратились в мурчащего котенка и позабыли, как подавать мяч. Вы играете со мной в какие-то игры, моя дорогая, и мне страстно хочется вас раскусить.

– Я играла с вами в теннис, Михаил Абрамович, и вы заметили бы это, если бы не пялились на мой костюм, – возразила я, смягчив грубость улыбкой.

– Ну вот опять – дикая кошка, – игриво ощерился он и удалился, когда на горизонте образовался Сережа.

– Великолепная игра, дорогая! – радостно воскликнул муж, поцеловав меня в щеку. От былой хмурости не осталось ни следа. – Ты ничуть не уступила Михаилу Абрамовичу в скорости и ловкости! Просто у него побольше опыта, и только.

– Он достойный противник, – скупо поддержала его восторг я.

К нам через толпу просочилась Наталья Тимофеевна, консультант Института марксизма-ленинизма. Сережино лицо моментально перекосилось. Эта мадам удручала его привычками растягивать слова, медленно двигаться и вообще не спешить по жизни – то есть всем тем, что было полной противоположностью его собственным привычкам.

– Вы та-а-ак резво бегаете, – молвила Наталья Тимофеевна, как в замедленной съемке. Сережа еле слышно вздохнул. – Я и в юности не носилась с подобной прытью, а вы уже далеко не девочка… Вы знаете, я предположила, буквально на долю секунды, будто вы сумеете обыграть товарища Громова. А он вон как повернул… Не оплошал, молодец, взял себя в руки… Уж не помню, проигрывал ли он когда-нибудь, тем более женщине…

– Товарищ Громов – достойный противник, – вспыхнув, повторила я и увела Сережу раньше, чем Наталья Тимофеевна снова открыла рот. Теперь она мне тоже не нравилась.

Когда стемнело, в саду, окружавшем дачу, включили фонари. Они окутали территорию приглушенным теплым светом. Заиграла ненавязчивая легкая музыка, всюду звенела вычищенная до блеска посуда, стучали низкие каблучки официантов, спускавшихся и поднимавшихся по мраморной лестнице то с полными подносами, то с пустыми. Оголодавшие гости стали рассаживаться за столиками под открытым небом, и обслуга засуетилась, пододвигая стулья, разнося блюда и принимая заказы по напиткам.

Нас с Сережей разместили неподалеку от четы Громовых. Истинная душа компании, министр не замолкал ни на минуту, отчего казалось, будто мы все попали в театр одного актера. Он объявлял новые тосты прежде, чем во рту остывала терпкость последнего глотка вина. Если он острил, гости смеялись навзрыд. Громов и танцевать пошел первым, пригласив свою невесть откуда появившуюся маленькую дочурку (как Сережа шепнул мне позже, его любимицу). Одетая в пышное сиреневое платьице, с бантами в белокурых волосах, девочка кружилась, плясала, держась за сильные руки отца, и таяла от удовольствия, когда взрослые аплодировали ей. Звали ее Лией. После танца она уселась рядом с папой и потребовала себе тарелку, игнорируя замечания матери о том, что дети сидят за другим столом.

– А я взрослая, – заявила Лия и по-хозяйски наложила себе жареного сулугуни.

Громов поднял очередной тост, в этот раз за свою милую проказницу. Затем он нашел среди гостей певицу и уговорил ее исполнить что-нибудь из своего репертуара. Лия, бросив сыр, побежала обратно на танцплощадку. Мать недовольно прошипела ей вслед, чтобы вытерла жирный рот салфеткой.

Чем дольше Громов прихлебывал коньяк, тем менее приличными становились его истории и тем больше задумчивых взглядов он бросал украдкой на меня. Мне, понятно, льстило неравнодушие генерал-полковника, как любой женщине льстит внимание любого мужчины, но поощрять его я не собиралась, тем более в присутствии его жены и ребенка, поэтому опускала безучастный взор в тарелку. Пустой флирт был мне ни к чему.

Муж мой, похоже, не чуял подвоха. Антонине, сидевшей по правую руку от Михаила Абрамовича, тоже было невдомек, что происходит. Она резала эскалоп на кучу крохотных кусочков и, неспешно поклевывая их, изредка добавляла к сказанному супругом какую-нибудь бессмысленную фразу, после чего вновь замолкала и углублялась в свои думы.

Задул холодный вечерний ветер. И хотя я выпила три – или уже четыре?.. – бокала вина, стало зябко. Покосилась на Сережу – он с волчьим аппетитом поедал цыпленка табака. Судя по румяным щекам, нисколечки не мерз. Вообще, он был не из мерзлявых, чего, увы, не скажешь обо мне.

– Пойду возьму накидку, – предупредила я, коснувшись его руки.

– Угу, – промычал Сережа с набитым ртом.

Я поднялась из-за стола и начала пробираться между столиков к дому. Люди к тому моменту успели изрядно опьянеть (еще бы, после такого количества тостов!) и образовать кружки по интересам; от одного доносились пошлые анекдоты, от другого – задушевные разговоры, от третьего – пламенные политические речи. Особо шумные мужчины комментировали прошедший вчера футбольный матч. Я поднялась по лестнице, зашла в холл и направилась к той комнате, где мы с Сережей кинули сумки.

Порыскав в вещах, я достала вязаную кофту на пуговицах и укрыла плечи, а заодно припудрила залоснившееся лицо. Повернулась, чтобы вернуться в сад, и застыла, обнаружив на пороге Громова. Он возник тихо, как призрак.

Громов вальяжно прошел внутрь и облокотился на стену. Он перекрестил ноги и еще раз смерил меня своим сальным оценивающим взглядом, словно выбирал к ужину гуся помоложе и пожирнее, того, у кого самое вкусное и нежное мясо. Немного подумав, он бесшумно прикрыл за собой дверь. К чему эти тонкости! Если бы дверь хлопнула, все равно никто бы ее не услышал среди пьяных криков, смеха и музыки!

Мы остались наедине в маленькой комнате без окон. В западне.

– Что вы здесь делаете? – недоуменно спросила я.

– Пришел убедиться, что вы не расстроились из-за проигрыша, – расплылся Громов в косой улыбке.

Какая она гипнотизирующая, эта его улыбка, пролетело у меня в голове. Сколько же девиц полегло из-за нее?

– Нисколько, – уверила я и двинулась к нему, намереваясь выйти.

Угадав мои намерения, Громов заслонил дверь собой. Ручка была надежно спрятана за его спиной, и он, сознавая собственное преимущество, торжествующе хохотнул. Я призвала все свое самообладание, чтобы не натворить глупостей. Нужно было немедля вернуться к мужу и забыть неловкое столкновение, как кошмарный сон. Только как проскочить мимо этой горы? Как попроситься наружу? Стараясь унять дрожь, я потянулась к ручке, но не тут-то было.

– Замерзли? – растекся его приглушенный, нарочито заботливый, интимный голос.

«Как же меня угораздило, мать твою за ногу», – прорычала я про себя.

Громов шагнул вперед и приобнял меня, растопырив пальцы. У него были очень горячие пальцы, я даже сквозь ткань их почувствовала. Кровь схлынула с моего лица. Я была застигнута врасплох. Совершенно обескуражена. До последнего я думала, что он всего-навсего баловался, самоутверждался, желал проверить, может ли еще вскружить голову молодой красивой женщине. Либо я ошибалась, либо самоутверждение зашло слишком далеко…

Главное – не поддаваться! Я принялась вырываться из объятий, однако он держал крепко-накрепко. Прильнув к моей шее влажными губами, Громов прошелся по ней смачными, медленными поцелуями. Теперь от него пахло коньяком и табачным дымом.

– Михаил Абрамович, что вы творите? – выдохнула я вне себя. – Пустите, прошу вас!

Громов только хмыкнул, не удостоив меня ответом. Он прильнул ко мне весь – жаркий, мощный и такой жаждущий, что внутри нет-нет да екнул отклик. Я дернулась снова, но и в этот раз безрезультатно.

– Ты меня зацепила, – заворковал Громов, тяжело дыша от возбуждения.

«Кричи! – советовала я себе. – Верещи во все горло, вопи о помощи!»

«Вздор, – возражал другой внутренний голос. – Чего ты добьешься? Он разве что разозлится и заткнет тебе рот».

«А если тебя услышит кто из гостей, сама и пострадаешь, – соглашался третий голос, самый рассудительный. – Измена министра – опасный скандал. Тебя же выставят крайней».

Крайней мне быть не хотелось, но и давать пьяному мужику в каком-то темном чулане – тоже. А если нас застанет Антонина? Или тем более Лия?.. А если Сережа надумает надеть свой пиджак? Нет, надо удирать, и поскорее!

Громов, времени не теряя, склонился к моим губам. Я запаниковала.

– Послушайте, вы, должно быть, выпили лишнего и не понимаете, что делаете… – тараторила я бессвязно. – Пустите же! Это останется между нами, просто, пожалуйста, дайте мне уйти!

– Верно, это останется между нами, – сухо сказал чекист, пытаясь уловить мой рот. Не получилось – увернулась.

– Михаил Абрамович, я замужем! – выпалила я. Может, совесть проснется, если произнести вслух? – За Сергеем Загорским. Вы забыли?..

– Да не скажу я твоему мужу! – вдруг переменившись, рыкнул он. – Что ты так трясешься?

Громов надвигался на меня – точнее, заставлял пятиться назад, – пока не припер к комоду. В копчик больно уперлась ручка ящика, под натиском сдавило грудь, и я вскрикнула. Ладони нагло легли ниже поясницы и принялись исследовать пойманную добычу. Он не церемонился, он беззастенчиво лапал меня, как лапают мужчины жен, подруг, проституток, но я не была ни первой, ни второй и ни третьей!

– Вы же сами женаты!.. – выдала я, вертясь юлой. Мне действительно стало страшно из-за собственной беспомощности.

– Ну да, – со скукой буркнул он.

Бесполезная попытка. Штампы в паспортах его не пугали.

– Здесь много людей, нас могут застать вдвоем…

– Все нажрались, никому до нас нет дела, – раздражался Громов. – Да что ж ты рвешься-то так! Угомонись!

Его не останавливало то, что я сжимаюсь, защищая бюст, что убираю его руки со своих ног, что без конца бормочу одно и то же: нет, нет, нет! Громов не добивался моего согласия, он шел напролом, и как только до меня дошла эта простая истина, внутри проснулся задремавший было зверь – тигрица, способная сражаться до самого конца.

– Нет! – рявкнула я, смыв жалобную маску с лица. – Я не хочу!

– Блядь, да что ж ты такая несговорчивая! – вскипел не на шутку Громов и заломил мне руки за спину. – Хватит! Меня ждут. Давай живее.

– Мне больно! – завизжала я, пусть мне и не было больно.

– Сама виновата! – был ответ. – Буду я еще тебя уговаривать! Волочиться за тобой! Взрослая же девочка… Раздевайся!

Юбка задралась к бедрам, обнажив кружевное белье. Где-то затрещали швы. Как резко Громов вспылил, так же резко он и смягчился, увидев мою наготу, и снова стал прижиматься, тереться, сглатывать слюну.

– Покажи-ка мне себя… – приговаривал он, облизываясь.

Гладил ласково, неожиданно ласково после столь грубого тона. В его руках будто бы включился режим, рассчитанный как раз для строптивых незнакомок, которые трепещут от страха, хлопают ресницами и нуждаются в нежных прикосновениях, чтобы расслабиться. Под воздействием этого чудодейственного режима я обмякла и откинула голову, подставляя шею. Послушно приоткрыла рот, когда он меня поцеловал. Позволила стянуть с себя вязаную кофту, расстегнуть пуговицы на платье, освободить грудь от бюстгальтера.

Встретились два взгляда – его самодовольный и мой томный.

– Вот так бы сразу, – промурлыкал Громов. – Умница.

Он усадил меня на комод. Я широко расставила длинные ноги, уперев туфли в ручки ящиков. Громов расстегнул молнию на брюках и попросил меня приспустить трусики. Я потянулась к животу, коснулась кружева, медленно потянула вбок. Он пристроился, не видя ничего, кроме распахнутых бедер перед собой, и тогда я, приготовившись, набрала в грудь воздуха и отбросила его от себя.

Слишком мощный удар. Громов удивленно охнул, качнулся и схватился за подлокотник дивана, чтобы не упасть. Перенервничала, перестаралась, надо было полегче…

– Дура! Ты что, рехнулась? – взревел он не своим голосом, побагровев от ярости.

Он восстановил равновесие не без труда – все-таки он прилично выпил и шатался на ровном месте. Воспользовавшись заминкой, я спрыгнула с комода и вернула бюстгальтер на место. Громов присел на диван, чтобы справиться с головокружением.

– Еще ни одна баба мне не отказывала, – процедил сквозь зубы хозяин дачи, потирая виски. – Что ты о себе возомнила?

Сердце делало одно сальто за другим. «Думай, Нина, думай, – давила я на себя. – Ищи способ, как не испортить с ним отношения, сгладь напряжение, заключи мировую».

– М-михаил Абрамович, послушайте меня, п-пожалуйста, – сказала я, заикаясь. – Я х-хочу вернуться к супругу. Я замужем.

Громов с остервенением шлепнул себя по колену.

– И? – вопрошал он. – Я бы уже заканчивал! Чего ты комедию устроила!

«Беги!» – хором подсказали все внутренние голоса. Я ринулась к двери, но Громов пока не совсем расклеился от выпивки, он перехватил меня. На сей раз его хватка была железной, агрессивной, оставляющей отметины. Этот человек определенно решил завершить начатое. Перестав контролировать свои действия, я внезапно для самой себя укусила его в предплечье.

И вновь не рассчитала силу! Министр истошно заорал, выругался и отпустил меня. На его коже заалел след от зубов. Точно, тигрица…

Я откинула дверь и выскочила в коридор. Вон, вон, на свободу! На люди, к безопасности!

К моему облегчению, никто нас не засек. Вообще, обслуга, снующая по дому весь вечер, сейчас странным образом испарилась, и это натолкнуло меня на тревожные мысли. К черту! Главное, что путь свободен. Задыхаясь, я кое-как застегнула пуговицы и поправила скомканную юбку.

– Сука, – донеслось из комнаты.

* * *

Сережа выпустил наружу заправленную в брюки рубашку и направился к раздвижной ширме. За перегородкой он скинул выходную одежду в бельевую корзину, открыл дверцу шкафа и достал длинный темно-зеленый халат. Выйдя обратно на середину спальни, затянул на узких бедрах пояс. Его домашние туфли звонко цокнули по дубовому паркету, когда он остановился.

– Нина, ты что, заболела? – метнул на меня муж подозрительный взгляд.

Я что-то нечленораздельно промычала, запустив пальцы в прическу.

– Просто ты всю дорогу была какой-то мрачной, – пожал плечами он. – Я и предположил: может, голова болит или еще что. Послать домработницу в аптеку?

– Не надо.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале у туалетного столика. Лицо угрюмое, бледное. Губы опухли – я нещадно терзала их зубами весь вечер. Брови грозно нависли над глазами. На запястьях, там, где стискивал Громов, растеклись багровые пятна – предвестники синяков. Отцепив заколки, я распустила волосы, и они копной упали на плечи.

– Так что же, все хорошо? – спросил Сережа с надеждой.

– Нет, нехорошо! – пальнула я в ответ, целясь, конечно, не в него, а в пустоту, точнее в воображаемого министра госбезопасности.

Загорский нахмурился. Вот он, мой вздорный нрав, выполз на свет и ощетинился. И ведь спортивный зал уже закрыт… В минуты моей слабости или ярости Сережа становился скованным. Чувствуя себя не в своей тарелке, да и вообще не на своем столе и не в своей кухне, он изъяснялся натужно и отрешенно, через не могу. Он будто шел по темному заброшенному дому, слепо шаря ногой по полу и боясь оступиться, но не понимал, куда и зачем он идет и нужно ли ему, собственно, куда-либо идти или же можно наконец покинуть вселяющее тревогу жилище.

– Что произошло? – ступил-таки Сережа на порог заброшенного дома.

– Громов, – чуть погодя сказала я и сложила руки на груди.

– Громов? – не понял он.

– Он приставал ко мне.

– Когда? – опешил Загорский. – Где?

– Когда я ушла за накидкой.

– Ах вот почему ты вернулась такой взрывной! – озарило Сережу. – Я боялся, бокал разобьется – так ты им стучала, когда ставила на стол.

Меня кольнул стыд. Муж прочистил горло и приступил к долгой беседе.

– Теперь по порядку. Что именно он делал?

Я закатила глаза к потолку.

– А что обычно делает мужчина, когда хочет женщину, Сережа? Закрыл дверь, налетел на меня, ручонки распустил! Сказал, что все останется между нами, еще и торопил! Ишь, занятой какой! Лишь бы присунуть и свалить!

Бросившись к мужу, я показала ему свои красные запястья.

– Полюбуйся, какую красоту он мне поставил! Чего ты отворачиваешься? Смотри!

Загорский мельком посмотрел и устало, по-старчески так, опустился на софу. Давно я ему не устраивала буйных истерик; наверное, отвык. Он о чем-то сосредоточенно поразмышлял, разглядывая живопись и лепнину на потолке, я же пока ходила взад-вперед, уперев руки в боки.

– В итоге Громов… добился желаемого? – послышался его тихий голос.

– Нет, – поежилась я. – Конечно, нет! Ты что? Уж я-то за себя могу постоять. Я осталась верна тебе, Сережа. Не вздумай сомневаться во мне.

Я подошла к нему и нежно поцеловала в губы. Видно, клюнул. А я блефовала. Я отказала Громову не столько из-за любви к мужу, сколько из-за любви к себе самой. Да, настойчивость мужчины бывает приятна, и порой тело так и просит, чтобы его прижимали, упрашивали, буквально домогались… Но где игра, а где откровенный произвол? Могла ли я смириться с мыслью, что этот самонадеянный, всевластный человек, перешагнувший через все моральные нормы, получит меня вот так легко, вот так беспрекословно, как если бы заказал чашку чая в буфете или велел зажарить к ужину гуляющего у пруда фазана?

Гордость взыграла над разумом. Со мной часто приключалось такое несчастье.

– Нет, ну что ж за сукин сын! – швырнула я, стреляя взглядом в разные стороны. Чем чаще в памяти воскресала сцена на даче, тем сильнее я накручивала себя. – Ему безразлично, Сережа, что у него жена и дети! Безразлично, что у меня есть ты!

– Тише, тише, успокойся, – взмолился Сережа. – Да, Громов слаб к прекрасному полу, и Антонина Викторовна не помеха его увлечениям.

– Бедная, – представила я себя на ее месте. Постоянно наблюдать, как муж охмуряет очередную кокетку… – Что ей приходилось терпеть долгие годы?

Лицо Сережи вытянулось, будто он никогда об этом не думал.

– Да нет, никакая она не бедная, – отмахнулся он. – Она облагораживает супруга, пусть и регулярно застает его в объятиях новой пассии. Громова убеждена, что Михаил Абрамович любит ее и верен ей, по крайней мере сердцем.

– Интрижки не волнуют ее? Не верю, – фыркнула я.

– Да не относится она к его похождениям как к измене, – растолковывал Сережа. – Громов – чекист, его работа – знать все и про всех. Он, как паук, расставляет свои сети. Заводя новый роман или дружбу, он втирается в доверие к врагам народа, к тем, кто может дать показания по гражданам с сомнительной репутацией. Именно так и считает Антонина Викторовна.

– Я, выходит, гражданка с сомнительной репутацией? Или ты – враг?

– Нет! – побелел Загорский. – Скажешь тоже!

Я весь вечер чувствовала себя разбитой, но сейчас весело расхохоталась. Муж выдавил кислую, вымученную улыбку.

– А он мастер лапшу-то вешать, раз жена закрывает глаза на его измены. Ну, пускай трахается с кем хочет, старый черт! – плевалась я, изнывая от злобы. – Но я-то ему отказала, Сережа! А он меня ссильничать пытался, ублюдок!

Сережа сморщился – не выносил брани. Особенно если она слетала с женских губ, и уж тем более – когда ругалась собственная жена. Претила эта брань его чуткой натуре. Он так сильно тер лоб, что казалось – раздавит череп.

– Дорогая, настойчиво прошу тебя подбирать слова тщательнее, – отчитал меня муж строго. – Речь идет об уважаемом советском служащем. Мне очень жаль, что у вас с Громовым произошло… недопонимание. Если бы я знал, что все так обернется, поехал бы один.

Я ждала продолжения, однако его почему-то не последовало. Сережа взял с комода ручку и начал бесцельно вертеть ее в руках. Я меж тем горячилась, горячилась и горячилась, пыхтела, сновала из одного угла спальни в другой. Он пронзил меня своим коронным взором, от которого становилось не по себе.

– Что ты сделала ему, Нина?

– Что я ему сделала? – не поверила я своим ушам.

– Ты говоришь, ему не удалось тебя соблазнить. Что же ты сделала, чтобы он тебя не тронул?

Бомба в глубине моей груди взорвалась, сбивая сгорбившегося мужчину на краю софы с ног огненной волной.

– Что я могла сделать? Разве у меня было много вариантов? – накинулась я. Сережа отшатнулся. – Вырывалась, просила отпустить, напоминала о тебе, об Антонине, кричала, что не хочу его! Но этот потаскун настаивал! Кобель! Подонок!

– Не ругайся, пожалуйста, не ругайся, – пролепетал он почти беззвучно.

– Знаешь, что я сделала, Сережа? – не слышала я мужа. – Я толкнула его и укусила, когда он меня перехватил! Видел бы ты лицо мерзавца! Небось, больно… И поделом ему!

С видом победителя я рухнула на мягкую постель. Морщины на лбу Сережи расправились, редкие волосы съехали в сторону затылка. В глазах плеснулась безнадега.

– Прости, что? – прошептал он сдавленно. – Ты укусила его?

– Да, за руку. Чудом сбежала! Повезло!

Загорский потерял все разом – дар речи, способность двигаться и мыслить. Он пребывал в оцепенении, наверное, минуты две, после чего как-то неестественно громко сглотнул. Возвратившись к реальности, Сережа потушил свет, лег рядом со мной и с опаской обнял меня за плечи, словно проверяя на ощупь, остыла ли раскаленная сковорода. Он заговорил медленно, вдумчиво и так проникновенно, точно убаюкивал меня:

– Не сердись из-за произошедшего, дорогая. Я понимаю, в тебе бурлит масса чувств. Ты оскорблена поведением Громова, и да, он, безусловно, поступил недостойно. Я сам не ожидал такого поворота событий. – Его тон стал нарочито непринужденным. – Но давай-ка покопаемся. Ничего ведь вопиющего не случилось, так? Ты не пострадала. Уверен, Громов не хотел навредить тебе или принудить к чему-либо. Он был очарован тобой, вот и все. А как иначе, ты ведь красивая женщина… К тому же он выпил лишнего. Ошибся человек, не держи на него зла.

– Просто тебя там не было, – проворчала я через плечо. – Побудь ты на моем месте с задранной юбкой, убедился бы, что это за похотливая, беспринципная свинья.

– Еще раз: ты ставишь себя под удар, обсуждая члена правительства в некорректном тоне. Успокойся. – Сережа сжал руки вокруг меня теснее. – Правда, Нина, я расстроен не меньше твоего, но мы должны здраво смотреть на вещи.

Я вырвалась из объятий и повернулась к нему лицом:

– Что значит – здраво?

– Это министр госбезопасности, милая, – тихо сказал Загорский, озираясь на стены. Подпитав его страхи, те будто бы подступили ближе, обернулись в слух. – Не надо конфликтовать с ним.

– К чему ты клонишь? – возмутилась я. – Что был бы не против, если бы я с ним переспала?

Он промолчал.

– Ты, мой муж, – и проглотил бы измену?

– Будь моя воля, я ни с кем не делил бы тебя, любимая, – мягко утешал Сережа, взяв мою руку в свою. – Но вспомни… будь добра, просто вспомни судьбу своего несчастного отца. Да возьми хоть участь прежних жильцов нашей квартиры, которые нынче прописаны в лагерях.

Он вздохнул. Больная тема.

– На одного донесли, чтобы занять площадь побольше и повыше, – одними губами напоминал Сережа. – А сам стукач хранил фотографию с Ежовым. Ты должна была зарубить на носу, Нина: нельзя давать ни малейшего повода усомниться, что ты добропорядочный гражданин.

– А что, все добропорядочные гражданки обязаны кувыркаться с министром по одной лишь его прихоти? – вскинула я бровь. – И натурой доказывать преданность государству?

– Почему всегда нужно огрызаться? – огорчился он.

– Потому что меня сегодня чуть не изнасиловали, а ты притворяешься, будто это норма. – Я от обиды поджала губы. – Мерзко, Сережа.

Судя по всему, я его усовестила. Муж порозовел, даже в ночной полутьме было заметно.

– Ладно, ты права, – нехотя согласился он, почесав затылок. – Что ж, предлагаю поступить так. Я выкрою удобный момент и без свидетелей побеседую с ним. Объясню, что мы с тобой безумно любим друг друга и дорожим крепким браком. Наверняка улажу все без недомолвок. И впредь постараюсь не звать тебя с собой на мероприятия, в которых участвует Громов.

Он примирительно толкнул меня в бок.

– Договорились? Решили проблему?

– Да, спасибо.

– И все-таки давай договоримся, что ты не будешь давать волю эмоциям, – добавил он. – Я понимаю, какое унижение испытывает женщина в подобных ситуациях, но неужели ты хочешь, чтобы тот кошмар, который ты пережила после смерти отца, повторился? Стоит ли мелкая стычка таких мучений?

Я припомнила свою огромную сумку с письмами, оттягивающую плечо, комнату, кишащую тараканами и клопами, пустой хлеб на ужин, лекции, на которых клевала носом, потому что работала допоздна, – и упала духом. Норов куда-то сам собой улетучился, в глубине пискнула гадкая трусость. Хорошо, что все позади! Хорошо, что мне более не доведется встречаться с этим выродком!

Теплый, уютный бок мужа пригрел меня, и я, утешенная, задремала.

А Сережа долго ворочался. То перекладывал ногу, то закидывал на меня руку, то падал на спину. В середине ночи он уснул.

* * *

На следующий день я собралась в ателье за своим вечерним платьем. Его сшили на заказ к премьере балета «Медный всадник», которая должна была пройти в Большом театре 20 июня. Обычно всеми делами по хозяйству у нас занималась Валентина, домработница. Эта молодая, бойкая, сильная девушка была способна оказать любую услугу: вытрясти тяжелый ковер из гостиной, починить казенную мебель, уничтожить трудновыводимое пятно на рубашке или принести обед из столовой. Но сейчас услужливая Валя убежала на улицу Грановского[7], чтобы купить в спецаптеке лекарство от аллергии для мужа. Она запросто могла бы по дороге заскочить и в ателье за платьем, но мне очень уж хотелось прогуляться на свежем воздухе и отвлечься от угнетавших мыслей. Тем более на улице стояла чудесная погода – солнечная, в меру теплая, без душной жары.

Я поправляла юбку перед зеркалом в прихожей и не слышала шума, что доносился из-за входной двери. Стоило переждать часок-другой или вовсе не покидать сегодня квартиру, но теперь уже было поздно. Я вышла на лестничную клетку и замерла, застав там трех мужчин в темных плащах и кепках. Каблуки черных туфелек цокнули по бежевой плитке с серыми ромбами. Звук привлек внимание грозных незнакомцев. Они отвернулись от высоких дверей соседней квартиры, вскользь оглядели меня с ног до головы и, через секунду потеряв интерес, снова застучали.

– Откройте, – приказал один из них – по моим смутным воспоминаниям, наш комендант. – В доме произошла утечка газа. Нам нужно войти внутрь и все проверить.

Он нажал на ручку и надавил на дверь плечом. Второй помог ему, навалившись рядом, но дверь не шелохнулась – видно, хозяева подперли ее чем-то тяжелым. «Какое опрометчивое, смелое решение!» – поразилась я и тут же осадила себя за похвалу сумасбродства.

– Нина Борисовна, вы куда-то направлялись? – осведомился третий, стоявший на страже, пока его напарники ломились в квартиру.

«Знает мое имя», – похолодела я, вцепившись ногтями в сумочку. С этим человеком мы точно не встречались прежде.

– В ателье, – неуверенно промямлила я, будто сама сомневалась.

– Так идите, – устремив на меня немигающий взгляд, велел мужчина в плаще.

– А к нам вы не пойдете утечку искать? – зачем-то спросила я.

– Ваша квартира в утечке пока не подозревается, – усмехнулся он.

Двое у дверей достали пистолеты и отбежали, приготовившись к штурму. Я тупо кивнула и свернула на лестницу, ухватившись за лакированные перила. Каблуки мои громко оттарабанили по ступеням в такт оглушительным выстрелам. Я неслась вниз с прытью, несвойственной леди в туфлях и узкой юбке. Вдруг они передумают, вдруг погонятся за мной, страшилась я и прибавляла шагу, точнее бегу. Выскочив на улицу, остановилась и перевела дух. Вокруг спокойно бродили люди, не представляя, какая драма развернулась в Доме на набережной.

Любопытство охватило меня до кома в горле, и я осторожно подняла глаза. Туда, где в лучах солнца блестели окна квартиры на девятом этаже. Ставни должны были быть плотно закрыты, шторы – задернуты, но они все оказались распахнутыми. На узком подоконнике, в миллиметре от пропасти, жалась Ира – жена авиаконструктора Алексея Чернова. Я часто заходила к ней, чтобы поваляться рядом, выпить вина и поболтать по душам. Каждое лето Ира привозила мне из деревни корзину моих любимых яблок, я доставала ей билеты и путевки; она вязала мне теплые свитера, пекла пироги, а я сидела с их сыном Колей, когда она была занята, отводила его в Дом пионеров или в авиакружок. Чернова была честной, дерзкой, заводной, и мы любили компанию друг друга.

«Не глупи, Ирка», – мысленно попросила ее я и замахала руками в надежде, что подруга заметит мой протест.

Отсюда было плохо видно ее одежду – то ли сорочку, то ли платье, непонятно, – я различила лишь алое пятно и босые белые ступни. Ира держалась за выступ на внешней стене дома и смотрела вниз. Ее кудрявые волосы колыхались на ветру, хлеща щеки.

– Нет, нет, – повторяла я уже вслух и сложила руки крестом над собой. Проходящий мимо мужчина в шляпе покосился на меня, как на умалишенную.

Вероятно, эмгэбэшники таки проломили дверь в квартиру, потому что алое пятно дернулось, замешкалось на миг, а затем воспарило в воздухе. Перестав дышать, я наблюдала, как оно летело камнем вниз, слышала, как раздались визги прохожих, лай собак и свистки охранников высотки, чувствовала, как сгущается вокруг меня толкотня. Я бы так и стояла на тротуаре неподвижной статуей, если бы меня не увела вовремя подоспевшая из аптеки Валя.

– Нина Борисовна, пойдемте, пойдемте, – проникал в ухо ее обеспокоенный голос.

Красное месиво на асфальте перекрыла стена чекистов.

* * *

Сережа взял себе за правило каждый день сообщать мне что-нибудь хорошее о Громове. Он словно затеял игру: собери все плюсы министра и выиграй в подарок подобревшую жену. Муж ошибочно полагал, что я ничего не замечала, что меня не смущало, когда разговор плавно перетекал от обсуждения новостей к министру госбезопасности. Ах, какая у Громова огромная семья, Нина! Ах, как он привязан к своей почтенной матушке, как любит младшего брата, между прочим, подающего большие надежды драматурга! Ах, тебе известно, что они с Антониной воспитывают пятерых родных детей и троих приемных?

– Он замечательный отец, – распинался Сережа, отложив любимую газету. – Я видел его стаю детишек. Они прыгают к нему на руки, просят покатать их на шее и рассказать веселую историю. Они смотрят на него с благоговением, точно он не человек, а герой. Михаил Абрамович просто счастлив, проводя время среди них. А Лия! Его принцесса! Ей он ни в чем не может отказать.

В глазах мужа отразилась зависть. Моя рука неловко дрогнула. Кусочек запеченной утки, насаженный на зубцы вилки, замер у губ. Откуда ни возьмись вновь появилось это досадное чувство – словно я была виновата перед мужем за свое бесплодие. Мысли о приемном ребенке зашумели в голове с прежней силой.

В другой раз Сережа докладывал о спортивных достижениях Громова, о том, какие впечатляющие сюрпризы он придумывает ко дню рождения Антонины, с каким умением и чуткостью дрессирует лошадей.

– Михаил Абрамович – тонкий ценитель искусства, – делился со мной Загорский, пока я уныло перебирала страницы журнала. – Он умудряется где-то откапывать никому не известных певцов, актеров, музыкантов, а потом представляет их своим влиятельным знакомым. Благодаря Громову на советской эстраде появилось много талантов! Двое из них, между прочим, стали народными артистами!..

– Сережа, а за что Черновых арестовали? – перебила его я.

Вернее, Чернова. Ира так и не угодила в лапы органов госбезопасности, Алексея же взяли прямо в рабочем цехе.

– Не имею ни малейшего понятия, – солгал муж и щедро плеснул себе в тарелку соли, хотя обычно не солил и не перчил пищу.

Но все-таки его усердия не были напрасными. Из-за нескончаемых разговоров о Громове я потихоньку забывала железную хватку рук и голодные глаза. Воспоминания о злополучном вечере стали бледнее.

Однажды Сережа пришел с работы пораньше с роскошным букетом белых роз – а ведь бросил привычку дарить цветы без повода на третьем году брака – и ночью впервые за год занялся со мной любовью. Когда он опустился на меня, я вдруг поняла, как сильно, аж до дрожи, мне не хватало близости мужчины. Одиннадцать месяцев – беспощадно долгий срок. Муж тоже был охвачен страстью; я и позабыла, что он умеет доставлять удовольствие, когда хочет. После того как он сам выбился из сил, я залезла на него второй раз. Такого у нас не было с медового месяца.

Вечером 20 июня мы наряжались на премьеру балета «Медный всадник». Сгорая от нетерпения, я застегивала новое вечернее платье. С пышной юбкой, полупрозрачными рукавами и вырезом на спине, оно было сшито из черного тюля с мелкими блестками и напоминало ночное небо, усыпанное звездами. Я накрасила ресницы тушью, собрала накрученные волосы в пучок и надела серьги с черным авантюрином (свои любимые сережки с бриллиантами, подаренные мужем на свадьбу, приходилось носить только дома[8]). Затем я брызнула на шею любимые духи и втиснулась в неудобные, зато дивно красивые черные туфельки. Сережа облачился в свой лучший выходной костюм и аккуратно зачесал лысеющую макушку.

Прибыв в театр пораньше, мы послонялись по фойе и выпили шампанского, а когда звякнул первый звонок, прошли в зрительный зал. Ходили слухи, будто балет посетит сам Сталин собственной персоной, поэтому воздух в театре напитался страхом, граничащим с паникой. Никому не было ведомо, что за незнакомцы болтались рядом – обычные посетители или эмгэбэшники в штатском, охраняющие Его? И существует ли вероятность ненароком столкнуться с Ним лицом к лицу? Отыскав свой седьмой ряд, мы с Сережей синхронно покосились на ложу «А», или, как ее еще называли, «предбанник». На душе сразу полегчало. Занавеска, обычно скрывавшая вождя от посторонних глаз, была отодвинута, внутри никого не было. Так ложа и пустовала все выступление.

Места прямо перед нами занимали Большегубские. Генерал-лейтенант с почтением пожал руку Сереже и весьма любезно поздоровался со мной. Его бульдожьи щеки перекатывались, пока он тихо, по-старчески так, причмокивал. Я повернулась, чтобы проверить номера наших кресел. Жена генерала, за долю секунды пробежав по мне придирчивым взглядом и обнаружив вырез на спине, скривила губы в нечто, похожее то ли на сдавленную улыбку, то ли на судорогу. Заметив это, я выпрямилась и нарочно повернулась еще раз, делая вид, что оглядываю зал. Большегубская уставилась на закрытую занавесом сцену и заставила супруга поступить точно так же.

Сережа прочистил горло и жестом предложил мне сесть. Раздался второй звонок. Поправив воздушную юбку перед тем, как опуститься на сиденье, я оглядела зал и внезапно вздрогнула, увидев в толпе хорошо запомнившуюся мне фигуру. Фигуру Громова.

«Как это может быть? – пораженная, я небрежно плюхнулась в кресло. – Мы до сих пор вообще не были знакомы, а теперь встретились два раза за месяц!»

Ах, он опять купался во всеобщем внимании! Приосанился, бережно поддерживал под локоток блистательную Антонину, с чувством целовал кисти дам, жал руки мужчинам, рассказывал уморительные истории – короче говоря, был в своем привычном амплуа. Когда народ вокруг Громовых рассеялся, генерал-полковник нежно, с искренним порывом поцеловал супругу. Я отметила, как гармонично обитые красным бархатом кресла сочетались с туалетом Антонины. Сегодня она надела серое драпированное платье и подкрасила губы бордовой помадой. Все у нее было продумано до мелочей.

Муж не отреагировал на появление в театре министра, ну и я не подала виду. Не хотелось портить себе настроение в такой приятный вечер. Пожалуй, Сереже не было известно о прибытии Громовых. Он же обещал…

Как только балет закончился, почетные гости переместились в зал, где проходил закрытый прием в честь прогремевшей премьеры. Едва переступив порог, я схватила бокал шампанского у первого попавшегося официанта и осушила его залпом. Сережа, ничего не говоря, приобнял меня за талию и украдкой прикоснулся губами к месту за ушком – знал, как мне это нравится. Я мигом разомлела в его объятиях и отбросила в сторону хмурые думы.

Громов меж тем вышел на сцену. Его светлые волосы были уложены, а черный костюм-тройка выгодно подчеркивал фигуру. Уверенно жестикулируя, он расхваливал режиссера постановки Захарова и композитора Глиэра. Громов вещал без единой запинки и держался с достоинством, озаряя зал своей шикарной белозубой улыбкой. Прирожденный оратор, кто бы сомневался!

– Исключительно советскому балетному театру по плечу поставить на сцене столь глубоко содержательный спектакль! – провозглашал Громов. – А какое виртуозное исполнение нам сегодня показали! Вот, товарищи, что значит – искусство! Великое искусство! Мы должны гордиться артистами нашей страны! Это первоклассные мастера своего дела!

Публика шумно аплодировала, артисты признательно кланялись в ответ на комплименты. По залу прокатился звон ударявшихся друг о друга бокалов. Следом за Громовым на сцену взошел директор театра, после – еще несколько солидных дядь. Когда выступления кончились и музыка заиграла громче, люди разбились на компании. Мы с Сережей кочевали от одного столика к другому, и в какой-то, ускользнувший от моего замутненного весельем сознания, момент мы наткнулись на Громова. Он к тому времени уже изрядно захмелел и почти не соображал; взгляд его тупо замирал на одной точке, речь стала менее внятной, щеки налились румянцем. Притворяясь, будто не заметила его, я собралась было пройти мимо и навалилась на Сережу, чтобы он свернул в толпу, но муж стоял как гвоздями прибитый.

– Михаил Абрамович, добрый вечер, – сказал он.

Секунда – и мое напускное спокойствие улетело прочь, за пределы земной орбиты. Волосы зашевелились на макушке – так я была возмущена. Громов не обратил на нас внимания! И не обратил бы ни за что в таком состоянии, у него ж в глазах небось плывет! Ну зачем, зачем Сережа сунулся к нему? И почему держит меня за локоть? Боится, убегу?

А вообще, действительно хотелось. Раз – и дернуть отсюда вон!

– Приветствую, – с очевидной неохотой отвлекся министр от прелестной собеседницы. Это была одна из балерин Большого театра, Орлова.

Взъерошив челку, Громов задумался. Не признал он Загорского в пьяном угаре, даром что недавно принимал нас у себя на даче. Разогревая размякшие извилины, он надул губы и почесал подбородок. Может, пронесет, шевельнулась внутри меня наивная надежда.

Орлова, стоявшая за спиной Громова, заскучала. Изящная блондинка то ставила свой бокал, то снова брала его в руки, но так и не выпила ни глотка. Тоскливый взгляд ее бесцельно блуждал по полу. Антонины поблизости не было. Она беззаботно беседовала с Лепешинской, развалившись на диванах в дальнем углу зала.

К моему огорчению, Громов все-таки вспомнил.

– Нина Борисовна, вот так встреча, – просиял он, только теперь его улыбка не была пленительной – скорее, искусственно приторной. Издевательской.

– Рада снова видеть вас, Михаил Абрамович, – соврала я, внешне олицетворяя само радушие.

– А я-то как рад! – поспешил заверить он. – Какая удача, что мы с вами сегодня пересеклись! Наконец-то я смогу выполнить данное вам обещание.

– Не совсем понимаю, о чем вы, – растерялась я.

– Ну как же, как же… – деланно озадачился министр. – Разве вы не помните?.. Вы же умоляли представить вас Добровольскому! Вы восхищались его одаренностью и желали выразить свои чувства ему лично, а заодно и взять автограф. Вам повезло! Алексей во-о-он там.

Громов указал на двери в конце зала, за сценой.

– Я провожу вас, – вызвался он.

Вероятно, на мое лицо упала тень тревоги, потому что министр вдруг насторожился и сощурился. Я открыла рот, но из горла не вылетело ни звука. Орлова одновременно с любопытством и сочувствием наблюдала за моей реакцией.

Спустя несколько секунд я пришла в себя.

– Дорогой, ты не против ненадолго покинуть гостей, чтобы познакомиться с артистом? – спросила я, предупредительно стиснув пальцы на его локте. – Добровольскому прочат статус премьера Большого театра.

– Не думаю, что Сергею Яковлевичу будет интересно, – вмешался Громов и решительно поставил какой-то там по счету пустой бокал на столик. – Если я не ошибаюсь, игра Добровольского в прошлом сезоне его не сильно впечатлила. Как вы тогда сказали? Вроде бы «наигранно».

Он стал озираться по сторонам и увидел министра культуры, направляющегося к сцене.

– Ба! Не может быть! Товарищ Стрельников готовится выступить с речью. Проснулся, твою мать… – пробормотал Громов с презрением, отчего мы втроем неуютно поежились. Впрочем, он быстро совладал с собой и скрылся под прежней плутоватой маской. – Не хотелось бы опоздать, да, Нина Борисовна? Ну а ежели мы задержимся, ваш супруг перескажет нам то, что мы пропустили. Не так ли, Сергей Яковлевич?

– Непременно, – отозвался Сережа, а затем взглянул на меня как ни в чем не бывало. – Дорогая, постарайся излагать свои восторги кратко. Я буду ждать вас с Михаилом Абрамовичем здесь же. Поторопитесь.

Муж поцеловал меня в щеку и подтолкнул навстречу Громову. Воспользовавшись моментом, Орлова улизнула.

Мы с министром стали просачиваться сквозь толпу. Сраженная малодушием мужа наповал, я смотрела на проплывавших мимо людей в упор, однако никто из них не смотрел на меня – или все дружно отводили глаза. Антонина и та голову повернуть не удосужилась, продолжая щебетать с Лепешинской. В потоке мелькнуло серьезное лицо Берии; пожав друг другу руки – довольно натужно, как мне почудилось, – они с Громовым молча разошлись в разные стороны.

Спустя несколько минут мы оказались в гримерной. Ну и мерзавец же этот Громов! Он безошибочно ориентировался в театре и точно знал, где уединиться с женщиной. Он был тут явно не впервой. Помещение с белыми стенами и зеркалами у туалетных столиков выглядело неопрятно из-за разбросанных повсюду одежды, обуви, лент и косметики, зато оно было свободно и отдалено от банкета, а Громову, в сущности, большего и не требовалось.

Он закрыл за нами дверь. Взглянув на отражение в зеркале, я поникла: образ хорошего Громова, который Сережа старательно прививал мне, по щелчку пальцев испарился. На место примерного семьянина, любимца публики, спортсмена и покровителя деятелей искусства вернулся поддатый, бесцеремонный, грубый мужлан. Пошатываясь и сложив руки в карманы брюк, он двинулся ко мне.

– Михаил Абрамович, – принялась я уговаривать его, – я вынуждена напомнить вам, что я замужем и люблю своего супруга. Пожалуйста, не толкайте верную жену на измену. Это убьет меня, это разрушит мою семью, важнее которой для меня нет ничего на белом свете. Будьте милосердны, прошу вас. Отпустите меня в зал. Я никогда в жизни не заикнусь о том, что вы… что вы…

– Ты разве не одумалась? – оторопел он.

«Разве Сережа не договорился с ним?» – тоже оторопела я, инстинктивно сжав кулаки. Догадалась, что без боя мне отсюда не уйти.

Громов остановился рядом и внимательно меня рассмотрел. Ладонь его медленно прошлась по открытой спине. Чертово новое платье! Раньше вырез сзади казался мне венцом творения портной. Раньше, но только не сейчас, когда он в одночасье превратился из изюминки в проклятие.

– Я полагал, Загорский образумил тебя, – посетовал Громов, бесстыдно меня лапая. – Он-то поумнее будет…

«Предатель!» – впервые по-настоящему разочаровалась я в муже.

От круговых движений по обнаженной коже поползли мурашки. Громов подумал, будто они вызваны удовольствием, но нет – это был неподдельный ужас. Меня трясло. Он поднял руку, спустил просвечивающую ткань с плеча. И хотя лиф сидел как влитой, я крепко обхватила грудь – так надежнее.

– Ну, прекрати жаться, – беспечно ухмыльнулся Громов. Второе плечико скатилось вниз. – Давай теперь без закидонов. Поиграли, и хватит. Вот что. Я арендую теннисный корт, и ты приедешь ко мне. Скажем, через недельку, а? И да, можешь не брать с собой спортивный костюм.

Похолодев, я вытаращилась вникуда. Похоже, он решил отомстить мне за прошлую выходку, сломить меня самым унизительным способом. Пытаясь успокоиться, я задышала глубоко и размеренно. Не взрывайся, Нина! Не смей!

– А зачем тебе одежда, когда ты со мной? – поддразнил меня Громов заплетающимся языком, обдав запахом перегара.

Как он забавлялся тем, что поймал в капкан ту самую суку! С каким удовлетворением блестели его карие глаза! Едко засмеявшись, Громов присел на столик, положил одну ногу на другую и выпятил вперед нижнюю губу. Две верхние пуговицы на его рубашке были расстегнуты, волосы растрепаны, щеки не просто румянились – они уже покрылись багровыми пятнами.

– Опусти руки! – рассердился он, осознав, что платье до сих пор на мне.

– Нет, – сказала я твердо и подняла плечики обратно.

Выругавшись, Громов кинулся вперед и попробовал опрокинуть меня на столик животом вниз, и у него обязательно получилось бы, если бы он не нажрался вусмерть. Ни с того ни с сего он споткнулся на ровном месте, едва не разорвав на мне платье. Хватка ослабла.

В этот раз я не кусала его. Хлесткая пощечина, в которую было вложено все мое отчаяние, вся моя жажда свободы, – и я понеслась вон из гримерной, оставив задыхающегося от гнева министра одного. Ладонь моя долго горела, напоминая об очередной победе.

* * *

Звонкое цоканье каблуков по мраморному полу, разрушающее мертвую, холодную, давящую тишину. Вот что я помню о своем аресте.

Это произошло спустя три дня после премьеры «Медного всадника». И не где-нибудь, а в общей столовой дома на Берсеневской набережной. Сегодня, как и в любой другой день, здесь было очень людно. Невзирая на большие площади квартир «братской могилы», кухни в них сделали маленькими, не больше шести квадратных метров. Готовить в таких каморках неудобно, поэтому квартиранты ели в столовой. И вот в обеденное время сюда неожиданно вошли два сотрудника Министерства государственной безопасности, да так тихо, буднично вошли, словно сами пожелали отведать запеченную семгу или бифштекс с яйцом; они не прятались под гражданскими плащами и кепками, не притворялись комендантами, уборщиками, почтальонами, они гордо несли униформу с погонами и сине-красные фуражки.

Люди в очереди готовили талоны на проверку буфетчице, но, завидев приближающихся чекистов, враз сжались и побледнели. «Только бы не я! Не я, не я!» – сверкнул страх в глазах у каждого из них.

Я же нутром чуяла: по мою душу.

Эмгэбэшники шагали в ногу через просторный зал, направляясь к линиям раздачи питания. Цок, цок, цок, неумолимо надвигалась на меня беда. С грустью глянув на миску с дымящимся бульоном, в котором плавали листья петрушки и вареное куриное яйцо, я опустила свой поднос на перекладину. Так и не успела попросить повара положить мне щучью котлетку с картофельным пюре и соусом тартар на второе. Хоть бы поесть дали, сволочи…

Сотрудники наспех продемонстрировали мне скомканную бумажку, на которой гремели «Ордер №3741» и какой-то набор ничего не значащих для меня цифр. Тучный мужчина позади, набравший целую гору золотистых булочек к борщу, сдавленно ахнул и попятился, словно мой арест был заразен и передавался воздушно-капельным путем. Следом за мужчиной попятились другие.

Меня взяли под локти, как какую-нибудь убийцу, воровку или дебоширку. Сопротивления я не оказывала, вопросов не задавала. Эмгэбэшники невозмутимо повели меня к выходу, будто бы не замечая, как остальные жильцы «дома предварительного заключения» нарочно рылись в сумках, искали салфетку, утыкались носом в тарелку, в общем, делали все возможное, лишь бы не привлекать к себе внимания.

Самая впечатлительная дамочка вытерла в уголке глаза слезу – то ли из сочувствия ко мне, то ли уповая на свою свободу. Наша соседка сверху, Прасковья Ивановна – она обожала перехватывать меня в подъезде и мучить пустой болтовней, – нынче делала вид, что встретила арестованную первый раз в жизни. Обрюзгший толстяк Никитин, постоянно тянувшийся якобы по-отечески приобнять меня, то есть в действительности потрогать где-нибудь слишком высоко или слишком низко, злорадно хохотнул и швырнул в рот целый шницель, а потом, чавкая, хорошенько его прожевал. Две очаровательные девочки с косичками округлили глаза и громко спросили у мамы, чего это дяденьки уводят тетю Нину, и та быстро приложила палец ко рту.

Меня посадили в черный воронок[9] и уже через полчаса проводили во внутреннюю тюрьму МГБ на улице Дзержинского[10]. Завели в светлую комнату, где короткостриженая коренастая женщина, больше напоминавшая мужчину, проводила обыск. Голые женщины подходили к ней по очереди.

– Раздеться! – велела она мне, копаясь в волосах у одной интеллигентного вида девушки.

– Зачем? – возмутилась я, упрямо оставаясь в дверях. – Ведите сразу к следователю! Мне к шести надо быть дома!

Надзирательница расхохоталась, запрокинув голову. Голые женщины посмотрели на меня с сочувствием. Многие из них были новенькими, как и я пару часов назад гулявшими на воле, остальные же прибыли поездом из тюрем других городов и уже имели весьма потрепанный вид.

– Раздеться, я сказала! – строже повторила тюремщица, оттолкнув от себя интеллигентную девушку. Та поспешила прикрыть наготу.

Меня заставили снять с себя всю одежду, распустить волосы, открыть рот, раздвинуть ноги и нагнуться. Надзирательница со скукой проверяла меня, как какую-нибудь кобылу на смотре. Серьги, обручальное кольцо, часы и пояс изъяли, бросив на стол к кипе других серег, колец, часов и поясов.

– Отложите в сторону, я здесь долго не задержусь! – потребовала я.

– А ты веселая, – улыбнулась женщина в форме, махнув мне рукой, чтобы одевалась.

За обыском последовало снятие отпечатков пальцев. Потом меня завели в каморку, где задержанных фотографировали в профиль и в анфас. Позировала я обокраденной, растерянной и злой. Волосы были взъерошены прокуренными пальцами тюремщицы, рот плотно сжат, в глазах горел недобрый огонек. Фото и отпечатки пальцев шили к личному делу, а мне не нравилось, что у меня есть личное дело. Это усложняло мое положение.

Камера была скромной: четыре шага в длину, три – в ширину. Голые стены, железная кровать с прохудившимся матрасом, застиранным бельем и зеленым шерстяным покрывалом, повидавшая виды тумбочка, туалетное ведро, прикрытое крышкой, – вот и все нехитрое убранство моего нового жилища. Окно было высоко, прямо под потолком, стекло замазано светло-серой краской. Из крохотной щели в душное помещение слабо доносился свежий ветерок, напоминая, что где-то за стенами осталась воля.

Именно тогда, и ни минутой ранее, я поняла, что очутилась за решеткой.

«Ну-ну, без паники. Сейчас начальство разберется и выпустит меня, – убеждал внутренний голос. – Я же ни в чем не виновата! Меня взяли по ошибке!»

«Сережа заступится. Он этого так не оставит», – поддакивал второй.

Самый рассудительный отчего-то молчал.

Вскоре настал час моего первого допроса. Замок лязгнул, тяжелая дверь отворилась. Чекист сурово велел мне выйти. Я выпорхнула из камеры, исполненная решимости доказать свою невиновность и немедля уехать домой, а затем встала позади мужчины с погонами. Он рыкнул, чтобы шла впереди, и стал распоряжаться. Прямо, налево, направо. Короче шаг! Прямо, направо, налево. В пути он беспрестанно постукивал ключом по металлической пряжке своего ремня. Я семенила перед ним и недоумевала, зачем он это делает. Не выносит тишины? Испытывает мое терпение?

Коридор был длинным и безлюдным. Я с любопытством изучала изнутри зловещую тюрьму, что внушала ужас всему Союзу: ее серые стены без окон, голые лампочки под потолком и красный ковер-дорожку. Светильники висели на большом расстоянии друг от друга, из-за чего в коридоре царил полумрак. Ничего, в общем-то, особенного; но, находясь здесь, трудно было определить, день на дворе или глубокая ночь, а это значило, что я вскоре должна была потерять связь со временем. И все-таки почему чекист настукивает? Нервное у него это, что ли?

Пока мы шли, я восстанавливала в памяти еще свежие зарисовки из ускользнувшей свободной жизни – можно сказать, зазубривала их наизусть, как стих, чтобы в нужный момент вдохновить себя, если сразу освободиться не получится. Перед глазами мелькали кишащие людьми центральные улочки Москвы, брусчатые мостовые, груда спелых дынь в универмаге, прозрачные капли на листьях после дождя, густой, как сметана, мазок масляной краски, бархатистые руки мамы, хохочущая Ирка Чернова, запах акварели, автомобиль, несущийся по пустой областной дороге, кроткая улыбка Марии, моя домашняя библиотека, кричащая чайка в безоблачном небе, однокурсница Аллочка, лепящая снеговика, ласковая дворовая кошка, тоже ласковый случайный любовник в 1938-м, залитый солнцем балкон, отец, принесший мне в яблоневый сад стакан промытой в холодной воде малины…

Стук-стук-стук, прерывал поток моих воспоминаний ключ, бившийся по пряжке.

Вдруг впереди послышался точно такой же стук по металлу. Мой конвоир остановился.

– Лицом к стене! – приказал он.

Я развернулась и прижалась к холодному камню лбом. Что за цирк? Почему я обязана отворачиваться? Что там такого секретного?..

Правое ухо уловило глухой звук шагов по мягкому ковру. Снедаемая любопытством, я, прикусив губу, осторожно выглянула и увидела другую пару: охранника и скрюченного, еле передвигающего ногами подследственного. На нем была порвана посеревшая от грязи рубашка, у губ запеклась кровь, волосы клоками падали на потный лоб, по коже расползлись следы от укусов насекомых. Но сильнее прочего будоражили его глаза. Это были глаза ходячего мертвеца, человека, заранее распрощавшегося с жизнью. Забыв про приказ, я провожала его ошеломленным взглядом.

Жгучий удар по щеке. Настолько сильный, что я взвизгнула.

– Не пялиться! – пролаял чекист прямо мне в лицо.

Умудренный опытом горбач даже не посмотрел на меня, только испуганно согнулся еще ниже. Безмолвно миновав нас, он и его конвоир растворились в тени.

– Вперед, – скомандовал раздраженный моим непослушанием конвоир.

Мы двинулись дальше. Стук-стук-стук, опять не унимался ключ, но он меня больше не занимал. Я с обидой потирала пыхавшую жаром щеку и гадала, в чем же провинился горбач. За что с ним так жестоко?

Коридор закончился лифтовым холлом. Эмгэбэшник нажал на кнопку вызова и, когда створки открылись, пропустил меня. Крохотная кабинка поднималась на верхние этажи медленно, со скрежетом.

Следователь тем временем поджидал меня в кабинете, облокотившись на стол и сложив руки домиком. Это был молодой, не старше тридцати, лейтенант с нагловатой рожей и зализанными волосами. Я села перед ним на стул, черт знает зачем привинченный к полу, и напустила на себя вид открытого, честного, уверенного в своей правоте человека. Мне казалось, что это очень важно – произвести хорошее впечатление, расположить к себе.

На следователя же мои ухищрения, однако, не подействовали. Он проворно покрутил зубами зажженную папиросу и покопался в документах, невидящим взором скользнув по строчкам. Достал из нужной папочки протокол допроса с заранее заполненными вопросами.

– Гражданка Загорская, вы обвиняетесь в антисоветской деятельности, – объявил следователь без предисловий. – Признаете свою вину?

– Нет, не признаю!.. – получив право высказаться, воскликнула я. От густого табачного дыма, клубившегося в кабинете, запершило в горле.

– Вот как, – ответил он, то ли ставя пометки в бумагах, то ли со скуки рисуя карандашом бессмысленные закорючки. – А у нас имеются показания, согласно которым вы необоснованно осуждали членов Правительства.

– Ваши показания неверны, я никогда ничего подобного не делала! – жарко отрицала я. – Вы меня с кем-то перепутали! Меня зовут Нина Борисовна Загорская, я…

Офицер затушил папиросу и пристально вгляделся в меня.

– Информация поступила от людей, которым можно верить, – перебил он. – Наши осведомители слышали антисоветские заявления от вас лично, и, между прочим, неоднократно.

– Позвольте спросить, при чем тут антисоветские заявления? – изумилась я. – В чем, собственно, преступление против государства, если я, как вы полагаете, осуждала членов Правительства?

– Раз вы критикуете представителей советской власти, значит, выступаете против нее самой, – растолковал мне следователь со смешком.

«Моя жизнь сошла с рельсов, – размышляла я, пока он ораторствовал с умным видом. – Надо, чтобы поезд вернулся на колею».

– Послушайте, пожалуйста… – я улыбнулась одним уголком рта, чтобы втереться к нему в доверие. – Я не осуждаю членов Правительства. И тем более не выступаю против советской власти. Я – жена Сергея Загорского, всеми уважаемого советского служащего, отмеченного за заслуги самим…

– И дочь врага народа, – вклинился чекист, явно довольный своим замечанием.

– Я невиновна, – отрезала я, пропустив мимо ушей отсылку к делу Адмиралова. Иначе совсем увязну…

Хмыкнув, он откинулся на спинку кресла. Похоже, мои жалкие попытки защититься развлекали его.

– О каких членах Правительства идет речь? – спросила я, запаниковав. – Назовите мне их имена! Может быть, это наши с мужем друзья, и мы уладим это недоразумение…

– Лучше вы мне сами расскажите, о ком болтали, и мы обязательно оценим ваше содействие следствию.

У меня едва не слетел с языка вопрос о Громове. Конечно, конечно, этот арест – его рук дело. Но стоит мне упомянуть министра госбезопасности, намекнуть, не о нем ли говорится в заявлениях стукачей, как следователь тут как тут – ухватится за ниточку, которую я сама ему любезно протяну. Ни за что!

– Ни о ком я не болтала, – бросила я.

– Угу, угу, – промычал он с иронией.

– Позвоните моему мужу Сергею Яковлевичу Загорскому, – попросила я. – Он во всем разберется, он убедит вас, что меня попросту оговорили… Я назову номер!

– Может, подпишете бумагу и не будем тянуть? – спросил следователь, сверив время по часам на стене. – У меня скоро обед.

– Ваша информация – какая-то ошибка, неужели вы не понимаете? – затараторила я с придыханием, придя в замешательство от его непробиваемости. Какой, к чертовой матери, обед, когда на кону – моя жизнь! – Я ни разу не нарушила закон. Осведомители меня с кем-то перепутали. Перепроверьте еще раз… Я никогда…

Следователь захохотал так же весело, как тюремщица, копавшаяся у меня в волосах. Я осеклась.

В поле моего зрения попали и другие папки. Горы папок. На столе, в шкафу и, вероятно, вон в том закрытом сейфе тоже. Зазвонил черный телефон, и офицер, выслушав собеседника, коротко ответил «да», после чего повесил трубку. Хлебнув воды, он снова заладил свое про антисоветские заявления, и про оклеветанных членов Правительства, и про расстрелянного врага народа Бориса Адмиралова, но я ни в чем не созналась, так что он отправил меня обратно в камеру.

Через час я пошла на второй допрос, уже к другому следователю. Вопреки моим ожиданиям, ему тоже до сих пор не сообщили о том, что в МГБ ошиблись и взяли невиновного человека. Отпускать он меня не собирался.

– Позвоните моему мужу! – настаивала я.

– Не положено! – отрезал следователь.

Он выдвигал все те же обвинения, что и первый, тоже смеялся, пока я отнекивалась как могла, и, не поверив мне ни на йоту, позвонил конвоиру, чтобы забрал. В коридоре я встретила мужчину с майорской одной звездой между двумя васильковыми полосами на погонах и, надеясь на его благоразумие, рванулась навстречу – может, хоть он осознает всю абсурдность этой ситуации и немедленно свяжется с Сережей? Однако поговорить с ним я не успела: конвоир повалил меня на пол и три раза ударил дубинкой по спине, на мгновение лишив меня возможности дышать. Майор скрылся за углом, читая на ходу бумаги.

– Да как вы смеете?.. – ахнула я, глубоко задетая столь неуважительным обращением.

Конвоир без слов сделал еще несколько ударов.

К утру на моем счету было уже пять допросов, и ни один не принес результатов. Я не на шутку напугалась, ведь судьба моя оставалась все такой же безызвестной, а света в конце тоннеля как-то не предвиделось. Почему Сережа не идет, куда он запропастился? Уму непостижимо, что он позволил продержать жену в клетке целую ночь! Что он бездействует, пока меня бьют! Какой ему представился шанс искупить свою подлость!

Память настойчиво подсовывала мне под нос страдальческое лицо мужа – то самое, с каким он сидел, когда я закатила ему скандал после балета в Большом театре, – но я отгоняла его прочь. Сережа заслужил ту взбучку. По правде сказать, он заслужил еще сотни таких взбучек!

Я вымоталась и, пропустив положенные мне ужин с завтраком, зверски проголодалась. Сейчас бы ту порцию щучьих котлеток… А лучше три порции, да картофельного пюре побольше. От борща с горой булочек, столь бережливо сложенных на блюдечке соседом, я бы тоже не отказалась.

Спина гудела после ударов дубинкой. Камера наполнилась запахами из туалетного ведра, и меня колотило от отвращения. Даже животные не гадят там, где спят! А спать мне хотелось, очень хотелось. Тревожный короткий сон и изнурительные допросы начали сливаться воедино, отчего сознание стало мутным, заторможенным. Мысли порой обрывались в середине, не подойдя к своему логическому завершению. «Вот поживу с недельку в таком режиме… – вяло шевелила я мозгами. – Утрачу чувство реальности… Где явь, где сон – неясно… Сон… Спать». Уснула. Через минуту растолкал надзиратель – днем спать было запрещено.

Настал третий день ареста, а следователи до сих пор не выпытали из меня признания. Тогда они сменили тактику, перейдя к более топорным методам. Сперва посыпались угрозы – мол, поселим в карцер, лишим еды и воды. Затем один из чекистов ударил меня кулаком в челюсть.

– А ну-ка не распускай руки, олень! – заорал другой. – Нам же сказано – без следов! На девчонке не должно быть синяков и ссадин, понял?

– Понял, – виновато пробурчал тот.

Я слизнула с губы кровь.

Рук действительно больше не распускали. Меня били мешками с песком – это очень больно, но не оставляет отметин на теле. Процедура была простой: я стояла посередине кабинета, один следователь сидел за столом и повторял вопросы, второй дубасил меня мешком. Иногда приходил третий, помогал, если второй выматывался. Самые мощные удары валили навзничь. А валяться они не разрешали.

«Отец терпел пытки, пока был под следствием, и ты не хнычь», – бодрилась я, поднимая свою избитую тушу с пола.

– Ну что ж ты такая несообразительная, – будто бы смягчившись, сказал следователь за столом, пододвинув ко мне признание. – Если все подпишешь, мы же тебе лет пять дадим, не больше! Все сотрудничают, а ты сама себе могилу копаешь, дура!

– Люди всех друзей и коллег у нас сдают, а ты на такую ерунду не соглашаешься! – покачал головой другой, замахнувшись мешком с песком. – У тебя статья-то легкая, считай – детская! Для анекдотистов и болтунов!

Я закрыла голову, и мешок с песком ударил по кистям. В обед выронила из дрожащих рук миску, выплеснув горячий суп себе на ноги. Измученная голодом, я в сердцах швырнула пустую посудину обратно на кормушку. Надзиратель, поджав губы, молча налил мне вторую порцию, погуще первой. Я, тоже молча, начала лакать суп прямо так, с этой кормушки, осторожно наклонив миску ко рту. Тогда до меня еще не доходило, что выдавать вторую порцию в подобных случаях «не положено». И вообще, за швыряние казенным имуществом можно было загреметь в карцер…

Мои надежды на освобождение были уничтожены ранним утром шестого дня. Зайдя в камеру, надзиратель оставил передачу от Загорского: фанерный чемодан, пальто, ботинки, брюки, свитер, белье, зубной порошок со щеткой, мыло, хлеб, колбасу, сыр, шоколадные конфеты и пять тысяч рублей.

– Не спать! На выход!

Ох уж этот требовательный голос, вырывающий из поверхностного, мучительного, полного странных и тревожных видений сна, который застал меня, когда я сидела на табурете, прислонившись к стене. Я подняла тяжеленную голову и почувствовала головокружение. В проеме мелькнула спина конвоира – ах, он уже уходил, а мне нельзя медлить, ни в коем случае нельзя! Кряхтя, как старуха, я вскочила с табурета и побежала за ним – ну как побежала, поплелась быстрее обычного.

Вряд ли я теперь отличалась от того горбача. Ноги шаркали по полу, и я не находила сил поднимать их выше, чтобы подошва обуви перестала задевать ковер-дорожку. Спина скрючилась. В горле пересохло. Я сглотнула, но слюны не было. Веки липли друг к другу, когда я моргала. Глаза болели и чесались. Тошнило – от голода, от стресса, от переутомления, от жизни.

Казалось, что в коридоре сегодня холоднее, чем в предыдущие дни. И еще сыро, очень сыро. Меня прошиб озноб, поползли колючие мурашки.

Стук ключей. Навстречу шли! Прозвучал приказ. Вздрогнув, я скорей прижалась к стене всем телом: и лбом, и животом, и коленями. Опустила голову так низко, как могла, аж шея заболела. Зажмурилась на всякий случай. Лишь бы конвоир не заподозрил, что подглядываю.

Молчал – выходит, не сердился. Повезло.

Шаги удалились. Я стояла ни жива ни мертва, и только когда чекист велел продолжить путь, посмела отлепиться от стены. Налево! Мы свернули за угол и оказались на лестнице. «Почему лестница… – не понимала я. – Раньше был лифт. Всегда лифт. Ну и пес с ним».

Мышцы ног отяжелели, точно их набили гирями. Я споткнулась о ступеньку, ударив голые пальчики, и ругнулась на свои ни в чем не повинные босоножки. Некстати вспыхнуло очередное головокружение, в глазах закружились звездочки. Я схватилась за макушку, восстановила равновесие. С опаской покосилась на своего спутника. Его не прогневала заминка. Хорошо…

Вот она, лестничная клетка, конец моих страданий. Из груди вырвался облегченный выдох. Чекист кивнул своему сослуживцу, дежурившему на этаже, и повел меня дальше. Вокруг маячили офицеры – холеные, румяные, надменные. Я плутала между ними, как юродивая в кругу блистательных дам и кавалеров. «Хлебушку, что ли, выклянчить», – старалась я рассмешить себя. Не получилось – лишь сильней раззадорила голод. В животе заурчало, накатила злоба.

Чуть не прикрикнула на конвоира: живей, мне надо к обеду успеть! Но я не прикрикнула – боялась, ударит. И неважно, что этого я видела впервые. Все они были для меня на одно лицо, даже так – на одну руку.

Остановившись у белоснежных дверей, эмгэбэшник осторожно постучал. С той стороны раздалось одобрительное бормотание. Меня втолкнули в кабинет. Тут было тепло, просторно, уютно, совсем не сыро; только слишком ярко, глаза с непривычки резало. Я убрала спутанные сальные волосы с лица и зевнула, сама ощущая исходившую от меня вонь.

– Добрый вечер, Нина! – обратился ко мне хозяин кабинета. Он вальяжно сидел прямо на огромном столе, покрытом зеленым сукном.

Громов, чтоб его. На сей раз он предстал передо мной не гулякой во хмелю, а серьезным мужчиной при генеральском мундире цвета морской волны с двумя рядами золоченых пуговиц и тремя звездами на погонах.

– Уже вечер? – безжизненно промолвила я, чем вызвала веселую улыбку министра госбезопасности.

– Как вы себя чувствуете? – Громов прикинулся внимательным, поправив фуражку с золотым шитьем по околышу.

Я проигнорировала сарказм. Сложив руки на груди, он с пристрастием изучил мое смятое оливковое платье, разодранные коленки, засохшие губы.

– Олухи, – плюнул он, увидев синяк у подбородка. – Не выношу, когда женское тело порчено.

Министр слез со стола и обошел меня по кругу, как акула – свою добычу.

– Ты так и не призналась в антисоветской деятельности? – прошептал он мне в ухо.

– Я никогда не занималась антисоветской деятельностью, – сказала я, не узнавая собственного голоса. Он ослабел и неприятно трескался.

– Все вы так говорите, – отмахнулся Громов. – «Я невиновен, я ни в чем не сознаюсь, я требую справедливости!» Тьфу!

Он подошел к шкафу со стеклянными дверцами и аккуратно, будто брал на руки новорожденного, достал бутылку коньяка. Налив себе в специально припасенный для таких случаев коньячный бокал, он опрокинул спиртное в рот.

– Слушай меня, милая, – произнес Громов, проглотив, – и слушай внимательно. Тебя пожалели исключительно по моей просьбе. Обошлись мягко, так сказать по-джентльменски. Если бы не я, разговор был бы совсем иным. У нас много особых методов.

Я рассмеялась. Сухие губы неприятно стянуло.

– Мягко? Вы считаете, что битье мешками – это пустяки?

– Конечно, пустяки, а ты на что рассчитывала? – неразборчиво пробурчал Громов: он сосредоточенно жевал дольку лимона. – Ты же, поди, не ходила в камеру с клопами? Или в гости к уголовникам?

«Молчи, Нина, молчи!» – скомандовала я себе.

– Нет, коли ты одумалась, я готов принять на веру твое исправление.

Он улыбнулся мне – коротко, ядовито, вызывающе. И хотя Громов загнал меня в ловушку, и хотя руки его были развязаны, сегодня он меня не трогал. Он подступил вплотную, и все.

– Что скажешь? Будешь примерной девочкой?

«Соглашайся, – очнулся мой самый рассудительный внутренний голос. – Перестань строить из себя неприступную гордячку. Сделай то, чего от тебя просят. Неужели сложно? Пару раз потерпишь – и гуляй. Громов быстро наиграется и найдет себе новую любовницу, он ветреный малый. Ты же освободишься из тюрьмы и вернешься домой целехонькой».

«Если откажешь, он изнасилует тебя из мести, – поддакивал другой голос. – Кто ему помешает? Здесь, на Лубянке, в его же кабинете? Так или иначе он получит желаемое. А ты – вдобавок к унижению – боль и чувство абсолютной беспомощности».

Не спорю, выводы их были логичны и весьма убедительны; мне нечем было возразить им. И все же я не нашла в себе смирения. Не могла я перешагнуть через себя, не желала потакать капризам Громова, не умела принимать поражение. Надо было ответить Громову «нет», бесстрастное «нет», а дальше пусть сам разбирается, что со мной делать.

Однако на меня, к несчастью, снова разрушительной лавиной накатили эмоции. Глаза заволокло красной пеленой. «Он посадил меня только за то, что я не дала ему! – с горечью кричал именно тот голос, который подначивал меня на самые вспыльчивые поступки. – Чего стоило этому подонку переключиться на любую другую женщину? На ту, которая с радостью переспит с ним ради своей выгоды? Сколько их тут, у него под боком, красивых, как куколки, и податливых, как воск? Сколько талантливых и бездарных актрис, рвущихся на экран? Сколько танцовщиц и певиц, стремящихся попасть на сцену? Зачем пытаться сломить меня? Для того, чтобы потешить самолюбие? Почувствовать себя всевластным? Он запросто взял – и погубил меня, раздавил, как мошку! Чего терять? Чего терять?!»

– Пошел ты к чертовой матери, паскуда! – брякнула я со всей скопившейся во мне ненавистью. – Уж лучше камера с клопами, чем твои мерзкие объятия!

Никогда не забуду этого перекошенного лица. Как он растерялся! Как отшатнулся от меня, покрывшись пятнами! А я тем временем приготовилась к атаке. Встала прямо, расставила ноги, как если бы надо мной вновь занесли мешок с песком. Голова гудела, комната плыла, но я стояла, я держалась.

Нет, Громов не накинулся на меня. Вместо этого он, придя в себя, развернулся обратно к своему столу.

– Это был последний шанс! Последний шанс! – сокрушался он, брызжа слюной. – Ты сполна заработала путевку в лагеря, упрямая сука! И не куда-нибудь, а в самый дальний! Самый невыносимый! На Север сошлю! Поверь, участь незавидная! Койка на Лубянке покажется тебе пуховой периной по сравнению с колымскими или норильскими нарами!

Громов залпом выпил вторую порцию коньяка.

– И не вздумай воротить нос, если кто-то из чекистов заинтересуется тобой! – с ученой миной напутствовал он, наливая третью. – Оставь свои глупые принципы! Недотрога, тоже мне! Учти, начальники лагерей не обхаживают баб, как я, они далеки от моего милосердия! Пожалеешь, ох пожалеешь, что отказала! Лучше камера с клопами, ну надо же!

В памяти пронеслась красная ткань – развеваясь по ветру, она летела вниз вместе с Ирой прямо к асфальтовой дорожке.

«Может, стоило поступить, как Чернова? – задумалась я. – И наложить на себя руки, прежде чем грянули эмгэбэшники? Ну правда, что меня ждет в лагерях? Я не привыкла ни к тяжелому труду, ни к уголовному контингенту, ни к голоду. Что там произойдет с балованным, упертым человеком? Что там станет с молодой женщиной – в месте, где мужчинам все дозволено?»

Точно прочитав мои мысли, Громов нашелся:

– Такие, как ты, там без дела не кукуют. Лагерщики любят вызывать девочек к себе и пускать их по кругу. Некоторые и вовсе устраивают гаремы из зэчек. Шмары трахаются с ними, моют их, стирают им белье, драят унитазы…

Его лицо вытянулось, когда я озадаченно сдвинула брови.

– О, ты не знаешь, кто такие шмары? Филолог, называется! Это любовница или проститутка, по фене. Иначе говоря, блядь. Ничего, разберешься! И язык лагерный выучишь, и дружбу с моими ребятами заведешь. Тем, кто хорошо их обслуживает, иногда сокращают срок.

«Сколько времени понадобится, чтобы загнуться в лагере? – прикидывала я, с трудом представляя тамошнюю жизнь, о которой, конечно же, говорить было не принято, а думать – боязно. – Умная Ирка… Все одно – помирать. Тогда к чему лишние мучения?»

– Да чего я рассказываю? – спохватился Громов. – Скоро ты все разведаешь сама. Подпиши только бумаги, не то отменю приказ быть с тобой помягче. И спустя пару дней ты у нас не десятку, а четвертак себе подпишешь…

Я проволочила ноги к столу и подписала то, что меня заставляли подписать следователи – признание в антисоветской деятельности. Громов выпил четвертую.

– Лучше камера с клопами, говорит! – раненный, похоже, в самое сердце, все передразнивал Громов. – Счастливого пути, Нина. И удачи…

Глава 2

Как я узнала позже из рассказов других заключенных, многие годами кочевали по пересыльным тюрьмам в разных областях СССР, прежде чем осесть в каком-то конкретном лагере. Со мной случилась другая история.

Меня очень спешно этапировали. Я не сразу поняла, с чем связана такая суета. Каморку свою на Лубянке занимала пару дней после встречи с Громовым, потом состоялся суд, более напоминавший спектакль. На то, чтобы осудить меня, им потребовалось полчаса – и права высказаться мне не предоставили. За мной, как в конвейере, ждали своего приговора еще десятки человек. Получив клеймо врага народа, я отправилась в путь. Долгий, изнурительный путь.

Начался он с душного темного фургона с надписью «Почта», в котором не было ни единого окна, зато битком – осужденных, таких же немытых, потных, обозленных, как и я. Потом нас запихнули в вагонзак, где мы ехали по шесть-восемь человек на четырехместную клетку. В Красноярске этап сдали на несколько дней в огромный пересыльный лагерь. Там мы ждали речного этапа. Пароход доставил нас в конечный пункт назначения, и вот, уже в последних числах августа 1949 года, мы причалили в Игарку.

На Крайний Север.

Во время трехнедельного плавания я присматривалась к своим подругам по несчастью – остальным женщинам-заключенным – и осторожно стала расспрашивать про лагерь, в котором нам предстояло отбывать срок. Сидя на нарах в трюме, я воображала серо-синие воды Енисея за глухой стеной парохода и слушала о какой-то там Трансполярной магистрали, которую мы, стало быть, едем строить.

Будущая железная дорога должна была протянуться от берегов Баренцева моря до побережья Охотского моря и Чукотки. А почему этап везли столь торопливо, так это потому, доходчиво объясняли мне, что в Заполярье короткая навигационная пора. Грузы с Большой земли нужно было доставить до наступления морозов, а они тут ранние гости. Пока путь не сковало льдом, пароходы и лихтеры один за другим закидывали рабочих, уголь, продовольствие, мотки колючки, лесоматериалы, паровозы, горючее для двигателей, инструменты и оборудование для строительства. Даже экскаваторы сгружали – эти машины считались редкой роскошью по меркам ГУЛАГа.

Проектом занимались стройки №501 и 503. Первая сейчас прокладывала участок Чум – Салехард – Коротчаево, вторая – Коротчаево – Игарка. Они как бы шли навстречу друг другу, чтобы сомкнуть магистраль где-то в середине маршрута. Мы плыли на 503-ю стройку, административный центр которой расположился в Игарке. И хотя полевые работы по Северному железнодорожному пути начались еще в 1947 году, я до сих пор ни разу не слышала о нем, при том что муж всегда держал меня в курсе последних событий.

– Ничего удивительного, – вяло пожала плечами Наташа, переведенная на 503-ю из Вятлага Кировской области. – Стройка засекречена, ты не могла знать о ней на воле.

Она сглотнула, сдерживая рвотный позыв. Уже третий раз за минуту. Наташа страдала морской болезнью и временами, когда покачивание парохода усиливалось, зеленела от тошноты. Лоб ее покрывался холодным потом, руки сжимались в кулаки от головной боли. Потом вроде бы легчало, но легчало только до нового приступа.

Я заприметила Наташу на второй день плавания. Привлекли меня то ли ее живые голубые глаза, то ли серьезное, терпеливое выражение лица бывалого заключенного, но я сразу захотела быть ближе. Наверное, нуждалась в ком-то уверенном, матером, постигшем науку выживания. Наташа оказалась из своих, осужденных по 58-й статье[11]. Измена Родине.

– Вот в лагерях, расположенных в центральной части страны, про пятьсот первую и пятьсот третью наслышаны, – продолжала она, подавив очередной позыв. – Начальники администраций у нас клич били. Искали добровольцев на тяжелую стройку.

– Искали добровольцев среди зэков? – переспросила я с недоверием. – Да кто же поедет на Север по своему желанию?

– А многие едут, между прочим, – возразила Наташа сквозь зубы, почти не открывая рта. – И я тоже поехала. Понимаешь, там систему зачетов ввели. Год на той стройке засчитывается за полтора, а если план перевыполняешь, так и за два сразу. Боже милосердный, что ж так дурно-то!.. Тебе, например, сколько дали?

– Десять лет, – сказала я, и слова мои пронеслись мимо ушей пустым звуком. В реальность своего приговора я так и не поверила.

– У-у-у-у, – протянула Наташа со значением и бросила на меня полный зависти взгляд. – Детский срок. Повезло… Если постараешься, лет через пять-семь можешь выйти.

– Вот так удача, – усмехнулась я с сарказмом. – А у тебя какой срок?

– Двадцать пять лет. – Она улыбнулась в ответ, но ее улыбка получилась грустной. – Или, как в лагерях говорят, вышка. Полная катушка. Три года в Вятлаге я уже отпахала, осталось двадцать два. А с системой зачетов, надеюсь, лет через пятнадцать освобожусь.

Я прикусила язык, почувствовав себя неловко со своей жалкой десяткой. Двадцать пять лет! Это же четверть века. Да нет, это целая жизнь. Потерянная, загубленная зря жизнь. Каторжные дни будут идти один за другим, потихоньку умерщвляя душу и тело, пока не наступит смерть – безвестная, одинокая, долгожданная. И похоронят-то не на малой родине, не возле родного дома, а прямо там же, в чужой, холодной для тебя земле. И на могилке вместо плачущих членов семьи будет стоять незнакомый человек в робе, раздраженный лишними хлопотами в морозный день. Двадцать пять лет – слишком много. Уж лучше в самом деле было поступить как Чернова.

– Так здесь большинство – добровольцы? – спросила я.

– Насчет большинства ручаться не могу, но то, что заключенные сами стали в Заполярье вызываться, – чистая правда. Говорят, только из моего Вятлага тысячу человек набрали. Охота поскорее срок отбыть, знаешь ли.

Девушку, стоявшую напротив нас, внезапно вырвало. Вонючая желтоватая масса расплескалась по стене и потекла на пол. Дневальная немедля подскочила к люку и забарабанила, требуя от конвоя швабру с водой. Спустя пару минут дежурный передал ей вниз грязную тряпку, пахнувшую немногим лучше рвоты. Не обращая внимания на то, что девушку до сих пор мутит, дневальная сунула ту тряпку ей под нос и велела затереть следы.

Позеленев опять, Наташа зажала рот рукой и отвела глаза.

– И все-таки не укладывается в голове, – обронила я, когда в трюме прибрались, а к щекам моей новой знакомой вернулся относительно здоровый оттенок.

– Что не укладывается?

– Ты не думала, что это, возможно, ловушка? Как бесплатный сыр в мышеловке? Ну то есть зэков поманили льготами, посулили им досрочное освобождение, но что придется отдать взамен? Выгодна ли эта сделка? Мы едем на Север. В опасные, необжитые края. Вот ты привыкла к лютым морозам? Градусов эдак пятьдесят ниже нуля?

– Я родом с Юга, из Ставрополя, – сухо пояснила она.

– И я не привыкла… А вдруг там первобытные условия? Вдобавок кормят, как свиней? Не выдают теплых вещей? Селят в плохо отапливаемых бараках? Заставляют работать часов по четырнадцать? Лечат абы как? Не лучше ли отбыть весь срок в другом лагере, но выжить, чем купиться на байки о бонусах и умереть прежде, чем получишь заветную бумажку?

– Прикончить где угодно может, – отвергла Наташа мои умозаключения. – А здесь – свобода у носа маячит, сил придает. Прямо как весеннее солнце в конце зимы. Ты, Нинка, еще не знаешь, что такое надежда. Погоди, будет с тебя. Еще научишься за кости свои бороться…

– А как за них бороться? – Я придвинулась к ней.

– Выбиваться на более легкие работы, – сказала она. – Главное – получить лагерную профессию, которая спасет тебя от каторжных работ. Какая у тебя профессия, кстати?

– Филолог.

– Не пойдет, – сморщилась Наташа. – Филологи здесь не нужны. Повара, парикмахеры – это да. Я в Вятлаге сидела с художниками, преподавателями, литераторами, музыкантами, партийными работниками, а в люди выбился кто? Маникюрщица! Прислуживала лично начальнице лагеря! Но больше всех везет специалистам, которые разбираются в строительстве. Они живут почти как вольные… А вот тебе тяжко будет. На худой конец говори, что медсестрой была. Может, в санчасть куда-нибудь пристроят. Хотя меня так и не пристроили за три года…

– Да тут каждая вторая говорит, что на фронте медсестрой работала, – хмыкнула наша соседка, в прошлом генеральская жена.

Когда пароход прибыл в Игарку, измученная морской болезнью Наташа счастливо выдохнула и ринулась наружу. Я же шла из трюма, как на эшафот.

Выстроившись в гигантскую очередь, мы поднимались на палубу парами, парами же сходили с трапа на пристань, а на пристани занимали места в колонне. Все прижимали к себе кулечки, сумки. Мы с Наташей тащили фанерные чемоданы.

Началась перекличка. Пытаясь удержаться на подгибающихся ногах, мы смотрели невидящим взором перед собой, дышали друг другу в затылки и ждали каждый свою фамилию. Наташа откликнулась на Рысакову, я – на Загорскую, после чего мы обе замолчали, уткнувшись носами в воротники. Некоторые женщины робко поглядывали назад: там мужчины, тоже из заключенных, разгружали судно.

Крайний Север встретил нас настоящей осенней промозглостью. В этот августовский день, когда далекая Москва наверняка еще сияла яркими зелено-голубыми красками и раскалялась на жаре, пахла созревающими в лучах солнца яблоками и готовилась принимать поставки спелых арбузов с юга, Игарка мрачно посерела и охладилась примерно до семи градусов тепла. По крайней мере я ощущала именно столько. Небо сдавили грозные тучи, и вид их был настолько унылым, что внутрь меня тут же закралась невыносимая тоска. Город могло в любую минуту затопить то ли дождем, то ли уже мокрым снегом, что было непостижимо уму коренной москвички, привыкшей встречать первый снегопад не ранее чем в октябре или ноябре. Порт, слабо освещенный высокими фонарями, скоропостижно погружался во тьму.

Енисей причудливо изгибался у Игарки полукругом. С приходом сумерек он казался глубже, холоднее, но вместе с тем и заражал своей умиротворенностью. Пока пристань кишела народом, по ту сторону берега чернели безмолвные, бескрайние просторы лесотундры. Я различала лишь острые верхушки деревьев, клиньями врезавшиеся в небосвод. Этот город, пусть и маленький, был спасительным буйком, нет – уютной колыбелью среди дикой, беспощадной к людям природы.

Когда старшина, начальник конвоя, досчитался всех из списка, нас поместили в Игарский пересыльный лагерь, а уже со следующего дня стали распределять на работу. Лагпунктов тут было много, по одному через каждые 10—15 километров. Большинству, в том числе и Наташе, предстояло отсыпать железнодорожное полотно. Пару сотен женщин из нашего этапа направили в так называемые «Уклад городки», где занимались укладкой рельсов и шпал. Меня вместе с еще несколькими десятками зэчек определили в женскую лесоповалочную колонию №25.

«Лес валить – это как? Разве женщины это умеют?» – сомневалась я, разглядывая свои тонкие, нежные руки.

Нас и наши скромные пожитки погрузили в волокуши, прикрепленные тросами к тракторам. Громыхая, прыгая на кочках, ревя двигателями, четыре машины катили по тропам, а мы в волокушах болтались у них позади. Тракторы пробирались по бездорожью туда, к непримиримой лесотундре, прочь от привычной мне жизни. Огни порта Игарки тускнели, а потом и вовсе канули в темноте, забирая вместе с собой глупые надежды на возвращение.

– По краю болота едем, – боязливо шепнула одна из осужденных, заметив, что в свете фар «поджигается» поверхность топи. – Ох, как бы не поскользнулись колеса! Не приведи господь рухнуть в пучину!

Женщины испуганно вскрикнули и кинулись к бортам саней, чтобы тоже взглянуть на болото. Меня, сидящую как раз у края, придавило под их натиском.

– Дура! Хватит каркать, не то и впрямь свалимся, – ощетинилась женщина в полушубке. В добротном таком, теплом полушубке. Не двинувшись со своего нагретого места, она зевнула. – Шофер-то целыми днями туда-сюда мотается. Авось знает, куда машину направить.

– Иисусе! Спаси и сохрани… – не поверив той, что в полушубке, одна из девушек принялась молиться вслух. На ней были поношенная одежда, зато крепкие кожаные сапоги.

В лицо дыхнул студеный северный ветер. Пробивая броню тонкого шерстяного пальто и ботинок без подкладки, присланных Загорским, он пробирался под кожу, к костям и внутренностям. Как бы в подмогу ему, заморосил мелкий, противный дождичек. Я обхватила плечи и согнулась пополам, стараясь унять дрожь. Шерстяные чулки с шарфом не спасали от непогоды. Свитера у меня больше не было, его своровали уголовницы. Прихватили они также большую часть моих денег – три тысячи – и роскошный бюстгальтер из персикового шелка (а потом представали в нем перед красавцем-надзирателем, продававшим им курево). Хорошо хоть, не догадались заглянуть ко мне в кармашек трусов, куда я спрятала оставшиеся две тысячи…

Спустя пару часов и несколько молитв, распетых бесчисленное количество раз хриплым хором обращенных к небу заключенных, тракторы добрались до лесоповалочного лагпункта. И наконец – вот она, впереди. Приветствовала новый этап. Колючая проволока, протянутая в несколько ежистых рядов, огибала всю режимную зону и поблескивала в лучах фонарей. «Труд в СССР – дело чести, дело славы, дело доблести и геройства!» – гордо гласила надпись на табличке, подвешенной над въездной аркой.

Охранники открыли ворота, чтобы впустить тракторы. Истошно залаяли собаки, срываясь с поводков у вооруженных мужчин.

Одноэтажные деревянные дома, узкие тропинки, сонно прогуливавшиеся люди. Колония могла бы сойти за обыкновенную деревушку, если бы не заскучавшие стрелки́ на вышках (попки, как их тут величали) и угрюмые конвоиры, месившие грязь сапогами в ожидании этапа. Проходившая мимо девочка-подросток в шерстяном платке остановилась и, разинув рот, с любопытством вытаращилась на нас.

– Пшла! – будто на дворовую шавку, гаркнул на нее конвойный.

Поджав невидимый хвостик, девочка убежала.

Я наблюдала за происходящим отчужденно, словно меня здесь не было, словно я просто развалилась в мягком кресле перед экраном и смотрела тяжелое кино. Не могла я свыкнуться с тем, что этот грубый, неуютный лагерь будет моим домом. Домом!.. Шутка ли? Подходит ли такое теплое слово столь убогому пристанищу?

Мы продолжали смирно сидеть в волокушах невзирая на то, что дождь усиливался, а голод сжимал желудок; только когда кто-то из погон приказал спуститься, мы, хватаясь негнувшимися от холода пальцами за перекладины, неуклюже спрыгнули на землю и построились. Я оступилась и угодила в лужу, замочив дырявые, как вышло на поверку, ботинки.

Перед нами предстала начальница лагпункта капитан Аброскина. Упитанная низкорослая женщина была одета в аккуратные сапожки на невысоких каблуках и в шинель с васильковыми кантами МВД на погонах. Узкие глаза, тонкие брови, маленький нос и плотно сжатые губы визуально проваливались на ее толстощеком лице.

– Здравствуйте, гражданин начальник! – не то чтобы сказали, а как-то промямлили уставшие донельзя мы.

– Это так у нас начальство приветствуют? – недовольно вздернула свою тонкую бровку Аброскина.

– Громче! – скомандовал усатый конвоир, прошествовав вдоль первого ряда. Оскалив клыки, на нас зарычала натянувшая поводок овчарка.

– Здравствуйте, гражданин начальник! – закричали мы что есть мочи.

Капитан не проронила ни звука, хотя и смягчилась. Подоспевший младший лейтенант, который сопровождал этап от порта до лагпункта, раскрыл над ней зонт, и капли дождя забомбили по куполу. Мы скоропостижно намокали. Аброскина отбросила длинную косу на спину и критически рассмотрела прибывших.

– А че они дохленькие такие? – огорчилась она. – Где рабочая сила? Мне сказано – норму повышать. Эти ноги еле переставляют, куда им лес валить?

Аброскина приблизилась к строю, за ней – мужчина с зонтом, и они вместе оглядели с ног до головы ту самую зэчку, которую рвало в трюме по пути в Игарку. Ее, похоже, все еще тошнило. Девушка приложила костлявые руки к животу и сглатывала, не поднимая взора на начальницу. Лейтенант замялся.

– Отобрали самых крепких, Анна Николаевна, – оправдался он перед начальницей.

– Ты, что ль, Чупин, отбирал? – отозвалась она, задумчиво приподняв подбородок молодой симпатичной грузинки. – У нас таких, как эта, – вагон и маленькая тележка. Нам рабочие нужны!

Потупившись, Чупин смолк.

– Ну, дылда ничего, – снисходительно кивнула Аброскина на меня, и тотчас стало ясно – не видать мне легкой работы, как собственных ушей.

Поругавшись себе под нос, капитан отошла от костлявой и махнула рукой Мельниковой, своей помощнице по труду. Та выставила перед собой папку с документами и устроила сотую на моем счету перекличку. У Мельниковой были визгливый, режущий слух голос и пронзительные орлиные глаза.

– Назарова!

– Назарова Александра Викторовна, статья сто сорок два, четыре года.

– Пушкарева!

– Пушкарева Зинаида Игоревна, статья пятьдесят восемь, шесть, двадцать лет.

– Адмиралова!

Я вздрогнула. Фамилия показалась до боли знакомой.

– Адмиралова! – возопила еще выше Мельникова. – Заснула, что ли, твою мать?

Заключенные стали озираться, разыскивать непутевую кукушку. По колонне пронеслись шепот и смешки. Нахмурившись, я неуверенно заговорила:

– Девичья фамилия Адмиралова – моя, гражданин начальник. Но вот уже десять лет, как я Загорская. В прежних списках значилась фамилия мужа. Проверьте: Нина Борисовна Загорская.

Мельникова перечитала каракули в бумагах.

– Нет у меня никакой Загорской, только Адмиралова, – буркнула она. Ее сердила возникшая заминка. – Выйти из строя!

Я шагнула вперед и открыла было рот, но Аброскина меня опередила.

– Нам новые списки пришли, – пояснила она тихо. – В них ты Адмиралова. Значит, мужнину фамилию больше не носишь. Должно быть, на развод он подал, голуба…

– Ишь, скоростной какой, – ответила я со слабой улыбкой.

– Так часто бывает. – Капитан прикрыла зевок ладонью. – Никто не хочет быть женатым на враге народа. Ну, не раскисай. К нам на работы поступила зэка Адмиралова. Повтори, как было сказано изначально.

– Адмиралова Нина Борисовна, статья пятьдесят восемь, десять, десять лет, – послушно повторила я, после чего Мельникова вновь заголосила, сверяясь со списком.

Перед тем как расселиться, нам предстояло пройти обязательные для всех новичков обыск и дезинфекцию, так что от ворот мы проследовали в баню. Мы разделись догола, повесили свои засаленные одежки на крючки и образовали новую длинную очередь, растянувшуюся от моечной вплоть до конца неотапливаемой прихожей-тамбура. Пожилая надзирательница отдавала знакомые команды: распустить волосы, раздвинуть пальцы, ноги и ягодицы. Слабые морщинистые руки ее исследовали наши тела. Все были чисты, кроме бывшей проститутки – у нее в заднем проходе обнаружили капсулу с кокаином, или, как выражались воровки, «затычку с марафетом».

Закончив обыск, надзирательница удалилась. Вместо нее вошли солдаты.

Прогнозы Громова сбывались.

Наплевав на переполох, который они вызвали своим появлением, охранники разошлись по разным углам. Они были крайне воодушевлены. С азартом хулиганистых мальчишек, задирающих юбки однокашницам, взрослые мужчины беззастенчиво пялились на нас и обсуждали между собой самых привлекательных, нисколько при том не стесняясь в выражениях. Уязвимые, затравленные нагие женщины завыли, всхлипывая и шмыгая носами. Поныне им не доводилось испытывать более чудовищного унижения.

– Хороша баба! – одобрил дерзкий надзиратель грузинку, отмеченную ранее Аброскиной. Под мешковатым пальто у нее обнаружились пышные формы, напоминавшие изгибы гитары.

Фигуристая явно расслышала его, но виду не подала – отвернулась. Тогда надзиратель смачно шлепнул ее по округлой заднице. Пережившая немало посягательств за время этапирования и натерпевшаяся в край, красотка горько разрыдалась. Охранники покатились со смеху.

Я ощутила спиной легкое прикосновение волос. Это зэчка позади меня подступила вплотную, чтобы спрятаться от ненасытного взгляда конвойного. Я не шелохнулась. Пусть прячется, а я себя закрывать не стану. Я притворилась, будто никаких надзирателей в женской бане не было, и просто шла в очереди к ведрам с мыльной пеной, желая одного: поскорее смыть с себя этапную грязь и поесть.

«Чего толку стесняться? – ворчала я про себя, косясь на охающих и ахающих. – Только тешить этих весельчаков. Сколько сисек и поп продефилировали перед ними, на любой вкус! Ну вылупились, ну цокают, ну отпускают пошлые шутки, и черт с ними! Не домогаются, на том спасибо».

Одеваясь после мытья, я с облегчением обнаружила, что две тысячи все еще находились в моих трусах. Нас повели в карантинный жилой барак. Мы гурьбой ввалились в переполненное, душное помещение, мало чем отличавшееся от корабельного трюма. Вдоль стен тянулись вагонки – деревянные двухъярусные нары, сколоченные блоками по четыре спальных места. Каждое такое место (по-лагерному, шконка) было предназначено для одного человека. Однако все вагонки были забиты под завязку.

Мы толпились на пороге, не зная, куда деваться. Дневальная – крупная девица с мужицкими широкими плечами – не растерялась. Она начала раскладывать нас по двое, а то и по трое, если возникала такая необходимость. Звали ее Галиной, или Галкой. Человеком Галка была, мягко сказать, бесцеремонным. Она без зазрения совести сталкивала на край мирно развалившихся девушек, будила спящих, скидывала на пол вещи отсутствовавших. Подростков сгоняла группами на одну шконку, заставляя их уступить взрослым. Но были те, кого Галка не трогала, даже не смотрела на них. То были жучки.

Воровки сидели сплоченной командой у печи, скрестив ноги под собой, и хищно зыркали на нас, словно стая гиен на стадо зебр.

– Какие заколки у тебя красивые, – подмигнули они полной даме, у которой в волосах блестели золотые украшения.

Меня поселили с бывшей студенткой – немногословной, серьезной девушкой лет двадцати по имени Даша. Тоже из новеньких, прибыла в лагпункт вчера (но срок отбывала не первый год). Я не то что не жаловалась, а, напротив, была рада нашему соседству. Фигуристой грузинке повезло гораздо меньше. Она отчего-то сразу возбудила к себе лютую неприязнь и была сослана к храпящей, не очень опрятной с виду старухе, которая, как выяснилось позже, к тому же страдала метеоризмом.

Покормили мамалыгой, а казалось, что не кормили вовсе. После отбоя Даша повернулась ко мне спиной, задев плечом – я не поняла, нарочно или случайно, – и моментально уснула. Она еле слышно посапывала в подушку, а я ворочалась. Все пыталась привыкнуть к спертому, зловонному воздуху в бараке. Немытые тела тех, кого разместили в карантинном до нас, ночная параша с мочой, пропитанная потом одежда и свисавшее с веревок влажное после стирки белье. Это была несусветная вонь. Это само по себе было наказанием.

Так я и лежала, уставившись в потолок, когда жучки тихонько повставали с нар и пошли обворовывать прибывших. «Курочить, тут говорят: курочить, – поправила я себя. – Учи жаргон, Нина».

Жучки рылись в вещах мастерски ловко и беззвучно. Так прощупывает пациента опытный врач, выучивший за годы практики, какими движениями и в каких местах следует пальпировать тело. Я изображала спящую, когда чьи-то ледяные руки прошлись по моим волосам, ушам, шее, пальцам и запястьям. Воровка не отыскала на мне ни украшений, ни креста, зато, в отличие от жучек из трюма, догадалась пошарить в трусах. Я от безразличия и какой-то безнадеги даже не дернулась. Забрав деньги, уголовница потеряла ко мне интерес и сунулась к соседке.

Золотые заколки соскользнули с волос полной дамы, вместе с ними исчезли и кожаные ботинки молившейся в волокуше девушки. Добротный полушубок тоже куда-то запропастился.

Жучки заныкали добытые клады и возвратились на свои шконки. Стихло. Я провалилась в беспокойный сон, изредка прерывавшийся оттого, что Даша дергала ногами и мычала. Кошмары, поди, виделись.

* * *

– Подъем! – распорядилась Галка.

Так начиналось наше утро. В шесть часов.

Я выбралась из-под Даши – среди ночи она завалилась на меня, но ни я, ни она того не заметили – и протерла опухшие глаза. Вот сейчас я действительно чувствовала себя заключенной. Загнанной за колючую проволоку, как отпетая преступница, опущенной до самых низов заключенной, утратившей все цели, кроме единственной – выжить, выжить любой ценой.

Как и другим новобранцам, мне выдали типовую одежду для работы. Я скинула одеяло и принялась одеваться. Натянула шерстяные чулки, поверх них – серую юбку. Залезла в высокие сапоги, голову покрыла платком. На рубаху надела бушлат, к которому пришили кусок ткани с моим порядковым номером – З-22. А может, это был чужой номер… но З-22 больше нет.

Все серое, бежевое, коричневое или черное, бесформенное, заношенное, местами порванное. Благо, в лагерях были запрещены зеркала – я боялась увидеть новую Нину взамен той, которая носила платья с туфлями, укладывала блестящие каштановые волосы на затылке и двигалась с привитой матерью грацией. Впрочем, красоваться тут было не перед кем.

В жилую зону принесли завтрак в термосах. Первыми еду получили те, у кого была собственная посуда, другие ждали своей очереди. Пища тем временем стыла. Сделала себе пометку на будущее: раздобыть хотя бы личную миску. Ложки тут были, кстати, не металлические, а деревянные.

Я глянула на выданную мне порцию. Опять мамалыга! Да еще и кипяток вместо чая. Раздали по семьсот граммов непропеченного хлеба, съела весь. Потом уже узнала, что его резали на день и все откусывали помаленьку вплоть до ужина. Век живи – век учись, но у меня века не было, мне нужно было постичь азы по ускоренному курсу.

Позавтракав, мы встали колонной на улице. Мельникова, или трудила, как ее называли, приступила к поверке. Помни, что ты Адмиралова, твердила я себе как заведенная. Адмиралова, Адмиралова, Адмиралова… Как непривычно после стольких лет вернуться к отцовой фамилии!

– Адмиралова! – вылетело из уст трудилы.

– Адмиралова Нина Борисовна, статья пятьдесят восемь, десять, десять лет!

«Будто и не было никогда Сережи, – с грустью рассуждала я, задрав голову к серому небу. – Хотя, наверное, его и правда никогда не было».

Нарядчица Ерохина, окруженная солдатами, разделила нас на бригады. Меня записали к сучкорубам, и я, несведущая, наивная, воспряла духом, решив, будто удалять сучья – плевое дело. Не деревья же пилить…

Мы поплелись вперед, за нами двинулись конвоиры.

– Направляющие, шире шаг! – командовали они, проходя вдоль колонны. – Задние, подтянись! Шаг влево, шаг вправо – будет применяться оружие!

Путь до лесоповала занимал около двух километров. Мы шли пешком по протоптанной дорожке в лесу, спускались в низину и поднимались на холм, затем перебирались через речушку по ветхому мосту. С нами шагали лошади. Худощавые, хиленькие животные порой упирались копытами в землю и отказывались идти дальше. Дышали часто, не реагировали на оклики. То головой дергали, то хвостом. Две и вовсе хромали. И все же они везли на себе некоторых зэчек, а на лесоповале вкалывали до умопомрачения.

– С лошадьми будь осторожнее, – советовала мне Лида. – Четвероногих у нас берегут больше, чем двуногих.

Лида относилась к указницам[12]. Она была тонкой, хрупкой, немощной женщиной около пятидесяти лет. Костлявая, с прозрачной провисшей кожей, Лида казалась меньше своего роста и всегда говорила вполголоса. Я смотрела на нее и недоумевала: эта – и на общих? Возможно ли?

Она горячо любила бога и постоянно молилась ему одними губами: перед едой, среди рабочего дня, отходя ко сну. Во внутреннем кармане бушлата тайно хранила золотой крестик, так что иногда Лиду заставали на коленях, благоговейно державшуюся за грудь. Среди воровок она считалась чудачкой, поэтому те не обращали внимания на ее эпизодические «припадки». И хотя Лида никогда не давала обетов, жучки звали ее Монашкой, на что она совсем не обижалась.

Одна из лошадей, преодолевая балку, протестующе заржала и замедлила ход. Бока кобылы раздувались, пока она старалась отдышаться. Сидевшая на ней заключенная погладила гнедую по шее, мягко уговаривая не бунтовать.

– Навредишь лошади, не дай бог, – продолжала Лида, – или из строя ее выведешь…

– Что, запрет на переписку и прием посылок? – предположила я.

– Хуже! – Она вздрогнула. – Коли умрет по твоей вине – схлопочешь дополнительный срок. Господи, помилуй… – и фанатично перекрестилась.

Лида оказалась права. Однажды я видела, как девочка-подросток сильно, с ярой ненавистью ударила полуживую клячу кнутом по крупу, чтобы та наконец тронулась. Животное не пострадало, но недовольно взревело, и только за это девчонке дали десять суток штрафного изолятора.

Работа на лесоповале была тяжелой. Очень тяжелой. Заключенным нужно было валить деревья, обрабатывать их от ветвей и сучьев, а затем возить на берег. Отсюда бревна сплавляли по Енисею в лагпункт, где из древесины изготавливали шпалы для железной дороги. Деревья сваливали в волокуши, волокуши цепляли к лошадям. Запряженные кобылы тянули сани к реке, а зэчки понукали их, чтобы шевелились быстрее.

Обед доставляли прямо на лесоповал. У полевой кухни выстраивались, как обычно, длинные очереди. Сегодня повар сварил баланду. Я получила свою порцию и отошла, обрадованная, что наконец-то поем мяса с овощами, а не надоевшую кашу. Но что ж у меня тут, в жестяной миске? Кисловатый вкус похлебки сигналил о прогнившем картофеле; ни мяса, ни зелени не было, лука с морковью тоже. Сам суп был несытным, водянистым, несоленым. Я поскребла по дну посуды и заставила себя прожевать плавающие в воде кубики картошки.

«Это помои, а не обед рабочего», – обозлилась я про себя, досадуя на пустоту в желудке.

– Все вы, новенькие, один к одному, – сказала Лида, отставив в сторону вылизанную миску.

Она всосала баланду за минуту. Глотала быстро и жадно, точь-в-точь свинья, когда ей приносят объедки с хозяйского стола.

– В первые дни привередничаете, мол, никогда не свыкнусь со здешней пищей, – добавила Лида с иронией.

К нам прокралась костлявая женщина с кровавыми деснами – мне уже было известно, что такие бывают у цинготных. Она с надеждой смотрела на мою баланду. Зажмурившись, я залпом вылакала остатки жидкости, которая должна была быть мясным бульоном. На языке остался противный привкус. Костлявая, расстроившись, отползла.

– А тебе что, вкусно, сытно? – спросила я, подавив приступ тошноты. Нет, привыкнуть к этой бурде невозможно!

– Голод не тетка, захочешь, и не то съешь, – отмахнулась она. – Я-то уж знаю, я в сорок шестом голод в Воронеже застала. А тут что, тут вон хлебу дают, какой-никакой суп или кашу. И между прочим, хлебу нам дают семьсот грамм, это норма заполярная, а в Омске у меня четыреста было… Лучше, чем ничего, в брюхе ведь что-то да переваривается. Ты авось не голодала никогда, вот нос и воротишь.

Я не голодала и не больно-то рвалась начинать.

– А суп всегда такой? Или мясо тоже бывает?

– Мясо? – озадачилась Лида, словно вспоминала значение слова. – Нет, мясо редко: все начальству, обслуге и собакам уходит. А вот треску или селедку часто ложут.

– Кладут, – поправила ее я, а потом укорила себя – зачем? На кой черт тут кому-то сдались мои поучения?

Лида спрятала ложку во внутреннем кармане бушлата – самом надежном тайнике заключенного. Там же показался край бинта.

– Зачем тебе бинты? – удивилась я. – На случай, если порежешься?

– На случай, если кровотечения пойдут, – сухо объяснила она, одернув черную линялую юбку.

Дело не в менструациях. Это я поняла не по возрасту Лиды, но по ее хмурым глазам.

– У тебя что, случаются кровотечения? – прошептала я пораженно.

– Да тут у каждой второй они случаются, – ответила она без обиняков. – Негоже женщинам лес валить. Это еще что; вот недержание мочи, выпадение прямой кишки, матки и влагалища – штуки неприятные. У меня еще не так все плохо…

Я непроизвольно положила руки на живот.

– Лида, где ты бинты брала? – спрашивала я уже через неделю, когда настали те самые дни месяца.

– У фельдшера рулон выпросила, когда в санчасти лежала, – сказала она и, догадавшись, что меня волнует, прищурилась. – Вату бери. Из матраса.

Я с жалостью помянула свой худенький матрасик, которому и без того-то, родненькому, ваты не хватало.

– На чем же спать, если так каждый месяц по куску отрывать?

– Оглянулась бы вокруг в бараке, что ли, – закатила глаза Лида.

Воротившись с лесоповала, я оглянулась. И в первый раз заметила, что матрасы у многих пусты, от них остались лишь чехлы. Вздохнув, тоже полезла внутрь. Что ж еще делать? Вскоре после меня от содержимого матраса откусила и Даша.

Когда рабочий день близился к концу, я с трудом держала топор. Сучья не поддавались ударам слабой бабы, и я, бессильная, а оттого бешено злая, грязно бранилась на них в надежде, что как-нибудь они услышат меня и поддадутся. Обратно в лагпункт не шла, а буквально подтаскивала за собой волочащиеся ноги. Укладываясь спать, Дашу игнорировала. И она брюзжала, если я ненароком преступала невидимую черту, разделившую нашу шконку на две половины. У нас царило абсолютное взаимопонимание.

Однажды вечером, когда рабочий день подошел к концу, женщины скучились, готовые отправиться на базу. В этот торжественный миг нас должны были забрать конвоиры, но они куда-то подевались. Мы терпеливо стояли пять минут, затем стали озираться, звать их.

– Эй, длинная, – обратилась ко мне жучка, не придумав еще прозвище. – Смотайся, разыщи.

Пошла. Обнаружила охранников в траве неподалеку от лесоповала. Они безмятежно спали, протянув ноги к угасающему костру.

– Гражданин начальник, – потеребила я за плечо главного, старшего сержанта Семенова.

Он разлепил один глаз и долго соображал, что происходит.

– Пора в лагерь возвращаться, – подсказала я.

– А, да, идем, – опомнился он, широко зевнув. – Ибрагимов, подъем!

Эта ситуация настолько обескуражила меня своей несуразностью, что на следующий день я решила попытать Лиду. Несмотря на то что в разгар рабочего дня всегда было шумно, я сохраняла осторожность.

– Слушай, Лида, – прошептала я, – не пойму, как же наши конвоиры могут спать на посту. Они же охранять обязаны!..

Солагерница выпрямилась и вытерла пот. Грязные пальцы проложили на ее лбу темные дорожки, но я промолчала. Смысл вытирать? Не сейчас, так через полчаса вымажется. Все мы приходили на базу одна другой краше.

– А чего им суетиться? – ответила Лида, положив топор и восстанавливая дыхание. – Их забота – нас туда-сюда водить да худо-бедно за порядком приглядывать. Чтоб не отлынивали, не дрались.

– Не спать же в рабочее время! Вдруг побег?

Лида в ужасе встрепенулась, услышав запрещенку.

– Слово это забудь, – строго вразумила она меня. – И следи за языком.

Лида глазами указала на бригадиршу Римму, энергичную и хохотливую татарку.

– Особенно ее обходи за версту, она особисту[13] стукачит. Нина… То, о чем ты говоришь, у нас равно самоубийству. Ну дернешь ты на свой страх и риск. Допустим, и не пристрелят тебя вовремя. Так летом комары зажрут! А зимой от дубака околеешь, в сугробах потонешь. Вокруг – непроходимая тундра да тайга. Понимаешь? Ну куда ты пойдешь, когда впереди сплошь белая пустыня, когда трудно отличить, где заканчивается земля и начинается небо? Куда ты пойдешь, когда пурга валит с ног и присыпает сверху? Ты ж даже не сориентируешься, в какую сторону идти, потому что везде все одинаковое, куда ни посмотри. Местные и те, бывает, заплутают. А если хищник? Нет, Нина, тундра – она тебе самая грозная охранница, ты ее лучше остерегайся. Это верная смерть.

– Неужели ни разу… не было тут? – не унималась я.

– Да ты тише, тише, бога ради, – осадила меня Лида и пригнулась.

«Всегда найдутся смельчаки, которые не побоятся искушать судьбу, – была убеждена я. – Свободолюбивую породу не выведешь».

– Не знаю, – пробормотала Лида. – Не слыхала я ни об одном успешном побеге. Работай давай, не то Римма доложит, как мы с тобой шушукаемся…

Дни тянулись один за другим, и тяжелая работа внезапно стала рутиной. Я приноровилась к топору и делала свое дело сосредоточенно, больше не отрываясь ни на пустой треп, ни на нытье. Жалость к себе ничего не исправит – это я уяснила в первые недели пребывания в лагере.

Но один раз каждодневную рутину разорвало выходящее за любые мыслимые рамки происшествие, которое прямо-таки всколыхнуло лагпункт и пошатнуло устои, заложенные во мне с глубокого детства.

Это случилось ближе к полудню. По лесоповалу пронесся шепот, сначала еле различимый; потом гул стал громче; спустя несколько минут раздались возгласы. Из-за грохота валившихся деревьев, стука по веткам, шелеста листвы и ржания лошадей я не сразу разобрала слово, передававшееся из уст в уста, как эстафета.

Заключенная из моей бригады бросила топор в куст и побежала. За ней увязалась другая. Третья поскакала аж по сваленному дереву. Выпрямив сгорбленную спину, я ошеломленно провожала их взором.

Вот оно, слово-то это. Прозвучало в конце концов отчетливо и настолько бойко, что вывело остальных лагерниц из полузабытья.

– Мужики-и-и-и! – забравшись на пень, неистово прогорланила местная ветеранша Раиса. Сидела она уже лет восемь.

Инструменты повалились на землю. Женщины опрометью ломанулись к Енисею, перепрыгивая через бревна. Они кричали, сбивали друг друга с ног, переругивались, они прямо-таки озверели, и я не понимала, что за муха их укусила. Куда они бегут?

«Может, со страху переполошились?» – забеспокоилась я и обернулась назад, однако в чаще никого не было. Поискала глазами Лиду. Ее и след простыл.

Движимая любопытством – и, возможно, стадным чувством, которое подсказывало не отбиваться от своих, – я пошла за всеми. Горе-охранники, как обычно, спали поодаль, они не ведали, что лесоповал опустел за считаные минуты и что бесценных лошадей предоставили самим себе. Я на всякий случай прикинула пути отступления. Вдруг поднимут тревогу и начнут стрелять без разбора?

Узницы тем временем мчались, лавируя между деревьев. Раиса, особа немолодая и увесистая, умудрилась обогнать самых шустрых и возглавила клин. Никого из них не замедляли грузные сапоги, не мешали никому горы одежд; позабылось в суете, что несколько минут назад силы были на исходе. Крутой спуск на берегу не остановил их – как же, там такие эмоции бушевали!

Зэчки тормознули на краю, а потом кинулись вниз, к воде. Сапоги топали, поднимая пыль. Ветер задирал серые юбки, срывал с макушек косынки. Женщинам было все равно. Одну в сутолоке пихнули на валун, она ушибла ногу, но ничего, потерла коленку и понеслась, прихрамывая, дальше…

Я спускаться не стала и села на краю, откуда открывался вид на реку. Тут и узнала причину массового умопомешательства.

По Енисею плыли понтоны, загруженные прессованным сеном для наших дохленьких лошадок. Вместе с тюками прибыли заключенные мужчины. Им приказали доставить сено в женский лагпункт и выгрузить его на берег. Они так и поступили бы, если бы не чересчур радушный прием. Завидев рвущуюся к ним толпу, лагерники запамятовали о наряде и тюках, о лошадях и охранниках, об установленных правилах и о существовании ГУЛАГа в целом. Возбужденные мужчины пожирали глазами таких же возбужденных женщин.

Заключенные мужчины мало чем отличались от нас, они тоже сливались в темно-серую расплывчатую массу. Шаровары, бушлаты, надвинутые на брови шапки, бледные лица. Все как на подбор. Так сразу и не определишь – молодой ли, старый, сильный или слабый. Куда там – красивый, некрасивый…

Понтоны не успели пришвартоваться, а женщины на берегу уже ждали, маялись, нетерпеливо ходили взад-вперед. Под их сапогами, шкрябая, перекатывались маленькие камешки.

«Какая яркая галька, – отстраненно думала я, положив подбородок на колени. – Желтые, бирюзовые, синие камни… А вода-то чистая, мути нет. Небось ледяная».

Я впервые смотрела на северный пейзаж не как заключенная, а как обыкновенный человек. Если не подсчитывать, сколько деревьев нужно свалить до конца рабочего дня, зрелище вдохновляет. Меня охватило желание взять кисти, краски и холст, чтобы запечатлеть эту невообразимую красоту.

Солагерницы не разделяли моих душевных порывов и раздраженно пинали камешки: те неприятно впивались в подошву. Быстрее, милые, быстрее, зазывали они мужчин, неистово кусая губы. Голоса их, прежде бесстрастные или жалостливые, иногда властные, теперь снизились до интимной хрипотцы; сексуальный тембр доносился не из горла, а скорее из томящегося низа живота.

Мужчины сглатывали слюну от предвкушения. Самые расторопные активно загребали веслами.

– Куда, блядь! – истошно заорали наши конвоиры.

Проснулись.

Воздух разрезали оглушительные выстрелы. Я инстинктивно прикрыла голову руками, но вохровцы[14], к счастью, палили не в нас. Хорошо, что я осталась на безопасном расстоянии…

– Назад! Живо! – командовал Семенов на бегу.

Приказы и выстрелы должны были отрезвить обезумевших женщин, испугать, вернуть их наверх. Должны были, но не отрезвили. Не испугали и не вернули. Вместо этого они подогнали узниц, ровно как удар вожжей по крупу ускоряет лошадь.

Первыми в реку зашли жучки. Сжимая зубы от холода, они ступали по каменистому дну. Сапоги, юбки, чулки – все пропиталось насквозь за считаные секунды. Я наблюдала, как лагерники ловко доставали жучек на понтоны. Как блестели в дневном свете мокрые белые груди – маленькие, большие, обвисшие и упругие. За них с какой-то животной плотоядностью хватались огрубевшие, заветренные мужские пальцы. Не выдержав соблазна, охваченные вожделением, остальные женщины полезли в воду.

– Стоять! – голосил Семенов. – Стрелять буду!

Они не глядели друг на друга и не спрашивали имен. Они не выбирали, просто тянулись один к другому без разбора. Женщины сами задирали юбки, снимали панталоны, мужчины расстегивали шаровары и ставили партнершу на четвереньки. Я видела, как юная девчушка Надя прогнулась под дядей среднего возраста, как жучка Саша, недавно вернувшаяся из Дома матери и ребенка, прыгнула в объятия двух бугаев, как стукачка Римма села на застенчивого, интеллигентного парня, как ветеранша Раиса распласталась перед доходягой, черт знает откуда черпавшим мужскую силу, и как моя набожная Лида, опершись на тюк, отдалась татуированному вору.

Вохровцы резко остановились перед спуском. Их глаза горели от остервенения. У Семенова наготове пистолет-пулемет Шпагина, 71 патрон. У Ибрагимова – карабин с еще 10 патронами. Мне стало жутко – хотя я вроде ничего плохого не сделала, от работы отвлеклась, и только…

Конвоиры подсчитали тех, кто сидел на берегу. Девять человек, все – из последнего этапа.

– Назад! Назад, блядь, сказал! – вопил Семенов. – Ибрагимов, пали!

Ибрагимов бахнул новый выстрел. Пуля разрезала гладь реки.

Нет, тот стонущий, извивающийся комок тел не слышал охраны. Это был настоящий пир сладострастия, чистое наслаждение, которому чужды какие-либо условности, это был экстаз, разделенный не двумя, а десятками людей. Мужчин вскоре перестало хватать, поэтому женщины беспардонно подстраивались вторыми, а то и третьими. Каждая жаждала урвать себе кусочек. Нашедшие пару самочки агрессивно защищали своих самцов от конкуренток, выпустив коготки и шипя матом.

Разве мужчин не сопровождали конвоиры? А бригадир их где? Там, там, среди переплетенных рук и ног… Бились на женщинах, потонув во всеобщем упоении.

– Елисеев, мать твою! – узнал сослуживца Семенов. – Ты-то куда! Немедленно разгоняй!

Елисеев не подчинился, не на того напали; закончив с первой девушкой, он пододвинул к себе следующую – бедняжка грустила без порции любви. Вынослив, надо же…

– Донесем, – кивнул Ибрагимов Семенову.

Еще несколько отважных женщин подплыли к ближайшему понтону и попробовали вскарабкаться на него с разных сторон. Все кавалеры были заняты, но разве же их это волновало? У них счет шел на минуты! Подтягиваясь, они раскачивали, раскачивали, раскачивали платформу и в результате перевернули ее. Любовники рухнули в реку, с ними упали и тюки. Поднялись волны, подкидывая оставшиеся на плаву понтоны.

Семенов и Ибрагимов прицелились. По поверхности воды и понтонам со свистом ударили пули. Один бугай, заслонивший жучку Сашу, охнул, прикрыл рукой раненый бок и свалился в реку. Нисколько не расстроившись, Саша сосредоточилась на втором. Бригадирше Маше прилетело в голую ляжку. Самые разумные в панике посмотрели на берег, другие лишь ускорили темп, подходя к своему краю обрыва.

Забомбила череда залпов. Раз, два, три. Разрывало мясо, сочилась кровь.

Женщины заверещали – то ли от ужаса, то ли от боли, то ли из-за неутоленной страсти – и нехотя вырвались из объятий. Они натянули на белые ягодицы мокрое белье и юбки, похватали бушлаты и кинулись к безопасной суше, еле передвигая окоченевшие ноги. Охранники прекратили стрельбу.

«Неужели я стану похожей на них? – похолодела меж тем я. – Сколько лет должно пройти, прежде чем я начну выпячивать зад перед первым встречным мужиком, как течная сука при кобеле?»

На понтонах внезапно разразилась борьба. Это мужчины, до сих пор не достигшие кульминации, но отчаянно желавшие ее достигнуть, удерживали девушек под собой, не позволяя им выбраться. Вохровцы снова прицелились, и мужчины подчинились, подняв над собой руки.

Ветераншу Раису прибило к берегу с дырявой головой.

Задыхавшихся, раскрасневшихся, плачущих, раненых женщин увели наверх. Семенов и Ибрагимов перебросились парой резких фраз с отнюдь не усовестившимся Елисеевым и поторопили заключенных, чтобы те быстрее разгрузили понтоны и убрались восвояси. Мужчины свалили тюки на берег, вытащили сено из реки, выволокли труп Раисы на сушу и направились назад на базу, с печалью глядя на своих любовниц с удаляющихся платформ. Подстреленный в бок лежал на понтоне, мученически стеная.

– Пошли! – поднявшись к нам, грубо рыкнули охранники.

Мы побрели на лесоповал. Конвоиры гнали нас, как пастушьи псы стадо, разве что за пятки по-собачьи не прикусывали. Их очень рассердило то, что мы улизнули аккурат у них из-под носа. Срывая слепую ярость, они подталкивали всех мокрых, окровавленных и уставших, ругались на них, угрожающе прицеливались им в затылки. Женщины погрузились в свои грустные мысли и подзуживали растущее внутри недовольство.

Поравнявшись со мной, Лида выжала сырую юбку. Сапоги ее хлюпали. Я посмотрела на нее, и она покрылась стыдливым румянцем. «Обидишь ведь», – предостерегла я себя. Тщетно.

– Как бог-то твой отреагирует на то, что ты сделала, Лида?

От холода она едва помнила себя, но, услышав мой вопрос, немедленно воодушевилась и машинально схватилась за грудь, где во внутреннем кармашке покоился крестик.

– П-простит, – отозвалась Лида сиплым голосом. – Бог справедлив. Он все видит, все знает: н-не развратная я женщина. Просто по любви истосковалась, вот и ищу ее в любых проявлениях. Слабый я человек… Я у Него каждую ночь буду вымаливать прощения за эти минуты.

– Умно, – сказала я с кислой улыбкой. – Выходит, ты грешишь, потом просишь тебя простить, и грех сам собой обнуляется. Но разве можно считать себя верующей, когда сбиваешься с пути и каешься? Если муж постоянно изменяет жене, а она его прощает – он не перестает быть бабником, верно? Значит, раз любой грех можно замолить – все разрешено на этом свете?

– Господь отпускает грех в том случае, если христианин искренен в своем р-раскаянии. – Лида расстроилась, что я не постигла простых истин. – Грешнику надобно доказать, что он раскаялся, исцелился, очистился. Бог терпелив, путь к Нему – тернист. Тебе, наверное, не понять.

Под уголовником она, однако, раскаянной не выглядела.

– Не думай, будто ты сама святость, – продолжала она несвойственным ей жестким тоном, позабыв про озноб. – Тебе невдомек, через что нам пришлось пройти. Многие женщины тут годами обходятся без мужниной ласки, мужчины – без женской. Слыхала, что в мужские лагеря нельзя заезжать на кобылах? Нет? Это потому, что они на лошадей набрасываются, бедолаги, залезают на них как-то, покуда охрана не собьет… Так что к ним только на жеребцах пущают. У женщин тоже жизнь не сахар. Женщина, она ж для чего устроена? Для любви, для семьи, для детей. Ей нужны эмоции и ласка. А ее отрывают от близких и заставляют лес валить… Немудрено, что она, сломавшись, сойдется с соседкой! Или найдет утешение у служивого! Я вот пятый год веду переписку с одним заключенным. Его зовут Матвей Сергеевич. Начинали мы с невинных записочек, потом как-то закрутилось… Мы друг другу в письмах самое сокровенное доверили, самое сердечное, мы в вечной любви друг другу поклялись. Подобного чистого чувства, как к Матвею Сергеевичу, я и не испытывала никогда, пусть и не видала никогда его лица. Бог знает, может быть он и был сегодня там, на понтонах, да не признал меня, а я – его. Так я тянусь к своему Матвею Сергеевичу, что бес меня путает. Передо мной чужой – а я представляю его, родимого, дорогого моего…

Тихонько всхлипнув, Лида понурилась.

– Ты здесь всего пару недель! – метнула она мне. – Не тебе языком молоть, не тебе нас осуждать! Погляжу я, что с тобой станется через пару лет!

– У меня все впереди, – согласилась я с ней мрачно. – Но когда я встану на четвереньки перед незнакомым мужчиной, то хотя бы не буду тешить себя мыслью, что поддалась сиюминутному порыву, не обвиню каких-то бесов, кои тут совершенно ни при чем. И не стану оправдывать естественную потребность, искать способ, как бы отречься от нее.

– Я не отрекаюсь от нее, – жарко запротестовала Лида. – Я ее признаю и сожалею о своем грехопадении. Это разные вещи.

– А если все станут жить по принципу «согрешил – покаялся», что ж тогда будет? Поступать нужно по совести. И нести ответственность за все свои поступки.

– Безбожница, что с тебя взять, – презрительно умозаключила Лида и отошла от меня, хлюпая сапогами.

Жучки были бешено злы, что охрана прервала их акт любви – если, конечно, оргию можно назвать столь возвышенным словом; они были настолько злы, что даже отказались возвращаться к работе. А поскольку неудовлетворенность оказалась тут проблемой коллективной, следовательно, бунт тоже был общим. И полученных пуль было недостаточно, чтобы сломить волю заключенных.

Подстрекательницы плюхнулись на землю и демонстративно скрестили ноги. Одна за другой садились Лида, Даша, моя соседка по шконке. Римма и та поддержала восстание, отрешившись от благоволившей ей администрации. Замешкались всего четыре девушки, включая меня – чего мне, собственно, протестовать, – но жучки взглянули на нас с предостережением, плавно перетекающим в угрозу, поэтому и мы послушно опустились вниз.

Заключенные сбились в плотный круг.

– Вы че, охренели? – опешил Семенов. – За работу! Сегодня будете до ночи пахать, чтобы норму выполнить!

Приехали, воскликнула я про себя, еще за других расплачиваться! До упаду проклятые сучья рубить!

А недолюбленные наши проигнорировали приказ. Восседали, все из себя такие равнодушные. Семенов зарядил оружие и навел его на толпу – как раз туда, где притаилась я. Сердце подскочило к горлу.

– Встать! – рявкнул он. – Иначе всех на хуй перестреляю!

– Кто ж тогда въебывать будет на лесоповале у тебя? – хохотнула жучка Люда. – С начальством свидеться хотим. Организуй.

Семенов открыл рот, чтобы огрызнуться, но его прервал шум – подкатила полевая кухня. Время обеда.

– Если жрать хотите – пиздуйте по местам, – ухмыльнулся Семенов, довольный благоволением фортуны.

– Пожрем, когда проблемку решим, – отказалась Люда, крутанув в воздухе пальцем: давай бегом – за начальством!

– Мразота! – вскипел Семенов.

Немного поразмыслив, он все-таки послал Ибрагимова с новостями для Аброскиной. Ибрагимов ускакал на самой резвой нашей кобылке – ее недавно привезли с материка, она еще не успела «дойти».

Полевая кухня стояла в нескольких метрах от нас, и я, не отрывая от нее взора, терпела, облизывала пересохшие губы. До помутнения рассудка хотелось есть, и ведь даже хлебом не закусишь – я его, дура, опять съела за полдня, не сумела растянуть до ужина. В лагере еда проваливалась в меня, как в пропасть, не насыщая, а лишь поставляя немного топлива для следующего рабочего дня.

Я покосилась на других в надежде, что не одна изнываю от голода. Может, на сем закончим и пойдем обедать? Или оборзеем настолько, что самовольно поделим пищу, наплевав на наших церберов? Я уже была на все согласна, лишь бы дорваться до еды. Мой желудок поднял свой бунт.

Для заключенных же кухни будто бы и не существовало вовсе. Они были непоколебимы и упрямо отворачивались от нее. Повар, удивленный, качал головой и курил. Доведенная до того, что появились скверные мысли своровать горбушку у запасливой Юлечки, устроившейся подле меня, я приготовилась на свой страх и риск покинуть место в кругу, как тут заговорила осетинка Наида. Она выразила опасение, не накажут ли всех скопом из-за горстки протестующих.

– Может, я отойду поем, а вы бастуйте на здоровье? – озвучила Наида вертевшийся у меня на языке вопрос.

Ответ не заставил себя долго ждать. Уголовницы обрушили на нее ушат отборного мата – все равно что вылили на несчастную содержимое ночной параши. Если перевести звонкую реплику на русский язык, вышло бы что-то вроде: раз вся колония протестует, значит, исключений быть не может.

– Так что закрой ботало, – прорычала Саша. – Покантуйся с наше без горячей ебли! Сама запрыгнешь на любого, хоть с венерой, хоть безногого, хоть беззубого!

– Батюшки, что ж это такое творится, – отпрянув, запричитала впечатлительная Наида.

У меня мгновенно отбило охоту идти наперекор толпе. «Если ту девчонку упекли в ШИЗО только за то, что она стегнула полудохлую лошадь, как же поступят с нами, когда узнают о забастовке? – горевала я. – Ведь мы бездельничаем, норму не выполним сегодня. Нас лишат зачетов? У меня и так их было немного… Или пайку урежут? Тогда я в дерево свое вгрызусь зубами с голодухи».

Любой из этих штрафов был для меня равносилен удару по лежачему. Но наказание начальства маячило где-то в будущем, а воровки клацали челюстями прямо возле уха. К тому же меня не прельщала роль изгоя в лагере, среди народа мстительного и беспощадного. Поэтому я сидела смирно, и Наида тоже.

Ибрагимов вернулся и сообщил, что Аброскиной доложено. Сверяя время по наручным часам и шумно вздыхая, Семенов обходил наш круг – пожалуй, не порядка ради, тепла для. Он так старался маленько согреться, пока Ибрагимов разводил костер. Когда сложенные бревна охватило пламя, охранники придвинулись к ним и стали ехидно посматривать на нас.

Меня снедало желание подползти к огню и подставить холодные, как ледышки, конечности. Что и говорить про тех, кто искупался в Енисее и сейчас мерз в сырой одежде. Лица их побледнели, губы посинели, колени ходили ходуном. А ноги-то, ноги в мокрых сапогах! Так и помереть недолго…

Каша в полевой кухне (а я чуяла носом, что там каша, не омерзительная вода с картошкой, именуемая супом) тем временем бессердечно остывала. Семенов, стремившийся во что бы то ни стало извести нас, насолить нам, воздать за непокорность, достал свою миску и потребовал у повара наложить в нее двойную порцию пшенки. Ибрагимов последовал его примеру. Посмеиваясь, они с чавканьем жевали, заставляя мой желудок скрутиться, перевернуться и заколотиться в истерике.

Вскоре на лесоповал прискакала капитан Аброскина. Запыхавшаяся, встревоженная, с румяными щеками, она непрерывно подгоняла жеребца. Я про себя отметила, какой то был статный, стройный, резвый конь, не чета труженицам-кобылкам, запряженным в волокуши. Ухоженная черная шерсть его блестела, мускулы перекатывались в движении, длинные тонкие ноги пружинили, преодолевая препятствия и взбираясь в гору.

Начальница натянула поводья и спешилась.

– Здравствуйте, гражданин начальник! – выдали мы.

– Старший сержант, что тут у вас? – строго спросила она у Семенова, не смотря на заключенных.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – Семенов, такой же злой, как и Аброскина, козырнул. – Докладываю… Ослушавшись приказа, заключенные бросили работу и убежали на реку. Там приплыли две бригады из тридцать первого ОЛП…

Не дослушав его, Аброскина поправила шинель и вознамерилась пройти к бастующим, однако Люда перегородила ей дорогу. Жучка решила сама изложить требования заключенных и вести переговоры, не подпуская начальницу к святая святых бунта. Семенов взвинтился, чтобы приструнить, но капитан остановила его взмахом руки, и тот отступил.

Воровка вещала кратко, емко и доходчиво. Она не пыталась облагородить речь перед Аброскиной и, прибегая к крепким словечкам, объясняла как могла, что женщинам осточертел запрет на свидания с мужчинами.

– Так что хрена с два мы начнем батрачить, если вы не вычеркнете это неебучее правило, – резюмировала Люда с искусственно вежливой улыбкой.

Тонкие бровки капитана то взлетали вверх, то хмуро опускались, а под конец монолога нервно задергались. Аброскина была не просто возмущена, она была вне себя, и все же прибегнуть к крайним мерам, а именно спустить на нас Семенова с пистолетом-пулеметом и поставить на бесчинстве точку, она не рискнула. Тщательно подбирая нужные слова, она ответила, что, хотя выполнить условия женщин весьма трудно, начальство сделает все возможное, оно будет отстаивать права заключенных, чего бы ему это не стоило, и так далее и тому подобное; в сущности, ничего толкового она не сказала – лапшу на уши повесила, и только.

– Не пойдет, зовите начальника стройки, – не купилась на доводы Аброскиной Люда. – Хули, он главнее.

– Что ж вы, хотите, чтобы я полковника по всяким пустякам вызывала? – разгневалась капитан. – Все уладим самостоятельно!

– Блядь, да вы уже два года как улаживаете, – в тон ей отрезала Люда. – Теперь базарить будем с ним.

Напыщенно хмыкнув, жучка вернулась к протестующим. Аброскина оценила масштаб бедствия и поджала губы.

«Громов утверждал, что в лагере мужики мне спуску не дадут, – вспоминала я перекошенное лицо министра. – А тут вон как: с точностью до наоборот. Лишь бы до брюк дорваться, неважно до чьих. Не знаю, что хуже».

И так мы томились в ожидании: рабочие, стучавшие зубами от озноба, – в кругу; повар – у полевой кухни; молчаливые Аброскина, Ибрагимов и Семенов – напротив, у костра. Подстреленные стонали, зажимая кровоточащие раны. Когда солнце склонилось к горизонту и поднялся ветер, добивая остекленевших узниц, приехал военный внедорожник. Люда и Саша деловито поправили до сих пор влажные бушлаты и выдвинулись навстречу. Аброскина быстро заняла позицию рядом с ними, сердитая на их самоуправство.

Задняя дверь машины открылась, и из салона вышел начальник Северного управления лагерей железнодорожного строительства. Мы находились слишком далеко, чтобы увидеть и расслышать его, но надо же было выяснить, примет ли полковник жучкин ультиматум, поэтому мы старательно щурились и обратились в слух. Начальник предстал пред нами без охраны, демонстрируя таким образом свое доверие к нам.

Пребывая в раздумьях, полковник оглядел сваленные в кучу деревья, сидевших женщин, скаливших зубы конвоиров. Не могу не признать: выглядел он в столь щекотливой ситуации достойно. Вместо того чтобы рвать и метать, он держался прямо, расслабленно, расправив плечи и сложив за спиной руки.

Обогнув Люду и Сашу, Аброскина козырнула, подскочила к нему вплотную и зашептала – оправдывалась, подлиза, ябедничала на нас, умывая ручки. Он выслушал ее, не перебивая, а потом, когда она умолкла, повернулся к нам.

– Добрый вечер, девушки! – добродушно крикнул полковник.

Я пораженно вскинула голову. Не может быть! Я предполагала что угодно: баталии, угрозы, наказание, – но никак не теплый прием. И от кого! От начальника стройки, у которого лесоповал простоял без дела полдня!

Аброскина аж подпрыгнула на месте, осознав, что мы его не поприветствовали по инструкции. Она сверкнула маленькими глазками и зашипела так, как не шипела на самых безмозглых малолеток:

– Ну-ка, живо поздоровались как полагается!

– Здравствуйте, гражданин начальник! – раздался хор.

Полковник, похоже, не рассердился.

– С кем мне говорить? – как ни в чем не бывало поинтересовался он.

– Со мной, со мной, гражданин начальник, – откликнулась Люда невнятно. Ее челюсть неестественно сковало от холода, что насторожило полковника.

Посыпались бесчисленные жалобы. Ни капли не стыдясь, Люда повествовала о естественных потребностях оторванных от мира женщин, о невыносимости жизни, в которой есть только работа и сон, о чисто женской необходимости ухаживать за близким человеком, и лагерницы в кругу горячо поддерживали ее, кивая и поддакивая. Не думаю, чтобы Люда действительно хотела ухаживать за кем-либо или вообще обременять себя какими-никакими отношениями: она собственному ребенку-то, куковавшему в приюте, не писала никогда; зато естественная потребность била в ней ключом, и чтобы удовлетворить ее, Людка соврала бы что угодно.

Подмечая единство заключенных, полковник сосредоточенно внимал ей. Он ни разу не вмешался и позволил ей высказать все, что накопилось в ее тесной груди. Закончив тираду, Люда скрестила руки и вопросительно посмотрела на начальника.

– Ваши требования понятны, – заявил он. – И все же по правилам я обязан пресекать контакты между заключенными противоположного пола.

Люда сию секунду напыжилась, запыхтела.

– Вижу, да, вы настроены категорично, – предотвратил он ее выпад и выставил перед собой открытую ладонь, призывая к спокойствию. – Я передам требования в Москву, поскольку сам не имею полномочий выносить подобное решение. Будем надеяться, что нас услышат. А пока прошу закончить забастовку и приступить к работе. Когда мне дадут ответ, я приеду сюда с вестями.

«Пошел на попятную, ничего себе, – изумилась я. – Или сделал вид, что все устроит, а сам слиняет, пальцем не шевельнет. В любом случае на большее нашим рассчитывать не приходится».

Полковник задрал голову и проорал:

– Девушки, вы согласны? Возвращаемся к работе?

– Да-а-а-а, – протянули те.

Он, если меня не подвело зрение, улыбнулся, а затем поднял взгляд на Люду. Жучка стояла, сдержанно сомкнув рот, – победы же еще не одержали, лишь обещание получили, а обещание что, это пустой звук; с другой стороны, рассуждала, должно быть, она, начальство не ополчилось, не обрезало переговоры на корню, значит, не все потеряно.

– Впрочем, я не вижу ничего противозаконного в том, чтобы вы снова пообщались с заключенными из тридцать первого лагпункта, – продолжал полковник. – Скажем, во время спектакля, который завтра дает наша труппа?

Люда встрепенулась, словно крохотная птичка.

– Культурное просвещение должно затрагивать как можно больше граждан, не так ли? – Казалось, полковник сам забавлялся своей импровизацией. – Ну а после представления устроим маленький праздник в честь перевыполнения плана в прошлом месяце. Сто шестьдесят процентов! Отличный результат! Вы неплохо потрудились и заслужили отдых, как и мужчины из тридцать первого лагпункта.

Над лесоповалом взорвался восторженный рев. Женщины повскакивали на ноги и поздравили друг друга с небольшим, но долгожданным успехом. Люда расцеловалась с Сашей, Даша зачем-то обняла меня, Лида заплакала, воображая, наверное, предстоящее свидание с Матвеем Сергеевичем. Семенов фыркнул, Аброскина подобрела, обрадованная мирным разгоном протеста.

По мере того как заключенные выходили из состояния анабиоза, отогреваясь у костра, начальник стройки становился мрачнее. Он не спешил покидать лесоповал и, озираясь, внезапно обнаружил полевую кухню.

– Они что, не обедали? – спросил он у Аброскиной.

Она принялась что-то доказывать, снова изъяснялась, оправдывалась, и полковник, на сей раз не дослушав, возразил ей.

– Вы серьезно? – улавливали мы обрывки его реплик. – Они вот так провели несколько часов – мокрые, голодные, раненые? Что значит ничего страшного?.. Тепло? Вы считаете, что тепло? У вас не возникло мысли, что они могут заболеть? Умереть? Тогда вообще весь план полетит к черту…

Аброскина виновато опустила голову. Уходя, начальник бросил ей через плечо:

– Кормите. И отправляйте на базу, пускай обсыхают. Еще не хватало, чтобы весь лагерь слег. И окажите медицинскую помощь!

– Есть, товарищ полковник! – выдохнула полуживая Аброскина.

Внедорожник уехал.

– Семенов! – гаркнула Аброскина. Старший сержант подбежал к ней, и она распорядилась: – Ту, которая на берегу лежит, оформить как попытку к бегству…

Мы поели и отправились в лагпункт, где поели второй раз: ужин-то никто не отменял. Тем, в кого угодили пули, прочистили и обработали раны – хорошо, среди заключенных нашлась бывший врач, а нарядчица Ерохина по доброте душевной поделилась спиртом. Щедро налили кипяточку, и мы, забравшись под одеяла, обжигали этим кипяточком себе горло. Вымоченные вещи повесили сохнуть на веревки, обувь на ночь подставили к печи. Дневальная всю ночь переворачивала груды ботинок, чтобы они просохли со всех сторон.

Следующий трудовой день ничем не отличался от предыдущих рутинных: мы начали и закончили валить лес в привычное время, до ночи пахать нас никто не заставлял. Нормы не повышали, пайки не сокращали. Будто и не было той лихой выходки, будто вычеркнут мятежный день из календаря.

И хотя окунувшиеся в реку женщины, как и предсказывал полковник, заполучили простуду, а некоторые и вовсе слегли с высокой температурой, никто из них не упустил возможности встретиться с мужчинами. Вечером всех желающих погрузили в волокуши, прикрепленные к тракторам, и отвезли в тридцать первый ОЛП на выступление театральной труппы. На базе осталось с пару десятков человек, в основном старухи и новенькие.

Я не раздумывала, ехать ли на спектакль. Рухнула на нары и уснула, наслаждаясь в кои-то веки свободной шконкой.

* * *

С тех пор как я приплыла на Крайний Север, прошел месяц. Следя за поведением солагерниц, я запоминала здешние правила, учила местный язык и постигала науку выживания. Теперь я бережливо растягивала буханку на целый день и не воротила нос от кисловатой картошки. Всегда, когда представлялась такая возможность, я спала. Польстившись на банку тушенки у жучек, решила выиграть ее у них в дурака, но в итоге проиграла свою двухдневную хлебную пайку и зареклась никогда больше не касаться игральных карт. Позже я нашла менее рискованный способ заработка – я пересказывала воровкам сюжеты прочитанных мною книг, или, как тут говорили, «тискала романы».

Я убедилась в правдивости Лидиной исповеди. Заключенные в самом деле страдали от недостатка мужского внимания. Был у нас, помимо побега на реку, показательный случай. Из Игарки прибыл фельдшер, на свою беду молодой и смазливый. Аброскина сказала, что к нему может обратиться любая женщина, если ее беспокоит тот или иной недуг. Недуги, конечно же, беспокоили весь лагпункт. Медработник вышел к нам и на пару секунд замер, ошеломленно подсчитывая глазами количество пациенток. Очередь тянулась вдоль жилых бараков, огибала угол и скрывалась за туалетами. Фельдшер с досадой покосился на часы и смиренно приступил к работе.

Будучи женщиной смышленой, Аброскина догадалась, что происходит. Она пригрозила: тем, кто здоров и понапрасну занимает время фельдшера, выдадут штрафной паек. Угроза подействовала, но не так, как предполагала капитан. Заключенные просто стали изображать боли правдоподобнее. Несколько девушек специально порезали заточкой кожу на внешней стороне бедра и, когда наступил их черед, кокетливо задрали юбки, наслаждаясь скоротечным интимным приключением. Покрасневший до ушей фельдшер обрабатывал их ранки йодом.

Еще в нашем лагпункте жил мужчина, о котором мечтала добрая половина заключенных – Амерханов, первый заместитель начальницы. Красавец с густыми смоляными волосами, бронзовой кожей и длинными пушистыми ресницами, он сводил женщин с ума. У них ноги подкашивались, стоило ему пройти мимо, стоило ему бросить искоса взгляд или дружески подмигнуть! Но Амерханов сожительствовал с Аброскиной, а она была крайне ревнива и не подпускала к своему возлюбленному мало-мальски миловидных девиц. Мы убедились в этом, когда однажды вечером к нам в барак зашел лейтенант и, запинаясь, крикнул:

– Кала… Каланта… швили… Тьфу! Калантаришвили! С вещами!

Фигуристая грузинка охнула. На лицах ее недоброжелательниц заиграли улыбки. Выгнана, прекрасная и коварная сирена! Не доберется теперь своими загребущими ручонками до чужих мужчин! К кому Калантаришвили только ни ревновали – к походному повару, к начальнику культурно-воспитательной части, даже к конвоирам и надзирателям…

А выгнана она была самой Аброскиной. Грузинку застали наедине с Амерхановым.

Ибрагимов был женат, даже, по слухам, счастлив в браке. Семенов, как и многие другие охранники, любил проводить время в кругу лагерниц, однако он выбирал непременно самых прелестных, самых молодых и сочных, не грубую рабочую силу, что убивалась на общих. В сущности, каждый мужчина у нас ценился на вес золота. В деревнях после войны и то их было побольше…

Лида больше со мной не разговаривала. Я к ней тоже не подходила, разве что припомнила ее разок во время обеда. Вылизав последние крупинки каши в миске, я разрешила себе откусить от припасенного хлеба да обронила его на землю. Сладкий мой, мягкий, душистый кусочек шмякнулся в грязь рядом с сапогом… Меня охватил неподдельный ужас, поистине паника. Жучка Глаша попробовала стырить, но я оттолкнула ее и хищно подобрала потерю. Запихнула в рот половину, остальное в карман – доем за ужином. На вкус грязи внимания не обращала.

«Пошло превращение. Из человека – в зэка», – пронеслась у меня грустная мысль.

Начальник 503-й стройки все-таки сдержал обещание, данное на лесоповале. Приехать он не приехал, зато поручил Аброскиной доложить вести. Капитан вышла к нам ранним дождливым утром после проведенной трудилой поверки и объявила:

– Отныне все, кто выполняет норму, могут посещать концерты художественной самодеятельности в тридцать первом лагпункте.

Лишних вопросов никто не задавал: и без того было ясно, что администрация согласилась на контакты заключенных противоположного пола, ловко завуалировав запретные встречи. И хотя концерты в тридцать первом проходили всего два раза в месяц, женщины ликовали. Два свидания – серьезное подспорье после долгих лет засухи.

В октябре карантинный барак преобразовали в обычный, поскольку новых этапов до весны не предвиделось, а последний этап свой положенный месяц отбыл. Тех, кто ютился на шконках вторыми и третьими, должны были распределить по другим баракам. Однако расселять их, как выяснилось, было некуда. Вагонок катастрофически не хватало по всему лагпункту.

– Начальство просчиталось, принимая этапы, – разводила дневальная руками на жалобы узниц, уставших спать по двое и трое человек.

Из-за невыносимой тесноты прокатилась волна драк, потом разразилась эпидемия дизентерии. Аброскиной пришлось в спешке направлять здоровых рабочих в другие лагпункты 503-й стройки, и, поскольку свирепствовавшая болезнь каким-то чудом обошла меня, я тоже появилась в списках на перевод.

На том закончился лесоповальный этап моей жизни. Я переехала в лагпункт №13, где работали при строительстве железной дороги.

Новые подруги, новые жучки, новое начальство, новые наряды. Я приспосабливалась. Выделили личную шконку, и то неплохо. Трудно только было свыкнуться с тем, что уже в середине осени Заполярье покрылось сугробами, будто бы на дворе стояла глубокая зима. Но от метелей все же был прок: благодаря им у здешних заключенных выдавались часы лафы. Мы расчищали лопатами снег с готовых участков железной дороги. Все не лес валить…

Основной же нашей задачей была отсыпка железнодорожного полотна. Каждый день мы брали тачки, катили их вверх по крутому деревянному трапу и ссыпали грунт. Получали бирки от учетчика – так считались наши зачеты, – прятали их в карманы, спускались вниз. Потом все заново. И еще раз, и еще. Говорили, будто на стройке имелись самосвалы и машины могли бы частично заменить армию в телогрейках, но техника была в дефиците, ей обеспечивали лишь самые отдаленные участки.

После того как мы отсыпали полотно, другие бригады выравнивали грунт деревянными трамбовками. За одну смену нужно было подготовить к укладке рельсов около 12 километров. Когда участок сдавали, за дело принимался «Уклад городок». Его рабочим тоже приходилось несладко. Сначала они укорачивали, выпрямляли или сваривали рельсы, которые везли на дальний Север со всей страны (некоторые из них были изготовлены до Революции, другие скручены, третьи искорежены за годы войны); затем они надевали брезентовые рукавицы, длинными железными щипцами перетаскивали рельсы на насыпь и укладывали их поверх шпал.

На строительстве трассы вперемешку работали и мужские, и женские бригады из ближайших к участку лагпунктов. У нас были одинаковые наряды, нормы, поощрения. Выглядели мы тоже одинаково. Участок напоминал кишащий насекомыми муравейник, и черт всех разберет со спины: мужчина, женщина, ребенок? Разве что приглядевшись, можно было увидеть длинные волосы, выбившиеся из-под шапки, густую щетину или подростковую поросль.

Вещевые склады пустовали. Отсутствовали одежда и обувь необходимых размеров, поэтому многие ходили в том, что им было не впору, или вообще недополучали вещей. Польке Микалине из моей бригады было отказано в меховых рукавицах (закончились на складе). Жертвуя теплом в ногах, она обматывала руки портянками. Но в течение дня ее руки, сжимавшие раму тачки, все равно приобретали на северном ветру иссиня-красный оттенок и деревенели. Я время от времени давала ей поносить свои рукавицы, что хоть немного облегчало Микалинины страдания. А когда Микалина все-таки отморозила руки до черноты, прораб обматерил ее за то, что нарочно спрятала варежки: ишь чего, захотела припухнуть в санчасти…

Мне же выдали валенки не по размеру. У меня был 40-й, а получила я 38-й. Мало того, валенки оказались еще и слишком тонкими. Год назад стройка получила огромную партию валенок от 24 до 27-го размера, и их пришлось растягивать в полтора – два раза. Растянутый 38-й натирал мне ноги и плохо грел. Первый же рабочий день, проведенный в этих валенках, едва не закончился для меня отморожением, а зима за полярным кругом стояла долгая, беспощадная. Остаться калекой или выкрутиться самостоятельно – таков был мой скромный выбор. Следующим же утром я стала следить за мужчинами и женщинами, и у всех, кто передвигался с неудобством, спрашивала размер ноги. Спустя неделю, измучившись на морозе, я наконец обменялась валенками с одной из девушек. Ей мой 40-й размер был свободен, но не мешал работать, поэтому она, не упуская шанса, потребовала доплату: мою дневную норму хлеба. Решив, что день на баланде и каше – меньшее из зол, я согласилась. Опять же Микалина, благодарная за рукавицы, поделилась своей буханкой.

Катить тяжелую железную тачку оказалось ничуть не легче, чем орудовать топором. Мой организм потихоньку сдавал. Несносно ныли икры, от упора на тележку болели руки, плечи и спина. Женские дни и прежде-то не были приятны, а теперь они стали пыткой, сущим проклятьем. Настроение скачет вверх-вниз, живот болит до слабости в ногах, к горлу подступает тошнота – но ты терпи, выжимайся, кати свою тачку, пока в глазах не помутится!

«Строитель! От ударной работы растает твой срок», – подбадривала заключенных надпись на плакате. Моя бригада едва дотягивала до нормы. Как же тут перевыполнить?

Однажды мы вконец захирели и не смогли сгрузить столько тачек, сколько требовалось. Получили штрафпаек – 350 граммов хлеба. На следующий день с голодухи еле кости с нар подняли, о выполнении плана и речи не шло; спасибо, бригадирша вовремя подсуетилась – договорилась как-то с учетчиком…

С жучками у меня на новом месте не срослось – еще до моего прибытия у них было целых пять романисток, поэтому мои тисканья их не интересовали. Зато как-то раз к нам зашла начальница режима младший лейтенант Болотцева и спросила, кто умеет рисовать. Так как никто не откликнулся, я осмелилась поднять руку, и Болотцева молча увела меня в штабной барак. Там сидел ее упрямый, капризный сын, которому через три дня исполнялось 10. От меня требовалось нарисовать его портрет.

– Закончишь к дате – переведу в прачечную, – пообещала она. – А пока от общих я тебя освобожу. Вот тебе краски…

Кипятить горы вонючего и вшивого белья в прачечной было не самым легким и приятным трудом, но я ждала перевода с радостью. «Усиленная» баланда, прописанная Болотцевой, грела мне нутро. Портрет был готов ровно ко дню рождения Лени – так звали этого подлеца, который находил веселым называть меня «поганой контрой», «грязной шалавой» и «лагерной швалью»; и хотя я считала, что могла бы нарисовать лучше, Болотцева пришла от картины в восторг и сердечно благодарила меня за оказанную услугу. Перевод с общих, добавила она, займет пару недель – место надо освободить.

Через пять дней начальником режима назначили некоего прапорщика Разгуляева. Болотцева, как оказалось, отбыла с сыном и мужем-особистом в Красноярск. О моем переводе в прачечную никто никогда не слышал.

Я не сдавалась. Скопив небольшую сумму из зарплаты, я не потратила ее в ларьке, а отдала втихую нарядчице. Жучка Дуся сунула деньги в карман и кивнула. Следующие три дня я провела на аптекобазе. Я работала в теплом помещении и получала вполне съедобную, густую кашу. Потом Дуся определила меня снова на отсыпку. Тех жалких грошей, конечно, было недостаточно, чтобы оставить меня на легкой работе. Отдохнула – и хватит. Не знаю, на что я рассчитывала…

Полная отчаяния, я катила свою тачку.

«Придется сидеть почти все десять лет. Год за два мне не светит», – не таила я от себя правду, забирая драгоценную бирочку и с ностальгией памятуя о почтальонской сумке. Да я сейчас могла бы носить две таких сумки и плясать по пути! А комната у Ульяны Алексеевны! Пусть кишащая тараканами и клопами, пусть пропитанная запахом перегара, но у меня там был собственный закуток с собственной раскладушкой! Какой же избалованной девицей я была, если сравнивала ту пору с каторгой? Почему не осознавала, как мне повезло, когда Адмираловское дело миновало, не уволочив меня за решетку или хотя бы на поселение? Ох, возвратилась бы новая Нина назад, в 37-й, и выдала бы отрезвительную оплеуху жалкой нюне!

Сегодня я поднималась по трапу уже 20-й раз. Ну как поднималась, скорее, с горем пополам плелась наверх. Одноколесная тачка моя шатко ехала в гору, порываясь выскользнуть из дрожащих рук. И все же выскользнула, дрянь, нервно дернулась и рухнула. Трап под ногами затрещал. Грунт высыпался мне на валенки.

– Ах ты растяпа! – гавкнула следующая за мной зэчка.

Я застонала и потерла окаменевшие мышцы рук. Движение сзади остановилось. На меня волнами накатывал обморок, и я, тяжело вдыхая чистый морозный воздух, оперлась на перевернутую тележку. Раздражение рабочих чувствовалось спиной и росло секунда за секундой, но я не могла идти, я не могла даже посторониться, чтобы дать им дорогу, поскольку в глазах маячили темные пятна, а ноги не слушались.

– Живо подбирай! – приказала моя бригадирша.

– Ну-ну, поспокойнее, всяко бывает, – сказал ей бригадир из мужского лагпункта, подоспевший к месту происшествия. А потом добавил, вероятно мне: – Что, совсем паршиво? Давай помогу.

Он ловко вскочил на трап, поднял тачку и сунул ее мне. Я машинально сжала пальцы на раме. Бригадир собрал, как получилось, рассыпавшийся грунт и неряшливо, по-мальчишески так, вытер руки о чистые штаны. Посмотрев на меня повнимательнее, он оживился:

– Ба, красивая какая! Ты как, ничего? Катить можешь?

– Могу, – хрипло откликнулась я.

Обморок отступал, мир вокруг прояснялся. Передо мной стоял яркий молодой мужчина. С рыжими волосами, золотистыми веснушками и карими глазами, он был похож на луч солнца, по случайности забредший в край снегов и льдов. Убедившись, что я пришла в себя, бригадир подмигнул на прощание и спрыгнул обратно. Я толкнула тачку и двинулась вперед, исподтишка глядя ему вслед.

Звали его Василий Гриненко. В прошлом, до того как надеть зэковскую робу, он служил в истребительном авиаполку. В войну Вася лично сбил 20 вражеских самолетов, за что его должны были повысить до подполковника и представить к званию Героя Советского Союза. Дела шли бы в гору, если бы не одна роковая ошибка, стоившая ему свободы и всех почестей. Разговаривая с боевыми товарищами в 1944-м, летчик по неосторожности ляпнул, что нашу военную технику нельзя назвать передовой, до той же немецкой ей как до луны пешком; бдительным армейцам было хорошо известно, что от болтовни до измены один шаг и от умалчивания о преступлении до измены столько же, поэтому они покивали для виду, а затем передали слова кому надо. Так балабол Гриненко лишился майорских звездочек, получил десятку за антисоветскую пропаганду и впредь уже не распускал язык при ком ни попадя.

Вася запомнил меня и теперь каждый день выискивал на стройучастке. Я его чем-то зацепила. Он шутил, пытаясь развеселить меня, восхищался моей красотой, которую «надо бы маленько подкормить», и поддерживал в минуты слабости. Когда в следующий раз сильно закружилась голова, он выпросил для меня полчасика отдыха у конвойных, чем-то с ними расплатившись. Вася ухаживал за мной смело, напористо, он шел семимильными шагами, перейдя от знакомства к попытке поцелуя за два дня.

Он мне нравился, очень нравился, но я была не готова к такому напору. Он слишком торопился. И хотя по здешним меркам Вася действовал весьма деликатно и последовательно – многие переходили за два дня не к поцелую, а сразу к близости, – мне требовалось гораздо больше времени. Разведенка, раздавленная тем, что жизнь резко перевернулась с ног на голову, я была попросту не в состоянии крутить любовь. Да еще и Громов постоянно вылезал из закоулков памяти…

– А хочешь, моя бригада спишет часть выработки на твою? – шепнул Вася как-то раз.

– Ах ты жук! – не на шутку разозлилась я. – Люди горбатятся, а ты их заслуги чужим приписываешь! Несправедливо, Вася.

– Ну что ты, что ты! – вспыхнул Гриненко. Очевидно, я задела его за живое. – Мы норму каждый день перевыполняем. Бригада ударная, от нас не убудет. Иногда списываем на женские, если одна из девушек нашему приглянулась.

– Как романтично, – вырвалось у меня.

Переступив через свою слабость, я отказалась от их зачетов. Не хотела я быть в долгу перед посторонними людьми. Да и принимать подарки – значит, отвечать на симпатию взаимностью, включать зеленый свет. А мне нужно было сохранять дистанцию.

Но Вася неверно расценивал мою сдержанность и видел несуществующую подоплеку там, где ее не было. Он, похоже, решил, что я набиваю себе цену. Вообще, я не отношусь к тем дамам, которые строят из себя недотрогу и под «нет» подразумевают «да, но попытайся еще раз». Этого Вася не мог постичь. Сколько я ему ни объясняла, он отмахивался и придумывал новые способы завоевать меня. Он атаковал неприступную стену всеми доступными ему оружиями – юмором, комплиментами и обещаниями. Баночку печеночного паштета подарил, угодник.

В конце концов мне понадобился коллективный совет, как охладить пыл поклонника и при этом не уязвить его. Вернувшись вечером на базу, спросила у своих соседок по нарам, как бы они поступили с Васей на моем месте.

– Ну вьется он за тобой, нашла беду, – пробормотала Гаянэ, тщательно расчесывая роскошную кудрявую шевелюру и морщась, когда расческа натыкалась на спутавшиеся в комок волосы. – Не поощряй его, коли не хочешь. Поохотится-поохотится да перестанет.

– Да не поощряю я его, – пожала плечами я.

– Зря ты его отшиваешь, мужик-то видный, – со значением вставила Алена. – Бригадир, передовик! Эх! Уведут из-под носа – горевать будешь, второго такого искать.

– Точно, – поддакнула Тома. – Жаль только, мозги на место поздно встанут.

– Отдай мне, я найду ему применение, – хохотнула Валя.

– Ты, Нинка, баба молодая, хороша собой, – добавила Алена, – а молодостью и красотой нужно уметь распоряжаться. Была у меня знакомая латышка, села на три года за побег из места ссылки. Сказочная красавица! Словами не передать, какая была девка! Будто артистка! Высшие чины краснели, как мальчишки, стоило ей бросить на них смущенный взгляд. Она могла бы охмурить любого из них и позабыть про все горести! А она, дура, свой дар направо-налево растрачивала… Давала нарядчикам, чтобы на недельку отдохнуть от кайловки, давала учетчикам, чтобы больше выработки приписали, повару сосала, он ее жареной картошкой подкармливал. Потом соглашалась и за чулки, косынки, колбасу. В общем, подставлялась она всем, кто ей хоть что-нибудь предлагал. Однажды заманили ее пятеро, якобы на попойку, а сами попользовались и выкинули на улицу. С тех пор купить ее можно было за банку спирта или курево. К концу срока от прежней красоты не осталось и следа… А могла бы одного покровителя выбрать, он бы все для нее сделал! И Васька для тебя все сделает!

Я вздохнула, догадавшись, что помощи мне от них не получить. Гаянэ, смерив меня задумчивым взглядом, отложила расческу.

– Я тебе кое-что расскажу, Нинка, после чего ты Васькины приставания пустяком признаешь. Слыхала когда-нибудь про колымский трамвай?

Я покачала головой, хотя смутно вспомнила, что в трюме парохода звучало это выражение.

– Об этом, Нинка, каждая, на Колыме побывавшая, слыхала. Там мало женщин, а мужиков – прорва, и все голодные сама понимаешь до чего. Приехали мы в пересыльный лагерь новенькими, и в первую же ночь мужики на наш барак налетели. Никто им не препятствовал, зачем! Охране целую груду бутылей выставили, чтоб молча пили в сторонке! Мы дверь держали как могли, да не удержали, куда нам против этой своры. Мужики вломились, заперлись там с нами, девок похватали и давай очереди устраивать. Два дня мучились, некоторые, собственно, отмучились, потом охрана сподобилась разогнать. Вот тебе и колымский трамвай. Человек двенадцать на одну женщину считается трамваем средней тяжести. Мне повезло.

Гаянэ улеглась на шконку и натянула сверху пустой пододеяльник.

– Здесь, вишь, потише, – заключила она.

– Тоже нарваться можно, – подала тонкий голосок семнадцатилетняя Света. – Меня по приезду в восьмой лагпункт охранник за спирт продал, тварь. Досталась блатному на ночь…

– Была одна Ольга, на пятьсот первой стройке срок отбывала, – заговорила девушка с дальней вагонки, мне не знакомая. – Она жила с начальником лагпункта в Лабытнангах. Измотал ее, старый пень, никак натешиться не мог. Она и домработницей у него заодно была, вещи ему стирала, штопала. Если кто из лагерщиков выделялся, Богданов – такова была фамилия того начальника – в награду давал свою Ольгу на ночь. Однажды вохровцы пресекли побег, так Богданов к ним всем Ольгу-то и отправил. Наутро ее забрала бригада могильщиков и похоронила где-то в лесу.

Мы помолчали.

– А здесь ссильничать могут? – задала я давно мучивший меня вопрос.

– Да где угодно могут, – ответила Гаянэ. – Но многие сами соглашаются на сожительство, чтобы выжить. Алена права, зря ты Васю отшиваешь. Пригодится поди еще.

Я повторяла про себя леденящие кровь истории солагерниц каждый раз, когда Васька выводил меня из себя. Но горячность, эта чертова вспыльчивость, из-за которой я сюда и попала, одерживала верх. Как я кипятилась, когда он по-хозяйски целовал меня в щеку! Как взрывалась, когда вставал вплотную, заприметив рядом другого мужчину! Еще бы табличку на меня повесил – «Собственность Василия Гриненко»! «Экспонат не трогать!» А что с ним случилось, когда другой бригадир, в Васиных любовных делах несведущий, подкатился ко мне с развязным «Красючка, айда прошвырнемся на часок! Не обижу!» Он так разозлился, что непрошеный конкурент на следующий день потопал в карьер с кайлом. Вася уже тогда был влиятельным среди заключенных, с всесильным старшим нарядчиком он разговаривал на «ты» и был вхож на его вечерние застолья.

И вот заканчивался перерыв, рабочие возвращались к трапам, а Васькина рука легла мне на поясницу и спустилась ниже. Донельзя уставшая от его настырности, я уже без предупреждения, резко, со всей имеющейся в слабом теле силой бросила в его сторону ненавистную тачку. Колесо скрипнуло, тележка накренилась и въехала аккурат в мужское колено. Она была пустой и все же сама по себе увесистой, так что легко он не отделался. Распахнув глаза, Вася громко чертыхнулся и рухнул на землю. Тачка неожиданно проявила женскую солидарность и добила его, свалившись сверху на ногу.

Раздался сдавленный крик. Заключенные обернулись и, смекнув, что произошло, ударились в хохот. Гриненко скинул с себя тележку, потер колено и обиженно покосился на меня снизу вверх, точь-в-точь маленький ребенок, несогласный со своим наказанием.

А мне было плевать, согласен ли он, обижен ли он, – слушать надо было, когда до тебя по-хорошему пытались донести; ярость моя бурлила, прямо-таки пузырилась вся. С деланным равнодушием я стряхнула грязь с огромных черных штанов – они были привезены из мужского лагеря и постоянно сползали, пока я не затянула их бинтами, – затем поправила телогрейку с накинутым сверху бушлатом и нахлобучила шапку. Иными словами, я старательно игнорировала Васю и его щенячью мордочку.

Неподалеку от нас замаячила массивная фигура человека в служебной форме. Прораб, намеревавшийся вмешаться, отошел. Отлично! Теперь еще начальству объяснять, чего мы деремся…

– Здравствуйте, гражданин начальник! – заорали заключенные вокруг, подняв над стройучастком гам.

– Что здесь случилось? – спросил эмвэдэшник негромким, но звучным низким голосом.

Я припомнила этот бас. Он принадлежал начальнику 503-й стройки. Только там, на лесоповале, в голосе полковника слышались нотки веселья, сейчас же он сочился раздражением.

– Любовники ссорятся! – покривлялся кто-то.

Строители снова покатились со смеху.

– Расходимся! – скомандовал полковник и взмахом руки призвал продолжить работу.

Закрыв рты, заключенные подчинились. Снова поехали тачки, заскрипели трапы. Моя бригадирша, нервно стреляя глазами туда-сюда, маячила поблизости. Я, ее подневольная, одновременно прогневала авторитетного бригадира и всесильного хозяина здешних земель. Ведь это могло разрушить и ее карьеру тоже…

Начальник широко расставил ноги и сложил руки в карманы шинели. Он озадаченно посмотрел на опрокинутую тачку, на меня, на Васю и, словно одумавшись, словно почуяв что-то подозрительное, сдвинул брови и остановил взор на мне.

Я впервые разглядела его вблизи. Он обладал куда более высоким ростом, чем показалось в первую встречу, он аж возвышался надо мной – непривычное для дылды ощущение. Длинные, почти по колено, черные сапоги визуально делали его еще выше. И он был гораздо моложе, нежели я думала. Полковник ни капли не походил на того эмвэдэшника, которого я представляла, сидя в кругу бастующих.

– Так что произошло? – осведомился он, поправив фуражку.

У него были короткие черные волосы, прямой нос…

– Ничего страшного, гражданин начальник, – сказал Васька. Он бодро встал, хотя и с трудом оперся на ушибленную ногу. – Я хотел помочь уставшей девушке, но сам выронил чертову тачку.

…Тонкие губы, массивная челюсть. Ямочки на щеках еле заметны, но при улыбке они, надо полагать, становились отчетливее, очаровательнее…

– Гриненко, прекратите этот цирк, – потребовал полковник. На его скулах заиграли желваки. – Я видел, кто выронил «чертову тачку». Зачем вы это сделали?

Серые глаза сощурились и уставились прямо на меня. Очень невовремя – я как раз потеряла дар речи и хватала ртом морозный воздух. Пытаясь выдавить из себя что-нибудь, ну хоть что-нибудь, я изучала знакомые морщинки на веках и лбу, которые с возрастом углубились.

– Я… – начала и осеклась.

Вася и полковник буравили меня взглядами. Я судорожно кочегарила свою поплывшую соображалку.

– Я не рассчитала силу, я не собиралась его травмировать, – промямлила я наконец и, обращаясь к Васе, добавила: – Прости, но ты слишком настойчив. Я же говорила об этом. Ну почему ты меня не слушаешь?

Лицо Гриненко смягчилось, а у полковника наоборот – напряглось. Темные брови взмыли вверх.

– Вы могли смело обратиться к охране, к своему бригадиру, к прорабу, – негодовал он, приведя мою подслушивавшую бригадиршу в мучительный трепет. – На крайний случай – ко мне лично или к кому-нибудь из моих заместителей…

Я будто вновь стала школьницей, которую отчитывала учительница по черчению. Эх, Татьяна Петровна! Вас, похоже, переплюнули…

– Я часто бываю на этом участке, – давил на меня начальник. – Незачем самой решать подобные вопросы, тем более накидываться. Вы мне работника из строя вывели, понимаете? Ценного, между прочим, работника!

Недовольный взгляд метнулся на Васю. Я перевела дух.

– Гриненко, предупреждение. Больше к девушке не суйся, иначе из бригадиров вылетишь.

– Есть, гражданин начальник! – выпрямился Вася.

– Иди в санчасть, пускай тебя осмотрят…

Больше он ничего не говорил. Круто повернувшись, начальник стройки прошествовал к своему наблюдательному посту.

Вася подмигнул мне на прощание. В прежде игривых глазах его сквозили грусть и уязвленная гордость. Прихрамывая, он направился на базу, в санчасть.

Я будто получила удар в солнечное сплетение; я не дышала, не шевелилась, я никак не могла прийти в себя и очнулась только тогда, когда моя бригадирша грубо ткнула меня в бок. Поставив на колесо опрокинутую тачку, я машинально пошла сваливать в нее грунт. Руки тряслись, ноги стали ватными.

Спустя столько лет встретить его! Он был призраком из прошлой, давно забытой жизни, и мне было страшно, не помутился ли мой рассудок, не обманули ли меня мои глаза… Ведь невозможно сопоставить этого холеного, холодного, вышколенного полковника МВД и того беззаботного, добродушного, охочего до ласки студента. Начальника исправительно-трудовых лагерей и моего первого любовника, подарившего мне самые романтичные в жизни дни.

Глава 3

В ноябре температура опустилась до 30 градусов ниже нуля – по крайней мере так утверждали те, кто сверял ее по уличным термометрам. В стужу мы надевали маски с вырезами для глаз и рта, сшитые на скорую руку из нескольких разноцветных клочков ткани; они спасали от обветривания и обморожения, но в придачу к плотно завязанным шапкам-ушанкам, серым телогрейкам и бушлатам, валенкам, ватным брюкам и варежкам вконец обезличили заключенных мужчин и женщин. Белье у меня под одеждой и то было мужским. Никогда в жизни я не чувствовала себя столь блеклой, невыразительной. Бесполой, черт возьми.

Несмотря на то что мы активно двигались, у нас замерзали руки, пальцы ног. Глаза слепил блестевший на солнце снег. Шквальные порывы ветра стремились свалить людей навзничь, поэтому нам приходилось оседать к земле и держаться друг за друга. Хорошо, наш участок находился не у отрогов Уральских гор. Там, говорят, ураганы поднимали в воздух железнодорожное полотно, скручивали в спираль стальные рельсы. Раньше я бы ни за что не поверила в такие байки, а теперь верила, очень даже верила. И удивлялась, когда мимо трассы, выплывая из белого снежного облака, не спеша проезжали ненцы в санях, запряженных оленями. Казалось, что оленям любые морозы и ветры нипочем. В снегу они не тонули. Я много читала о них в школьные годы, но только сейчас смогла по-настоящему оценить их способности к выживанию.

В пургу трассу буквально заваливало снегом. Высота заносов достигала одного, порой двух метров и тем самым парализовала работы; тогда женщин посылали на расчистку снега – или, как тут выражались, на снегоборьбу. Куда октябрьским сугробишкам до нынешних белых завалов! О какой лафе может идти речь, когда ты без устали машешь лопатой, уничтожая гору в собственный рост! А начальство гонит, поклевывает нас: некогда отдыхать, некогда медлить, гражданочки, сроки, сроки, сроки! Да как закончите, марш к мужским бригадам – насыпь сама себя не насыплет, знаете ли!

Сроки, сроки, сроки! Какие же они короткие! Какие мимолетные! Иногда казалось, что я больше не вынесу ни дня и просто тихонечко умру себе во сне. Тяжелый физический труд вышиб из меня последние крупицы духа. До кома в горле хотелось расплакаться навзрыд, и единственное, что меня сдерживало, – то, что свидетелями моих стенаний стали бы все остальные лагерницы. А я не могла себе позволить прослыть плаксой, истеричкой, дохлячкой. Чувство собственного достоинства пока не покинуло меня, оно изредка напоминало о себе, повякивая где-то в глубине.

Заключенные ни на миг не оставались по-настоящему одни. Мы вместе спали, справляли нужду, мылись, ели, стирали грязное белье и работали. Ночью я залезала под одеяло с головой, оставив лишь маленькую щелку для свежего воздуха. Там, в моем шалаше, почти не были слышны сопения, храп и вздохи спящих женщин. Эти душные минуты дарили мне жалкую имитацию личного пространства.

С приходом холодов куда более невыносимым казался голод. Если раньше организм страдал из-за убогого рациона и непосильных нагрузок, то теперь он к тому же должен был противостоять низким температурам. Чаще всего нам выдавали на кухне овощной суп и хлеб да ссыпали спичечную коробку сахарку – мы складывали ладони ложечкой и слизывали его прямо так, без чая. Тоже мне, рацион строителя! Жалкие крохи даже для подростков! А ведь они вдвое меньше взрослых и работали по сокращенному графику…

Я стремительно худела, теряя привычные формы. Круглые щеки впали, руки и ноги высушились, волосы сыпались с макушки, лицо побледнело и приобрело землистый оттенок. Терзали головные боли и тошнота. Я понимала, что последствия недоедания будут постепенно усугубляться и когда-нибудь меня тоже сразят цинга, куриная слепота и пеллагра, поэтому всю свою зарплату спускала на продукты в ларьке. Хорошо, что не курила, иначе все деньги уходили бы на «Беломор».

Моя зарплата составляла 150 рублей, из них на руки я получала лишь половину (а другая половина лежала на личном счете). Я покупала окаменевшие пряники, хлеб, консервированные горох и помидоры. Однажды горох попался с истекшим сроком годности, но я все равно его съела – нечего добру пропадать. В честь дня рождения я решила побаловать себя вареньем «морковь в меду». Потратила на него последние деньги за месяц, а оно, как выяснилось, было отвратительно на вкус. Похуже гороха… Я давилась, через не хочу запихивала ложку в рот, слезу пустила – но нет, отвергали мои внутренности эту отраву. Отдала малолеткам. За милую душу вылизали баночку, посчитали даже, что вкусно.

Сама же покупка продуктов давалась с боем. Воровки курочили чуть ли не каждую посетительницу магазина, поэтому я брала с собой трех-четырех подруг, чтобы помогали отбиваться. Боевые товарищи, разумеется, делали это не за спасибо – я делилась с ними купленной едой. Мы располагалась на чьей-нибудь шконке и устраивали общий пир. В следующий раз боевой подругой выступала я.

Перед сном я иногда думала о своей прошлой жизни – восстанавливала в памяти те самые зарисовки, которые отчаянно зазубривала на Лубянке. Но они меня уже не вдохновляли. Они лишь напоминали, сколько всего я потеряла и насколько кошмарна моя новая реальность.

Мне довелось снова повстречать Наташу Рысакову – заключенную, с которой я плыла на пароходе в Игарку. В пасмурный ветреный день несколько мужских и женских бригад, в том числе и мою, отправили в карьер добывать гравий. Я не сразу заметила Наташу в толпе. Ее природная хрупкость больше не бросалась в глаза из-за мешковатой робы, а мягкие белокурые волосы были прикрыты меховой шапкой. Зато я признала широкую улыбку Наташи, да и ее живые голубые глаза выделялись на фоне унылой гулаговской серости.

– Как ты? – справилась я, пока мы работали в карьере бок о бок.

– На железке-то ничего, – рассеянно молвила Рысакова. Выглядела она еще хуже, чем в трюме, когда ее одолевала морская болезнь. – Спустя пару недель после прибытия в двадцатый ОЛП меня перевели в Ермаково, это в ста километрах от Игарки. Там сейчас строят крупный жилой поселок и новые лагпункты при нем. Хорошо, я к окончанию работ прибыла, не застала той дикости, с которой столкнулись первые заключенные. Людей привезли в чисто поле, представь себе. Жили в землянках, в палатках. Ты была права – самые что ни на есть первобытные условия… Зимой эти землянки с палатками утепляли снегом, чтобы не околеть, по весне вода стояла до самых нар. Первопроходцам всегда тяжелее.

– А сейчас как? – спросила я, встревожившись за ее здоровье. Вообще-то мне не следовало привязываться к кому бы то ни было в лагере – своих забот с лихвой хватало. Однако Наташа была исключением из правил.

– Лагпункты готовы, – сказала она. – Нас переселили в бараки, новеньких присылают. Расширяемся кое-как. Работаем кто на железной дороге, кто в станке – там еще много чего строить в ближайшие годы. Но вот как же меня угораздило попасть в этот адский карьер… Хуже работы не придумаешь…

– Наташа! – донесся крик. – Наташа, здравствуй!

Рысакова вздрогнула. Ей издалека радостно махал заключенный. Уперев лопату в камни и поставив ногу на полотно, он отчаянно старался привлечь ее внимание. Серая шапка-ушанка съехала набок, открывая взору отросшие блеклые волосы, на щеках мужчины темнела щетина.

– Здравствуй, Толя, – ответила Наташа и тут же отвела взгляд.

Он притворился, будто не расстроился из-за столь прохладного приема, и принялся отрешенно черпать гравий.

– Твой приятель? – предположила я.

– Нет, – отрезала она. – Он тоже живет в Ермакове, пересекаемся изредка, вот и здоровается.

– Думаю, у него есть иной мотив, – улыбнулась я, наблюдая за Толей, который до сих пор косился на блондинку. – Он тебе как?..

– Хороший парень, – передернула плечами Наташа, приняв равнодушный вид.

– Но? – Я по ее тону догадалась, что есть какое-то «но».

– Но… – растерялась она. Верно, придумывала на ходу. – Знаешь, он не в моем вкусе. Простоват, неумен. Нос картошкой…

Я еще раз посмотрела на Толю, но ничего подобного не увидела.

Объявили пятиминутный перерыв. А поскольку отдыха в карьере почти не предоставляли (за смену каждому нужно было загрузить по 30—40 грузовиков), мы с Наташей поспешили отойти в сторону костров. Не сговариваясь, одновременно вытащили из внутренних карманов припасенный хлеб и откусили по два раза. Жевали тщательно, глотали с горечью.

– Глянь-ка туда, – кивнула Наташа на мужскую бригаду, когда перекус был закончен. – И как мы сами не додумались?

Вот что в лагерях называли «зарядить туфту». Чистой воды халтура! Заключенные не скидывали камни в машину, а больше деловито размахивали полупустыми лопатами. Грузовик заполнился лишь наполовину, а надо-то с горочкой…

– Трогай! – наказали мужчины шоферу, опустив лопаты.

Учетчик схватил зубами зажженную самокрутку и сделал запись в журнале. Появилась галочка: машину загрузили и отправили. От его глаз не укрылось качество работы, и все же водителя он не остановил.

Это был уголовник по кличке Баланда. Вопреки моим предположениям, он получил столь звучное для режимной зоны прозвище не в честь привычного, можно сказать традиционного, тюремного супа. Просто Федя – таково было его настоящее имя – появился на свет в поселке Баланде Саратовской области. А воры, придумывая друг другу клички, часто вдохновлялись именованиями родных городов и сел.

Костлявым, угловатым каким-то был этот Федя. Острижен коротко, почти под ноль. Уши лопухами, губы отвислые. Передвигался он мелкими шажками – вороватая такая, причудливая походка. И хотя по лагерной карьерной лестнице Федя вскарабкался к завидным высотам (ведь до учетчика дорасти непросто), он еще был очень молодым человеком. «Не больше двадцати лет, совсем мальчишка», – навскидку прикинула я, оценив его юношескую наглость и самонадеянность.

– Почему конвоиры молчат? – спросила я, мотнув головой на теплую кабину грузовика. Там отдыхали двое рядовых. – Они что, не видят?

– Всё они видят! О том, что Баланда и его приятели – халтурщики, знают все, от работяг до командного состава. Но вохра отнекивается: наша, мол, забота – охранять, а не за качеством следить. Им же приписки на руку! Они у нас на довольствии. Часть денег, которые мы, трудяги, зарабатываем в бюджет стройки, управление ИТЛ Обского и Енисейского строительства перечисляет на содержание охраны. Стало быть, чем больше у нас нарядов, тем сытнее кормежка у конвоиров и премиальные у офицеров.

– Езжай давай! – велели урки шоферу. Грузовик был полупустым, конечно.

Наташа резко схватила меня за рукав и приблизила к себе, словно забыла рассказать о чем-то важном.

– Ты с Федей никогда дела не имей, – остерегла она меня. – Слышишь? Он в прошлом месяце убил Сашу Семина, парня с общих. Увел у него ночью наручные часы. А Сашке они были очень дороги, он их в наследство от отца получил, берег больше хлеба. Как-то раз Саша сказал мне: если б не отцовские часы, он бы давно позабыл, кто он и зачем он, они ему о семье напоминали, о мире, о любви… Так что он очень разозлился, обнаружив пропажу утром. Аж в сердцах назвал Федю петухом. Петухом! Это страшное оскорбление в криминальном мире, им направо-налево не разбрасываются. Воры устроили разборку, ну, это у них так суд называется, и через пару дней беднягу закололи.

– Но убийцу не нашли, верно? – догадалась я.

– Даже не искали. Знакомый фельдшер сказал, в акте о смерти записали как алиментарную дистрофию. Вообще, эта Федина свора тут в масле купается… Работают вполсилы, зато по зачетным книжкам каждый день норму перевыполняет. Жрут улучшенный паек, в нашу газету попадают как ударники. А все потому, что начальство им благоволит.

– С какой стати? – возмутилась я.

– Вот такое торжество справедливости, – печально заключила Рысакова, мотнув мне головой в знак солидарности. – Ты до сих пор не поняла, что мы тут на последней ступени иерархии, да? Сначала – чекисты, вольнонаемные, потом воры с бытовиками, внизу – каэры. И плевать, что именно среди нас находят профессиональных геодезистов, геологов, мостостроителей, проектировщиков, гидротехников! Каэры-то и строят северную магистраль! Политические лечат офицеров, ставят спектакли, заведуют бухгалтерией, снабжением…

– Э, мля, чего прохлаждаемся? – рыкнул на нас Федя, сверкнув фиксами[15] на передних зубах. Он согнул руки в локтях и театрально замахал ими, изображая бег.

Мы вспомнили, что зазевались, и взяли свои лопаты. Заканчивать Наташину мысль было ни к чему – и без того все было предельно ясно.

* * *

Я часто видела Юровского на стройке. Он заявлялся сюда то ранним утром, то в полдень, то ближе к вечеру, после чего отправлялся на другие точно такие же стройучастки с точно такими же серыми людьми, которые возводили кто насыпи, кто железнодорожные станции, кто мосты. Полковник не заезжал только тогда, когда оставался в штабе Северного управления или же когда посещал дальние лагпункты, путь к которым занимал целый день.

Но если Юровский был здесь, находился где-то в бурном потоке людей, я шестым чувством угадывала его присутствие. Пусть начальник стройки носил ту же форму, что и другие эмвэдэшники, он выделялся среди них своей характерной фигурой, которую ни с чем не спутаешь. Я спрашивала себя – как же не узнала его на лесоповале? Как не разглядела некогда любимое лицо?

Эта гигантская фигура вдалеке приводила меня в самое что ни на есть исступление. Вон он, стоит в окружении своих заместителей и инженеров, поглощенный работой, а я, лишь завидев его спину, уже волнуюсь, теряюсь, становлюсь невнимательной, попросту неуклюжей.

«Он сам-то вспомнил меня? – сомневалась я, заталкивая варежкой выбившуюся волосинку обратно под шапку. – Можно ли сопоставить ту загорелую бойкую девушку из прошлого и женщину, которой я стала, – бесформенную, бесцветную, безжизненную?»

Я забыла его на целых 12 лет. Нет, не забыла, скорее спрятала на дне памяти. Так маленькая девочка закапывает в шкаф личный дневник, чтобы его не нашли родители. Только я спрятала воспоминания от самой себя.

Как глупо! Ну до смешного нелепо! Нас много лет ничего не связывало. Мы повзрослели, поматерели, стали друг другу чужаками. Я больше не знала мужчины, который сейчас садился во внедорожник и уезжал на другой участок. Он был мне незнаком. Однако любопытство толкало изучать Юровского, пусть украдкой, тайком, но выведать хоть малейшую деталь о бывшем.

Он возмужал, стал более складным, крепким, а двигался все с той же невесомостью, уверенностью и свободой. Лицо его отражало зрелого, вдумчивого, искушенного мужчину. Когда-то мягкие щеки загрубели из-за ежедневного бритья. Кажется, губы стали тоньше и немного побледнели в силу возраста. «Это уже совсем не щенок, папа!» – помянула я отцовскую враждебность.

Сильно, очень сильно изменились глаза. Теперь они были куда менее живыми, чем 12 лет назад. Не потерял ли он способности красноречиво разговаривать глазами? Пусть будет так, чтобы не потерял! А впрочем, мне оно теперь без надобности. Взгляд его – властный, суровый, зоркий и вместе с тем отсутствующий, как будто мысли витали недостижимо далеко отсюда, – оставлял в сердце неприятный холодок. Пусть они лучше помалкивают, эти его глаза.

Один раз он бросил свой тяжелый взор из-под козырька фуражки в мою сторону. Я быстро отвернулась – не то решит, что какая-то заключенная пялится на него…

Возможно, если бы мы встретились при других обстоятельствах, я могла бы вновь увлечься им. Легко ведь влюбиться в человека, пока его темная сторона покоится в недрах души, пока ей незачем всплывать наружу. Но вот она всплыла, эта темная сторона, и я уже не видела в Юровском того доброго парня. Не клеился он в голове с начальником лагерей. Водянистая баланда, страдающие кровотечениями женщины, продажа девушек за спирт, насилующие кобылу мужчины, солдаты в женской бане, затопленные землянки, дизентерия в набитых бараках, нарочито отрубленные пальцы у тех, кто хочет отлынивать от работы, безнаказанность воров… Разве могло все это произойти под эгидой моего Андрея? Мог ли он допустить подобное?

«Выходит, он сильно изменился, – с печалью резюмировала я. – Перестроился, зачерствел, ожесточился. Или я просто не успела его понять за время нашего жаркого, но короткого романа».

Разочарование мое было глубоко. Как у жены, которая годами купалась в любви мужа и вдруг узнала, что он изменял ей еще до свадьбы. Как у человека, которого предал самый близкий друг. Как у ребенка, который нашел в своем самом лучшем на свете родителе что-то земное, низкое, гадкое. Разительная перемена в Андрее сокрушила меня. Подлость Сережи – законного супруга, с которым я прожила 10 лет, – и то не оставила во мне такого неизгладимого отпечатка. Наверное, потому, что я не питала иллюзий насчет Загорского…

Что бы ни стряслось со мной, мой мир всегда твердо стоял на ногах – его оберегали воспоминания о близких. Я равнялась на близких, я подпитывалась их любовью и оттого считала себя неуязвимой. Их невидимое присутствие укрепляло мою веру. Но внезапно оказалось, что один из них совсем не тот, каким я его сама себе нарисовала. Тогда мой мир пошатнулся, упал и рассыпался в прах. Увидев моего идеального Андрея в новом, совсем не идеальном обличье, я почувствовала себя наивной, глупой, обманутой, меня замкнуло недоверие ко всему и вся.

«Не думай о нем как о своей первой любви, – советовала я себе. – Отныне он для тебя просто гражданин начальник».

Говорили, что гражданин начальник начинал службу на Волгострое – в специальном строительно-монтажном управлении НКВД СССР, занимавшемся сооружением Угличского и Рыбинского гидроузлов; год он отработал на Дальнем Востоке, в Нижамурлаге, где создавали военные аэродромы и прокладывали железные дороги. С приходом войны Юровского назначили в третью саперную армию, строившую укрепления на дальних подступах к Москве на Можайской линии обороны, а в 1942-м перевели в седьмую саперную армию, возводившую оборонительные сооружения по рекам Оскол и Дон, обводы второй очереди вокруг Сталинграда. В должности замначальника инженерных войск 62-й армии он стал участником Сталинградской битвы. Ходили слухи, будто он лично расстреливал сапера, если на проложенном им проходе в минном поле подрывался танк. Юровский был отмечен двумя орденами Ленина, орденом Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, награжден медалями «За оборону Москвы» и «За оборону Сталинграда».

Потом судьба занесла его в Куйбышев – начальником Безымянлага. Там он, однако, долго не просидел и уже в 1944-м возглавил Северо-Печорское управление исправительно-трудовых лагерей в поселке Абезь Коми АССР (Печорлаг); когда началось строительство Трансполярной магистрали, полковник взял на себя руководство Северным управлением железнодорожного строительства, курировавшим работы по участку от станции Чум через Обское, Яр-Сале, Новый Порт до места расположения будущего порта в Обской губе на мысе Каменный. Нет, это было отнюдь не повышение. Назначение в Заполярье после теплого и близкого к Москве Куйбышева означало ровно наоборот – понижение. Чем же Юровский заслужил холодное местечко? Какой выходкой прогневал вышестоящих?

– Покайся, сынок! – догоняя вышагивавших погон, крикнул старый зэк. Его седая бородка развевалась на ветру, во рту не хватало половины зубов, а тело было маленьким и костлявым, как у подростка. – Покайся, пока не поздно!

Полковник обернулся, смерил старика раздраженным взглядом и пошел себе дальше, не сбавляя хода. Деда немедленно скрутили солдаты.

Здесь, на Севере, Юровский завел себе лагерную жену. Так называли в лагерях женщин, которые, хоть и не являлись законными супругами, ничем от них кроме отсутствия штампа в паспорте не отличались. Звали ее Катериной Лебедевой. Она была осуждена по какой-то бытовой статье, правда мои соседки не могли сказать, по какой конкретно. Катерина жила вместе с полковником, и конечно, на общих она не горбатилась. Она была премьершей театральной труппы стройки и блистала в Доме культуры Игарки.

Молва о ее актерском таланте и неписаной красоте доходила и до наших глухих краев. Говорили, что если Лебедева исполняла главную роль в спектакле в зоне, лучшие места в зале разыгрывали в карты. Коротким летом возлюбленной начальника дарили цветы; вольные и заключенные искали в полях незабудки и купальницы, рвали их и бережно обертывали в кусок газеты или бинт, а потом торжественно вручали актрисе во время поклонов. Иными словами, публика ее боготворила.

Интересно, по своей ли воле она с Юровским? Не подтолкнул ли он ее к сожительству, как поступают другие лагерщики?

А уж домыслам я, разумеется, не верила. Придумают черт знает что! Одна утверждает, что Юровский родился в семье видного революционера и приходится родным сыном небезызвестному цареубийце[16], вторая – будто бы он и не инженер вовсе, а профессиональный чекист. Чушь!

– Что вы здесь делаете одна? – прозвучал за спиной низкий голос. – Распугали всех воздыхателей?

Сжимая в руках тканевую маску, под которой вспрело лицо, я стояла неподалеку от трапов и отдыхала. Я выпросила у бригадирши пару минут, чтобы переждать головокружение. Из-за таких вот редких приступов она нарекла меня «барынькой», и, собственно, нарекла справедливо. Стыдно было перед бригадой за свою немощность, но что ж теперь, подыхать ради проклятой выработки?

– Похоже на то. – Я повернулась к нему. – По крайней мере Вася обходит меня стороной.

– Мудрое решение с его стороны, – заметил он.

На обычно хмуром лице расплылась теплая полуулыбка. Очень похожая на ту, прежнюю.

– Доброе утро, Нина Борисовна.

– Здравствуйте, гражданин начальник, – отчеканила я по привычке, и тот сразу посмурнел.

Мы замолчали. Взгляд полковника аккуратно проскользил по мне, и меня снова понесло не в том направлении. «Может ли он вспомнить длину и изгибы ног под мужскими штанами, что велики мне на несколько размеров? А цвет волос под шапкой? О чем он думает? О том, как я подурнела? Как постарела?» Обида ужалила меня, и я немедля вытолкала саму себя из водоворота вопросов.

– Васька заслужил, – добавила я глухо. – Был бы деликатнее, нога осталась бы цела.

– Это верно, – согласился он. – Ссориться с вами опасно. Гриненко пришлось два дня в санчасти пролежать, так лихо вы его стукнули. Захромал ваш кавалер.

– Значит, в будущем не будет руки распускать.

Как непривычно видеть его при золотых, с васильковыми кантами и тремя звездами, погонах! Легкие светлые брюки, клетчатые рубашки и мягкие футболки, которые он носил прежде, исчезли. Вместо них – длинная, по середину икр, строгая серая шинель с двумя вертикальными рядами белых пуговиц, высокие черные сапоги и утепленная фуражка. От него слабо веяло одеколоном и чем-то еще, чем-то приятным, домашним, таким недоступным. В убогой зэковской робе я почти физически ощущала дистанцию между нами.

Видимо, он размышлял о чем-то похожем. Юровский посмотрел вдаль и покачал головой.

– Я не ожидал увидеть вас здесь. Где угодно, только не здесь. Не в лагере на Крайнем Севере.

– Поверьте, я тоже была удивлена нашей встрече.

Он кивнул.

– Вы на меня зла не держите? – не вытерпев, поинтересовалась я.

– За что? – нахмурился полковник.

– За то, как мы с вами… расстались в последний раз.

– Ах, это, – хмыкнул он, будто я сморозила глупость. – Нет. Всё давно в прошлом.

– Да, в прошлом…

Бригадирша кликнула меня, расхаживая по стройучастку. Я обернулась, чтобы выпросить еще минутку, но в том не было нужды – обнаружив рядом со мной начальника, бригадирша пробормотала извинения и тут же ретировалась.

– Вы приехали сюда из лесоповалочного лагпункта, да? – спросил Юровский, когда она отошла на достаточное расстояние.

– Что, смотрели мое личное дело? – усмехнулась я.

– Не смог сдержать любопытство. – Полковник улыбнулся одновременно виновато и хитро. – Что же, вы сидели там, в кругу, когда я приехал?

– Сидела, – ответила я. – Хотя я вас тогда не узнала.

Он выпрямился и озадаченно потер грубую щеку ладонью.

– Я что, так сильно изменился?

– Нет, просто вы были далеко, – солгала я.

– Вы тоже требовали разрешения на свидания с мужчинами? – спросил он как бы невзначай, отведя взгляд на трапы.

– Получается, требовала.

– Но при этом остались на берегу и на спектакле не присутствовали, – с иронией сказал он.

– А вам все обо всех известно, гражданин начальник? – вскинула я брови.

– Почти. – Юровский в смятении поправил фуражку, которая и без того сидела ровно. – Имена непричастных к бунту заключенных указаны в докладной от капитана Аброскиной.

Я мысленно поздравила себя с тем, что впервые в жизни причислена к мирным и покладистым.

– Голод и переутомление – вот мои главные враги, – заявила я, из глупого упрямства не желая слыть послушной. – Если бы женщины бунтовали из-за размера пайки или нормативов, я бы обязательно присоединилась к ним, не сомневайтесь. И еще отсутствие личного пространства действует на нервы…

Полковник ничего не ответил. Наверняка он слышал жалобы от заключенных не один триллион раз. Нытье давно наскучило ему.

– Покайся, сынок! – вырос откуда ни возьмись тот самый беззубый старик. – Пока не поздно, покайся! Бог да смилуется над тобой, отпустит тебе страшные грехи против рода человеческого! Вырвись из дьявольских пут, встань на путь истинный, обратись к Господу, и воздастся тебе…

– Ты что, старый пень, с первого раза не понял?! – прорычал начальник конвоя лейтенант Плотников, схватив деда за шиворот. – Щас мы тебя поставим на путь истинный – исправительно-трудовой!

– Полегче, товарищ лейтенант, – попросил Юровский. – Сделайте скидку на возраст.

Старика опять куда-то повели. Он не сопротивлялся и преспокойно шел за солдатами, в дороге выкрикивая напутствия заключенным. Те отвечали ему, называя почтительно Василь Иванычем.

– Вы уехали из двадцать пятого в октябре? – сменил полковник тему.

– Так точно.

– Всего месяц прошел… – Он замялся. – Слушайте, я догадываюсь, как тяжело заключенным даются переезды. И все-таки. Как вы отнесетесь к тому, чтобы снова уехать в другой лагпункт?

– Куда вы хотите меня отправить? – опешила я.

– В Ермаково, новый административный центр стройки. Скоро туда из Игарки переместится все наше управление. В Ермакове открыли три лагпункта, мы потихоньку заполняем их.

Юровский прочистил горло.

– Правда, вместе с базой вы смените и работу, – предупредил он.

– Ну что ж, – взвилась я, начав загибать пальцы, – лес я валила, гравий добывала, полотно отсыпала, снежные заносы разгребала. Валяйте, мне по плечу всякая мужская работа. Куда на этот раз? В путевую бригаду? На завод? Рельсы выпрямлять? Стройматериалы разгружать?

«Сейчас он прижучит тебя за дерзость, и поделом», – проворчал самый рассудительный внутренний голос.

Не прижучил, однако. Юровский приглушенно засмеялся, забавляясь моим острым языком. В груди от этого знакомого бархатистого смеха разлилось приятное тепло. Глаза полковника зажглись и засияли, ослепляя меня своей улыбкой.

– Нет, – выдавил он сквозь смех. – Я поступлю как настоящий мужчина и отправлю женщину на кухню.

– А если серьезно?

– Я серьезно. – Он справился с собой. – В Ермакове нужен помощник для поваров. Хотите место занять?

Помощник! Для поваров!.. У меня дрогнули коленки. Но восторг быстро испарился – я не задержусь на кухне и снова окажусь на общих.

– Я никогда не работала в столовых, – с искренним сожалением отказалась я. – Если вам надо перетравить народ моей стряпней, тогда да, сгожусь…

– Нет, будьте столь любезны, оставьте мне строителей живыми, – попросил начальник, и на его щеках заиграли ямочки. – Готовить вам не придется. Мы ищем судомойку, которая в свободную минуту будет исполнять мелкие поручения от поваров. Справитесь?

Я боялась, что он разыгрывает меня. Кухня! Это не мечта, нет… Это настолько недосягаемо, что попросту не имело права быть мечтой. Особенно для женщины, которая только начала отбывать срок и числилась на общих. Кухня считалась одним из самых привилегированных мест в лагере, поскольку ее работники имели доступ к местному сокровищу – еде. Туда попадали либо профессиональные кулинары, либо по блату. Куда там аптекобазе, куда прачечной – до царицы-кухни!

Он внимательно наблюдал за моей заторможенной реакцией. Я переступила с ноги на ногу и вытерла варежкой снежинку, которая защекотала кожу на лбу.

– Кухня? – переспросила я, как дурочка.

– Да, я, кажется, так и сказал, – притворно задумался он. – Кухня.

Налетел порыв ветра, у меня сбилось дыхание. Я скукожилась от холода, а полковник не шелохнулся. Привык к северному климату?

– Я больше пригожусь для канцелярии, гражданин начальник. – Вопреки здравому смыслу мне отчего-то приспичило быть полезной.

– Знаю-знаю, вы филолог, – вздохнул он. – К сожалению, подходящего места для филолога пока нет.

– Возьмите медсестрой, – предложила я. – В войну я ухаживала за ранеными солдатами. Врачам от меня больше толку.

«Да в госпитале от тебя, барыньки, тоже толку было ноль», – фыркнул внутренний голос.

– Спасибо, что стараетесь быть честной со мной. – В серых глазах разлилась ласка. – Но санчасти у нас укомплектованы.

Юровский чувствовал мою нерешительность и смягчил тон так, что он стал почти интимным. Или мне хотелось, чтобы он таковым был…

– Соглашайтесь на кухню, а если будет такая возможность, переведем туда, куда пожелаете.

Я спрятала замерзшие руки в карманы телогрейки, чтобы хоть немного их согреть. В изношенных рукавичках сбилась вата, ладони продувало на ветру.

– Почему вы выбрали меня? – недоумевала я. – За эту должность многие удавят насмерть.

Он слегка наклонил голову набок.

– Да, но когда дело касается таких стратегически важных мест, как кухня, я становлюсь очень щепетильным. Это же тепличные условия для воров. Нет, мне нужен человек мало-мальски порядочный, который не будет нагло объедать заключенных. Я могу на вас положиться?

Полковник достал пачку папирос «Казбек» и закурил. Интересно, почему он начал? На фронте, стало быть?

– Вы очень худы, – совсем тихо продолжил он. – Общие покалечат вас рано или поздно. Жене высокопоставленного чиновника нелегко работать наравне с женщинами, которые раньше пахали на заводах, в колхозах или воевали. Вы рядом с ними, без обид, как комнатная собачка против служебной овчарки…

Я опять ощутила прилив слез и набрала в грудь воздуха, чтобы не выставить напоказ свое бессилие. Сработало, волна отступила.

– Тут порой сдают самые крепкие, – будто бы утешал, поддерживал меня начальник, и я даже испытала что-то вроде благодарности. – Вижу – вы надрываетесь. Не мучайте себя. Переезжайте. На кухне легче.

Когда я сказала «да», он уехал. А я покатила по трапу очередную тачку и, уставившись на гору щебня с песком, видела ласковые серые глаза.

* * *

В женский лагпункт №2 я переехала в декабре. Он ничем не отличался от сотни других лагпунктов, разбросанных по маршруту будущей магистрали, – та же обнесенная колючей проволокой зона с одноэтажными бараками, сетью узких тропинок и вышками с вооруженными охранниками; однако этот ОЛП находился в непосредственной близости от первого, мужского. Мужской был гораздо крупнее нашего, он насчитывал около двух тысяч заключенных. Женский был рассчитан всего на 800 человек. Получалось, будто бы две зоны сосуществовали раздельно; у каждого из нас были свои санчасть, ларек, мастерские, парикмахерская, почта, пекарня, баня и кухня-столовая, но мужчин нередко отправляли выполнять мужскую работу в женский лагерь, женщин – женскую работу в мужской, и на общих бригады копошились вперемешку, поэтому, в сущности, жили мы все вместе, разве что спали каждый у себя.

За пределами колонии раскинулся станок[17], сердце 503-й стройки. Свергнув с пьедестала Игарку, Ермаково потихоньку разрасталось, крепло, пускало корни глубоко в землю. Сюда, в тайгу, на берег Енисея, стекались эмвэдэшники, ученые, инженеры, врачи, учителя и другие специалисты, а за ними следовали и члены их семей. Пятнадцать тысяч жителей уже наводнили Ермаково, и новые люди продолжали прибывать.

Здесь кипела жизнь. После диких лесоповала и 13-го лагпункта я поначалу растерялась, прямо как деревенская девица в шумной, суетливой Москве.

Юровскому было положено жить где-нибудь у набережной в Ермакове, но он зачем-то расположился вместе с нами, серыми людьми, между первым и вторым лагпунктами. Пожалуй, не хотел на виду у всего станка сожительствовать с заключенной. Ему сидельцы отгрохали не убогий барак, а просторную избу-шестистенку с душем, кухней, уютной верандой и прочими удобствами. В распоряжении полковника имелась отдельная баня. Прислуживал ему прыткий молодой ординарец, а готовила личная повариха. Еловая роща окружала дом, укрывая его от посторонних глаз, чтобы спецконтингент не пялился…

Начальники первого и второго лагпунктов майор Евдокимов и капитан Казакова тоже осели на распутье двух зон, хотя и в более скромных домах. За их избушками виднелись длинные бараки, ничем не отличавшиеся от тех, что стояли за колючей проволокой. Это было жилье для офицеров и солдат.

Мои болтливые соседки не врали насчет лагерной жены Юровского. Она была поистине красавицей! Ее лицо с пухлыми щечками и крохотным подбородком напоминало по форме клубнику. Огромные, широко распахнутые глаза и узкий рот придавали ей обманчивую ауру наивности, почти беспомощности. На левой щеке, ближе к губам и носу, – темная пикантная родинка. Она была младше своего лагерного мужа почти в два раза: ему стукнуло 39, ей недавно исполнилось 21. Лебедева одевалась в лучшие наряды, кои только могла сыскать, а сыскать в северном лагере, как выяснилось, можно было многое, если наладить связи. Катерина выходила на улицу то в элегантном пальто с лисьим мехом на воротничке и в сапожках на каблуках, то в трофейном японском полушубке и собачьих унтах, то в котиковой шубе и черных валенках (такие полагались только начальству, мы носили серые) и тем самым ненароком порождала ненависть у обезличенных телогрейками и ватными штанами лагерниц.

Это была не заключенная. Это была женщина начальника стройки.

Здесь, в Ермакове, мне рассказали-таки ее историю. Лебедева родилась в украинском поселке Демьяновке. Ее отец погиб в войну, двое братьев числились пропавшими без вести, так что семья лишилась всех своих дееспособных мужчин и средств к существованию. Играя в Донецком областном театре, Катерина получала скудную зарплатишку, и вот на эту самую зарплатишку, помимо нее самой, кормились еще три человека – мать, сестра и дед. Потом грянул голод. Запасы еды иссякли, деньги платили с задержками, цены на продукты взлетели до небес. В 1947 году и вовсе закрыли театр. Отчаяние Катерины достигло апогея. Спасая лежавшую на смертном одре мать, она – интеллигентка, театрал! – своровала мешок картошки и получила пять лет лагерей. Кстати, уберечь мать ей все равно не удалось. Краденую картошку изъяли, последние запасы еды закончились, а голод заканчиваться и не думал, он только крепчал, затягиваясь на животах людей тугим губительным поясом.

Когда Лебедева попала на северную стройку, Юровский как раз искал среди заключенных режиссеров, сценаристов, писателей, актеров, певцов, художников, словом, всех творческих людей – он собирал театральную труппу, или, как ее некоторые именовали, «крепостной театр». Катерина прошла отбор и была утверждена на главную роль в первом же спектакле. Полковник познакомился с ней на одной из репетиций и сразу же влюбился.

Меня определили в третий барак. Сунув в окошко вахты женской зоны пропуск, я нашла этот третий барак и зашла внутрь. Нет, я не волновалась, не гадала, как меня тут примут. Нервный трепет новичка давным-давно испарился, сменившись пассивной агрессией, затаенной злобой на любого, кто попробует притеснить меня или отобрать принадлежащее мне по праву.

Но клыки я зря держала наготове. В бараке меня ждала свободная шконка на верхней – верхней! – полке вагонки. Досталась она, милая, мне как-то без боя… Наверху теплее и личного пространства больше – такие места никогда не пустовали. Не поверив сперва своей удаче, я перепроверила, потом перепроверила еще раз, но нет – на деревянной дощечке действительно значилось «АДМИРАЛОВА Нина Борисовна».

– Свободна?.. – на всякий случай уточнила я у дневальной, на что та, удивившись, кивнула.

Я начала разбирать свои скромные пожитки, терпеливо отвечая на одинаковые вопросы солагерниц. «А откуда родом?», «А по какому обвинению сюда попала?», «А какой срок?», «А где раньше сидела?», «А сколько осталось?» Обо всем этом меня спрашивали и во время этапа, и на лесоповале, и в 13-м лагпункте, причем в тех же формулировках.

– А в какую бригаду тебя определили? – спросили также.

– На кухню первого лагеря судомойкой, – сказала я.

И тут же поймала на себе взгляды, полные огненной зависти и осознания моего превосходства над ними. Мало того, что судомойкой, так еще и в мужской лагпункт…

Придурок. Так называли зэков, которые сумели выбить себе завидную должность в лагере: инженеров, прорабов, нормировщиков, прачек, судомоек, фельдшеров, поваров. Иначе говоря, всех, кто не выходил на общие. Какое необычное ощущение – вдруг выкарабкаться из темного сырого подвала на первый этаж дома, где светло, по-домашнему уютно и пахнет жаренными к завтраку оладьями!

Мимо царственно прошлась Тася – очевидно, главная здешняя жучка. Ее наглое пустое лицо было размалевано дешевой краской, а рубашка расстегнута на три пуговицы ниже, чем того требовали какие-никакие приличия. Тася по-хозяйски зыркнула на мои вещички, раздумывая, чем удастся поживиться грядущей ночью. Я со скукой посмотрела в ее задиристые глаза и отвернулась.

– Нина! – неожиданно подскочила ко мне Наташа. Она вернулась в жилую зону из столовой.

До меня только сейчас дошло, что мы стали соседями. Рысакова занимала шконку прямо подо мной. Вне себя от радости, что мы теперь живем бок о бок, она забралась ко мне и помогла разложить последние тряпки. Наташа знала мою историю, знала статью и срок, поэтому, опустив лишние вопросы, перешла сразу к последнему:

– В какую бригаду тебя назначили?

– На кухню первого лагеря судомойкой, – снова сказала я.

Прежняя радость мигом выветрилась из ее глаз. Наташа оторопела, спряталась глубоко в себе, как-то неловко сглотнула и поникла. Я ее понимала. Гулаговцу нелегко принять внезапное повышение товарища, если он сам не сумел выкарабкаться с общих. Оправившись, смирившись, на что ей понадобилось меньше минуты, Рысакова защебетала с прежней охотой и замолкла только тогда, когда ее прервала одна из уголовниц.

– Рыся, а Рыся! Будешь хлебушка? – крикнула Анька.

Она была хорошо известна в узких кругах. Грушевская, или просто Груша, входила в состав крупной преступной группировки, орудовавшей в Москве в военные годы, и участвовала во многих вооруженных нападениях. Двадцать лет лагерей – таков был ее приговор. Безжалостная убийца, воровка, спекулянтка, Аня и здесь, за решеткой, была опасна. Она была лишь с виду благодушной пышечкой с румяными щечками. Каким чудом Груша умудрилась избежать колонии усиленного режима, кои тоже существовали в наших краях, оставалось для меня загадкой. И хотя бойкая Тася заведовала в нашей лавочке, даже она, будучи обыкновенной карманницей, остерегалась переходить дорогу Ане.

И вот эта самая безжалостная убийца, воровка и спекулянтка подошла к нам, протянула Наташе горбушку и ушла на свои нары. Рысакова ловко спрятала кусок между грудей, схваченных бинтом. Несмотря на свою миниатюрность, она обладала внушительным, тяжелым бюстом, который мешал ей в течение дня и нуждался в фиксации.

– Это за какую честь? – пришла я в замешательство.

– У нас уговор, – пояснила Наташа так, словно говорила о пустяке. – Видишь ли, я физиотерапевт, раньше занималась лечебной физкультурой и оздоровительным массажем. Жучки, как прослышали, стали мне процедуры по вечерам заказывать. Мне оно, конечно, хлопотно… На общих наишачилась, и опять руками работать… Но есть-то хочется, а они подкармливают за приятную услугу. И вообще стараются не обижать.

Рысакова наклонилась поближе, притворяясь, что поправляет мои спутавшиеся волосы.

– Ни в коем случае не играй с ними в карты, – прошептала она. – Жучек хлебом не корми, дай вволю наиграться. Заманивают ворованными у других заключенных сгущенкой, консервами. А голодные что, голодные глупы, отчаянны… На моей памяти ни одна не одержала победы, всем приходилось отдавать ценные вещи в уплату долга. Иногда девки веселятся, заставляют проигравшую три дня молчать. Переклички не исключение. Представь, в каком бешенстве начальство.

– Не переживай, – ответила я тоже шепотом. – На моем счету два женских лагпункта, и в каждом из них были свои жучки. Знаю, как они мухлюют. Зарубила на носу, когда проиграла двухдневную норму хлеба.

Наташа сочувственно улыбнулась мне. Я повысила голос, потому что на нас начали озираться.

– Слушай, а у тебя расческа есть? – спросила я.

– Не-а… – откликнулась Рысакова, распутывая волосы пальцами.

* * *

О преимуществах работы на кухне можно повествовать долго и красочно, но я, охваченная экстазом просто потому, что спаслась от общих, далеко не сразу осознала их все. Мне было достаточно, что более никто не заставит меня катить тачку, не пошлет на лесоповал и не урежет паек, если я не предоставлю нужное количество бирочек. Мне было достаточно, что больше я не буду зависеть от выполнения нормы. Вставать только приходилось в пять утра каждый день – на час раньше тех, кто на общих, и на целых три часа раньше банщиков, парикмахеров, портных, сапожников и всей шарашки. Для меня, сони, подъем спозаранку стал очередным испытанием на прочность. А опаздывать запрещалось, категорически запрещалось. Проспишь – значит, задержишь кормление строителей, следовательно и время построения бригад. Да и на продолжительности трудового дня та задержка может сказаться… По крайней мере, так утверждал докучливый замначальника первого лагпункта по труду Круглов, пока монотонно перечислял мои новые обязанности. Его не смущало, что я всего-навсего судомойка, а не повар. Ликбез был обязателен для всех.

В колонии нужно строго соблюдать установленный порядок, твердил Круглов. Бу-бу-бу. Каждая минута важна, заминок не допускается. Бу-бу-бу. Сокращение отведенных на строительство трассы часов напрямую влияет на выполнение нормы. Бу-бу-бу! Вот так в два счета Круглов перешел от моего опоздания на работу к задержке строительства Трансполярной магистрали и был, между прочим, абсолютно серьезен. Я с ответственным видом покивала, поэтому трудила остался доволен.

Начальник спецотдела, где хранили личные дела осужденных и распределяли рабочую силу, оказался куда менее нудным, зато куда более находчивым. Младший лейтенант Верховский устроил мне блиц-допрос, формальности ради интересуясь моими навыками и опытом, потом без малейшего намека на стыд рассмотрел видневшуюся под распахнутой телогрейкой форму груди – та была поменьше Наташиной, но тоже не промах – и внаглую объявил, что на должность судомойки есть несколько претенденток. Стало быть, ему нужно время обдумать, выбрать лучшую.

– Да вы что? – наигранно изумилась я. – А гражданин полковник не говорил о том, что у вас тут конкурс! Сказал – выходите, и все.

Нахохлившийся было Верховский осел, помрачнел и уткнулся в документы. Через минуту он отпустил меня восвояси. Я испытала мимолетное торжество: надо же, как легко приструнить бабника вышестоящим по званию!

Постепенно свыкаясь со своим новым положением, я познавала его бесчисленные прелести. Книжечка-пропуск расконвоированного открывала доступ не только в первый мужской лагпункт, но и в станок. Мне было дозволено ходить – почти как вольной – без конвоира, одной-одинешеньке. Денежное поощрение выросло до 230 рублей в месяц, то есть на руки я получала 115, и я, окрыленная своим богатством, скорей побежала в ларек спускать все к чертям. Раньше зарплата тратилась исключительно на продукты, ведь голод сильнее чистоплотности; теперь же я могла позволить себе раскошелиться на новое белье, чулки, хозяйственное мыло и, вдобавок к уже имевшейся миске, приобрести собственные ложку и кружку.

Хозяйствовала на кухне Зоя Фролова. Ей было давно за 60; невысокая, вся иссушенная, словно изюм, с узким лицом, маленькими глазами и длинным, выпирающим носом, который опускался кончиком вниз, к губам-ниточкам. Кожа полупрозрачная, как целлофановый пакет, под веками – темные круги, будто там растеклись чернильные пятна. Откровенно говоря, она напоминала фольклорную старуху-ведьму. Из-за зловещей внешности я бы ни за что не смогла угадать статью, по которой Фролову осудили. А осудили Зою Ильиничну за то, что пять лет назад муж рассказал ей политический анекдот да по неосмотрительности своей не удостоверился, подслушивал кто или нет. Их, конечно, подслушивали. Куда же без бдительных соседей, стоящих на страже безопасности Родины. Шутнику – расстрел, ей – 15 лет лагерей.

Сначала я чувствовала себя в ее присутствии неловко. Вообще, казалось, будто я попала на кухню по ошибке, как антилопа, случайно прибившаяся к стаду зебр и потерявшая своих… Чтобы доказать, как мне дорога привилегированная должность, я порхала по кухне без устали. Былые слабость и апатия улетучились, на их место пришла жажда угодить, сделать больше, чем от меня ожидали. Однако Фролова не смотрела в мою сторону и обращалась исключительно по необходимости. Безнадега сосала внутренности. «Все усилия насмарку, – причитала я горестно. – Она недовольна мной, она отправит меня обратно, к трапам, к тачкам, к погибели».

Позже я обратила внимание, что Зоя Ильинична немногословна и с другими работницами кухни. Она не сорила улыбками, не была мила, она отдавала приказы четко и безапелляционно, держа нас на расстоянии вытянутой руки. «Может, расстрел мужа сломил ее? – подумала я. – Каково это – на старости лет потерять самого близкого человека и окунуться во все это лагерное болото? Мне-то, молодой, тяжко, а ей должно быть во сто крат тяжелее. Наверное, она старается больше не привязываться к людям».

Каждый день я чистила груду посуды в жестяной мойке. Она у меня была разделена на две части: в первой я мыла миски от остатков пищи, хотя таковых почти не было, во второй споласкивала их начисто. Воду я носила себе сама. Столовая работала без продыху, так как бригады трудились и получали еду в разное время. Припухать нам было некогда. Иногда Ильинична ставила к мойке хлеборезку, а меня посылала на раздачу. Я выдавала заключенным их водянистую баланду или такую же водянистую кашу, а придуркам (они ели в отдельном закутке) – рыбный суп, жареную картошку со шкварками, макароны с тушенкой, овсянку на молоке с маслом. Иногда работяги, надеясь, что я забуду, подходили к окошку раздачи второй раз, но я, к их и своему несчастью, всех запоминала: одного по почерневшему носу, второго по цинготным зубам, третьего по шраму, оставшемуся после удаления глаза, четвертого по полубезумному взгляду, пятого, наоборот, – по мудрому, опытному и даже скучающему.

Получив охапку пирожков с капустой, официально предназначенных для ударников строительства, я по незнанию снабдила этими пирожками одну из перевыполнявших норму бригад; Ильинична чуть кастрюлей меня не огрела – пирожки на самом деле шли придуркам на стол. Нам, кстати, тоже разрешалось…

Бывало, я бегала на продовольственный склад и тащила за собой огромный мешок крупы, который весил килограммов сорок, подметала пол, вытирала жирные пятна, таскала снег для растопки и выносила отходы на помойку. На меня скидывали всю самую грязную работу, но я была не против.

Вскоре я почувствовала, как наэлектризованность атмосферы спала и повара, перестав видеть в невесть откуда взявшейся судомойке потенциальную угрозу, приняли меня в свой коллектив. Они стали разговорчивее, отзывчивее и наконец перестали скрывать, что кухонные придурки питаются сверх положенной им нормы.

Да, мы воровали еду, и это походило на священный ритуал. Мы сбивались в кучу и делили на равные кусочки то, что решили оставить для себя. Так, острый ножик аккуратно разделывал селедку и резал кусок свинины. Мы черпали из одной миски густую сметану или наваристый бульон, кромсали поровну кусок соленой оленины, отламывали ломти от буханки, хватали тушенку из банки, половинили куриные яйца. Никто не отбирал у другого, никто не борзел, никто не брезговал. Умри ты сегодня, а я завтра – таков был жизненный принцип рабочих заключенных, на кухне же действовали другие правила, тут жили по пословице «семья в куче – не страшна и туча». Не могу сказать, что мы объедались, нет. Мы были предельно осторожны. И всегда, когда появлялась возможность, мы варили лагерникам суп или кашу погуще.

Однажды вечером Ильинична, обратив ко мне свое полупрозрачное лицо с крючковатым носом, попросила помыть полы в столовой. Уборщицы в тот день были слишком заняты – зачищали следы после сабантуя эмвэдэшников. Закончив с посудой, я пошла в столовую и усердно терла половицы шваброй, когда сюда тихонько ступил полковник.

– Добрый вечер. – Юровский поозирался по сторонам, удостоверившись, что мы наедине.

– Здравствуйте, гражданин начальник! – выдала я бойко. Настроение у меня было хоть куда.

– Прекратите, – внезапно сморщился он. Неужто излишняя помпезность ему претила? – Просто Андрей… Юрьевич, идет?

– Идет.

Я сделала вид, будто не расслышала заминки перед отчеством, и отжала тряпку. Андрей Юрьевич! Как официально! Совсем не те сладкие словечки, которыми мы называли друг друга в солнечном Усове…

– Что скажете, Нина Борисовна? – поинтересовался полковник. – Как вам лагерь? Как работа?

Я приложила рукоятку швабры к плечу и вытерла пот тыльной стороной ладони. Косынка небрежно свалилась на затылок.

– Все лучше, чем тачку катить, – хмыкнула я и посерьезнела. – А вообще, на кухне замечательно, Андрей Юрьевич. Спасибо вам за предложение. Я и не смела рассчитывать на такую щедрость.

Начальник стал умиротворенным, морщины на его лбу разгладились.

– Подружились с женщинами на кухне?

– О, я влилась в коллектив сразу же, как только достала тазы с самой высокой полки. Раньше поварам приходилось вставать на табуретку и тянуться самим, они нередко спорили, кто полезет следующим. Так что иногда полезно быть великаншей.

– Понимаю, – улыбнулся он.

Его распирало любопытство. Юровский старался вести себя ненавязчиво, но вопросы сыпались из его рта градом, приводя меня в замешательство.

– А в жилой зоне как?

Я не проронила ни звука. Мой собеседник насторожился.

– Проблемы с соседями? – гадал он нетерпеливо. – С дневальной? С охранниками? С начальством? Что вы молчите? Вам выдали необходимую одежду? Комплект белья? Теплые вещи?

«Что ему нужно? – возмутился мой самый бешеный внутренний голос. – К чему этот допрос? Вечно эти чекисты мудрят! Тут что-то неладно!»

Я присела на край длинного стола, за которым заключенные обычно принимали пищу. Полковник напряженно наблюдал за мной.

– Странно, что начальник строительства и лагерей заботится об удобстве зэчки, – размышляла я вслух, почему-то не волнуясь о том, как эмвэдэшник отреагирует на такую вольность. Наверное, потому что Юровский пока еще ни разу не пытался ставить себя выше меня. – Разве должно вас беспокоить, как я тут устроилась? На кой вам знать, подружилась ли я с кем, не травят ли меня воровки, не матерят ли лагерщики?

Он сосредоточенно слушал. Лицо потемнело, но не от злости, а скорее от досады.

– Вы должны говорить мне: «Не хочу, чтобы ты работала, а хочу, чтобы мучилась», – процитировала я начальника Вятлага, о котором рассказывала Наташа. – Что я заслужила лагерный ад. Что вам по барабану, голодна ли я, сколько еще нагрузок выдержит моя спина, убьет ли меня воспаление легких или заколет урка…

Его брови сошлись на переносице, челюсть подалась вперед.

– Вы должны унижать меня, брезгливо «тыкать», презрев вежливое обращение, вы должны заставлять меня вкалывать до потери сознания, иначе зачем нужны концентрационные лагеря? – вопрошала я, вконец осмелев. – Разве чтут здесь человеческую жизнь? Разве пекутся о людях, если их можно заменить другими, когда истечет срок годности? Заключенные – ресурс неисчерпаемый, верно? Вот и зря вы со мной нянчитесь! Вытирайте об меня ноги, чтобы не забывала, кто я такая! Я – враг народа! Хуже скотины! Так зачем вы разговариваете со мной как с человеком? Тревожитесь по ерунде? Много чести, Андрей Юрьевич…

Он закусил губу – поди, больно, – переваривая мою речь.

– Помню, вы давным-давно страдали обостренным чувством справедливости, – добавила я приглушенно, опустив взгляд. – Но мне казалось, что за годы службы в МВД вы излечились от этой болезни.

– Думаете, все начальники лагерей сплошь тираны, чудовища, извращенцы? – отозвался Юровский резким, стальным голосом – со мной он никогда так не говорил. – Потому что никто другой не подойдет для этой работы, да? Мы – особая порода? Нам жизненно необходимо убивать, калечить, издеваться над слабыми? Черт возьми, я был о вас лучшего мнения!

Полковник начал ходить взад-вперед, маячить, как зверь в клетке. Спина его выгнулась, плечи потяжелели.

– Мы исполняем свои обязанности! – обрушился он на меня. – Служба такая, понимаете? Воля партии для нас – закон! И мы не можем его преступить! Ни одному из нас не под силу в одночасье все тут изменить. Это просто невозможно, какими бы ни были личные амбиции.

– Зачем же вы здесь? Вы?! – надрывалась я.

– В ГУЛАГе служат разные люди, как и в любой другой системе, Нина Борисовна, – воинственно сверкнул он своими серыми глазами. – Начальники лагерей тоже один другому рознь. Когда мне приказали занять должность в лагере на Дальнем Востоке, я сначала искал способы увильнуть – тоже считал, что не сгожусь на роль палача. А потом согласился. Знаете почему?

Вопрос был риторическим, но я все равно замотала головой.

– Можно сколько угодно ненавидеть систему, но пока вы вне ее – вы бессильны. Вы бесполезны. Можно осуждать несправедливость и не желать иметь с ней что-то общее, только это никого не спасет. Вот выйду я на Красную площадь и крикну: «Хватит убивать безвинных!» Мне за это – высшую меру наказания. Кому от этого станет легче? Что изменит моя смерть? Единственное, что хоть как-то повлияет на положение дел, – при любой возможности действовать в пользу людей.

– А какой начальник вы, Андрей Юрьевич? – с едва скрываемой иронией спросила я, не купившись на его оправдания. Пусть потешит свое самолюбие, пусть покрасуется передо мной, изображая рыцаря, у которого отобрали меч и доспехи!

– Я не святой и порой принимаю нелегкие решения, – с готовностью признался он, будто подталкивая меня: ну-ка, давайте, обвините еще в чем-нибудь! – Я отправляю заключенных на каторжную работу, даже когда они уже не идут, а ползут. Я наказываю их за неповиновение, если того требуют правила. Я повышаю норму, если нужно сдать участок досрочно. Но все-таки чувство человечности мне не чуждо – так было раньше, так осталось и сейчас. Надеюсь, вы когда-нибудь в этом убедитесь и перестанете смотреть на меня с таким презрением…

Я беззвучно охнула – не догадывалась, что мои эмоции столь ярко отражены в глазах. Он надвинул фуражку на лоб и вышел на улицу.

Глава 4

Вдыхаешь – и легкие опаляет морозом. Ноги несносно жжет под ватными штанами. Даже новыми, незаношенными штанами. Не спасает толстый свитер, купленный в лагерном ларьке. Образовавшийся на ресницах иней холодит нежную кожу под бровями. То же с волосами: если несколько прядок выбьется из-под шапки-ушанки – белая корка быстро обволакивает их. Подбородок и щеки немеют, и ты уже не чувствуешь прикосновения воротника телогрейки. Остановишься, замедлишь ход – мороз целеустремленно проберется через валенки, шерстяные носки туда, к пальчикам ног, что пытаются вжаться глубже, в теплую середину обуви. Вот что такое зима в Заполярье.

Снегопады случались тут непривычно часто. Над Ермаковом почти каждый день висели беспросветные тучи, которые кутали белой пушистой пеленой деревянные бараки, густые темно-зеленые леса, иссеченную белыми трещинами наледь на реках и отстроенные участки Трансполярной магистрали. А тундра, простиравшаяся ближе к Игарке, превратилась в белую пустыню, точно такую, о которой рассказывала Лида – когда неясно, где заканчивается земля и начинается небо.

Наступила полярная ночь. Нет, не скажу, что воцарился круглосуточный мрак, однако солнце не показывалось в течение всего декабря. Днем немного светлело – точнее, становилось не так темно. Температура колебалась от минус 25 до минус 35 градусов. Ветер порой не просто шумел, пробираясь в щели барака, – он визжал, гудел, пугал нас своими воплями.

Сегодня столбик термометра опустился до рекордных в этом сезоне минус 40, и все же мы чуть-чуть не дотянули до того предела, когда строителям позволяли не выходить на общие. Ввели только сокращенный трудовой день (то есть разрешали дольше и чаще греться у костров, а на базу-то возвращали в обычное время). Ежась от озноба, мы постоянно разводили огонь: то еще раз разогревали воду, то дольше варили суп – лишь бы жар пылал, размораживал наши заледенелые косточки.

– Прошлой зимой десять дней нерабочими были, – вдруг открыла рот обычно малоречивая Зоя Ильинична.

Она стояла у окна и наблюдала за оседающими к земле хлопьями снега. Иногда по занесенным тропинкам пробегали закутанные работники хоздвора, солдаты носили начальству уголь для печей. Дежурные часовые, засунув головы по самый нос в воротники оленьих дох, прыгали на вышках и потирали руки в пухлых варежках.

– Зато температура тогда впервые на нашей памяти достигла минус пятидесяти градусов, – добавила Ильинична, по-старушечьи причмокнув. – И потом долго держалась около минус сорока. Выли все, страх. Уж невмоготу было: несколько месяцев кряду, и такие безбожные морозы.

Каково ж строителям пахать в такую стужу? А ведь где-то там корячилась и Наташа, моя Наташа! Она и без того-то, милая, умаялась! Не думая, не терзаясь угрызениями совести, я схватила из конфетницы – вместе с тарелкой куриного супа она должна была вот-вот отправиться в барак к старшему нарядчику Буханкову – три шоколадных трюфеля и бросила их в карман телогрейки. Отдам, когда встретимся в жилой зоне.

Прервав умиротворявшие бульканье воды и треск огня, внезапно раздался грохот. Это дверь махом врезалась в проем. От неожиданности повариха Шахло выронила половник, он упал в котел и затонул в каше. У меня едва не выскользнула чистая миска. Ильинична вздрогнула, округлив глаза.

На пороге возвышался Юровский. Вспыхнув, я зачем-то отвернулась – воспоминания о размолвке в столовой не давали мне покоя несколько ночей.

– Здравствуйте, гражданин начальник! – дружно сказали мы.

– Добрый вечер, – выпалил он, смахнув снег с плеч полушубка. – Нужна ваша помощь. Срочно.

Ильинична вытянулась в струну и подскочила к нему со всей возможной прытью пожилого человека.

– Что стряслось, Андрей Юрьевич? – вперлась она в него немигающим взором.

– Рабочий день еще не закончился, а бригады уже еле двигаются, – нетерпеливо объяснял тот. – Тяжко им на морозе…

Ильинична взмахнула руками и со скорбным видом поджала губы. Она очень хотела помочь советом, да не знала, каким.

– А что ж вы их на базы не отпустите, гражданин начальник? – робко полюбопытствовала Шахло.

– Не могу – норма не выполнена, – вздохнул Юровский, искоса бросив на меня свой властный, тяжелый взгляд. – Мы не можем позволить себе отдых, тем более сейчас, когда рабочий день и так сокращен.

Шахло достала половник из котла с пшенкой и пошла за солью. Я, оставив миски, помешала ее кашу.

– Ох ты, ох ты, – переживала Ильинична. – Что же можно сделать?

Начальник осмотрелся и, заметив дымящийся котел, в три шага преодолел расстояние между порогом и мной. Он почти что налетел на меня, но вовремя остановился и заглянул внутрь гигантской посудины. От него пахнуло морозом, табачным дымом и чем-то еще. Еловым запахом, что ли…

– Горячее. Отлично, – изрек полковник и с удовлетворенным видом упер руки в боки. – Задача такая: мы ставим стол прямо на строительном участке. Там, где сегодня нужно закончить работу. Доберутся до стола – получат вознаграждение.

– Стол там, на улице? – с недоверием переспросила Шахло. Как бы поддакивая ей, взвизгнул очередной порыв ветра.

– Угу, – кивнул он, очевидно не сомневаясь в своей затее. – Доваривайте кашу, Нина Борисовна, и кормите ею заключенных, когда они вернутся. А сейчас соберите консервы, сало. Я добавлю спирт и махорку. И выделите мне одного человека, который смог бы помочь на месте. Поторопитесь.

Юровский выбежал с кухни так же быстро, как и появился здесь.

– Гоните грузовик! – донесся с улицы его приказ – по всей видимости, адресованный охранникам.

– Нинка! Поезжай туда, ты молодая, сильная, покрепче будешь. – Ильинична по-матерински придержала меня за руку, провожая к выходу.

Вохровцы свалили в машину консервы, сало, махорку, хлеб, сушеную рыбу, миски и кружки. А чтобы продукты не заледенели в пути, шофер затопил печку-буржуйку, оборудованную в кузове специально для транспортировки служащих в зимнюю пору (заключенных же перевозили в крытых брезентами студебеккерах вне зависимости от погоды). В цистерну залили спирт. Повару, который варил и раздавал кашу строителям на обед, велели тащить полевую кухню обратно на стройучасток.

Стряхнув с валенок снег, я запрыгнула в кабину крайней. Температура здесь едва ли превышала уличную – обогрев работал только во время движения и, пока длилась погрузка, салон успел остыть. Сидевший посередине конвоир, даже не взглянув на меня, бубнил что-то вроде «Лучше бы нам отдали, чем этих лодырей закармливать», а потом, с не меньшим раздражением, прошелся по гулявшим в кабине сквознякам; он говорил в никуда, сам с собою, будто вокруг него не было ни души, и заключенный-шофер, ничего ему не отвечая, тронулся с места.

Мы выехали за арку, где нас уже поджидал внедорожник полковника. Вырулив на дорогу, он рванул к стройучастку, и наш грузовик газанул за ним. Впереди простирался лес. Лучи фар разрезали мрак, подсвечивая плясавшие на ветру снежинки, и мы не видели перед собой ничего, кроме сугробов вблизи и черноты вдали.

Когда мы прибыли, Юровский обозначил линию, где рабочие должны были закончить. Оставалось-то всего километра три; при любых других обстоятельствах гулаговцы скоро бы управились, но сейчас они выбились из сил, выдохлись, сдулись на глазах. Меня пронзило сострадание. Там была Наташа, дальше по трассе – мои бывшие приятельницы и бригадирша. Там был Васька, надоедливый, зато такой добрый Васька…

Мы расставили столы и сгрудились возле них. У повара уже была сварена каша. Колкие снежинки нещадно били по нашим щекам, ветер проникал под одежду. Продрогнув еще в грузовике – от обогрева оказалось мало толку, – мы попятились к огню. Зубы наши стучали от холода.

Фонари освещали в зловещей темноте сгорбленные спины зэков, скрипевшие тачки, деревянные трапы. Сорок минут отводилось на работу, 20 – на перерыв для обогрева. Работали медленно, а греться старались подольше, несмотря на понукания конвоя. Юровский выхаживал вдоль насыпи, сложив руки за спиной и опустив голову. Он походил на хищную птицу, которая кружит в высоте, но замечает каждый шорох и движение на земле. И хотя в такую стужу даже дышать было тяжело, полковник вовсю горланил, призывая лагерников работать энергичнее.

– Иначе каша остынет, а спирт выпьет охрана! – грозил он.

Резко воспряв духом, доходяги с восторгом замычали. Их бледные лица посветлели, стали подавать признаки жизни. Интересно, чего заключенным хотелось больше – еды или запретного, недоступного алкоголя? Думается мне, что манил их спирт, лечебный, все понимающий и всем сострадающий спирт…

Замысел Юровского принес свои плоды. Участок зашумел; серые люди ринулись в бой, двигаясь активнее и слаженнее, как трудяги-муравьи. Они тащили, сваливали, потом снова – тащили, сваливали, и шли минуты, и близилось окончание мучений, и оставались считаные метры до столов.

– Стоять! – ни с того ни с сего взревел начальник стройки.

Лагерники одновременно остановились и в страхе пригнулись. Стихло. Полковник вскочил на трап и, проворно петляя между строителями с тачками, навис над насыпью. Как посуровел его и прежде невеселый взгляд! Даже мне стало не по себе!

Мы с конвойным Дьячковым переглянулись, не понимая, что стряслось. Шепот понесся от того самого трапа вглубь толпы, вдоль маршрута будущей магистрали и, словно волна к берегу, приплыл к столам. Вон оно что! Стараясь облегчить себе задачу и быстрее добраться до заветного пира, бригады начали забивать «тело» насыпи обыкновенными ветками, которые раздобыли другие заключенные в лесу для костров. Они только сверху присыпали грунт, для видимости.

– Что не так, гражданин начальник? – сыграл один простофилю – или надеялся, что причина недовольства крылась в другом.

– Что не так? – раздраженно спросил Юровский. Он сознательно повысил голос, чтобы его слышали все. – Ваше сооружение просядет к чертовой матери без всякой вечной мерзлоты, вот что не так! Ветки, как же вас надоумило-то! Гуревич! От должности прораба отстранен. Бригадам – штрафной!

Обомлевший Гуревич собирался возразить, но его никто не слушал. Рабочие понурились, по-старчески скрючились. Я помнила жалкую долю, положенную штрафникам, и живот мой поневоле заныл от этих воспоминаний.

– Такая железная дорога непригодна для движения поездов! – драл глотку Юровский, обращаясь к каждому. – И в скором времени нам пришлось бы ее ремонтировать!

– А нам-то какая беда, это забота других бригад, – краем уха уловила я комментарий привалившегося к трапу лагерника.

– Все, кто пытается схалтурить, будут наказаны! – пролаял полковник, выпрямившись во весь двухметровый рост. Почти двухметровый. – Перекладываем порченый участок заново!

Прокатился коллективный стон отчаяния. Наверное, именно так кричат гну, попавшие во время переправы через реку в пасть к крокодилам…

– Кто хочет есть – за дело! – потребовал начальник напоследок, направившись в нашу сторону.

Заключенных отбросило назад, прочь от сулящих спасение столов, и они через не могу покатили свои тачки. Рабочий день был окончен, однако отпускать строителей никто не спешил. Норма – только она была тут хозяйкой, только она решала, кто заслужил отдых, а кому еще придется попотеть; и пока ту норму не выполнишь, ноги твоей не будет на базе. Что норме до северных морозов, что ей до сокращенного графика, что до спирта, томившегося в цистерне и терзавшего сердца зэков?

Юровский прошел мимо столов и закурил. Он вдыхал дым жадно, глубоко, словно без него не мог надышаться. Щеки его алели от мороза.

– Это похоже на ослика, который идет за морковкой, – пробубнила я себе под окоченевший нос и потерла предплечья.

Полковник умудрился разобрать мою реплику.

– Главное, что это работает, – прохрипел он в ответ. Наорался на морозе…

Начальник политотдела стройки подполковник Смородин нарочито шумно втянул ледяной воздух. Этот человек контролировал следование политике партии и политико-моральное состояние служащих и заключенных, а также ведал пропагандой и агитацией на нашем секретном объекте. В его подчинении были все лагпункты, которые принадлежали 503-й стройке. У Олега Валерьевича было серьезное, суровое лицо, которое казалось еще более недобрым из-за нависших над маленькими глазами кустистых бровей.

– Лишь бы не оборзели, – сказал Смородин таким тоном, что сразу стало ясно: он считал, обязательно оборзеют. – Отныне зэки всякий раз будут слезу давить. Ой, работать тяжело! Ой, холодно!

«Сам бы тачку потягал для общего развития, посмотрели бы мы на тебя», – подумала я с отвращением.

– Ну и что, им теперь всю зиму брюхо набивать? Лишь бы шевелились? – фыркнул Смородин. – Зима у нас девять месяцев длится, девять! Так и будем все девять месяцев танцы с бубнами отплясывать, умоляя врагов народа отбывать свое наказание? Здесь режимная зона, а не санаторий, товарищ полковник.

«Ничего себе», – остолбенела я от его дерзости. Всем стало неуютно.

Подполковник Смородин с важной миной воззрился вперед, не поворачиваясь к собеседнику – невелика, похоже, честь. Руки его были чинно сложены на круглом животе, прикрытом полушубком. Юровский сделал еще одну голодную затяжку.

– Олег Валерьевич, – сдержанно произнес он, одновременно выдыхая дым, – вы уже предлагали сегодня урезать всем бригадам положенный ужин, если они не выполнят нормы.

– Ах, вы меня все-таки слушаете, – искусственно обрадовался тот.

– Но сокращение пайки – не всегда подходящая мера, – добавил полковник, пропустив мимо ушей колкую фразу. – Иногда просто необходимо повесить перед носом рабочих морковку, как правильно заметила гражданка Адмиралова, чтобы у них появился стимул. Мотивация действует в разы эффективнее, нежели угнетение и страх. Для строительства дороги нужны сытые, выносливые люди, а не полудохлое стадо заключенных. Мы с вами не раз обсуждали это, верно?

Смородин многообещающе усмехнулся. Обсуждали, да не договорились, а посему непременно вернемся к теме штрафпайков – вот о чем говорила его издевательская усмешка. Он выглядел терпеливым и непреклонным, как отец по отношению к хулиганистому ребенку. Юровский не годился ему в сыновья, но был ощутимо моложе – Олегу Валерьевичу перевалило за 50 лет.

– Вы только представьте на минуту, каково это – прокладывать дорогу по вечной мерзлоте. – Юровский кивнул на тайгу, разрезанную насыпью. – Ветры, пурга, экстремальные температуры, по весне – паводки и плывуны, болота, летом – злая мошка. Они же не расходный материал, Олег Валерьевич, они живые люди…

– Лес рубят – щепки летят, Андрей Юрьевич, – строго возразил Смородин. – Общее выше частного. Интересы общества важнее интересов отдельного человека. Мы не вправе задавать вопросы о цене таких грандиозных проектов, как Трансполярная магистраль. Это так же кощунственно, как спросить о цене Победы. Тем более мы не вправе жалеть убийц, пьяниц и изменников Родины и отказываться от своих планов, чтобы сохранить их никчемную жизнь. Подобное мышление свойственно неудачникам, которые не умеют отделять зерна от плевел, которым великое не по плечу. Могучая, процветающая, неуязвимая страна – вот наша цель, и мы должны идти к ней, чего бы нам это ни стоило.

К тому моменту я настолько околела, что перестала замечать происходящее вокруг. Телогрейка с бушлатом уже не спасали, в горле першило от сухого воздуха. Крупно трясясь, я сложила ладони лодочкой, набрала полную грудь воздуха, выдохнула, и теплый белый пар окутал мое лицо. Второй раз дыхнула, третий. Чувствительность кое-где возвратилась. Сейчас бы масочку, масочку тканевую, но где же ее достать – я свою отдала, когда переводилась…

Юровского тряхнуло, как от пощечины. Швырнув давно потухший окурок в снег, он забрался в грузовик, порылся там, пошуршал, а затем спрыгнул обратно на землю с кружками и закуской. Не задавая вопросов, мы удивленно следили за ним. Он смахнул снежинки со столов, разложил продукты, налил спирт. Вохровцы мигом подобрались, сбились в кучу.

– Нужно согреться, Нина Борисовна, – протянув мне кружку, заявил полковник.

– Гражданин начальник, я спирт не пью, – покачала я головой и хотела было передать кружку облизывавшемуся солдату, как тут начальник перехватил мою руку.

– Простите великодушно, что не предлагаем вина, – ответил он, и конвоиры с начальством покатились со смеху. – На нашем морозе даже бутылки водки лопаются. Поэтому выбор у нас небольшой. Теперь вы пьете спирт. Придется привыкнуть.

Я строптиво взглянула на него из-под воротника телогрейки.

– Вы же мерзнете, – смягчившись, понизил голос Юровский. – Выпейте, закусите, станет теплее.

Моя дрожащая челюсть некстати громко лязгнула. Дыхание сбилось. Конвоиры, не решаясь налечь на спирт прежде начальника, с предвкушением ждали. Я посмотрела на цистерну, на свои онемевшие ноги в валенках, на снег, на заключенных, до сих пор корпевших над насыпью, и уступила. Неуклюже сжав огромной варежкой кружку, я поднесла ее к губам.

– Чистый! – опомнилась я, вдохнув резкий запах.

– Сейчас исправим. – Он стал озираться в поисках нетронутого сугроба.

Полковник насыпал мне в кружку горсть снега.

– Одним глотком, – предупредил он. – Спирт, как и водку, не пьют по чуть-чуть. Вы помните?..

А ведь действительно, я же при нем впервые попробовала крепкое спиртное; студенты тогда отмечали сдачу экзаменов и устроили шумный сабантуй. Ничего, кроме дешевого плодового вина и водки, у них не нашлось, и я, боясь отравиться, предпочла второе. Я отпила маленько – привыкла смаковать напитки, – и, конечно, тут же обожгла язык. Андрей смеялся, слизывал остатки, целовал меня, заглушая жжение…

– Помню, – сказала я отрывисто.

Зажмурившись, я опрокинула в себя спирт, наскоро проглотила, вытерла губы и вдохнула через теплый воротник, пахнущий моим телом. Снег ударил холодом по зубам, а огонь спирта заскользил по глотке и пищеводу, возвращая то самое неприятное ощущение со студенческой попойки.

– Черт побери! Что за мерзкое пойло! – просипела я и прижала к горящим губам руку. В правом глазу выступила слезинка, которая тотчас замерзла и кольнула кожу.

– Адмиралова, не смейте выражаться при начальстве! – возмутился Смородин, но его слова заглотил вой ветра.

Юровский вновь смеялся – тихо, бархатисто, заразительно весело. Он снял варежку, взял со стола кусок соленого сала с чесноком и положил его прямо мне в рот, чуть задержав на нижней губе подушечку большого пальца. Я смутилась, опустила глаза и, покрывшись румянцем, который не был связан с морозом, прожевала. Вдруг стало так хорошо, так хорошо, что и совсем не холодно…

Смородин покосился на нас и отвернулся, размышляя о своем. Охранники забылись, разошлись; они уже в третий раз припадали к спиртному. Полковник тоже выпил. Его лицо при этом не исказилось – наоборот, довольно расцвело. Снегом он не разбавлял. Спирт был отвратительным на вкус и чересчур крепким, но мужчины пили его с наслаждением, с каким-то облегчением, что ли. Вообще, многие приехавшие на Крайний Север злоупотребляли алкоголем. Они находили в нем некую отдушину, которая помогала пережить долгую зиму, вечно серое небо и короткое комариное лето.

– Ваня, давайте еще костры разведем, – сказал Юровский Дьячкову.

– Сделаем, товарищ полковник, – взвился тот, махнул рукой нужной бригаде и повел ее в чащу.

Полковник опять налил мне, и я опять заколебалась. Больше он ничего не говорил, зато по старинке воспользовался своими разговорчивыми глазами. «Легче же? Выпейте вторую. Не хочу, чтобы вам было холодно. Ради меня, м?» – по крайней мере, я прочитала в его глазах именно это. Вторая внезапно пошла как по маслу, и полковник, угадав, что я смирилась, ободряюще улыбнулся.

В конце концов заключенные выполнили план, подготовив к укладке рельсов участок аккурат до линии стола. Начальник стройки бойко похвалил строителей, вновь сорвав голос, и пригласил их к столу. Мы с вохровцами достали из грузовика провизию. Костры вовсю полыхали.

Я в замешательстве наблюдала, как полковник наливал лагерникам по 50 граммов спирта, помогал повару раскладывать кашу по мискам и выдавал махорку. Он пил в компании заключенных, молча выслушивал их жалобы на слишком низкие температуры, подходил к кому-то в робе жать руку. Побеседовал с испуганным Гуревичем и со штрафниками, хотя решения своего не изменил. Ни с кем он не переходил на «ты», никому не грубил, ни от кого не увиливал.

Вечером захмелевшие женщины валялись на шконках и болтали ни о чем. Впервые на моей памяти они тратили время впустую, а ведь могли спать. Несмотря на тяжелый день, они были расслаблены, словоохотливы, разнежены. Девушка с соседней вагонки, Ася, вдохновленно строчила пылкое любовное письмо своему другу в мужскую зону. Жучка Тася сначала куда-то запропастилась, а потом возвратилась с потрепанной косой и одурманенным страстью взглядом.

Одна Наташа еле переставляла ноги и болезненно побелела. Я помогла ей раздеться и тайком вручила шоколадные трюфели, украденные с подноса нарядчика Буханкова. Конфеты окаменели на морозе, поскольку я забыла вытащить их из кармана телогрейки перед выездом на стройучасток, но Рысакова умело размозжила их зубами.

– Кому это сегодня полковник руки жал, не знаете? – мимоходом поинтересовалась я у женщин.

– Из заключенных? – спросила Тоня, или Журналистка – она получила обвинение в антисоветской пропаганде за сознательную опечатку в статье газеты, причем такую опечатку, которая стоила главному редактору поста. Я кивнула. – Спецам, наверное. Он их жалует. Инженеров, геодезистов, геологов. Всех, кто помогает по строительству. Часто собирает с ними ученые советы. Выглядит это, конечно, забавно: комендант консультируется со своими узниками… А что ему еще делать, трассу-то надо как-то прокладывать. Благо, в долгу не остается. Либо усиленный паек советникам своим пропишет, либо срок им сократит. Договориться всегда можно.

– Вот Володя Мухин спроектировал мост в труднодоступном месте… – вмешалась Маша Эмигрантка.

Ее история не была столь трагична, как у большинства местных, и все же у меня она отложилась в памяти. Машу поймали в 1945 году на территории Германии. Василевские, будучи представителями старинного дворянского рода да еще и семьей белогвардейского генерала, в конце Гражданской войны эмигрировали в Европу. Маша родилась уже за границей и никогда не ступала на родную землю. Она лишь слышала об утраченных, но принадлежавших Василевским по праву роскошных имениях, о которых безустанно повествовала матушка. Бывшая графиня уповала на то, что если старший сын проявит себя в войне против Красной армии, то нацисты вернут им потерянное имущество, и тогда Василевские смогут воротиться в Россию; они заживут, не зная нужды, и удачно выдадут дочь замуж. Однако сын погиб в бою, фашистов разгромили, а Машины женихи разбежались кто куда. Сидящей у разбитого корыта Василевской казалось, будто хуже уже быть не может. Может, может, убедилась она, встретив ранним солнечным утром на пороге своего дома советских чекистов, вылавливавших мигрантов…

Беглецов увезли в Советский Союз и рассадили по лагерям. Измена Родине, полная катушка. Хорошо, дома в Германии они общались на русском языке – Маша хоть быстрее пообвыклась здесь.

– …Все управление голову ломало, как там дорогу класть, чтобы тяжелые грузовые поезда могли проехать, – рассказывала Эмигрантка. – А Володька все грамотно просчитал.

– Что получил?

– Пять дней отпуска, представляете? – Маша мечтательно закатила глаза. – Пять дней на работы не выходил… Хвастался потом, какое это волшебное время было: то поспишь в пустом бараке, то в столовую сходишь поешь, то грибы или ягоды пособираешь неподалеку от жилой зоны. Володьке разрешили сходить в баню одному, а через месяц вообще с общих сняли.

Оторвавшись от письма, Ася завистливо ахнула. Маша вспомнила и другой счастливый случай, она вообще была мастерица предаваться светлым воспоминаниям, но ее речь оборвалась на полуслове.

– Ну, давайте-ка дружно похлопаем начальству за его доброту! – бросила Агния, широколицая, короткостриженая женщина, никогда не отличавшаяся особой чистоплотностью и деликатностью. – Мне вас, девочки, слушать тошно. Вы только что отышачили целый рабочий день почти в минус сорок, и еще часик вам накинули сверху, но вы ни слова поперек не сказали. Выпили спирту – и сразу сделались довольны. То, что завтра вам выходить туда же при той же температуре и ишачить столько же, вас сегодня не волнует. Только каждый день банкета никто устраивать не будет. Один раз пожрали – теперь год пахайте как не в себя, отрабатывайте брошенную с барского плеча подачку! Нет, девочки, так больше нельзя. Надо с этим что-то делать.

– Что? – спросила пораженная Маша, захлопав глазами.

– Пора переходить к решительным действиям, – сказала Агния, не страшась говорить в голос. – Нам надо всем собраться, сплотиться и заявить начальству о своем несогласии с новыми нормами выработки. Железные мы, по-ихнему, что ли!

– Агния, тебе жить надоело? – спросила Тоня, разведя руками.

– Да мы все по уму, без глупостей, – возразила та, придвинувшись к нам. – Мужской лагерь тоже как на пороховой бочке – того и гляди взорвется. У них настроения давно скачут, и начальство об этом знает. Политработники им мозги полируют, и все без толку. Вы только послушайте, что предлагает мой приятель Толя…

– И слушать не хотим! – громко ответила за всех Тоня. Опомнившись, испугавшись, женщины последовали ее примеру и попрятались на шконках.

Раздался тихий скрип входной двери. Я проверила по привычке, кто там – дневальная или лагерница какая задержалась допоздна на работе, – и с удивлением обнаружила в проходе Баланду.

Урка засунул руки в карманы потертых штанов и шагнул внутрь. По-хозяйски так шагнул, уверенно, будто каждый день в гости заходил на чай.

«Где охрана? Почему не бьют тревогу? – пришла я в ужас, инстинктивно прижав к себе одеяло и тут же одернув себя за глупость. – Ага, защитит тебя кусок ткани от вора, как же».

Сгорбившись и окидывая женщин хищным взглядом, Баланда мелкими шажками передвигался по проходу между вагонками. Шел он шатко, вяло – не мы одни изрядно выпили этим вечером. Половицы под его валенками кряхтели, разрушая воцарившуюся тишину.

Я почувствовала внезапный прилив ярости. «Пусть только попробует сунуться, сукин сын», – шипела про себя, вцепившись ногтями в простыню.

Впрочем, Федя на меня и не покушался. Ни на кого он не покушался.

Следом за ним показалась Лера. Ее в лагере называли Парикмахершей: в голодные послевоенные годы Лера получила срок за то, что подрезала колоски пшеницы в полях. Раньше она была симпатичной блондинкой с чуть вздернутым носом и пухлыми губами, но в последние недели лицо ее осунулось, потеряло былую миловидность. Плечи накренились вниз, одежда на Лере болталась, как на палке.

Вот и еще двое мужчин – бессменная свита Баланды, его «заместители» в криминальном мире. Обойдя Федю, Лера показала на свою шконку дрожащим пальцем. Они понимали друг друга без слов, я же не понимала ровным счетом ничего. Урки сгребли простыни с ближайших нар и, закрепив их на верхних полках, соорудили своеобразный шалаш, скрытый от посторонних глаз. Вытесненная соседка Леры Глаша безропотно пересела к подруге.

Глубоко вздохнув, Парикмахерша стянула телогрейку, скинула валенки и, отодвинув занавес, нырнула внутрь. Первым к ней зашел глотавший слюну Баланда, его дружки же пока ждали своей очереди, плотоядно посматривая на других девушек.

Никто не спрашивал, как в бараке оказались мужчины, никто не протестовал, не пугался, не злился и не выпроваживал их вон. На моих глазах совершался всем известный ритуал, неведомый лишь мне одной. Военнопленная немка Грета как ни в чем не бывало молилась на ночь, Груша со скучающим видом приобняла любовницу Ларису, старуха Банникова, отосланная на Крайний Север за недонесение на собственного сына, дезертировавшего с фронта, стирала огромные трусы в тазу. Подросток Соня, которая уже в 15 лет умудрилась заслужить клеймо шпионки, рисовала игральные карты на вырезках газеты. Наташа бесцельно теребила край подушки. Тася закурила, отвернувшись.

Скрип и жаркое пыхтение доносились из «шалаша» целый час. К тому времени большинство заключенных уснули. Когда мужчины ушли, помятая, уставшая Парикмахерша поднялась со шконки и принялась срывать простыни, но те выскальзывали из ее вспотевших, несгибавшихся пальцев.

– Лерка, сколько заплатили-то? – мягко спросила Тоня. Она взялась помочь возвратить белье на место.

– Полтора килограмма хлеба, – еле слышно ответила та и благоговейно спрятала две буханки под взмокшей рубахой. – Завтра, как ларек откроется, донесут три банки тушеной говядины.

Тоня утешающе погладила ее по спине. Руки у нее были мягкие, нежные, несмотря на тяжелый труд.

На локтях приподнялась Алина. Как и я, она была на стройке новенькой и приплыла в Заполярье с последними этапами в конце августа. Алина говорила о прошлой жизни и об аресте неохотно. Утверждала, будто была осуждена по несправедливому доносу коллеги, и мы верили, и мы сочувствовали. Ей повезло обойти строительство железной дороги стороной. Алина числилась в бригаде, которая занималась отделкой кабинетов в новой больнице Ермакова.

– Это ж как надо себя не уважать, чтоб за хлеб подстилаться под троих уголовников сразу? Чтоб по кругу пускали, как дешевую шваль? – с презрением втянула она голову в шею, как бы демонстрируя свою шокированность.

Лера не отреагировала – похоже, предвидела подобные выпады.

– Молчи, дура! – огрызнулась я внезапно для себя самой. – За жизнь стоит бороться, даже такими способами.

– «Даже такими способами», – ехидно подхватила Алина. – Стало быть, любыми? Вот мы и узнали, кто в случае чего согласится стукачить и сдавать нас всех с потрохами.

«Не спорь с ней, пожалуйста, не спорь, зря нервы раскачаешь», – проснулся мой самый рассудительный внутренний голос. Я его послушалась и, кое-как затушив ярость, легла спать.

Ночью жучка Даша – ее чаще именовали Пашей из-за фамилии Павлова – попыталась своровать тот самый Леркин хлеб, да только карта не легла. Не приняла Паша в расчет, как дорог кусок истощенной Парикмахерше. Она охраняла хлеб ревниво, как мать бережет новорожденное дитя; она спала чутко, тревожно, прижимая буханочки к груди. И хотя ноги в шерстяных носках крались к ее нарам беззвучно, на цыпочках, Лерка почуяла, что другой зверь претендует на ее добычу.

Она завизжала. Звонко так, высоко, с жаром, хуже сирены… Мертвецки спящие женщины вскочили. Волосы их стояли дыбом, в глазах бушевал безумный страх. Я тоже не сразу сообразила, что происходит. Когда заключенные догадались, что разборки Леры и Паши их не касаются, то блаженно упали обратно на подушки. Вне себя Парикмахерша спрыгнула на пол и напала на жучку.

«Как лагерь меняет человека! – дивилась я, разглядывая потолок. – Лера – добрая, кроткая, безотказная – и оказалась способной на атаку! Она же зачахла совсем, кашляла при любом дуновении ветра, падала на ровном месте, а тут раз – и опрокинула воровку. Оскалилась, как волк, спину выгнула, словно кошка, взревела как медведь…»

Паша скрючилась на полу и растерянно вытаращилась на бившуюся в истерике Леру. Во мне взорвалась почти родственная гордость за Парикмахершу. «Наша Лерка – и дала отпор жучке!» – торжествовала я, ощутив прилив сил и самоуверенности.

* * *

Мы не почувствовали неладного, когда мужчины из той самой бригады, получившей штраф за насыпь из веток, не явились на завтрак, – мы про них попросту забыли в потоке. Вохровец не почувствовал неладного, когда эти же самые мужчины, которые должны были расчищать снег у здания управления, втихую слиняли от него. Жители станка, выглядывая в заледеневшие окна на улицу, не почувствовали неладного, когда увидели группу веселых бесконвойников, легкой походкой шагавших по направлению к набережной. И только продавщица местного магазинчика, где торговали самыми свежими и дефицитными продуктами в Ермакове, которые могло себе позволить исключительно начальство, насторожилась, когда к ней вломились люди без погон на плечах, но с порядковым номером на груди.

Вольные, заключенные и служащие потом долго делились друг с другом деталями произошедшего. Беглецы покатывались со смеху – им до последнего не верилось, что их безумный замысел оказалось столь легко воплотить в жизнь; сопутствующая удача пьянила их, кружила им головы, подначивала их дерзость. Продавщица, попятившись от кассы, круглыми глазами наблюдала за вторженцами. Она была женщиной сговорчивой и трусливой, а потому, обнаружив у мужчин лопаты, покорно подняла руки и уселась на табурет в углу, тем самым предоставив грабителям полную свободу действий. Она не препятствовала, когда голодавшие целый день из принципа штрафники налетели на булки с изюмом, когда они стали откусывать зубами сервелат, словно одичавшие звери, и даже когда они вскрыли пол-литровую банку осетровой икры, убранную с витрины и припрятанную для кого-то важного. Откупорив бутылку армянского коньяка, мужчины окунулись в блаженную эйфорию; они перестали замечать притихшую женщину в фартуке и прохожих, изредка мелькавших снаружи размытыми тенями.

Гулаговцы всласть набивали желудки всем, что попадалось им под руку, а утолив голод, принялись собирать продукты с собой. Выбирая самое дорогое, самое недоступное, они набивали карманы американским беконом в банках, сгущенкой, плюшками с сахаром, карамелью, шоколадными конфетами, бразильским кофе, и конечно, они опустошили полки с алкоголем, кое-как запихнув его в найденную походя авоську. Но всего этого им было мало. Движимые яростью и жаждой мести, взбудораженные до мозга костей жестоким наказанием, они похватали лопаты и начали разносить все на своем пути, лишь бы зажравшимся начальникам нечем было завтра набить свои ненасытные брюхи. Разбивались вдребезги банки с молоком, опрокидывались наземь ящики с крупой и макаронами, разламывались головки нежнейшего сыра, шмякались на пол замороженные нельмы и сиги. Доставалось и витринам – заключенным, видимо, доставляло особое удовольствие, когда осколки стекла падали на аккуратно разложенную снедь. Однако последняя выходка погубила их. Странный шум привлек внимание мимо проходящих, и по дороге обратно в лагпункт шайка топала уже в сопровождении солдат.

Следующее утро грабители встречали в ШИЗО – за разбой в магазине и «нереализованный побег» им впаяли 15 суток и пообещали, что по прошествии оных дадут еще 15 сверху, а потом отправят на суд в Игарку. Рядовой Степанченко, конвоировавший бригаду на расчистку снега у управления, попал на «губу» (гауптвахту) на 10 суток. Температура в Ермакове тем временем держалась на минус 36 градусах, и поднялся сильный ветер, но рабочий день, вопреки установленным правилам, объявили сокращенным всего на два часа.

Накинув на плечи телогрейку, Зоя Ильинична вышла на улицу и перехватила первого попавшегося конвойного. Она попросила передать полковнику просьбу, чтобы тот зашел в свободную минуту. Конвойный, сжимая зубами самокрутку и усердно чиркая спичкой, коротко кивнул. Свободной минуты у Юровского не находилось целых три дня, и мы уж было помянули забывчивого охранника недобрым словом, как начальник стройки наконец появился на кухне.

– Простите, раньше не получилось, – промямлил он вместо приветствия.

Полковник потер красные отечные глаза, снял варежки и расстегнул полушубок. Он был небрит, хмур и изнервничан. Веки его сонно хлопали, меж бровей залегла морщинка. Кожа на костяшках пальцев засохла, в маленьких трещинах запеклась кровь.

– Ну что вы, что вы, гражданин начальник, – затараторила Ильинична. – Садитесь, садитесь. Мы вам сейчас чайку горячего нальем.

Она наскоро вытерла мокрые руки о полотенце и подтащила за спину начальника табурет. Ножки заскрежетали по полу. Юровский тупо посмотрел на этот табурет, будто не сразу понял, что с ним делать, а потом все-таки сел. Нет, не сел, а рухнул. Ильинична, возможно сама того не сознавая, с благоговением погладила его плечи.

– Нинка, поставь чай, – велела она мне. – Что же вы себя не бережете, Андрей Юрьевич! Так и здоровье подорвать недолго. Раздевайтесь, иначе, ей-богу, спечетесь тут у нас. Ей-богу, спечетесь.

Выдавив слабую улыбку, Юровский разделся и расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Ильинична дотащила кое-как тяжелый полушубок до крючков, встала на цыпочки и повесила его в самом дальнем углу – чтобы не успел пропитаться запахами еды. После она закинула шапку на верхнюю полку, что тоже стоило ей немалых усилий.

– С сахаром, Андрей Юрьевич? – на всякий случай уточнила я, со знанием дела сыпнув ему две чайные ложки.

– Угу, – донеслось сзади. – Две ложки, пожалуйста.

Я залила заварку кипятком, размешала сахар и передала ему в руки кружку. Юровский кивнул, внимательно осмотрев меня. Точнее, не меня, а мой мешковатый серый свитер. Он был мне не по размеру: рукава свисали у пальцев, полы болтались на заднице. Не свитер, в общем, а какая-то палатка.

– Так зачем я вам понадобился? – спросил полковник, хлебнув чаю.

– Вы уж извините, Андрей Юрьевич, что я к вам с мелочами, но тут такое дело, – причмокнув, проскрипела Зоя Ильинична. – Так уж получилось, что у нас продовольствие заканчивается раньше времени.

Юровский вскинул голову.

– Почему я узнаю об этом от вас, а не от завскладом? Где Степанов?

– Да на месте он, на месте, – махнула рукой Ильинична. – Просто Данила думает, что до конца месяца протянем. Дескать, урежьте маленько, пока не пришла новая поставка.

– Ничего урезать нельзя, – возмутился начальник, напрочь забыв про свой чай. – Куда еще урезать-то? Мы и так строителей кормим абы как, а на дворе зима. Меня самого скоро порежут на мясо…

– Поэтому я и хотела именно с вами посоветоваться.

– Подождите, но ведь у вас же всегда все рассчитано, – недоумевал он. – Разве продуктов не должно было хватить до следующей поставки?

– Должно было, должно, – пробормотала Ильинична. – Только в последнее время очень уж часто на наш склад налеты устраивают, Андрей Юрьевич… Продукты улетают, хватиться не успеешь. Озверели все от голода из-за холодов.

Другие поварихи сиюсекундно отвернулись: одна бросилась копаться на полках, вторая – оттирать несуществующее пятно, третья притворилась, будто очень занята у котла. А мне и притворяться не надо было – грязные миски летели в мой умывальник водопадом.

Юровский почувствовал волнение, но виду не подал.

– Все – это кто? – осведомился он.

– А то не знаете, кто… – Ильинична понизила голос и потупила взгляд. – Начальники политотдела, культурно-воспитательной части, оперчекистского отдела, конвой. Они чаще всего заходят.

– Самые голодные, что ли? – с издевкой вскинул брови полковник.

– Праздники у них, во как. – Она попыталась разрядить обстановку, рассмеявшись, но у нее ничего не вышло. – Пируют они якобы заслуженно. То, мол, норму перевыполнили благодаря успешной политагитации, то заговор раскрыли. Вчерась лейтенант Полтавченко рассказывал, пока продукты собирал, что надзиратели во время шмона нашли у одного из заключенных в матрасе географическую карту. То бишь мужик побег продумывал, а мы молодцы – вовремя пресекли.

– Угу, угу, – мычал начальник. У него на лбу было написано: а прежде сами же карту туда подсунули…

Повисла напряженная пауза. Юровский поразмыслил, вздохнул, поразмыслил еще немного, а потом спросил:

– На сколько времени хватит того, что осталось?

– Ну, если ужиматься не будем, то на недельку, – подсчитала Ильинична. – Никак не до конца месяца.

– А если честно, то на четыре дня, – вставила упрямо Шахло.

Лицо начальника будто бы съехало вниз. Ильинична распереживалась.

– Не беспокойтесь, я уж похлопотала, чтобы пекарня больше хлеба в день рассчитывала, – стала успокаивать она начальника, глянув на Шахло с укоризной. – Выкрутимся как-нибудь.

Юровский тупо уставился на свой остывавший чай, не проронив ни звука. Наши вести застали его врасплох. В то время как заключенные работали все хуже и хуже и даже ударники сдавали позиции, а некоторые и вовсе дошли до того, что ограбили магазин – ясно при том осознавая, какое наказание им грозит, – вот в это вот самое время на продовольственном складе иссякают запасы, и через считаные дни кормить строителей будет вообще нечем!..

Воспользовавшись заминкой, в разговор вступила Света. Она была пышной дамой около 40 лет. Родом из Львова, Света некогда рапортовала за «самостийну Украину», поэтому, собственно, и угодила в лагеря.

– Хлибу, воно звычайно добре, хоча б з голоду не помруть, – сказала она. – Але вы сами нам говорылы, що одным хлибом робочых не прокормышь… Рыби треба, круп…

– Разумеется, не прокормишь, – ответил полковник.

– Чы не можна тоди дистаты продукты швидше?

– Или что, вопросы сверху возникнут? – добавила Шахло.

– Нет, проблема не в этом. – Юровский сильно тер щеку ладонью. – Просто погода опять испортилась, в станке сугробы по крыши домов. Нужна поставка из Игарки, а ледовой аэродром утоп в заносах. Самолету там не сесть. Зимник тоже замело… Чтобы расчистить площадку, мне нужно отстранить от работы много строителей. А мы и так отстаем по графику…

Он метнул угрюмый взор в окно, покрытое инеем. Там, за толстым стеклом, заснеженная зона синела в полумраке. Ситуация казалась тупиковой, безнадежной, и поварихи смолкли. Вдруг меня осенила безумная мысль.

– А вы не трогайте заключенных, Андрей Юрьевич, – прервала тишину я, ополаскивая миски. – Лучше используйте животных.

Следующим утром на Енисее принялись расчищать ледовый аэродром. На все ушло двое суток беспрерывной работы. Сегодня самолет должен был приземлиться, и мы отправились принимать груз.

Снег тем временем прибывал и прибывал. Сугробы достигали двух, где-то и трех метров. Основные тропинки в Ермакове разгребли, дальше же надо было идти напролом, буквально проваливаться в белых топях. Юровский шел передо мной, протаптывая путь и подавая мне руку, если я начинала падать. Один раз, когда он отвернулся, я оступилась и с головой ушла под снег; обернувшись, он поначалу растерялся, но потом нашел пропажу и вытащил меня, прямо как дрожащего котенка, по неосторожности свалившегося в озеро. Впервые за последние дни он смеялся.

Здесь, на открытой местности, с двойной силой дул ветер. Порывы были настолько мощными, что сбивали с ног, душили, старались разорвать на мне телогрейку с бушлатом, сдуть валенки и шапку, вырвать клоками волосы. Юровский задыхался, отдавая распоряжения. Конвоиры внимали ему, держась для подстраховки за столбы.

Чтобы подготовить аэродром, на Енисей загнали огромное оленье стадо, предоставленное начальству стройки коренными жителями Крайнего Севера. Тысяча животных, подгоняемых лающими собаками, прыгала по сугробам и постепенно втаптывала их в лед. Сопротивляясь потокам воздуха, олени пригибали головы с длинными, причудливо загнутыми рогами к передним ногам и жмурили круглые глаза, чтобы защитить их от кружившегося вихрем снега. Одну из бегущих собак занесло, она упала, но быстро поднялась на лапы и вновь погнала стадо. Так олени намотали не один, не два и даже не десяток кругов, прежде чем сугробы были утрамбованы. Затем снег разровняли тяжелыми кедровыми бревнами и, когда все было готово, подали сигнал экипажу.

Вскоре к площадке стал снижаться военно-транспортный самолет Ли-2, штурвалом которого управлял летчик из авиаотряда 503-й стройки. Я следила, как воздушное судно выравнивается перед касанием, и спрашивала саму себя: как такая махина сядет на лед? Неужели не провалится ко дну вместе с людьми и со всей нашей провизией? Ничего, села, не провалилась, не поскользнулась; махина уверенно маневрировала колесами по снегу и подкатила аккурат к месту разгрузки. Помимо продуктов, самолет доставил в Ермаково новые теплые вещи для заключенных.

Неподалеку стояли ненцы, которые будто бы не замечали ни морозов, ни душащего ветра. Они были одеты в унты и в совики – такие длинные шубы с капюшонами, сшитые из зимнего меха взрослых оленей. Мужчины разглядывали белого гиганта и давались диву.

– Больша-а-я машина, – протянул один из них. – И хрипит так, дышит… У нее, наверное, сердце есть, сама она и летать умеет, и кричать…

Принимал поставку начальник отдела снабжения Бернштейн. Бригада заключенных ловко сгружала продовольствие на лед. Начальник стройки что-то объяснил им, активно жестикулируя руками, и они отодвинули часть ящиков в сторонку. Юровский поманил ненцев к себе. Те медленно подошли, с опаской озираясь на самолет, покивали, забрали оплату и потопали прочь, уводя за собой оленей и собак. Вскоре силуэты их исчезли, канули в обилии падавшего снега, как рассеялась и тень стада.

Юровский нашел меня глазами и стал приближаться. Остановившись позади, он спросил:

– Как вам пришла на ум идея с оленями?

– Я пару раз видела ненцев, пока была на общих, – ответила я. – Они ехали на санях вдоль трассы. Тогда мне кое-что вспомнилось о быте северных народов.

Я безразлично пожала плечами, хотя на самом деле внутри надувалась от гордости: мою сумасшедшую идею воплотили в жизнь! Надо же! И она ведь действительно сработала! Авиаотряд поначалу наотрез отказывался, опасаясь, как бы самолет, снизив скорость, не клюнул носом, не погнул винты…

– Я читала, что ненцы содержат очень крупные поголовья оленей, – силилась я говорить без придыхания. – Они ездят на них, шьют из их меха одежду, готовят из их мяса пищу. Олени для них – незаменимые спутники по жизни. На стройке мы используем их в основном для перевозок, но они и тут пригодились – помогли вам посадить самолет.

Я спиной чувствовала, что Юровский улыбается. И на моем лице губы тоже сами собой растянулись в улыбку.

– Ваша цена?

– Простите? – смешалась я.

– Совет ценный, я в долгу перед вами, – сказал он. – Чего хотите за помощь?

Чего хотите за помощь! С таким же успехом можно привести голодного ребенка в магазин сладостей и поинтересоваться, чего именно он желает – безе, орешки со сгущенкой, мармелад? А может быть, пирожок с повидлом? Дите сглатывает слюни и жаждет получить все, вообще все, но смутно помнит о том, что наглеть нехорошо. Наглеть нехорошо, на всякий случай повторила я себе.

– Андрей Юрьевич, я буду вам очень признательна, если вы найдете мне расческу. Как ни приду в ларек, их уже все разобрали! Дефицитный товар, кто бы мог подумать? А я не намерена через пару месяцев отрезать себе колтуны в парикмахерской.

Юровский долго молчал, и я уж было предположила, что он ушел, однако вскоре полковник выпалил:

– Я достану вам расческу, Нина Борисовна, если вы хоть изредка станете распускать свои пышные волосы из дурацкой косы.

На снегу захрустели удаляющиеся шаги.

Я зарделась и невольно закопала руку под шапку, в волосы, которые, как мне самой раньше казалось, превратились в жидкую и лохматую массу; вдруг захотелось раздобыть зеркало и поправить прическу да заодно посмотреть, как выглядит моя кожа, не зачерствели ли на ветру губы, не слиплись ли от снежинок ресницы…

Несмотря на то что продовольственный склад вновь был полон и что многим заключенным заменили пришедшую в негодность одежду, волнения в ермаковских лагпунктах все равно разрастались, приобретая тревожные масштабы. Очаг протестной инфекции, вспыхнувший в начале декабря в каком-то из мужских бараков, в середине месяца распространился почти на всю мужскую зону, а теперь прокрался и в зону женскую. Двадцать первое декабря, день 70-летия Сталина, было встречено гулаговцами холодно, хотя был объявлен выходной, и хотя многие из сидельцев искренне боготворили вождя, будучи благодарными за великую Победу. Начальник режима мужского ОЛП Джано Чантурия, озверев от происходящего, устраивал по три шмона за день, порой собственнолично перетряхивая жалкие пожитки заключенных. Особисты давили на стукачей, заставляя разговорить баламутивших воду людей, и допрашивали зачинщиков. Политработники активно проводили разъяснительные беседы, донося до своих подопечных, что международная обстановка сегодня складывается непростая и что очень важно выполнить в сроки поставленную генералиссимусом задачу – прикрыть Сибирь с севера. Чего бы это ни стоило, какая бы температура ни стояла на дворе.

К Агнии все чаще стали прислушиваться. Авторитет ее рос, как росло и число единомышленниц. Условия Крайнего Севера непригодны не то что для работы, но и для жизни! Как это возможно, что заключенные, отбывающие срок в Заполярье, имеют такой же график, как в лагерях центральной части СССР! Как у начальства поднимается рука отправлять строителей на участки в минус 40 и требовать выполнения нормы! Да они же погибнут там, во льдах, – не в этом году, так в следующем однозначно! Особенно красноречива Агния была в самые тяжелые дни, когда погода была неумолимой или начальство – чересчур кусачим.

После очередной встречи со своим знакомым, живущим в бараке зачинщиков, Агния объявила, что бунт будет удачным только в том случае, если к нему присоединятся и другие лагпункты стройки. Одухотворенная, преисполненная веры, она вещала, что победа – за теми, кого больше и кто настроен идти до конца; и если все рабочие в краю снегов и льдов сложат свои инструменты, управлению ничего более не останется, кроме как смириться и согласиться с выставленными условиями.

– Нина, – обратилась ко мне Агния во время одной из своих жарких речей, – а не ты ли у нас с двадцать пятого лесоповала? Слыхала ли ты об ихней забастовке, когда они накинулись, чертяки, на собственных конвойных, отобрали у них оружие и три дня держали в страхе всю округу, пока им не разрешили ходить на свидания к мужчинам?

Женщины обернулись в слух, воззрившись на меня с открытыми ртами.

– Три дня? – рассмеялась я. – Нет, мы сидели несколько часов и ни у кого оружия не отбирали. А многие вообще были ранены после стрельбы на реке…

– Неважно, – стушевалась она на миг, когда обнажилась плешь в доводах, – главное, что тогда все ваши требования были выполнены.

– Да, – подтвердила я.

– И что, никак не наказали? – опешила Эмигрантка. – Вы отказывались работать, сидели себе, и – ничего?..

– Ничего, – снова подтвердила я.

– Вот вам и доказательство! – провозгласила радостно Агния, вернув себе прежнюю уверенность. – Когда народ прав, его слушают! Когда народ взывает к справедливости, ему идут на уступки!

– Товарищи, что же мы, в самом деле, – раздались в бараке удивленные голоса. – Раз наказания не будет, чего бояться! Храбрые девушки с лесоповала не боялись, и мы не станем! Надо заявить! Надо покончить с этим! Действительно, мы же помрем там, на стройке!..

– Одному ничего не добиться – надо толпой идти, давить своим весом! – зажигала публику Агния, вошедшая в абсолютный кураж. Глаза ее искрились нехорошим огоньком. – Толпу не заткнуть, толпу не запугать! Пиши же!

Последние слова предназначались Асе, нашей мастерице строчить длинные любовные письма. Однако сегодня Ася писала не к возлюбленному. Она готовила короткие послания в соседние лагпункты с призывом поддержать забастовку. Логистика была заранее налажена: друг Агнии собирался передать записки «товарищам по несчастью» через почтальонов, водителей грузовиков, фельдшеров и других командированных. Клочки бумаги спрячут среди писем, в стопках газет, в буханках хлеба, в лекарствах, а потом отправят в разных направлениях – сеять смуту на 503-й стройке.

Я сидела на своей шконке и ломала голову – правильно ли я сделала, что сказала правду? Или я, сама того не понимая, толкнула снедаемых горем людей к еще большей беде?

* * *

Я полагала, что в лагерях не существует Нового года. Нет, он, разумеется, наступал, но незаметно для людей. Стрелки часов плавно переезжали к верхней точке циферблата в тот момент, когда изможденные заключенные видели сны о супругах и детях, родителях и друзьях, родном доме, любимом городе, распускающихся по весне почках, мороженом в летнем парке, солнечном морском побережье. А утром 1 января лагерники, как обычно, поднимались в шесть утра, чтобы еще сонными отправиться на свою передовую.

Может быть, именно так и приходил Новый год в иные лагеря СССР, однако тут, на 503-й стройке, праздник не был чем-то обыденным, незначительным, нежеланным. У нас его встречали с торжеством. И хотя норма была не выполнена, а погода благоволила, разогревшись до минус 20 градусов, 31 декабря бригады закончили работать раньше положенного срока и конвой повел воодушевленных заключенных на базы, где в восемь часов вечера начиналось празднование.

В КВЧ сегодня собирались показывать спектакль по сказке Самуила Маршака «Двенадцать месяцев», поставленный нашей театральной труппой. Все ждали начала представления с нетерпением; ну почти все, за исключением разве что подполковника Смородина. За пару часов до начала спектакля его буквально носило по зоне. Точно смерч, он крутился, сбивал прохожих с ног, мельтешил, оказываясь то здесь, то через секунду – там, и вдобавок раздраженно вздыхал, демонстрируя каждому свое дурное настроение.

Смородин зашел и на кухню, чтобы подкрепиться бутербродом, а заодно найти новых слушателей своей гневной проповеди. Он бы не успокоился, если бы не промыл мозги по меньшей мере половине заключенных. Ильинична мастерски, точь-в-точь конвейер, слепила ему закуску и поставила перед ним поднос, а затем быстренько слиняла, прошаркав вглубь кухни.

– Что он себе позволяет?! – гаркнул подполковник с набитым ртом. С губ слетели не то капли слюны, не то крошки хлеба.

– О чем вы, гражданин начальник? – спросила Шахло.

Смородин проигнорировал ее реплику. Он продолжал сердиться, вгрызаясь зубами в бутерброд и жадно прожевывая чересчур крупные куски. Взгляд его бегал туда-сюда, толком не останавливаясь ни на одном предмете.

– Люди, осужденные за антисоветскую пропаганду! Контрреволюционный саботаж! Да о чем мы говорим – измену Родине! – кричал Смородин, закатив глаза к потолку. – Они не имеют морального права вести воспитательную работу! Они не могут выступать перед заключенными, осужденными по менее тяжким статьям! Где кража или рукоприкладство, а где преступление против государства!

Смородин хозяйским движением закинул ногу на ту самую низкую скамью, на которой я обычно сидела и оттирала в тазу посуду с пригоревшим жиром. Расстегнув пуговицы и распахнув полушубок, он выпустил на свободу круглый живот.

– Ну и пес с ними, с ворами, это не трагедия, – парировал сам себе Смородин. По его тону было понятно, что он сейчас просветит нас, в чем именно заключается трагедия. – Но на стройке служат и вольнонаемные. Можно ли, будучи в здравом уме, допустить мысль о том, чтобы шпионы и изменники ставили спектакли для добросовестных советских граждан?

Зоркие желтые глаза прошлись по работницам кухни. Зоя Ильинична притворялась, что наводила порядок на полках, на самом же деле бесцельно переставляла с места на место склянки и ящики. Шахло усердно мешала блюдо, которое давно остыло. Света достала тряпку, упала на колени и принялась мыть полы, хотя всем сердцем ненавидела уборку и всегда спихивала ее на меня. Лена еще раз протерла разделочный стол. Хлеборезка Фрося заранее готовила партию хлеба, которую лагерники получат завтра на день. Я пересчитывала миски к праздничному ужину – ну как пересчитывала, просто выразительно взмахивала над ними руками.

Взявшись за второй бутерброд, Смородин вновь загундел:

– Вы же у нас почти все по пятьдесят восьмой, верно? Дайте-ка припомнить… Кириенко – бандеровка. Габиева или как там тебя, Набиева, – укрывательство врага народа. Фроловская – жена врага народа. Так-так. Адмиральская – дочь такого же врага народа да и сама недалеко ушла, браня советскую власть публично.

Мы не стали его поправлять. Все одно забудет.

– Твоя история, Адмиральская, лишний раз доказывает: членов семьи осужденных по пятьдесят восьмой статье нужно обязательно отправлять на исправительные работы! – Смородин прищурился и потряс недоеденным бутербродом. – Оплошали чекисты, которые тогда плюнули на тебя! Упустили из рук потенциального врага! Вас бы всех туда…

Начальник политотдела нервно ткнул в воздухе в ту сторону, где проходила трасса. Его нижняя губа подалась вперед, подрагивая.

– …Туда, на общие! А вы здесь, нежитесь в тепле да небось кормитесь от пуза, пока никто не видит! Ну, пусть. Это бабье дело – с едой возиться. Но можно ли подумать, что вы – зэчки! – станете мне и другим уважаемым товарищам представления показывать? Тьфу… Нам, членам партии?

Он подошел к котлу Шахло и всплеснул руками. Она обмерла от страха.

– Но хуже всего то, что после этого цирка – ах простите, спектакля – мы еще и устраиваем пирушку! – расхохотался Смородин. – Уму непостижимо! Сколько мяса вы сюда угробили, скажите на милость? И что там у вас печется? Кто дал разрешение на банкет? Постойте, я догадываюсь кто! В то время как нам необходимо жестко и быстро подавлять протест, если понадобится – силой, мы закатываем для злостных нарушителей праздник! Разграблен магазин! Строители обленились в край, едва дотягивая до нормы! В жилых зонах бушует волна антисоветских настроений! А вчера вообще было изъято несколько десятков записок с призывами к подрыву власти, адресованных в соседние лагпункты! Абсолютный произвол!

У меня екнуло в груди. Сегодня же с утра Асю куда-то увели, прямо с переклички забрали…

Мы даже не переглядывались, только занимались каждая своим делом. Увидев в нашем поведении не что иное, как стыдливую покорность, Смородин вытер жирные руки о первое попавшееся полотенце и наконец покинул кухню.

К началу спектакля в КВЧ хлынули заключенные – светившиеся от радостного предвкушения, бодрые, голодные до зрелищ. Среди придурков затесались и передовики – вознаграждение за перевыполнение плана. Их серые, дряблые, костистые, рыхлые, чистые, небритые лица озарило сладостным предвкушением. В актовом зале расставили длинные скамьи, и гулаговцы, таращась на закрытую выцветшим занавесом сцену, занимали свободные места. Они напоминали прихожан церкви, которым пообещали продемонстрировать истинное чудо.

Свет погас. Публика затрепетала и смолкла.

Лебедева блистала, исполняя роль юной Королевы из сказки «Двенадцать месяцев». И как кстати пришлось ее по-детски очаровательное клубниковидное личико! Катя величественно поднимала голову, искусно капризничала, двигалась манерно, плавно, будто и впрямь училась этому с детства среди монарших особ во дворце. Она играла естественно, легко, с задором. Не было в ней ни фальши, ни скованности; сценическая речь была отполирована до блеска. Что она забыла в сельском театре? Ей впору Москву покорять…

Катя щеголяла в роскошном красном платье с пышной шелестящей юбкой. На женственные плечи она накинула белую шубку-муляж с темными кончиками маленьких хвостиков – из зала действительно казалось, что вещица сшита из меха горностая. Я ткнула Шахло в бок и спросила, где артисты взяли реквизит.

– Полковник купил у Большого театра партию списанных костюмов, когда в командировку ездил, – сказала Шахло шепотом и тут же прижала указательный палец ко рту.

Губы Лебедева подкрасила бордовой помадой, волосы собрала в высокий пучок. Да, она была прекрасна, и занявшие первые ряды урки не сводили с нее восхищенных глаз. Тем же, кто сидел в глубине зала, приходилось выглядывать из-за бесчисленных спин, чтобы не упустить ни одной детали.

Я понимала, почему Юровский влюбился в нее. Наверное, будь я мужчиной, тоже поддалась бы ее чарам…

Избалованная красавица королева и истощенные, покалеченные, загнанные узники, многим из которых не было суждено освободиться в ближайшие 10 лет. Это был самый настоящий пир во время чумы.

Когда спектакль закончился, толпа звонко зааплодировала и засвистела. Общий восторг оборвал начальник политотдела.

– Тш-ш-ш! – Смородин вскочил со скамьи. – Отставить аплодисменты!

Руки замерли, рты разинулись. Повисла тишина. Надвигался скандал, зревший с самого утра. Заключенные исподтишка смотрели на начальника политотдела с неприязнью. Юровский тоже повернулся к нему. Он оставался спокойным, вполне себе добродушным, и черт знает сколько терпения ему понадобилось, чтобы не вспылить.

– Товарищ подполковник, – произнес он, – разве артисты не заслужили награды за чудесный спектакль? Они столько сил вложили, чтобы немного скрасить наши с вами серые будни…

Вспыхнув, Смородин разразился очередной страстной тирадой, повторив все то же самое, что он сегодня твердил нам на кухне. На этот раз у него даже красноречивее вышло.

– И че нам, одних романистов слухать, е…! – запротестовал Баланда, вовремя, впрочем, проглотив матерное словцо. – Мы это, к культуре здесь таким образом приобщаемся, вот так.

Сидевший рядом с ним Юровский с веселым укором приподнял бровь. Федя развел руками в знак примирения. Извинения были приняты.

– И вот опять же, романисты! – поддакнул Олег Валерьевич. Его круглые щеки побагровели. – Приобщаться к культуре – это хорошо, это благородно. Но культура культуре рознь. Ты позволяешь себя учить врагам народа, Кошелев. Эти люди вчера Родину предавали, порочили СССР и его великие достижения, а сегодня – тебя, Кошелев, уму-разуму учат, литературу тебе сомнительную пересказывая.

Артисты тем временем мешкали, не покидая сцены. После окончания выступления они взяли друг друга за руки, чтобы под шум аплодисментов и крики «бис!» кланяться публике, но теперь переминались с ноги на ногу и не знали, как себя вести. Уходить с глаз долой от сердитого Смородина? Ждать, пока начальник стройки уладит конфликт?

Лебедева приподняла подол кровавого платья и, элегантно покачиваясь, спустилась в зал. Зрители тут же зашептали ей признания, и она, старательно изображая благодарность, рассеянно кивала. Катя подошла к тому ряду, где находился полковник, и бесшумно остановилась.

– Эдак мы со скуки сдохнем быстрее, чем от дубака, – посетовал Федя, достав самокрутку с махоркой и заложив ее за ухо. – А вон Звонарев у нас неплохо тискает, зря вы на него бочку катите. И ничего сомнительного в его литературе я не нахожу, скучная только мальца. Скажите, Андрей Юрич? Зря он бочку катит?

– Не суетитесь, товарищ подполковник, – попросил Юровский.

Он встал, подошел к взволнованной Кате и нежно приобнял ее за талию. Та воспряла духом от поддержки любимого, по всей видимости, мужчины. Мое горло схватила жгучая злоба. «Вот же ж дура, – внезапно осознала я свою неуместную ревность, на которую попросту не имела права. – Сама ж нос от него воротила. И правильно поступала!»

– Ровным счетом ничего запрещенного наша труппа не ставит, – убеждал Смородина начальник стройки. – Да вы сами можете участвовать в подборе пьес для постановок, коли угодно.

– Мы также будем рады видеть вас на репетициях, – вмешалась Лебедева с подчеркнутым почтением.

– Делать мне нечего, по-вашему? – воскликнул Смородин. В глазах полковника мелькнула усталость. – Я помогаю организовывать программу КВЧ, а отнюдь не этой самодеятельности, которую тут гордо называют театральной труппой! К чему и вас настойчиво призываю, товарищ полковник!

Последнее предложение он выговорил четко, с нажимом.

– Давайте вернемся к этой теме позже? – Юровский обвел актовый зал многозначительным взором. – Не будем портить всем праздник.

Актеры неловко ушли со сцены, до сих пор не понимая, как прошел спектакль: с успехом или с провалом? И не прикроют ли их «самодеятельность»?

Полковнику понадобилась четверть часа, чтобы потушить последние угольки гнева Смородина, потом еще четверть часа, чтобы успокоить артистов, и после этого начался новогодний банкет, пожалуй куда более долгожданный, нежели сам спектакль. Шахло сегодня весь день стряпала настоящий узбекский плов: сытный, жирный, с ароматом чеснока и зиры и даже с мясом. Его строители приняли особенно радушно, прямо-таки со слезливым упоением. Пироги с капустой, чай, печенье с грецким орехом – все это принадлежало нам, и только нам! Никаких каш, баланды, никакого кипяточку! Спирт тек рекой, и лагерники припадали к нему, как измученные жаждой путники – к журчащему роднику. Это было не просто объедение. Это был самый что ни на есть глоток свободы, кусочек подлинной жизни! Мало того, мы были предоставлены самим себе – с нами находились всего пятеро конвойных.

Остальные заключенные в обиде тоже не остались – им угощения принесли в жилые зоны. Начальство первого и второго лагпунктов собиралось сегодня в ресторане Ермакова, высшее же руководство стройки №503 стекалось к ледовому аэродрому, чтобы улететь в Игарку и встречать Новый год там.

Наевшись и напившись, я сбежала из переполненного КВЧ на кухню. Горящие щеки приятно покалывало после двухминутного пребывания на морозе, а в животе грелся, пожалуй, самый вкусный ужин, который я когда-либо ела. Я прижалась спиной к прохладной стене, чтобы отдышаться. В висках стучало. Алкоголь в крови подкашивал ноги и растягивал на лице глупую, косую улыбку.

Расслабленные глаза сфокусировались на Ильиничне. Я икнула и встала ровно. Скрючившись над умывальником, Ильинична терла грязную посуду. Она игнорировала шум, доносившийся из КВЧ и из жилых зон, и стрелки часов, тикавших по направлению к одиннадцати.

– Зоя Ильинична, ты чего до сих пор горбатишься? – растекся по помещению мой пьяный голос.

Старуха пробубнила проклятья.

– А ты глаза разуй, обормотка, – сказала она. – Прибираюсь я.

– Праздник сегодня! Иди спать.

– Нинка, завтра этим выпивохам как обычно в шесть тридцать завтрак подавай.

Ильинична вытерла чистую сковородку затхлым полотенцем.

– Скоро полночь, отбой, – настаивала я.

– Кухню надо привести в порядок, – настаивала она, в свою очередь.

Я оторвалась от стены и проковыляла к ней. Она с издевкой покосилась на меня. Мягко забрав из влажных рук такое же влажное полотенце, я развернула Ильиничну к двери.

– Ты устала, давай я сама домою. И потом сполоснусь быстренько.

Мы постоянно использовали кухню в качестве ванной. Баню в лагпункте топили всего два раза в неделю, потому всякий, кому удавалось принимать водные процедуры чаще остальных, по праву считался счастливчиком. Так мы и договорились: кто закрывал барак на ночь, мог искупаться перед отбоем в одиночестве.

– Не кокни ничего, пьянчужка, – пригрозила Ильинична.

– Не кокну, – поручилась я. Хотя бы постараюсь.

– Ну ладно, – сдалась она и стала одеваться. – Только хорошенько приберись, а не тяп-ляп.

Я наскоро почистила остатки грязной посуды, стряхнула крошки со столов и подмела пол. Набрала на улице снега, заперлась изнутри и разожгла огонь под котлами. Напевая себе под нос, я вытащила огромный жестяной таз – он у нас служил ванной – и приглушила свет, чтобы не привлекать внимания людей за окном. Штаны полетели на табуретку, к ним присоединились свитер, чулки и белье. Чтобы не продрогнуть, я осталась в тонкой белой сорочке, которую обычно заправляла в свои необъятные штаны. Она и коленей-то не прикрывала, так что вполне сходила за длинную майку.

Я стояла босыми ногами на холодных половицах и ждала, пока талая вода прогреется. По коже поползли мурашки. За моей спиной тихо щелкнул замок.

– Ильинична, мне же холодно, не впускай мороз, – проворчала я, пододвинув к себе мыльницу и шагнув в таз. – Что ты никак не уймешься! Я ничего не кокнула!

Отпуская каракулевый воротник серого полушубка, на кухню вошел полковник. Я не сразу догадалась, что это он. Сначала я краем глаза заметила фигуру, сильно отличавшуюся от старушечьей, потом обрисовались знакомые черты, черные валенки, шапка-ушанка. Я застыла. Дверь хлопнула.

Юровский сощурился, привыкая к полутьме после ярко освещенной зоны. Вот он увидел меня – полуголую, оторопелую, захмелевшую – и тоже потерял дар речи. Из рук его едва не вывалилось нечто огромное, бесформенное, что он притащил с собой.

– Не спите?.. – то ли спросил, то ли сказал он.

– Нет, – выдавила я, – собиралась искупаться…

Он перевел округленные глаза на гревшийся котел, затем на таз. Я мельком проверила, не задралась ли сорочка.

– Простите… – начальник отступил назад и сокрушенно покачал головой, словно сам не ожидал от себя такой глупости. – Я не предполагал застать вас здесь в столь поздний час. Черт. Простите.

– Мы, вообще-то, нередко принимаем ванну после работы, – сообщила я, позабавившись его искренним смятением.

– Мы?..

– Ну да, и повара. Вы могли запросто нарваться на одну из них, если бы зашли в другой день.

Мне показалось или Юровский в самом деле густо покраснел?

– Впредь я буду помнить об этом и никогда не позволю себе ничего подобного, – зарекся он. – Не беспокойтесь.

Я опустила кончики пальцев в воду. Теплела.

– А что вы здесь, собственно, делаете? – полюбопытствовала я.

Он заколебался, потоптался на месте, похоже, размышляя – объясниться или пуститься наутек? Просверлив взглядом свою ношу, как бы упрекнув ее в конфузной встрече, он наконец признался:

– Я пришел поздравить вас с Новым годом… Хотел передать подарок в ваш барак, но его могут своровать уголовницы, так что я не придумал ничего лучше, как взять ключи у Мити и оставить на кухне.

Поздравить! Передать подарок! Мое сердце подпрыгнуло и крутанулось в груди. Юровский растерянно улыбнулся.

– Это ваш крючок, верно? – указал он на один из крючков, прибитых к доске рядом со входом. Я кивнула.

Полковник вынул из кармана длинный плоский предмет, который я не сразу узнала в слабом освещении.

– Расческа, – повертел он гребнем. – Как и заказывали.

– Очень кстати после ванны. А это что, огромное?

Он приподнял шапку, приступая к самой сложной части разговора. Избегая меня, его взгляд бродил по полу, окну, банкам со специями.

– Помните, как вы любили то покрывало?.. – сказал он глухо, почти шепотом. – Которое с северным орнаментом?

У меня перехватило дыхание. Из глубины памяти всплыла картина: Андрей лежит на цветастом покрывале подо мной и переплетает свои пальцы с моими. От него пахло солнцем и любовью. Как он был притягателен, как нежны были его глаза…

– Я купил у ненцев ягушку, – продолжал он, смущенный.

– Простите, что? – пролепетала я. – Не понимаю…

– Это женская верхняя одежда из оленьего меха, – промолвил полковник, неловко разворачивая ягушку. – Теплая, как раз для наших морозов. Если мне придется снова вытаскивать вас в стужу на стройку, будет не так холодно.

Шуба была длинной, из мягкой светло-коричневой шерсти. На подоле мех темнее, между двумя разноцветными шкурами вышит тот самый северный орнамент. Рукава широкие, сужающиеся к запястьям, чтобы ветер не попадал внутрь. В швы по всей шубе вставлены тонкие полоски яркого красного сукна. Нарядная вещь в гардеробе зэчки – неслыханная роскошь! Что сегодня будет твориться в бараке!

– Она очень красивая, – выдохнула я. – Благодарю вас, Андрей Юрьевич.

Юровский аккуратно сложил ягушку на табурете рядом с моими вещами. Невольно приметив свисавшие черные чулки с трусами, он спешно отвернулся, точно обжегся. Я же почему-то не стеснялась своего белья. Наверное, спирт убил во мне последние горстки стыда.

Полковник должен был попрощаться и уйти. Должен был… Но вместо этого он поднял-таки на меня глаза. Осторожно так, украдкой, будто боялся, что я закричу и выгоню его за наглость вон; но я не закричала и не выгнала. Я выпрямилась.

Так мы безмолвно смотрели друг на друга то ли одну минуту, то ли пять, а может, и все десять. Его взгляд воровато прыгал по распущенным волосам, по просвечивавшей в свете керосиновой лампы сорочке, открывавшей очертания теперь уже не костлявого, а стройного подкормленного тела, по длинным босым ногам. Моя фантазия проснулась, зажглась, улетела вон из застенка реальности. Я представляла, как опущусь в ванну при нем, достану ковш и зачерпну горячей воды, как откину голову, смочу волосы. Уродливая белая сорочка скоропостижно намокнет, облепит меня, станет прозрачной, вызовет лучшие воспоминания молодости.

— Раздавлю, – тревожился Андрей.

Я лежала на спине и притягивала его к себе за плечи. Надо же, он и впрямь переживал – оперся на локти и завис сверху, так и не опустившись на меня.

– Не бойся, я крепкая, – уверяла я его. – Мне нравится, когда из-за тяжести твоего тела заканчивается воздух в легких.

Он недовольно скривил губы.

– Не хотелось бы, чтобы ты умерла от удушья прямо подо мной. Как я объясню этот случай своей следующей любовнице?

Я расхохоталась. Взгляд Андрея поплыл от удовольствия. Он говорил, что у меня сексуальный смех. Тихий такой, грудной, переливчатый. Мне льстили его комплименты, поэтому я смеялась чаще, с удовольствием.

Волны омывали наши переплетенные тела, а мелкий песок зарывал меня глубже и глубже, словно трясина. Я закинула ногу на Андрея и лениво скользила ей вверх-вниз. Белое платье вымокло насквозь и к тому же бессовестно задралось до бедер. Но разве это имело значение? Как и то, что тонкая ткань просвечивала?

Юровский медленно сглотнул, как если бы наяву увидел представление, разыгравшееся в моей голове.

«Какие отношения связывают его с Катей? – терялась я в догадках. – Привязан ли он к ней? Любит ли ее? Что он вообще испытывает? Ностальгию по беззаботной студенческой поре? Обыкновенное пошлое влечение мужчины к женщине? Или в нем екнула прежняя влюбленность?»

«А ты сама-то что чувствуешь?» – спросила я также у себя.

Внезапно Юровский вздрогнул, сбрасывая наваждение. Мечтательное выражение лица сменилось хмурым, отчужденным, в общем его привычным. Начальник сверил время по часам, развернулся и вышел, не проронив ни слова. Когда дверь захлопнулась, до меня докатился ледяной воздух с улицы.

Вода в котле кипела.

* * *

Новогодняя эйфория длилась недолго. Ближе к Рождеству температура опустилась до 49 градусов ниже нуля. Жирный плов с печеньем давно переварились в алчных желудках заключенных, спирт вывелся из их крови, светлые воспоминания о праздничном вечере поблекли в короткой памяти. Протестная инфекция разбушевалась с новой силой. Асю, отправленную за составление контрреволюционных записок в штрафной изолятор и ожидавшую нового суда, поставили на пьедестал народного героя. Агния, догадываясь, что в бараке имеется стукач и, скорее всего, не один, тем не менее продолжала выступать. За последние недели она поднаторела в ораторском искусстве и теперь умело заражала возмущением даже самых смирных женщин. Нейтралитет сохраняли единицы – и то в большинстве своем обслуга, работавшая в теплом помещении и имевшая доступ к придурочному закутку в столовой, где подавали пончики и мясные супы.

Кризис наступил 28 января. Поначалу было спокойно. Бригады покорно отработали целый день, выполнив норму. К вечеру они стали возвращаться, но до баз не дошли и, не поужинав, не оправившись, собрались в еловой рощице, той самой, что укрывала дом полковника. Люди стягивались отовсюду, образуя кучную толпу. Они не реагировали на приказы конвоиров, отворачивались от винтовок и карабинов, пропускали мимо ушей угрозы начальства. В рое заключенных находились мужчины, женщины, подростки, люди всех мастей, калибров и статей. Охотно примкнули фитили, они же доходяги (им было нечего терять). Там были Наташа, Журналистка, там были Эмигрантка и Парикмахерша, там были почти все, кого я знала и с кем дружила. Я понимала, почему они подхватили бунт, и сама бы, если бы до сих пор катала тачку, встала с ними плечом к плечу. Я должна была гордиться их смелостью. Однако вместо этого я ощущала ноющую тревогу. Что-то подсказывало мне, что сегодня мирного соглашения не будет, и это пугало меня – до чертиков. Миски я мыла машинально, старательно прислушиваясь и ожидая вестей. Подробности того бунта мне довелось узнать только на следующий день.

Лагерники галдели, топали, они были настроены одинаково решительно и безжалостно. Мы слышали их с кухни, так они шумели. Вохровцы окружили стихийную сходку плотным кольцом, чтобы в станке не началась паника, и держали оружие наготове. Примчался начальник особого отдела старший лейтенант Дужников, или кум, как мы его называли. Он напоминал своим полным телом и плоским широким лицом с огромным ртом и маленькими высокомерными глазенками самца орангутана. Дужников неуклюже переваливался и шумно сопел, пробираясь к избе полковника.

Через четверть часа Юровский вышел на веранду своего дома. Гул голосов утих. Полковник стоял один против сотен. Зэки и охранники не сводили с него пристальных взглядов. Как тогда, в августе на лесоповале, он держался прямо и открыто; только сейчас его лицо не было добродушным – оно было напряженным, сухим, суровым. Теснясь в скопище и запрокинув головы, заключенные ждали реакции начальника.

– Я вас слушаю, – железным тоном сказал он, сдвинув темные брови.

Из первого ряда выступил молодой мужчина – бывший прораб Гуревич, пониженный после истории с насыпью до обычного рабочего.

– Мы пришли, чтобы выразить несогласие с нормами выработки, – начал Гуревич неуверенно, но потом взял себя в руки. – Мы хотим напомнить вам, уважаемая администрация, что мы хоть и признаны отбросами общества, мы хоть и лишены всяческих прав и носим клеймо врагов народа, все равно мы – живые люди. А вы заставляете нас прокладывать железную дорогу в диких, нечеловеческих условиях! Вы торопите нас постоянно, ускоряете темпы работ. Вот у путеукладчиков норма была – один километр за смену. Мало! На двести метров увеличили. Снова мало! Еще на двести… Та же история и с насыпями. Но условия труда почему-то никогда не меняются. Нам не дают поблажек в морозы, нам не увеличивают пайку, нас отказываются лечить, только если не совсем при смерти… А мы не хотим быть расходным материалом! Правильно, товарищи?

Толпа загорланила в поддержку.

– А еще двадцать пять сверху каждому вы не хотите?! – гаркнул старший лейтенант Дужников, встав рядом с полковником на веранде и достав пистолет из кобуры. Его не смущало собственное самоуправство – он подчинялся не начальнику лагеря и даже не начальнику стройки, а напрямую третьему отделу ГУЛАГа. – Или сто первой бригаде вас передать?

Сто первой бригадой у нас называли могильщиков.

– Продолжайте! – сказал полковник бывшему прорабу.

– Согласно правилам, работы полностью сворачиваются в минус сорок пять без ветра, в минус сорок при слабом ветре и в минус тридцать пять при сильном ветре, – уже менее уверенно продолжал Гуревич, не смотря на особиста. – В минус двадцать пять вводится сокращенный рабочий день. Так вот, ни для кого не секрет, что конвой определяет температуру по-своему. В минус двадцать пять мы работаем всегда полный день. Когда становится холоднее, начинаются споры: есть ветер или его нет, сильный он или не сильный. Вохра соглашается с тем, что ветер есть, только когда нам трудно держаться на ногах, такие порывы мощные. Три дня назад нас вывели в минус сорок девять, потому что конвой посчитал, что на градуснике минус сорок четыре. Так вот, мы требуем, чтобы участки закрывались в минус тридцать при слабом ветре, а в минус двадцать пять рабочий день сокращался до четырех часов вне зависимости от того, выполнена норма или нет.

– Это невозможно! – возразил изумленный полковник. – В таком случае у нас стройка простоит без дела ползимы – а вы помните, я полагаю, что зима в Заполярье длится девять месяцев? Послушайте, всем нам известно, что условия Крайнего Севера очень сложны для работы. Но у нас есть четко оговоренные сроки сдачи участков, и мы, как бы нам ни было тяжело, обязаны в них укладываться. Нам…

– Я не договорил, гражданин начальник, – перебил его строитель. – Также мы требуем повысить нормы питания ровно в два раза. И чтобы каждый день нам подавали рыбу или мясо.

– Пф!.. – фыркнул кум. Толстые губы его растянулись в зловещем оскале, глазки блестели жаждой крови. Он не понимал, почему полковник все еще слушает эту чушь.

– Питание обязательно будет улучшаться, это я вам могу гарантировать, – взял слово Юровский. Он глядел прямо в глаза то одному, то другому гулаговцу, выделяя его из серой массы, заставляя его почувствовать себя не частью толпы, а человеком, личностью, имеющей право заявлять о себе. – Но улучшение будет постепенным. Не все свободные граждане сегодня едят столько, сколько вы, неужели вы забыли об этом? Кто пережил голод в сорок шестом, тот был рад получить килограмм хлеба в лагере… Вы просите о том, что я не в состоянии вам дать ввиду непростого положения в стране. Я не могу устраивать вам каждый вечер пир подобно новогоднему, но на данный момент делаю все, что в моих силах, чтобы вам было хоть немного сытнее. Я рассчитываю, что уже к зиме следующего года…

– К зиме следующего года! – ахнула толпа. – Мы не доживем!

– А сами-то жрут от пуза! – заорала одна из женщин, сверкая глазами. – Икра им поди уже в горло не лезет! А для нас куска хлеба жалко!..

– К зиме следующего года – это слишком поздно, – выразил общее недовольство Гуревич. – Потому что, как верно подметили мои товарищи, мы до нее можем и не дотянуть. Мы настаиваем на немедленном выполнении всех наших требований или же с завтрашнего дня объявляем забастовку. Всех нас вы не перебьете, иначе кто будет график выполнять?..

Неровно задышав, Юровский ударился в долгие монотонные объяснения; он пытался растолковать заключенным, что правила диктует Москва, а улучшение условий труда – последовательный процесс, при котором нельзя рубить с плеча. Заключенные же его не слышали и не слушали. Они считали, что начальник обманывает их, старается обвести их вокруг пальца своими витиеватыми, утаивающими истинный смысл речами. Вскоре голос Юровского поглотил гул раздраженного народа.

– Свободу штрафникам! – завопила Агния, воздев к черному небу натруженную руку. – Мужики не виноваты, что их морят голодом! И хорошо, что они разнесли тот чертов магазин! Нам не достанется – и начальникам пусть не достанется!

– Не достанется! Не достанется! – вторила толпа. – Свободу штрафникам!

– Расстрелять всех! – метнул Дужников полковнику.

– Свободу Асе! – раздался зов Агнии, и скопище отозвалось эхом ее зова.

– На ШИЗО! – скомандовал Гуревич, и люди как ошалелые бросились к штрафным изоляторам.

– Оттеснить, – велел Юровский конвойным. – Оружия не применять!

Полтавченко, начальник оперчекистского отдела, кивнул и стал быстро распределять солдат; приказы его были короткими, емкими и хладнокровными. Михалюк, начальник охраны, повел подчиненных в наступление. Овчарки, надрываясь, истерично лаяли.

– Оружия не применять? Вы в своем уме? – взорвался Дужников, не поверив своим ушам. – Это тянет на разжалование…

– Они правы, Николай Александрович, – ответил полковник. – Если я их всех перебью, кто будет график выполнять? Мне поставлена задача – построить железную дорогу в рекордно короткие сроки. Вот и не мешайте!

Толпа разделилась на два потока: один несся к женской зоне, второй – к мужской. Заключенные добрались до штрафных изоляторов прежде вохровцев. Надзиратель ШИЗО первого лагпункта взревел благим матом. Какой-то здоровяк избил его и, пошарив по карманам, отобрал ключи. Гуревич открыл общую камеру, в которой содержались грабители. Гогоча от радости, мужчины высыпали в коридор. Надзиратель ШИЗО второго лагпункта был более сговорчив. Агния отворила Асе, но она, дрожа в углу то ли от холода, то ли от страха, наотрез отказалась покидать тюрьму и попросила запереть ее обратно.

– Настал час, ради которого мы так старались! – воскликнула Агния. – И ради которого ты страдала!

– Оставьте меня в покое! – заверещала Ася, обливаясь горькими слезами.

За что была тут же свергнута с пьедестала народного героя. Впрочем, люди скоро оправились от ее измены и побежали к жилым зонам, чтобы вытащить на улицу последних непричастных к протесту товарищей. В их помутненных разумах зудело без конца: одному ничего не добиться, надо толпой идти, давить своим весом!

В пути они наткнулись на стену солдат. Увидев, что сопротивление оказывается без оружия, заключенные безбоязненно рванули вперед. Первый, второй, третий пробились сквозь стену; другие ввязались в драку, накинувшись на конвойных с кулаками. Рассвирепевшие охранники начали скручивать зэков и заталкивать их в ШИЗО к Асе. В мужской зоне происходило то же самое. Всех без разбору, кто имел несчастье попасться, волочили в общую камеру, откуда несколько минут назад слиняли грабители. На подмогу пришли ссученные воры с дубинками. Собак спустили с поводков, и они вгрызались острыми зубами в костлявые руки и ноги заключенных. По зонам прокатились волны криков.

А вырвавшиеся из оцепления бунтовщики схватили за шиворот и выпроводили из бараков тех, кто тихонько пережидал там бурю. Ильинична на всякий случай заперла кухню изнутри, точно так же поступили и другие работники хоздвора. Щелкали замки в бане, в мастерских, в санчасти, на почте и в ларьке.

Ближе к ночи солдатам удалось худо-бедно согнать заключенных в единое стадо. Отечные, окровавленные лица узников были налиты ненавистью, они исказились до неузнаваемости из-за непреодолимой тяги к насилию. Наблюдая за проплывавшими мимо заключенными из окна кухни, я судорожно искала глазами своих, но не могла их найти. Неужели угодили в штрафной изолятор? Целы ли они?

Юровский вновь вышел на веранду и призвал лагерников урегулировать конфликт мирно, без жертв.

– Ирод! – вякнул кто-то в толпе.

– Фашист! – добавил другой.

– Палач! – проорал Гуревич.

– Смерть чекистам! Бейте их! Уничтожьте тиранов!

Движимые животной агрессией, заключенные обрушились на вохровцев. Неожиданно нашлись заточки. Спокойная сходка окончательно превратилась в кровавую резню, где уже не имело значения, кто ты, как ты, где ты, – главное, что ты носишь погоны, стало быть, ты виновен, ты приговорен, ты должен умереть. Трое охранников были ранены. Визгливо лаявшей овчарке перерезали глотку.

В лучах фонарей побелело лицо начальника стройки. Оцепенев на пару секунд, Юровский повернулся к Полтавченко.

– Стреляйте вхолостую. Пока только вхолостую, Сергей Иванович…

Лейтенант с готовностью потянулся к кобуре.

– Это настоящий терроризм, полковник! – задрожав от страха, пытался образумить Юровского Дужников. – Принимайте решительные действия! Тут не до графиков!

– На склады! – озарило Агнию. – Там тонны продуктов!

– На склады! – воодушевились люди.

В воздух ударили выстрелы, раздались визги. Заключенные растерялись, и конвойные, воспользовавшись удобным моментом, стали медленно наступать на бунтовщиков, принуждая тех пятиться. Бах, бах, бах, оглушительно палил пистолет Полтавченко. Некоторые люди испугались и полетели прочь, к своим баракам. Вохровцы перекрыли им дорогу.

– Отпустить! – остановил их полковник, махнув рукой. – Пусть уходят!

Охранники расступились, пропуская беглецов.

– Куда!.. – взбесилась Агния. – Трусы! Предатели!

За считаные минуты от огромной толпы осталась шайка из 20 человек. То были самые стойкие, самые преданные делу заключенные, которые поклялись добиться желаемого или отдать во имя справедливости свою никчемную жизнь. Ограбившие магазин скалили зубы. Парикмахерша, исказившись от необузданной злобы, впивалась взглядом в Агнию. Какими будут дальнейшие действия? Что прикажут вожди?

Агния же, в свою очередь, смотрела на Гуревича. Гуревич, покрытый потом и кровью, задыхался. В его руках откуда-то взялся топор, телогрейка была порвана на груди. Ему достаточно было еле заметного маха головой в направлении избы полковника, чтобы единомышленники поняли его призыв.

С варварскими воплями они устремились к барскому дому. Дужников, до тех пор не выпускавший пистолета, теперь с испугу уронил его себе под ноги. Кто-то бросил в окно кирку, и стекло со звоном рассыпалось на мелкие кусочки. Из глубины избы докатился пронзительный визг Катерины.

Юровский не шелохнулся.

– В расход, – обронил он еле слышно.

После следующей череды выстрелов воцарилась мертвая тишина. Только Агния, распластавшись на снегу, тихонько хрипела и смотрела в ночное небо. В нее угодило пять пуль, и она проживала последнюю минуту в своей жизни. Схаркнув вязкую красную слюну, Агния прошептала напоследок:

– Все не зря… Все было не зря…

Глава 5

На часах половина шестого. Я уныло плелась на кухню, как и каждое утро любого иного дня недели. Небо до сих пор оставалось черным; не мелькало ни единого проблеска, предзнаменующего утренние сумерки.

С той кровавой ночи, когда расстреляли 20 человек, прошло две недели. Заключенные потихоньку оправлялись от пережитого потрясения. Тел погибших товарищей мы так и не увидели – бригада могильщиков увезла их еще до подъема. На следующий день после мятежа охранники проявляли особую суровость, но люди не жаловались – они были рады, что не угодили в ШИЗО и не попали под пули; звуки выстрелов временами звучали в их ушах словно наяву и щекотали им нервы. Следствие выявило добрую сотню активных соучастников расстрелянных и сшило толстое, подробное уголовное дело. Первой приговорили Асю, она получила 20 лет и уже улетела отбывать наказание в Норильск. Ее возлюбленный ждал суда в Игарке.

Никто не говорил о происшествии, все будто бы воды в рот набрали. Норму выполняли без пререканий, еду съедали подчистую, в минус 37 отработали по установленному сокращенному графику. С вохрой, утверждавшей, что на термометре минус 34, не спорили. Строго соблюдали дисциплину. По вечерам в жилых зонах сразу укладывались спать. Таким образом, ростки свободы, взошедшие в заключенных, были безжалостно затоптаны старым безудержным страхом, знакомым им со дня ареста.

Юровский почти не показывался ни в лагпунктах, ни на стройучастках, что было для него несвойственно. Привыкший самолично контролировать ход строительства, дотошный до качества работ начальник отсиживался в штабе управления, а если и сталкивался в зоне с кем-то из лагерников, сухо кивал на приветствия и молча уходил. Гулаговцы, наблюдая за ним украдкой, рассудили, что его поведение обусловлено возросшей неприязнью, граничившей с враждебностью, а значит, забастовка не то что не принесла результатов – она лишь усугубила бедственное положение осужденных. А что для раба может быть хуже, чем попасть в немилость к хозяину?

Мои хлопавшие спросонья глаза заметили впереди движение. Широко зевнув, я остановилась. Я привыкла идти на работу в полном одиночестве – до подъема ни заключенные, ни конвойные не вылезали на улицу. Но сейчас возле кухни крутился подросток. Бледноватый, впрочем вполне упитанный в сравнении с другими малолетками. У него были круглые мягкие щеки с ямочками, придававшие лицу схожесть с сырым тестом, и большие янтарные глаза. Из-под ушанки выглядывали отросшие сальные волосы цвета пшеницы. Мальчуган беспрестанно поджимал свои пухлые губы, он будто ежесекундно раздражался или обижался – а может, так оно и было.

Я видела его раза три, и всегда ребенок избегал остальных лагерников. Униженная покорность и осознание собственной ничтожности странным образом смешались в его взгляде с клокочущей злобой и бунтарским духом. Что больше всего настораживало, он при всякой возможности сбегал в укрытие, в свой барак – точно умудренная жизнью мышь, он спасался от хищников в норке и высовывал нос наружу только тогда, когда вокруг стихало.

Звали мальчика Петя Зайцев. История его проста и понятна, даже, пожалуй, скучна и обыденна, несмотря на свою трагичность. Родители Пети погибли в войну: отец во время бомбежки, мать от туберкулеза; сирота оказался на улице и примкнул к группе воришек. Когда его поймали на краже, он отправился в лагерь.

Зайку – таково было погоняло ребенка в криминальной среде – прибрал к рукам авторитет нашего лагпункта Рома Мясник. Прозвище главного в Ермакове блатного не было связано с работой на мясокомбинате, как мне показалось сперва. «Мясник» на жаргоне – это убийца-садист. А про Рому ходила жуткая молва. Начинал-то он как обыкновенный квартирный вор, потом попал в клан к Наилю Бардинскому и некоторое время находился при нем наемным убийцей – устранял милиционеров, чекистов и прокуроров. Прославился в преступном мире после того, как единолично удушил лидера крупной ОПГ, перешедшего Наилю дорогу. Рома работал чисто, без свидетелей. Он не гнушался мяса, был скуп на сострадание и не терял холодного рассудка. Иногда он не позволял жертвам сразу скончаться и удерживал их на последнем издыхании, коли такая жестокость была оправдана в его и Наиля разумении.

Спустя годы он, доказав свою преданность и заслужив доверие, дорос до заместителя Бардинского. В 1944 году после того, как авторитета посадили за подделку продовольственных карточек, пропусков и документов, воспитанник короновался на место старшего. До Ромы позже тоже добрались. То была его вторая ходка, но теперь уже не в роли мелкого грабителя, а в роли вора в законе. Прибыв в Ермаково, Мясник быстро снискал уважение среди своих и стал их главарем. Группа блатных под началом Ромы расширялась, причем расширялась до волнующих управление масштабов.

И хотя Зайцев не первый год жил в бараке Мясника, на его лице так и не появилось характерного для всех блатных налета. Самонадеянностью, эдакой развязностью, скрытой угрозой, блестевших в глазах уважающих себя воров, он не заразился. Петя был опрятен и не имел никаких наколок (по крайней мере в местах, открытых взору). Он не мочился вне уборной, не пил до беспамятства, не нападал на каэров и бытовиков, не приставал к девушкам, не ввязывался в потасовки; он был трудолюбив и не вызывал нареканий у начальства. Какой же из него уголовник? Какой блатной?

Петя сгребал снег в ведерки, когда я приблизилась.

– Ты чего здесь делаешь так рано, Петя? – спросила я, пытаясь одолеть зевоту.

Опешив, Зайцев вскинул голову. К нему редко обращались посторонние, особенно фраера, к коим я тоже относилась.

– Не твое дело, блядь! – прикрикнул он на меня без зазрения совести.

– Не мое, – спокойно согласилась я. Зайка стушевался, будто я назвала его по имени-отчеству. – Но если хочешь кипяточку, могу вынести.

– Не надо, – буркнул Петя, вновь склонившись над сугробом и заработав руками. Пышные щеки провисли и стали совсем огромными. – Тебе чего? Хуле прикопалась до меня? Иди куда шла!

Три ведра были заполнены с горкой. Мальчик хлопнул в ладоши, отряхнув варежки, затем схватился за ручки и побежал к мужской зоне. Снег под его валенками хрустел, ведерки лязгали, ударяясь друг о друга.

Я безразлично пожала плечами – что ж мне, в новинку мат выслушивать – и зашла на кухню. Как обычно, тут вовсю полыхал жар, разогревая остывший за ночь барак. Как обычно, огонь развела Ильинична, ведь она всегда приходила первой. Все было как обычно, кроме одного. Вместо аромата каши меня встретила тошнотворная, будоражащая желудок вонь, исходившая из котла, содержимое которого сосредоточенно мешала повариха.

– Чем это пахнет? – отпрянув, воскликнула я.

– Рыбный суп варю, – не поворачиваясь, пробормотала старуха.

– Рыбный суп по-другому пахнет, – ответила я. – Ты что, положила туда какой-то тухляк? Картошка сгнила? Морковь? Или рыбу с душком привезли?

Повариха погрузилась в размышления, похоже, прикидывая, можно ли со мной откровенничать или лучше подсластить пилюлю. Зловонный пар меж тем продолжал распространяться по кухне, но она его будто бы не чуяла.

– Все тут тухлое, аж самой противно, – призналась Ильинична.

– А чего ж на складе не списали просрочку? – развела руками я.

Она резко – настолько, насколько могла в свои годы – развернулась ко мне и, стянув с плеча мокрое полотенце, со шлепком бросила его на стол. Блеклые глаза ее горели бешеным пламенем. Я благоразумно попятилась назад.

– Списать, вот те придумала! Списать – это мы горазды! – бушевала Ильинична, надвигаясь на меня. – Вспоротые мешки свежей картошки списать – запросто! Банки со свиными консервами помяты – списываем не задумываясь! Вона еще хорошо – упаковки со сливочным маслом испачканы грязью, ну это уж и подавно в пищу непригодно! Зато гнилой лук пущай лежит себе…

– На складе списывают свежие продукты? – вставила я. – Кому это нужно?

– Ужель не догадываешься кому?

– Бессмыслица, – сказала я, понизив голос. – Будут еще наши начальники утруждать себя такими пустяками… Берут что душе угодно – мало ли на какие нужды. Кто им слово скажет? Они здесь власть, единственная и неоспоримая…

– Так-то оно так, – согласилась Ильинична, – но вконец оборзеть они тоже не могут. В документах-то должно быть все как по полочкам: что на кухню, что в утиль. Приходится изворачиваться, чтобы перед Москвой отчитаться.

– Вполне в духе Смородина, – не смогла я удержаться от замечания.

– Да он один списывает, что ли? Их здесь таких – вагон! И Полтавченко тут как тут был, и Михалюк, и конвоиры его вместе с ним. А завскладом поддакивал, кивал! – Негодуя, Ильинична начала бойко разбрасывать руками в стороны. – Дескать, негоже нам порченые продукты в пищу потреблять! Потравимся, господи прости! Я, может, и старая, но из ума пока не выжила. Нечего передо мной комедию ломать.

Ильинична положила половник, вытерла пот со лба и сама отодвинулась от смрадного котла. Губы-ниточки ее подрагивали от возбуждения. Минуту спустя она снова схватила половник и принялась нервно постукивать им по ладони.

– Нет, ну дураку понятно, что и Степанову кусок-другой перепадает! Смотрю ж, харю себе за последний год на посту заведующего отъел, коей у него в помине не было! Да пес с ними со всеми! Тьфу!

Старуха пронзила грозным взглядом охранников за окном, следивших, как пробудившиеся заключенные строятся в очереди к туалетам.

– Важно то, что после бесконечных налетов на склад для нужд кухни разве что тухлое и остается. Приходится брать самое порченое, у чего срок годности истекает. А когда дело доходит до продуктов, которые раньше были свежими, тогда и они пропадают. Замкнутый круг какой-то, ей-богу.

– Много списывают? – полюбопытствовала я.

– Еще бы! Бернштейн, ходок наш из отдела снабжения, особенно хорош: развращает заключенных девок, а в обмен за тесное знакомство подкармливает их чем-нибудь жирненьким, вкусненьким, сворованным еще до того, как оно добралось до склада. С голодухи с ним уж, кажись, почти вся женская зона перекувыркалась… И представляешь, они мне, подлюки, угрожают, – не унималась Ильинична. Видимо, кипело в ней давно. – Мол, рот на замок, никому ни слова… Ага, дрожу вся! Мне сто лет в обед, чего мне бояться? Что срок накинут? Что расстреляют в лесу?

И расхохоталась. Весело так, до слез.

На кухню вошла Шахло, за ней забежала и Света. Обе задержались; Лена и Фрося вообще еще не явились. Ильинична не терпела опозданий, но сегодня она не обратила на это внимания. Она глубоко, медленно вздохнула и громко, со свистом выдохнула. Успокоившись, повариха взялась мешать свой суп, словно это сделало бы его вкуснее.

В дверной проем сунулся старший нарядчик Буханков.

– Адмиралова – во второй лагерь, на раздачу! – скомандовал он.

На кухне женской зоны меня встретила повар Хлопонина. Ее помощница этой ночью слегла в лазарет с аппендицитом, и она осталась одна. Судомойка наяривала грязную посуду. Я натянула фартук и взялась за половник.

– Штрафники есть? – спросила я, открывая окошко.

– Да, Гаврилов предупреждал про Соломатину, – кивнула Хлопонина, вытирая розовый пористый нос. Гаврилов был трудилой в женской зоне.

У окна раздачи, которое выходило в просторную столовую, выстроилась плавно перекочевавшая от туалетов очередь. Я наблюдала вялые, безжизненные лица каждый день и научилась смотреть сквозь них. Они очень сильно жалят сердце, эти лица; имея под рукой огромный котел с едой, сложно не растрогаться и не доложить строителю лишний половник, особенно строителю знакомому и располагающему к себе, особенно после отчаянной январской попытки заявить о своих правах. Первый раз на раздаче я оплошала – мерила порцию не на вес, а на глаз, а поскольку глаз у меня щедрый, последним заключенным пришлось буквально соскребать со дна крупинки. Ох рассерчала тогда Ильинична!

Сегодня на завтрак каждой лагернице нужно было выдать миску супа (он, кстати, пах не лучше мужского, поскольку был приготовлен из той же партии рыбы) и дневную порцию хлеба – один килограмм. Бригадирши получали пищу на весь отряд и сами передавали ее подневольным, придурки же подходили поодиночке. С мастерской точностью – как-никак больше двух месяцев практики за плечами – я выливала в посуду нужное количество супа. Ни граммом больше, ни граммом меньше – таков был мой закон, и я честно его блюла. Несъедобное варево плескалось, источая гадкий запах, однако заключенные, топтавшиеся у окошка, не чуяли подвоха или уже привыкли за долгие годы отсидки. Они подгоняли меня нетерпеливыми взглядами и глотали слюну.

Еще одна партия была готова. Я поставила ее на перекладину и махнула рукой: можно забирать. Лицо бригадирши Тани Соломатиной вытянулось.

– Что за хрень! – во все горло закричала она.

Я отшатнулась. Стоящие в очереди встрепенулись.

– У вашей бригады сегодня штрафпаек, Таня, – сказала я, возвратив самообладание. – Значит, триста пятьдесят граммов хлеба на человека.

Я начала собирать партию следующей бригаде, но Соломатину мой ответ не устроил. Она с такой силой ударила по перекладине, что я чуть не выронила половник.

– Чего тебе? – спросила я резко, покосившись на часы. 06:45. Если завтрак растянется, мне прилетит от Гаврилова. – Я же русским языком объяснила.

– За что штрафпаек? – возмутилась Таня.

– За невыполнение нормы.

– Ты меня, часом, ни с кем не спутала? – вытаращилась она. – У нас зачетов больше, чем у любой другой женской бригады! Мы норму выполняем на сто пятьдесят процентов!

– Мне-то ты зачем это рассказываешь?

Женщины в очереди стали нарочито шумно вздыхать, и я мысленно вздыхала вместе с ними. Соломатина свесилась ближе, с подозрением сощурив глаза:

– Ты что, задумала нашу долю сожрать, стервятница?

– Таня, не я устанавливаю правила. Поди к Гаврилову, с ним разбирайся.

– Ах вон оно что, Гаврилов, – протянула она, по-звериному оскалившись.

Оскал жуткий, с кривыми желтыми зубами; это был отпечаток бродячей жизни Соломатиной. Она родилась в зоне и постоянно возвращалась в лагеря за карманные кражи. Почему-то ни один лагерь Советского Союза – а Таня побывала во многих – ее до сих пор не исправил. Наоборот, воровала Соломатина крупнее и ловчее, научившись у старших жучек.

– Дело не в том, что мы якобы норму не выполняем, Нина, – заговорщицки просвещала она меня. – Гаврилова задело, что наша Валентина ему плотника предпочла. Он и подкормить Валюху обещался, и машинисткой на работу устроить, но она, вишь, гордая. Интеллигентка, едрить ее, вроде как голубых кровей…

Я скептически вздернула бровь. Нет, Гаврилов не имел привычки волочиться за заключенными женщинами, он был верным партии человеком и искренне презирал преступниц. Да и, собственно, какая мне разница, к кому он там неровно дышит, кадрится к Валентине или нет?

Стрелки часов сместились. 06:49.

– И что? – я раздражалась все больше, ощущая каждый их тик как удар под дых. – Танька, я занята. Иди, а.

В столовой поднялся гул. Суп стыл.

– Я поняла, – озарило тем временем Соломатину. – Он решил нас помучить маленько. Надеется, что Валька опухнет от голода или что у нее совесть перед товарками взыграет. Лишь бы под юбку, гаду, залезть!

В моей памяти всплыл министр госбезопасности с его плутовской улыбкой и сильными руками, цепляющимися за предплечье. Я тряхнула головой, избавляясь от воспоминания. Это не моя война! Пускай сами устраняют своего Громова.

– Ты-то небось смекаешь, чего ей стоит каждый раз от его шаловливых ручек когти рвать, – облапошивала меня Таня, гипнотизируя глазами.

– Живее! – не выдержала бригадирша Кузнецова. – Нам жрать охота!

– Подождешь, падла, – выплюнула Соломатина. – Мне перетереть надо.

06:53. Я сжала кулаки.

– Таня, размер порций может изменить только Гаврилов. Не хватало мне еще в ваши разборки лезть!

– А ты мне выдай как всегда, – нашлась лисица. – Налей по половничку каждой, хлебу дорежь. Я аккуратно девчонкам пронесу. Никто из начальства не пронюхает, мамой клянусь!

– Сказано: штрафпаек. – Не помню, чтобы в моем голосе столь отчетливо звучали металлические нотки.

Отчего же, я искренне желала им помочь. Пусть Таня наврала и про страсть Гаврилова, и про голубые крови Валюхи, и про 150 процентов, я бы все равно долила им этот чертов суп. Жалко мне, что ли? Но трудила деловито расхаживал по столовой. Рискнуть и ослушаться его открыто? Дудки.

– Бери что даю, – указала я на жалкие ломти.

Ноздри Соломатиной раздулись. Немигающий взгляд вонзился в меня ножом. Стало страшно: вдруг накинется? Вдруг пырнет?

Если и собиралась, то не успела. Как нельзя кстати подоспела Груша и, влезши вне очереди, беспардонно оттолкнула Таню. Та отлетела и ударилась о скамью. Соломатина бы стукнула ее в отместку, но с Аней она явно опасалась ссориться. Насупив брови с досады, Таня забрала порции и пошла прочь.

Груша постучала кулаком по перегородке, дабы расшевелить нерасторопную меня. Она бесстрастно смотрела на тех, кто стоял за ней и уже скрипел зубами от бессильной злобы. Я метнула взор на часы, распереживалась и второпях залила миски для Аниных подопечных.

В 07:20, когда я закончила раздачу и закрыла окошко, на кухню вернулся Гаврилов. «Адмиралова, работать надо быстрее! Время ты, что ли, не видела! Ты что, не слушала, когда тебе говорили о строгом соблюдении графика?..» Я поспешила заверить его, что подобного более не повторится, и он, сухо кивнув, удалился. Но я не сомневалась: он запомнил, поставил галочку себе в мысленный блокнот.

Хлопонина тем временем налила кипятку, села за стол и начала уминать сваренную для нас и другой обслуги пшенку, заправленную сливочным маслом.

– Не расстраивайся из-за Тани, – посоветовала она мне. – Не тебе решать, кому сколько класть. Ты все правильно ей ответила.

– Знаю. – Я сняла фартук и присела на табурет. – Просто помню, как у самой живот крутило на пустой баланде, как упавший хлеб с земли подбирала, как банку от консервов вылизывала и как гроши в ларьке пересчитывала.

– Коли приказы Гаврилова будешь игнорировать, закончишь тем же, с чего начала, – отозвалась она, шмыгая носом. – Нечего жалеть всех подряд, это сбивает с толку. Ты не поможешь каждому. Да-да, не спорь. И чем раньше ты это усвоишь, тем легче будет жить. Поверь мне, я пятнадцать лет сижу…

Жуя кашу и закусывая хлебом, мы с Хлопониной и судомойкой Прошиной задумчиво глядели в окно. Бригада плотников на улице, закончив строить новый барак, сколачивала вагонки. Непривыкшие к женскому обществу мужчины мельком подмигивали лагерницам, выстроившимся на развод. Женщины хихикали, строя им глазки.

– Адмиралова, вот ты где! – увидев меня в окно, воскликнул Гребенев, ординарец Юровского. – Тебя полковник вызывает!

– Иду! – крикнула я и, соскребши остатки каши в своей миске, стала одеваться.

– Да они издеваются, – буркнула Хлопонина. – Скажи, что ль, чтобы еще кого из первого прислали! Мне тут одной не управиться.

– Думаю, я быстро, – сказала я.

Мы с ординарцем дошли до избушки в еловой роще и поднялись на очищенную от снега веранду. Гребенев закурил. Я на всякий случай постучала, открыла дверь и ступила в сени, которые вели в просторную комнату – не то гостиную, не то переговорную (скорее всего, и то и другое сразу). Вдоль стен тут тянулись шкафы и стеллажи, заполненные книгами, рабочий стол был завален бесчисленными отчетами, проектами, схемами и графиками, в печи потрескивал уголь. По радио тихо мурлыкал Леонид Утесов.

Полковник расположился на диване. Этим утром он надел поверх рубашки темно-серый свитер, который подчеркивал его стальные глаза, черные волосы и чуть смуглую кожу. Я с удивлением обнаружила, что невзрачный серый шел Юровскому, подкрашивал его, рождал в моей груди чувство, весьма далекое от холодного презрения…

Профессор Борис Пономарев бодро расхаживал по гостиной, засучив рукава и сложив руки на груди. Он был крупным мужчиной лет пятидесяти с седеющими волосами и густой бородой. Осужденный за контрреволюционный саботаж, один из видных врачей военного времени нынче лечил завоевателей Крайнего Севера, и, прямо скажем, нам с ним очень повезло. В такой дыре – и грамотный доктор! Пономарев заведовал хирургическим отделением в больнице Северного управления и в лагере появлялся редко; вместе с другим заключенным врачом он занимал комнату в станке. Конвойный сопровождал этих двоих в больницу по утрам и из больницы по вечерам только ради своеобразного ритуала, для видимости выполнения инструкций.

Когда я вошла в гостиную-переговорную, мужчины оторвались от разговора. Невыспавшийся Юровский с долю секунды тормозил, смотря на меня стеклянными глазами, а затем выпрямился.

– Здравствуйте, гражданин начальник, – выговорила я как обычно. – Зэка Адмиралова, статья пятьдесят восемь, десять, по вашему приказанию…

– Садитесь, – оборвал меня полковник.

Я сняла шубу, села на диван и засунула руки под колени. Неуверенный жест, к которому раньше не прибегала, откуда же он вылез? Но самое главное – зачем полковник позвал меня к себе? Он недоволен моей работой? Гаврилов, что ли, пожаловался?

– Нам от вас понадобятся кое-какие сведения, – объяснил Юровский, увидев, что я нахмурилась.

Какие-то сведения! Я нахмурилась еще сильнее.

Поток тревожных мыслей прервала Катерина. Она вышла – нет, скорее выплыла – из соседней комнаты и зевнула в кулачок. Первым, что попало в поле моего зрения, было ее платье. В месте, где, казалось бы, искоренили подчистую все связанное с женственностью, – шерстяное платье в пол! Голубого цвета, подпоясанное на осиной талии! Да такие элегантные платья носят только артистки! И рядом с этой леди я – в черных ватных штанах и коричневой мешковатой кофте с катышками…

Лебедева только встала с постели. Разнеженная, ленивая, она потянулась и глубоко вздохнула, взглянув в окно на не унимавшуюся метель. На ее щеке краснел след от подушки, волосы были взъерошены. Поздоровавшись со мной и Пономаревым, она одарила полковника томным красноречивым взором, понятным лишь им двоим.

– Взяла себе в привычку: всегда одеваться, выходя из спальни, – сказала Катя, кутаясь в вязаную шаль. – Я начинаю подозревать, что Андрей принимает уже с глубокой ночи и совсем не спит. Борис Алексеевич, что же у вас за безотлагательные дела, раз вы терзаете его спозаранку?

– Просто выдумываю повод наведаться пораньше, чтобы пожелать вам доброго утра, – шутливо поклонился Пономарев, поцеловав ей руку.

– Я подозревал это, Боря, – улыбнулся начальник.

– Раз так, то заходите почаще, – согласилась Лебедева. Кокетливый взгляд из-под пушистых ресниц стрелял то в одного мужчину, то во второго.

– Андрей Юрьевич, поешьте, забудете же, – неуклюже переваливаясь, ступила в гостиную повариха Воронова и поставила на стол поднос.

До моего носа доплыл дивный аромат свежего супа. На поверхности бульона золотистыми пузырьками сгустился навар, на дне лежали кусочки нежного мяса, кубики картофеля, натертые лук и морковь. К супу прилагались ломти ржаного хлеба, причем, судя по мягкости, только-только выпеченного… После варева с тухлой рыбой этот суп казался плодом моего все еще, несмотря на съеденную кашу, голодного воображения.

– Обязательно забудет, Верочка, ты же его знаешь! – вздохнула Лебедева.

– Вера, будьте добры, принесите нам кофе, – сказал Юровский.

Повариха поспешила на кухню.

– Ты сегодня рано, – обронил Юровский, покосившись на наручные часы.

– Репетиция, – объяснила Катя и повернулась к профессору: – Мы готовим мюзикл. Работы много – премьера на носу! А если она пройдет с успехом, мы поедем на гастроли по всей стройке. Товарищ полковник разрешил.

Лебедева послала Пономареву хитрую ухмылку. Побродив по гостиной и продемонстрировав нам свою поистине кошачью грацию, она спохватилась, что отвлекла нас от беседы, и, кончиками пальцев лизнув на прощание руку Юровского, удалилась так же лениво, как и вошла.

Совещание продолжилось. Профессор Пономарев будто бы очнулся, стряхнул рассеянность. Он заговорил нервно, быстро, решительно и очень походил на трактор, который временно заглушили, а потом завели вновь, постепенно разогревая двигатель.

– Вот вопрос сверху был, – тараторил Пономарев, почесывая кустистую бороду. – Как же это так мы, медицинские работники стройки, допускаем столь высокую смертность среди заключенных? Ведь снабжение наших лагерей значительно отличается от других. Кормим сыто, одеваем тепло, освобождаем раньше срока, и все одно: смерти, смерти, смерти!

Лицо Андрея осунулось. Взгляд опять потяжелел.

– Я тебе пример наглядный приведу. Приехал летом этап. Расселили мы людей по лагпунктам номеров тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять. – Пономарев показал пальцем на карту, что висела на стене. – Всего две тысячи человек. Из них – только из них, я не говорю про остальных лагерников – за два месяца умерло около шестисот. То бишь по десять новеньких в день. Бригаде могильщиков ничего больше и не оставалось, как скидывать тела в общие захоронения. Там фанерные дощечки с номерами зэков вырастали сразу кустами. Только не вечная мерзлота их добила, нет! Когда погибли шестьсот человек, тогда еще даже лютых морозов наших не случилось. Не успели они за этих калек взяться. Какой контингент мы получаем новыми этапами?

Пономарев вытянул руку и ткнул ей в сторону выхода:

– Дистрофиков, побывавших в фашистском плену. Бывших узников других лагерей, уже измотанных смертельной работой на Колыме, в Воркуте, в Мурманске. Сирот, побиравшихся на улицах объедками. Людей, переживших голодные сорок шестой и сорок седьмой годы.

Катя, которая как раз прошествовала через гостиную, посмотрела на врача с грустью. В коридоре она застегнула котиковую шубку и влезла в валенки, а затем ушла на репетицию. Вера вернулась в комнату с тремя чашками настоящего кофе (а я даже кофейного напитка ни разу не пила за весь свой срок). Я сразу же сделала глоток, не дожидаясь, пока он остынет.

– Зэки прибыли к нам больными, – заключил врач. – И не перечислить мне всех болезней, с которыми они сюда явились! Мне впору каждому третьему присваивать степень инвалидности! Не могу я их всех в один прекрасный день вылечить, слышишь?

– Слышу, – отозвался полковник. – Твои претензии понятны, Боря. Поверь, я тоже хочу видеть здесь здоровых рабочих, и желательно не заключенных, а вольнонаемных с приличной зарплатой – у них куда больше мотивации. Но давай оставим наши романтические грезы и посмотрим правде в глаза. Спустя три года вольнонаемные сдались. Не выдержали северных условий, разбежались кто куда. Увольняются строители, охранники, даже те, кто большую часть дня проводит в теплом кабинете. Их уже не привлекают продолжительный отпуск и наивысший северный коэффициент[18]. В Ермакове открылась школа, служащие привезли сюда свои семьи, а у нас учителей нет! Уроки некому вести! И Ирине Викторовне, учителю русского языка и литературы, приходится математику преподавать, хотя она в ней ни черта не смыслит! А ты говоришь – строители-инвалиды… Какие есть! Нам придется ориентироваться на заключенных. Больных, слабых, потерявших желание жить – неважно. Мы работаем с тем, что имеем, и делаем все возможное, чтобы поставить их на ноги. Мы не спасем их всех, это я понимаю ясно. Многим помочь уже невозможно. Но мы должны бороться за тех, у кого есть шанс.

– Доходяги, которые корячатся там у тебя на железной дороге, пока пережили лишь половину зимы в этом году, – напомнил профессор. – И многие из них уже свалились с тяжелыми простудными заболеваниями. Фельдшера мне жалуются. Вот вчера только первому лагпункту всучили тридцать людей с отморожениями и больше пятидесяти с воспалением легких, а коек на них нет. Санчасти лопаются от количества пациентов. Фельдшера ходят по палатам и разводят руками: когда ж наплыв остановится? Когда ж горшочек перестанет варить? Заключенные истощены, они не способны выдержать того, что с ними творят на общих! Так что количество смертей будет расти и расти, и ничегошеньки я с этим поделать не смогу!

Юровский открыл было рот, но Пономарев опередил его:

– Москва рекомендует поить больных пресловутыми хвойными отварами, и тогда якобы все станет хорошо. Смешно! Смешно! – метал он искры. – Не вылечить их этой бурдой! Хвоя в дополнение к лечению цинги – да, но не от всего же подряд! Лекарства нужны! Оборудование! Полноценное питание! Помнится, ты добился, чтоб Москва прописала нам усиленный паек как заполярникам. Мы начали получать иностранные консервы, сахар, муку, яичный порошок. Это должно было стать серьезным подспорьем. И? Со снабжением, как и раньше, у нас редкостный бардак. Вот, товарищ Адмиралова…

Я вздрогнула и села ровно.

– Какая у нас норма на заключенного, подскажите?

– В день – килограмм хлеба, триста граммов мяса, двести двадцать граммов крупы, двадцать пять граммов сливочного масла, – перечисляла я то, что некогда прочитала в бумагах. – Также люди должны получать сало, рыбу, овощи, фрукты…

– Но вы оба не хуже меня знаете, что строители всего этого каждый день не едят? – не дослушав, перебил Пономарев. – Им за счастье – постный суп с хлебом. И ладно если б хлеба действительно везде был килограмм! Куда там! В Ермакове да, килограмм положен, в лагерях подальше – восемьсот граммов, в Туруханском районе и того жмотничали, одно время полкило давали. Мяса сколько, триста в день? Ха! Собаки и те видят его чаще! А сало, если его вообще довозят до наших богом забытых краев, прекрасно идет под спирт начальству и до простых смертных, разумеется, не доходит. Сегодня утром я заходил к Фроловой. Вы уж меня простите, товарищ Адмиралова, но запах на кухне сопоставим разве что с вонью ночной параши.

Юровский вопросительно воззрился на меня.

– Похоже, вы давно не бывали в общем бараке, Борис Алексеевич, – улыбнулась я и извиняющимся тоном пояснила полковнику: – Зое Ильиничне пришлось сварить суп из несвежих рыбы и овощей.

Шумно выдохнув, он подался вперед и прижал открытые ладони к друг другу.

– Я в курсе проблемы с питанием, Боря, и пытаюсь ее решить. Но сделать это по щелчку пальцев невозможно. Ладно, бунтующие тогда этого постичь не могли, но ты?.. Мне нужно время. Не день, не неделя и даже не месяц! – выговорил он и, сделав небольшую паузу, продолжил: – К нам, кстати, скоро пожалует прокурорская комиссия из Москвы. Проверят несколько лагпунктов, в том числе заполняемость складов и соответствие реального рациона тому, что в документах. В санчасти тоже заглянут.

– Милости просим, – был ответ.

Уголки губ у Юровского приподнялись. Смягчившись, профессор хмыкнул.

– Чем мне помочь тебе сейчас, чтобы разгрузить санчасти? – спросил полковник. – Чтобы долечить пациентов и вернуть их на стройку?

– Опять – долечивай! – взвился Пономарев. – Ты слушал меня?

– Боря, меня сверху торопят. Новые участки нужно сдавать не то что в срок, а раньше его, понимаешь? Нам надо перевыполнять план, идти семимильными шагами, и как, объясни мне, это сделать, если строители отлеживаются в палатах или выходят на работу больными? Так скажи мне, чем помочь?

– Не хватает ни медикаментов, ни оборудования. Нам приходится стирать бинты! Уму непостижимо!

– С этим как-нибудь разберемся…

– Но учти: одними таблетками я тебе армию все равно не создам. Нужно решать проблему с питанием, хотя и питание не панацея.

– Пиши список, Боря.

Наскоро выпив кофе, врач распрощался и убежал обратно в отделение хирургии, которое стало ему в прямом смысле этого слова родным домом. Я тоже собиралась встать, но Юровский попросил меня подождать. Мы остались наедине. Я сидела будто на иголках и, болтая ногой, ждала, когда же начальник заговорит.

– Вы поранились? – спросил он, обратив внимание на мой забинтованный указательный палец.

– Пустяки… Нож выскочил, когда посуду мыла.

Юровский вытянул руку и еле ощутимо погладил по бинту. Я вспыхнула, борясь с искушением немедленно отодвинуться. Тело остекленело, похолодело, облачилось в невидимую шипованную броню. Полковник заметил эту скованность, но не перестал; его большой палец кружил по моему указательному, стремясь унять ноющую боль. Между нами на диване образовалась целая яма, пропасть, бездна, и только мостик из рук тянулся от одного края к другому.

– Нина Борисовна… – полушепотом произнес он. – Вы же на кухне питаетесь сверх нормы, не так ли?..

Вопрос с подвохом? Я помнила, что начальник не приемлет воровства в «стратегически важном месте». Но мы с поварами не зажирались, мы соблюдали границы дозволенного. К тому же мне не хотелось врать. Так что если он решит меня перевести на общие – пусть…

– Да, – не стала увиливать я. – Пока готовим, берем себе по чуть-чуть. В меру.

– Хорошо, – с неожиданным облегчением сказал полковник. Подумав, он прибавил: – И все же этого недостаточно.

– Я трачу на продукты почти всю свою зарплату, – ответила я. – Не тревожьтесь. Мне приходится не так туго, как многим другим.

Он кивнул, не отрываясь от моего забинтованного пальца.

– Вам же помогают близкие? Муж? Ведь он может слать посылки, деньги…

Я расхохоталась. Юровский, придя в замешательство, поднял на меня изумленный взгляд.

– Слать посылки, ага, – выдавила я сквозь смех. – Вы еще спросите, почему он не приезжает ко мне в лагерь на второй медовый месяц. Чушь! Сергей отказался от меня как от врага народа сразу же, как только меня увезли на Лубянку.

Полковник потупился и сжал мою руку.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– А мне нет, – откликнулась я.

Обрушилось тяжелое молчание, поэтому я решила сменить тему.

– Так зачем вы попросили подождать? У вас ко мне какой-то разговор?

Юровский замешкался на долю секунды.

– Мне нужно было убедиться, что с вами все в порядке, – признался он, наконец отпустив меня. – Ну, идите…

Я встала с дивана и передала ему поднос с завтраком, оставленный Вороновой. Начальник ел быстро, жадно, будто только сейчас осознал, как сильно проголодался. Суп его, конечно, давно остыл, но даже остывший, он заставлял мой желудок недовольно ворчать, ерзая в животе.

* * *

По Красноярскому краю за полярным кругом вновь ударили нестерпимые морозы, и нам уже не приходилось сверяться с приборами, чтобы узнать, каково оно там – за дверью. Если на улице густилась белая дымка, значит, температура опустилась до минус 40; если при выдохе появлялся дребезжащий звук, стало быть, 50 градусов ниже нуля. В единственный на моей памяти день, когда бухнуло минус 55, было очень тяжело дышать.

Второй женский лагпункт продолжал разрастаться. В конце февраля к нам перевели еще 20 женщин, и они заняли последние пустующие шконки. Одна из новеньких, Мартынова, имела несчастье впасть в немилость жучки Таси. Собственно, она оказалась в опале задолго до перевода в Ермаково и знакомства с его главной воровкой. Мартынова утопила своего новорожденного ребенка, а детоубийц в женских зонах одинаково презирали все, вне зависимости от касты; но водился за ней еще один непростительный грешок: переболев острым бронхитом, она до сих пор заливалась сухим остаточным кашлем. И хотя Мартынова постучалась в санчасть снова, уповая на повторную госпитализацию, врачи отослали ее обратно – она была уже не заразна, и помочь они более ничем не могли.

Но как этот кашель раздражал Тасю! Особенно по ночам! Жучка материлась, верещала, а однажды стукнула больную кулаком в грудную клетку (правда, кашля это не успокоило, лишь вызвало новый удушающий приступ). В наказание за неприемлемое поведение и вопиющее непослушание Тася отправила Мартынову спать прямо на досках у параши. Там она сейчас и ютилась, мечтательно поглядывая на жительниц верхних шконок. Среди ночи одна из заключенных нарочно помочится не в парашу, а на спящую Мартынову – это ей снова прилетит за убитого ребенка.

Налаживать взаимоотношения в женском лагере было непросто, но я справилась, я заняла не последнее место в здешней иерархии. Относились ко мне по-разному. Кто-то был равнодушен, кто-то завидовал (особенно шубе), кто-то ненавидел, как Таня Соломатина, но это все пустяки, важно одно: меня уважали, со мной считались, а большего мне и не требовалось. Была среди заключенных особая порода – попрошайки. Эти пытались меня умилостивить, искали дружбы, надеялись, что подкормлю подругу. Я сразу давала понять, что усилия тщетны, поскольку считала, что при любом раскладе игра будет нечестной. Ну, допустим, протащу я кусок одной – тут же возмутится вторая, не менее тощая; или, скажем, принесу по крохотному кусочку всем – так у меня начнут клянчить хором, с удвоенной силой. А я не имела ни права, ни возможности, ни желания воровать в масштабах барака. И да, чего таить, я панически боялась потерять место судомойки и получить в довесок года два за кражу. Я четко уяснила, что моя работа – это шанс выбраться из лагеря живой и худо-бедно здоровой. Это билет в будущее.

Я нарушала собственное правило только ради одного человека. Я протаскивала продукты Наташе. Сама не знаю, отчего мне так хотелось ей подсобить. Рысаковой несвойственно просить, не того она склада. Наташа не искала покровителя среди начальников или авторитетных зэков, не претендовала на лишний ломоть во время общих пиршеств после похода в ларек, не спрашивала у меня тайком, могу ли принести ей чего съестного с кухни. Она несла свой крест стойко. Вероятно, это мужество как раз-таки и заставляло меня чтить ее, любить, как родную сестру, которой у меня никогда не было, потому-то и рвалась я накормить ее добровольно, урезая от себя самой. А у нее меж тем начался цинготный понос, десна стали кровить, а в сумерках Наташа слепла, как и другие больные куриной слепотой. Ей аукнулись долгие годы за решеткой. Я приносила ей в карманах сушеные овощи с кухни, я покупала соленую рыбу и отдавала ей. Я ждала ее поправки так же, как если бы болела сама.

В Ермакове ко мне прочно приклеилось прозвище Ходуля. Я не обижалась, не злилась, не пыталась вернуть привычную «Нинку». Эти способы в свое время не подействовали на моих задир-одноклассников – а они придумывали клички и позвонче, – так с жучками не подействуют и подавно. Я приняла новое имя и охотно откликалась на Ходулю, считая ее меньшей из всех своих бед.

Закатав рукава рубах, заключенные стирали белье. Воздух в помещении стал очень влажным, тяжелым. Мы усердно терли поношенные ткани мылом и ополаскивали одежду в тазиках. Ведра с талой водой нам таскали дневальные – старые женщины или инвалиды, непригодные к работе на стройке. Они всегда шли медленно, шаркая валенками, крючились в форму буквы «с» и нередко расплескивали воду по полу. Ладно воду – ночную парашу тоже выносили они…

Мы с Наташей сидели бок о бок и смывали с маек разводы пота, передавая друг другу обмылок.

– Актриса наша, Надя Смольникова, со Смородиным стала часто цапаться, – болтала Рысакова между делом.

– Кто такая? Не помню, – пробормотала я.

– Да помнишь. Красивая такая, рыжеволосая, статная. Холеная очень. – Наташа сделала движение руками, изображая пышные волосы. – Падчерицу в «Двенадцати месяцах» играла.

– А, – бросила я со скукой. Меня сильно клонило ко сну, и я слушала ее вполуха.

– Смольникова наряжается прям как барышня, – заметила Наташа. – Немудрено, она же с Хмельниковым, заведующим портновской мастерской. Он ей в свободное время одежду украшает. Вот недавно к воротнику пальто пришил беличий мех. Блестящий такой, издалека видно – мягкий, как шелк. К волосам ей идет!

– Смородин-то тут при чем? – теряла нить разговора я.

– Она, видишь, с характером, – сказала Рысакова тише. После январских волнений мы усвоили, что кто-то из соседок стучит Полтавченко. – Натурально войну ему объявила за то, что театр закрывает.

– Смелая какая! – искренне восхитилась я – всегда испытывала симпатию к людям, которые не боятся выражать собственное мнение.

– Перечит ему, а если он на репетиции является, демонстративно не встает – наоборот, садится.

А вот это зря, забеспокоилась я. Показательные выступления не всегда приводят к победе. Иногда они и навредить могут…

Я изо всех сил выжала мокрую майку. Спина загудела, кожа на пальцах болезненно натянулась. От мороза, ветров и многочасового мытья посуды мои руки загрубели. Теперь и не поверишь, что они принадлежали кремлевской жене. Я отвела взгляд от своих до неприличия запущенных рук.

На шконку, где мы с Рысаковой стирали, робко присела Эмигрантка. Она хирела с каждым днем. С рождения слабое здоровье ее было подорвано низкими температурами; фигура мальчишки-подростка высушилась, стала еще более угловатой и нескладной, лицо отливало бело-синим, глаза потухли, волосы спутались, конечности трясло. Некогда ухоженная дама – урожденная графиня! – превратилась в дохлячку. Но если большинство заключенных поддерживали бравый настрой и верили в какое-никакое чудо, то Эмигрантка потеряла надежду выжить. Ее отчаянием веяло за версту.

Василевская неловко потерла подбородок и шмыгнула коротким носом.

– Тебе чего, Маш? – поинтересовалась я, повесив чистую майку на веревку для сушки белья и принявшись за грязные чулки.

– Ниночка, мне с тобой надо говорить, – пролепетала Эмигрантка.

От неожиданности у меня выскользнул обмылок. Все-таки иногда лучше быть Ходулей, чем Ниночкой. Проще сохранять самообладание.

– Говори, – буркнула я.

Пошарив в мутной воде, я достала беглеца наружу и намылила протертые чулки. Скоро на пятках появятся дырки, придется опять штопать…

– Я так больше не могу, – заявила Маша, жалобно всхлипнув и отряхивая со штанов невидимую грязь. – Я умираю от голода и усталости. Работать на насыпи – это каторга. Это ад.

– А остальные, думаешь, лаванду в полях выращивают? – вмешалась Наташа. Нет, она не издевалась – просто хотела подбодрить Эмигрантку шуткой. Рысакова сама приходила с общих, еле передвигая ногами.

Маша не оценила юмора. Уголки ее бровей плаксиво взлетели вверх.

– Нет-нет, я не это имела в виду, – виновато понурилась она и снова всхлипнула. – Чую, недолго протяну. Девочки, прошу вас, войдите в мое положение. Видит Бог, не хочу умирать. Не хочу!

– Никто не хочет. – Я уже поняла, к чему она клонит.

– На прошлой неделе я в числе первых получила порцию супа. Навара в миске было, эх… Черпнули половником с самого верха… Как в старые добрые времена, подумала я и едва не заревела… Дарья Алексеевна, кухарка наша, каждый день для меня одной варила густую, душистую куриную лапшу. Знала, как я ее люблю. Этот вкус для меня – вкус детства, вкус счастья, вкус жизни… Наверное, я до сих пор жива именно благодаря тому навару. Без него я б уже скончалась, не проснулась бы утром, и все.

– Драматизируешь, – пожурила Наташа, погладив ладонь Эмигрантки.

– Я преуменьшаю… – заартачилась та, убрав руку.

Молящие глаза поднялись на меня.

– Ниночка, прошу тебя, урви мне чего покушать, – почти беззвучно, одними губами попросила Эмигрантка.

– Маша! – предостерегающе замотала я головой.

– Мне много не надо, – поспешила добавить она. – Только пусть жизнь на волоске еще немножечко повисит. Очень уж она мне дорога…

– Что ж вы все считаете, будто я у скатерти-самобранки стою? – процедила я сквозь зубы. – Посмотри на меня. Нет-нет, посмотри хорошенько. Видишь?

Я выгнула спину и задрала майку до горла. Что же мне, живущей среди десятков чужаков, голой груди стыдиться?..

Мое тело, как и тела других женщин-заключенных, сильно изменилось. Кожа обволакивала тонкой пленкой ребра, живот втянулся, прилипнув к позвоночнику. Две кости выступали над линией штанов, грудь уменьшилась. Впрочем, мне так больше нравилось – она стала подтянутой, аккуратной, юной, что ли.

Я изобразила любопытство и оглядела саму себя:

– Ну, как? Что, сильно поправилась? Пора садиться на диету?

Переборщила, надо было поделикатнее. Маша пискнула и отвернулась, утирая горькую слезу. Я опустила майку и придвинулась к ней.

– Вот я бы для тебя, Нинка, принесла кусок-другой, – заикаясь, выдала она.

– И я бы с радостью принесла тебе кусок-другой, – заверила я. – А то и третий, да с колбасой. Но начальство строго следит за воровством на кухне. Не могу я ничего дать сверх нормы. Меня снимут.

– Они не обнаружат масюсенькой пропажи, – канючила она упрямо.

Эмигрантка прижала острые коленки друг к другу и начала на нервах рвать торчащую из шва штанов нитку, выдвинув нижнюю губу, как обиженный ребенок.

– Маша, мы все недоедаем, – пришла мне на помощь Наташа. – Как и ты. Потерпи чуток. Летом легче, вот увидишь. У зоны растут грибы, ягоды. Морозы не мучают, стало быть калорий меньше расходуется.

Та категорично сложила руки на груди.

– Я не доживу до лета… – приговорила она саму себя.

Мы с Наташей мельком переглянулись. Я не хотела уговаривать Машу. Не желала я утешать ее, поддерживать ее, я ничего, в сущности, не желала, кроме как закончить с треклятой стиркой и лечь спать. Пропади эта Маша пропадом с ее проблемами! Будто мне своих проблем мало! Я, пока числилась на общих, терпела, Наташа терпит, Тоня терпит – все терпят, так пусть и Василевская возьмет себя, черт возьми, в руки! Почему она полагает, что ей кругом должны? Почему я о ней обязана заботиться, а она обо мне – нет? Разве ее не волнует, что меня могут вышвырнуть вон из кухни? Что я сама останусь с пустыми руками? Вот что отражалось в моих глазах, обращенных к Рысаковой. Однако, встретив ее милосердный, сострадательный, молящий взор, я смягчилась и, приложив немало усилий, обуздала вспыхнувший эгоизм.

– Знаешь что, Маша, – прервала я паузу, – я скоро пойду за продуктами. Подстрахуешь? Поделюсь добычей.

От Машки толку мало: она скорее побежит прочь, чем одолеет жучку; но сталкиваться с налетчицами Василевской и не приходилось, так как она всякий раз хитро пробиралась вглубь толпы, где ее не могли достать. Мы не замечали этих уловок – точнее, смотрели на них сквозь пальцы.

Эмигрантка согласилась помочь с такой печальной миной, словно я дала ей деньги на проезд в трамвае, хотя обещалась подарить личный автомобиль «Победа».

– Да жмотье, что ты ее просишь! – вякнула Алина, та самая девушка, которая некогда осуждала Парикмахершу за связь с уголовниками.

Я с досадой осознала, что она старательно прислушивалась.

– Чтоб Ходуля свою жрачку отдала? – возмущалась Алина, нарочито повысив тон. – Из сочувствия, что ли? Оно у ней откудова? Жадничает делиться, а сама небось хомячит все подряд!

Я заставила себя медленно сосчитать от одного до пяти. Не сработало.

– Вот как? – воскликнула я вне себя. – Тогда что ж я не отхомячусь никак? Жру, жру! А ребра как выступали, так и выступают!

– Ишь как заливает, – цокнула она языком. – Ты поди просто талию бережешь, вертихвостка.

– Что? Талию берегу? – искренне оторопела я.

– Ага, – хохотнула Алина. – Волосы свои жиденькие без конца расчесываешь, фуфайку поправляешь. Пудру вона купила, на лицо каждое утро сыплешь. Охмурить кого-то рвешься, это точно. Или уже охмурила, не сама ж ты шубку себе красивую такую достала… А что, все понятно: пригреешься у кого-то груди – сразу по-другому заживешь.

Я потрясенно разинула рот – то ли от наглости, то ли от непредвиденной проницательности Алины. Потом посчитала от одного до десяти. Не сработало.

– Ну, а что ты? – кивнула я на нее. – Окажись на моем месте, как поступила бы ты?

Алина обрадовалась, что я ее спросила. Ей представился шанс держать речь. Приподняв голову и выпятив грудь, Алина стала говорить, задыхаясь от волнения:

– Я бы не пожалела чертовой горбушки. Велика беда, когда на кону – жизнь подруги? Ты посмотри на Машу, она же на последнем издыхании… Что тебе, сложно поделиться? И не ври, что вы там не подворовываете! Подворовываете, еще как! Да как вас только берут в придурки… Все как на подбор – жулье, жмоты, душегубы!

– Да, да… – послышались из глубины барака грустные голоса.

Алину подбодрила поддержка публики.

– Нет чтобы человечного кого взять разок! Для разнообразия! – распалялась она. – До власти дорветесь – тут же подлую натуру свою обнажаете, по головам идете! Вчерась своя, сегодня – чужая! И плевать вам, сколько людей под ногами помирает, – лишь бы самому жить не тужить.

Закончив пламенную тираду, Алина повернулась к нам спиной. Маша вытерла сопливый нос и, покачиваясь, побрела к своей шконке. Мы с Наташей молча продолжили стирать белье. Рысакова ткнула меня в бок – мол, не унывай; пришлось выдавить слабую улыбку, утаить, как меня задели слова Алины.

Обида жгла внутренности ядом. Вдруг до меня дошло, что Юровский чувствовал то же самое, когда я причислила его к лагерным палачам.

«Вы понятия не имеете, как у нас устроена работа, – бушевала я про себя. – Сколько глаз за мной следит! Один этот брюхомордый особист чего стоит! Как легко подорвать к себе доверие и вылететь с должности вон! В одиночку я не изменю системы, не накормлю каждого голодающего. Но я не посягаю на жалкие крохи, предназначенные зэкам. И черт знает, не поступили бы вы хуже, примерив на себя мою шкуру».

* * *

Режимная зона – все равно что маленькая деревня, просто работы больше и запреты жестче. Что знает кум, знает и кумова жена, а по ней и вся деревня. Вот так же было и у нас. Всем известно, кто мог потерять над собой контроль даже после двух рюмок, кто «по секрету» крутил страстный роман и запирался в подсобках, кого недолюбливали особисты, кто в пух и прах рассорился из-за пустяка, кто впал в немилость у воров и кто продул зарплату за игрой в карты. Лагерь, как и любая сельская местность, жил своей, обособленной от внешнего мира жизнью, и всякое происшествие здесь возрастало до галактического масштаба. А потому, когда Надю Смольникову посадили в ШИЗО за пререкания с начальством, об этом сразу растрезвонили по всем углам.

Это была та самая актриса, которая в последние недели изрядно потрепала Смородину нервы. Олег Валерьевич, обуянный яростью еще с новогоднего вечера, задался целью уничтожить единственный источник культурного просвещения заключенных – то есть, в переводе на его собственный язык, гнусную самодеятельность врагов народа – и теперь посещал репетиции труппы, дабы лишний раз окунуть актеров лицом в грязь. Защищая дорогой сердцу крепостной театр, Смольникова пошла на отчаянные меры и перегнула палку.

Артисты готовили мюзикл по повести «Алые паруса», и Смородин, ознакомившись со сценарием, потребовал внести в него корректировки. Правок было так много, что страницы буквально пестрели красными пометками. Под раздачу попал в том числе монолог Ассоль, которую должна была сыграть рыжеволосая актриса. Смольникова не просто отказалась принять правки («подлинную вкусовщину», как она сама выразилась); она посетовала, что если бы Грин предвидел, как его текст переиначат в будущем, он бы бросил писательское перо и тем самым смилостивился над несчастными рабочими 503-й стройки. Надя и на этом не остановилась – она продолжила репетицию без команды режиссера и умышленно повторила строки, которые собирался «улучшить» Олег Валерьевич. Так она получила пять дней «тюрьмы в тюрьме».

За Надю заступились, однако Смородин был непреклонен. Ему с лихвой хватило выкрутасов этой актриски! Да как она, дерзкая девчонка, посмела перечить начальнику! Общие работы поучили бы ее уму-разуму!.. Слова вылетали из уст подполковника словно пули, и актеры, слушая их, в панике затрепетали. Пытаясь спасти свою подчиненную, режиссер в спешке переписал монолог, внес каждую правку. И все же бунтарку это не спасло.

Весть об аресте актрисы прогремела в лагпунктах Ермакова, как гром среди ясного неба. Заскучавшая по информационным поводам режимная деревушка получила пищу для новых сплетен и пересудов. А учитывая, что Смольниковой завидовала добрая половина женщин и вожделела ее добрая половина мужчин, разговоры отличались крайней горячностью и не утихали несколько дней.

Надя благополучно пережила первую ночь в штрафном изоляторе. На следующее утро меня, все еще помогавшую Хлопониной во втором лагпункте, отправили к ней с завтраком.

Собираясь в ШИЗО, я укуталась в ягушку. Мы с ней стали неразлучны, почти срослись друг с другом. Я тщательно оберегала ее от посягательств жучек, мыла руки, прежде чем одеться, и любовно расчесывала мех гребнем. Шуба превратила меня из бесполого гулаговца обратно в женщину: олений мех оттенял каштановые волосы, красное сукно выделялось на бело-сером фоне лагеря, пушистый воротник на груди и пояс на талии придавали фигуре женственные формы. Уткнув нос в шерсть, я вышла на улицу и направилась к ШИЗО.

Штрафные изоляторы как в мужской, так и в женской зонах стояли за дополнительными рядами колючей проволоки. В бараках было по две одиночных камеры и по одной общей, рассчитанной на шесть человек. Все – холодные вне зависимости от времени года. Температура тут редко превышала 15 градусов выше нуля. Хорошенько топили разве что каморку для охраны.

Спали штрафники на топчанах – эдаких дощатых кроватях на козлах. Древесина коек гнила от сырости. Топчаны не застилали, и если в общей зоне мы довольствовались простынями, ватными одеялами и наволочками, которые набивали для мягкости стружкой (ее привозили из деревообрабатывающих цехов Игарки специально для имитации подушек), то в ШИЗО приходилось ночевать прямо на досках. Окно на «волю» было, но крохотное и к тому же перечеркнутое толстой железной решеткой. Входные двери в камеры были обиты железом. В них сделаны глазки для наблюдения за зэками.

Ко всем этим лишениям прибавьте урезанную кормежку, и тогда станет ясно: спустя неделю отсюда либо выходили больными, либо не выходили вообще. Один из тех, кто угодил в ШИЗО в кровавую январскую ночь, как раз и не вышел. Он стал двадцать первым.

– Стоя-я-ять! – прозвучал командный мужской голос. – Адмиралова!

Встала. Ко мне вперевалочку выдвинулся Полтавченко, начальник оперчекистского отдела первого лагпункта. Чего он тут забыл, интересно?..

Сергей Иванович был приметным мужчиной. У него были густые темные усы, за коими он кропотливо ухаживал, и маленькие черные глаза, выглядевшие на фоне белой матовой кожи двумя блестящими бусинками.

– Здравствуйте, гражданин начальник, – поприветствовала его я. Вместе со словами изо рта вывалился белый пар.

Усы на лице Полтавченко передернулись.

– Куда направляешься так резво?

– В штрафной изолятор завтрак несу.

– Смольникова, как же, как же, – озадачился лейтенант. – Ну-ну. И что там на завтрак?

Я замялась и, кажется, покрылась румянцем. Лейтенант подозрительно сощурился, внимательно наблюдая за мной.

– Пшенная каша, – призналась я.

Оторопев, Сергей Иванович вытаращил на меня свои бусинки.

– Как каша? – возмутился он и заглянул в миску: убедиться, что не вру.

– Так весь лагпункт пшенку ел… – попробовала оправдаться я, сознавая, впрочем, что затея гиблая.

Когда Полтавченко был недоволен, его голос понижался на несколько тонов и превращался в бас. Точно как сейчас.

– Выполняющие норму пускай едят, заслужили, – пророкотал начальник. – Штрафники-то тут при чем?

– Э-э-э-э, – протянула я неуклюже. – Но я урезала Смольниковой порцию.

На самом деле я не урезала. Я сознательно несла Наде обычную – как бы в знак солидарности с ее бунтом; да и не рассчитывала я, что застукают. Ну кто мог попасться на дороге! Нарисовался, усатый бес… И все-таки что он забыл в женской зоне!

– Штрафникам полагается исключительно холодное, – строго отчеканил Полтавченко. – Разве каша относится к категории «холодное», гражданка Адмиралова? По-моему, не относится. Не пойму, почему Хлопонина позволяет своим подопечным такие вольности.

– Простите, я, наверное, что-то напутала, – прикинулась я дурочкой за неимением других способов выйти из положения. – Я всего несколько месяцев работаю на кухне и пока не разобралась во всех тонкостях.

Трудила изошел бы слюной от бешенства, скажи я ему подобное. Полтавченко же недолго попыхтел, но скидку для дурочки сделал.

– Ладно, – смягчился он нехотя. – Только я все-таки проведу беседу с поваром Хлопониной. И капитаном Казаковой.

– Как угодно.

– Ступай на кухню и замени паек, – велел лейтенант.

– Как? Я же ведь наложила уже кашу! – похолодела я. – И она давно остыла на морозе. Чем вам не категория «холодное»?

– Так, Адмиралова, – вновь помрачнел Полтавченко, – либо ты исполняешь приказ, либо прописываешься рядом со Смольниковой в ШИЗО.

– За что?

– За пререкание с начальством! – прикрикнул он, блеснув бусинками. – А в перспективе тебе еще светит срок за саботаж!

Спустя 10 минут я вернулась к изолятору с завернутым в газету куском хлеба (порцию каши мы с поваром и судомойкой решили позже разогреть и съесть вместе). Сергей Иванович на всякий случай проверил, учла ли я его замечания: взял в руки кулек, развернул бумагу и повертел хлеб в руках. Так и подначивало предложить ему выпотрошить крошки – вдруг в мякише спрятан сыр или, чего доброго, шматок сала, – но я прикусила язык.

Офицер отдал хлеб и ушел в штабной барак. Я ступила на порог ШИЗО. Увидев пустое кресло надзирателя и приоткрытую дверь в одиночную камеру, я поначалу испугалась, что Надя сбежала – ведь охранник мог выйти покурить, отлить или прижать к стенке аппетитную девушку, но камеры были заперты всегда, за исключением разве что кормежки и короткой прогулки. Куда же он подевался? И как я могу оставить пайку без присмотра? Кормить штрафников может только надзиратель.

Я услышала тихие женские голоса и тут же узнала оба.

– Зачем тебе понадобился этот спектакль? – сердилась Лебедева, явно подразумевая ссору со Смородиным. – Чего ты добилась?

– Я люблю нашу труппу всей душой, Катя, – сказала Смольникова и громко высморкалась. – Театр и Антон – вот и все радости моей жизни. Я не желаю сдаваться. Не желаю терять то, что мне по-настоящему дорого. Да и с какой стати! По прихоти этого мерзкого, недалекого человека!

Катя шикнула на нее, заставляя замолчать.

– А жизнь тебе не дорога? – давила она непривычно властным тоном. – Будущее твое? Если труппу закроют, думаешь, тебя после той выходки возьмут на лагерную работу? Ты не выдержишь общих, Надя.

– Выдержу, – упрямилась Смольникова.

Они обе знали, что это неправда. Я тоже.

– Как ты можешь так говорить? – накинулась Надя, в свою очередь. – Ты сама живешь театром.

– Верно, – с грустью отозвалась Катя. – Я не представляю, как буду обходиться без сцены. Но это не повод перечить Смородину. С ним вообще лучше не ругаться… Как вы все не понимаете?

«Кто все?» – насторожилась я и притаилась, чтобы ничего не пропустить.

– Он начальник политотдела стройки, – с нажимом произнесла Лебедева. – Если Смородин считает, что театр нужно закрыть, – значит, мы подчиняемся. Считай, его слово – закон! Догма!

Надя презрительно фыркнула.

– Он очень влиятелен, – растолковывала Катя. – Он раздавит таких, как мы с тобой, в лепешку. А если сильно постарается – и такого, как Андрей. Ну почему, почему вы продолжаете испытывать его терпение? Где ваш здравый смысл?

Я громко чихнула, неожиданно для себя самой. Разговор прервался.

– Кто здесь? – забеспокоилась Катя и, судя по стуку каблучков, поторопилась к выходу. – Лешка, ты? Я еще не закончила.

Из проема высунулось ее прелестное лицо. Точеные бровки дрогнули, маленький рот приоткрылся.

– О, – задумалась она, копаясь в памяти. – Вы… Нина, да?

Я кивнула.

– Я к Смольниковой.

– Пожалуйста, заходите, – позволила мне Лебедева, хотя и с сомнением.

Она не обрадовалась тому, что появился свидетель ее визита в штрафной изолятор, поскольку Надя должна была быть в одиночестве, обдумывать свой проступок и терзаться угрызениями совести, а не принимать гостей. Тем не менее Катя дала мне дорогу, и я вошла внутрь камеры. От меня не укрылось, как она с любопытством рассмотрела шубу.

До чего же тут было холодно! Я поежилась. Надя сидела на топчане; она сгорбилась, прижавшись грудью к коленям, и дрожала, как флаг на ветру. Губы ее отливали фиолетовым, а огненные волосы слишком сильно контрастировали с посеревшей кожей.

– Где надзиратель? – как бы невзначай спросила я.

– Отошел курить, – выпалила Катя быстро, скороговоркой.

– Понятно, – ответила я, хотя мне ничего не было понятно. – Я завтрак принесла.

– Ну-ка, интересно, – оживилась Надя. – Чем вы меня покормите?

Грудной, тяжелый, повелительный голос трудно было сопоставить с видом озябшей, ослабевшей женщины.

– Хлеб, – опустила я глаза.

Смольникова выпрямилась:

– И только? Так всем к хлебу кашу дали! Горячую, черт возьми! Я уже два часа эту кашу жду!

– Сожалею. Штрафникам не положена теплая пища.

– Им положено только замерзать насмерть, – констатировала Надя и одернула себя – вспомнила, что девушка с кухни непричастна к ее беде.

Боковым зрением я уловила красноречивый взгляд Кати, обращенный к ее подруге. Не стоит конфликт со Смородиным таких страданий, увещевал этот взгляд.

– В обед принесу вам кипятку, – пообещала я, заодно обдумывая, можно ли в карманах пронести что-нибудь по мелочи. Пряник? Сушку?

– Сколько там хлеба-то? – смиренно пробурчала Надя.

– Триста пятьдесят граммов.

По телу Нади прошел крупный озноб. Она обхватила плечи руками и опустилась обратно на колени.

– Давайте сюда.

Катя села на топчан и начала растирать Наде спину. Я отметила про себя, что она принесла ей горячий чай и, должно быть, что-то из продуктов. Достав окаменевший на холоде хлеб, я протянула его Наде. Та еще раз сморщилась в знак протеста, однако забрала паек и проворно спрятала его под курткой.

– Вы бы осторожнее, что ли, – тихо предостерегла я. – Четверть часа назад я наткнулась на Полтавченко неподалеку от изолятора.

– Неужели? – Клубниковидное лицо Кати вытянулось. – Обычно он в это время прячется на вещевом складе с уборщицей. Ольгой, если мне не изменяет память. Что ж. Спасибо, что сообщили.

«Уборщица… Ольга…» – тупо повторила я.

Она жила в моем бараке. В рабочие часы чистила баню, вахту, кабинеты начальства, столовую. В лагерь Оля попала прямым рейсом из «бардака»: притон накрыли, проституток расселили по лагерям. Несмотря на свой немолодой возраст – Оле было около 45 лет, – она давала фору многим юным красавицам. Глаза ее особенно завораживали – широко поставленные, раскосые. Их портил чересчур наглый, пошловатый взгляд, впрочем, большинству мужчин тот взгляд приходился по вкусу.

Оля и здесь торговала своим телом, просто, сменив адрес прописки, зарабатывала не деньги, а еду и поблажки. Она плавно кочевала из рук придурков к охранникам и сотрудникам администрации, теперь же, по всей видимости, остановилась на начальнике оперчекистского отдела. Оля роскошествовала, по тюремным меркам. Трудовой день ее длился восемь часов, не 10, как у остальных. Ела она усиленный паек, одевалась в короткую лыжную курточку и влитые ватные брючки. Она-то, стало быть, и стучала Полтавченко.

– Не переживайте, надзиратель Леша Голованов свистнет мне, как они закончат, – подмигнула Катя, будто я участвовала в их сговоре.

– Послушайте, Нина, – подала свой густой голос Надя, – а как там поживает Хмельников, портной? Не спрашивал обо мне?

– Нет, – с недоумением замотала головой я. Мы с Антоном не перебросились и парой слов за время знакомства.

– М-м-м-м, – неопределенно замычала Смольникова. Я не поняла, рада она или расстроена. – Ну, у него все хорошо?

– Все хорошо, – подтвердила я, так как плохих вестей не слышала.

– Вы не могли бы кое-что сделать для меня?

«Пожалуйста, не проси еды! – взмолилась я. – Не проси еды!»

Деревянными пальцами Надя достала свернутую бумагу.

– Будьте любезны, сбегайте к нему, передайте записку. У вас же пропуск есть… Это срочно. Вы бы мне очень помогли.

– Конечно, – отлегло у меня от сердца. Я спрятала письмо во внутреннем кармане шубы.

– Только лично в руки, – спохватилась Смольникова, будто и впрямь полагала, что я настолько глупа.

– Да, и… Нина, – Катя вкрадчиво воззрилась на меня. – Не рассказывайте никому о том, что я сюда приходила, ладно?

– Ладно…

Я миновала вахту мужского лагпункта, добежала до портновской мастерской, постучала и, услышав неразборчивое «входите», открыла дверь. Хмельников сидел за швейной машинкой и сонно потирал глаза.

Вообще-то, он не был профессиональным портным. Шить его научила мама – после того как погиб отец Антона, все хлопоты о хозяйстве легли на ее плечи. С деньгами стало туго, поэтому швее пришлось брать больше заказов и взять сына себе в помощники. С малолетства мальчик лихо орудовал иголкой. Он ремонтировал вещи, подгонял их под нужные размеры, потом «вырос» до пошива одежды на заказ. Окончив школу, пошел служить в армию.

В 1941-м Хмельников доставлял боеприпасы на фронт, а три года спустя взял на себя командование пулеметным взводом. Он провел на передовой всю войну, постоянно попадал под обстрелы, получил пару серьезных ранений и все же как-то исхитрился выжить. Плен и тот его не погубил: вместе с небольшой группой соотечественников Антон сбежал от фашистов. Беглецы гнали, гнали, гнали прочь от вражеского лагеря, туда, к родным краям, к родным людям, их ждавшим, пока не угодили в лапы родных органов госбезопасности. Героев вознаградили за мужество статьей и порядковым номером в лагере.

Антона же, как выяснилось позже, дома никто уже не ждал. В войну его матушка-швея, за неимением клиентов, обнищала, и чтобы заработать хоть на кусок хлеба, ей пришлось податься на завод. Там она шила кирзовые сапоги для нужд Красной армии. Вбивая в подошву гвозди, мать молилась за всех солдат, которые станут их носить, и о скорой встрече с сыном. Но она не дожила до конца войны, погибла из-за несчастного случая на производстве.

Многие военные отбывали срок на 503-й стройке. Их у нас называли зелеными, по цвету армейской формы. Эти люди прошли огонь и воду, они не страшились лагерных условий: ни конвойных, ни тяжелой работы, ни скудной пищи, ни болот, ни пурги, ни десятков соседей в бараке. Вонь, антисанитария, недосып – все им, фронтовым, было нипочем. Отличались они не только выносливостью и неприхотливостью, но и поистине богатырскими силой и смелостью. Бывшие бойцы не терпели насмешек и запросто могли пойти в одиночку против нескольких мужчин: они в бою научились защищаться и были уверены в себе. Таким был Хмельников, такими были мой бывший ухажер Вася Гриненко и еще сотни зеленых, которых воры опасались и обходили стороной. Да что воры – конвоиры и те предпочитали не связываться.

– Иногда не разберешь, кто тут кого охраняет, – поделился со мной однажды вохровец Дьячков, поправив на носу очки. – Там такие вояки! Как-то и приказы им отдавать неловко, боязно – мало ли чего. Мы сопляки по сравнению с ними…

Впрочем, Дьячков зря тушевался. Военные подчинялись ему охотно, но не из страха: они прониклись к Дьячкову симпатией, потому что тот был доброго, миролюбивого нрава, потому что он не злоупотреблял своим положением и не стремился унизить подневольных. А с другим вохровцем, засранцем Тихомировым, зеленые были на ножах.

У блатарей Хмельников находился на особом счету. Когда законники стали подтрунивать над его «бабской работенкой», тот без лишних слов пнул в их сторону заполненную ночную парашу и просчитал удар так точно, что содержимое ведра расплескалось аккурат по одежде урок. Воры попробовали отомстить за оскорбление кулаками. Куда там – Хмельников дрался как зверь. В результате один ушел с переломанным носом, второй – с сотрясением мозга, третий получил множество ушибов, а остальные в ужасе попятились назад.

Эта стычка прославила Антона в Ермакове и далеко за его пределами, в других лагпунктах. Недолгое время законники таили на него обиду, угрожали «заколоть под шумок», но клан бывших военных оказался не менее сплоченным, чем банда воров. Отомстили бы за товарища. В итоге Рома Мясник приказал своим больше портному не досаждать – невелика птица, чтоб якшаться, – а сам стал относиться к Антону со снисходительным уважением, даже тепло приветствовал, коли доводилось свидеться. Это был триумф обычного фраера.

Хмельников и выглядел сурово. За годы службы он отрастил мощные плечи, над бровью его пролег шрам. Наверное, отпечатки войны изрешетили и его тело. Антон не привык улыбаться, был немногословен. Ежели с ним пытались завести пустой светский разговор, он спешно ретировался.

«Бабскую работенку» он тоже получил с боем. Антон числился на общих и вот-вот дослужился бы до бригадира, как вдруг вспомнил о деле своей матери и попросил место в портновской мастерской. Отказали Круглов, Верховский, Евдокимов. Несогласный Хмельников пошел прямиком к Юровскому, но и от него услышал категоричное «нет». Антон был сильным, здоровым мужчиной – проще говоря, идеальным строителем. Разумно ли было отправлять его на работу, с которой справился бы и фитиль?

Хмельников взбунтовался, встал на дыбы. Он потерял интерес к зачетам, которые фанатично копил ради дня освобождения. Тогда полковник предложил ему испытательный срок – подшивай вещи, покажи себя, а мы подумаем. В глубине души начальник, похоже, надеялся, что Антон не выполнит задания и вернется на стройку. Однако зеленый проявил небывалое усердие и вскоре упрочился в портновской, а через полгода сменил на посту заведующего. Он шил бережно, неспешно, прямо-таки с любовью, и все поняли, что именно этим он и хотел заниматься всю жизнь.

Антон сшил Юровскому выходной костюм, теплую шинель и несколько рубашек. Все сидело на гигантском мужчине как влитое. Хмельников одевал эмвэдэшников, специалистов, их жен и детей, а мелочи, такие как починка тряпок зэков, перепоручал своим помощникам. Полковник до сих пор негодовал, что его лучший строитель просиживал за швейной машинкой, в то время как мог ставить рекорды на стройке, и все же он принял выбор Хмельникова, оставил его один на один с иголками, нитками и заплатками.

И сейчас портной, зарывшись в кипы тканей, шил мужской пиджак. Я перешла сразу к сути, чтобы не удручать его болтовней:

– Антон, я только что была у Нади Смольниковой в изоляторе.

В глазах Хмельникова отразилось столько чувств, что я растерялась. Тревога, нежность, раздражение, сожаление – это был весьма противоречивый букет эмоций.

– Как она? – спросил он.

– Держится, – сказала я. Портной безмолвно слушал. – Хотя, если честно, в камере холодно, да и на завтрак Надя получила кусок хлеба без каши.

– Надо думать, – отвел Антон взгляд.

– Она вам записку передала.

Я вынула из кармана бумагу и протянула ему. Он насупился и еле заметно сжал челюсти, словно подозревал нехорошее, а потом молча забрал у меня письмо и положил рядом с настольной лампой, чтобы прочитать в одиночестве. Я поспешила обратно на кухню.

Глава 6

В марте на 503-ю стройку прилетела московская комиссия из прокуратуры. Принимали ее торжественно. Как только самолет приземлился на ледовом аэродроме Ермакова, инспекторов пошли встречать все наши главные начальники из управления. На ночь прокуроров расположили в местной гостинице неподалеку от набережной – разумеется, предварительно задобрив их приветственным ужином, – а следующим утром сопроводили в лагпункты №1 и 2.

Задачей инспекторов было изучить все аспекты жизни режимных зон. Нет ли у заключенных вшей, выдают ли им тканевые маски в морозы, почем продукты в местных ларьках, отпаивают ли больных хвойным отваром, целебные свойства которого так хвалят в Москве, часто ли узникам меняют постельное белье, публикуют ли для них газеты и проводят ли спортивные соревнования. Начальники ходили крайне напряженными. Они ясно дали нам понять, что за любое лишнее слово или действие, способное скомпрометировать руководство, ждет самое суровое наказание; в частности, лагерщики опасались, как бы не всплыли на поверхность новые подробности по январскому бунту, который они с такой осторожностью описали руководству. Поэтому, не ходя вокруг да около, начальники объявили, что те, кто не умеет держать язык за зубами, распрощаются с зачетами и со всеми полученными привилегиями и вообще пожалеют о том, что осмелились раскрыть рот, потому что полетят прямым рейсом в Норильск. Ответом им было гробовое молчание толпы.

Этим утром я должна была прийти на кухню раньше всех, а пришла позже всех. Проснулась-то я вовремя, за час до подъема, и уже намерилась вставать, как, разлепив глаза, вдруг обнаружила рядом собой мужчину. Его нисколько не потревожил мой изумленный вскрик – напротив, проходимец продолжал сладко сопеть, сложив пухлые губы бантиком и почти что завалившись на мою шконку. Первое, о чем я подумала, оказалось весьма далеким от истины. «Когда успела? Хорошо ли было? Может, разбудить и еще разок?..» – медленно размышляла я, разгоняя спросонья свои шестеренки.

Мужчина тем временем всхрапнул и перевалился на спину, заняв большую часть двух смежных шконок. Тогда я увидела, что с другой стороны к нему тесно прижималась моя соседка по верхней полке Рита. До меня наконец дошло, что это был Миша, ее лагерный муж.

Рита и Миша поддерживали отношения несколько лет. Оба каэры, оба с вышкой, оба на общих – можно сказать, идеальная пара. Рита на насыпи корпела, Миша разгружал уголь, гравий, цемент с прибывших барж, строил дома для начальства. Общались они всё больше через письма или же брошенными вскользь пылкими взглядами из женской колонны в мужскую и из мужской в женскую. Роман их был скорее платоническим, так как возможности уединиться и дать волю чувствам им, простым рабочим, не представлялось, и тем не менее они были верны друг другу и искренне любили. Как этот проныра умудрился проникнуть в наш барак и остаться незамеченным? Неужели скопил деньжат и выставил охране банку спирта? А почему тогда в мужской зоне его не хватились? И как крепко надо спать, чтобы не уловить шороха любовников под боком?

Находясь под впечатлением от ловкости Риты и Миши, я слишком долго искала свой шарф. Стараясь не шуметь, чтобы никого не разбудить ненароком, я беспорядочно перебирала свои, чужие вещи, однако шарфа нигде не было. Время поджимало. Я убежала на кухню без него. Наверняка вечером найдется…

Два инспектора уже находились тут и терпеливо ждали, когда приступят к готовке завтрака. Старший лейтенант Дужников, вальяжно облокотившись на стол, контролировал каждое движение поварихи. Ильинична с недовольством покосилась на меня и все же при прокурорах с особистом отчитать не отважилась. Она стала коротко распоряжаться и еле слышно выдохнула с облегчением, когда на кухню до того, как пробило шесть, подоспели остальные повара и хлеборезка.

Работали молча, не сводя глаз с разделочных досок и котлов. В оглушительной тишине стучали ножи, хрустели овощи, звенели половники, кипела вода. Я тщательно – настолько, что на лбу выступил пот – оттирала грязную посуду. Люди в серебряных погонах с темно-зелеными кантами что-то сосредоточенно записывали в блокноты, изредка задавая вопросы:

– Сколько картофеля вы положили в суп?

– На какое количество человек рассчитан один котел?

– Сколько граммов получают передовики? Угу. А те, кто выполняет норму? Так. Штрафники?

– В каше есть масло?

– Как часто готовите рыбные блюда?

Ильинична отвечала скупо и однозначно. Она одним махом превратилась в ту самую неразговорчивую старуху, которую я встретила по приезде в Ермаково. Мужчина внимал ей невозмутимо, ничем не выдавая своего отношения к происходящему; на его невзрачном лице застыло серьезное, сосредоточенное выражение. Его коллега, строгая женщина с зализанными волосами, была менее сдержанной – ее узкие бровки жили своей жизнью, подпрыгивая каждый раз, когда она возмущалась или удивлялась. Прочитав эту недвусмысленную мимику, Ильинична занервничала. Она топала носком ботинка, часто прочищала горло, пыхтела и в конце концов не придумала ничего лучше, чем приукрасить положение дел.

– Зачем ты сказала, будто мы кормим заключенных мясом через день? – вопрошала я, когда члены комиссии покинули кухню.

– Фу ты, ясное море! – плюнула старуха, бросив половник на стол. Все, до сих пор пребывавшие в оцепенении, вздрогнули от грохота. – Ну ты, Нинка, отчебучиваешь! Давай еще на тухлые овощи пожалуемся…

– Про тухлые овощи они не спрашивали, – возразила я. – А про мясо ты зря ляпнула. Очевидно же, что врем. Чего ты боишься? Если у прокуроров возникнут претензии, они же их не тебе высказывать будут. Пускай начальники отчитываются.

– Ага, ага, – Ильинична издевательски закивала. – Они-то отчитаются, выкрутятся как-нибудь, а потом придут сюда со своей претензией – какого лешего я рот свой беззубый открываю, подставляю их! Мне себя не жалко, но вы-то поберегитесь, ей-богу. Кум мне еще до их прихода разъяснил, чем мне грозит какая-либо жалоба. Брось ты, Нинка, глупостями заниматься…

Мы наблюдали в окно, как прокуроры целый день вертелись на зоне. Они изучили ассортимент товаров в ларьках, узнали на почте, сколько писем и посылок получают зэки от родных, проинспектировали вдоль и поперек жилые зоны, посетили КВЧ, санчасти, псарню, пекарни и бани. Вера, банщица, после хвасталась, что прокуроры остались последними довольны: принятые у нас два мытья в неделю – хороший показатель.

Вместе с членами комиссии по первому лагпункту ходил его начальник – майор Евдокимов. Улыбаясь и активно жестикулируя, он показывал наше хозяйство, докладывал о распорядках, о графике работы и о командировках заключенных между стройучастками и базами. Все было выверено минута в минуту, слово к слову, словно на театральной сцене; сценарий к этому спектаклю был написан задолго до премьеры и отрепетирован до блеска. Как только Евдокимов подводил группу к следующему объекту, оттуда немедленно выходил умытый, бодрый, причесанный и одетый с иголочки заведующий, зазубривший наизусть подготовленную для него речь. Фитилей, воров, подростков и вообще всех, кто имел статус неблагонадежного или неудобного, к месту действия не допускали. Зато набрали массовку из придурков – эти в целом удовлетворенные жизнью и лояльные к власти люди деловито расхаживали туда-сюда, создавая видимость кипучей работы. Вохровцы позабыли матерные слова, разучились повышать тон и стояли на своем посту, боясь отлучиться даже в туалет. Собаки, озадаченно склонив головы набок, перестали лаять попусту.

Ильинична, вся на нервах, четыре раза за день посылала меня мыть пол в столовой. Перед ужином я снова взяла в руки швабру и стала драить и без того надраенные половицы. Круглов, тоже взвинченный до предела, похвалил наше усердие. Как главный организатор сегодняшнего спектакля, он отвечал за то, чтобы в лагпункте все работало безукоризненно.

Закончив с очередной уборкой, я пошла обратно на кухню и внезапно наткнулась там на Соломатину. Бывшую бригадиршу неделю назад перевели в конюшню первого лагпункта. Она остановилась у крючков с одеждой в нерешительности; повара не обращали на нее внимания, занятые приготовлениями к ужину. Переминаясь с ноги на ногу, Соломатина украдкой глазела на румяные, жирные, обильно посыпанные сахарной пудрой пончики, которые Ильинична сварила в подсолнечном масле специально для начальства и делегации.

– Ты чего здесь делаешь, Таня? – промолвила я в замешательстве.

– Ходуля, я к тебе, – опомнилась Соломатина, облизнув губы. Она вынула из-за пазухи шерстяной серый ком. – Девочки шарф передали. Не твой случаем?

Это действительно был мой шарф – опознала родимый по дырке, которую тщательно маскировала под шубой.

– Где они его нашли? – воскликнула я, забрав шарф у бригадирши. – Барак же вверх дном перекопала…

Таня шмыгнула носом.

– Говорят, под вагонкой какой-то валялся.

Я поблагодарила ее, радуясь находке. Соломатина, посоветовав впредь не терять теплые вещи, если, конечно, я не хочу заболеть, заботливо заправила выбившуюся прядь мне за ухо. Мне стало не по себе от прикосновения ее грязных заскорузлых пальцев. Беззлобно насмехаясь над моей рассеянностью, Таня вышла, а я еще несколько минут вертела шарф в руках и гадала, чем заслужила обрушившееся перемирие.

Ближе к вечеру, после поездки на ближайший стройучасток, инспекторы возвратились на кухню. Будучи уверенными, что отстрелялись, мы прямо-таки опешили, когда они вновь достали свои блокноты. Оказалось, делегация желала описать весь рацион лагерников за день, вплоть до крупинок сахара; она проконтролировала процесс приготовления завтрака, поприсутствовала при раздаче обеда на стройке, а сейчас ей нужно было проследить, чем мы покормим заключенных на ужин. Мы снова уставились кто на разделочные доски, кто в котлы, кто в умывальник. Благо, инспекторы более не мучили нас допросами – Юровский и Евдокимов сами разглагольствовали без умолку, заполняя тишину. Смородин же не издавал ни звука. Беспокойные брови женщины с зализанными волосами не давали ему, как и Ильиничне, покоя.

Записав, что рабочим подали на ужин постные щи, и убедившись, что миски моют с мылом, а отходы по окончанию трудового дня выбрасывают, инспекторы щелкнули ручками и убрали блокноты в портфели. Им оставалось посетить продовольственный склад, и на том проверка лагпункта №1 должна была завершиться. Полковник открыл перед членами комиссии дверь, пропуская их наружу. На улице к тому часу похолодало, поэтому непривыкшие к заполярным стужам прокуроры съежились под своими темно-синими шинелями, приподняли каракулевые воротники и нахлобучили шапки-ушанки до глаз.

Юровский не торопился вслед за всеми. Проводив замыкавших шествие Смородина и Евдокимова, он отпустил дверь и, на ходу разворачиваясь, прошагал ко мне. Я сделала вид, что сосредоточена на мытье посуды. Он очутился позади, и я ощутила исходившее от него тепло. Ильинична, собиравшаяся о чем-то поинтересоваться у начальника, осеклась. За спиной поутих звон посуды.

Склонившись к моему уху, Юровский прошептал:

– Вы так усердны. Не боитесь протереть дыру?

И правда, я полоскала эту миску минут пять – она была последней, а мне не хотелось стоять без дела на глазах московской комиссии.

– Ну надо же было притвориться, что на кухне следят за чистотой, – проронила я.

Юровский улыбнулся какой-то кривой мягкой улыбкой. Он не отходил. Я машинально продолжила купать чистую миску, каждой клеточкой тела чувствуя близость полковника и растущую неловкость на кухне. С локтя сполз закатанный рукав огромного свитера. Очень некстати – обе мои руки были вымазаны мылом. Юровский пришел мне на помощь, завернув рукав. Пальцы его скользнули по запястью и сразу же отстранились. Я порозовела.

– Не смог зайти к вам утром, – сказал он. – Как все прошло?

– Задавали много вопросов, – пробормотала я, рьяно натирая миску сухим полотенцем. – Не волнуйтесь, Андрей Юрьевич, мы лишнего не болтали и нашу доблестную администрацию не очерняли. Мы заверили делегацию, что подаем сахар каждый день, мясо через день, а рыбу нам поставляют исключительно свежезамороженную, отборную.

– Благодарю вас за содействие, но в этом не было нужды, – сразил он меня своим равнодушием.

Рукав опять предательски покатился вниз. Прежде чем я успела отложить зачищенную до скрипа миску и поправить его, Юровский, вскинув брови, вернул рукав обратно.

– Нина Борисовна, зачем вы носите вещи не по размеру?

– Моего не было, – пожала я плечами. Зря – кофта взялась за старое, и мне пришлось прижать локти к талии. – Да и знаете, я успела полюбить свой огромный свитер. Он не сковывает движения.

– Я вижу, – усмехнулся полковник.

Бах, звонко грохнула возле нас посуда. Встрепенувшись, мы повернули головы. Это Ильинична швырнула грязную чугунную сковороду к умывальнику и, будто бы не заметив наших вопросительных взглядов, преспокойно отошла к столу, чтобы попить кипяточку. Обрадовавшись, что работы прибавилось, я взялась за эту сковородку. Юровский упер руку в умывальник и продолжил:

– Передам Евдокимову, он раздобудет вам свитер поменьше. Будете в нем хотя бы посуду мыть, хорошо?

– Хорошо, – отозвалась я, физически ощущая какую-то пару сантиметров, что нас разделяли, и желая отстраниться, однако сторониться было некуда.

– А сейчас одевайтесь, – велел он. – Сходите вместе с нами на склад.

– Я? На склад? – невольно вырвалось у меня.

– Да, вы, – кивнул он. – Не беспокойтесь, вам не придется ни перед кем отчитываться. Настала очередь Степанова. А вы просто стойте и внимайте.

– И помалкивайте, – добавила я.

– Разумеется. Справитесь?

– Попробую.

Юровский еще пару секунд посмотрел, как я тру содой заросшую жиром сковородку, а потом вспомнил про прокуроров.

– Я у вас украду ее всего на полчаса, – предупредил он Ильиничну перед уходом, подмигнув старухе обоими глазами.

– Как угодно, – проворчала она.

Я вымыла руки, сняла фартук, накинула косынку и шубу. Пообещала, что домою посуду после того, как меня отпустят, но Шахло запротестовала, сказав, что все уберет и барак закроет сама. Ильинична не вмешивалась. Она угрюмо протирала стол, не размыкая губ-ниточек. Кипяток ее давно остыл. Гадая, почему она так странно себя ведет, я влезла в валенки.

Блуждая взад-вперед, чтобы согреться, члены комиссии томились возле кухни в ожидании. Если целый день они ходили по двое или трое человек, то на продуктовый склад делегация почему-то решила явиться в полном составе, вместе со своим руководителем – зампрокурора СССР полковником Анатолием Бурановым. Я задержалась у двери, почувствовав какой-то неприятный холодок в ногах. Но Буранов вопросительно посмотрел на меня, и я, боясь вызвать его недовольство, поспешила примкнуть к группе. Юровский пригласил всех следовать за ним, и мы направились к огромному бараку с продовольствием.

Зачем он позвал меня сюда, понять я не могла. Инспекторы разобрались, чем питаются лагерники, а все, что касалось хранения продуктов, в зону ответственности кухни не входило. Судомойка была среди важных дядь не ко двору. Шахло перед выходом сунула мне какие-то бумаги, но я сомневалась, что они могут понадобиться, я сомневалась, что со мной вообще заговорят. Буранов беседовал с Юровским, со Смородиным, с Евдокимовым, с Бернштейном, начальником отдела снабжения, я же держалась поодаль, невидимая и неслышимая.

Склад, как и ШИЗО, располагался на отшибе зоны. К нему вела длинная узенькая тропинка, по краям которой возвышались полуметровые сугробы. Сухой снег хрустел под валенками мужчин и женщин. Дунул слабый, нежный, обволакивающий ветер. По мне проскочил колючий озноб. Я скоропостижно немела, невзирая на теплую одежду. Неужели температура так резко упала? Днем термометр показывал минус 20 градусов. А сейчас сколько, минус 30? Или минус 40? Быть не может…

Меня тряхнуло. Дыхание перехватило. Под тяжелой оленьей шубой, которая, как и ручался Юровский, исправно грела даже в самые экстремальные морозы, поползли мурашки. Что-то все-таки было не так с моими ногами. Холод подступал снизу, расставляя липкие сети по всему телу. Пальцы одеревенели. Ступни, казалось, покрылись коркой льда.

Еще один разряд озноба. Меня непроизвольно резко передернуло. Нельзя ли вернуться на кухню и проверить, не порвались ли мои валенки? Я поискала глазами полковника. Но он общался с зампрокурора, я не могла влезть в их разговор. Евдокимов был занят с другими инспекторами.

Ноги стали путаться, я теряла с ними связь. Случайно сойдя с тропинки, я споткнулась о какой-то твердый предмет в сугробе и едва не взвизгнула, когда еще живые пальчики вспыхнули от удара. Я выбралась на дорожку и потопала, скидывая с мысов обуви снежные горстки. Что-то подозрительно. Я рассмотрела свои валенки. Это плод моего воображения? Игра теней? Или овечья шерсть у подошвы в самом деле выглядела темнее, нежели на щиколотке и голени?

Паника ударила мне в солнечное сплетение. Я сбавила шаг. В это невозможно было поверить, невозможно было даже представить подобное, но мои валенки кто-то вымочил водой.

– Сука, – шепотом прошипела я, помянув доброжелательное лицо Соломатиной.

Злоба всплеснулась во мне раскаленной лавой. Как же она вычислила валенки, которые нужно промочить? Так это, стало быть, любимая ягушка меня подвела! Дала наводку! Такая во всем лагпункте имелась только у Ходули… Тане достаточно было найти ее на крючке и схватить обувь, что стояла внизу.

Тем временем делегация добралась до склада. Скривив страдальческие гримасы и приговаривая: «У вас тут определенно не курорт», инспекторы заходили на проходную. Они делали это медленно, и я, подначиваемая яростью, мечтала прикрикнуть, толкнуть их внутрь, лишь бы поскорее попасть в теплое помещение самой. Меня колотило от холода, как при лихорадке.

В точности по согласованному сценарию заведующий складом Данила Степанов ринулся навстречу прокурорам. Он натянул заискивающую улыбку и стал распинаться с такой горячностью, с какой обычно вымаливал у Круглова прощения за мелкие нарушения порядка. Впрочем, уловив в голосах посетителей нотки непритворной усталости, Степанов смолк и просто проводил комиссию в овощехранилище. Тут поддерживалась температура около плюс трех градусов, но мне и этого было достаточно. Я прислонилась к стене и в буквальном смысле этого слова отмокала.

– Здесь у нас лежат картошка и морковь, граждане начальники, – доложил Степанов, указав на огромные ящики.

Изумленная до глубины души, я глядела на груды свежей – не проросшей, не засохшей, не гнилой! – картошки. Запечатлеть бы картину на память, да нечем…

Пальцы ног жгло, кололо, но они потихоньку отогревались, и я была этому несказанно рада. Я сжимала, затем разжимала их, приводя в чувство, и судорожно придумывала какие-нибудь поводы, чтобы слинять на кухню, однако на ум не пришло ни одного.

– Это весь картофель? – придирчиво спросила дама в причудливых валенках, расшитых бисером.

– Так точно, гражданин инспектор, – со значительным видом подтвердил Данила.

– Да уж, – Буранов причмокнул губами, осмотревшись. – Гм. Будьте добры, откройте те дальние ящики.

Степанов услужливо подскочил к другим закрытым ящикам.

– Нет-нет, не эти, – сказал прокурор и указал пальцем в самую глубь: – Вон, в углу. Они покрыты мешковиной.

Заведующий бросил настороженный взор на Смородина. Смородин же безмолвствовал, равнодушный к чужим проблемам. Если он и всполошился, то умело скрыл свои эмоции. Смекнув, что придется плыть в протекающей лодке в одиночку, Степанов сглотнул и побрел туда, куда указал Буранов. А потом вздернул вверх крышку дальнего ящика.

Перед нами обнажилась гора лежалого картофеля. Инспекторы охнули. Женщина с зализанными волосами насупила брови, а та, что в нарядных валенках, поджала ярко-красные напомаженные губы.

– Эти овощи в пищу непригодны, – заявила она. – Вы что, подаете их на стол?

– Э-э-э… – Степанов почесал затылок. Его шапка съехала набок. – Знаете, наши повара иногда используют такую картошку, да… Они обрезают тухлятину и кладут в суп то, что можно жра… есть. Не, ну а чего зря добру пропадать! Еду переводить!

Прокуроры издали коллективный вздох, преисполненный раздражения. Так школьный класс огорчается, когда кто-то из учеников не может ответить на самый простой вопрос у доски.

– Гнилые овощи необходимо ликвидировать, чтобы не ставить под угрозу здоровье заключенных, – четко оттарабанил Буранов, как заученный стих. – Спишите этот картофель и избавьтесь от него.

– Будет выполнено! – вытянулся Степанов в струну.

Молодой мужчина в круглых очках с неприязнью приподнял размякшую морковку и сморщился, будто та была покрыта бело-серой пушистой плесенью. Это уже выходило за рамки. Разве бывает хрустящая, прямиком с грядки морковка на Крайнем Севере?

Мы перешли в зал для остальных продуктов: сахара, соли, масел, круп, консервов. Тут было потеплее.

Инспекторы были потрясены обстановкой на складе. Они брезгливо озирались на покрытые пылью полки, задумчиво крутили в руках консервные банки, пытаясь прочесть на этикетке дату производства, они шарили в шкафах, отыскивая весь тухляк, что спрятал от них Данила.

Лагерщики же вместо того, чтобы испытывать крайнее унижение, вместо того, чтобы помочь Степанову выкрутиться и сбавить градус напряженности, как ни в чем не бывало стояли, заложив руки за спину. Юровский, Евдокимов, Смородин словно воды в рот набрали, будто колония, которая вызвала столько нареканий у прокуратуры, не имела к ним никакого отношения. А вот майор Бернштейн потел в три ручья и нервно постукивал пальцами по одной из коробок…

Разругав в пух и прах качество овощей и распорядившись уничтожить почти половину наших запасов, комиссия отправилась в погреб-ледник с замороженными продуктами.

Сообразив, что мокрые валенки вновь окаменеют, я упала духом от беспомощности. Евдокимов шел передо мной, и я шепотом спросила у него, могу ли возвратиться на кухню.

– Нет-нет, вы сейчас понадобитесь, – ответил он.

Я плелась крайней и замешкалась на пороге, чем привела в бешенство Степанова.

– Чего встала, Ходуля? – ощетинился он. – Особое приглашение нужно?

Евдокимов оглянулся на нас, как бы упрекнув в неуместных разборках. Я протянула вперед правую ногу и ступила на ледяной пол. Чулки, пропитанные влагой валенка, плотно прижались к голой коже. Холодок схватился за подошву обуви, за ткань чулок, обжег мои и без того истерзанные ступни.

Прокуроры долго, непозволительно, издевательски долго подсчитывали замороженные мясо и рыбу. Стуча зубами, я потихоньку начинала ненавидеть их. Да что их, весь мир! Валенки изводили, пытали меня, но я не шевелилась, я играла свою роль. Делегация запросила отчеты, чтобы выяснить, сколько мяса поставили прошлой партией на склад и сколько мы уже употребили. Тогда-то и пригодились бумаги, что всучила мне Шахло. Изо всех сил скрывая тряску в руках, я передала отчеты Юровскому. Буранов что-то спросил у меня, и я что-то невнятно ответила ему заплетавшимся языком. Лагерщики и прокуроры принялись спорить.

Снедаемая болью, я упускала суть разговора. В уши разве что изредка проникали обрывки реплик рассерженного Буранова. Наплевательское отношение к официальным документам… Халтурный учет продовольствия… Несоответствие заявленным нормам… Испорченные продукты… Рацион как в лагерях Большой земли…

– Может, чуть сытнее, и только! – досадовал он. – Вспомните, товарищ полковник, ведь именно по вашей инициативе мы увеличили бюджет на питание строителей и командного состава. Как вы тогда говорили?.. Условия Крайнего Севера негативно сказываются на здоровье людей!

Да, еще он упоминал о том, что при таком снабжении, как наше, зэки не могут заболевать цингой, куриной слепотой и пеллагрой. При таком снабжении, как наше, в санчасти отлеживалось слишком много саморубов. Недостача за четвертый квартал превысила 25 тысяч рублей, налицо хищения и растраты. А суп! Вы видели этот суп!.. Фразы зампрокурора беспорядочно крутились в моих мыслях, превращаясь в кашу.

Кинуться вон и добежать до первой попавшейся печи – вот и все, чего я хотела. Тепло стало для меня ценнее всех благ на белом свете. Ценнее лапши, колбасы и пирога, ценнее пончиков, ценнее расчески, шконки на верхней полке и места судомойки. Необъяснимая тревога нарастала, вызывая тошноту.

Вжавшись в угол, я заставила себя думать о раскаленном на жаре Усове. Вот искрится река, качается лодка… Колышутся душистая трава и высокие деревья… Вот стрекочут кузнечики, вот соловей исполняет свою песню… Андрей снимает с загорелых плеч белую футболку и с разбегу прыгает в воду… Я остаюсь на берегу под палящими лучами солнца, подставляю им ноги, зарываю ступни в горячий песок…

Новый приступ боли пронзил мои ноги. Колени дрогнули. Юровский метнул на меня тревожный взгляд, но тараторивший без умолку Буранов ткнул на какую-то строку в отчете и отвлек его.

Нарядная прокурорша потерла руки, облаченные в кожаные перчатки.

– Товарищи, может, пройдем в тепло? – предложила она.

Да, да! Да! Я еле сдержалась, чтобы не расцеловать ее прямо в алые губы. Буранов задумчиво покивал и двинулся к проходной, читая нотации на ходу.

Я плохо помню обратный путь. Помню лишь, что на меня резко накатила апатия. В какой-то момент я прекратила стремиться к печи, а вместо желания отогреться появилось другое – желание поспать. Больше ног я не чувствовала. И подозрительно перестала дрожать.

Меня отпустили, когда мы подошли к кухне. Забыв про то, что надо все-таки помочь Шахло с уборкой, я попрощалась с членами комиссии и вяло направилась на выход. Неживыми пальцами я достала книжку-пропуск расконвоированного, показала ее сначала на вахте первого, потом второго лагпунктов и поковыляла к своему бараку, до которого оставались считаные метры. Впереди маячили желтые окна, сулившие спасение. Я смотрела на них с безразличием.

Передо мной резво топали вохровцы. Они встали на проходе моего барака, загородив мне путь, и весело крикнули:

– Ну, девочки, кто будет спирту?!

Внутри поднялся галдеж. Я вздохнула и прислонилась к ледяной стене барака. Мозг мой отключался. Женщины, прихорашиваясь, стягивались к конвойным.

– Ку-уда! Ты страшная! – развернул ефрейтор одну из них, нагло вставшую к остальным. У нее были кривые черные зубы, редкие сальные волосы и пальцы, покрытые коричневым налетом из-за частого курения.

– А ты старая! – толкнул рядовой воровку Даню. Она очень удивилась – ей еще не было и пятидесяти и у мужчин она всегда пользовалась спросом.

– Пошли! – распорядился ефрейтор, и группа улыбавшихся лагерниц отправилась в станок, где их уже поджидали начальники и прокуроры.

Рядовой, замыкавший шествие, обнаружил меня у стены.

– Ты с нами, красотка? – спросил он, скользнув взглядом по мне с головы до ног. – Не тушуйся! Отогреем, напоим, а то ты бледненькая какая-то!

Я замотала головой, не поднимая на него глаз. Вохровец, пожав плечами, догнал заключенных.

Толкнув входную дверь, я очутилась в проходе между двумя рядами вагонок. Кто не пошел ублажать эмвэдэшников и инспекторов, стирал белье, строчил письма или укладывался спать. Я ни с кем не здоровалась, ни на кого не глядела и не повернулась, когда меня кликнула Наташа.

– Ходуля, тебя че, кастрюлей на кухне огрело? – захохотала отвергнутая Даня, все еще раздосадованная, что ее назвали старой.

Полуживые ноги, подкашиваясь, вели меня к печке. Я упала перед ней и распласталась на влажных после мытья половицах. Нос втянул затхлый запах грязной тряпки, исходивший от дерева. Ступни не реагировали на дыхание огня в печи, они не подавали признаков жизни, поэтому я, напрягшись, стащила затвердевшие валенки и протянула ноги к теплу. Это действие было последним, на которое у меня хватило сил. Взгляд мельком уловил обнаженную белую пятку – чертовы чулки все-таки порвались…

Воспаленное сознание давило на меня, подстрекало к безрассудству. Вот бы залезть в пламя или хотя бы приложиться ножками к горячим кирпичам… Может, подползти чуточку ближе?

«При отморожении нельзя отогреваться слишком скоро, – воспротивился мой самый рассудительный голос. Он помнил опыт работы в госпитале. – Иначе обожжешь пораженный участок. Не лезь к огню. Лежи как лежишь».

У меня вырвалось нечленораздельное мычание.

– Нина! – завопила Наташа. Истошно, напуганно, удивленно. – У тебя же переохлаждение!

В моей голове пульсировало, шумело, иногда чернело, впрочем потом высветлялось снова. Где-то внизу Наташа вроде снимала с меня мокрые чулки.

Боль парализовала все мое тело.

– Врача! – скомандовала Рысакова. Ее возглас прокатился по бараку и взвинтил десятки женщин.

Я понимала, что меня взяли на руки и осторожно опустили на носилки, но смутно, будто бы в глубоком сне. Чувствовала режущие сквозь закрытые веки лучи уличных фонарей, морозный воздух в ноздрях, а еще уютное тепло и аромат лекарств, которыми меня встретила санчасть. Вокруг шушукались люди, скрипели двери и половицы. Врач отдавала срочные распоряжения.

Меня посадили на нары, переодели в сухую больничную пижаму, померили температуру. Одна из медсестер села сзади, придерживая мою спину, вторая легонько приподняла ноги, демонстрируя их врачу. Мертвенно-белый оттенок кожи на ступнях постепенно сменялся ярко-красным, вопиюще нездоровым, наводящим неподдельный ужас. Обмороженный участок зачерствел. Хотелось спросить: насколько опасно? Вернется ли прежний вид или, чем черт не шутит, так останется? Но я, замороженная до мозга костей, спросить не решилась. Я только обмякла, как тряпичная кукла.

Медсестры закутали меня в толстое одеяло, крепко сковав им ноги. Круглоглазая блондинка принесла бульон, а когда я все выпила, она принесла еще, и я выпила снова. Она забрала кружку и выключила на ночь свет. Через минуту я крепко спала. Так крепко, что утром меня не разбудили ни разговоры соседок по палате, ни холодный дневной свет, пробивавшийся через серые тучи и стекло окна. Я разлепила веки, лишь услышав рядом мужской голос.

– Доброе утро, гражданка Адмиралова.

Густая борода, седеющие волосы, стетоскоп на шее. Отбросив край белого халата, профессор Пономарев сел на мою шконку. Я высунулась из-под одеяла и почесала макушку. В голове бухнула острая боль.

– Мариночка, пациент проснулся, принесите бульону, – дал врач знак той самой блондинке-медсестре, дежурившей вечером, а потом обратился ко мне: – Ну что, как вы?

Как я?.. Будто попала под танк и он всю ночь напролет месил в фарш мои кости с внутренностями… Я призналась, что мне больно, и Пономарев, ответив, что это нормально и что самое страшное уже позади, раскутал мои ноги. Он озадаченно изучал их, прикасаясь к разным точкам и спрашивая, ощущаю я что-либо или нет. А здесь? А тут? Нет, нет и нет. По всей подошве никакой реакции. Я испугалась.

Доктор спрятал ноги обратно под одеяло. Замерев, я ждала его вердикта.

– У вас отморожение второй степени, – заключил Пономарев буднично. – И скажу честно: вы легко отделались. Если долго гулять на морозе в промокшей обуви, можно заработать и третью степень. А она приводит к очень неприятным последствиям: к некрозу кожи и мягких тканей, отторжению ногтей…

– А… а вторая? – прервала его я, обмерев.

– Вторая не столь опасна, – обнадежил меня Борис Алексеевич, и я с облегчением выдохнула. – Вылечим. Но имейте в виду, что чувствительность вернется не сразу. Восстановление – процесс не быстрый.

Мариночка поставила мне на колени поднос с завтраком. При виде дымящегося куриного бульона с половинкой вареного яйца, булочки со сливочным маслом и сладкого черного чая мой рот наполнился слюной, а желудок заворчал. Я схватила ложку и принялась жадно хлебать.

Пономарев почесал щеку карандашом.

– Что все-таки случилось, Ниночка? – поинтересовался он. – С чего вдруг ваши валенки оказались мокрыми и зачем вы потащились в них на улицу? Я отказываюсь верить в то, что вы, как утверждает Соломатина, мастырщица[19].

Поперхнувшись, я закашлялась. В груди рванула режущая боль.

– Какая же дрянь, – прохрипела я, вытерев слезинку в уголке глаза.

– Да, отморожение часто приводит к простудным заболеваниям, – кивнул профессор.

Я сглотнула, чтобы успокоить першившее горло. В груди тлели угольки.

– Я про Соломатину.

Пономарев улыбнулся. Я проглотила яйцо, залила в горло чай, прожевала булочку. Организм прогрелся, пробудился. Пряди волос прилипли к взмокшему лицу.

– Я не мастырщица, Борис Алексеевич, – сказала я. – Мне валенки нарочно вымочили. А я не заметила, потому что спешила.

– За что же с вами это сделали?

– За то, что выдала штрафпаек, – устало закатила я глаза. – Заключенным трудно понять, что норму на день определяю не я. Я только раздаю и выдаю.

– Им нужен виновный, тот, на ком можно выместить злобу, – развел руками профессор. – Согласитесь, проще думать, что вы, девушка на раздаче, – причина их несчастий. Вы ближе начальников. Особенно после январских событий… Ну что ж, впредь будете аккуратнее. Я тоже через это проходил.

Он снял с шеи стетоскоп и жестом попросил подняться с подушек, чтобы проверить легкие. Распахнув рубаху, я подставила ему вырез майки и начала глубоко дышать. Пономарев внимательно слушал.

– Бросьте, Борис Алексеевич, вы-то чем не угодили им? – не выдержав, спросила я.

– Ну что вы, что вы! – воскликнул он, опустив стетоскоп. – Я – тот, кто выписывает их, когда они хотят дальше мять подушку и есть как командиры. Я – тот, кто решает, помещать ли больного в палату или он протянет без постельного режима. Я – тот, кто может пристроить их на сытую работенку. Как вас просят хлебушку побольше отрезать или супа погуще черпнуть, так и меня молят на пару деньков в санчасти прописать. Не то, вишь, «жилы надорвем». Повернитесь спиной.

Я повернулась, задрала майку, и ледяное железо прижалось к спине. Пономарев велел кашлять, и пока я кашляла, он водил стетоскопом. Закончив, доктор сдвинул брови и сложил инструмент.

– Есть хрипы в легких. Подозреваю, что вы подстыли еще до того, как вышли на двадцатиградусный мороз в мокрой обуви. Вчерашний случай просто добил ослабленный организм. Ничего страшного, вылечим… Но мой вам совет: не молчите, лучше заверьте начальство, что вы не мастырщица. Так и работы на кухне лишиться можно.

– Сомневаюсь, что гражданин полковник купится на жалобы Тани, – не придала значения я.

– Нет, Юровский, безусловно, не станет слушать ее бредни. А вот Дужников – дело другое. И Смородин его поддержал. Он уже высказался, что вас нужно разместить в ШИЗО тотчас после выздоровления – в наказание за хитро придуманную болезнь.

Пономарев внезапно взорвался раскатистым смехом. Бородатое лицо залучилось и стало необычайно добродушным. Мне же было не до веселья; не прельщала меня перспектива сидеть на топчане в худой робе и грызть кусок хлеба, как Смольникова.

– В штрафной изолятор – девушку, которая только что вылечилась от отморожения и простуды! – надрывался Борис Алексеевич. – В холодную тюрьму – вчерашнюю больную! Это одному Смородину могло прийти на ум, ей-богу.

День прошел совершенно бестолково. В попытках написать Юровскому я не преуспела. Раскаленная, зудевшая голова отказывалась работать и вынудила меня в конце концов отложить бумагу и карандаш, выпрошенные у санитарки. Завтра, пообещала я себе, развалившись на шконке. Объяснюсь с ним завтра.

Помимо меня, в палате лежали пять пациенток. Это было почти что одиночество в сравнении с кишащим общим бараком. Там, в общих зонах, царствовали суета, раздражение и толкотня, в санчасти – изнеженность, сонливость и леность; там всё свободное время посвящали делам, здесь читали книжки, болтали или играли в карты, но чаще всего просто спали, спали беспробудным, мертвым сном. Ходили здесь в пижамах, волос не расчесывали, о зачетах не беспокоились. Питательная пища лучшим образом сказывалась на цвете лица, подкрашивая щеки пациенток здоровым румянцем.

Перед ужином меня навестила Наташа. Она как-то умудрилась уговорить начальницу санчасти пустить ее ко мне и, не волнуясь по поводу чихов и кашлей, изредка сотрясавших воздух в палате, принялась расспрашивать меня о вчерашнем.

– Что слышно? Говорили обо мне? – нетерпеливо стала выяснять я у нее в ответ, сгорая одновременно от любопытства и от ярости.

Конечно, говорили! Как могли не посудачить в нашей деревушке! Это же новость дня! Давно у нас некому было косточки перемывать, рассказывала мне Наташа, а тут как кстати Ходуля подвернулась… Судомойка, чья-то любимица, судя по шикарной шубе, – и отмораживает себе ноги!

– Ничего у Соломатиной не вышло, – тихо добавила она. – Не поверило начальство, что ты мастырщица.

– Откуда ты про Таню знаешь? – изумилась я.

– Ну а кто еще способен на такую подлость? – пожала плечами Наташа. – Как же, помню, что вы с ней повздорили тогда на завтраке. Да и Шахло потом сказала мне, что Таня вчера на кухне у вас околачивалась. Ей, между прочим, с рук все это не сошло. Евдокимов пригрозил вернуть ее на стройку, причем не бригадиром, а обычной рабочей, если она продолжит на уважаемого работника клеветать.

Внутри меня расцвело торжество. Боль в голове и ногах поубавилась, про записку я тотчас забыла. Женщина с соседней вагонки, закинув босые ноги на стену, праздно вырисовывала закорючки на отрезке газеты. Та, что лежала надо мной, вскрыла банку персиков, закатанную на зиму ее матерью; она только три дня назад получила посылку из дома и теперь растягивала удовольствие, съедая по одному продукту в день и ни с кем не делясь своим богатством.

– А кто сегодня еду раздавал? – спохватилась я. – Повара?

– На твое место временно меня назначили, – вдруг просияла Наташа. От удивления я сменила лежачую позу на сидячую. – Да, случайно получилось… Смотрю, значит, Женя в женскую зону пришел, мой знакомый. Он фельдшер. Я его перехватила, чтобы справиться о тебе. Видела бы ты, Нинка, какая ты бело-синяя вчера лежала у печи, я места себе не находила все это время!.. Женя ничем помочь не смог – не ведет он тебя как пациентку, – зато мимо как раз проходил полковник. Он остановился возле нас и сказал, что на выздоровление уйдет недели две. Откуда, думаю, он всех помнит, сдалась ему эта судомойка, ну да ладно… В общем, слово за слово, и он предложил заменить тебя на время болезни.

Ее голубые глаза заслезились от счастья. В моей памяти всплыло чувство, настигшее меня в первую неделю работы на кухне: будто я утонула, пошла ко дну, задыхаясь под толщей воды, и в самую последнюю секунду кто-то вытащил меня и откачал.

А Наташа отпахала на общих куда дольше меня.

Я снова зашлась мокрым кашлем. В палату вошла Мариночка, катя перед собой сервировочный столик на колесах. Пациентки стали выползать из-под одеял. Женщина надо мной закрыла банку с остатками персиков, а та, что с соседней вагонки, убрала газету и опустила ноги. Медсестра выдала каждой по порции: котлету с картофельным пюре и горячий чай. Ахнув, Рысакова пробормотала, что не видела котлет лет сто, а может и всю тысячу, и что она, пожалуй, пойдет… Я разломила ложкой котлету пополам. Прожевав свой кусок, подхватила второй и сунула его Наташе.

– Ты что! – отпрянула она, сглотнув. – Тебе нужно поправляться, ешь сама.

– Я не голодная, – соврала я, приложив котлету к ее рту.

Наташа расправлялась с ней долго, раздавливая ее зубами, смакуя вкус, и когда котлета превратилась в кашицу, медленно проглотила. Поколебавшись, поразмыслив, облизав уголки губ, точно кошка, она попрощалась со мной и в задумчивости ушла на кухню, где ее ждал мой родной умывальник.

Я кое-как доковыляла до душа, ступая по полу как по иголкам, а когда вернулась в палату, к нам уже заселили новенькую, тоже с отморожением – она проработала несколько часов на стройучастке без рукавиц, потому что их у нее украли. Всех пациенток напоили хвойным отваром, после чего прозвучал отбой. Я долго ворочалась, стараясь забыть о ноющих ступнях. Спустя час все-таки провалилась в поверхностный тяжелый сон.

Проснулась я от скрипа нар. Стояла ночь; в палате изредка раздавались умиротворенное сопение и шелест простыней, ветер ненавязчиво поддувал в приоткрытую форточку. Я прищурилась. В теплом свете печи темнела мужская фигура.

Юровский сидел на краю моей шконки, чуть наклонившись вперед. Я машинально промокнула в уголке губ слюну и потерла заплывшие веки; попробовала подняться с подушки, но не смогла – боль ударила в лоб и отдалась эхом в ногах. Из горла вырвался протяжный хриплый стон.

– Тш-ш-ш, – остановил меня он. – Лежи.

Какой бархатистый голос… Я улеглась, натянула одеяло до подбородка и покосилась на своих соседок.

– Все крепко спят, – прошептал Юровский.

– Кошкиной нет, – с тревогой заметила я пустующее место у окна.

– Не волнуйся, – сказал он, – она вот так исчезает каждую ночь.

– Куда? – не поняла я. – Ночных процедур не бывает.

– Бывает. Кошкина крутит роман с одним из фельдшеров. Вернется к утру. Начальница санчасти жаловалась, что парень совсем от рук отбился – спит мало, работает плохо, все отбоя дожидается. Пономарев за него заступается. Кошкину давно пора выписывать, а Боря просит отложить – не хочет их так скоро разлучать.

Вытянув руку, он коснулся моего лба. Ладонь была еще ледяной после улицы, она пахла морозом, шерстью и табаком. Удостоверившись, что жара нет, Юровский нежно провел кончиками пальцев по щеке и пощекотал подбородок. Я не сдержала улыбки. Он спросил, не знобит ли меня, проходит ли кашель, есть ли боли в горле, а потом с благоговением погладил мои скулы, виски, волосы. Расстояние, на котором мы все это время держали друг друга, ни с того ни с сего исчезло. Мне стало страшно за саму себя: на меня смотрели те самые ласковые глаза из прошлого, что являлись ко мне в самых сладких снах.

Внезапно его лицо помрачнело.

– Можно мне взглянуть?..

Нет, ни в коем случае, хотела было отрезать я. Зачем показывать ему ноги в таком состоянии, когда они меня-то повергли в шок? Но ласковые глаза просили так горячо, с такой теплотой, что я сдалась. Юровский выпрямился, приподнял одеяло и аккуратно положил мои ноги себе на колени, на свет печи. Выглядели они неутешительно. Кожа побагровела и покрылась огромными волдырями. Самые поврежденные участки будто бы умерли, они не подавали признаков жизни, остальные же зудели, пылали, трещали, сводили меня с ума.

Он поинтересовался, возвращается ли чувствительность, а когда услышал, что медленно, – досадливо кивнул, укутал ноги обратно и поправил скомкавшееся одеяло. Какая-то из пациенток испустила долгий выдох и повернулась на другой бок, вновь засопев. Не обратив на нее внимания, Юровский свесился надо мной и выпалил:

– Зинка, ну почему ты не сказала мне?

Тот майский вечер неожиданно стал очень теплым, поэтому соскучившиеся по лету москвичи массово хлынули на улицы. Они оккупировали все зоны отдыха на природе, в том числе и у Чистых прудов; студенческие компании устраивались на траве, подставляя лицо первым в том году горячим лучам солнца, дети играли под чутким надзором родителей, влюбленные пары гуляли вдоль водоема или шептались в тени деревьев, пожилые люди наблюдали за прохожими со скамеек, иногда перебрасываясь друг с другом парой слов. Заполненные отдыхающими лодки раскачивались на ленивых волнах, плавно скользя от одного края пруда к другому.

Где-то в толпе блуждали и мы с Андреем. Это было наше третье свидание. Мы собирались пойти на спектакль по пьесе Шиллера «Коварство и любовь» в Малом театре, а пока бродили по московским улочкам, пытаясь скоротать время.

Засунув руки в карманы брюк, Андрей искоса любовался мной. Наверное, думал, я не замечаю… Взгляд его плыл от удовольствия, что очень льстило мне, поскольку наряжалась я ко встрече с самого утра. Мария уложила мне волосы в корзинку; губы и щеки я слегка подкрасила помадой, а на шею брызнула духи, подаренные папой. Андрей нарочно задерживался позади меня на пару шагов, улавливая аромат. Наверное, думал, я не замечаю… Широкая юбка крепдешинового платья с бледно-розовым цветочным рисунком развевалась на ветру, талию схватывал поясок, подчеркивая мою спортивную фигуру, каблуки босоножек глухо цокали по асфальтовой дорожке, в руках покоилась крохотная сумочка. Андрей тоже привел себя в порядок: надел брюки и рубашку, причесал вечно взлохмаченные черные волосы. Мы были красивой парой.

Но мы оба нервничали. Даже в день знакомства мы были более раскрепощены, нежели сегодня. Неловкость сковала Андрею движения и язык, он разом позабыл, о чем собирался говорить и что собирался делать; я же, наоборот, от волнения болтала без умолку, жесты мои стали резкими, дергаными. Я расспрашивала его о лекциях, об общежитии, о родителях, работавших на заводе «Красное Сормово»[20], о детстве, проведенном в деревушке под городом Горьким[21]. Пару раз брякнула что-то невпопад… Андрей был немногословен и отвечал кратко, явно мысленно браня самого себя за непростительную трусость.

Мы подошли к берегу пруда. Шагая прямо вдоль обрыва, я глядела на уток, облюбовавших себе уголок вдали от шумных лодок. Я красовалась перед своим спутником как могла, лучезарно улыбаясь ему и хлопая ресницами. Мне страстно хотелось очаровать его настолько, чтобы мой образ не выходил у него из головы ни на минуту вплоть до следующего свидания.

Андрей не сводил с меня глаз. Упоение в его взгляде вдруг сменилось тревогой. Андрей намеревался предостеречь, что я иду слишком близко к краю, но замялся и прикусил язык. Он и без того был недоволен своим затянувшимся молчанием, еще не хватало отругать меня, как девчонку. А следовало, следовало бы отругать, потому что каблучок мой все-таки соскользнул.

Доля секунды – и вот я лечу вниз, оглушая всю территорию Чистых прудов пронзительным визгом. Раздался громкий шлепок о воду. Утки загоготали, хлопая крыльями. Я погрузилась в грязную, холодную после зимы воду, оттолкнулась ногами от дна и быстро вынырнула на поверхность.

Андрей упал на колени, свесился над обрывом и протянул ко мне руки. Вокруг зашумели кинувшиеся на подмогу люди.

– Сильно ударилась? – беспокоился он.

– Н-нет, – прерывисто произнесла я, дрожа от озноба.

Какой конфуз на ответственном свидании! Опростоволосилась, как последняя разиня! Я была в отчаянии. Подол легкого платья всплыл и бултыхался рядом с локтями, уложенные волосы прилипли к голове. На плече, рядом с некогда белоснежным отложным воротничком, лежала склизкая водоросль. От кожи несло болотом, а не духами. Черт возьми! Я так старалась понравиться ему, а теперь все усилия насмарку!

– Коленки, еще что-нибудь не задела? – допытывался Андрей. За его спиной столпотворились зеваки.

– Все в п-порядке, – заверила я его, силясь унять трясущуюся челюсть. – П-просто вымокла.

И тут он засмеялся. Звонко так, весело, улыбаясь всем лицом: и губами, и глазами, и ямочками, и мелкими морщинками у век. Это было обворожительное зрелище, от которого у меня перехватило дыхание. Стало так легко, так свободно, что я забыла о своем горе и расхохоталась вместе с ним.

Я ухватилась за протянутые руки и медленно подплыла к суше.

– Товарищи, помощь требуется? – осведомился какой-то неравнодушный мужчина в шляпе. – Может, полотенце нужно?

– Полотенце нужно, – кивнул Андрей и, когда незнакомец убежал к склону, где загорали студенты, сказал мне: – Облокотись на меня.

Я положила руки ему на плечи, он обхватил мою талию и вытащил на берег. Струйки воды стали стекать с подола платья прямо на его сухие ботинки. Андрей убрал водоросль с плеча, выжал мне юбку, поправил слипшиеся складки платья, вытер лицо, наверное размазав румяна… А потом с чувством обнял, буквально вмял меня в себя.

Вернулся мужчина в шляпе, размахивая полотенцем. Андрей поблагодарил его, забрал полотенце и укутал в него меня.

– Вас как зовут-то, девушка? – поинтересовался зачем-то незнакомец, стоя подле нас.

– Нина, – ответила я, не отрывая взгляда от лица Андрея, замершего в нескольких сантиметрах от моего.

– Как-как? Зина? – не расслышал мужчина. – Зина, как же вы умудрились свалиться в пруд?

– Зина замечталась и не заметила, что берег кончился, – проговорил Андрей, не сдержав смешка.

После чего склонил голову и впервые поцеловал меня.

Помню, как беззастенчиво прильнула к нему на глазах у отдыхающих. Поцелуй длился всего пару секунд, но над прудами прокатились возмущенные возгласы зевак и со скамеек донеслось: «Бесстыдники! Какой позор! Подстилка! Прошмандовка! Вызовите милицию!» Помню, как Андрей стянул полотенце и возвратил его незнакомцу, лишь бы тот отошел и перестал задавать вопросы. Помню, как он спустя эту пару секунд неохотно оторвался от моих губ, чтобы не гневить прохожих, мне же было мало, мне хотелось еще и еще…

В тот день мы не смогли пойти в театр, поскольку оба пахли илом. Андрей испачкал колени в земле, моя прическа походила на мочалку, влажные туфли теперь скрипели при ходьбе. Но времени даром мы не потеряли. Мы несколько часов просидели на берегу, обсыхая на ветру и в лучах вечернего солнца.

Город погрузился в полумрак. Чистые пруды опустели. Загорающие удалились, пожилые люди освободили скамейки, родители увели детей, и только парочки оставались на месте, сменяя одна другую. Желтые огни фонарей плясали в отражении водоема. Андрей снова поцеловал меня – на этот раз без спешки, нежно, с придыханием, и в те минуты мне было так хорошо, будто я превратилась в парящую на высоте птицу.

Немного погодя он тихо признался, что именно мое смущение после падения в воду наконец помогло ему набраться смелости. Как и Андрей, я не верила ни в судьбу, ни в бога, ни в какие-либо другие необъяснимые силы, но мы оба, сокрушенные счастьем, кого-то мысленно благодарили за то, что сегодня целуемся на траве, а не стесняемся соприкоснуться локтями на спектакле.

С тех пор он называл меня Зиной, когда я спотыкалась на ровном месте, неуклюже роняла вещи или делала любые другие прелестные глупости.

Меня прожег упрекающий взгляд.

– Какого черта ты не сказала, что замерзаешь? – возмутился Юровский громче, чем нужно.

– Как я могла отвлечь вас? – возмутилась я, в свою очередь. – Вы принимали прокурорскую комиссию из Москвы, к которой готовились неделю. Вам было не до меня.

– Что за вздор… – пробормотал он.

– Ну как, как я бы отпросилась на глазах инспекторов? – спросила я. – Они и без того были потрясены положением дел. А тут еще я со своими валенками!

– Да пес с ними, с инспекторами! – в сердцах выругался он. – Надо было подойти ко мне и все рассказать. Неужели ты могла допустить мысль, что я позволю тебе околеть насмерть?

Эмоционально взмахнув руками, Юровский схватил меня и слегка встряхнул, словно я спятила.

– Никогда больше так не делай, слышишь?

– Тс-с-с-с, – приложила я палец ко рту, напоминая о том, что мы не одни в палате.

Он шумно вздохнул и обнял меня. Холодное, грубое, царапающееся лицо потерлось о мое. Эта кошачья привычка тоже из прежних.

– Ты очень напугала меня, – промолвил он мне на ухо.

* * *

Зависть. Давно она во мне не просыпалась.

У меня не было привычки завидовать, потому что я считала это чувство бессмысленным. Зависть разъедает, ослепляет, заставляет жаждать чужой, неведомой жизни. Она глупа и не замечает обстоятельств.

Не скажу, что чужие успехи оставляли меня равнодушной, что не екало внутри меня, когда кто-то другой добивался того, о чем я мечтала. Но обычно они толкали меня к тому, чтобы привнести желаемое в свою собственную жизнь. И все же изредка и я испытывала зависть. Настоящую, дурманящую здравый смысл черную зависть.

Первый раз это случилось в далеком детстве, когда моей подруге Глашеньке, жившей по соседству, купили дорогущий игрушечный сервиз. Я подглядывала с нашего участка, как она устраивает в саду чаепития с куклами, а потом закатывала скандалы отцу – требовала точно такой же, топая пухлыми маленькими ножками. Весь дом я лишала покоя, плача по заветному сервизу. Как-то раз Глашенька пригласила меня поиграть вместе с ней. Приоткрыв рот от восторга, я гладила тончайший фарфор и разливала чай по чашкам. Глашенька, вызывая во мне раздражение, командовала: это трогать нельзя, эта кукла чай не пьет, а эта пьет, но без сахару. Я не слушала ее и играла так, как мне нравится. Прошло два часа. Чай закончился, все куклы напились, сахар был съеден нами с Глашенькой, и в конце концов мне этот сервиз надоел. Заскучав, я встала из-за стола и слиняла в песочницу на нашем заднем дворе, где у меня был недостроен замок принцессы. Папа был крайне горд своей дальновидностью.

Второй приступ зависти пришелся на злополучный 1937 год. Тогда я представила жизнь девушки, которая выйдет замуж за Андрея вместо меня. С этой завистью, честно сказать, я распрощалась нескоро и с огромным трудом. Я грызла себя, воображала черт знает что. Будущее старой девы себе напророчила, глупышка… Спустя несколько месяцев, путем кропотливой работы над собой, я остыла. Я поняла, что мир не ограничивается одним-единственным достойным мужчиной. И кто-нибудь из этих достойных обязательно повстречается на моем пути – мне нужно только не проглядеть его, не дать ему свернуть.

В третий раз я позавидовала всем женщинам мира, способным забеременеть. Когда лечение от бесплодия завершилось и врачи с горечью объявили, что более ничем они нам помочь не могут, атмосфера в доме наэлектризовалась. Я впала в истерику, не выходила из квартиры, не разговаривала с домочадцами, я не хотела вставать с постели по утрам и строить какие-либо планы на будущее. Апатия моя продолжалась долго, очень долго, пока мне пришло на ум, что бездетность это все-таки не крест. Это не дорога в никуда, это просто дорога в ином направлении. Я любила жизнь такой, какая она у меня была. И не променяла бы ее ни на чью чужую.

И вот – четвертый раз. Зависть вцепилась в меня острыми, как иголки, когтями при виде невыспавшейся, абсолютно безмятежной Сони Кошкиной. За завтраком она жадно съела гречку и после отсыпалась вплоть до обеда, пока ее не растолкала Мариночка. Соня широко зевнула и села, приняв из рук медсестры кружку хвойного отвара. На щеках ее горел здоровый румянец, волосы были взбаламучены, а глаза, точно прожектор, демонстрировали все те минуты наслаждения, которые ей довелось пережить в постели фельдшера.

В моем горле запершило, но виноват был не кашель, а жгучее желание найти на сером островке за колючей проволокой теплые объятья, ласку и страсть, которые хотя бы на ночь избавят от тяжелой реальности.

В Ермакове найти пару было легче, чем на лесоповале. В любовниках мы дефицита не испытывали. Как правило, женщины сходились с мужчинами не столько по любви, сколько из-за банальной потребности в близком человеке. Они ремонтировали лагерным мужьям рубахи, делились едой и передавали в мужскую зону пылкие любовные записки. Им было о чьем здоровье позаботиться в морозы, кого поддержать в минуты слабости и кому самой поплакаться в плечо, если уж совсем невмоготу.

Я ощущала себя одинокой. До тошноты одинокой.

Болезнь моя тем временем набирала обороты. Когда я сглатывала, смачивая засуху во рту, стенки горла клокотали. Кашель участился и порой не останавливался; ему только и надо было первого «кхе», чтобы уйти в запой на несколько минут. Соседки пялились на меня как на чахоточную, точь-в-точь Тася на Мартынову.

В палату зашла начальница санчасти Тамара Петровна. Она осматривала нас каждый день. В отличие от большинства медперсонала, доктор Якушенко была не заключенной, а вольнонаемной, но условия труда ее мало чем отличались от условий узников. Неведомым мне способом Тамара Петровна умудрялась при почти круглосуточной работе выглядеть бодро и собранно. Ее короткие волосы были всегда чисты и расчесаны, глаза подведены косметикой, а халат выстиран от пятен до кристальной белизны.

Она подставила открытую ладонь, и я положила в нее нагретый подмышкой градусник. Тамара Петровна помычала, сдвинув брови. Фельдшер сделал пометку в журнале.

– Сколько? – хрипло спросила я. Голос треснул и оборвался.

– Тридцать восемь, – сказала она, а затем убрала градусник и прослушала мои легкие. Они ей тоже не понравились.

Ближе к обеду, когда я успела «охладиться», в палате разговорились заскучавшие от безделья пациентки. Та, что лежала надо мной, принесла вести с полей, то бишь из лагпункта. Уминая сушки из последней посылки от матери, она сообщила нам, что уволился Гончаров, начальник КВЧ первого лагпункта. Он теперь работал при Управлении железнодорожного строительства и лагерей, а на место Гончарова назначили Лебедеву.

– Как? – встряла я. – Она что, больше не играет в театральной труппе?

– А ты что, не знаешь? – удивилась та, что с отморожением рук. – Труппы же больше нет. Ее Смородин закрыл.

– Ой, что у барака полковника творилось, – добавила рассказчица, хрустя сушками. – Толпа собралась. Вохровцы перепугались, винтовки зарядили, в атаку побежали. А оказалось, что это были поклонники Лебедевой. Пришли к ней ручки целовать в благодарность за все спектакли.

Вечером мое самочувствие ухудшилось. Я стала заливаться кашлем дольше обычного, отчего соседки демонстративно охали и забирались под одеяла, подальше от моих хрипов. Содрогаясь от холода, я мерила температуру. Она перевалила за 39. Дежурная медсестра пихнула мне в рот аспирин, ценившийся в наших краях на вес золота, и заставила выпить хвойный отвар, от которого у меня уже кишки выворачивались наружу, настолько он был отвратителен на вкус.

Под воздействием жаропонижающего я блаженно уснула. Мне виделись причудливые сны, быстро сменявшие один другой. Сначала воображение нарисовало гигантские надувные шары размером со слона – они прыгали вниз по наклонной мощеной улице; громкий «бум» о землю каждый раз отдавался в моем воспаленном мозгу болью. В следующем сне я запрягла в сани оленей и сбежала с 503-й стройки, за час добравшись из заснеженной тундры до Москвы. Остановив экипаж у станции метро «Кропоткинская», я проснулась. Простыни подо мной намокли, прилипли к потной коже.

Ум не успел протрезветь, как я снова задремала и оказалась в нацистском лагере. Помню толпу заключенных, помню, как нас бесцельно гоняли туда-сюда по периметру, помню, как настал час моего расстрела. Пришлось буквально умолять фрица погодить с исполнением приказа: мне необходимо было домыть грязные миски, не могла же я подвести Ильиничну… Похоже, последнее я промямлила вслух, потому что возле уха послышался веселый низкий голос:

– Хорошо, хорошо, домоешь – тогда и расстреляем.

В палате кто-то был. И этот кто-то бессовестно вырывал меня из бредового забытья. Я сопротивлялась, прячась от источника шума под гору одеяла, но незнакомец разрушал мой теплый и безопасный кокон.

Я рухнула обратно в беспамятство. На сей раз я зашла в спальню и бросилась в объятия фельдшера. Это был необыкновенно привлекательный мужчина: высокий, крепкий, статный, с красноречивыми серыми глазами и темными волосами. Мы оба предвкушали свидание целый день, мы истомились друг по другу, мы отсчитывали минуты до отбоя. Сжимая меня в тисках и целуя губы, фельдшер просил не хохотать так громко – не то всех пациентов разбудим; а потом он, схватив меня на руки, подошел к постели и рухнул в нее вместе со мной. Я нежилась у него на груди, а он меж тем шептал мне, что Пономарев выпишет меня не раньше, чем через неделю. Я наслаждалась блеском сияющих глаз, пока фельдшер ворковал:

– У нас еще семь ночей впереди, представляешь?

Я не представляла, я была безмерно счастлива уже несколькими часами, отведенными нам сегодня. Он продолжал целовать меня. Сгорая от нетерпения, я перевернула его на спину и забралась сверху, попутно расстегивая на нем белый халат. Мягкую футболку, что была надета под халатом, тоже сорвала без раздумий. Внезапно прикосновения и поцелуи начали жестоко ускользать от меня, а вскоре и пропали совсем.

Я вернулась в горячую реальность. Ко лбу прижались чьи-то холодные, мертвецкие губы.

– Черт возьми, да у тебя жар!

Каждая клеточка тела ныла, а я беспомощно стенала им в унисон. Под плечи пробрались чьи-то руки и приподняли меня. Чугунная голова откинулась назад, едва не переломив мне шею своим весом. Руки всё суетились. Они завернули меня в мягкое одеяло, словно конфету в обертку.

– Нет… – испугалась я. – Прошу вас, нет… Дайте поспать…

– Ты скоро снова ляжешь, обещаю, – убаюкивал фельдшер.

Это он! Я его узнала! Внутри меня вспыхнуло ликование. Почему же, почему я раньше не замечала своего фельдшера, дивилась я обрывками, через силу собирая воедино растекающиеся кто куда мысли. Как такой мужчина скрывался от меня? Ходил тут по коридорам… пациентов лечил… а со мной так и не встретился… А, к черту. Самое главное сейчас – поскорее воплотить в жизнь то, что я делала с ним в фантазиях.

– Как же я соскучилась… – пролепетала я, пытаясь сделать свой голос хрипло-соблазнительным. Получился, пожалуй, хрипло-болезненный. – Пошли в постель. Я ждала весь день! Во сколько у тебя завтра начинается смена?

Я обхватила его шею руками, чтобы повалить на себя, и вдруг, закутанная в одеяло, взлетела в воздух. Фельдшер крепко держал меня и не давал скатиться. Внизу глухо топали его валенки. Я закусила губу от радости. Он нес меня в свою спальню! Там-то нам точно никто не помешает!

Из-за легких покачиваний боль в голове ударила новой волной, и я вскрикнула. Фельдшер приложил ладонь к макушке. Я вспомнила, что нам доступна всего одна ночь в сутки. Одна коротенькая ночь! Который час? Сколько мы потеряли? Сколько осталось до подъема? Не успеем же…

До ушей донесся стук – это фельдшер толкнул ногой дверь. Осторожно, словно я была сделана не из чугуна, а из хрусталя, он уложил меня на нары. Нет – в постель. Скрипнув, железная койка прогнулась под моим телом. Мужские руки избавили меня от старого одеяла, стянули пижаму, промокнули пот, переодели в чистую одежду, прикрыли новым, сухим одеялом, положили на лоб полотенце, смоченное в холодной воде. В подмышку просунулся ледяной градусник, а когда его вынули, в моих ушах завибрировал рык:

– Твою же мать…

Ко рту прижались пальцы. Они настойчиво проталкивали что-то внутрь, но я капризно сжала губы.

– Зина, выпей таблетку, – уговаривал фельдшер. Я замотала головой, как малое дитя. – Станет легче, честное слово.

Я неохотно разинула рот и позволила положить себе на язык горькую горошинку, после чего послушно запила ее водой. Фельдшер похвалил меня, назвав умницей. Мое терпение иссякало. Я вытащила из-под одеяла ногу, согнув ее в колене, дразняще улыбнулась своему лекарю и начала расстегивать на пижамной рубашке пуговицу за пуговицей.

– Не медли, пожалуйста, – взмолилась я. – Поцелуй меня.

Распахнув рубашку, я вытянула к нему трясущиеся руки.

– Вот ты разгорячилась, Зинка, – от души расхохотался фельдшер. – Я не сплю с женщинами, у которых жар.

К моему огорчению, он застегнул пуговицы обратно, но я не пошла на попятную – я упрямо положила ладонь ему на колено и стала красться выше. Мышцы под моими пальцами моментально напряглись, послышался приглушенный выдох. Фельдшер оцепенел. Придя в себя, он схватил меня за запястье, отстранил свободолюбивую ручку и поправил одеяло.

– Спи и восстанавливайся, – сказал он, поцеловав меня в щеку на прощание. – Я вернусь завтра.

Беспробудный сон обрушился на меня через секунду после щелчка двери.

* * *

– Доброе утро, Ниночка.

Я лежала на боку и пыталась выкарабкаться из сна. Постельное белье подо мной вновь скомкалось и намокло, голову опять будто бы шарахнуло дрыном. Я сжала ее обеими руками.

– Болит, я понимаю, – говорили мне. – Но прежде чем избавиться от мук, вы должны позавтракать. Таблетки на пустой желудок не глотают. И температуру вам надо бы измерить…

Я перекатилась на спину. Профессор Пономарев стоял возле моей шконки и чесал бороду, изучая какие-то бумаги. На его шее, как всегда, висел стетоскоп, а я по своему обыкновению распласталась звездочкой, и все же смутное чувство сигнализировало о том, что что-то не так. Я приподнялась на локтях и огляделась по сторонам. Я лежала не на шконке, а на самой настоящей кровати с мягким матрасом; вместо соседних нар стояли журнальный столик, кресла и шкафы для одежды. На полу – пушистый ковер, из приоткрытой двери виднелась личная уборная. В окно задувал свежий морозный воздух, покачивая зеленые занавески.

Похолодев, я вжалась в матрас. Да это же спальня фельдшера! Неужели я проспала? И где мой любовник? У него что, уже началась смена? Как бы его не уволили за нашу неосторожность!

– Простите, Борис Алексеевич… – принялась оправдываться я не то чтобы с хрипом, а с каким-то лязганьем.

– Не нравится мне ваш голос, – перебил врач досадливо. – Мариночка! Мариночка! Подите сюда, будьте любезны.

В палату заскочила медсестра.

– Принесите пациентке завтрак и градусник, – распорядился Пономарев, и девушка немедленно побежала исполнять.

– Мне пора в свою палату, да? – спросила я, испытывая крайнюю неловкость. – Минуточку…

– Нет-нет, лежите, – остановил он меня, выставив вперед открытую ладонь. – Вас перевели из общей палаты в одиночную.

– Ах вот оно что! – воскликнула я с облегчением. Доктор в замешательстве вскинул брови, однако смолчал. – Потому что я заразна, да?

– Там у вас все были заразны, если уж на то пошло. – Профессор задумчиво прочистил горло. – Заключенным не положено занимать отдельные комнаты, чем бы они ни болели, Ниночка. Но у вас среди власть имущих есть друг, и ему не понравилось, что ваше самочувствие ухудшилось. Он настоял на переводе сюда, чтобы вы могли поправляться с комфортом.

В памяти всплыло воспоминание, как я раздеваюсь перед Андреем – Андреем! – и кладу руку ему на колено. Мои щеки вспыхнули. Проклятье! Что же я вытворяла прошлой ночью…

Пономарев измерил мне температуру – та опустилась до тридцати семи.

– Все он правильно сделал, – пробормотал себе под нос Борис Алексеевич. – Избавил от ночного жара, уложил спать. Мой визит утром не был так уж необходим. Тамара Петровна сама бы управилась. Три операции отложил…

Меня накормили овсянкой, заправленной сливочным маслом, напичкали лекарствами и оставили отдыхать. Я изумленно озиралась, не веря в то, что нахожусь в палате одна, по-настоящему одна. Надо же, тишина и отсутствие чужих глаз отныне пугали меня. Словно я совершала преступление, заняв столь шикарные апартаменты. А еще мне было страшно, что Пономарев вернется и скажет: «Ниночка, произошла ошибка. Перемещайтесь в общую палату».

Но никто ко мне не заходил. Я приняла душ, нашла в шкафу чистую больничную пижаму – отчего-то подходившую мне по размеру – и прошлась по шелковистому ковру босыми стопами, покрытыми волдырями. Увидев на журнальном столике вазу с шоколадными конфетами, съела половину (в кои-то веки постеснялась наглеть). Окна в одиночной палате выходили не на зону, а на густой заснеженный лес. Я проводила взглядом крупную птицу, пролетевшую над верхушками деревьев, а потом забралась в кровать и уснула на целый день. Медсестры будили меня только для того, чтобы покормить или напоить хвойным отваром. После их ухода я снова выключалась.

– Просто чудесно, что ты много спишь, – одобрила Тамара Петровна, проводя каждодневный осмотр. – Быстрее поправишься.

И сейчас, когда комнату окутал ночной полумрак, я бы обязательно спала – организм мой, похоже, решил отгулять все те часы, что я недосыпала за время заключения в лагере. Но ни с того ни с сего в моей комнате бахнул грохот. Ничего не соображая, я подскочила.

Скривившись, Юровский потирал ушибленное о тумбочку правое колено. Он не заметил ее в темноте и, на цыпочках ступая к кровати, напоролся прямо на угол. Увидев, что я очнулась и недоуменно наблюдаю за ним, полковник состроил виноватую мину.

– Прости, – сказал он. – Я не собирался тебя будить. Хотел проверить, спал ли у тебя жар, и все.

Я включила лампу на прикроватной тумбе. Юровский склонился надо мной, приложил тыльную сторону ладони ко лбу и справился, как я сегодня; обветренные костяшки его пальцев царапнули кожу. Я ответила, что температура больше не поднималась так высоко, как вчера ночью, и его усталое лицо вдруг растянулось в широкой улыбке.

– Знаешь что, Зинка, – засмеялся он, – ты просто очаровательна в бреду. Болтливая, неусидчивая, настырная, но такая очаровательная!.. Сначала я испугался, потому что столбик градусника взлетел до сорока одного градуса… Но ты так упрямо укладывала меня рядом с собой и несла такую милую околесицу, что я невольно расслабился и даже повеселился. А потом вспоминал твои причуды весь день.

Мои щеки горели адским пламенем.

– Ты все спрашивала, во сколько у меня начинается смена, – продолжал он сквозь смех. – Тебя крайне волновал график моей работы. Еще ты злилась, что я не навещаю тебя во время своего дежурства, хотя хожу по палатам к другим пациентам… В общем, я ничего не понял, но решил от греха подальше не спорить.

Где-то в коридоре раздалось эхо каблучков медсестры. Мы притаились.

– Мне снился фельдшер, – немного погодя призналась я.

– Какой фельдшер? – поразился он.

– Не знаю. Снилось, что закрутила роман с кем-то из медиков, вот и все. Полагаю, это из-за Кошкиной и ее любовника…

– На тебя это произвело такое сильное впечатление? – поинтересовался он, отведя взгляд в окно. – И что же… во сне ты тоже сбегала к нему по ночам?

– Да, – улыбнулась я. – И была крайне нетерпелива.

– Представляю, – обронил Андрей. – Наверняка запрыгивала сверху и сдирала вещи так, что пуговицы летели в разные стороны!

Поняв, что сболтнул лишнее, он осекся и неловко уставился на пол. Много лет назад Юровский лишился из-за меня выходной рубашки. Впрочем, он тогда не жаловался – только смеялся.

Он встал, пробурчал что-то вроде «пять минут» и исчез в коридоре. Вернувшись, поставил передо мной поднос со сладким чаем и блюдцем, на котором были аккуратно разложены дольки лимона. Пока я жевала, запивая, Юровский проверил мои ноги и с удовлетворением отметил, что они постепенно приобретают здоровый оттенок. В свете лампы блеснул циферблат его часов. Я уточнила, который час. Он нахмурился, вздернул руку к лицу и прищурился, выискивая крохотные стрелки. Половина первого, сообщил он без какого-либо интереса.

– Разве Катя тебя не хватится? – спросила я.

Лицо его осталось непроницаемым. Он предвидел, он чувствовал, догадалась я, что жена рано или поздно проскочит в разговоре. Он был готов. В серых глазах лишь на секунду промелькнуло смятение.

– Я много работаю и иногда прихожу домой поздно.

Больше он ничего по поводу нее не говорил, а я не спрашивала.

Юровский приходил ко мне в палату каждую ночь. Он сидел со мной около часа и всякий раз уходил неохотно; как заспанный человек, который переставляет будильник, чтобы немного отсрочить недоброе утро, так и Андрей сначала позволил себе остаться на 10 минут подольше, потом – на 15, и вот уже задерживался на полчаса. Он мерил мне температуру, даже если на ощупь я была холодной, осматривал ноги, заваривал чай, кутал в теплые вещи. А еще он постоянно приводил мою палату в порядок. Я с удивлением обнаружила, что в свободное от работы время начальник 503-й стройки превращался в Золушку. Он бережно складывал разбросанные на моей тумбе книги, сгребал со стола крошки, поправлял занавески и протирал пыль. Он терпеть не мог беспорядка и тут же взвинчивался, если что-то лежало не на своем месте.

Я и не подозревала о том, что мой старый знакомый столь чистоплотен и педантичен. Каждое наше свидание было урывочным, скоропостижным, бессовестно мимолетным. Мы ничего, в сущности, не знали друг о друге тогда, когда считали себя безумно влюбленными. Да, мне известно, что он был одним из шести детей в семье, но единственным выжившим и оттого всем сердцем любимым; что он плавал и какое-то время занимался боксом; что он обожал отца, который, хоть и был по-деревенски грубоват, простоват и малограмотен, всецело посвятил себя воспитанию сына, горячо поддерживал его во всех начинаниях и верил в Андрея, даже когда он сам в себя не верил. Но я понятия не имела, каков мой избранник в быту, как менялось его отношение к женщине после слепого периода влюбленности и какой он видел свою будущую семью. Сотни, нет, тысячи вопросов крутились у меня в голове…

Юровский приносил мне гостинцы: сухофрукты, печенье, мармелад, варенье. Как-то раз он откопал для меня банку гречишного меда, и я растянула ее на несколько дней, смакуя каждую капельку. В той, прошлой жизни, до отъезда на Лубянку, я не относилась к сладкоежкам и брала десерты разве что в прикуску к чаю. Здесь же, в условиях тотального дефицита и бесчисленных ограничений, я накидывалась на сладкое, как на заморский деликатес, который мне не доведется испробовать более никогда в жизни.

Забравшись в изножье кровати, Юровский брал с тумбочки книгу и читал мне вслух. Иногда он, утомленный к концу дня, начинал рассказывать о работе, беспорядочно перескакивая со сроков на погоду, с погоды на местное управление в лагпунктах, называя фамилии, которых я никогда не слышала, и употребляя термины, мне не знакомые, и никогда, в общем-то, не ждал от меня ответа – ему просто нужно было выговориться. Также он периодически интересовался моей жизнью до – но делал это крайне осторожно, без крутых поворотов, обходя за тридевять земель опасные закоулки памяти, связанные с нашим общим прошлым. Вскоре у меня выработалась привычка отсыпаться весь день, чтобы ближе к отбою быть бодрой. Однажды я проспала ужин, и добродушный фельдшер Петя (тот самый любовник Кошкиной) вместо того, чтобы нарушить мой беспробудный сон, оставил миску со щами на столе. Ночью Андрей скармливал мне этот суп с таким старанием, что мой желудок сжимался от силы эмоций.

Но сегодня Юровский не появился в свое привычное время. Протрубили отбой; в жилой зоне погасли огни, начальники разбрелись по домам, редкие надзиратели лениво прохаживались по тропинкам. В коридорах санчасти приглушили свет. Дежурные медсестры спокойно попивали кипяточек, не отвлекаясь на докучливых пациентов. Именно в этот час, когда бдительность вездесущих чужих глаз притуплялась, полковник пробирался в мою палату. Что же могло отвлечь его? Неужели Катерине наконец осточертели ежедневные задержки мужа? Или она, выяснив, куда он пропадает, с кем он проводит вечера, закатила скандал? Стрелка настенных часов часто, громко постукивала, не без злорадства напоминая мне, что время перевалило за полночь. Я осознала, что скучаю по своему полночному гостю. Может, он придет завтра? Хотя бы на полчаса! Да на 15 минут довольно! Взобьет подушки, переложит книгу и уйдет…

Я забралась в кровать, но сон впервые за последние дни не шел. Ворочаясь, зарываясь под одеяло, я заставляла себя не думать ни о чем. И вот когда разум помаленьку начал отключаться, Юровский вошел в мою палату и тихо прикрыл за собой дверь. Я села, потерев лицо.

Андрей переминался с ноги на ногу и был каким-то рассеянным. Щеки его порозовели, глаза блеснули ярче обычного. Я наблюдала, как он неуклюже расстегивал пуговицы на полушубке, как он кинул его на спинку кресла и как полушубок долетел, но, не удержавшись на одном плече, плавно сполз на пол. Андрей сморщился, однако поднять его не потрудился и присел рядом со мной. В нос ударил терпкий запах коньяка.

– Сколько же ты выпил, что начал разбрасываться одеждой? – усмехнулась я. – Полагаю, твоя внутренняя Золушка сейчас рычит и топает ногами от негодования.

– Честно говоря, она очень истеричная дамочка, – согласился Андрей.

Приметив на тумбе кружку с остывшим чаем, он схватил ее и жадно вылакал содержимое. Поразмыслив, он решил добавить, что у него с детства аллергия на пыль, именно поэтому уборка вошла у него в привычку.

– На криво сложенные вещи у тебя тоже аллергия? – спросила я.

Он шмыгнул носом и почесал покрытую однодневной щетиной щеку, промолчав. На вопрос, что же он так усердно обмывал, Юровский ответил, что сегодня днем был сдан мост через реку Барабановку. А поскольку ответственные за данный участок инженеры на этой неделе работали часов по двенадцать, не знали ни перерывов, ни выходных, ни, в редкие дни, даже сна, после сдачи моста они решили все вместе перевести дух, распив пару бутылок.

Я обратила внимание, что под веками у него залегли нездоровые тени. Мелкие морщинки казались более отчетливыми, чем обычно. Спина сгорбилась, плечи накренились вниз. Я сказала ему, чтобы он шел домой, ложился и отсыпался, он же с досадой парировал, что со вчерашней ночи ждал, когда придет ко мне, и теперь уходить не собирается, если только я его не выгоню.

Надо было выгнать, но вместо этого я привстала, потянула его за плечи и повалила подле себя. Он с наслаждением вздохнул, когда голова провалилась в подушку, а спина распрямилась на матрасе. Я сняла с него валенки и закинула длинные ноги на кровать. Андрей был огромен, он занимал бо́льшую часть койки, отчего у меня тут стало тепло, тесно и так уютно…

Пролежав пару минут, он открыл глаза, устремил взгляд на потолок и заговорил.

– Сегодня в обед я заехал домой, – рассказывал он еле слышно, медленно. – Смотрю – в мужской зоне девчонка мочится в сугроб. Не сидит, нет, а как мальчишка держит и поливает. Я не понял, в чем дело, кто она такая, почему она не у себя, и подошел поближе. А это, оказывается, не девочка, это Петя Зайцев.

– Петя? Тот подросток? – вспомнила я мягкие пшеничные волосы и несмываемую озлобленность в глазах.

– Да-да, он самый, – кивнул Андрей. – На нем косынка была, по-бабьи завязанная под подбородком. Поверх шароваров – юбка. Щеки и губы вымазаны чем-то красным. Наверное, женской помадой.

– Что за маскарад? – опешила я.

Зажмурившись, Андрей подождал. Затем он продолжил изучать потолок.

– Его Мясник трахает, – сказал он. – Такое сплошь и рядом в режимной зоне… Мальчишки меньше и сговорчивее взрослого мужчины, их проще переодеть в девушку.

Мне понадобилась пауза, чтобы осмыслить сказанное. Юровский взял кружку и, вспомнив, что та пуста, поставил обратно.

– Но это же изнасилование ребенка, – промолвила я.

– Ну, как такового насилия нет, – отозвался Андрей. Голос его надломился. – Петя получает за свои услуги плату, и вполне приличную. Впрочем, история от того не становится менее грустной.

– Но Рома же не у черта на куличках живет, он в Ермакове! – воскликнула я, преисполненная отрицания. – У нас мужчинам не приходится годами обходиться без женщин! Свидания, конечно, запрещены, но, сам понимаешь…

Он неопределенно покачал головой: понимаю, однако одобрять открыто не имею права.

– …Вон Баланда охрану подкупает и к нам пробирается. Остальные по подсобкам, по углам шарятся с расконвоированными, изворачиваются как могут. Что Мяснику мешает? Зачем трогать ребенка?

– Знаешь, за годы работы в исправительно-трудовых лагерях я повидал многое и успел, как бы правильно выразиться… нарастить панцирь, что ли. Я научился абстрагироваться, не пропускать все и вся через себя. Но эта ситуация задела меня до глубины души. Нет, Рома не любит изворачиваться, и охрану он подкупать не готов – он с нашими ребятами на ножах. Мясник сходится с кем попало, когда получается, у него и преданная любовница есть, из воровок, но ему этого мало, он захотел иметь кого-то удобного под боком, в своем бараке.

– Так переведи Петю в другой барак, – вставила я.

– Не подействует. Сложившиеся отношения укрепились, и поскольку они взаимовыгодны, их трудно разорвать расстоянием.

– Так пусть мальчик пожалуется, чтобы Мясник поплатился…

– Тогда ему вообще никто не поможет: ни охрана, ни заключенные, ни даже Федя не обеспечат ребенку безопасности.

– Так пусть же Мясника судят, и пусть он отправляется в лагерь строгого режима, подальше ото всех нас!

– Слушай, – прервал меня Юровский. – Однажды к нам на стройку перевелся сметчик Тополев. Он что-то не поделил с блатными в Воркутлаге и, когда запахло жареным, свинтил оттуда, чтобы избежать смерти. Как же! Вести о его проступке донеслись до наших законников, и они уже сами совершили возмездие за своих товарищей, зарезав Тополева в туалете. Воры – необыкновенно сплоченный народ. Куда бы Рома ни делся, куда бы я ни услал его, хоть на край земли, соратники отомстят Пете за стукачество. И мальчик, разумеется, это осознаёт.

– А если перевести Зайцева не просто в другой барак, а в другой лагерь?

– Перевести-то запросто! Но молва о его статусе, о его принадлежности к низшей касте будет шагать впереди него, предопределять его будущее. Там Петю встретит другой Мясник, нет, сотни мясников! В мужских лагпунктах подобные отношения в порядке вещей и практикуются подавляющим большинством.

– А если ты как начальник – ты же начальник, черт возьми! – потребуешь оставить ребенка в покое? Может, тебе пригрозить ему, напугать? У вас, чекистов, есть тысяча способов добиться желаемого! Договориться, в конце концов!

– Не хотят они договариваться! – бросил он. – Я пробовал подступиться к Роме насчет Зайцева, но он поставил мне условия, которых я не могу выполнить, при всем желании не могу. Законники не сотрудничают с администрацией из принципа. Они не идут на уступки, они презирают власть. Ссучившихся воров можно держать на поводке, да, с этими же дело обстоит иначе. А открыто воевать с Мясником я не могу – блатари как нечего делать перережут мне всех начальников и вохровцев. Юркие, сволочи…

Его тяжелый взгляд перемещался с потолка на стол, окно, тумбу, собственные ноги. Поставленная в тот же самый тупик, в котором стоял он, и примерив на себя его растерянность, я положила руку поверх его ладони.

– Возможно, тебе удастся найти решение, – предположила я. – А пока не накручивай себя, отвлекись. Позже хорошая мысль сама придет тебе на ум.

Губы Юровского изогнулись в тусклой, но подающей надежды улыбке.

– Я скучал по тебе, Нина.

Шумно выдохнув, я кивнула. Голос отчего-то пропал. Долгие минуты мы провели в тишине, погрузившись каждый в свои думы.

– По поводу твоих вымоченных валенок, – вспомнил он. – Знай, что если кто-то донимает тебя, если кто-то обижает тебя, я всегда приду на помощь. Ты не одна, тебе нечего бояться.

– Спасибо, – откликнулась я. – Но я не боюсь. Знаешь, из-за чего я попала в лагерь?

Андрей смешался.

– Тебя осудили за антисоветскую пропаганду – это все, что мне известно. – Он поднял на меня внимательный взгляд. – И это все, что ты рассказываешь о своем аресте другим заключенным.

– Я повздорила с Громовым, министром госбезопасности. Его не устроило, что я отказалась пополнять ряд его любовных трофеев.

Дыхание моего гостя участилось. В его глазах отразились тоска и беспомощный гнев.

– Нина, мне очень жаль, – выговорил он.

Андрей обхватил меня и притянул к себе, положив мою голову на свое плечо. Какие там мечты о фельдшере! Даже самая яркая фантазия не может превзойти запах и мягкость настоящего мужского тела.

— Этот выродок тронул тебя? – произнес Андрей прямо над ухом.

– Нет! – вспыхнула я. – Мне удалось вырваться и убежать.

– Что? Ты убежала? Это шутка?

– Да какая шутка… Что же мне, по одному его требованию юбку задирать? Пошел он к чертовой матери со своими хотелками! Я ему еще врезала, чтобы впредь не распускал руки…

Юровский громко расхохотался.

– Ему повезло, что у тебя не было под рукой тачки.

– Я бы предпочла нож или пистолет.

Андрей снова засмеялся, хотя я не шутила.

– Вот так совпадение. – Он озадаченно взъерошил себе волосы. – И меня сослал на эту стройку Громов.

– Ты что, тоже ему приглянулся? – вскинула брови я.

– Наоборот. Начальник меня недолюбливает.

– За что?

– За чересчур лояльные взгляды… С Безымянлага взял меня под прицел. Ему на меня тамошний особист майор Пинчук стукачил. Я переводил заключенных специалистов на бесконвойный режим, утеплял бараки, в то время как бюджетом это не было предусмотрено, сводил на нет ночные шмоны, отменял наказания за мелкие преступления. Громов посчитал, что я превышаю должностные полномочия, что я слишком самоуправен, а потому и услал меня на Крайний Север – все обдумать и переставить приоритеты. Сказал, что если исправлюсь, он похлопочет о моем повышении.

– Но ты, судя по всему, неисправим, – сказала я.

– Да, тяжелый случай, – ответил он.

Его пальцы прошлись от плеч к талии и, не встретив сопротивления, уверенно обхватили поясницу. Взмыла вторая рука, образуя вокруг меня кольцо. Вот оно! Тот самый покой, та самая неуязвимость, это необыкновенное ощущение, когда ты не одинок.

Спустя почти две недели после обморожения мои ноги восстановились, волдыри высохли. Температура тела стабилизировалась, кашель прекратился, досаждал лишь слабый насморк. Пора освобождать кровать в больничной палате, ставшей мне родной, и возвращаться на жесткую шконку в общей зоне. Пора снова справлять нужду при других женщинах и мыться в тазу, а не в душе, пора вставать к злосчастному окошку, у которого толпятся зверски голодные, агрессивные люди. Но больше всего я расстраивалась из-за того, что Андрей больше не сможет приходить ко мне после отбоя.

– Завтра тебя выпишут, – сообщил Юровский без каких-либо эмоций, крутя в руках чайную ложку. – Ты поправилась.

В два часа ночи, побив рекорд за все время моей болезни, он ушел домой.

Глава 7

В лагерях вели разные войны. Войны голода и жизни, недугов и здоровья, жестокости и справедливости, унижения и самоуважения; здесь завязывались конфликты чекистов и каэров, противостояния уголовников и фраеров, междоусобицы среди придурков. Была еще одна война – сук и законников, или красных с черными. Опасная, кровопролитная, знаменитая неожиданными ударами, вездесущая война, которая в последние годы набирала обороты во всех лагерях Советского Союза. Законники свято чтили воровские понятия, они презирали ссученных – за то, что те шли на уступки начальникам, укрепляли с ними дружбу, натягивали лживые маски людей, вставших на путь исправления. Они считали своим священным долгом вытравить поганую породу точно так же, как и их враги поставили себе цель истребить черных, покончить со старыми традициями.

С недавних пор криминальный мир раскалывался и в первом лагпункте. Краски сгущались, пока Баланда – главный из сук – ласково называл эмвэдэшников погонами, шутил с конвойными, командовал на стройке, подгоняя зэков по собственной прихоти, и к тому же умышленно повышал в глазах народа авторитет полковника, называя его исключительно по имени-отчеству.

Законники, или, как они сами себя именовали, честные воры, жили в отдельном бараке, расположенном вдали от жилища красных. Начальники разделили Мясника и Баланду, точно двух доминантных кобелей, и блюли, как бы агрессивные псы не перегрызли друг с другу глотки. Черным, как и всяким гулаговцам, тоже приходилось работать, но они, как правило, занимали должности бригадиров, нарядчиков и учетчиков. Так урки уклонялись от тяжелого труда и мотали срок за счет чужой выработки – иначе говоря, не усердствовали ради ненавистной им власти.

Однако они были неуправляемы, своенравны, непредсказуемы. Словно дикие животные, запертые в тесные клетки, они спокойно повиновались своему тюремщику ради лакомого куска, но время от времени обнажали смертоносные клыки, дав ему понять, что он им не хозяин. Так случилось и сегодня. Поднялся шквальный ветер; он нападал на шедших по улице людей, опрокидывал стенды у КВЧ, срывал растяжки с лозунгами на стройучастках, раскачивал деревья, пытаясь переломить им хребет. Посмотрев в окно, черные пришли к выводу, что наружу лучше не выходить, – и плевать, что об этом думает начальство.

Они и в столовую не явились – отправили за завтраком одного из своих, Колю Психа. Нет, Коля не отличался буйным поведением и был ментально здоров. Он получил прозвище за то, что ловко откосил от армии: прикинувшись психбольным, Коля получил у докторов соответствующую справку.

Псих пробился вне очереди к моему окошку, растолкав других людей.

– Мы не даем еду на вынос, – возмутилась я в ответ на требование собрать завтрак его соседям.

– Че, бля? – не догнал Псих, сверкнув стальными коронками на передних зубах.

– Паек выдают либо лично в руки, либо бригадиру, – объяснила я погромче. – И есть нужно в столовой.

Он ощерился, а потом распахнул телогрейку и с косой ухмылкой показал мне торчащую из внутреннего кармана заточку. За моей спиной звонко стукнулась об пол миска.

– Батюшки! – охнула Ильинична, прижав ко рту ладонь.

Скрывая тряску в руках, я накидала кашу по мискам, сложила хлеб и отдала все это добро Психу. Тот прожег меня предупреждающим взглядом, как бы намекая, чтобы я больше подобных трюков не вытворяла и вообще рот зазря не разевала, и потопал себе с подносом. Спустя 10 минут он вернулся, наглец, да с помощниками: за один присест не унес еду для всех.

Когда завтрак закончился, заключенных выстроили на перекличку. Перечисляя фамилии по списку и ставя галочки в блокноте, Круглов обнаружил, что в толпе не хватает свиты авторитета и, собственно, самого Ромы. Трудила сердито поправил шапку-ушанку на голове – законники упрямились не в первый раз – и приказал вохровцам привести отсутствующих.

Охранники пришли в волнение. Они знали, что ничего хорошего их в бараке черных не ждет, поэтому решили сбиться в кучу и двинуться всем вместе – так безопаснее, так есть шанс вернуться оттуда целехонькими или по крайней мере живыми. Как мне потом рассказывал Дьячков, проигнорировав запрет Круглова на стрельбу, солдаты ввалились в помещение с заряженными винтовками и скомандовали:

– На выход! Живо!

Урки лениво поднялись со шконок и подошли к ним. Походка у них была подчеркнуто неторопливой, развязной, небрежной. Мясник тем временем сидел на шконке по-турецки, с улыбкой воззрившись на солдат. Встав лицом к лицу с вохровцами, законники поплевали на пол и стремительно выхватили заточки. Охранники, хотя и предполагали такой исход событий, хотя и были вооружены, попятились назад, переглянулись и в итоге единогласно удалились. На вопрос Круглова, не оборзели ли эти черные, они лишь безучастно пожимали плечами.

Эшелоны гулаговцев увели на общие. Воры остались на базе. Круглов ринулся к Евдокимову – за советом. Особист Дужников под предлогом вызова в райотдел МГБ ретировался из лагпункта.

Черные начали кутить. Коля Псих послал знакомого расконвоированного фраера затариться спиртом у местной старухи в станке. Тот ловко пронес банки мимо пункта охраны и доставил их им прямо в барак. Блатные пили, орали матерные песни, рубились в карты, устраивали шуточные бои. Они подняли такой гам, что было слышно по всей режимной зоне. Налакавшись, они стали то и дело выползать на улицу, чтобы справить нужду. Мочились демонстративно, с чувством собственного достоинства. Словно желтая струя, хлещущая не в сортир, а в сугроб прямо на глазах у потрясенных обывателей, доказывала их абсолютную власть и вседозволенность.

Работники хоздвора не высовывались: мало ли что втемяшится в башку пьяному урке? Мало ли что он, отчаянный малый, натворит под градусом? Я бы тоже нипочем не высовывалась, если бы мне не понадобилось сходить на продовольственный склад. Я утопила голову в платке и, не глазея, просеменила мимо мужской жилой зоны. Меня заметил Батька – уголовник, который на воле настрогал 15 детей от разных женщин. Он как раз закончил поливать и еще не застегнул штаны. Нацепив на морду победоносный оскал, Батька принялся мастурбировать, не сводя с меня сального взгляда. Я прибавила шагу.

Возле склада было тихо и безлюдно. Я облегченно выдохнула и дернула за ручку, чтобы войти, но та не поддалась. Склад не мог быть закрытым в рабочее время. В замешательстве склонив голову набок, я ударила по ручке второй раз, будто она могла передумать. Не передумала.

Я забарабанила в дверь.

– Степанов! – загорланила я. – Открывай!

Тишина. Я подышала на окно и протерла снежную пленку огромной ватной варежкой. Внутри было темно. Разве что в отражении стекла мелькнуло мое собственное лицо. Данила внутри, он точно там, была убеждена я, просто почему-то не слышал моих возгласов.

Температура на улице стала вполне сносной по меркам Севера. В апреле 30- и 20-градусные морозы покинули край, оставив в покое заледеневшие, пребывающие в состоянии анабиоза земли. Столбик термометра колебался около отметки минус 10. Реже сгущались серые давящие облака; снегопады перестали выпадать столь часто и обильно, как зимой. Однако сегодня ветер был чересчур промозглым, чересчур мощным, так что в глубине души я понимала бунт стаи Мясника.

Я крутилась возле склада около 10 минут, тарабаня кулачком и клича Данилу, пока наконец не услышала глухой стук. На пороге вырос Степанов. Он сдвинул со лба вымазанную в пыли шапку-ушанку, протер красные глаза и качнулся. Опасно так качнулся.

– Данила! – ахнула я. – Ты пьяный, что ли?

Пьяный – это не то слово: он был нажратым в стельку. Шарахнувшись от моего слишком высокого голоса, Степанов похлопал веками, устремленными в никуда, икнул и… рухнул спиной на пол. Я упала на колени рядом с ним и на всякий случай проверила пульс, отодвинув рукав пахнущей едким потом куртки и вдавив палец в запястье. Артерия обнадеживающе билась под кожей.

За спиной захрустели шаги по снегу.

– Что происходит? – Это был Круглов, закончивший совещаться с Евдокимовым.

Я похлопала все еще бессознательного Данилу по лицу. Степан Иванович вытянулся, рассматривая заключенного.

– Он что, в обмороке? Может, позвать фельдшеров? – спросил трудила. Догадавшись без моих подсказок, он вытаращился и пискнул от негодования: – Это что же?.. Употребление алкоголя на рабочем месте?!

Я собрала горсть снега и растерла щеки Степанова. Начальник стоял как вкопанный. Он не мог прийти в себя, настолько он был шокирован вопиющим неуважением к дисциплине. Наконец Данила подал признаки жизни, послав меня к какой-то там матери.

– Степанов! Что за беспредел! – взвизгнул Круглов. – Распивать спиртное запрещено! Строго запрещено! Где бутылку взял? Колись! Как посмел среди бела дня? Встать немедленно!!!

Мычание.

– Степанов, твое поведение неприемлемо, ты рискуешь потерять доверие начальства, – предупредил трудила, растянув по слогам последние слова.

Либо беспечный Данила не боялся потерять доверие начальства, либо не услышал или не осознал угрозы. Он открыл затуманенные глаза и, не без труда сфокусировав их, нашел перед собой меня.

– О, Ходуля… – промямлил он заплетающимся языком, обхватив мою шею.

– Данила, лучше возьми в руки себя, – засмеялась я, легко выбравшись из капкана.

– Гражданин заведующий складом, что вы себе позволяете! – прогавкал Круглов, совершенно взбешенный тем, что его игнорируют.

Поскольку Степанов не смог дать вразумительного ответа и не смог даже встать без посторонней помощи, Круглов позвал солдат и распорядился отнести его в санчасть, а сам направился обратно к Евдокимову, засунув руки в карманы шинели и с остервенением звеня там ключами.

Слухи поползли по деревушке, как тараканы по неприбранной кухне. Степан Иванович требовал лишить Данилу всех привилегий и в обязательном порядке вернуть на общие. Он утверждал, что лагерник слишком много пил – и, конечно, утверждал верно; мы с поварами не раз заставали Степанова во хмелю, но раньше ему, дураку, доставало ума вовремя остановиться, не доводить себя до полусмерти.

Разнузданность, халтура, безответственность! Такими громкими словами швырял Круглов, выступая в кабинете начальника лагеря. Нельзя напиваться до беспамятства и отлынивать от обязанностей! Действия Степанова парализуют работу кухни и подают остальным заключенным дурной пример! Этот, с вашего позволения сказать, субъект отравляет настроения в лагпункте!

Евдокимов долго не думал и согласился отстранить заведующего складом от должности. Начальнику режима – выговор, пока без внесения в личное дело. Окрыленный успехом, позабывший об обнаглевших ворах, Круглов нанес визит в КВЧ и наказал Лебедевой «прославить» Степанова в стенгазете. Как говорится, куй железо, пока горячо, напомнил он, добавив, что заметку нужно выпустить непременно завтра утром, то есть до того, как утихнут разговоры об этом казусе. Автору статьи велели разоблачить пьяницу, в пух и прах заклеймить пристрастие к выпивке, и тот немедля сел за пишущую машинку.

После отбоя ко мне под одеяло забралась Наташа. Я стала ворчать, что пора спать, и что ей вообще могло понадобиться в столь поздний час? Но к моему плечу внезапно прикоснулось ее лицо – размякшее, горячее и мокрое от слез. Я замешкалась на секунду, а затем повернулась и обняла ее. Наташа тихонько содрогалась от рыданий. Она не всхлипывала, не стенала и не шмыгала носом, она научилась за последние годы мастерски конспирировать истерику, так чтобы никто из соседок ничего не заподозрил.

Мы спрятались под одеялом с головами. На моей майке растекалось влажное пятно. Я машинально гладила Наташу по макушке, рукам, спине, она же прижималась теснее, будто мне было под силу избавить ее от мук.

– Расскажешь, что стряслось? – прошептала я.

Она решительно замотала головой. Я снова принялась убаюкивать ее. Нос Наташи забился, она дышала ртом. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем ее судороги ослабли, оставив после себя лишь легкую дрожь.

– Прости… – Она промокнула краем пододеяльника опухшее, сопливое, соленое лицо. – Мне это было нужно. Груз снять, понимаешь?

– Понимаю, – сказала я, достав из-под подушки сухой носовой платок и протянув его ей.

– Что-то я психанула из-за перевода на общие, – прогундосила она и прочистила горло. – Эти две недели на кухне были сказочными. Лучшими за мой срок.

– Понимаю, – повторила я.

Под одеялом стало очень жарко и душно.

– Мы подружились с девочками, и вообще, – продолжила Рысакова, хотя на кой черт мне сдались ее пояснения? И без того все было ясно. – Я даже с Ильиничной нашла общий язык. Правда, она сперва исподтишка следила за мной, искала подвоха и все спрашивала, как там ее Нинка в санчасти – окочурилась уже или ничего, поправляется… Скучала она по тебе, это было видно. Но потом она сменила гнев на милость и один раз улыбнулась мне.

– Улыбка у Ильиничны – она на вес золота, – согласилась я.

Вспомнилось, как однажды я спасла блюдо, предназначенное кому-то из придурков. Ильинична в тот день встала не с той ноги и, поставив картошку жариться, благополучно про нее забыла. Когда она увидела меня аккуратно перемешивающей румяные дольки, вдруг расхохоталась и выдала: «Эвона как, а я-то думала, у тебя руки из сраки растут».

Рысакова утерла последнюю слезинку. Она успокоилась, она вернула себе самообладание, однако ее безмолвная удрученность все еще была невыносимо громкой, буквально оглушительной.

– Я замолвлю за тебя словечко полковнику, когда он в следующий раз зайдет на кухню, – пообещала я. – Может, подберет тебе какое-нибудь место.

Наташа задумалась.

– Между вами ведь что-то есть, да? – немного погодя поинтересовалась она. Ее голос потерял былую тоскливость и посерьезнел. – Между тобой и Юровским?

Меня застигли врасплох. Я открыла, потом закрыла рот.

– Ладно, можешь не отвечать. Что тут скажешь… Я давно поняла. Тебя быстро забрали с общих, влепили кучу льгот. Шуба-то у тебя какая нарядная, такой и Оля не носит. С прокурорской комиссией ты ходила на проверку склада – а Круглова, между прочим, к инспекторам не допустили. Стенгазету, в которой тебя объявили мастырщицей, сорвали за каких-то четверть часа, и редакции сделали выговор, им пришлось за пару часов сверстать новый выпуск. А это отморожение!.. Ты лечилась в одиночной палате, профессор Пономарев взял твое лечение под личный контроль, в то время как он оперировать в больнице должен! Евдокимов с тобой осторожничает, присматривается к тебе…

– Наташа, – испугалась я, – а еще кто-нибудь… понял?

Сердце мое заколотилось.

– Не имею понятия, – без заминки сказала Рысакова. Похоже, не врала.

– У тебя никто не спрашивал?

– Нет, не спрашивал, – отозвалась Рысакова. – Но если спросят, посоветую засунуть свой длинный нос куда следует.

* * *

– Эй, пробитый!

Раздался заливистый свист. Я подняла голову и выглянула в окно.

Урка из стаи Баланды по кличке Морж сидел на бочке, задрав ногу. Массивный, упитанный, с широкой щелью между передними зубами, он действительно походил на настоящего моржа, впрочем, прозвище получил не из-за внешности. Как-то раз за игрой в карты вор поставил на кон фигуристую Любашу, которая шибко нравилась его сопернику. Проиграв, он был обязан привести девушку в качестве расплаты, что не особенно-то его беспокоило, поскольку, как я уже упоминала, Морж был весьма крупным детиной – и действовать он, разумеется, собирался отнюдь не уговорами. Но Любаша тоже была нехилой. Она влепила паршивцу смачную затрещину, а затем отлупила его подвернувшейся под руку метлой, после чего он, весь в ссадинах, живо ретировался. А прийти к победителю с пустыми руками, не выполнив условия договора, – это серьезный поступок в местах не столь отдаленных, за него всегда заставляют расплачиваться. Наказание Моржа было суровым: его выставили из барака вон на целую ночь. На дворе тем временем стояла зима. Снегопад, стужа, ветер – у этого парня не было никаких шансов, он был обречен околеть насмерть. Каково же было удивление заключенных, когда он утром постучался обратно: живой, здоровый, разве что посиневший немного…

И сейчас Морж совсем не мерз, даже телогрейку распахнул. Посасывая самокрутку, он неотрывно наблюдал за Петей Зайцевым. Мальчишка бродил неподалеку со своим ведерком.

– Петушо-о-ок! – дозывался до него Морж и покатывался со смеху – булькающего, хрипловатого смеху.

Петя притворялся, будто не слышал. Но он слышал, конечно. Его нижняя губа непроизвольно выступила вперед от еле сдерживаемой обиды, на щеках заиграл стыдливый румянец. Делая вид, будто он не обращает внимания на издевки, подросток начал собирать снег.

– Побольше, побольше клади, а то не хватит, – веселился Морж. – И полотенце не забудь.

Я вспыхнула. Петя – нет.

Говорили, что опущенным иногда приказывают вымыть блатного после того, как тот закончит. Эта процедура завершала обслуживание представителя высшей касты, но главным образом она должна была унизить и без того униженного, смешанного с грязью человека.

– Поля! Эй, Полечка! – хохотал сука.

Петя не дрогнул, не откликнулся на присвоенное ему Мясником женское имя.

– Поль, зацени-ка, – Морж кивнул на кусок рельса, который недавно сам вдолбил в мерзлую землю. Петя зыркнул на железку и быстро отвернулся. – Позвони в колокол.

Так суки развлекались на досуге – дразнили законников, предлагая им звонить в колокол или выполнить иное мелкое поручение. То был своего рода обряд ссучивания. Если честный вор подчинился – значит, перешел на другую сторону, к чужим. Законники считали такое решение предательством и позже резали бывшего «соратника».

– Нет! – вскрикнул Петя истеричным голосом.

Морж лихо затянулся.

– Звони в колокол, дырявый, – повторил он, одновременно выпуская густой дым. – Не очкуй, мы тебя обижать не будем.

Петя воровато поозирался по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто из уркаганов болтовню Моржа, а убедившись, что свидетелей нет, он вскочил на ноги и рванул к мужской зоне. Красный ударился в дикий хохот.

Я отрешенно помешала макароны. Ильинична, причмокивая губами и водя пальцем по строчкам, внимательно читала вырванную из прошлогодней газеты страницу; она ничего не смыслила в политике и не слишком-то ей интересовалась, однако сейчас старательно пыталась в нее вникнуть, изучая статью про «историческую победу китайского народа» – то бишь про то, как коммунисты пришли к власти в Китае. За окном сгустились тучи и шел мокрый снег, иногда переходивший в дождь.

На кухню заглянул Круглов. Кашлянув, он сообщил, что меня вызывает к себе полковник. Ильинична спрятала газетную вырезку в ящик и поднялась, чтобы заменить меня у плиты. Брови ее недобро стянулись у переносицы.

На пороге дома Юровского я столкнулась с вольнонаемным культоргом Литюшкиным, он вообще был здесь частым гостем. Литюшкин не первый год метил на место заведующего КВЧ и был крайне разочарован, когда это место досталось лагерной жене начальника – актрисе, совершенно не умевшей, по мнению Литюшкина, вести культурно-просветительскую работу и воспитывать массы, тем более массы преступные. Судя по его недовольному лицу, исход разговора с начальником Литюшкина не устраивал. Он ничего не замечал вокруг, бубня себе под нос, и налетел бы на меня, если бы я вовремя не отскочила с его пути.

Я прошла в уже знакомую мне гостиную-переговорную. Юровский работал с документами за столом. Это была наша первая встреча с тех пор, как я выписалась из больницы. Сердце мое лихорадочно постукивало, суетясь в грудной клетке.

Что-то сосредоточенно записывая, он кивнул на диван. Я села и стала ждать. В камине тихо потрескивал огонь, распространяя по темной комнате слабый теплый свет. Дождь на улице усиливался. Прошло несколько минут, прежде чем Юровский отвлекся. Он отложил перьевую ручку, встал из-за стола и пересел ко мне на диван.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался он, мягко ухватившись пальцами за мой подбородок. – Кашель прошел?

Я размякла и тут же забыла про все, что осталось за входной дверью: суровую Ильиничну, плачущую Наташу, угрюмого Петю… Весь мир в ту минуту сосредоточился на нас двоих и уместился в одной комнате.

– Прошел, – ответила я.

Считаные сантиметры разделяли нас. Я почувствовала его запах – тот самый запах, который исходил от него всегда, который пропитал весь его дом и который хранила моя больничная койка после того, как мы лежали в ней вдвоем. Помню, как мы улыбались друг другу в ночи, как я трепетала от то ли нарочных, то ли от случайных прикосновений, как между нами одна за другой рушились преграды, недомолвки, страхи и мы снова, сбросив чужие обличья, предстали друг перед другом самими собой – Ниной и Андреем.

Нашу безмолвную идиллию нарушил вошедший в дом Евдокимов. Юровский убрал руку. Меня штормовой волной выкинуло на берег, в реальность; полуживой рыбешкой я стукнулась о камень и рухнула в сухой песок. Начлагеря оставил на столе новую кипу документов и, предупредив полковника, что им нужно вылетать в Игарку через полчаса, удалился.

– Я позвал тебя по делу, – произнес Юровский, когда мы остались наедине. – Можешь сказать, что в первом лагпункте с запасами продовольствия?

– Склад пока полон, – отозвалась я. – А вообще, знаешь, с тех пор как Степанова перевели на общие, продукты стали уходить не так быстро.

Он встал, достал папиросу и закурил.

– Хорошо, – сказал он, меряя гостиную шагами, – хотя Степанов тут ни при чем. Эта тенденция появилась еще в марте, после приезда прокурорской комиссии. Страх – отличный барьер. Этого я и добивался.

– Что значит добивался? – не поняла я.

– Я сам пригласил к нам прокурорскую комиссию, – признался он, присев на край стола. – Буранов – мой старый знакомый. Познакомились много лет назад на фронте, под Сталинградом.

– Так это была всего лишь постановка?..

– И да и нет. Делегация приехала с официальным визитом. Но Буранов знал о наших проблемах. О гнили, о воровстве среди офицерского состава, о неразберихе в документах – все знал. От него нужно было немногое: вытащить недочеты наружу, припугнуть, потребовать с меня подробных отчетов а-ля «мы больше так не будем», а для Москвы написать положительную характеристику с какими-нибудь мелкими нарушениями.

– И что же? На самом деле отчетов «мы больше так не будем» никто в Москве не ждет?

– Почему, я буду слать их каждый месяц, отчитываясь об улучшении содержания заключенных. – Он затянулся и стряхнул пепел в стеклянную пепельницу. – Думаешь, лагерщики навсегда усвоили урок? Зарубили на носу, что их могут уволить, разжаловать? Как бы не так! Эффект от прокурорской проверки, к сожалению, весьма недолговечен. И если в центральных лагерях начальство перед ней начинает неистово откармливать людей, лишь бы уложиться в какие-никакие нормы, а после отъезда инспекторов все возвращается на круги своя, то в лагерях северных ситуация обстоит гораздо хуже. В Заполярье недоедают все от мала до велика, Нина. Рацион таежных начальников, как и рацион их подневольных, далек от того, что написано на бумаге, вот они и пытаются поживиться за счет заключенных. И не прошло бы и пары недель, как наши снова бы осмелели и стали сами себе хозяевами. Но воровство перешло всякие границы, я не хочу больше закрывать на него глаза. Мы не можем кормить строителей, как…

Он озадачился, подбирая слово.

– Свиней. – Я это слово давно знала.

Юровский кивнул, затушив папиросу.

– Мне нужна твоя помощь, – продолжил он, глядя на моросивший по сугробам дождь за окном. – Как нельзя кстати для тебя освободилась должность завскладом.

– Должность? Завскладом?.. – оторопело переспросила я.

– Да, я, кажется, так и сказал, – засмеялся Андрей, напомнив наш разговор о переводе на кухню. – Честно говоря, я давно собирался туда тебя назначить и искал, куда бы пристроить Степанова. А он, видишь как, самоликвидировался. С КВЧ было сложнее.

– При чем тут КВЧ?

– Ну, недавно мне пришлось закрыть труппу из-за Смородина, и…

– Неужели так важно считаться с его мнением? – перебила его я – этот вопрос давно занимал мои мысли. – С чего вдруг начальник стройки повинуется нижестоящему по званию?..

– Со Смородиным следует быть осторожным, – возразил Андрей, покачав головой. – Его уважают в партии, ему доверяют особисты. При желании он легко подмочит мне репутацию, и тогда меня отстранят. Я и без того не пользуюсь расположением наверху, свергнуть меня несложно. Достаточно написать кому надо, что я вызываю подозрения своим странным поведением и чересчур лоялен к врагам народа. Они у меня в штабе выступают, в городской больнице вольных лечат, на стройке командуют, спектакли ставят, деньги считают и на кухне заведуют. Нет, Нина, с такими, как Смородин, нужно быть начеку, и без надобности сердить их опасно. Так вот, бывший заведующий КВЧ, Гончаров, был протеже Смородина. Я ничего против не имел, пока Олег Валерьевич не закрыл неугодного ему театра. Мне известно, как дорог был наш театр заключенным и как они относились к пропитанной пропагандой программе КВЧ, поэтому я решил так: черт с ним, с театром, но Гончарова нужно двигать, а вместо него ставить Лебедеву. Она творческий человек, она сделает афишу повеселее. Гончаров теперь в штабе – вроде как на повышение пошел, Смородин доволен.

– Он одобрил кандидатуру Лебедевой? – засомневалась я. – Все-таки его протеже был вербованным.

– Ну, она не худшая претендентка. Главное, что Катя не по пятьдесят восьмой. А что бытовичка, это пусть.

– Зато я по пятьдесят восьмой. – Я сложила руки на груди.

– Помню, помню, – сказал он, подкинув угля в печь. – Ничего, я объясню ему свою позицию. Ты образованна, ты села не за воровство, ты не участвовала в январском бунте, и ты заслужила доверие за время работы судомойкой. Эти доводы должны на него подействовать.

Четыре крохотных довода против глыбы под названием «враг народа». У меня скребло на душе.

– Чем я могу помочь на складе? – спросила я с недоумением. – Степанов помогал начальникам воровать, он сам был в доле. Поваров, которые были свидетелями грабежей, запугали до смерти. Шахло и Свету предупредили, что если они распустят языки – больше никогда не выйдут на свободу и не увидят своих детей. Одна Ильинична не боится рот раскрыть, но ради нас она его все равно не раскрывает. Если я займу должность завскладом, на меня тоже надавят, я не смогу сопротивляться.

Он опустился рядом со мной и взял мою холодную руку в свою – горячую.

– Я и не говорил, что нужно сопротивляться, – ответил Юровский. – Пусть они делают что хотят. Твоя задача в другом. Просто наведи порядок в документах, следи за тем, кто приходит, сколько и чего берет, а потом передавай мне. Справишься?

– Справлюсь, наверное, – не особенно уверенно обронила я. Не отпуская моей руки, он ободряюще сжал ее. – Но у меня будет к тебе встречная просьба…

– Какая?

– Возьми судомойкой Наташу.

– Какую Наташу? – он стал судорожно перебирать в памяти завалы бесконечных имен, лиц и должностей.

– Рысакову. Ту, что заменяла меня, пока я болела.

Он согласился без раздумий, и я от переизбытка эмоций поцеловала его в тыльную сторону ладони. Какое-то время мы сидели молча, смотря на клубок переплетенных пальцев. Постучал Евдокимов; наши взгляды одновременно метнулись к часам. Близился ужин. Я представила, как мрачна, должно быть, сейчас Ильинична, как бранит она меня за задержку, однако перекошенное лицо старухи сменилось в воображении Наташиным – сбросившим все печали, счастливым, с искрящимися голубыми глазами.

Мне пришлось дожидаться, пока бригады доковыляют до базы, пока они поужинают, пока я сама почищу вылизанные до скрипа миски. О перестановках в нашем хоздворе пока были наслышаны только работницы кухни. Они жарко поздравляли меня и даже открыли по такому случаю припасенную бутылку спирта – придурки не хуже воров знали, где достать запрещенный товар, – чтобы отметить повышение по службе.

У захмелевших женщин развязались языки.

– Може, хоча б тепер на складах вывитрыться запах перегару, тютюну та поту! – брякнула Света. – И нияка сволота бильше не схопить мене за дупу, коли я зайду за продуктами!

– Насчет дупы не переживай, а по поводу остального ручаться не могу, – хихикнула я и выпила какую-то там по счету стопочку.

Жгучий напиток ошпарил горло. Внутри расцвело умиротворение.

Ильинична с ожесточением кусала губу. Она хмуро посматривала на свою до сих пор нетронутую кружку, будто никак не могла решиться на что-то.

– Заходи иногда, что ли, – сказала она мне и в следующий миг опрокинула в себя спирт заправским движением первого алкоголика деревни.

– Мы каждый день будем видеться, что ж ты меня словно на край света отправляешь, – ответила я.

Старуха смутилась и выдала звук, похожий то ли на смешок, то ли на «э-э-э-э».

Наконец я выскочила из кухни и побежала в свой барак – туда, где Наташа устало стягивала ватные брюки и взмокшую фуфайку, освобождала пышную грудь из затянутого бинта и откидывалась на подушку. Я села рядом и стала расчесывать ей волосы. Наташа будто бы не видела меня и не чувствовала прикосновений. Полная нетерпения, я нагнулась к ней и пересказала шепотом вести. Видимо, вымотанная Наташа внимала мне вполуха, поскольку реагировала она поразительно вяло. Заметив, что я притихла, она прокрутила в голове прозвучавшие слова. Лицо медленно вытягивалось, пока элементы пазла в мозгу скреплялись воедино.

– Я займу твое место? – пролепетала Наташа в изумлении.

Я кивнула. Округлив глаза, она таращилась на вагонки, на ходивших туда-сюда дневальных, на зэчек, протиравших мокрыми тряпками подмышки и спины. Долгие минуты она почти не шевелилась.

Соседки вскоре поняли, из-за чего сыр-бор. Словив на себе заискивавшие взоры, Наташа растерялась еще сильнее. Она напоминала женщину, которой рассказали о долгожданной беременности: не верила, переосмысливала новый статус и грезила, как изменится ее жизнь. Наташа то переставала дышать, то глубоко втягивала воздух, кривила рот в букву «о» и с шумом выдыхала. Мне было известно, что теплилось у нее в груди: «я выживу и освобожусь, я выживу и освобожусь…»

– Ходуля, какого туза ты трахаешь? – впечатлилась Тася моим карьерным взлетом.

Я разинула рот, чтобы как-нибудь оправдаться, но слова никак не шли с языка. Не дождавшись от меня вразумительного ответа, барак единогласно заключил, что – да, кого-то точно трахаю.

К нам присела Тоня. Она довольно уныло улыбнулась обеим, впрочем, постаралась выглядеть как можно радушнее. Журналистка мотала уже второй срок. В 1938 году ей дали 10 лет за ту злосчастную опечатку в газете; в 1948 году, спустя месяц после освобождения, к Тоне вновь заявились эмгэбэшники. Ей предстояло отсидеть еще 15. Чем Журналистка только не занималась: строила трассу Котлас – Воркута, кипятила белье, валила лес, трудилась в забое в шахте, работала помощницей санитара, меньше месяца даже просидела в канцелярии. Она пахала на самых разных стройках и по праву заслужила звание ветерана лагерей. Она была старой зэчкой.

– Я очень рада за тебя, Наташка, – поздравила Тоня.

Рысакова к тому времени ожила. Она рухнула к ней на грудь и крепко обняла, бессвязно повторяя «спасибо». На меня устремились те самые голубые глаза – яркие, счастливые, благодарные.

– Рыся, а Рыся! – крикнула Алина. – А ты будешь такой же жадной, как Ходуля?

– Я буду такой же честной, как Нина, – поправила Наташа.

– Понятно, – Алина многозначительно кивнула единомышленницам.

Я перехватила немигающий взгляд Эмигрантки. В последнее время Маша стала еще более подавленной несмотря на то, что мы предлагали ей всяческую помощь. Вот на прошлой неделе Тоня отмечала день рождения; купив в ларьке хлеб, банку шпрот и консервированные помидоры, она позвала на пир нескольких подруг. Безмолвным согласием мы оставили Маше самую большую порцию. Глотала Эмигрантка жадно, не жуя, и один раз в спешке с лязгом прикусила ложку.

– Маша, пищу нужно тщательно пережевывать, чтобы организм усвоил максимум полезных веществ, – строго пожурила ее Наташа. – Да, я понимаю, что ты голодная!

Доходяга наша и сама отоваривала заработанные деньги в магазине. Она не толстела, но и не худела, оставаясь в своей привычной средней форме.

– Ну что, Ань, время процедур? – поинтересовалась Наташа.

Грушевская озадачилась. Поразмыслив немного, она широко зевнула, не прикрыв рта рукой.

– Не-а, не хочу, – впервые отказалась жучка от приятной услуги.

Наташа так поразилась, что сначала положила ногу на другую, а потом переложила обратно.

– Как знаешь, – сказала она.

– Эмигрантка! – позвала Груша, вдруг что-то вспомнив. – Как там тебя… Машка!

Та крупно вздрогнула, как бессознательный пациент после разряда дефибриллятора. Белокурая голова повернулась к воровке.

– Д-да? – пискнула Маша, и каждая из нас почувствовала на себе, как у нее кровь застыла в жилах. Уголовницы без надобности не обращались.

– Ты ж у нас буржуйка, мля, – вовсе и не собиралась, оказывается, нападать Груша. – Умеешь танцевать яблочко?

По неведомым причинам все знакомые мне жучки приходили в восторг от яблочка. Они прямо-таки боготворили тех, кто мог выучить их знаменитому матросскому танцу. Вероятно, в Анином разумении дворяне тем и развлекались, что с утра до ночи отплясывали на балах под русскую частушку.

– Не умею, – ответила Маша и вжала голову в плечи – испугалась, что воровка накажет ее за некомпетентность.

– Ладно, хрен с тобой, – сжалилась Груша. – А романы тискать?

– Не знаю… – Маша неуверенно шмыгнула носом. – Какой роман-то?

– Да по барабану! Слышь, главное – чтобы были криминал и эротика.

– Надо подумать. – Воспитанная исключительно на классической литературе, Эмигрантка тем не менее стала усердно подыскивать в памяти какой-нибудь псевдодетектив с щедрой долей пошлятины.

– Думай-думай. Эт хорошо. – Груша отпихнула любовницу Лариску и поманила Машу: – Иди сюда. Будешь хлебушку?

Глава 8

Получить кровать вместо шконки на общих нарах заключенному было еще труднее, чем отдельную квартиру вместо комнаты в коммуналке – заурядному советскому гражданину. Улучшенные жилищные условия, как и лишний кусочек пищи, считались в режимной зоне королевской роскошью. Заслужить подобную привилегию могли одни придурки, да и тем не всегда везло.

В мужской зоне выделили несколько бараков для избранных. Вместо вагонок здесь стояли железные койки с мягкими матрасами, то есть счастливчикам не приходилось терпеть соседей сверху и сбоку; на электрических плитах придурки готовили пищу; внезапные шмоны, которые иногда устраивали в общих зонах, тут были исключены; да и выглядели тамошние помещения уютнее – с занавесками на окнах, личными тумбочками и настольными лампами. У женщин же имелся всего один «придурочный» барак.

Однако тем, кто жил в домах для избранных, удача всего-навсего сдержанно кивала. Настоящая ее улыбка – широкая, лучезарная, белозубая – доставалась лагерникам, которые спали там же, где и работали. В собственный «цех» переехали завпортновской Антон Хмельников, завбаней Вова Муравьев, библиотекарь Леня Бабочкин и многие работники санчасти. Прачки жили вместе; зал у них был один, зато большой. А на кухне никогда никто не спал, поскольку у нас было слишком мало места. Ильинична всегда бранилась, стоило ей только представить в своих скромных владениях чью-то раскладушку.

Продовольственный склад стал Степанову в буквальном смысле домом. Данила ночевал здесь, мылся, приводил сюда женщин и собутыльников. Тут же он работал, ел и курил махорку. Пожалуй, эта самая вседозволенность и привела в итоге к тому, что он расхлябался и запил среди бела дня. Теперь Данила рвал жилы на стройке. И занял шконку в общей зоне.

Позвякивая ключами, я брела на склад. Под ногами хлюпали вязкие лужицы из талого снега и грязи. С приходом мая тропинки размыло по всему лагпункту, кое-где провалиться можно было по колено. Но это ничего, станок пострадал гораздо серьезнее: сначала ледоход на Енисее завалил ледяными глыбами весь берег, потом разлившаяся река подтопила дома у линии воды, отчего люди были вынуждены искать временное пристанище у соседей.

Развернуться и рвануть обратно на кухню – вот чего я желала больше всего. Там бы мне в лицо ударили ароматы каши, тепло от огня и едкие замечания Ильиничны. Склад же встретил меня душащей тишиной и той самой вонью, на которую жаловалась Света. Огромный барак был чужим, холодным, скучным и пустынным.

Я потопталась, не представляя, что делать с новым хозяйством. Точно так же владелец щенка, скрупулезно приготовившийся к появлению собаки в доме, приходит в исступление, когда сталкивается в реальной жизни с гиперактивным шаловливым существом, в комплекте с которым идут вечно наполненный мочевой пузырь и набор острых молочных зубов.

В наследство от Степанова мне достались хаотично рассортированные продукты, ящики с гнилью – которую он, конечно же, так и не удосужился ликвидировать, – кипы ведущегося абы как учета и грязь, грязь, грязь. Очень много грязи. Поэтому в первую очередь я предпочла избавиться именно от нее, раз и навсегда уничтожить дух Данилы.

Личный уголок Степанова находился в глубинке склада. Скрипучую раскладушку с затертым матрасом я свалила в дальний шкаф, постельное белье, похоже, впервые за полгода было сдано в прачечную. Оставшуюся одежду я передала охраннику Чеботареву, чтобы тот отнес в мужской барак. В тумбе вперемешку валялись игральные карты, газеты, крошки хлеба и фотографии грудастых голых девиц, бросавших томные взоры на своего зрителя. Тут же нашлась трехлитровая банка спирта.

Я вытащила все это барахло и отложила его в сторону: наверняка Данила зайдет в гости. Если уж не за игривой блондинкой на снимке, то точно за любовью всей своей жизни – алкоголем.

Открыв настежь окна, я принялась драить полы. С мокрой тряпки стекала мутная черно-коричневая вода. Я промывала половицы несколько раз, прежде чем вода посветлела. Когда дело дошло до протирания пыли, я взмокла и изрядно устала. В конце концов затхлость с вонью покинули залы, о чем не преминула сообщить Света. Она зашла ко мне перед обедом и глубоко, с деловитостью дегустатора, вздохнула полной грудью.

– Неплохо, – похвалил Юровский, проведав меня вечером. Еще один инспектор контроля качества уборки. – И полы вымыла. Лампы протерты. Умница.

Он поджал губы, рассматривая помещение. Взгляд, точно рентгеновское излучение, просвечивал все насквозь: покрытые пылью полки, до которых я не добралась, сваленные кучей вещи Степанова в шкафу, грязные окна за шторами.

– А вот Золушка не оценила, да? – догадалась я.

– Ее мнения даже не спрашивай, – Андрей закатил глаза к потолку.

Он снял шинель и битый час возился со шваброй, в то время как я, закинув ноги на стол, читала книжку. Иногда Юровский ворчал, что силами Степанова склад превратился в болото и он расшибется в лепешку, прежде чем отмоет его; я не реагировала – я уже поняла, что на самом деле этот чистюля испытывал необъяснимое удовольствие, когда что-то требовало кропотливой уборки и взывало к его золотым рукам.

Андрей отправился домой в десятом часу. Я приглушила свет и стала потихоньку собираться, как вдруг услышала тихие голоса. Они доносились с улицы, через открытую форточку. Я проскользнула ближе к окну и навострила уши.

У внешней стены склада стояли Хмельников со Смольниковой. Портной затягивался куревом и, глядя вдаль, пускал клубы дыма. Он подносил самокрутку ко рту неуклюже, так как приходилось делать это левой рукой – правую он сломал в драке. Антон уже около месяца носил гипсовую повязку, отчего его правая рука в верхней одежде выглядела объемнее левой. Надя закуталась в элегантное пальто и прижалась к груди своего мужчины. Вероятно, эти двое полагали, что в столь поздний час барак с продуктами пуст и что единственные, кто их может увидеть, это часовые, но часовым давно наскучили амурные дела зэков.

– Я безумно соскучилась, любимый, – говорила Надя со сладкой истомой. – В обед чуть не сорвалась к тебе. Вот бы, думаю, добежать до мастерской и расцеловать тебя прямо на глазах у твоих помощников!

Антон выдохнул дым, а потом нежно прикоснулся к губам Нади. Та аж замурчала.

Я заперла внутренние помещения и пошла одеваться.

– Скажи, а что за женщина заходила к тебе вечером? – как бы невзначай полюбопытствовала Смольникова.

Но не скрыла ревнивых ноток. Антон замялся.

– Дарья Анатольевна, жена Захарова, – сказал он.

– Почему она суется сюда, когда в Ермакове есть вольная портная? – ни с того ни с сего рассвирепела Надя, часто задышав. – Как вообще ее пропустили в режимную зону?! Между прочим, ателье расположено в двух шагах от дома Захаровых.

– У Бондаренко прихрамывает качество.

Антон оказал Бондаренко услугу, решив не откровенничать: у нее не просто прихрамывало качество, она слыла отвратительной швеей. Из ее творений отовсюду торчали нитки, одежда дурно сидела по фигуре, пузырилась и быстро приходила в негодность. Нередко случалось, что заключенного Антона просили перешить вещь, которую она испортила.

– Ясно, – выдала Надя своим густым голосом. – И что же Захарова хотела?

– Надь, ну что она могла от меня хотеть? – вспылил Антон. Послышался щелчок пальцев: он раздраженным жестом выбросил окурок на землю. – Я портной. У нее разошелся шов на шубе.

Натягивая бушлат, я невольно бросила взгляд в окно. Из-за угла барака вынырнул чумазый пацаненок. Он схватил окурок Антона и стал жадно пыхтеть им прямо в ногах у пары.

– Конечно, я понимаю, – издевательски продолжала Надя, не обращая внимания на малолетку, – куда приятнее, когда с тебя снимает мерки молодой привлекательный мужчина, нежели обрюзгшая старуха.

– Какие мерки, она отдала шубу на починку, и все. – Антон кое-как свернул новую самокрутку.

– Обычно у тебя уходит меньше времени, чтобы принять заказ, – не унималась его подруга. – Чего она засиделась на целых четверть часа?

– Мне сдать поминутный отчет? – не выдержал Хмельников.

Похоже, до Нади дошло, что она увлеклась.

– Ладно, проехали, – смилостивилась она. – Не портить же приятный вечер…

Он угрюмо молчал: вечер у него, судя по всему, был уже испорчен. Кончик самокрутки зажигался ярким огоньком, когда Антон глубоко затягивался. Надя почувствовала смену настроения и начала резко заглаживать вину.

– Я просто очень сильно люблю тебя! – Смольникова с чувством поцеловала его. – Вот и болтаю всякую чушь. А ты любишь меня, милый?

– Люблю, – без эмоций промолвил Антон.

Я завязала косынку и натянула обувь.

– Вспоминаешь обо мне, когда мы не вместе? – ворковала Надя.

– Бывает…

– Я каждый день мечтаю об освобождении… Какое счастье – соединить наши жизни по-настоящему! Пожениться! Дни напролет проводить вместе, не то что здесь, пять минут наедине… Спать, просыпаться, отдыхать – всё вместе! А давай сразу после того, как покинем Север, отправимся в путешествие к морю? Будем часами лежать на пляже, любоваться волнами, пить вино и заниматься любовью?

Хмельников заколебался.

– Я об этом как-то не думал, – ответил он, почесав лоб, и передал в руки пацаненку недокуренную самокрутку. Тот чуть ли не зубами в нее вгрызся, не веря своему счастью.

Я закрыла форточку прямо возле них. Встрепенувшись, они замолкли. Я вышла со склада и поскакала прочь.

* * *

Следующим утром я села за стол на проходной и достала из тумбы учет Данилы. В нем он указывал, сколько мы получили перловки, пшена, картофеля, квашеной и свежей капусты, сколько редиса, лука и моркови, сколько мяса и рыбы. Он писал, сколько продуктов было отпущено по накладным для нужд кухни, сколько списано в утиль.

Я разложила записи перед собой и перелистывала покрытые жирными пятнами страницы. Если бы я не была знакома со своим предшественником лично, то непременно решила бы, что отчеты вел ребенок. И даже не из-за корявого неуверенного почерка, нет – Степанов явно окончил несколько классов и на том предпочел остановиться. Но он к тому же умудрялся искажать слова и предложения так, что приходилось перечитывать их раз за разом, докапываясь до сути. Куда хуже дело обстояло с подсчетом. Данила забыл выбросить черновики, где считал столбиком. Надеюсь, в бухгалтерии исправили цифры в документах перед тем, как отдать начальству на подпись…

В середине дня весеннее солнце вновь спряталось за тучами. Я зажгла керосиновую лампу. Вдруг ко мне без стука вошел посетитель. Негоже, видимо, стучать столь важной особе…

– Здравствуйте, гражданин начальник! – приветствовала я Смородина, встав по стойке смирно.

Он дал знак рукой, что я могу сесть. Я на всякий случай выпрямила спину и сложила руки на столе – ни дать ни взять прилежная ученица.

– Добрый день, – отозвался тот и смерил меня изучающим взглядом, как если бы оценивал реакцию дикого животного, прежде чем подойти к его клетке. – Я зашел, чтобы поздравить тебя с назначением на новую должность.

В его тоне, однако, не было ни намека на радость.

– Благодарю вас, – постаралась я быть вежливой.

Смородин переплел пальцы за спиной и приблизился. Мои руки предательски дрогнули. Разволновалась, кто бы мог подумать! Будто разбирала не записи Степанова, а шпионские доклады разведке иностранного государства.

– Смотрю, ты освоилась, – изрек Олег Валерьевич. Он провел языком по зубам, издав чавкающий звук, и огляделся. – Что, уже почувствовала себя как дома?

– Не терплю грязи, – просто пояснила я.

– Похвально, – со снисхождением согласился он. – Продовольственный склад необходимо поддерживать в чистоте и порядке.

– С этим я справлюсь, гражданин начальник.

– А со всем остальным? – оживился Смородин. Он ждал, он томился, когда же настанет пора перейти в наступление. – Меня убеждали в том, что должность заведующего тебе по плечу. Якобы ты ответственна, образованна…

– Так и есть, – сохранила я ровный голос, хотя изрядно занервничала.

– Возможно, возможно… Но Степанов работал на складе долгое время, кто ж лучше него сможет заведовать? Я не вижу никакой трагедии в той выходке. Ну кто не пристрастен к спирту тут, в Заполярье! Все мы любим скрасить серые будни парой рюмок!

Смородин заговорщицки подмигнул мне. Я выдавила фальшивую улыбку.

– Степанов, безусловно, заслужил строжайший выговор, – добавил он. – И тем не менее один нелепый инцидент не затмевает года исправной службы. Нечего раздувать истерику!

Подполковник разговаривал со мной нехотя, через силу, с пренебрежением. Пришла тут, понимаете ли!.. Создалось впечатление, будто я – искусственный заменитель натурального продукта, которого вот-вот выбросят в мусорку из-за дурного вкуса и запаха.

А мне в мусорку не хотелось.

– Чем ты занята? – заинтересовался Олег Валерьевич бумагами.

– Изучаю отчеты Данилы, – ответила я.

– Это ж не научная работа, что их изучать, – хохотнул он.

– Они вызывают много вопросов. Посмотрите, – я ткнула в нужную строчку. – Здесь указано, сколько продуктов кухня использовала тридцать первого декабря к новогоднему банкету. А по первому января – никаких записей, словно мы весь день дружно голодали.

«В действительности же Степанов отсыпался после пьянки», – процедила я про себя. Помню, как мы с поварами сами забирали продукты, в то время как Данила сотрясал воздух оглушительным храпом. Праздник он отметил на славу.

– Гм, – озадачился начальник. – Небось какая-то ошибка. Уверен, он все записывал как полагается. Просто сдал отчет и выбросил старые черновики. Вот тебе и пробелы.

– Пожалуй, так и было, – не спорила я, сложив тетради в ящик.

– Зачем ты тратишь время на это? – возмутился подполковник. Я открыла рот, но он меня перебил: – Твоя задача заключается в том, чтобы составлять новые документы, а не ворошить старые. Тебя ведь поставили в известность, что теперь управление должно отправлять в прокуратуру подробные отчеты?

– Разумеется.

– В первую очередь тебе нужно пересчитать то, что сейчас хранится на складе, всё до последней крупицы перловки! Давай ты научишься правильно расставлять приоритеты? – с ледяным раздражением сказал он, и я невольно вытянулась в струну. – Каракули Степанова почитаешь на досуге, коли угодно. Хотя я не вижу в том смысла.

Смородин распахнул шинель и стал выхаживать по проходной.

– Понимаю, тебе новые обязанности в новинку. Требуется время, чтобы перенастроить себя с мытья грязной посуды на заполнение документации. Поэтому я помогу тебе на первых порах. Пойдем-ка проверим, что там с запасами, много ли осталось из прошлой партии с мясокомбината.

– Гражданин начальник, я не смею отвлекать вас от работы! – в ужасе выпалила я. Не хватало еще находиться под его неусыпным контролем…

– Мне следует удостовериться, что все сведения заносятся верно, – настаивал Смородин. Его лицо внезапно исказилось. – О, Нина! Ты же не думаешь, что сможешь воровать продукты, раз никто не видит?

Взрыв ярости! Меня обдало искрами с головы до пят. «Не огрызайся, не провоцируй его!» – истошно орал на меня самый рассудительный внутренний голос, пока я хватала ртом воздух.

– Г-гражданин начальник, – запнулась я и оттого рассердилась на саму себя еще сильнее, – я не воровка.

– Надеюсь, ты не лжешь, – начальник политотдела покосился на меня с подозрением. – Помнится, был у нас в Абези воришка. Грабил склад и перепродавал продукты зэкам.

– Зачем? Бессмыслица какая-то… В ларьке вполне доступные цены.

– А у этого обормота было вдвое дешевле. Оказалось, он раньше сам торговал на рынке – поднаторел, выучился заманивать глупый народ. Петров, начальник лагеря Абези, и не смекнул бы, упустил бы, если б у магазина не упала резко выручка… Ну ничего. Мы возбудили на жулика новое уголовное дело, в довесок к его пятьдесят восьмой, так что годы, которые он мог обнулить благодаря системе зачетов, вернулись ему в двукратном объеме. Нынче он добывает олово в Севвостлаге, на Колыме.

«Зато наверняка спас кому-то жизнь своими копеечными продуктами», – промелькнуло у меня в голове.

Подполковник круто повернулся на каблуках сапог и подошел к двери помещения с продуктами. Я поднялась со стула и последовала за ним.

– Ты же осознаёшь, что его схему провернуть уже не удастся? – спросил он издевательски. – Твоя работа тщательнейшим образом отслеживается. Любое несоответствие между отчетами и реальной заполняемостью склада я буду трактовать никак иначе, чем воровство заведующего.

Я закивала, притворяясь, будто мотаю на ус. Олег Валерьевич с удовлетворенным видом поправил бушлат.

– Ты что, не взяла ключи? – выжидательно уставился он на меня, затем на запертую дверь.

Я бросилась назад:

– Простите, одну минутку…

– Ты невнимательна, – вымолвил Смородин с неприязнью.

Я открыла верхний ящик тумбы, из которого до сих пор попахивало сушеной треской, достала увесистую связку и вернулась к начальнику. Замок, ко всему прочему, не сразу поддался при повороте ключа. Смородин выразительно повздыхал, занеся досадную оплошность в мысленный блокнот. Счет шел не в мою пользу.

Мы вошли внутрь. Тихо разговаривая сам с собой, Смородин по-хозяйски прошагал вдоль полок.

– Могу ли я посоветоваться с вами, гражданин начальник?

– Конечно, – насторожившись, ответил Смородин.

– Что мне делать, если кто-нибудь попросит у меня продукты? – осмелилась я вступить в бой. – Имею в виду не поваров, а, допустим, кого-то из начальства.

Предположив, что со Смородиным, как и с Полтавченко, пройдет номер «дурочки», я приняла невинный вид и прибавила, что в этом случае появится расхождение в цифрах; а поскольку он, Смородин, взялся контролировать каждый рубль и грамм, это расхождение может привести к тому, что меня, Нину, обвинят в воровстве.

– Не беспокойся, тебя не обвинят, – сухо пообещал Смородин, не купившись на мою «дурочку». – И да, кхм, иногда к тебе будут заходить товарищи начальники.

– Угу, угу, – усиленно подчеркивала я свою серьезность. – Но, насколько мне известно, руководство обеспечено самым лучшим рационом, которое только возможно в Заполярье. Начальникам нет нужды заходить ко мне, разве не так?

Ступила на минное поле. Олег Валерьевич взял банку селедки и тут же со стуком, злобно шмякнул ее обратно.

– Ты же сама – бывшая судомойка, значит, должна понимать! – рявкнул он. – И вообще, ты осознаешь, какую тяжелую, грязную работу выполняет руководство лагерей? На нашем попечении, нет, на наших плечах – тысячи врагов народа! И каждого нужно приучать к труду, перевоспитывать, практически обращать необратимых людей! Иногда это невозможно, скажу я тебе! Иные случаи столь запущены! Хоть бы одно – расстрел! Да и расстрела мало! Э-э-э нет, мы же милосердная власть!

Смородин достал платок и промокнул взмокший лоб.

– Мы неустанно заставляем ленивых зэков выполнять поставленные сверху задачи, – тараторил он с пылом, искренне веруя в свою правоту. – Наши старания достойны высшей награды и похвалы. Полноценное питание – меньшее, чем можно нас отблагодарить. И если служащему потребовалось что-то, у тебя и мысли не должно возникать почему!

– Безусловно, верно, вы правы, – робко поддакивала я, сглаживая повороты. – Но не получится ли так: пока начальство берет на складе все что угодно, кухня останется без продуктов для строителей?

Как он напрягся! Словно хищник, услышавший в чаще опасный шорох. Смородин подбоченился, расставил ноги и вытянул шею – иными словами, принял боевую стойку.

– Ты очень рискуешь, говоря такие вещи, – в его тоне проскрежетал металл. – Враг народа не может стоять выше друга народа, Адмиралова. Кухня готовит еду для заключенных из того, что осталось на складе, а нужды начальства здесь совершенно ни при чем. Настоятельно рекомендую запомнить свое место и место подобных тебе. Выучи мои слова, как девиз, и повторяй себе каждое утро перед выходом на службу.

Половицы под его чищеными сапогами скрипели.

– Придется обучить тебя азам, прямо как Степанова когда-то, – досадовал подполковник. – Сосредоточься. Это важно.

– Слушаю.

– Если на склад заходит начальник, ты ни единым писком не препятствуешь ему, – отчеканивал он слова, будто до меня, глупой, по-другому не дойдет. – Более того! Ты записываешь сведения в журнал только тогда, когда отдан соответствующий приказ. Иначе – умалчиваешь о посещении. Ни в бумагах, ни в личном разговоре с кем бы то ни было – ты нигде и никому не сообщаешь. Потому что руководству не нужна причина, чтобы взять продукты. И нечего трепаться попусту! Тебе ясно?

Смородин не бил меня, не прикасался ко мне, он даже не смотрел в мою сторону, и все же я тряслась, как приговоренный к высшей мере наказания человек за минуту до спуска курка. Он был ниже меня на добрую голову, но я, я ощущала себя крохотной, ничтожной, хотела скукожиться, исчезнуть из поля его видимости…

– Ясно. – Я инстинктивно отступила назад.

– Хорошо, – пробормотал он с остатками злости и облегчением одновременно. Будто прихлопнул назойливого комара, который мешал ему целый час. – У тебя больше нет вопросов?

Если бы…

– Есть. – Я собралась с духом. – Значит, ко мне приходит офицер, берет условный килограмм картофеля. Просит не записывать. Но как же мне потом сводить отчеты? Этот килограмм картошки, выходит, без вести пропал! Андрей Юрьевич отправляет документы в прокуратуру, и…

– «Андрей Юрьевич», – с нажимом повторил Смородин, позабавившись. – Нина, такие, как ты, обязаны обращаться к полковнику никак иначе, кроме как «гражданин начальник». Жаль, что он допускает такого рода вольности: они стирают границы, сокращают дистанцию, чего позволять, конечно же, нельзя. Что до документов, не волнуйся – мы спишем аккуратно, как порченый продукт. Так что если сюда грянет очередная проверка, мы будем подкованы, избежим каверзных вопросов.

Смородин медленно повернулся ко мне. Я не шелохнулась, хотя мечтала улизнуть, слинять из его поля зрения.

– И давай без лишних докладов Юровскому, – предложил он. – Ему эти тонкости ни к чему. Он инженер, а не управленец. Вот и пусть занимается своей железной дорогой.

Взгляд Олега Валерьевича прошелся по моим заплетенным в косу волосам, серому свитеру, огромным шароварам.

– Понимаю, тебе не терпится делиться с товарищем Юровским своими размышлениями. У вас с ним теплые, доверительные отношения.

Меня замутило от страха. Не к добру. Ой, не к добру!

– Кстати, он привлекательный мужчина, м?

Сердце стремительно ухнуло вниз.

– Мне судить трудно, но, полагаю, женщины находят его привлекательным, – заключил подполковник, выдвинув вперед нижнюю губу. – Взять вот тебя… Ты не скрываешь расположения к нему. Немудрено: начальник стройки откроет перед тобой много дверей, не так ли? На кухню, потом на склад, где ты будешь отсиживать аппетитную задницу весь срок?

«Он кровосос, – обнаружила я за собой абсолютное нежелание что-либо доказывать. – Капелька за капелькой вытягивает способность к сопротивлению».

– Что самое неожиданное, наш полковник, который никогда не был особо падким на женщин, тоже клюнул на тебя, – гипнотизировал меня Смородин непринужденным тоном. – И вы двое куда более близки, чем кажется лагерным сплетникам.

Я опустила глаза: смотреть на него мне было отвратительно.

– И все-таки не привязывайся к нему еще сильнее. – Начальник политотдела встал вплотную, словно если я увижу его решимость, оставлю всякие сомнения. – Пококетничали, и хватит. У объекта твоего вожделения, дорогая Нина, уже есть спутница жизни.

Я промолчала. Смородина осенило.

– Ах, вон оно что! – воскликнул он с удивлением. – Тебя это не волнует! Любопытно! Типичная разрушительница семейного счастья. Как же я не приметил сразу… Нет, сменить фаворитку – дело непыльное. И все же цель у тебя не из легких. Наслышана ли ты, какими бесчеловечными бывают разборки между зэками? И я сейчас не про карточные долги, увы…

Подполковник издал странный звук, похожий на восторженный смешок. Я до сих пор не шевелилась, застыв ледяной статуей.

– Однажды гражданка Лебедева расправилась с конкуренткой вроде тебя, – сказал он. – У нее впечатляющие связи на зоне. Хотя Катерина посредственная актриса, почему-то она пользуется бешеной популярностью, в том числе и у воров. В прошлом году это случилось, если мне не изменяет память… Лебедева натравила на мужнину воздыхательницу уголовников и договорилась, чтобы та досталась непременно Кушниру.

– Кто такой Кушнир? – нашла в себе силы спросить я. – Самый уродливый урка? Или извращенец?

– О нет, Кушнир был болен сифилисом, – огорошил меня Смородин. – Ловкий способ избавиться от претендентки на роль любовницы, да?

Лицо Олега Валерьевича стало таким злорадным, что мне захотелось его расцарапать, искромсать в мясо. Жаль, ногти переломаны.

– На твоем месте я бы не переходил дорогу Катерине, – травил он меня, очевидно наслаждаясь разрушительным процессом. – А налаживая отношения с Юровским, ты неизбежно столкнешься лоб в лоб с ней. Он, кстати, пребывал в блаженном неведении, какая драма развернулась за его спиной в прошлый раз. Юровский, похоже, и не заметил флирта своей секретарши. Ее свидание с Кушниром случилось во время его отъезда, а когда он вернулся, ему просто доложили, что девушку перевели. Поверь, Лебедевой не нравится, когда ее муж по ночам шастает в чужую койку или когда разлучница нагло заявляется домой, в семейное гнездышко. Ей не понравится и то, что ты сама ищешь общества ее мужа, отчитываясь по ерунде, не стоящей его внимания.

Я вздернула голову вверх. Неосознанное упрямое движение…

– Завоевывая полковника, ты обретаешь недоброжелателей не только в лице Лебедевой. Как бы старательно Юровский ни оберегал тебя, он не всегда рядом, чтобы прийти на помощь. У нас тут, знаешь ли, всякое творится… И зарезать могут, и отравить, и даже валенки обмочить. А нет, постой, это ты уже проходила.

«Угроза? Предупреждение? Или пустая болтовня?» – терялась в догадках я.

– Вернемся к нашим баранам, – сказал начальник мирно, якобы не было этого зловещего отступления. – Закрепим материал. Как считаешь, эта банка повреждена?

Он показал мне консервную банку с тушеной говядиной. Я не увидела на ней ни единой царапины, разве что слой пыли.

– Сильно ударили, – посетовал Смородин, крутя жестянку в руках. – Похоже, достался нерадивый грузчик. Она же не просто помята: погляди, целостность упаковки нарушена. Есть зазор, консервы начали портиться. Чуешь неприятный запах?

Он поднес банку к носу, шумно вздохнул и брезгливо сморщился.

– Мясо непригодно к употреблению, – резюмировал Смородин. – Накормим им лагерников – и они слягут с расстройством пищеварения минимум на день. Согласна?

– Здоровье заключенных очень важно, поскольку железную дорогу надо строить с опережением срока, – выговорила я послушно.

– Именно! – просиял тот.

Бам, бам, бам, валились консервы на стол…

– Что же мы будем делать с ними? – осведомился Смородин.

– Списывать как порченый продукт.

– Замечательно! – горланил Олег Валерьевич. – Итого, посчитаем. Сколько тут бракованных банок?

– Пятнадцать штук.

– Хорошо, сделай себе соответствующие пометки, – велел начальник. – Позже подпишем акт о списании. Ведь никто не должен предположить, что ты украла мясо и съела сама, правильно, Нина?

* * *

Пару раз в месяц в первом лагпункте показывали фильмы. Киносеансы были платными, поэтому посетить их могли себе позволить лишь те, кто не спускал все гроши на продукты: придурки, специалисты и начальство. Иногда в качестве поощрения билеты бесплатно раздавали передовикам строительства. Сегодня на большом экране в КВЧ транслировали картину «Молодая гвардия». Мы с Наташей заняли места и пока тихо болтали о своем.

Вскоре в зал шагнула Катя, за ней вошел и Андрей. Лебедева в свойственной ей аристократической манере придерживала юбку черного бархатного платья, второй рукой она опиралась на своего спутника. Я невольно залюбовалась ей, но тут моя фантазия разбушевалась; и вот уже Катя рычит, хватает за волосы женщину и, пачкая в грязи туфли, тащит соперницу за угол, где поджидает нетерпеливый Кушнир…

Юровский сегодня выглядел свежее, чем в предыдущие дни. Из-за массового таяния снега насыпи размывало, засоряло мусором; потопы порой уносили вместе с собой шпалы и рельсы; бетонные основания исчезали в топях. В результате дорога проседала. Начальство бросило множество бригад на борьбу с сезонными явлениями, но сегодня, в драгоценный выходной день, строители выдохнули и на короткие 24 часа забыли о покалеченной трассе.

Наташа заметила во мне перемену при появлении элегантной пары и ободряюще улыбнулась. Андрей и Катя тем временем здоровались со всеми подряд, как хозяева дома приветствуют гостей на званом ужине. Одетый в безупречный темно-серый костюм Юровский крепко жал руки мужчинам, а его лагерная жена поддерживала светские разговоры.

Вдруг эта идиллическая сцена исчезла перед моими глазами. Я нахмурилась. Так домохозяйка негодует, когда ее радиоприемник барахлит и эфир обрывается прямо во время срочных новостей. На скамьи перед нами сели Хмельников и Смольникова. Заведующий портновской широко расставил ноги и сложил руки на груди. С правой руки у него к тому времени сняли гипс. Надя отбросила тщательно уложенные рыжие локоны на спину, прижалась худым плечом к мощному Хмельникову и что-то замурлыкала ему, опьяненным взглядом упершись в плотно сомкнутые губы.

Эти двое познакомились на стройучастке в 1947 году. Надя выступала там с концертом, а Антон, который в ту пору еще числился на общих, слушал музыку, сидя на деревянном трапе. Певчая красавица настолько околдовала его своим шармом, что лагерник, как только концерт кончился, ловко перехватил ее, прежде чем она уехала на базу. Тоня рассказывала, что их нередко заставали в укромных закоулках буквально прилепленными друг к другу. Став портным и, соответственно, более свободным, Антон теперь присутствовал на репетициях Смольниковой, провожал ее к женской зоне по вечерам. Если Надю окружали поклонники, преданный охранник дежурил рядом и следил за поведением рьяных воздыхателей. Многие мужчины завидовали ему, мечтали отбить подругу, но, впрочем, отбивать они не рисковали и, завидев на горизонте бывшего пулеметчика, ретировались на безопасное расстояние.

Я же не замечала в их паре той бурной страсти, о которой некогда судачили в деревне. Да, кипящие эмоции имеют свойство угасать с годами, однако на их место, как правило, встает куда более глубокое и нежное чувство, которое если не бросается в глаза, то необозримо витает в воздухе.

Между этими двоими не было любви. Взаимной – уж точно.

Пока Надя завоевывала его внимание, Антон смотрел под ноги, на портрет Сталина, застывшего с горделивой осанкой, на экран или любого иного зрителя, только не на нее, не на Надю. Он был скован, почти парализован, а Смольникова льнула к нему – как человек, не умеющий плавать, хватается за надувную подушку в бассейне.

Портной вел себя куда равнодушнее, чем пару дней назад у склада. И если в тот вечер я списала все на его усталость, то теперь никак не могла взять в толк, что же его гложет. Как и Надя. Ощущая холодность своего мужчины, она пугалась, растерянно хлопая ресничками.

Мимо прошел Савелий Агафонов – строитель-ударник, который каждый месяц получал награды от руководства за перевыполнение нормы. Тоже из зеленых, Агафонов в войну служил танкистом; подбородок его был изуродован вздутыми, как вены, белыми шрамами. Савелий окликнул Антона и протиснулся между рядами, чтобы пожать ему руку. Хмельников резко растаял и широко улыбнулся. Он встал, ответил на рукопожатие и мгновенно осознал, как сильно его безразличие к Наде контрастировало с благодушием к Агафонову.

Пристыженный Антон смягчился и повернулся к Смольниковой.

– Как дела в парикмахерской? – тихо спросил он. Глаза его потеплели, хотя где-то в их глубине до сих пор сквозила отчужденность.

– Рыться в сальных космах – то еще удовольствие, – объявила Надя и покачала головой, как бы осуждая нечистоплотных заключенных.

После закрытия труппы Антон подсуетился и выбил для нее место в парикмахерской. Отныне артистка училась новому искусству – стричь волосы.

– Люди не виноваты, что у нас два банных дня в неделю, – осторожно сказал Хмельников.

– Ну да, ну да, – откликнулась Надя со скукой и тонкой белой рукой втиснулась ему под локоть, действуя осторожно – видимо, Антону все еще было больно.

Она практически приросла к нему. Антон сделал еле заметное движение, тщетно пытаясь отстраниться.

– Мои любимые заказы – ежики у мужчин, – поделилась Смольникова. – Скосил под ноль, и кончено. А женщины всегда просят какие-то причудливые прически. Особенно…

Дальше она зашептала, чтобы никто не услышал ее гневной тирады. Я по губам различила, что Надя судачила про Клаву Евдокимову. Что ж, жена начальника лагпункта и вправду любила ухаживать за шевелюрой. Она появлялась на публике то с кудрями, то с хитро заплетенной косой, то с начесом.

Антон с плохо скрываемым раздражением вздохнул – то ли из-за безразличия к капризам Клавдии, то ли из-за нежелания сплетничать о чужих предпочтениях касательно стрижки волос.

– …и я за это еще замечание получила, представляешь, – сердилась Смольникова.

Мы с Наташей переглянулись. Усмехнувшись, она пожала плечами. Наташа всегда была невысокого мнения о Наде: она считала ее высокомерной особой, которая не видит дальше собственного носа.

– Творческой личности невыносимо запирать себя в рамки монотонной бездушной работы, – пожаловалась Смольникова, скривив намазанные бордовой помадой губы. – Я безумно скучаю по театру, я вяну, погибаю без него!

– Скажи спасибо, на общие не отправили, – сухо отозвался Хмельников.

Зрители стали усаживаться. Свет приглушили.

– Ты же помнишь, что нас пригласили на день рождения Павла Петровича? – спросила Надя, имея в виду бывшего режиссера труппы. – Собираемся у полковника завтра в девять вечера. Ты как раз освободишься.

Портной заколебался. Он явно перебирал в голове возможные предлоги, чтобы отказаться.

– Надя, мне нужно дошить френч для Евдокимова, – нашелся Антон.

– Не можешь же ты работать над этим заказом сутки напролет! – вскрикнула Надя чуть громче, чем следовало. – Ты из мастерской ни на минуту не вылезаешь, скоро прирастешь к машинке! Дудки! Заключенные имеют право на отдых, так Евдокимову и передай.

Хмельников не разделил ее энтузиазма.

– Я бы хотел закончить, – твердо стоял он на своем. – Погода налаживается, самое время носить легкую куртку.

– А я бы хотела провести хотя бы пару часов со своим мужем, – вымолвила она плаксиво и укоризненно. – Неужели я многого прошу? Неужели чертов френч для тебя важнее любимой женщины? Мы почти не видимся в последние недели!

– Мы прямо сейчас вместе, – отрезал Антон.

Надя поникла.

А я неожиданно для себя самой поняла причину его отказа. Хмельников настолько любил свое ремесло, что с большей охотой провел бы одинокий вечер за шитьем, нежели пошел на шумный актерский сабантуй. Стоило ему лишь вспомнить о незаконченной куртке, и глаза тут же вспыхнули, оживились, а мысли перенеслись в мастерскую.

Экран загорелся белым светом, и Антон отвлекся на фильм. Но Смольникова не смирилась с поражением. Разбив лоб о стену его упрямства, она схватила кирку и пошла на нее штурмом. Надя прилипла к любовнику всем телом, отчего их головы соприкоснулись. Антон напрягся от столь тесной близости и опять с джентльменской деликатностью отклонился в сторону. Увы, плотно забитая людьми скамья не позволила ему урвать и толики свободы.

В их молчаливую борьбу вмешалась Наташа. Нагнувшись вперед, она коснулась плеча Нади, и Надя, вздрогнув, обернулась.

– Прошу прощения, я ничего не вижу, – сказала Наташа. – Вы не могли бы отодвинуться?

Надя со злостью передернула ртом и смерила ее упрекающим взором: слепая ты, что ли, не видишь – мы заняты… Однако пренебрегать просьбой было неприлично, поэтому она отпустила-таки Антона и выпрямилась. Хмельников с легким замешательством покосился на Наташу. Надо же, наверняка подумал он, как такой простой довод ему самому не пришел на ум?

После того как он отвернулся к экрану, Наташа весело подмигнула мне.

* * *

Самоохранники – это те же самые заключенные, только вместо того, чтобы шествовать под конвоем, они сами стояли на страже порядка. Вообще, начальство редко привлекало лагерников к столь ответственной работе, однако нехватка кадров вынудила их идти на крайние меры.

В самоохрану отбирали людей с маленькими сроками, а также тех, кто большую часть положенных лет уже отсидел. Казалось бы, надзиратели и конвоиры из заключенных должны были подорвать систему наказаний, потому как стали бы щадить соплеменников – ведь кому, как не им, сознавать всю тяжесть и унизительность жизни арестанта; казалось бы, они никогда не поднимут голоса или руки, остановят травлю слабого, дадут минутку отдыха фитилю, помогут дойти отставшему. А если застанут сидельцев за запрещенными занятиями, то добродушно кивнут и пойдут прочь.

Но самоохранники не оправдали ожиданий. Заняв ступеньку выше остальных, они начали командовать гулаговцами наравне с вольными. Они резко переставали быть своими нам, желая стать своими им – начальникам. Многие таили на самоохранников обиду.

Например, один из самоохранников, Сысоев, выбил из рук голодного узника миску с баландой – посчитал, что тот за глаза обзывает его обидными словами. Были и вопиющие случаи. Так, в прошлом году Петренко избил в кровь землекопщицу Бондареву. Она находилась на раннем сроке беременности. Почувствовав тошноту, Бондарева отложила лопату и попросилась в санчасть. Петренко взбесился: из-за нее срывался план. «Опять тебя мутит! Да ты каждый день от работы отлыниваешь! Ничего, перетерпишь, давай в строй!» Бондарева заявила, что будет жаловаться, и тогда Петренко ударил ее по лицу ее же лопатой. Впрочем, такие, как Петренко, на службе долго не засиживались. Что и говорить, за избиения у нас карали даже вохровцев. Бывший надзиратель ШИЗО в первом ОЛП Бунин и вахтер Воробьев систематически били заключенных. Оба они были отстранены от должностей и приговорены каждый к полутора годам лишения свободы. Что с ними сталось в лагерях, мне было неизвестно.

Федю Баланду перевели в самоохрану пару дней назад. Я сидела на скамье возле бани и грела лицо на солнце, когда урка прошаркал мимо меня своей мелкой поступью. Его коллеги носили военную форму, только без погон, но на Федю это правило, судя по всему, не распространялось. Вор выхаживал в своей привычной одежде: в косоворотке, правилке (жилетке, по фене), шароварах и кирзачах. На плече у него висела винтовка; он был чрезвычайно горд ей, он упивался обретенной властью. Придерживая оружие одной рукой, он другой с нежностью любовника проводил пальцами по стволу. С утра до вечера Федя шествовал по лагпункту, чуть ли не целуясь со своей винтовкой. Особенно любил он шпынять законников, если те имели неосторожность попасться ему на глаза.

Федя довольно часто проходил мимо моего склада и справлялся о делах, поэтому я пришла к выводу, что Юровский попросил его приглядывать за мной. Однажды Федя и впрямь пригодился. Тем вечером двое мужчин-заключенных пробрались к бараку с продуктами и принялись настойчиво клянчить у меня консервы, предлагая смешные два рубля за банку. Впрочем, предложи они мне хоть сто рублей, я бы не взяла – угрозы Смородина прочно засели в мою голову и заставили соблюдать осторожность. И вот пока мы с мужчинами спорили, появился Баланда.

Он не церемонился. Федя схватил заключенных за шиворот, выпроводил их со склада и напоследок дал каждому по смачному пинку. Несчастные плюхнулись аккурат в лужу, испачкавшись в грязи.

– К чему такая жестокость? – рассердилась я.

– Чтоб неповадно было, мля, – сплюнул Баланда. – Еще кто сунется – бестолковку отремонтирую.

В другой раз Федя, наоборот, оплошал. Мне нужно было отбежать всего на полчаса в отдел снабжения, а самоохранник как раз оказался рядом; я передала ему ключи от склада на случай, если кто-то грянет за время моего отсутствия. Разумеется, я велела ему смирно сидеть, не прикасаться к продуктам и вообще не валять дурака. Баланда заручился быть паинькой, и я ему поверила. Возвратившись через 20 минут, я застала его со спущенными штанами. Этот паинька горячо трахал грудастую прачку на столе и остановился только тогда, когда я рыкнула на него. Федя не смутился, куда там! Заворчал, что вернулась слишком быстро – а он, видите ли, не скорострел.

Я была очень возмущена, и даже не тем, что голая задница Любы смяла мои отчеты, сколько тем, что на страстное совокупление могли наткнуться Круглов, Чантурия или Смородин. Все получили бы выговор, если не ШИЗО, – хорошего мало.

Испугавшись, что я доложу Юровскому, Федя спросил, как ему загладить свою вину. Я, конечно, докладывать не собиралась, но и возможности решила не упускать. Я запрягла его рассортировывать продукты на складе. Баланда таскал туда-сюда тяжелые ящики, относил что-нибудь на кухню, выбрасывал гниль, если таковая находилась. Он отбыл наказание за три дня и отныне никогда не получал ключей. А чтобы я уж наверняка не злилась, он подарил мне свежую рыбину – красивую такую, темную, с розовым отливом.

– Где взял? – изумилась я.

– Урвал у командировочного лепилы, – объяснил Федя. Лепила – это врач на жаргоне. – Он рыбачит, когда канает из одной зоны в другую.

– Рыбачит на Енисее? – Я задумчиво крутила холодную тушку в руках. Ее чешуйки блестели в свете лампы. – А что это за рыба?

– Хариус, что ли…

Склад стал чистым, уютным, моим родным. Теперь здесь пахло либо уличной свежестью, либо чаем, либо мылом. Я задумалась над тем, не переехать ли сюда. Сладко потягиваясь, я предвкушала, как буду спать в огромном бараке одна-одинешенька, мыться каждый вечер, засыпать в тишине, есть без посторонних глаз. Никакой вони, никаких разборок, никаких внезапных шмонов, никаких Тась и Алин. Надо бы добыть разрешение начальства.

Я накинула бушлат и достала ключи, чтобы закрыть барак на ночь, но меня успел перехватить Андрей. Он только приехал со стройучастка и решил проведать меня перед сном. Бродя по проходной, Юровский спросил про Федю (все-таки права я была), удивился, как тот до сих пор не напортачил, прибрал там, где нашел бардак, и поинтересовался:

– К тебе недавно Смородин наведывался?

– Угу, – машинально отозвалась я, приметив на его щеке какое-то пятно.

– Что ему было нужно? Говорил про твое назначение?

Я прищурилась, не сводя взгляда с этого пятна. Андрей повернулся ко мне, и на его лицо упал свет от висевшей на низком потолке лампы.

– Он наседал на тебя? Запугивал? – встревожился Андрей моим затянувшимся молчанием. – Нина, что он там тебе наплел? Я же вижу, что наплел…

– У тебя грязь на щеке, – перебила его я, показав на себе пальцем где.

Он посмотрел на свое отражение в окне, но ничего подозрительного не увидел. Я подошла к нему и приподняла за подбородок. Затрагивая уголок рта, на его щеке алел смачный след от помады. Отпечаток женских губ был частично размазан, но все еще довольно отчетлив.

– Это помада, – пробормотала я.

– Черт. – Он вновь наклонился к стеклу. – Так вот почему на меня сегодня весь день косо смотрели…

Мне вспомнилось, что утром я повстречала Катерину. В последние недели она была занята съемкой для лагерного фотоальбома. Лебедева умела готовить театральные постановки, поэтому с задачей снять хронику строительства Трансполярной магистрали справилась на отлично. Она освободила двух заключенных от общих и велела им построить беседку в еловой рощице, окружавшей дом полковника; когда беседка была готова и выглянуло редкое солнце, одетые в новенькие робы Хмельников, Агафонов, Глазунов, Гершевич и другие зеленые, которые по сравнению с остальной массой гулаговцев выглядели здоровыми и крепкими, расселись на скамьях и стали изображать непринужденную приятельскую беседу. Фотограф тем временем щелкал их на камеру. Потом Катерина запечатлела запуск рабочего движения по сданному участку железной дороги. Она расставила несколько десятков строителей на путях возле паровоза, украшенного растяжками с победными лозунгами, и втиснула в центр толпы Юровского, его заместителя Захарова, Смородина, главного инженера Кравцова и начальника данного участка Ромашкина. Она велела фотографу снимать футбольный матч лагерников, раздачу пирожков с капустой улыбающимся ударникам, почтальонов, нежно гладящих своих лошадей, и серьезных начальников, изучающих производственные графики.

А сегодня Катерина задумала сфотографировать поваров. В высоких сапожках на каблуках, синей юбке, белой блузке и с повязанным на шее голубым шарфом она явилась на кухню и сказала, чтобы на ужин заключенным сварили куриный суп. Наташе было велено прибраться, Свете – разложить продукты, после чего фотограф взялся за дело. Угрюмую Ильиничну он назвал слишком нефотогеничной и выставил на передний план Шахло. Пока остальные на заднем фоне оттирали миски, топили огонь и варили хвойный отвар, Шахло смущенно позировала с тушкой курицы и разделочным ножом. На столе у нее также лежали десяток яиц, три морковки и пять вымытых картофелин. Когда кадр был сделан, Катерина изогнула ярко-красные губы в полуулыбке и сообщила, что готовый суп нужно будет отнести в избу полковника, а лагерникам сварить кашу или «что-нибудь еще».

Я представила, как Катя, провожая Юровского на работу, подходит к нему своей кошачьей походкой и целует на прощание, а он, не подозревая об этой отметине, выходит из дома и садится в машину. Почему же он продолжает жить с Лебедевой, если привязан ко мне? Зачем врет ей, мне и самому себе? Как он может навещать меня, а потом возвращаться как ни в чем не бывало к ней?

Андрей, как смог, стер след от помады и загадочно улыбнулся своему отражению. В этот миг он был так далек от меня, что я ощутила не то что укол, а удар под дых ревности. Зверь внутри меня крякнул и очнулся, обнажив в зевке клыки.

– Ты ее любишь? – спросила я, сложив руки на груди.

Он застыл, улыбка исчезла с его лица. Воцарилась немая пауза.

– Да, конечно люблю, – ответил он немного погодя.

Я сжала кулаки. Ногти вонзились в кожу.

– А что же я? – вымолвила сипло. – Неужели ты равнодушен ко мне? После того… после всего?..

Он отвернулся от окна и прошел ко мне. Взгляд его был каким-то потерянным, отстраненным, печальным.

– Я не мог забыть тебя всю жизнь, Нина, – прошептал он. – Пытался, а все-таки не мог. Встретив тебя спустя столько лет на стройке, я должен был всего лишь вспомнить наше жаркое Усово и свидания на берегу реки, поностальгировать по ушедшей молодости и вернуться домой к жене. Да, я должен был поступить именно так. Но вместо того, чтобы относиться к тебе как к любому другому заключенному, я искал повод, чтобы поговорить с тобой, помочь тебе, приблизить к себе. Хотелось узнать: какая ты теперь? Изменилась ли? Осталась ли прежней? К моему несчастью, ты осталась, а я не могу быть равнодушным к своей Нине, сколько бы воды ни утекло, как бы ни перевернулся мир вокруг нас, где бы мы ни оказались и кем бы мы друг другу ни приходились. Рядом с тобой я испытываю то же самое чувство, что испытывал тогда, тринадцать лет назад, – будто бы я дома.

Он провел рукой по лбу и запустил пальцы в черные волосы.

– А этот проклятый день, когда ты сказала о свадьбе… – добавил он глухо. – Я даже выразить не могу, как мне было больно. Как будто внутри меня все изрешетили. Как будто сердце вынули и искромсали на куски…

– А мне тогда все казалось иначе, – сказала я, качая головой. – Я знала, что ты застенчив, что ты иногда заталкиваешь свои желания вглубь из-за страха, чувства долга или еще какой ерунды, но вот ты стоишь передо мной там, в Усово, и бровью не ведешь, пока я рассказываю о женихе… И как-то само собой в голову взбрело: раз ты спокоен как удав, значит, не воспринимаешь меня всерьез.

– Ты правда так подумала? – пришел он в замешательство. – Нет, просто я предвидел подобный исход событий. Я чуял конкурента.

– Что? – опешила я.

Он кисло усмехнулся:

– А что тебя удивляет? Я был гол как сокол, а ты приходилась дочкой прокурору. У нас, конечно, могло быть будущее, но тебе исполнилось восемнадцать лет, у тебя все еще было впереди. Ты вилась в окружении влиятельного отца, знакомилась с разными людьми. Когда-нибудь ты бы встретила другого мужчину. Взрослее, состоятельнее, умнее и так далее, – рядом с которым я бы уже выглядел как простачок, висящий веревкой на шее…

– Какой вздор! Чушь! – взорвалась я, взмахнув руками. – Я прожила с Загорским десять лет и не испытала ни грамма счастья, что подарил мне ты за жалкие несколько месяцев.

– Несколько месяцев… – повторил он эхом, приложив свой лоб к моему. – Да нет, это была маленькая жизнь…

Я плохо помню, что происходило дальше, потому что мой рассудок помутился от нахлынувших чувств. Но я помню, как резко перестала быть заключенной и превратилась в самую обыкновенную женщину; как под огромным свитером выровнялась спина, как длинные ноги в мешковатых шароварах и поношенных сапогах сами собой стали легче, тоньше; и как я, движимая силой, которой не умела противостоять, встала на цыпочки и поцеловала его.

Поначалу его губы были чужими, холодными, какими-то бездушными, но потом оборона сменилась встречным нападением, и вот уже меня атаковали, смаковали, теснили. Я не контролировала себя, я шла напролом. Долгие годы скучного выполнения супружеского долга, а затем лишенное всякого намека на чувственность заключение – и вот меня буквально подкосило, я обессилела от страсти. Андрей был мощным, как я хотела, пах как я хотела, и трогал меня где я хотела. Я не осознавала, как мы оказались у края стола, как я целовала каждый сантиметр его лица, как он смотрел на меня разомлевшими глазами, как мой бушлат скатился вниз, как свитер съехал с плеча…

И как он резко отстранился от меня, я тоже не сразу осознала.

– Я так не могу, Нина, я так не могу, – повторял он, как одержимый.

– Как – так? – не поняла я, дрожа.

– Меня дома ждет Катя.

Опять Катя! Опять она встала между нами! Я оцепенела и опустила ноги на пол. Страсть безвозвратно отступила, на ее место влились совершенно противоположные чувства – отвращение, злоба, обида. Снова стало холодно, душно, одиноко.

– Прошу, давай не будем бередить старые раны, – сглотнув, продолжил он. – Мы с Катей живем вместе два года. Мы хотим пожениться и завести детей сразу после того, как ее срок подойдет к концу. Я уже несвободен, Нина, и я не готов начинать все с начала. Слишком поздно…

Он поднял с пола свою шинель и просунул руки в рукава спешным, импульсивным движением – аж швы затрещали.

– Прости, что потерял контроль над собой. Прости, что поощрял наши чувства, хотя не собирался идти дальше…

– Убирайся! – хрипло оборвала его я.

Андрей вздрогнул, как если бы я его стукнула. Я задыхалась от ярости. Он сильно стиснул челюсть, скрипнув зубами.

– Мы же сможем спокойно работать вместе, да?

Сердце сжалось при мысли о том, что мне придется общаться с ним день за днем. Много, невыносимо много раз. Называть его Андреем Юрьевичем или того хуже – гражданином начальником, приветствовать его жену, ложиться в постель одной, мучаясь кошмарами про пылкого полковника-фельдшера…

– Нам нужно поговорить втроем: ты, я и Фролова, – сообщил он бесстрастным, неживым голосом. – Завтра в полдень.

– Без проблем, – отозвалась я ровно таким же неживым голосом и задрала подбородок, чтобы сдержать слезы. Пора озвучить свою просьбу, не то потом буду постоянно откладывать, избегая его общества. – Я собираюсь переехать сюда, на склад.

Часом раньше я представляла, как деликатно уговорю его, предложу множество аргументов за. Но сейчас я балансировала на грани истерики.

– Передам Евдокимову и Казаковой, – кивнул он вяло.

Я не поблагодарила его за разрешение. Ждала лишь, когда он уйдет домой, к своей красногубой Лебедевой.

Так он и сделал.

Я долго стояла на проходной – обездвиженная, опустошенная, разбитая, белая как снег; бесформенный свитер криво свисал с моего плеча. И я не горжусь тем, какими словами называла Андрея в ту минуту.

Глава 9

Я не привыкла убиваться по мужчинам. Пожалуй, в том была заслуга моей матери: она подала мне личный пример, как поступать нельзя.

Мама моя всегда стремилась к совершенству. Она была элегантной особой, одной из самых красивых и стильных кремлевских жен; она была идеальной домохозяйкой, верной супругой и образцовым родителем. Она лезла из кожи вон, бросая всю себя в угоду родным и близким. Не существовало такой просьбы, которую Ольга Адмиралова не смогла бы выполнить, не приключалось такой беды, в которой она не утешила бы, не приголубила бы, и не наступало такого дня, когда бы она обделила своей заботой домашних. Мама служила нам комнатой отдыха, где можно неуклюже развалиться, снять «выходную» маску с лица и не пытаться произвести впечатление – иными словами, побыть самим собой. Ее любовь не знала устали. Мама не ставила никаких личных границ, ее границы проходили там, где находились мы с папой.

Из всего этого вытекал и один недостаток. Чересчур зависимая от окружающих, мама была склонна к самокопанию, выцеживанию проблем, она из года в год придавала мелочам гигантские размеры и искусно превращала муху не то что в слона, а в самого настоящего амфицелиаса[22]. Мама была натурой чувствительной, с очень низким душевным болевым порогом. И, выстраивая кирпичик за кирпичиком счастливую семью, она невыносимо страдала, если ее сооружение вдруг давало трещину.

А оно давало трещину, когда мама замечала что-либо подозрительное в поведении отца. Вот он проявил излишнюю эмоциональность при чтении письма, вот задержался в командировке, вот бросил оценивающий взгляд на супругу коллеги или же попросту утомился и захотел провести вечер в одиночестве – и тогда Ольга Адмиралова непременно рисовала в своем воображении самые трагичные картины. Мама рассуждала так: потеряет отца – потеряет все. Ради него она регулярно посещала кабинет врачебной косметики и соблюдала строгую диету. Ни разу не выходила она из спальни без макияжа, даже в те дни, когда муж был в отъезде. Она репетировала свои пламенные речи, представляя неминуемый, в ее разумении, разговор о разводе, и всеми силами реанимировала отношения, убедив себя, что чувства Бориса к ней безвозвратно остыли. Нет, скандалов она никогда не закатывала, не так она была воспитана; мама действовала гораздо хуже: она утаивала обиду и обсасывала внутри свою печаль.

Раз за разом мама совершала ошибку, которая стоила ей личного счастья: вместо того чтобы готовиться к худшему и думать о лучшем, она думала о худшем и не надеялась на лучшее. Сама того не сознавая и не желая, она своей жалостью к себе самой впрыскивала каплю яда в жизнь каждого члена семьи, в первую очередь – в свою собственную.

Папа мой, думается мне, безвинным не был, не с неба же на него валились мамины кризисы. Прямая противоположность жене, Борис Адмиралов являл собой самодостаточного, абсолютно цельного человека, который отделял собственное «я» от семьи и вообще был сам по себе. Он всегда вставал у штурвала, а если же кто осмеливался сменить курс, заданный капитаном, – твердо выправлял руль обратно. Да, он был упрямым, эгоистичным, он был жестоким, в конце концов, и временами невыносимым, однако семейные узы были для него нерушимы.

Повзрослев, я наблюдала мамины самоказни и давалась диву: чего ж ей унывать, чего горевать из-за всякой всячины? Мама вышла замуж за мужчину, который ее боготворил и в котором она сама не чаяла души. Жила роскошно, в то время как народ в разных уголках Союза голодал, бедствовал, буквально дрался за жизнь. Она родила дочку, которая, может, не отличалась кротким характером и поселила на матушкиной красивой голове немало седых волос, зато эта дочка искренне любила ее.

Позиция жертвы покалечила маму. И я не желала повторять ее путь. Стоило мне придать переживаниям чересчур большое значение, я корила саму себя и вспоминала взгляд матери, полный вселенской тоски. Эти ее печальные глаза стали для меня чем-то вроде маяка, только вел тот маяк в никуда.

Когда мы с Андреем расстались, я была близка к прыжку в пропасть. Наверное, люди, которых внезапно выгоняют из дома на улицу, чувствуют примерно то же самое: лишенные света и тепла, родных сердцу вещей, они бредут в стужу в неизвестном направлении, не зная, где найти новое пристанище. Но я не позволила себе развить пагубную мамину привычку и вместо этого забыла Андрея. Как читатель, который горько рыдал над трагичным финалом романа полчаса и затем убрал книгу обратно на полку, так и я отряхнулась и продолжила жить дальше.

Когда наступил черед расстаться с Сережей, я опять же не душила себя напрасными страданиями. Ведь, если подумать, и подумать без обиняков, Загорский женился не на мне самой, а скорее на наборе качеств образцовой супруги, коими я обладала. Загорскому нужна была образованная, воспитанная светская женщина, и дочь Адмиралова как нельзя кстати подходила на эту роль. Он сожалел только, что в придачу к этому набору качеств прилагался также мой взрывной нрав. Пожалуй, он отчасти обрадовался аресту – не потому что был бессердечен, а потому что получил шанс расторгнуть неудачный брак без скандалов и проволочек. Я не винила его за то, что он толкнул меня к Громову и тем самым спас собственную карьеру. Сережа всегда ставил положение превыше всего остального и никогда не притворялся другим. Разумно ли было ожидать, что однажды он пожертвует всем ради меня?

Вторая попытка завести роман с Андреем потерпела фиаско. Однако я и теперь не оплакивала свою судьбу. Да, я ошибалась, я возлагала надежды на то, что мне не светило, но, как бы мне ни было горько, я смирилась с решением Андрея. И постаралась поменять ему в своем сознании статус: «мой» на «чужой». Пока получалось паршиво, поэтому я предпочла отвлечься и с головой ушла в переезд.

Следующим после нашего с Андреем поцелуя утром я пришла на склад и определила себе личный уголок. Степанов ставил раскладушку у глухой стены, но мне там не нравилось. У окна гораздо просторнее, много света и свежего воздуха. А кровать можно расположить так, чтобы с улицы ее не разглядел ни один любопытный зевака.

К девяти зашел Евдокимов. Он разрешил выкинуть старую раскладушку Данилы на помойку и подарил мне новехонькую койку – точно такие стояли в одиночных палатах в лазарете. Его ординарец принес мне постельное белье, подушку (на пуху!) и одеяло, тумбу, а еще где-то раздобыл для меня плиту. Всего за час Евдокимов превратил мой скромный закуток в царские хоромы. Из грязи в князи…

Конечно, Евдокимов суетился вокруг меня неспроста. Это Андрей так заглаживал вину за скомканный, грустный финал нашего недоромана. Впрочем, не все ли равно? Могла ли обозленная от голода и усталости Нина с лесоповала мечтать о подобном?

Юровский и Ильинична пришли в полдень, как мы и договаривались. Повариха прошаркала внутрь первой, все оглядываясь на начальника с благоговейной, почти материнской нежностью. Она развязала косынку и повесила ее на крючок. Полковник разделся сам, затем помог ей снять бушлат. Старуха просияла, налилась гордостью, будто бы она сама учила его ухаживать за дамами. Андрей ответил ей милой мальчишеской улыбкой.

– Нинка! – крикнула глуховатая бабуля, хлопнув в ладоши. – Ужели это правда? Ты отныне одна здесь барствуешь?

– Сегодня переехала, – сказала я.

– Не жирновато для твоей тощей задницы? – спросила она.

– В самый раз, – отрезала я.

Я пригласила их к столу. Андрей отодвинул стул Ильиничне и собрался было отодвинуть мне, но я уже опустила свою тощую задницу. Маскируя скованность, он потер нос и сел напротив, бок о бок с Ильиничной.

Повариха ворчливо заскрипела: дескать, тропинки затоплены грязью, хотя на дворе июнь месяц, а в тайге и подавно до сих пор снег лежит; Андрей слушал ее, уставившись на свои сложенные руки. Я же смотрела на него в упор и в конце концов смогла перехватить его взгляд. Тусклые глаза, наткнувшись на мои, моментально вспыхнули и заговорили. Они бесконечно тараторили одно и то же: «Мне очень жаль, мне тоже тяжело».

– Вы удобно устроились? – тихо осведомился он.

Ильинична сдвинула брови и обратилась в слух.

– Да, благодарю, – ответила я.

– Я попросил Дмитрия Егоровича принести вам мебель и технику, – сказал Андрей, склонив голову набок. – Он все сделал?

– Он обустроил у меня почти что гостиничный номер. С койкой, шкафом, тумбой, плитой и чайником. Гражданин начальник даже зеркало повесил.

– Ишь, – глубокомысленно изрекла Ильинична.

– Рад, что вы довольны, – прошептал Андрей.

Повариха начала постукивать по столешнице пальцами.

– Андрей Юрьевич, хотите чаю? – сменила я тему. – А ты, Ильинична?

– Я хочу на кухню вернуться, Нинка, – буркнула она. – Нет у меня времени на твои праздные чаи.

– Тогда давайте не медлить, – предложил Юровский и выпрямился на стуле. Он повысил голос, поскольку хозяйка кухни тянулась к нему ухом. – Мне пришлось отвлечь вас, чтобы обсудить питание строителей. Склад сейчас заполнен лучше, чем несколько месяцев назад.

Мы согласно закивали.

– Почему же вы тогда подаете то же самое? – возмутился он. – Вчера заключенные ели на ужин баланду. Без мяса, хотя оно есть в запасах.

Ильинична поджала губы. Пальцы ее забарабанили по столу с удвоенной силой.

– И ладно мясо! – вещал Андрей. – Когда я заходил сегодня в столовую, видел, как новая девушка – простите, Наташа, да? – раскладывала по мискам маленькие порции пшенки. Около ста пятидесяти граммов, если верно определил на глаз.

– Сто шестьдесят граммов, – упрямо поправила Ильинична. – И ничего не мало, сынок. Мы всегда так ложили.

Меня не покоробило это «ложили». Всё не феня.

– Времена изменились, – заявил начальник мягко. – Какие у нас там нормы? По двести двадцать граммов каши каждому. Плюс двадцать пять граммов масла. Так?

– Тьфу, нормы! – взмахнула рукой Ильинична. – Вспомните тоже…

– В чем проблема, если склад полон?

– Да куда столько сразу?

Ильинична вдруг ощетинилась. Выцветшие глаза забегали то на Андрея, то на меня. Словно мы были бандой заговорщиков и она нас раскусила.

– Вы это дело бросьте! – затрясла она пальцем. – Удумали! Нормы! Ну пошикуем мы недельку. Продукты потратим бездумно, как последний день срок отбываем или помрем скоро.

– И что?

– А то! – Ильинична не на шутку рассерчала. – Что потом явятся начальники! Увидят пустые полки и давай расследовать – какая из дур осмелилась жрачку их разбазаривать направо-налево… Все записано. Ясен пень, полезут проверять. Продукты схомячат заключенные, а на суд – повара. Не буду я благотворительностью заниматься, себе-то в ущерб! Мне никто за то спасибо не скажет, едрить вашу за ногу!

– Не волнуйтесь, – успокаивал ее полковник, – никто вас ни в чем не будет обвинять.

Ильинична перестала теребить фартук и пыхтеть. Выражение ее лица сменилось с воинственного на жалобный.

– Зря ты все это затеял, родненький, – застенала она, всхлипнув. – Помяни мое слово: зря!

Она горестно закачалась туда-сюда, будто спивался ее любимый сын, на которого она возлагала большие надежды.

– Я уже большой мальчик и умею постоять за себя, когда шпана не дает проходу, – примирительно подмигнул ей Андрей, но и это не утешило подавленную старушку.

– Ильинична, не сомневайся в Андрее Юрьевиче, – поддакнула я. Она выразительно закатила глаза к потолку. – Гражданин начальник умеет убеждать. Поднаторел за годы службы.

Повариха что-то неразборчиво вякнула – явно нецензурное.

– Бог с вами, допустим на минутку, что мы повысим нормы питания! – прикинула она с недовольством, будто даже обсуждать такие вещи – пустая трата времени. – А что если пиршество оборвется? И продуктов опять не хватит? Что будет, коли мы вернемся к привычным порциям? Я вам скажу, что будет! Нам на раздаче всю плешь проедят! «Почему мало дали?! Вчера сытнее было! Сами, чо ли, схавали, черти косорылые!»

– Невелика беда, – в тон ей отозвалась я. – Они и без того вам плешь проедают. Наташа их мигом на место поставит.

Ильинична потихоньку сдавалась.

– Послушайте, в этом сезоне мы потеряли много людей. – Юровский потер переносицу. – А те, кто пережил зиму, выбились из сил. Мы отстаем по графику и никак не можем разогнаться. Не для того я устраивал комедию с прокурорской проверкой, чтобы потом все вернулось на круги своя.

– Что ж вы предлагаете, гражданин начальник? – вопрошала сдувшаяся Ильинична, по-старчески причмокнув. – Как кормить? Прямо-таки по нормам? Продуктов не напасешься.

Она посмотрела на часы с беспокойством – опаздывала.

– Меняйте рацион постепенно, – сказал Андрей. – Главное – исключите тухлятину, строго следите за сроком годности. Нина Борисовна, прошу вас, избавляйтесь от испорченных продуктов вовремя. Их нельзя варить и жарить. Если свежее заканчивается – докладывайте Евдокимову. Что до норм, то приближайтесь к ним. Увеличьте порции. Добавляйте жиры, не бойтесь использовать мясо. К осени, прежде чем грянут холода, строители должны употреблять мясо каждый день.

Ильинична смахнула со стола несуществующие пылинки. «Утопия», – читалось у нее на лбу мнение касательно планов начальника.

– И не забываем про цингу, – прибавил Андрей, скрестив пальцы. – Пономарев подсчитал, что ей у нас страдает каждый третий. Подавайте несколько раз в неделю хвойный отвар, используйте при готовке капусту, лук. И да, кстати, кормите рыбой пару раз в неделю.

– С рыбой беда, – вмешалась повариха.

– Конкретнее?

– Да пес знает, как они ее везут! – воскликнула она. – Вроде с Игарки, а кажется, будто с края света! Нам она приходит всегда с душком. С виду ничего, но распаковываешь, а запашок уже идет.

– Часто рыба несвежая? – нахмурился Андрей.

– Последние поставки все несвежие были, – сморщилась Ильинична. Я тоже скривилась, припомнив тошнотворный запах того супа.

– Это не дело. Я передам претензии поставщику, уладим проблему.

– А нельзя добывать рыбу самостоятельно? – полюбопытствовала я, вспомнив Фединого знакомого фельдшера, который рыбачил в командировках.

Меня пригвоздили два пристальных взгляда.

– Добывать? – переспросил Андрей. – Вы о чем?

– Ну, организовать ловлю, – неуверенно пояснила я. – Так не придется полагаться на совесть сомнительного поставщика. Енисей – огромный водоем. В нем же водится рыба…

– Водится. Муксун, хариус, нельма, щука, окунь…

– Нельма! Муксун! – В моей памяти возник Загорский, отправляющий кусок нежной рыбы в рот. Он вообще очень любил рыбу. – Нам никогда такой рыбы из Игарки не пришлют! А так мы сами будем…

Андрей так долго смотрел на меня, что мне стало неуютно. Будто он тщательно подбирал слова, как бы разнести идею в пух и прах, но при этом не обидеть.

– Я пробью клич по стройке, наверняка найдется куча желающих пойти в рыбаки. Подумаю, как все устроить.

– Выходит, может получиться? – затаила дыхание я.

– Надеюсь, – выдохнул он. – Идея превосходная. Чертовски хороша.

Я счастливо улыбнулась. Он снова разомлел. Мы замерли, оставшись вдвоем на целой планете, пока Ильинична громко, хлестко не кашлянула.

– Что ж… – Андрей рассеянно поднялся. – Давайте возвращаться к работе. Простите, я спешу в штаб. Нина Борисовна, если что-то понадобится, вы знаете… где найти товарища Евдокимова.

Он накинул шинель и выскочил, словно за ним гнались черти. Я ожидала, что Ильинична ринется вслед, она же почему-то больше никуда не торопилась. И теперь сидела с каменным лицом.

Похоже, мне светил нагоняй.

– Нам надобно потолковать, – подтвердила мои догадки Ильинична.

– Толкуй, – обронила я.

– Забудь про него, Нинка! – прогремела она ни с того ни с сего. – Забудь, выбрось дурь из башки!

– Что? Ты о чем? – встряхнула я головой.

– О том, о том! О нем! Не заглядывайся на него!

– Вот это номер! – разозлилась я, подскочив на ноги. – А мне разве нужно твое разрешение, чтобы на мужчину заглянуться?

– Ты, безусловно, человек взрослый, – признала повариха. – Но я тебе так и так скажу, хоть что ты со мной делай.

– Валяй! – бросила я, маяча по залу.

– Я сразу заметила, как вы друг на друга пялитесь, – произнесла Ильинична с огорчением, как если бы застукала нас с Андреем за попыткой самоубийства. – Стоило тебе только задницу свою на кухню притащить, я докумекала, что к чему. Старые знакомые вы, да?

Я забыла, что сержусь, и остановилась:

– Откуда знаешь? Разговор какой подслушала?

– Да больно надо мне вас подслушивать, о чем вы там шепчетесь! – старуха картинно плюнула. – Все ж как на ладони! Наш полковник не из тех, кто легко сходится с женщинами. Нерешительный он, вдумчивый. Не тот он мужик, который под юбками елозит. Он и Катюху-то обхаживал с умом, по-джентльменски.

Ильинична поддалась нежному порыву и провела в воздухе согнутой ладонью. И тут ей будто вкололи дозу остервенения: она лихо откинулась на спинку стула и уперла руки в костлявые боки.

– А тут смотрю: ба! – хлопнула она себя по колену. – Ошивается у новенькой судомойки, как наглый потаскун! Не стесняется, ручонки-то к ней тянет! Вчера был верный, хороший мужик, а сегодня хмелеет при зазывающем взгляде другой девицы.

Я хотела запротестовать, но Ильинична проворно меня опередила:

– Да-да, зазывающем, не вздумай пререкаться! Уж я-то тебя из поля зрения не упускала! Как появится на горизонте начальник стройки – ты аж вся приседаешь, глазенки томные, грудь вперед! А он-то, родненький, ведется, спешит угодить и так и эдак!

Она печально вскинула брови.

– В их доме давно разлад, – молвила бабуля с придыханием. – Никак поговорить вдвоем не могут. Делают вид, что все по-прежнему, а обоих тоска на куски рвет. Испортила ты, обормотка, мужика.

– Ладно, Ильинична, не надрывайся. – Я села обратно за стол и обхватила щеки. – Знаю, что я разлучница и, как там? Похитительница мужей? Разрушительница чужого счастья? Без разницы. Андрей не станет Кате изменять. Любит он ее, вот так.

– Послушай старуху, Нинка: слова не дают никаких гарантий. Он порядочный мужчина. Но коли ты продолжишь так на него реагировать, он сломится рано или поздно. Думаешь, в вашем любовном треугольнике меня волнует Катя? Нетушки! Не в том проблема, что ради тебя он ее оставит. Ну расстанется он с Лебедевой. Это что, трагедия? Она девица умная, красивая, талантливая, в самом что ни на есть соку. Мужики хвостом за ней ходют. Посолиднее себе, повиднее да помоложе найдет, с нее станется.

– Тогда в чем проблема?

– В том, что ты – зэчка, – сказала она с нажимом.

– Катя тоже заключенная, – запротестовала я.

– Катя не по пятьдесят восьмой, – запротестовала, в свою очередь, Ильинична. – Она не носит наше с тобой позорное клеймо. Лебедева освободится и начнет жизнь заново, где будет место ему. Понимаешь али нет? Ты же, став вольной, все равно сохранишь поганый отпечаток. Ты навсегда враг народа, Нинка. Смирись. Если Андрей Юрьевич, спаси бог, выберет тебя – он подвергнет свою репутацию сомнению в партии. Его разжалуют из-за тебя. К нему уже давно особисты, гадюки, присматриваются… Ты проходила через следствие, ты знаешь, что это такое. Ты можешь представить Андрея Юрьевича где-нибудь в подвале? Избитым и униженным?

Вероятно, я выглядела затравленной, потому что Ильинична великодушно подобрела. Она стала изъясняться приглушенно, с сочувствием, как врач – с неизлечимо больным пациентом.

– Он загубит карьеру, всю свою жизнь, если свяжется с тобой. Прошу, не поступай так с ним. Слышишь?

Не шевелясь, я таращилась в одну точку. До боли в горле хотелось разубедить ее, дать себе самой очередную наивную надежду. Однако мне было нечем бить эти карты.

– Мы часто не обдумываем свои решения как следует, – вздохнула старуха. – Когда влюбляемся, гадаем: что меня с ним ждет? Достоин ли он меня, заслуживает ли моей любви? Мы никогда не задаемся вопросом: а что я могу дать ему? Как я изменю его жизнь? Хороша ли та жизнь будет? Я догадываюсь, чем ты его завоевала. Ты упертая, Нинка, в хорошем смысле упертая. Жизнелюбивая, сильная, непокорная. Ты предоставляешь самой себе выбор, в то время как другие жалуются на его отсутствие. Ты поступаешь так, как считаешь правильным. Вы с Андреем Юрьевичем во многом похожи, оттого и тянет вас друг к другу. Мы с дедом тоже такими были. Смотрю на вас – и вспоминаю нас молодых, идущих наперекор всему. Жаль, старый пень загубил обоих той безмозглой выходкой. Шутничок, чтоб ему пусто было! Всегда коммунистов недолюбливал! Вот помру – хорошенько ему там накостыляю.

Я хохотнула, попутно вытерев слезу.

– Андрей Юрьевич был бы счастлив с тобой, но слишком многое ему придется отдать взамен, – заключила Ильинична. – Отпусти его, милая. Не завлекай его, не кокетничай с ним. И, будем надеяться, образуется.

Она оперлась руками на столешницу, поднялась, накинула бушлат и пошла на кухню, старательно передвигая больными ногами.

* * *

Жизнь в режимной деревушке текла своим чередом – медленно, размеренно и даже умиротворенно. Было тепло, температура превышала плюс 10 градусов, правда, на Ермаково обрушились непрекращавшиеся осадки. Все ныли, а мне дождливая погода пришлась по душе: в воздухе витал душистый землистый запах, к тому же влажность очаровательно завивала волосы вокруг лица.

К лету заключенные сбросили тяжелые ватные одежды и вместо тканевых масок надели накомарники. Работали много, поскольку железная дорога до сих пор прогибалась из-за размыва грунта; впрочем, больше не страдали из-за морозов, и то неплохо. Нередко лагерники, дымя самокрутками, бродили по зоне, вылавливая пробивавшееся сквозь тучи солнце.

Никто не был готов к оглушительной, леденящей кровь новости, которая буквально содрогнула каждого из нас.

Это случилось вечером, когда строители вернулись с общих. Кухня готовилась к ужину, заключенные пока дремали, умывались или стояли в очереди к туалетам. Обыкновенный, собственно, вечер, если бы из барака законников вдруг не вывалился Псих. Не замечая никого вокруг, снося по дороге детей, женщин, мужчин и стариков, самоохранников и начальников, он летел в санчасть. Там он хватался за всякого попавшегося под руку санитара, требуя незамедлительной помощи. Псих поставил на уши весь персонал больницы. Да что персонал – пациенты и те заразились всеобщей паникой.

– Что стряслось-то, господи? – спросил подоспевший начальник санчасти первого лагпункта Воронченко.

– Пахан! – проорал Коля в припадке. – Мясник помирает!

– Как помирает? – оторопел Воронченко.

– Вот так! – гаркнул вор. – Подкосило его, лежит на полу, задыхается… Метнулся к нему – быстро!

– Нету у нас рук! – Бесстрашный Воронченко направился обратно к больным. – Если жив еще, приводите сюда: как освободимся – посмотрим!

Псих назвал доктора гнидой и пообещал сровнять лазарет с землей. Увидев медсестру второго ОЛП Мариночку, выходившую из процедурного кабинета с сумкой лекарств, он ринулся к ней и стал слезно умолять спасти его товарища. Мариночка растрогалась и согласилась проверить Рому. Она бросила сумку с лекарствами, взяла с собой аптечку первой помощи и поторопилась вслед за нервным уркой. Охранники Акманов и Дьячков примкнули к спасательному отряду для подстраховки девушки.

– Живее, блядь, живее! – ругался на них Псих. Его глаза почти вылезли из орбит. – Не успеем! Там человек дохнет, еб же ж вашу мать!

Мариночка охнула и прибавила шагу. Вохровцы поворчали.

Все, что происходило далее, доподлинно неизвестно. Оперчекистский отдел целые сутки восстанавливал события, допрашивая очевидцев и изучая улики. Итак, Мариночка зашла в барак и начала искать шконку авторитета. Она пробиралась сквозь сброд уголовников, окруживший бездыханное тело, а когда наконец вылезла в первый ряд, то обнаружила стоявшего у стены как ни в чем не бывало Рому.

Это была подстава.

Мариночку схватили и опрокинули наземь. Акманов и Дьячков взревели, поднимая тревогу. Они кинулись заступаться за придавленную девушку, но нет, не тут-то было; к ним подступили черные, поставившие себе единственную цель – забить служивых до полусмерти. Винтовки как-то сами собой выпорхнули из рук, фуражки слетели на пол, а следом за ними пали и сами охранники.

Прошел час, прежде чем на улицу вышел Дьячков. Будто бы облитый ушатом крови, с заплывшим лицом, без своих очков, с переломанным носом, он слепо переставлял дрожащие ноги и из последних сил тащил Мариночку. Она свисала с его плеча, как тряпичная кукла. Одежда ее была порвана в клочья, некогда длинные волосы рвано острижены, по всему телу виднелись ушибы и зиявшие раны.

Заикаясь, Дьячков позже свидетельствовал, что Мясник изнасиловал Мариночку. И не просто изнасиловал, а к тому же изувечил. Пока вохровцев колотили, авторитет закрыл медсестре рот ладонью и приступил к издевательствам. Садист резал ее ножом, бил, достал веревку и придушил – сильно придушил, так что она едва не задохнулась. В последнюю минуту Рома освободил шею, чтобы поразвлечься еще немножко. Он игрался с ней, как кошка с испускающей дух мышкой. Наслаждался, что из-под его пальцев вырывались вопли, хрипы, текла слюна. Но самое жуткое, рассказывал Дьячков, – то, что чем яростнее Мариночка сопротивлялась, тем сильнее она возбуждала своего насильника.

Воспоминания его были урывочными и не могли полностью восстановить картину, поскольку время от времени Дьячков терял сознание. Он помнил, что Акманова топтали ногами, но не помнил, как его сослуживец скончался. Куда подевалось мертвое тело после расправы, он тоже не знал.

Мариночка умерла на руках Дьячкова от потери крови, пока он волочился в санчасть.

– М-ме-еня о-оставили в живых, – срывавшимся голосом сказал охранник начальникам лагеря, особистам и врачам. – Я-я должен был п-пе-ередать, что это было п-предупреждение.

«Что за предупреждение?» – ломали голову мы все. Но начальство безмолвствовало, игнорировало наши вопросы. Не понимая, кто мог стать следующей жертвой и каковы вообще планы воров, заключенные разом притихли и скукожились от страха.

Некстати, за несколько дней до происшествия Хмельников бросил Надю. Неожиданно для нее, для всего лагпункта, да и, возможно, для самого Антона. От горя Смольникова не ходила, а витала по зоне призраком. Глаза ее потемнели, лицо побледнело, плечи безвольно повисли. Завидев Надю, я испугалась: не тронется ли умом? Не наложит ли на себя руки?

И хотя Антон никак не мог предугадать, что законники вскоре объявят войну и назначат лагпункт зоной боевых действий, все единогласно окрестили его гнусным подлецом. Рвет с беззащитной женщиной в столь опасное время, когда она нуждается в надежном крыле!.. Невиданно! Неслыханно! Особо недоумевали мужчины. Как Хмельников мог отказаться от красавицы, которая так пылко его любила?

– И чего ему еще надо, дураку, – приговаривали одни.

– Мудак, – вторили другие.

Пару раз Антон подходил к парикмахерской, чтобы объясниться с Надей, попробовать расстаться миром. Та лишь задирала голову и сбегала, глотая на ходу слезы.

Новые сроки не охладят пыл законников – в этом мы отдавали себе отчет. И то, что некоторых из них после суда в Игарке увезли в другие лагпункты, тоже погоды не сделало. Зэки стали инстинктивно держаться рядом с вооруженными конвоирами. Они больше не отдыхали на улице. Не шагали – скорее, делали перебежки от вахты к столовой, от барака к туалету. Некоторые носили в карманах камни, чтобы в случае чего размозжить бандитам затылки, но это было опасно – в случае нежданного шмона можно было загреметь в ШИЗО за ношение оружия. Повара передвигались со спрятанными в одеждах кухонными ножами. Режимник их, как правило, не трогал.

У меня оружия не водилось. Когда я все-таки была вынуждена высунуть нос из норки, то не выпускала из рук связки ключей. Связка у меня была годная, увесистая. Я зажимала по одному ключу между пальцев, так что рука напоминала когтистую лапу кошки. Если не сплоховать, можно таким приспособлением нанести колющие удары по лицу. По крайней мере, я об этом слышала, и это вселяло в меня уверенность.

Я скрыла железные коготки в кармане бушлата и, трясясь, семенила по тропинке к сапожной мастерской. Неподалеку показался хмурый Баланда. Он цеплялся за винтовку и озирался, как дикий зверь.

Зайдя в обувную, я встала у длинной стойки, что разделяла рабочую зону мастера и крохотный зал для посетителей. Заведующий сапожной Яннис Гривас сидел за прилавком и чинил подошву валенок. За его спиной тянулись узкие длинные полки, до отказа забитые изношенными, рваными, убогими ботинками.

Гривас был ссыльным греком. В прошлой жизни, как выражались сидельцы, он зарабатывал пошивом представительских туфель и здесь, в Ермакове, сумел вернуться в свою профессию. Просто теперь он чинил обувь заключенным и вольнонаемным. Каждый день заведующему приходилось давиться спертым зловонным воздухом. Он проветривал помещение, открывал настежь дверь и окна, и все же запах груды потасканной обуви упрямо вился около носа. Там, за стеллажами, у грека имелась собственная каморка, но он предпочитал жить в бараке для придурков. Всё посвежее, конечно.

Я положила на прилавок кожаные ботинки, у которых разошлась молния. Гривас услышал, однако от работы не отвлекся. Махнул рукой: мол, подожди секунду.

Входная дверь в мастерскую хлопнула, застучали каблуки. Моя рука машинально сжала ключи в кармане.

К стойке подошел высокий мужчина в свободной, мешковатой рубахе. Он лениво облокотился на прилавок и скрестил ноги в высоких сапогах. Я отпустила связку, узнав рыжие волосы и беззаботную ухмылку.

– Нина, ты? – удивленно заморгал Гриненко. Карие глаза, обрамленные золотистыми ресницами, сверкнули.

– Кажется, я, – отозвалась. В груди разлилось тепло. – Здравствуй, Вася.

– У ты, черт. – Он шмыгнул носом, и конопушки подпрыгнули.

Сапожник притворился, будто не слушал.

Мы неловко перемялись с ноги на ногу, повторив движения друг друга. Нам так и не довелось свидеться после того, как я швырнула тачку… А ведь он же тогда в больницу попал, захромал…

– Откуда ты здесь? – спросила я его. – Ты же вроде числился в лагпункте у Вымского озера?

– Перевели, я теперь нарядчик, живу в седьмом бараке, – сказал он. Я понимающе кивнула: это дом для придурков. – Если б знал, что ты тоже тут, поторопился бы, поспешил к тебе.

Гриненко с нескрываемым любопытством глазел на меня:

– Я и позабыл, как ты красива!

Неужели он действительно не обиделся на ту выходку, не верила я и стала нервно теребить замок на молнии. Вероятно, он прочитал мысли по лицу.

– Слушай, – посерьезнел Вася, – мою бригаду назначили в карьер, а когда я вернулся на железку – тебя и след простыл. Так я и не извинился перед тобой по-человечески за свою настырность.

– Нет-нет, Вася, это ты меня прости! – спохватилась я. – Не стоило мне так круто реагировать!

– Да сам понимаю, что палку перегнул, – состроил кислую мину он. – Просто понравиться хотел, и все.

Он благодушно улыбался мне, как старому доброму другу. Я стала старательно пялиться под ноги.

– Что, тоже заедает? – указал на мои ботинки. – У меня постоянно молнии ломаются! Качество такое. А может, руки не из того места растут.

И добавил Гривасу:

– Заранее извини за неудобства, приятель.

Завмастерской смерил зеленого укоризненным взором. Вася не смутился, лишь тряхнул рыжей головой:

– Да не, сейчас просто подошва отклеилась. – Он поставил перед Яннисом сапоги и снова обернулся ко мне.

– На стройке больше не работаешь? – догадался он, сверив время. Пробило три часа дня.

– Нет, я тут, в лагере.

Он помедлил, прежде чем продолжить:

– Кем?

– Заведую продовольственным складом.

– Ну даешь, – выдал Васька и присвистнул. Огонек в его глазах слегка потух от осознания того, что столь завидных высот просто так не достигают.

– Давайте обувь свою, – буркнул Яннис, вытирая грязные руки о заляпанный жирными пятнами фартук. Ему явно осточертело наблюдать чужую драму.

– Ладно, Нинка, мне пора, – Гриненко хитро подмигнул мне. – Если передумаешь, дай знать.

* * *

Я увидела ее издалека. Как ястреб в небе изящно взмахивает крыльями, пикирует и скользит в воздухе, так и Лебедева плыла по режимной зоне своей ленивой, покачивающейся походкой. Катя безмятежно улыбалась и вообще, казалось, существовала вне этого мира, там, где не было ни вооруженных охранников с лающими собаками, ни борющихся с прогибами заключенных, ни банды законников, которые воодушевились успехом последнего преступления и отныне хищнически скалились на всякого прохожего. На ней были платье из бежево-серого льна и приталенное черное пальто; кожаные сапожки на каблуках шлепали по тропинке, продавленной грубыми арестантскими ботинками. Катя была будто вырванным из какой-то другой жизни и приклеенным невпопад кусочком, деталью иного пазла, который не стыкуется с общим рисунком.

Она подошла к складу и постучала, поправив на лбу цветастую косынку. Я отскочила от окна и застыла, собираясь с мыслями. «Наверное, она хочет обсудить наш любовный треугольник, – распереживалась я. – Выскажет то же, что и Ильинична. Небось погрубее».

«Нужно затолкнуть характер как можно глубже и согласиться с ней во всем, – советовал самый рассудительный внутренний голос. – Не о чем нам спорить, некого делить, и без того все решилось само собой».

– Нина, добрый день! – вежливо поздоровалась Катя, когда я отворила. И резко склонила голову набок, как птичка. – Найдется минутка?

– Да, конечно. – Я пропустила ее внутрь. «Какие аргументы она придумала, чтобы заставить разлучницу отступить? Скажет, что больше подходит Андрею? Солжет, что беременна? Что у них свадьба на носу? Пригрозит свиданием с Кушниром?»

Катя без колебаний отправилась к помещению с продуктами, где некогда хозяйничал Смородин. Она пригнулась в дверном проеме – притолоки были очень низкими – и ступила внутрь. Затем придирчиво рассмотрела полки, как покупатель в магазине.

– Чем могу помочь? – спросила я.

– Нам с вами надо обсудить концерт художественной самодеятельности, который запланирован в КВЧ на следующее воскресенье, – ответила она. – Это будет первый концерт обновленной мной культурно-воспитательной части, и я хотела бы поощрить своих сотрудников за хорошую работу. Они приведут наше руководство в восторг. Какие песни о Родине и о труде они написали! А как исполняют! Слезы на глазах выступают, право слово… Они так старались и заслужили банкет в честь своего, так сказать, дебюта.

– Банкет? – Я скрестила руки на груди.

– Да, да, – она замахала белой ухоженной рукой. – Разумеется, ничего особенного. Чай нальем, закуски расставим. Как вам идея?

– Идея хорошая, – неопределенно замотала я головой. – Но кто-нибудь из начальства дал разрешение?

– Ой, ну какое разрешение, – с оскорбленным видом возмутилась Катя. – Я сообщу Андрею Юрьевичу и Дмитрию Егоровичу о своем решении. Они не будут против. Давайте лучше поразмыслим, чем мы накормим моих ребят…

Лебедева вальяжно ходила мимо полок и с любопытством изучала этикетки на коробках и банках.

– Определить продукты не проблема. Но устного разрешения мне недостаточно. Мне нужно понять, что писать в отчетах.

– В этом вы явно лучше разбираетесь, – устало вздохнула она. Похоже, мой бюрократизм докучал ее творческой натуре. – Боже правый, какая у вас темнота, Нина! Одной лампы мало. Я и не сразу разглядела, что написано вот на этой упаковке. Как вы тут работаете?

Катя провела длинными ногтями по банке со свининой. Потом она повернулась ко мне.

– Вы тесно общаетесь с Андреем, не так ли? – без враждебности, спокойно поинтересовалась она.

«Вот это стойкость. Вот это самоуважение», – поразилась я.

– Он часто заходит то к поварам, то на склад…

– Верно, верно, – согласилась Лебедева. – Он не может сфокусироваться на строительстве. Он контролирует каждую мелочь вместо того, чтобы поручить все второстепенное подчиненным. Боится, что они не справятся!

– Хороший руководитель чувствует ответственность за все, что происходит под его эгидой, – запротестовала я.

Не представляю, какой черт меня дернул защищать Андрея перед его собственной женой. Уголок ее рта дернулся, темная родинка на щеке взмыла вверх.

– Нет, хороший руководитель грамотно распределяет задачи по своим подчиненным. Ну что ж… Раз вы так дружны с моим мужем, посоветуйтесь с ним насчет документов сами, – Катя сделала упор на слове «муж». – У Андрея всегда и на все найдется ответ. Порой мерещится, будто говоришь с ходячей справочной службой.

Она мягко улыбнулась своим мыслям. Моя ревность снова дала о себе знать, скребнув глубоко в животе.

– Как насчет пирожков? – предложила Катя. – Вижу, у вас есть сушеные грибы и лук.

– Они предназначены передовикам, – воспротивилась я. – Запасов, как вы видите, очень мало.

– И это я обсужу с супругом, не переживайте, – с раздражением покосилась на меня Лебедева, призывая прекратить пороть ерунду. – И передайте, пожалуйста, кухне, чтобы приготовили бутерброды с колбасой и пончики в сахарной пудре…

– Хорошо, – сдалась я.

Катя деловито потерла ладони:

– Кстати! Можете договориться с самоохранниками, чтобы принесли продукты в КВЧ?

– Угу, – промычала я.

– Благодарю вас.

На том она меня покинула.

* * *

Когда в дверь постучали после отбоя, мое сердце бухнуло вниз. Я уронила книгу и подрагивающими руками погасила керосиновую лампу. Склад погрузился в темноту. Ключи – мое оружие, мое спасение! – лежали в столе на проходной, и я пошла к ним, беззвучно ступая босыми ногами по половицам. Главное – не шуметь, заговорила я саму себя и потянула за ручку ящика. Тот предательски скрипнул.

Стук раздался еще раз – громкий, настойчивый.

Не знаю, откуда во мне взялась эта солдатская осмотрительность, но я немедленно съехала на пол и поползла к тому окну, из которого был виден вход в барак. Облегчение окатило меня сбивающей с ног волной, когда я увидела Андрея. Не Мясника, не Психа, не еще какого-нибудь черного. Андрея!

Я швырнула ключи на пол и впустила его.

По вечерам он снимал эмвэдэшную форму и выглядел как самый заурядный человек: в легкой куртке с невысоким воротом, свободных брюках и резиновых сапогах. Без погон и фуражки он казался мне еще роднее, уютнее, но я пинками прогнала разрушительные мысли прочь.

Андрей тяжело дышал, словно пробежал десятикилометровый марафон. Я сделала шаг назад – хотела, чтобы между нами оставалась дистанция. Катя, настойчиво произносящая слово «муж», не выходила у меня из головы. И ее друг с сифилисом тоже.

«Пускай катится отсюда! – требовал мой самый вспыльчивый внутренний голос. – Пускай топает к своей Кате и больше никогда не приходит ко мне вне рабочего времени!»

Однако от Андрея повеяло такой тоской, таким отчаянием, что я разом проглотила все претензии и упреки. Ничего не говоря, я положила руки ему на плечи и притянула к себе, а он с неожиданным рвением прильнул ко мне и сжал в объятьях. Я оторопела, почувствовав, что он едва сдерживает слезы.

– Это я во всем виноват, – пробормотал он.

– В чем виноват? – спросила я, успокаивающе гладя его спину.

– Их убили из-за меня, – только и сказал Андрей, но я догадалась, что он имел в виду Мариночку и Акманова. – Никак не могу принять это, никак не могу оправиться…

Юровский сильно стиснул мне поясницу и потерся своим лицом о мое. Я ощутила соленый вкус слезинки. Больше я не помнила ни о дистанциях, ни о Кате, ни о Смородине, ни об Ильиничне, ни о чем на свете.

– Дорогой, я не понимаю, – прошептала я ему в ухо. – Давай по порядку.

Он сделал глубокий вдох.

– Законники в последнее время совсем отбились от рук, – ответил Андрей. – Толку от них ноль, только лишние проблемы. Часто отказывались от работы, пили, черти, как не в себя… Затерроризировали мне заключенных. Отбирали у всех подряд деньги и посылки. Угрожая смертью, заставляли переписывать на себя зачеты, отдавать премпайки. Из-за них строители ходили голодные, зашуганные, безынициативные. Зачем им стараться, если их выработку так или иначе припишут ворам?

– И что же?

– Мне это осточертело, – процедил он сквозь зубы. – Я списал зачеты обратно на бригады, которые их и заработали. Вот они и устроили расправу…

Обнаружив, что я переступаю с ноги на ногу – пол все-таки был холодный, – он подхватил меня на руки и понес к кровати. Мы устроились рядышком, прикрывшись одеялом.

– Они предупредили меня, конкретно меня: не лезь, не то всех перережем.

– Ты поступил правильно, – заверила его я. – Слышишь? Если бы ты пустил все на самотек, жертв было бы гораздо больше. Сколько бы умерло с голоду, сколько бы нашли с колотыми ранами!

– Я видел ее тело, Нина, – поднял он на меня убитые глаза. – Видел, что с ней сделал этот ублюдок, доказывая мне свою власть. Акманова так и не нашли, родители не могут схоронить его, попрощаться с ним. Я не могу себе простить их смерти. А что приходится терпеть этому бедному пацаненку в юбке…

– Отомсти Мяснику, – сказала я.

Ноздри Андрея раздувались, грудь ходила ходуном.

– Я передал Феде партию ножей. В ближайшее время на зоне будет опасно, Нина. Не выходи со склада, прошу тебя. Чтобы посеять панику, они убьют кого угодно. Не высовывайся, если нет необходимости.

Юровский вытащил из-за пазухи крупный нож и задумчиво повертел его в руках, не сводя глаз с тончайшего острия.

– Держи при себе круглые сутки, – велел он. – Днем – в одежде, ночью – под подушкой.

Потеряв дар речи, я вытаращилась на нож. Защитить себя от настырного мужчины, распускающего руки, – это несложно. Это я проходила. Но от умелого преступника, от садиста, который убивал много раз, – иное дело…

К горлу подступила тошнота.

– Если вдруг до этого дойдет… – голос Андрея надломился. – Не показывай, что у тебя есть оружие. Не пытайся запугать – вор просто выбьет нож у тебя из рук. Бей неожиданно и сильно, чтобы он ничего не успел понять. Целься в голые участки, лучше в шею или лицо. Если провернешь острие в ране – почти гарантированно вызовешь летальный исход.

Я побледнела от ужаса. Он поджал губы.

– Не бойся навредить ему, – непривычно жестко произнес Андрей. – Помни: либо он, либо ты. Третьего не дано.

Я кивнула, вернее, лихорадочно дернула головой.

Он протянул мне нож, и я неохотно взялась за рукоять. В мужской руке оружие казалось смертоносным, угрожающим, я же держала его неуверенно, с опаской, с незнанием. Как если бы опытный летчик посадил за штурвал самолета кого-нибудь из пассажиров.

Юровский явно переволновался. Он зачах, осунулся, зарылся в свои тревожные раздумья. Поэтому мне пришлось выдать ободряющую фразу, хотя звучала она бессмысленно и глупо:

– Я буду осторожна.

– Спасибо, – то ли за обещание, то ли за поддержку в целом поблагодарил Андрей.

Это началось следующим утром, прямо во время переклички. Пока заключенные ждали в строю, а Круглов, сжав свои бумаги, нервничал поодаль, Баланда, воинственно размахивая винтовкой, ходил вдоль колонны и нагло заглядывал лагерникам в глаза, как бы выискивая среди них несогласных, не признававших его преимущества.

Рукава его рубахи были задраны по локоть, открывая миру коллекцию темно-синих татуировок. Самая впечатляющая была наколота на правой руке. Голая девица с тяжелой, пышной грудью придерживала гриву роскошных волос; на шее у нее висел амулет в виде буквы «М». Я не разбиралась в тонкостях преступной росписи и не смогла расшифровать смысл сей наколки.

Федя превратился в пороховую бочку, которая вот-вот загорится – стоило лишь спровоцировать, подать ей огонек. Черты его лица заострились, мускулы перекатывались, готовые к моментальной атаке.

За главным сукой топтались его шестерки. Они скалились и ржали, как гиены, предвкушающие разделку добычи.

Баланда отошел от первого ряда и задрал голову.

– Сели-и-и! – скомандовал он во всю глотку. Властный крик пронесся по лагпункту, нырнул в лес, достиг верхушек деревьев.

Заключенные разом пали на землю. Он уже выучили, как это делать. Гулаговцев обязывали сидеть на заднице, согнув ноги в коленях – из такого положения труднее всего встать; если же какой смельчак рисковал подорваться, его легко обезвреживали. Больше двух тысяч человек замерли, увязнув в грязи. Нет, они не возмущались, даже не шушукались. Они беспрекословно обхватили руками колени и исподлобья наблюдали за происходящим. Главное правило лагеря – «не высовывайся» – сейчас действовало во всей своей красе.

Федя был доволен. Он подошел к столбу с прибитым куском рельса, и его гиены сразу считали сигнал «фас». Суки достали из карманов ножи и расставили ноги. Баланда не спешил. Он немного поразмыслил, поиграл бровями, а потом выкрикнул:

– Гаджа-а!

Законник Рустам Гаджиев резко вскинул голову. Он не ожидал, что Баланда начнет с него – да, с него, не с пешки какой-нибудь, а непременно с положенца, то бишь, на минуточку, первого Роминого заместителя; рот его перекосился, сдерживая шквал мата. Баланда многозначительно кивнул ему: иди-ка, приятель, иди-ка сюда…

Гаджа не без труда встал (он был уже немолод) и вышел из строя. Федя осклабился.

– Звони в колокол, – разрезал тишину приказ.

– Нет, – твердо ответил вор. На его скулах заиграли желваки.

– Звони, мразота. – Баланда погладил свою винтовку.

– Не буду, – ни на секунду не замешкался тот.

Рустам стоял ровно, гордо, когда на его темное рябое и вместе с тем морщинистое лицо обрушился приклад. С виска потекла струйка крови. Гаджа стиснул зубы, но стойко перетерпел боль.

Красный с презрением махнул рукой. Законник вернулся в строй и плюхнулся на задницу.

– Вологодски-ий! – снова завопил Федя.

– Картавы-ый! – орал он спустя несколько минут.

Он по очереди вызывал к себе черных и каждый раз проделывал с ними одну ту же процедуру. Все отказывались бить по рельсу, за что получали удар кулаком или прикладом. Урку по кличке Габо полоснули ножом по щеке, кровь залила воротник косоворотки, и все же это не сокрушило стойкости клана.

Мы с поварами следили за грозным зрелищем у окна кухни. Я пришла к ним после раздачи, чтобы помочь Наташе вымыть миски. Здесь, в компании суетливых женщин, всё поспокойнее, чем одной на складе…

– Сваха-а-а!

Леша Свахин поднялся на ноги. Молодой мужчина не боялся, наоборот, он хорохорился, посвистывал, кривлялся, пока шел, на потеху своим приятелям. Подойдя к Баланде, он важно подбоченился.

Федя со скукой пососал дымящуюся самокрутку.

– Звони в колокол, Сваха.

– Не-а, – с веселым вызовом откликнулся парень.

Баланда философски посмотрел вдаль, на просторы леса. Затем он дал еле заметный знак своей свите. Шестерки искусно поковыряли ножами в воздухе и двинулись к Свахе. Тот от неожиданности отпрянул назад.

На глазах у застывших работниц кухни, сотен заключенных, вохровцев, Круглова, Чантурии, Полтавченко и Евдокимова суки зарезали законника. На минуту воцарилась тишина. Тело черного со вспоротым животом лежало возле ног Баланды, как трофей.

– Дубина-а-а! – как ни в чем не бывало позвал Федя.

Побелев, блатарь поплелся вперед. Его пугливые глаза рыскали туда-сюда, борода елозила, выдавая легкий тик. Красному не пришлось произносить свою коронную фразу. Дубина подскочил к столбу и без команды ударил по рельсу.

Лицо Ромы Мясника потемнело.

Федя победоносно усмехнулся и выставил татуированную руку, приглашая Дубину встать в их ряды. Ссутулившись, законник спрятался за спинами сук.

Только когда Баланда разрешил, Круглов смог отправить бригады на работу.

Глава 10

Лето на Крайнем Севере было таким же колючим, как и зима. Только если в холодные девять месяцев кожу щипал трескучий мороз, то в теплое время года людей настигала другая напасть – гнус. Жужжащая, кусачая, сосущая армия уже перешла в наступление и полетела атаковать северян. До приезда в Красноярский край я и не подозревала, что комары и мошки бывают настолько крупными и злыми.

Старожилы уверяли, что еще две-три недельки – и долгожданная жара полыхнет в Ермакове. Самый теплый сезон в Заполярье приходился на июль и первую половину августа. Но и в знойную пору раздеться догола было невозможно – кровопийцы добирались до кожи быстрее, чем солнце. Поэтому женщины носили закрытые платья, чулки и косынки, мужчины – брюки, рубахи с длинными рукавами и фуражки. Накомарники мастерили из тюля или чулок. Мне предлагалось одеваться, как мужчинам, – женского платья на мой рост заведующий вещевым складом не нашел.

– Хочу сходить в портновскую, – сказала я Наташе, когда она рыскала по полкам в поисках тушенки. – Закажу у Хмельникова платье.

– Ты что, с ума сошла? – поразилась Рысакова, округлив глаза. – Во удумала! Это же обойдется тебе рублей в двести! Баснословные деньги.

– Все платья мне малы.

– И что? – рассмеялась она. – Нина, ты его месяц будешь носить, поди и меньше. Придут холода – спрячешь в шкаф. Зато заплатишь как за вагон с продуктами.

– У меня есть кое-какие сбережения, – настаивала я, предвкушая, как обзаведусь вторым после шубы красивым нарядом.

– Как знаешь, – сдалась Наташа.

Она наткнулась на консервированные креветки, спрятанные в тени. Облизнувшись, повздыхав, Наташа с неохотой положила их обратно.

– А возьми меня с собой, – попросила она, подумав. – Летнее платье свисает с меня, как мешок. Надо по фигуре подогнать. Надеюсь, это не выйдет слишком дорого?..

– Вряд ли, – откликнулась я.

Мы зашли в мастерскую на следующий день. Хмельников, по своему обыкновению, находился на посту – за рабочим столом. Он расслабленно сидел на стуле, подложив одну ногу под другую, и строчил шов на швейной машинке. На нем была яркая красно-коричневая рубашка в клетку, в зубах Антон вертел короткий карандашик, а на его грубые руки падал теплый свет от лампы.

Он внимательно выслушал наши пожелания.

– Платье, – повторил он, глядя на меня.

– Да. Возьметесь?

– Возьмусь, – кивнул он, проведя рукой по русым волосам. – Только должен предупредить, что сейчас много заказов. Постараюсь закончить через неделю, может быть, раньше…

– Неделя подойдет.

Тут, в мастерской, Антон преображался. Он становился собранным, вдумчивым, влюбленным; он разбирался в тканях, умело подбирал оттенки и материалы, предлагал фасоны, которые выгодно подчеркнут фигуру, и строчил аккуратные надежные швы. Хмельников предложил мне закрытое платье с покатой линией плеч и юбкой, расклешенной книзу. Незаурядный, зато весьма практичный для Севера женственный фасон, который мне пришелся по вкусу. Антон начал перебирать полотна ткани. Я неоднозначно покачивала головой, и он, понимая жест без слов, переходил к следующему варианту.

Я заметила на полке рулон небесно-голубого ситца в мелкую белую крапинку. Проследив за моим взглядом, Антон улыбнулся одним уголком рта:

– Красивая ткань. Нравится?

– Очень, – призналась я, представив себя в развевающемся платье, напоминающем о голубом небе над Усовом, а не о сером – над Ермаковом. – А из нее можно сшить?

– Она отложена для блузки бухгалтера Мелеховой, – извиняющимся тоном ответил портной и все же продолжил размышлять.

Хмельников вытащил рулон, развернул меня к зеркалу и приложил ситец к плечам. Затем он удовлетворенно сощурился.

– Думаю, ткани хватит и на платье, и на блузку, – заключил он в конце концов. – Даже принимая во внимание ваш необычный рост.

– Правда? – обрадовалась я.

Глаза Антона потеплели, стоило ему угодить покупателю. Он убрал ткани на полки и стянул измерительную ленту, которая висела у него на шее, как стетоскоп – у врача. Чтобы снять мерки, пришлось раздеться до нательной сорочки. И хотя я несчетное количество раз блистала наготой при чужих людях, слабое подобие стыда во мне все-таки сохранилось. Если бы не истинный профессионализм мастера, мои щеки заалели бы до цвета советского флага. Я встала босыми ногами на низкую скамейку, одернула сорочку и выпрямилась. Хмельников с непроницаемым лицом обхватывал лентой шею, грудь, талию, бедра и запястья. Он действовал с завидной деликатностью. Движения его были точными, выверенными, а касания – еле ощутимыми.

Записав все цифры, Антон переключился на Наташу. Она надела свое платье и встала на ту же самую скамейку – портному нужно было определить, сколько сантиметров забрать.

Но это было не платье. Нет, это не могло быть платьем!

Изготовленная из однотонной серой ткани по старомодному фасону, вещь уродовала ладную фигуру Наташи неудачной длиной юбки и мешковатостью в области плеч и живота. Пышную грудь, наоборот, стянуло без всяких бинтов. В результате миниатюрная блондинка обратилась в бесформенную тусклую старуху.

Антон отошел в сторону и издалека оценил это чудо рукоделия.

– Может, немного укоротим юбку?.. – осторожно предложил он. – Урежем до середины икр. И… к вырезу вокруг шеи можно пришить широкий белый воротник, у меня как раз есть отрезки нужной ткани. Так платье станет менее… строгим.

– Чопорным, вы хотели сказать, – поправила Наташа и засмеялась.

Хмельников смущенно потер нос.

Он подошел вплотную и теперь в деталях изучал убожество, висевшее на Наташе. Антон тактично сохранял сдержанное выражение лица, хотя я видела, что брови вот-вот хмуро сойдутся на переносице.

Рысакова заскучала и осмотрелась.

– У вас уютно, – заскользила она взглядом по полкам с рулонами, по перекладине, на которой висела готовая одежда, по двум манекенам для шитья и наброскам моделей мужских пиджаков. – А вы сами рисуете то, что будете шить?

– Да. – Хмельников сосредоточенно отмерял лишние сантиметры и цеплял булавкой там, где нужно сделать шов.

– Здорово, – восхитилась Наташа и развела руками, как ребенок, которому впервые поведали тайны Вселенной. – И как вы умудряетесь не уколоться? Когда меня в детстве учили шить, я истерзала себе все пальцы в кровь.

– Опыт, – пожал плечами он, не отрываясь от работы.

– Стрелковая дивизия? – указала она на его правую руку. На тыльной стороне мужской ладони был наколот череп с перекрещенными винтовками.

– Она, – не особо откровенничал Антон.

Из соседнего помещения вышел долговязый парень, один из помощников портного. Он положил подшитые брюки на стол. Хмельников молча кивнул ему, и молодой человек скрылся в дверях.

Наташа приготовилась спросить еще что-нибудь, но Антон вдруг стиснул челюсти, напрягся всем телом и опустил вниз правую руку, которая только что держала ткань у женской талии. Он шумно выдохнул и стал медленно сжимать и разжимать пальцы, словно его рука затекла. Вены под черепом с винтовками плавно перекатывались.

– С вами все в порядке? – разволновалась Наташа.

– Угу, – промямлил Антон и повертел плечом, разминая мышцы. – Простите, это последствия травмы. Сейчас продолжим.

– Что за травма, если не секрет? – осведомилась она.

– Сломал руку, – сказал Хмельников. Придя в себя, он сел к ногам Наташи, чтобы заняться подолом.

– И она иногда немеет, да? – Рысакова с пониманием вскинула брови.

– Верно.

– Какую именно часть руки вы повредили? – уточнила она и тут же спохватилась: – Это я как бывший врач интересуюсь.

– Перелом диафиза плечевой кости, – не без затруднений воспроизвел Антон диагноз, поставленный в отделении хирургии.

– Оскольчатый?

– Оскольчатый.

Он сложил подол и достал булавки.

– Ух ты, – Наташа вытянула вперед нижнюю губу. – Как же вы заработали такую травму?

Вопрос прозвучал исключительно ради формальности. Все в Ермакове были в курсе, как Хмельников заполучил сложный перелом. Он повздорил с одним из законников, когда тот пытался отобрать у хилого заключенного посылку от жены. Федотов совсем истощал на общих, а тут в мешке – яблоки, соленая рыба, несколько банок домашнего варенья, сушки, печенье. И хотя все эти продукты натурально могли сохранить ему жизнь, Федотов не умел и не хотел защищаться от уголовников.

А Антон умел. И хотел.

Он ринулся в драку с таким азартом, как если бы посылку отбирали у него самого, как если бы он сам висел на волоске от смерти. Бой шел в пользу бывшего пулеметчика, пока в какой-то момент Хмельникова не швырнули в стену. Он буквально впечатался в нее плечом. Заступника закололи бы под шумок, но к нему вовремя подоспели другие зеленые. Они встали строем перед другом. Оклемавшись, Антон в итоге добил урку, бросившего его в стену, – как-то исхитрился сделать это левой рукой.

– Подрался, – коротко резюмировал портной.

– Профессор Пономарев вас смотрел? – Рысакова следила за движениями поврежденной руки.

– Да, он меня прооперировал. Поднимите руки.

Наташа задрала руки к потолку, а потом она заговорила тем самым мелодичным бесстрастным тоном, к которому прибегают медики, когда принимают сотого за день пациента.

– Вам бы пройти курс реабилитации, чтобы восстановить подвижность, – посоветовала она. – Физиотерапия хорошо зарекомендовала себя при лечении последствий переломов. Нужно выполнять легкие физические упражнения, также помогает лечебный массаж. Если хотите, могу подробно рассказать.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал Хмельников. – Приступы мешают мне работать. А вы специалист в какой области?

Он снова повертел правым плечом, прогоняя остатки онемения.

– Физиотерапевт и есть. До войны занималась спортсменами, после переключилась на раненых фронтовиков. Уже можно опустить руки?

– Ах да, конечно, – очнулся Антон.

В его глазах сверкнуло любопытство:

– Так вы ставили на ноги тех, кого покалечили на войне?

Лицо Рысаковой резко изменилось.

– Пыталась. Чаще всего я учила тех, кому ампутировали конечности, жить дальше без руки или обеих ног.

Портной затаил дыхание.

– Я лежал в госпитале с такими. Удручающее зрелище.

– Лечить постампутационные фантомные боли и помогать вновь начать передвигаться несложно, – промолвила Наташа. – Самое трудное – вытряхнуть из них безнадегу и заставить работать над собой. Знаете, они кричали мне, что не желают жить со своими увечьями. Я слышала вопрос: а не проще ли меня пристрелить? – тысячи раз и, честно, иногда приходила в ступор от убедительности их доводов.

– Черт, – замялся Антон. – Я не задумывался, что врачам тоже приходится очень тяжело. Вы молодец. Редкий человек осилит подобную задачу и не сломается сам.

Наташа пришла в такое смятение от похвалы, что не подслушивай я их разговор, решила бы, будто собеседник ее оскорбил. Она растерянно заморгала, чем вызвала у Антона растроганную улыбку.

– На самом деле в моей работе был один жирный плюс, – заявила Рысакова, – он вдохновлял меня на борьбу.

Хмельников давно заколол все, что было нужно, и тем не менее принялся перепроверять расчеты, нарочно растягивая процесс. Я притворилась невидимкой и не вмешивалась.

– Какой плюс?

– Пациенты, которые после лечения нашли в себе силы двигаться дальше. Даже не могу объяснить, какая это награда за все труды и сопереживание.

– Представляю, – сказал Антон. – Вы занимались благородным делом.

– Спасибо.

– Только почему ценный врач кукует в лагере, а не представлен к награде?

Наташа вмиг посерьезнела. Она пристально смотрела на портного, сомневаясь – можно ли с ним поделиться или лучше закончить разговор? Антон понял, что у нее внутри забурлил поток чувств. «Ну, чем вы можете меня удивить?» – спрашивало его терпеливое лицо.

– В сорок втором году мой родной город – Ставрополь – взяли фрицы, – тихо-тихо стала исповедоваться Рысакова, так что Антону пришлось податься вперед и прислушаться. – Мы тогда не знали, что нас ждет, не знали, каким будет исход войны… И начали приспосабливаться. А как еще себя кормить? Своих родных? Детей? Особенно тем, чьи мужья находились на другом краю страны? Вот мы и шли потихоньку на сотрудничество. Кто одежду немцам штопал, кто готовил им пищу, кто кров предоставлял…

Антон оставался невозмутимым.

– Я была среди тех, кто гитлеровцев лечил, – добавила она спокойно. Озвучивать вслух все это ей было нелегко, но Наташа не чувствовала угрызений совести. Лишь печаль. – За обслуживание военной комендатуры мы получали деньги и свежие продукты. Потом город освободили красноармейцы, стали ловить пособников врагов. Бывало, казнили без разбору или устраивали самосуд. Сестру мою, Раечку, неизвестные ночью повесили, мать еле оправилась от горя. Раечка комнаты сдавала в аренду.

Голос Наташи лязгнул и оборвался, и все же она, сглотнув, вернула его:

– Однажды органы добрались и до медиков, но не сразу, под конец войны. Как будто, знаете, чего-то ждали. Нас назвали прислужниками врага, влепили полную катушку и распределили по лагерям.

Она метнула в Хмельникова раздраженный взгляд и моментально отвела его, чтобы тот не видел, как ее глаза заблестели от слез.

– Можете ничего не отвечать мне, – бросила Рысакова хрипло. – Вы воевали на фронте и презирали таких, как я. Конечно: вы жизнью рисковали, разбивая немцев, а мы их обратно на ноги ставили, кормили их, помогали им восстанавливать города!

– Презирал, – согласился Антон. – Мужчин, которые устраивались к нацистам в полицию и истребляли свой же народ по их приказу. Старост, сдававших оккупантам советских служащих и евреев. Офицеров, примыкавших к фашистской армии и воевавших против нас. Их я презирал всем сердцем.

Наташа уставилась на пол.

– Но ваша история иная. – Он опустил голову, чтобы выловить ее взор. – Я понимаю, почему вы это делали. И не осуждаю.

Наташа выдержала паузу, стараясь отдышаться, и поправила платье.

– Полагаю, вы закончили?

Минут десять назад, навскидку прикинула я.

– Да?.. Да, – Хмельников тряхнул головой и встал на ноги.

Наташа ушла за ширму и сняла с себя безобразный наряд. Портной меж тем заносил пометки в журнал. Вскоре Рысакова, переодетая в юбку и фуфайку, положила рядом с ним исколотое булавками платье и откинула назад белокурые волосы.

– Я вам запишу, какие упражнения помогут восстановить руку, – пообещала она. – Не то забудете или напутаете. Занесу инструкции сегодня или завтра. Договорились?

Антон с готовностью кивнул.

Мы вышли из мастерской и двинулись к кухне, но на полпути одновременно остановились как подстреленные. Кряхтя, тяжело дыша, Псих тащил за руки мертвого Дубину, новоиспеченного суку. По земле за толстым, обрюзгшим телом тянулся влажный кровавый след. Коля доволок труп до лавочки и принялся усаживать его, облокотив спину на стену барака и перекрестив ему ноги. У Дубины было перерезано горло, глаза страдальчески закатаны к небу.

Я лихорадочно пошарила в карманах, выискивая нож. Завидев нас, Псих злорадно ухмыльнулся и тотчас вернулся к делу: спешил закончить свою чудовищную композицию перед приходом охранников. Я схватила похолодевшую Наташу за руку и потащила ее вперед.

* * *

Миловидная девушка Фрося, которая служила при кухне хлеборезкой, шагнула вверх по карьерной лестнице и заняла место у прилавка в ларьке. Все ее обязанности теперь сводились к тому, чтобы раскладывать товар по полкам, отсчитывать сдачу, прибираться в зале для посетителей да изредка прогонять доходяг с пустыми карманами, околачивавшихся у прилавков и истекавших слюной.

Мы дружно поздравили ее с повышением, и словом не обмолвившись о том, как Фрося заполучила непыльную, хорошо оплачиваемую работу. В последнее время она пользовалась повышенным вниманием у спецотдела, а если точнее, то у его начальника – Владимира Верховского. В их с Фросей связи не было ничего необычного, аморального и уж тем более постыдного. Верный рецепт выживания для женщины. В конце концов, если подумать, я недалеко от нее ушла.

И все-таки уход Фроси посулил перемены нашему сплоченному коллективу, так как на замену ей пришла Алина, моя старая подруга по общему бараку. Вопреки нашим ожиданиям, Алина не стала с порога огрызаться и сыпать едкими обвинениями. Она только посетовала на нестираные фартуки, начисто вымыла руки с мылом, разложила доски с ножами и приступила к делу.

Мы прекрасно помнили, что Алина считала придурков подлецами и ворами, а потому боялись, что наша новая коллега примется ябедничать на нас начальству или, чего доброго, ее специально приставили к нам стукачить. На первых порах мы притаились, притворились паиньками и не притрагивались к неположенным нам продуктам. Раньше Света обожала закинуть в рот кусок-другой во время готовки – якобы он был лишним, но не выбрасывать же еду, прости господи, – а сейчас она сваливала в котел все дочиста, прямо-таки шкрябала разделочную доску ножом. Я все реже наведывалась к поварам, а ведь прежде участвовала в их дружеских «застольях».

Алина действительно следила за нами. Она контролировала каждое наше действие, она искала тот самый прецедент: ага, попались, права я была, когда корила работников хоздвора! Однако ее ретивость и подозрительность с каждым днем убавлялись. Потеряв к нам интерес, Алина начала украдкой поглядывать на котлы. Мы сразу догадались, в чем причина. Что еще могут отражать глаза человека, неделю назад переведенного с общих на кухню? Как еще заключенный может реагировать на лоснящиеся от масла котлеты, жирную копченую скумбрию и густое варенье, если раньше довольствовался кашей, куском хлеба и баландой?

Но Алина не подавала виду. Она стоически молчала. Сглатывала, отворачивалась, резала сухие буханки и молчала. Повара пока не предлагали ей согрешить, проверяя ее на прочность.

Вскоре Хмельников попросил нас с Наташей зайти на промежуточную примерку. К моему голубому платью еще не пришили рукавов, а я уже не могла налюбоваться на свое отражение в зеркале. Антон порхал вокруг меня, проверяя посадку по фигуре и делая зажимы в тех местах, где считал нужным внести корректировки.

– Как ваша рука? – поинтересовалась Наташа, лениво расхаживая по мастерской. – Вы делаете упражнения?

– Да, все как вы написали, – отозвался Хмельников. – Правда, сегодня она опять немела. Это нормально?

– Конечно, нормально, – сказала Наташа. – Реабилитация после перелома плечевой кости растягивается примерно на полтора месяца, иногда и больше. Не спешите, у вас получится.

Антон замешкался, прежде чем возобновить разговор.

– Почему вы не устроитесь в нашу санчасть?

– Там и без меня докторов полный набор, – огорченно вздохнула она. – И, вы сами понимаете, я не смогу работать по своей специализации.

– Медсестрой, на худой конец?

– Я получила место судомойки и чуть не лопнула от счастья. – Рысакова приложила открытые ладони к груди и многозначительно покачала головой. – Не переживайте, я хорошо пристроена.

Хмельников не ответил. Он засунул руки в карманы брюк, совсем забыв про меня, и повернулся к Наташе:

– А можно с вами советоваться по поводу руки, если что?.. Ну мало ли, будет беспокоить…

– Заходите в любое время, – машинально согласилась Рысакова, проведя пальцами по твидовой ткани мужского пиджака на манекене.

Портной хотел выразить признательность за помощь, как тут в мастерскую вошел посетитель. Антон недовольно вскинул бровь.

К нам прошагал Гриненко.

– Вась, только не говори, что опять молния, – взмолился Хмельников.

– Ладно, говорить не буду, – беззаботно заверил нарядчик и кинул на стол куртку. – Смотри сам.

Язычок на молнии болтался только с одной стороны. Антон сморщился и вернулся к моему платью. Вася присвистнул, пройдясь по мне масляным взглядом.

– Слушай, завидная у тебя работа, – изрек Гриненко, похлопав Антона по плечу и усевшись на его стол. – Чего я там на стройке вкалываю? Все бы отдал, чтоб Нинку наряжать.

– Вась, ты работай где хочешь, только помни: я и тут найду что-нибудь тяжелое, если понадобится, – пообещала я.

Антон рассмеялся – видимо, был наслышан о той истории.

– Я в тебе не сомневался. – Вася показательно потер в прошлом обиженную мной коленку. А таращиться на меня, как кот при разделке рыбы, не перестал.

– Гриненко, иди вон, – рыкнул Антон. – Не мозоль глаза.

– Ухожу, ухожу. Не ори. – Вася спрыгнул со стола. – Я тебе, это, еще неустойку принес. Так сказать, в качестве компенсации морального ущерба за порченые молнии. – Он достал спрятанную под пиджаком банку спирта. Хмельников еле сдержал усмешку.

– Так я зайду вечером? – хмыкнул Гриненко, почесав рыжий затылок.

Антон кивнул, не оборачиваясь. Вася хозяйским движением положил спирт в нижний ящик стола – судя по всему, делал это не в первый раз.

* * *

Когда Федя зашел на склад после обеда, я испугалась. Он редко навещал меня. Баланда с головой ушел в сучью войну, он полностью сфокусировался на разработке своей военной стратегии и порой даже забывал о том, что ему надо создавать хотя бы видимость службы. Михалюк матерился себе под нос, пытаясь выискать покинувшего надзирательский пост (а точнее, не появлявшегося на нем с самого утра) обнаглевшего самоохранника. Федя захаживал в мою укромную нору исключительно ради проверки – на месте ли я, не угодила ли в лапы его заклятых врагов, – и то только потому, что этого требовал Юровский. А поскольку захаживал он обычно после того, как законники вновь «отыгрывались», его визиты стали для меня дурными предвестиями.

Я бы слукавила, если бы сказала, что не изменила своего отношения к Баланде после того показательного выступления на перекличке. Нет, я начала побаиваться Федю. Он никогда не угрожал мне лично и он был на коротком поводке у полковника, но я все равно подсознательно ждала от него подвоха. Вот Баланда весело подтрунивает надо мной или вежливо спрашивает о делах – а в моем воображении в этот момент вскакивает его перекошенное лицо и Сваха с кишками наружу.

Я глубоко вздохнула, отгоняя от себя кровавые мысли.

– На выход, – сказал Федя, цокнув.

– С вещами?! – оторопела я. С вещами – значит, этапирование в другой лагпункт или вообще в другой лагерь.

– Ну, можешь и с вещами, – хмыкнул Федя. – Ты это, вбейся в робу, мы на волю чапаем. И на вот, надень. Вчера дождь был, утонешь в грязи…

Урка вытащил руку из-за спины и поставил передо мной резиновые сапожки. Сразу видно, новые: блестят на солнце, не деформированы, подошва не стерта. Я облачилась в серую форму заключенного, влезла в эти сапожки и с удивлением отметила про себя, что они пришлись впору – как раз нужный мне 40-й размер. Где он их откопал, интересно…

– Поживей давай, в бога душу мать! – прорычал Федя, поглядывая на часы. – Мы опаздываем! И дверь запри.

Я заволновалась. Юровский его за мной никогда не посылал.

– А куда мы?..

– Почем мне знать? Стремянка[23] за тобой приканала.

– Федя, ты будто на расстрел меня ведешь, ей-богу, – поспевая за ним, сказала я.

– Ишь че удумала – на расстрел, и в новых сапогах, – пробурчал он.

Я показала вахтеру пропуск расконвоированного. Тот зевнул и махнул мне рукой. Федя никаких бумаг не показывал. Его и не спрашивали.

Возле ворот нас ждал конвоир Жданович. Рядом с ним, отряхиваясь от гнуса, стояли белая и гнедая лошади. Вохровец докурил самокрутку, выпуская табачный дым через уголки губ и ноздри, а затем швырнул окурок на землю и вмял его носком в грязь.

– Верхом умеешь? – оценивая меня, осведомился Жданович. – На машине мы там увязнем. Если не умеешь, тогда пешком шлепай за кобылой…

– Я умею, умею, гражданин начальник, – немедленно заверила я его, дав себя обнюхать белой лошадке. Она подняла на меня усталые карие глаза.

Баланда развернулся и пошел прочь. Мысли о расстреле или еще чем-нибудь недобром ненароком крепли в моем воображении.

Лошадь у меня была спокойной, тихой и крепкой, несмотря на внешнюю изможденность. Управлять мне ей не приходилось, хотя я и не врала, говоря, что умею ездить верхом: выходец из крестьянской семьи, мой отец очень любил и уважал лошадей, он с детства учил меня сидеть в седле и налаживать контакт с животным. Мы двигались вдоль Енисея. Кобыла сама знала, как и куда ей идти; она легко огибала самые затопленные участки дороги, проскакивала там, где посуше, и сворачивала без команды. По молчанию Ждановича я понимала, что лошадь выбирала верное направление. За время нашего недолгого пути я успела привязаться к ней. Я дала ей имя – Сливка, по молочному оттенку шерсти – и, нашептывая всякую чепуху, нежно поглаживала по плечам, так, чтобы не заметил конвоир, но и так, чтобы заметила Сливка. Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь был с ней ласков, отдал ей должное за ее рутинную нелегкую работу.

Темнело, но не потому что близился вечер, а потому что портилась погода. Над нашими головами сгущались сине-серые тучи. Сливка раздувала ноздри, вдыхая влажный воздух, в котором витал запах предстоящего дождя. Жданович насвистывал, перекатываясь в седле своей гнедой.

Сливка стала сбавлять шаг. Выйдя к берегу, она остановилась и склонила голову к своим ногам в поисках травы. Деревья гнулись под усиливавшимся ветром. Подступала буря.

– Дьячков! – заголосил Жданович. – Принимай!

Дьячков! Я испытала облегчение. С Дьячковым у меня сложились почти приятельские отношения. Он обычно не сулил ничего зловещего. Значит, наверное все-таки не расстрел…

– Пошевеливайся! – гаркнул на меня Жданович.

Я спешилась, плюхнувшись новыми сапогами в лужу. Сливка шмонала землю, но находила одну лишь жижу. Насекомые, несмотря на ветер, все еще пытались охотиться на меня и на нее. Я провела пальцами по шелковистой шерсти Сливки, смахнула мошку с ее глаза и отошла. Дьячков торопливо повел меня в чащу.

– Куда мы идем, Ваня? – осмелилась я его спросить, когда мы остались наедине. – И что за спешка?

– Да начальство там собралось, ловлю рыбы будут обсуждать, – объяснил мне конвоир, поправив очки на сломанном ворами носу. – Других заключенных на тракторах везли, а про тебя забыли, вот Петька-то второпях к тебе и поскакал…

Я спрятала руки в карманы бушлата, чтобы до них не добрался гнус. Хищный и сообразительный гнус тем не менее нашел, где поживиться – он набросился на мои лицо и шею.

– На вот, – Дьячков вытащил из-за пазухи пузыречек редкого в наших краях репудина. – Чего накомарник не взяла?

– У меня его нет, – ответила я, бережливо капая на ладонь драгоценное средство и растирая его по открытым участкам тела.

– Ну что же ты…

Ваня досадливо покачал головой, а потом снял фуражку, стянул свой накомарник из тюля и протянул его мне. Забрав у меня репудин, он сам обильно вымазался. Пахучие, мы пошли дальше. Комары и мошки недовольно жужжали вокруг нас, сердитые и голодные до крови.

Возле обрыва собрались погоны. Начальник 503-й стройки Юровский, его заместитель Захаров, начальник отдела снабжения Бернштейн, начальники первого и второго лагпунктов Евдокимов и Казакова, начальник политотдела Смородин и стайка других власть имущих задумчиво глядели на реку. Чуть поодаль от них образовалась вторая кучка – из заключенных. Среди них были Ильинична и Хлопонина, а также заведующая продовольственным складом женской зоны эстонка Аннели Ильвес.

Я не сразу поняла, куда были направлены все взгляды. Природа, безусловно, покоряла. Особенно меня, коренную москвичку, привыкшую к плотной застройке, узким улочкам, гранитным набережным и крохотным скверикам между домами; просторы, которым не было конца и края, являлись передо мной разве что на полотнах художников и всегда казались частично выдуманными их авторами. Из-за почти черных туч на небе Енисей тоже окрасился в темно-синий. Ветер выреза́л на его поверхности мелкую рябь. Вдали, где уже нависла туманная дымка, один за другим вырастали покатые холмы, покрытые густым темно-зеленым лесом, – степенные, величественные, застывшие в абсолютном покое.

Евдокимов отошел к Юровскому, и я наконец увидела их. Лодки. Много лодок. Они лениво покачивались на воде, и в них сидели мужчины, с ног до головы закутанные в плотную одежду. На берегу тоже разместились люди с сетями. Не теряя надежды, агрессивная мошкара описывала круги рядом с их накомарниками и искала лаз к вожделенной коже. Напряженные из-за повышенного внимания начальства заключенные не поднимали глаза наверх, к обрыву. Конвоиры, следившие за ними с суши, вместо того чтобы прикорнуть у костра, оставались начеку.

– Итак, товарищи, – хлопнул в ладоши Юровский, обратив на себя взгляды, – я рад сообщить вам, что сегодня начала работу первая бригада рыболовов пятьсот третьей стройки. Пока она у нас одна и включает тридцать человек, все из числа заключенных. Но планы, товарищи, масштабные. Во-первых, в ближайшее время мы собираемся создать еще несколько бригад. Они будут работать посменно и круглогодично. Отдельная бригада станет заниматься засолкой. Сначала добываемая рыба будет поступать в первый мужской лагпункт. Прежде всего она предназначена для обслуги зоны и для строителей, которые перевыполняют норму. А когда объемы добычи вырастут, енисейскую рыбу станут подавать на стол остальным заключенным. Затем улов будет также распределяться между вторым и третьим ОЛП. В будущем бригады рыбаков должны появиться в других крупных поселках по маршруту трассы…

Юровский спросил у Бернштейна, сколько рыбы нужно стройке в год, и начальник отдела снабжения доложил, что Ермаково потребляет больше остальных, так как здесь расположено сразу несколько лагпунктов; с материка в Ермаково поступает около одной тысячи тонн соленой рыбы тресковых пород, еще порядка 200 тонн – из местных и восточных водоемов (это частик соленый и свежий, сельдь тихоокеанская, сельдь охотская, кета и горбуша соленые). В Янов Стан, например, возят по 700 и 200 тонн соответственно. Полковник заявил, что теперь Ермаково не нуждается в поставках с местных рыболовных хозяйств и что Бернштейну нужно будет постоянно пересчитывать количество поставляемой рыбы с учетом того, что вылавливает собственный штат.

– Никак в толк не возьму, – вставил Смородин, раздраженно наблюдая за скрючившимися в лодках мужчинами, застывших в одних позах. – Зачем все это нужно?..

– Дело в том, Олег Валерьевич, – отозвался Юровский, – что рыба часто приходит к нам несвежей. Это могут подтвердить присутствующие здесь повара Фролова и Хлопонина, которым приходилось эту рыбу варить и скармливать заключенным. Кроме того, под видом дорогостоящего соленого лосося в лагеря поступают бочки все с той же тухлой селедкой – можем сходить к Адмираловой и Ильвес и проверить. Да нам проще самим организовать ловлю, учитывая, что мы живем прямо у Енисея!

Волнистые грозовые облака нависли над рекой, закрыв собой последние просветы. Я с трудом различала лица начальников.

– Послушайте, Андрей Юрьевич, – раздался из темноты голос Смородина, – какая, собственно, разница, тухлая там селедка или не тухлая? Лосось или не лосось? Вы столько заключенных отстранили от строительства ради чего? Ради того, чтобы преступники откушивали омулей с сигами? Опять и снова мы с вами возвращаемся к одному и тому же разговору: вы превращаете режимную зону в курорт… Наша первоочередная задача – прокладывать дорогу с опережением срока. Мы, наоборот, отстаем от графика, причем отстаем катастрофически, а вы без надобности собираетесь отстранить от общих сотни людей! Призываю вас, перестаньте вы заниматься самодеятельностью! Неужели вы хотя бы на секунду допускаете мысль о том, что наличие лосося в рационе врагов народа важнее возведения великой стройки коммунизма? Я не хочу нагнетать, товарищ полковник, но здесь явно попахивает промышленным саботажем…

Яркая молния, ужалившая небосклон, осветила напряженное лицо Смородина. Гром докатился откуда-то издалека и взорвался прямо над нами.

– В чем же заключается промышленный саботаж, товарищ подполковник, когда я улучшаю питание строителей? – поразился Юровский. – Вы же видели нашу рабочую силу… Это инвалиды! Доходяги! Если не подкормить их, кто будет работать на великой стройке коммунизма? Кто будет выполнять план?

– Умрут одни – привезут других, – равнодушно пожал плечами Смородин.

– Сто, двести или даже тысяча человек никоим образом не повлияют на сроки сдачи участков трассы! – парировал начальник стройки. – Пройдет время, и вы убедитесь, что улов окупается. Если строители начнут регулярно есть свежую рыбу, они станут выносливее, сильнее, их кости обрастут мясом, они перестанут болеть куриной слепотой. Нам не придется добивать на стройке и без того больных людей, заменять мертвецов инвалидами с новых этапов. Это какой-то бессмысленный конвейер…

– Вы придаете слишком большое значение этой рыбе, – сказал Олег Валерьевич. – Ее ведь недостаточно для того, чтобы поднять всесильную армию зэков с больничных коек. Ну не решит она всех проблем. Поэтому пусть уж лучше заключенные трудятся там, где точно будут полезны, – на строительстве. А от куриной слепоты не умирают.

– Зато от истощения – умирают…

К берегу подплыла одна из лодок. Рыбак в длинных резиновых сапогах ловко спрыгнул и вытащил лодку на сушу. Без устали сгибаясь и разгибаясь, он перекидывал выловленную рыбу в заранее подготовленную бочку. Заморосили первые капли дождя.

– «Потеряешь время – не вернешь, как пролитую воду не соберешь… Кто не умеет беречь малое, тот потеряет и большое», – Смородин прочистил горло. – Это сказал Иосиф Виссарионович Сталин, товарищ полковник.

– Ну, он сказал, – круто повернувшись к нему, бросил Юровский, – а вы что скажете?..

Оглушительной белой стеной на нас обрушился ливень. Охранники загалдели, несясь под сооруженный для них зэками навес. Мужчины в лодках, так и не поднимая глаз, продолжали ловить. Ильинична проворчала, что недаром у нее ныли суставы, и Хлопонина согласилась с ней, добавив, что у нее при переменах погоды всегда болит поясница. Дождь поглотил холмы на другом берегу. Юровский крикнул, что все могут быть свободны, и все побежали туда, где меня высадил Жданович. Первой неслась капитан Казакова – она непредусмотрительно надела на встречу с полковником юбку и черные кожаные ботиночки на каблуках. Стройные ноги в тонких чулках и этих ботиночках месили грязь, сводя с ума следовавшего за Казаковой Бернштейна.

– Тебе понравилось? – дыша ртом, спросил у меня Юровский. Его оливковый френч намок и потяжелел, в глаза и рот заливались капли дождя.

– Очень! – выпалила я, бездумно схватив его за мокрую ладонь в порыве нежности.

– Я это сделал не только ради них, но и ради тебя… – Он переплел свои пальцы с моими. – Я хотел, чтобы ты на меня посмотрела… как тогда… еще хотя бы один раз…

Как тогда – это в Усове, догадалась я, вспомнив, как он делился своими планами на будущее, пока я рисовала его портрет. Ливень усиливался, у меня промокло все вплоть до белья. Рыбаки все-таки пришвартовали лодки, и конвой, отбросив на спины автоматы, помогал им выбраться. Юровский проорал мне, что рядом есть заброшенная хибарка, в ней можно укрыться, и мы побежали, не видя ничего перед собой. Я не знаю, что именно так сильно подействовало на нас: ливень, река, лодки, вооруженные охранники, сновавшие по округе, или хибарка, тоже очень походившая на ту, что прикорнула в лесу Усова, – но мы, не добравшись до ее дырявой крыши, бросились друг к другу, и, как 13 лет назад, целый мир вокруг нас перестал существовать, он мог сгнить, разрушиться или просто сойти с ума, а мы бы продолжали любить друг друга. Голые, мокрые, спрятанные от этого мира ливневой стеной, мы снова стали просто Ниной и Андреем.

Полчаса спустя мы сидели на черных досках хибарки и тупо смотрели на мои зэковские тряпки и его служебную форму, оброненные в грязь. У меня дрожали колени. Андрей курил.

– Прости меня, Нина, – сказал он тихо.

– Мне не за что тебя прощать, – замотала я головой. – Я виновата не меньше твоего. Забыли.

– Я не об этом, – нахмурился он. – Я наговорил тебе в тот вечер того, чего на самом деле не думаю… Нина, давай попробуем с начала. Ты и я. Мы с Катей… Ну, в общем, между нами все кончено. Мы расходимся.

– Какие глупости, – рассеянно обронила я.

– Нина, ты меня вообще слушаешь?

Я повернулась к нему – мокрому, все такому же голому, но слабо улыбавшемуся. Дождь утихомирился, накрапывая напоследок редкие капли.

– Почему вы расходитесь? – воскликнула я. – Ты что, рехнулся?

Улыбка спала с его лица.

– «Рехнулся»! – опешил Андрей. – Черт подери! Мы ни расстаться, ни сойтись нормально не можем!

– Ты же счастлив с ней, – затараторила я. – Так вперед! Чего ты воду баламутишь?

Он опустился передо мной и поцеловал все еще подрагивавшие колени.

– Я не могу больше врать самому себе, – прошептал он.

Я закрыла лицо руками. Мне предстояло второй раз в жизни оторвать от себя самого близкого на свете человека. Грудь мою словно исполосовали ножом, легкие покрылись свинцом и не пропускали воздух.

– Ты заблуждаешься, – я посмотрела на него убежденно, но получилось, наверное, жалобно. – Это всего лишь страсть, Андрей. Пустяк! Влечение к другим часто сбивает с толку людей, которые живут вместе годами. Пройдет, не сомневайся. В каждых отношениях рано или поздно возникает кризис, но вы его переживете, вы преодолеете. Не разрушай по легкомыслию то, что строил два года.

– Я долго пытался смириться с тем, что ты больше не моя, – произнес Андрей. – Я понимал, что надо двигаться дальше и что на тебе свет клином не сошелся, но каждый раз я сравнивал женщин с тобой. Они могли быть дьявольски прекрасными, талантливыми, умными, добрыми и какими там еще могут быть люди, – а я, дурак, гадал: что бы произошло, если бы мы с Ниной Адмираловой не расстались? Как бы сложилась наша жизнь?

Капли скатывались с крыши и падали на еще сильнее размякшую землю. Вылетели на охоту насекомые, прогнанные ливнем.

– Я не собираюсь дальше мучиться догадками, – добавил он. – А вдруг у нас получится так же хорошо, как и тогда? Одна мысль об этом, и все женщины меркнут в моих глазах…

Я не могла смотреть на него, поэтому отвернулась к чаще. Фуражка, извалявшаяся в грязи, приковывала мой взгляд.

– Ты до сих пор злишься, что я ушел в тот вечер, – так прочитал он мои эмоции. – И поделом мне.

– Нет, я не злюсь. – Я сглотнула, чтобы облегчить боль в пересохшем горле. – Просто у нас с тобой ничего не выйдет. Не надо проверять, чтобы убедиться.

Он рассмеялся от неожиданности.

– Почему?

Трудно было признаваться во всем себе самой. Тем более – вслух.

– Я не должна была думать о тебе. Я повела себя как последняя эгоистка, как малолетняя идиотка, когда придумала, будто у нас может быть будущее. Я не осознавала, что наша связь навредит тебе и ты получишь от нее гораздо больше бед, чем радости. На одних любви и страсти мы не потянем эту телегу, Андрей. Это заведомо проигрышная игра. Я враг народа.

Последнее прозвучало как приговор. Так оно и было.

– Мы можем быть вместе только здесь, на этой стройке, – продолжала я. – Меня могут перевести, тебя могут переназначить. И если это случится, то нам придется поддерживать отношения на расстоянии. Возможно, разлука растянется на долгие годы.

– Ух, куда тебя занесло, – усмехнулся Андрей. – Что ж… Вряд ли мои письма будут поэтическими или хотя бы малость романтичными, но ты уж не суди их строго. Мне далеко до Евгения Онегина или как его там? Я не читал…

– Ты же понимаешь, что наша связь не останется незамеченной, Андрей. Она ударит по твоей карьере. Ты, член партии, орденоносец, видный советский инженер, начальник стройки, не можешь связывать себя с врагом народа. Я…

Андрей выставил вперед открытую ладонь:

– Нина, это не имеет значения.

– Что ты такое говоришь? – прорвало меня. – А должно иметь! Это же твоя работа, твоя репутация! Твоя жизнь, в конце концов!

– Тоже мне жизнь! – запротестовал Андрей. – В страхе, с бесконечными табу, все равно что тюрьма, где шаг влево, шаг вправо – расстрел! А я свободу люблю! Мне в клетке тесно! Я хочу любить того, кого я выбрал! Да пусть уж лучше на меня покажут пальцем, пусть лучше меня разжалуют к чертям собачьим, но я хотя бы буду со своей семьей. А кто ж моя семья, если не ты?

Небо просветлело, показались солнечные лучи. С реки донеслись крики рыбаков, вновь принявшихся за работу.

– Ты пожалеешь, когда тебе подрежут крылья.

Он пересел вплотную ко мне. Я в буквальном смысле держала себя в руках: обхватила колени и вцепилась в предплечья пальцами.

– Твои аргументы кончились?

Мои брови горестно сошлись на переносице.

– Нет, – промолвила я, нечаянно всхлипнув.

– Ну что там еще? – спросил он, приобняв меня.

– Я не смогу родить тебе ребенка. Никогда.

Он растерялся. По-настоящему растерялся. В глазах Андрея вихрем пронеслись самые разные эмоции: подозрение – что вру, замешательство – вдруг не вру, печаль – судя по всему, точно не вру… Я выискивала в нем разочарование, сомнение, желание обернуть все вспять, однако вместо этого я узнала в нем саму себя, когда врачи сообщали мне диагноз. Боль и смирение – вот что полыхало тогда в моих глазах и вот что сейчас полыхало в глазах Андрея.

– Как там клянутся? – сипло пробормотал Андрей. – И в горе, и в радости?..

– Вдумайся, прежде чем разбрасываться клятвами.

– То есть ты предлагаешь мне завести семью с другой женщиной, а самому тосковать по тебе? Разрываться между вами? Это справедливо по отношению к жене? А к ребенку, который и родиться-то не успел?..

Он ткнулся лицом мне в щеку, как бы в знак принятия моих бесконечных «но». Меня мелко трясло.

– Пообещай мне кое-что.

– Ну-ка, – в его взгляде запрыгали веселые огоньки.

– Если передумаешь, просто скажи мне и уходи без оглядки. Я не буду тебя удерживать, не буду обвинять, не буду обижаться. Я пойму.

Наигранно посерьезнев, он кивнул. Я заплакала, дав волю чувствам.

Финальные поцелуи, которыми обычно заканчиваются любовные романы и мелодрамы, выглядят сказочными, исступленными, пылкими. Это символ «жили долго и счастливо». Наш поцелуй оказался не таким. Он был соленым, усталым и голодным. Я получила то, о чем мечтала, и не представляла, что теперь делать с рухнувшим на меня счастьем. В груди возникло то же самое ощущение полета, которое засело там на далеких Чистых прудах в далеком 1937 году.

Мы оделись и спустились вниз по холму. В чаще нас поджидали привязанные Дьячковым белая Сливка и серая Дымка – кобыла Юровского.

Глава 11

Если человек попадал в лагерь, он расставался со всем, что было в его жизни: с работой, жильем, имуществом, деньгами, а главное, с семьей. Это правда лишь отчасти. Многие узники поддерживали связь с близкими, даже если отбывали срок в далеких краях, подобных нашему. Тонкая ниточка переписок не позволяла любящим людям окончательно потерять друг друга. Обычно почту выдавали раз в месяц, а тем, кто каким-либо образом провинился перед администрацией, – раз в три месяца. На разных стройках условия менялись, но у нас было именно так. Все входящие и исходящие письма строго цензурировались, поэтому иногда сидельцы отправляли записки в обход начальства, через вольных жителей станка. Мне некому было написать, и время от времени я читала чужие письма – если, конечно, мне разрешали. Это укрепляло надежду, что где-то вдалеке от колючей проволоки кипит самая что ни на есть обыденная жизнь, в которой нет места солдатам, нормативам и системе зачетов.

Пожалуй, самую эмоциональную переписку, которую мне доводилось видеть, вела Наташа. День выдачи почты был для нее особенным. Она волновалась, пропускала большинство слов мимо ушей и беспрерывно кусала ногти в ожидании чуда. Представьте, что в один день соединились все ваши самые любимые праздники – скажем, Новый год, день рождения и Масленица; вот таким был день, когда Рысакова забирала заветный конверт. Она прятала его за пазухой и бежала в укромный уголок, где можно было скорее зачитать до дыр каждые букву, запятую и восклицательный знак. Она буквально заглатывала известия от родных. Одновременно плакала и смеялась – тихо так, прикрывая личико, будто ни с кем не хотела делиться частичкой горестного счастья.

Однажды Наташа доверила мне свое письмо. Ее супруг, военный корреспондент Алексей Рысаков, писал, что продолжает работать в газете и сочиняет мемуары; что их старший сын Ваня по достижении 14-летнего возраста вступил в комсомол и делает успехи в спорте; что младшая дочка Анечка получает отличные отметки в школе и показывает задатки талантливого художника. К письму прилагался рисунок девочки, на котором она изобразила всех членов семьи: папу с фотоаппаратом, маму в больничном халате и с отчего-то с растрепанными в разные стороны волосами, брата в шортах, себя с косичкой и кошку, свернувшуюся клубочком.

Этот и остальные письма Рысаковых были пропитаны такой любовью, такой тоской и верой в воссоединение, что мне показалось неловким прикасаться к ним. Будто я нарушала чужое личное пространство, став свидетельницей интимного таинства, вторгалась туда, куда меня не звали.

Наташа бережно хранила письма. Перед сном она лежала на шконке, перечитывая одно за другим. Чем сильнее росла стопка, тем дольше Наташа зарывалась в нее, зазубривая наизусть каждое предложение.

Вчера она получила очередной конверт с воли, но на сей раз дети не участвовали в составлении письма – оно было написано рукой мужа. Оказалось, Рысаковы отпраздновали 15-ю годовщину свадьбы. Алексей решил поностальгировать по их свиданиям в парке, захватывавшему дух спасению дворовых котят, первой комнате в квартире с тонкими стенами и по той самой ночи, когда появился на свет первенец Ваня. Закончив читать, Наташа глубоко погрузилась в свои размышления и терла одну миску минут двадцать, пока разгневанная Ильинична не вырвала ту миску у нее из рук.

Этим вечером мы должны были забрать готовые платья из портновской. Наташа оклемалась после вчерашнего эмоционального подъема – видимо, она бродила по воспоминаниям много часов и в конце концов успокоилась, а сегодня уже не отличалась от привычной мне бойкой и жизнерадостной блондинки.

Мы вошли в мастерскую. Пока Антон был занят примеркой с женой Евдокимова, мы с Наташей лениво слонялись по его владениям. Вскоре Клавдия покинула барак, и Хмельников тут же очутился возле нас. Его обычно невозмутимое лицо сейчас выражало крайнюю оживленность.

– Все готово, дамы, – он потер ладони. – С кого начнем?

– Давайте с Нины, – сказала Наташа.

– Без проблем, – кивнул Антон. – Может, пока ждете, выпьете чаю? У меня есть…

– Не стоит, благодарю вас, – отказалась она, наигранно схватившись за живот и поморщившись. – Меня час назад напоили хвойным отваром. Если вы не против, я полистаю ваши эскизы.

– Не против, – разрешил он, однако неуверенно почесал макушку.

Я надела за ширмой голубое платье и, встав к зеркалу, тряхнула головой от изумления. На меня распахнутыми глазами смотрела молодая, стройная (а не костлявая!) и, черт возьми, красивая женщина. Яркая ткань освежила бледное лицо, фасон подчеркнул фигуру. Разве это заключенная?..

Я провела кончиками пальцев по юбке. Хмельников попросил меня пройтись; он хотел удостовериться, что платье не сковывало движений, а сам то и дело косился на притихшую Наташу. Рысакова подносила листы к глазам, изучая простейшие зарисовки заурядных юбок, пиджаков и пальто. Иногда она оценивающе склоняла голову, точно посетитель галереи перед шедевром искусства. Антон стал рассеянным и опять отвлекался от меня.

– У вас получаются очень ровные линии, будто вы рисуете по линейке, – изрекла Наташа с видом знатока. – Меня завораживают люди, которые создают руками что-то необыкновенное. Художники, архитекторы, скульпторы… Мне не дано изобразить даже кошку или силуэт человека. А вазы! Ох уж эти вазы! Когда я училась рисовать, они всегда выходили кривыми.

– Вы мне льстите, – Хмельников смущенно шмыгнул носом.

– Пожалуй, так и есть. Просто выражение «как курица лапой» – как раз про меня. Дочка уже в три года рисовала лучше.

Антон пару секунд молчал, переваривая информацию.

– У вас есть дети?

– Да, двое, – Наташа отложила один эскиз и взяла следующий. – Мальчик и девочка.

Лицо портного разгладилось: ему внезапно открылась истина. Эта истина представила историю о вынужденном пособничестве немцам с новой, прежде затененной стороны.

– Как их зовут? – спросил он.

– Старший – Ваня, парень добрый, умный, но ужасный сорванец, – засмеялась Наташа. – Я ходила в школу извиняться за него, как к себе домой… Хотя я, признаться, не была с ним так строга, как настаивали учителя. Люблю я задиристых мальчишек! Из них энергия, смелость ключом бьют! Да, Ваня бывает неправ, но он проявляет себя, он проверяет мир на прочность! А младшая, Анечка, – совсем другое дело. Второго такого ласкового, нежного, послушного ребенка вы на целом свете не сыщете! Услада для сердца! Я помню ее еще малышкой…

Наташа спешно отвернулась, чтобы скрыть горечь, и опустила эскиз на стол. Хмельников почуял перемену в ее настроении и сам поник, не понимая, как ей помочь и что сказать.

– Платье безупречно, – нарушила я тишину. Портной улыбнулся. – Пойду переодеваться.

Когда Наташа надела то, что вручил ей Антон, я поначалу подумала, что он сшил новое платье вместо того безобразного мешка. Рысакова тоже не узнала своей одежды и приметила знакомые черты, только когда пригляделась. Она прошлепала к зеркалу босыми миниатюрными стопами и застыла, уставившись в отражение. Антон встал поодаль.

Юбка доходила до колен и открывала взору стройные ноги Наташи. Рукава больше не свисали ниже запястий, плечики встали ровно на свое место. Вокруг шеи появился широкий белый воротничок, который не просто освежил наряд, но и сделал его – уж не побоюсь этого слова! – стильным. Лиф перестал пузыриться в области живота и стягивал тонкую талию.

Антон подошел к ней и осторожно поправил платье. Его движения раньше были бездушными, исключительно профессиональными, теперь же в них сквозили неожиданные деликатность и чувственность. Портные не трогают так своих клиентов. Так мужчина прикасается к женщине, к которой он неравнодушен.

– Гм… – Наташа провела рукой в воздухе рядом с грудью. – Кажется, тут стало чуточку свободнее.

– Да, – отозвался Антон и резко заинтересовался мысами своей обуви.

– Так удобнее, – одобрила Наташа. Она не обратила внимания, что портной за ее спиной выдохнул. – Послушайте, вы многое изменили. Эта работа заняла у вас много часов. Я, наверное, должна вам больше? Назовите стоимость.

– Не берите в голову, – немедленно запротестовал Хмельников. – Сумма осталась той же, о которой мы условились изначально.

– Уверены?.. – нерешительно пролепетала она и снова посмотрела на себя. – Браво, вы сотворили невозможное. Платье было безнадежным, пока не попало в ваши золотые руки.

Рысакова послала Хмельникову свою самую обезоруживающую улыбку – широкую, светлую, приоткрывающую ровные белые зубы, так и не испорченные некогда сразившей ее цингой. Эта улыбка озаряла все вокруг и подбадривала всякого отчаявшегося сидельца, в том числе Эмигрантку, которая ждала смерти со дня на день вот уже целый год.

Антон покраснел и задышал чаще.

– Рад, что вы довольны, – еле слышно произнес он.

Рысакова крутилась возле зеркала, рассматривая себя со всех сторон, и не видела в уголке отражения задумчивого мужчину. Он засунул руки в карманы брюк и не сводил с нее очарованного взгляда. Иногда он набирал в легкие воздуха, чтобы что-то сказать, но то ли не решался, то ли не мог подобрать подходящую тему для разговора.

– Как ваша рука? – подала голос Наташа, погладив белый воротничок.

– Перестала неметь, – разочарованно пробурчал Хмельников, как будто и сам думал завести разговор об этом, но обсуждать было нечего.

– Вам повезло! – воскликнула она. – Обычно на восстановление после таких травм уходит больше времени.

– Да уж, – вроде как согласился Антон, скривившись.

Когда она аккуратно повесила платье на сгиб локтя и поправила фуфайку, чтобы выйти на улицу, он выпрямился и подался вперед.

– Вам нужно что-то еще подогнать по фигуре? – спросил он как можно безразличнее. – Может, какие вещи не подходят по размеру?

– Все сидит как надо, спасибо, – разочаровала его Наташа.

– Тогда если вам понадобится что-нибудь отремонтировать, приносите мне, – не сдавался Хмельников. – Вам не придется колоть пальцы в кровь, а я таким образом отблагодарю вас за помощь с реабилитацией.

– Договорились! – Наташа пошла к выходу.

Портной опустил глаза и зажевал свой карандаш.

– Антон – привлекательный мужчина, да? – полюбопытствовала я у нее, когда мы вышли из портновской.

Наташа вытаращилась на меня.

– Я думала… – прошептала она, оглянувшись. – Я думала, тебя волнует только полковник.

– Угу, – кивнула я. – А тебе он как?

– Не знаю… – опешила она. – Зачем спрашиваешь?

– Просто болтаю, – я не захотела раскрывать карты Хмельникова вместо него самого.

– На тебя не похоже, – заявила Наташа, потеряв интерес к беседе.

Обещанное старожилами тепло пришло в начале июля. Иногда мы с Наташей ходили босиком по траве или сидели возле склада вечером, подстелив себе платочки; обмазавшись дегтем от насекомых, мы вдыхали летний воздух, благоухавший запахами цветов и леса, и глядели в озаренное солнцем ночное небо. Ни она, ни я никак не могли привыкнуть к полярному дню, притом что полярные ночи для нас обеих быстро стали нормой. Днем я порхала по зоне как бабочка, окрыленная своим женственным платьем, слепящим солнцем и поцелуями, которыми мы с Андреем украдкой обменивались пару раз за день, пока нас никто не видел.

В субботу в КВЧ первого лагеря политработники целый день читали лекции. Зэков под конвоем уводили с работ в барак, рассчитанный максимум на 200 человек, а после лекции под конвоем же возвращали обратно на участки. Час-полтора, что длилось это важное мероприятие, не шли в счет рабочего дня, поэтому бригады сегодня должны были воротиться позже обычного. Вечером в КВЧ была запланирована лекция самого Смородина, предназначенная для обслуги и передовиков.

Катя деловито руководила последними приготовлениями. В отличие от Смольниковой, она ни единым жестом, ни единой тенью на лице не выдавала драмы в личной жизни. Она царственной походкой передвигалась между рядов и охотно приветствовала бывших коллег по театру, инженеров, придурков, всех своих поклонников. Заведующий вещевым складом Борейко отпускал шутки, склонившись к ее уху, и Катя заливисто хохотала, придерживая его под локоток. Она блистала всегда: играя роль, слушая бурные овации зрителей, спросонья ранним утром и даже когда любимый мужчина уходил от нее к другой. Она искусно флиртовала с жизнью, водя ее за нос и заколдовывая своим очарованием.

– Нинка! – кликнул Вася, зайдя в актовый зал и обнаружив там меня.

Скамейка за нами оставалась свободной. Гриненко махнул рукой Хмельникову и Агафонову и направился к нам. Сев, он широко улыбнулся, чем примагнитил к себе взгляды женщин. Лагерницы таинственно зашептались.

– Дамы, мы с ребятами среди вас словно в цветнике, – восхитился нарядчик. Он выразительно осмотрел каждую и задержал взгляд на мне.

Девушки смущенно хихикали.

Антон опустился рядом с ним и робко поднял глаза на Наташу. Та внимательно слушала Шахло, повествовавшую о своих сыновьях-близнецах, и не замечала подоспевших мужчин. Портного это не устроило.

– Добрый вечер, – сказал Хмельников нарочито отчетливо и громко, чтобы Рысакова отреагировала.

Она повернулась назад, и на Антона обратились лучистые голубые глаза. Он затаил дыхание.

– Здравствуйте! – искренне обрадовалась Наташа, но отвернулась раньше, чем взгляд Антона откровенно поплыл от удовольствия.

– Вы прекрасны, – немедленно выпалил он первое пришедшее в голову, чтобы возвратить ее внимание.

Другие люди раз – и перестали существовать для Антона. Повеселевшие женщины, озадаченные Гриненко и Агафонов – все растворились, кроме одной лишь Наташи. Я усердно изображала безразличие к происходящему. Благо, в последнее время часто практиковалась.

– Так в том ваша заслуга! – Наташа поправила юбку перешитого платья. – Всем буду рекомендовать ваши золотые руки.

Она по-дружески сжала его ладонь своей и в следующую же секунду отстранилась. Сбитый с толку этим прикосновением Антон, похоже, собирался было возразить, что комплимент не имел отношения к платью и уж тем более к его рукам, как тут дверь со скрипом отворилась. В проеме нарисовалась фигура Смородина. Следом за ним протопал Дужников.

Гулаговцы мигом стихли. Хмельников поерзал на скамье и сложил руки на груди, с грустью глядя на переключившуюся Рысакову. Я тоже отвернулась к сцене.

Олег Валерьевич скрупулезно готовился к каждому своему выступлению. В его распоряжении был целый штат пропагандистов, который формулировал для него основные тезисы. Согласование итогового текста занимало не менее нескольких дней; политработники угадывали смысл коротких комментариев и черточек, оставленных подполковником на бумаге, вносили бесчисленные правки и вновь несли труд на стол начальнику. С каждым разом число пометок становилось все меньше, и вот наконец Смородин выходил к нам с отполированной до блеска речью.

Начальник политотдела взошел на сцену. Он был гладко выбрит, причесан, одет в выглаженную форму и начищенные ваксой черные ботинки. Но он так раскраснелся от переживаний, что багровые щеки и выступивший на лбу пот испортили наведенный лоск. В маленьких пухлых руках Олег Валерьевич держал кипу исписанных бумаг. Он прочистил горло, разложил их перед собой на кафедре и начал читать. В первые минуты его голос подрагивал, потом окреп и стал более уверенным. Возбуждаясь от собственной пылкой речи, Смородин раскалялся, как кастрюля на огне. Надрываясь, он доказывал скучавшим зэкам, как истинно велик доблестный труд и сколь благотворно он влияет на перевоспитание падших людей. Он убеждал нас, что трудящимся в Советском Союзе живется лучше, чем в любой другой стране мира (впрочем, сам он, смею предположить, этого не проверял). А когда Смородин заговорил о том, что каждый уважающий себя гражданин СССР обязан быть патриотом и гордиться достижениями Родины, он дал такого петуха, что зал дрогнул от высоты звука.

Спустя час заключенные принялись нетерпеливо взирать на настенные часы. Катя насторожилась, повела бровями, однако Смородин уже заканчивал лекцию, исполняя заключительные аккорды, и не замечал того, что потерял внимание народа. Наконец он умолк. Публика взорвалась оглушительными возгласами и аплодисментами. Ко всеобщему счастью, в первую очередь к Катиному, Олег Валерьевич списал ликование на свой счет и самодовольно выровнял стопку листов. Лебедева выдохнула, откинулась на стуле и захлопала в ладоши жарче всех. Лейтенант Дружников кричал: «Браво!»

Кто-то тронул мое плечо. Я в замешательстве посмотрела на Полтавченко.

– Адмиралова… – замялся начальник оперчекистского отдела, передернув ртом. Черные усы поездили туда-сюда. – Пройдем-ка со мной на склад.

Я встала. Полтавченко деловито поправил фуражку и юркнул в гудевшую толпу. Он расталкивал людей на своем пути, бормоча под нос ругательства вместо извинений, и каждую минуту проверял, следую ли я за ним. Спрыгнув с крыльца, начальник не побежал, а прямо-таки полетел по тропинке. Я семенила позади, не отставала, но он все равно был недоволен и многозначительно вертел в воздухе рукой, подгоняя меня. «Нынче ж у Оли день рождения», – спохватилась я и прибавила шагу.

Зона пустовала. Ночное солнце висело над горизонтом, разбрасывая лучи по всему небосклону. С кухни доносился звон чистых мисок и плеск воды – Ильинична, наверное, трудилась за всех; портновская, библиотека, сапожная и баня в отсутствие своих хозяев мирно дремали. Я резко остановилась. Полтавченко почуял заминку, развернулся всем корпусом и грозно сгустил темные брови.

– Н-н-нина, живее, – заикнулся взвинченный начальник, явно мечтая придушить меня голыми руками.

– Гражданин начальник, смотрите! – потрясенно вымолвила я и указала пальцем в траву.

Начальник закатил глаза и подошел с таким издевательским выражением лица, будто я испугалась крысы, справляющего нужду урку или любой другой ерунды, которая подвергает в шок впечатлительных женщин. Бусинки сощурились на том месте, где лежало неподвижное, замершее в неестественной позе тело. Мертвое тело.

Я попятилась назад и сглотнула, подавляя тошноту. «А ведь служила в госпитале, – досадовала на свою трусость. – Ухаживала за смертельно раненными и, несмотря на это, трясусь при виде трупа. Ни дать ни взять – барынька».

Тишина внезапно перестала казаться умиротворенной и отныне таила в себе необъяснимую угрозу. Мы с Полтавченко дружно насторожились, стали подозрительными, оба интуитивно приняли боевые стойки.

– Тьфу ты, блядь, – выругался он и смачно сплюнул, нет, скорее харкнул на землю. Покосившись на циферблат наручных часов, Сергей Иванович застонал. Он опаздывал к Олечке.

– Это к-кто? – выдала я нечленораздельно.

Мужчина не был похож на блатаря. Один из мирных?.. Ах нет, на нем же форма…

– Наш самоохранник, – опознал офицер.

– Федя! – ахнула я и обхватила щеки ладонями.

– Дура! Ну какой Федя, мать твою перемать! – рявкнул Полтавченко, обдав меня слюной. – Глаза-то разуй! Чеботарев это!

Действительно, мирный. Я похолодела пуще прежнего. Чеботарев сел на три года за нарушение трудовой дисциплины, он не имел с ворами ничего общего. За что же его резать?

– Кто убил? М-Мясник?

Неужели авторитет опять предупреждал? Я пожалела, что не взяла на лекцию свой нож.

– Кто ж еще, конечно он, – проворчал лейтенант, бесцеремонно похлопав по телу покойного. – Оружия нет. Чтоб его! Ну чтоб его!

Полтавченко достал из кобуры собственный пистолет и лязгнул затвором.

– Значит, так, Адмиралова, – сказал он приглушенно, опасаясь лишних ушей, – панику не поднимаем и ведем себя крайне осмотрительно. Я иду на поиски дежурной охраны. Ты – в актовый зал. Тащи сюда начальников. Веди себя тихо, как мышка. Поняла?

– Поняла, – отчеканила я, а потом увидела растекавшуюся под мертвецом лужицу крови. Меня снова парализовало.

– Во дает! – Полтавченко поглядел на меня как на идиотку. Такой я себя и чувствовала. – У нас убили конвоира, сперли огнестрельное оружие и, скорее всего, организовали где-то засаду. А она рот разинула, как баба на базаре!

Я стряхнула оцепенение и бросилась обратно в КВЧ. Здесь стало душно, жарко, заключенные готовились выходить (но не выходили, так как начальство все еще оставалось здесь). Я видела цель – Андрея – и шла напролом.

– Нина, мы здесь! – кликнул меня Гриненко.

Мне хотелось притвориться, будто я его не услышала, но в поле моего зрения попалась Наташа. Она продолжала внимать Шахло, которая, закончив со своими столь похожими и одновременно столь разными близнецами, перешла к младшему сыну, уродившемуся с хулиганистой искринкой и «ей-богу, с шилом в заднице». Наташа заливалась, говоря, что он точь-в-точь ее Ванька. Вереница мыслей за долю секунды пронеслась в моей голове. Желание защитить Наташу приглушило страх и осторожность. Я резко сменила направление.

Судя по всему, от меня исходила неподдельная тревога, потому что Хмельников вскинул бровь и выпрямился. Агафонов, находившийся при нем, замолк. Я подошла вплотную и пригнулась, так как портной был чуть ниже меня. Он не отстранился и все же ощутимо напрягся мышцами.

– Законники зарезали Чеботарева, – прошептала я. – Скоро начнется хаос, но ты никому не рассказывай, что случилось. Просто присмотри за Наташей, ладно?

В глазах Хмельникова вспыхнуло беспокойство, а еще недоумение оттого, что я, оказывается, разоблачила его интерес к моей подруге. Антон в своем влюбленном угаре и не осознавал, что все это время буквально выворачивал душу наизнанку. Крепко сжав челюсти и кивнув, он повернулся в сторону Наташи. С точностью до метра знал, где она стояла, с кем она говорила, улыбалась она или хмурилась. Удостоверившись, что передала Рысакову в надежные руки, я рванула к Юровскому и чуть не впечаталась с налету в его спину. Голос Смородина, который в эту самую секунду кромсал полковнику мозги, оборвался. Подполковник ошарашенно уставился на меня и едва не поперхнулся от ярости.

– Адмиралова! Как ты смеешь прерывать разговор начальства! – пропесочил он меня.

– Олег Валерьевич, спокойно, – остудил его полковник, и остальные лагерщики неловко потупились. – Может, гражданке Адмираловой срочно?

– Так и есть, – подала я слабый голос.

Юровский подставил мне ухо. Офицеры резко сменили тему.

– Мы с Полтавченко нашли неподалеку от бани труп самоохранника Чеботарева, – отрывисто сообщила я. Нарочито бесстрастный, он внимательно слушал. – Законники убили. Сергей Иванович пошел искать дежурных, меня отправил за начальниками.

Полковник поспешил откланяться:

– Прошу меня простить, но я вынужден вас покинуть. Олег Валерьевич, вернемся к этому вопросу в другой раз. Евдокимов, Круглов, Чантурия, пройдите с нами. Заключенных нужно пока задержать здесь. Товарищ Дужников, вам бы тоже присутствовать…

Он зашагал к выходу, угрюмо кивая приветствовавшим его заключенным.

– Оружие при охраннике осталось? – уточнил он у меня на всякий случай, хотя это и было очевидно.

– Нет, – подтвердила его догадки я.

Полтавченко тем временем собрал дежурных, выстроил их в колонну и, сложив руки за спиной, сурово отчитывал за преступную халатность. Пораженные, испуганные, растерянные вохровцы и самоохранники топтались, виновато склонив головы. А Баланде что, а Баланде ничего, он со скукой жевал травинку и вполуха слушал лейтенанта, больше интересуясь хлопаньем крыльев птицы в небе, нежели возмущением начальника.

Андрей присел на корточки рядом с телом и изучил зиявшую у него на горле рану. Я с трудом узнавала Чеботарева: слишком уж разительно отличалось то добродушное лицо от этого – исказившегося, побелевшего, окаменевшего.

– Удалось что-то разведать? – осведомился Юровский.

– Пока нет, товарищ полковник, – заерзали усы Полтавченко. – Никто из охраны не видел и не слышал убийства.

– Но все стояли на своих участках! – выпалил вохровец Беляков. Его с Чеботаревым связывала крепкая дружба. И хотя один был вольным, а второй заключенным, меж этими двумя не существовало никаких преград, разногласий или недоразумений. – Никто не покидал поста, товарищ полковник! Пока шла лекция, не было ни звука постороннего, ни крика, ни дуновения ветра. Мы и предположить не могли, что случилась беда! Ну чего они на Володьку-то, товарищ полковник? На Володьку-то чего? Он им вовек слова дурного не сказал, Володька-то, он хороший малый был…

– Отставить истерику! – приказал Полтавченко, и Беляков заткнулся, едва сдерживая горячие слезы.

– Где в этот момент был Григорьев? Его приятели? – спросил Андрей, поднявшись. Он имел в виду Мясника – такая у того была фамилия.

– У себя, – отозвался Евдокимов, бросив тревожный взгляд в сторону жилой зоны.

– Митя, пожалуйста, приведи из санчасти Воронченко. – Юровский потер лоб. – Федя, поди сюда.

Мы не слышали, о чем говорили в сторонке полковник и глава сук, но все поняли без слов. Федя осклабился, созвал других охранников и самоохранников и пошел на абордаж барака законников, чтобы вытащить их из логова и доставить на допрос.

– Может, мне уйти на склад? – тихонько предложила я Андрею.

– Нет, лучше стой здесь, – сказал он сурово. – Всё безопаснее, чем одной в пустом помещении.

Я спряталась в тени, чтобы не привлекать внимания.

Издалека донеслись вопли, глухие выстрелы и звон битого стекла. Мы ждали чего угодно. Того, что стычка перенесется из жилой зоны на улицу; того, что Мясник одержит победу; того, что Баланда все-таки захватит эту свору. Но только не того, что суки вернутся без заложников. Живыми, разве что малость потрепанными.

– Слушай, шеф, они тут ни при чем, – развел руками изумленный Федя.

– Как ни при чем? – оторопел Андрей.

– Мясник сказал, не валили они Чеботарева, – почесал свое ухо-лопух Баланда. – А если это была показательная мокруха, то на кой хрен им заливать мне? Что они, ссутся карты раскрывать? Встретили бы нас засадой, и бита.

– А они что?

– А они, шеф, уже полдня под мухой, – щелкнул Кошелев по шее. – Эти алкаши даже не сразу дотумкали, чего мне от них надо.

Андрей в замешательстве посмотрел на тело Чеботарева, затем на Федю, затем опять на Чеботарева, на вытиравшего сопливый нос Белякова, на хмурого истукана, в которого обратился Полтавченко, и на озабоченного трудилу, потиравшего подбородок.

– Мы идем на поиски улик, – пробурчал Полтавченко.

– А вы, Степан Иванович, – упер руки в боки Юровский, – выясните, кто, помимо Григорьева и его собутыльников, не присутствовал на лекции, но уже вернулся на базу и находится в лагере.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – напыжился Круглов от возложенной на него ответственности. – А что с заключенными? Отпускать?

– Нет, пока пусть будут там, – покачал головой начальник. – Кто знает, может, убийце как раз и нужно затеряться в толпе…

Козырнув, лейтенанты удалились. Через четверть часа подошел Воронченко, одетый в заляпанный кровью халат. Юровский спросил, сколько времени прошло со смерти самоохранника. Не отвечая, доктор прошагал к трупу и приступил к осмотру. Он трогал руки и лицо покойного, а потом пошарил у него под формой, объясняя это тем, что закрытые части тела остывают медленнее.

– Ну что могу сказать, тело пока теплое, зато кисти на ощупь холодные, – сухо комментировал начальник лазарета. – По моим оценкам, он умер два часа назад, плюс-минус час.

– Мы потеряли много времени…

Послышались тяжелое хриплое дыхание и топот ботинок. Вместе с трудилой первого лагпункта на место убийства подошел трудила второго – Гаврилов.

– Есть новости, товарищ полковник, – заявил Круглов. Из его горла вырвался нервный смешок, глаза забегали по земле под ногами. – В общем… надо полагать… судя по всему… мы имеем основания думать, что… у нас случился побег.

– Побег?! – переспросил Юровский с нажимом. – Вы шутите?

– Н-никак нет, – запнулся Круглов, переглянувшись с Гавриловым. – Я организовал перекличку перед мероприятием и повторил ее сейчас. Одна заключенная, присутствовавшая на лекции и отметившаяся у меня перед тем, как войти в зал, исчезла. Еще пропало трое человек, которых не было в КВЧ.

– Да мало ли где они могут быть! – всполошился Полтавченко. – Может, в станок ушли! Ну что вы раздуваете, товарищ помощник начлагеря по труду!

– У троих из них не было пропуска на выход за пределы зоны, – вынужден был поспорить Сергей Иванович. – Как бы то ни было, все четверо должны быть здесь, но их нет.

Андрей стрельнул взглядом в Полтавченко.

– Разберусь, как они умудрились проскользнуть мимо охраны и вахты, – ответил на немой вопрос лейтенант. Его лицо покрылось пятнами.

– Кто бежал? – пытал Юровский Круглова.

– Четверо заключенных, все женщины. – Голова Степана Ивановича неестественно подрагивала от волнения. – А именно: Грушевская Анна Петровна, Прокофьева Дарья Владимировна, Слуцкая Лариса Федоровна и Василевская Мария Олеговна.

Три жучки и Эмигрантка. Три жучки и Эмигрантка. Я тупо прокручивала эти слова, но так и не поняла, как набралась столь разношерстная компания. Логично: кому же бежать, как не воровкам? Но как за ними увязалась Маша? Что ей-то там, в тайге, понадобилось?

– Все долгосрочные, как я понимаю, – проронил Андрей.

– Нет, не все, товарищ полковник, – Круглов сглотнул и наморщил лоб, перебирая в памяти документы. У него там была настоящая картотека, причем не только первого, но и второго лагпункта. – Значит, так. У Грушевской и Василевской были максимальные сроки – двадцать пять лет. С ними все ясно. А вот чего две другие дернули, ума не приложу. Прокофьевой дали всего десять лет за убийство мужа, чего ж ей бежать? Да и оставалось-то шесть лет, а бригада у Дарьи ударная, зачетов много. Последняя – для меня загадка. Села за кражу на три года. Это же смешно! Смешно!

– Вы подтверждаете версию о побеге? – повернулся Юровский к Полтавченко.

– Товарищ полковник, мы нашли труп еще одного охранника, – мрачно доложил Сергей Иванович, только что выслушавший одного из своих оперативников. – Лежит на вахте, тоже перерезано горло. Сомневаться не приходится: эти сучки расчистили себе проход и нырнули наружу. Грушевская, я нисколько не удивлен! Эта бандитка! Рецидивистка! Только она на такое способна!

– Грушевской не было в первом лагпункте, – тихо поспорил Гаврилов. – Это Слуцкая, прачка…

– Сейчас дело десятое, кто и на что способен, – прервал их полковник. – Не тяните, езжайте на поиски.

– Уже собираем отряд, не извольте беспокоиться, – обнадежил начальник оперчекистского отдела. – Женщины в тайге, летом! Вдумайтесь! Да они небось где-то поблизости околачиваются, отбиваются от мошкары и плачут. Бабы – идиотки, они карт не знают! Их словить – раз плюнуть!

– Вот и ловите быстрее, – сказал Андрей. – Потому что они будут убивать всех, кто встретится им по пути.

Полтавченко собрался было вывалить очередную порцию гарантий, как тут на месте оказался Смородин. Он прямо-таки вырос из-под земли, растолкал офицеров и подскочил лоб в лоб к полковнику.

Юровский достал папиросу. Сергей Иванович ретировался.

– Я крайне возмущен! – провозгласил Смородин ультразвуком. – Я вас предупреждал, товарищ Юровский! Предупреждал!

– О чем именно? – Андрей был непоколебим.

– О том, как мы безответственно относимся к охране заключенных! Это самая настоящая халатность! Отсутствие элеме-ртарной дисциплины! – язык Олега Валерьевича стал заплетаться от бури эмоций. – В лагерях, где я служил прежде, враги народа ни шагу не могли сделать без надзирателя. В столовую, на работу, в баню – куда угодно под дулом ор-ружия! Вот что такое дисциплина в режимной зоне!

– Товарищ Смородин, от конвоя освобождены одни лагерные работники и командированные, – запротестовал Андрей. – Остальные находятся под охраной.

– Этого недостаточно! Недостаточно! – Смородин разрезал воздух ребром ладони. – Солдаты должны быть расставлены везде, у каждого угла! Какие там четыре зэка!.. Там вошь не уйдет незамеченной!

– Я уж молчу о том, каково качество нашей охраны! – кивал Дужников, недобро поглядывая на окружающих. – Месяц назад в тридцать пятом ОЛП бригады сами вели своего конвоира, потому что он нажрался как свинья!

Юровский швырнул окурок на землю и затушил его носком сапога.

– Отличное предложение, а теперь давайте по существу, – сказал он тихо и низко. – Да, наша охрана заметно слабее, если сравнивать ее с другими лагерями.

– В разы! – гаркнул Смородин.

– В разы, – послушно повторил Юровский на несколько тонов ниже своего оппонента. – Но здесь непроходимая тайга. Беглецам некуда идти. Они скорее погибнут, чем доберутся до населенного пункта, где их никто не будет искать и никто не доложит в органы. Да и статистика говорит сама за себя. За годы, что я служу на пятьсот третьей стройке, было предпринято около ста пятидесяти попыток к бегству, и ни одна из них не увенчалась успехом. Только в четырех случаях заключенные сумели выскочить на волю, но и их поймали.

– Уж не хотите ли вы сказать, что четыре побега – это приемлемо? – вернув себе спокойный голос, переиначил на свой лад начальник политотдела. Он посмотрел на полковника так, словно того охватил приступ белой горячки. – Товарищ полковник, мы должны стремиться к отсутствию беззакония. Ноль случаев – вот наша цель! А вы ищете себе оправдания!

– Представим на секунду, что мы расставим тысячу охранников по периметру, – выбросил вперед руку Андрей. – И они поймают злоумышленника сразу, а не через пару часов. И что? Вы уверены, что оно того стоит, если результат одинаковый? Думаете, это разумное использование рабочей силы? Оправданный расход средств? Лично я не вижу необходимости увеличивать штат охраны, чтобы пресечь одну попытку к бегству в год.

Угадав, что Смородин приготовился к долгой словесной атаке, он поспешил добавить:

– Однако я, как и вы, недоволен тем, что надзиратели, конвоиры и часовые на вышках пропустили столь приметную группу женщин. Когда мы восстановим ход событий, виновные будут наказаны.

– Рад, что вы хотя бы с этим не спорите, – язвительно уколол его Олег Валерьевич с превосходством и удовлетворением учителя, который усмирил непослушного школьника.

– Ведь не стоит забывать, Андрей Юрьевич, – эхом подхватил особист, – что, как говорит наш мудрый вождь, у чекиста есть только два пути – на выдвижение или в тюрьму…

– А я не чекист, товарищ Дужников, – нахмурился Юровский. – Я инженер.

Запертые в душном зале, зэки подняли гул в культурно-воспитательной части. У вахты тоже скопились сотни заключенных, прибывших с работ. Круглов и Гаврилов, получив разрешение полковника, пошли разводить всех по жилым зонам.

Вооруженные, обутые в высокие резиновые сапоги вохровцы столпились у вахты. Некоторые из них приседали на корточки перед овчарками и давали им понюхать одежду сбежавших. Чувствуя суету, собаки тыкались носами в ткань и поскуливали от возбуждения.

– Они что, идут пешком? – пробормотал Андрей себе под нос, наблюдая, как Полтавченко отдает распоряжения перед выходом.

– И правильно делают, – возразил Евдокимов. – Сам посуди: в тайге тихо, мотор слышен. Беглянки услышат погоню и свернут. А если своими ногами, так собаки легко найдут след и поведут за собой отряд без лишнего шума. Сергей Иванович верно сказал – не могли они уйти далеко.

Андрей выдвинул вперед губу, признавая его правоту.

– Товарищи, мы готовы к началу поисков, – с важной миной объявил Полтавченко. – Планируем вернуть беглянок в течение часа. Наверняка они там заплутали и ходят кругами где-то неподалеку.

– Мы на вас рассчитываем, товарищ лейтенант, – вставил Смородин покровительственным тоном прежде, чем Юровский успел открыть рот.

– Угу, – замешкавшись на секунду, ответил Полтавченко. – Нам и погода на руку. С завтрашнего дня синоптики прогнозируют ливни. Ну дуры, слов нет! Спланировать побег нормально не могут! Дождались бы плохой погоды – задали бы нам ту еще задачку по смытым следам идти…

– Ждем подробнейшего отчета о проведенной операции, – предупредил Смородин, опять перехватив на себя инициативу.

– Сергей Иванович, наведайтесь к нам с Дмитрием Егоровичем сразу, как прибудете обратно, – велел Юровский. – Вне зависимости от времени.

– Есть, товарищ полковник, – козырнул лейтенант и ушел, уводя за собой поисковый отряд.

Лагерщики стали расходиться. Смородин – уже не первый раз – посмотрел на меня с плохо скрытым неодобрением. И хотя я ютилась в тени, прислонившись к стене бани и притворяясь невидимкой, Олега Валерьевича все равно тяготило мое присутствие.

– Идем, – шепнул мне Юровский.

Смородин провожал нас задумчивым взглядом.

– Не расстраивайся из-за случившегося, хорошо? – попросил Андрей, когда мы остановились перед входом на склад.

– Не понимаю, – промолвила я. – Почему с жучками ушла Маша? Она не воровка, и она очень пугливая девушка. Она – и в побег?

Юровский постоял, покусал губу.

– Давай не будем делать поспешных выводов, – произнес он в конце концов. – Дождемся, когда охрана вернет их. Там и выясним.

Он поцеловал меня на прощание и направился домой. Ему предстояла непростая ночь.

Беглянок планировали поймать за час, но не поймали ни за два, ни за ночь, ни на следующий день. Чуткий собачий нос так и не уловил следа, пока земля оставалась сухой. В полдень, как и предсказывали синоптики, над Ермаковом сгустились тучи, а это означало, что поисковая группа отныне будет идти практически вслепую.

В обед до первого лагпункта дошел Полтавченко. Он быстро отчитался перед полковником и начальником лагеря – ведь отчитываться там было не о чем – и с полчаса пропадал в своем кабинете, куда, по случайному, конечно же, стечению обстоятельств, как раз явилась уборщица Оля со шваброй. После Сергей Иванович наполнил канистры с водой, забрал у Ильиничны термосы с кашей и заглянул ко мне на склад, чтобы сгрести консервы. Брови его то и дело сходились на переносице от неудержимой злости, на щеках краснели здоровенные бляхи: гнус от пуза полакомился его кровью.

– И как бабы терпят это в тайге, – прогундосил он, нервно завязывая свой рюкзак-мешок.

На вещевом складе Полтавченко раздобыл новые накомарники, затем вызвал шофера и поехал вместе с ним на грузовике обратно в тайгу.

Мы надеялись, что если вохровцы отдохнут, подкрепятся и пересядут на колеса, то операция закончится в тот же день. Это было бы очень кстати, поскольку обрушившийся дождь оказался сильнее, чем предвещал прогноз погоды. Тропы размыло, в воздухе витала влага. Ночью машина застряла в грязевой яме, и охранники потеряли два часа вдобавок, чтобы вызволить грузовик из западни. Подумали возвратиться, поменять колеса на лошадей, но лишних часов у них не имелось. Они вымотались, сбились с пути и не знали, куда ехать дальше. Утром на поиски выделили еще 10 человек и к ним 10 лошадей в придачу. Новый отряд тоже бродил без точного плана: туда, куда глядят глаза.

Розыск не приносил результатов целых пять дней, и это здорово всколыхнуло управление. Ни разу беглецам не удавалось скрываться так долго. Операция затянулась бы на неделю, а то и на две, если бы однажды не обнаружилось, что вохровцы следовали не в том направлении.

Я поняла, что в деле появилось продвижение, когда заметила на измученном лице Андрея подобие воодушевления. Он ни с того ни с сего приехал в Ермаково в полдень – весь вымокший, запыхавшийся, зато бодрый. Я наблюдала за ним из окна кухни, когда Юровский отряхнулся от стекавшей на лоб дождевой воды и кликнул первого попавшегося на глаза сослуживца – своего заместителя, подполковника Захарова.

– Женя, надо передать поисковым группам сообщение, – бросился Андрей к Захарову. – Я только что наткнулся на местных у дороги. Зыряне видели на Токуреевском озере трех женщин, похожих на заключенных.

Мы с Наташей одновременно нахмурились. Почему трех женщин, если из лагпункта вышло четверо?

– Я найду человека, который доедет с вестями, – подобрался Захаров.

– Пускай прихватит фельдшера. У одной девушки сильные отеки.

Грузовик и его конный эскорт въехали на территорию женской зоны вечером пятого дня. Полтавченко восседал в салоне с видом милиционера, который после нескольких лет следствия поймал серийного убийцу, наводившего ужас на всю область или, чего доброго, на весь Союз. В открытом кузове развалились уставшие солдаты и вымазанные грязью с носа до хвоста овчарки. Они окружили беглянок плотным кольцом. Заключенные мало походили на женщин – скорее, на злых ведьм…

Волосы космами спадали на их загорелые лбы. Кожа побагровела и набухла из-за россыпи укусов. Рубахи были пропитаны потом, порваны; меня передернуло от сочувствия: дыры в одежде открывали гнусу доступ к самым деликатным частям тела и позволяли безжалостно терзать их. Хуже других зэчек выглядела Лариса. Она вообще кое-как разлепляла заплывшие веки. Жучки всегда были остры на язык, но сейчас они молчали, они только чесались, чесались и чесались.

Ермаково вновь накрыл ливень. Дождевая стена смывала все на своем пути. Она избивала не высохшие после предыдущих осадков лужи, крыши серо-коричневых бараков, людей, бежавших по вязкой жиже в укрытия. Жучки задирали головы, подставляя воспаленные лица, и холодные капли успокаивали их зудевшие бугры.

Я стояла под крышей барака-столовой и смотрела, как беглянок спускали с грузовиков на землю. У Даши порвалась юбка, и всеобщему взору открылись ее трусы, впрочем, ни ей, ни мужчинам до тех трусов дела не было. Начальница лагеря Казакова отдавала одно поручение за другим, активно жестикулируя руками. Прибежали фельдшеры, подхватили жучек под локти и потащили их в больничные палаты.

Я сорвалась вон из-под козырька и побежала за территорию зоны, к избе полковника. Грязь под моими ногами плескалась, пачкала юбку. Сапоги скользили, как по размякшему маслу. Я взлетела на веранду и постучала. Андрей оказался дома.

– Что с ними случилось? Вы выяснили? – накинулась я на него без предисловий, убирая со лба мокрые волосы.

Юровский пропустил меня внутрь и стал разыскивать полотенце.

– Ну что же?! – воскликнула я.

– Выяснили, – сказал он, вздохнув.

– Не томи!

Он протянул мне полотенце. Я взяла и замерла с ним в руках.

– Они неплохо продумали побег, – начал рассказывать Юровский. Я жадно слушала, не пропуская ни единого слова. – Несколько месяцев назад завели переписку со старым приятелем Грушевской. Целую цепочку выстроили: нашли кого-то из бесконвойных, кто может передавать письма вольному человеку в Ермакове, а тот уже должен был перенаправлять другу этой Ани. В переписке условились, что друг встретит их в Игарке. Изучили по карте, в какую сторону идти. Назначили день. Всё рассчитали: и то, как слиняют от конвоиров, и то, что осадки смоют запах их следов, и то, что друга они будут ждать у кого-нибудь из бывших заключенных в Игарке. Слуцкой только не повезло – в час побега ее заперли в КВЧ, вот и пришлось расчищать себе путь… Они преодолели почти девяносто километров за пять дней и едва не достигли места встречи, где сели бы на судно до Красноярска. Нам дьявольски повезло, что мы схватили их в последний момент. Иначе полетели бы головы. Моя в первую очередь.

– Понятно. – Я от нетерпения подпрыгивала на месте. – Ну, а что же Маша? Василевская? Почему не вернулась? Где она?

В его глазах блеснули печаль и сочувствие.

– Она потерялась в тайге? Ее не нашли?

– Ее нашли, Нина.

– Она умерла? – то ли спросила, то ли сказала я. Андрей кивнул. – Что произошло? От голода? Маша жаловалась постоянно…

– Ее убили, – ошарашил он меня.

– Убили! – воскликнула я. – Вохровцы открыли огонь? Напал хищник?

Он мотал головой, не встречаясь со мной взглядом. Остался лишь один возможный вариант.

– Жучки? Они убили Машу? – задрожала я. – Почему?

– Они ее зарезали и съели.

Я застыла. Слова «Машу» и «съели» не укладывались в моем мозгу, не крепились одно к другому. Наверное, Андрей шутит или я его неправильно понимаю?

– До чего же надо было дойти, чтобы съесть свою?!

– Она никогда не была им своей, – поправил меня Андрей. – Нина, я знаю, как тяжело принять такие вести и насколько эта ситуация кажется тебе абсурдной, но то, что случилось с Василевской, – в лагерях сценарий весьма обыденный, несмотря на свою жестокость. У женщин не было оружия, чтобы охотиться, и они не умеют ловить рыбу. Бежали, по сути, с голыми руками. Они осознавали, что им не выжить в тайге без еды. Поэтому они заранее задобрили подходящего человека, вошли к нему в доверие, а потом забрали с собой на убой. Таких, как Василевская, называют барашками или коровами… Даже если бы резать на мясо ее не пришлось, жучки все равно убили бы ее – она была лишней, на нее поддельных документов не готовилось и билет не покупался.

Мне внезапно вспомнилось, как жучки сначала подкармливали бледную, шатавшуюся от усталости Наташу. Они планировали склонить к побегу ее, это мне теперь было очевидно; однако воровки просчитались – Наташа никогда не опускала рук и, борясь за жизнь, попала на спасительную кухню. Тогда жучки переключились на самую слабую, самую податливую, самую ведомую, самую мечтательную и далекую от реальности девушку – Эмигрантку. Не справившись со свалившимися на ее плечи невзгодами, Маша стала пищей для более сильных людей.

– Отряд обнаружил останки у кострища на Токуреевском озере, – со скорбью в голосе продолжал Андрей. – Мне очень жаль, родная.

Видимо, по моему лицу катились слезы, потому что он сам поник и прижал меня к себе.

Режимные деревушки долго не могли оправиться от известия о женщинах-людоедках. Заключенные втайне мусолили, обсасывали подробности, а когда этого стало недостаточно, додумывали, воображали и пересказывали друг другу самые душераздирающие предположения. Однажды узница, пережившая блокаду Ленинграда, заявила, что жучки больно похожи на ее знакомых каннибалов; якобы из-за питания человечиной у них появился зловещий блеск в глазах и багровые пятна на щеках. Остальные присмотрелись к беглянкам и, найдя характерные «приметы», побежали делиться открытием с другими. Сколько Рысакова ни объясняла невеждам, что человечина, в сущности, ничем не отличается от свинины, курятины или баранины и она, как и всякое мясо, не может придать людоеду вид злодея, – те отмахивались от нее и все равно кудахтали по углам, возбужденно охая и ахая.

Гаврилов гонял жучек, как спортсменов перед всесоюзными соревнованиями. Мало того что они вкалывали на общих, так лейтенант еще и давал им наряды по окончанию трудового дня. Уголовницы таскали воду, чистили псарню, драили начальственные и зэковские туалеты – в общем, выполняли самую грязную работу. За убийство и побег они схлопотали каждая по 25 лет (которые, впрочем, с предыдущим сроком не суммировались, поэтому у Груши получилось всего несколько лет в довесок). И больше они не имели права занимать «придурочные» должности. Никогда.

Их афера стала запоминающимся уроком в назидание остальным сидельцам. У каждого из нас отныне было высечено на подкорке мозга: бежать из колонии не просто бессмысленно, это опасно и сулит весьма неприятные последствия. Надзиратели тоже присмирели: из-за побега шестерых вохровцев отправили на гауптвахту, троих самоохранников перевели на общие, начальника охраны Михалюка разжаловали.

– А беглянкам в тайге не попадались волки или медведи? – приоткрыв рот от любопытства, вопрошала подросток Аза.

– Каким беглянкам? Какие волки? – косили под дурочек мы.

– Ну побег же недавно был, – недоумевала Аза.

– Мы ничего не слыхали, – отвечали хором.

Мы с Наташей и Тоней стояли рядом с продуктовым ларьком во втором лагпункте, когда Аня, Лариса и Даша носили ведра с водой на кухню. В последние дни они все больше помалкивали и хмурились – то ли оттого, что им не удалось свинтить из лагеря, то ли оттого, что наказание оказалось строже ожидаемого. Груша между делом пыхтела махоркой, Лариса вздыхала, скобля ногтями щеку в укусах.

– Анька, а Анька, – позвала Журналистка с опаской.

– Чего тебе? – проворчала та, не поднимая глаз. Вероятно, ее утомило повышенное внимание к собственной персоне.

– Расскажи: как оно? Ну, человеческое мясо-то?

– Задолбали, а! – каркнула Груша. – Че ж вас всех так колбасит?

– Когда ж еще доведется спросить! – Тоня изнывала от любопытства.

Аня разогнулась, отпустив ведро, и вытерла капли со лба.

– Жрать неудобно – пока откусишь, челюсть вывихнешь, – пожаловалась она. – Заточкой резать приходится.

– Жилистое, ясно, – задумалась Тоня. – А на вкус как?

– Да мясо как мясо, – неопределенно пожала Аня плечами. – Свинину вроде напоминает. По крайней мере мне как-то сразу вспомнился праздничный ужин у нас на хуторе… А может, это просто с голодухи. Мы три дня крошки в рот не брали, на четвертый всё, хана, озверели. Ну и Маша тут эта ходит… Канючит последнюю корку хлеба, воет так противно. Я начала че-то догонять, только когда пузо себе набила…

Представив Машу, бесчувственно распластавшуюся на земле, разделанную, как корова, и глядящую вдаль невидящим мученическим взором, я закипела и едва не швырнула в эту хищницу чем-нибудь тяжелым.

– А ты бы еще раз съела человека? – осмелела снова Тоня. Она, как бывшая газетчица, вообще обожала задавать вопросы.

Мы инстинктивно прижались друг к другу. Этот вопрос занимал многих. И хотя мы понимали, что к людоедству женщин толкнул именно голод, а не вкусовые предпочтения, в глубине души у нас все равно скребло.

К нашему облегчению, Аня скривилась:

– Че мне человека валить, если я сыта?

Мы издали коллективное согласное мычание и на том успокоились. Довольная собой, Тоня задымила самокруткой.

Из-за угла вылетел Смородин. Остановившись возле нас, он внимательно осмотрел каждую. И если вкалывающие жучки не вызвали у него нареканий, то при виде нас троих, праздно отдыхавших на солнце, подполковник рассердился.

– Здравствуйте, гражданин начальник! – поприветствовали мы его.

– Отдыхать изволим! – гаркнул Смородин.

– Всего пять минут перерыва, гражданин начальник, – примирительно улыбнулась ему Наташа.

– Товарищ начальник режима! – грозно прогавкал подполковник, и из штабного барака немедленно вылетел Усольцев. – Что тут у вас творится!..

Усольцев, не понявший, в чем мы провинились, тем не менее виновато пробормотал извинения; брови его зло сдвинулись к переносице. Следующие пару недель начальник режима второго лагпункта будет устраивать спонтанные шмоны в бараках, остервенело гнать зэчек с улицы и сваливать на всех попавшихся под его руку лагерниц лишнюю работу. Меня он тоже припашет косить траву в зоне, не интересуясь тем, что я из обслуги, а не из работяг.

– Ну, с Адмираловой-то все ясно, она на птичьих правах занимает должность, которая не подразумевает сильной нагрузки, – сказал Смородин, презрительно причмокнув губами. Я сжала челюсти, чтобы не сболтнуть лишнего. – А ты Рысакова, да? Судомойка первого лагеря?

– Верно, и на раздаче стою, – уже менее уверенно отозвалась Наташа.

– Угу, угу, – сморщил он лоб, запоминая, а затем кивнул Журналистке: – А ты кто такая и где работаешь?

– Зэка Ковтун, статья пятьдесят восемь, одиннадцать, двенадцатая бригада.

– Рысакова, на кухню, живо! – скомандовал Смородин. Смешавшись, Наташа подчинилась. – Адмиралова, сегодня зайду к тебе за планом по расходу продовольствия на ближайшую неделю.

Подобных планов я сроду не составляла, но тоже покорно поплелась в первый лагпункт.

Смородин редко участвовал в текущей жизни лагеря. Как начальник политотдела он занимался перевоспитанием заключенных и выполнением воли партии на 503-й стройке; он не сыпал приказами, связанными с распорядком дня, перечнем обязанностей или сведением отчетов. То были задачи не его высоты полета.

Мы насторожились: не имели понятия, как трактовать внезапную перемену.

Глава 12

В царстве животных существует так называемое водяное перемирие: во время засухи хищники перестают охотиться у источника воды и позволяют потенциальной добыче спокойно утолить жажду. По крайней мере, подобная сцена описывается в «Книге джунглей». Не думаю, чтобы голодные львы, гепарды и гиены, а уж тем более поджидающие в реке крокодилы читали сказку про Маугли и соблюдали гуманное правило; зато у нас, в лагпунктах Ермакова, было схожее с водяным перемирием явление. Когда наступила долгожданная жара, мы плюнули на все войны и стали наслаждаться крохотным кусочком истинного лета.

Заключенные бродили по улице под любым предлогом, лишь бы полюбоваться ярко-голубым безоблачным небом. Оно перестало давить и теперь, наоборот, вызывало в груди ощущение полета, свободы, даже счастья. Солнце припекало, подбираясь к замерзшим за зиму костям, зеленая трава щекотала кожу. Ни один лагерщик – ни Круглов, ни Чантурия, ни Смородин и даже Дужников – не высказывался против наших бесцельных прогулок по зоне, да их самих, собственно, разморило не меньше нашего, они сами ходили будто бы во хмелю. В станке каждый вечер гуляли подвыпившие мужчины. Парочки устраивали свидания на берегу. Музыканты, развалившись на порогах палаток, играли на баянах и балалайках. Бригады заключенных сновали по лесу в поисках белых грибов, подосиновиков, подберезовиков, и Ильинична сварила на весь лагерь такой вкусный грибной суп, что мы дочиста вылизали миски.

Баланда пока не покушался на клан Мясника и бросил привычку устраивать спонтанные операции по ссучиванию честных воров. Ряды законников поредели за последний месяц. Армия главного суки, наоборот, росла и процветала. Все знали, что Федя не угомонится, пока не подчинит своей воле последнего противника, но были благодарны и за временную передышку.

Лебедева забрала свои вещи и перебралась в культурно-воспитательную часть. Ни она, ни Юровский, ни я по понятным причинам не афишировали переезда, однако на следующее утро, разумеется, все были в курсе свержения фаворитки. Сплетники принялись распространять параши[24] относительно причины разрыва (точнее, перемывали мне косточки). Они называли Катю «бедняжкой», «брошенкой» и «одиночкой», пусть она не выглядела ни бедной, ни брошенной, ни одинокой; они спорили, удастся ли ей создать семью с другим мужчиной, и, более того, уже вовсю дискутировали, с кем бы Лебедевой еще попытать счастья – не куковать же, спаси господи, без мужа.

– Столкнулася я с ней намедни, лица на ней нету, а глазенки-то завистливые: а то ж, мы с Темой как раз зажимались, – разглагольствовала, хихикая, Яна. Она только забыла упомянуть, что зажимались-то они после ссоры, во время которой ревнивый Артем отлупил свою суженую, поставив еще пару синяков к уже имеющейся Яниной коллекции.

Слухи бушевали, бушевали да поутихли. Во многом благодаря завидной выдержке Кати: она держалась столь свободно и уверенно, столь несгибаемо и жизнелюбиво, что людям не о чем было потолковать как следует.

Мы с Андреем не провоцировали сплетников. Смородина с особистами тоже. Мы встречались исключительно наедине, избегая посторонних глаз. О том, чтобы жить вместе, и речи быть не могло. Юровскому понадобилось все его мужество, чтобы поселить у себя любовницу-бытовичку, за меня же ему пришлось бы расплачиваться гораздо серьезнее.

Особенно ясно осознали мы свое шаткое положение, когда Андрея ни с того ни с сего вызвали в Игарский райком партии. На полковника подал жалобу тот самый вербованный культорг Литюшкин, который метил на должность начальника КВЧ, но получил отказ, так как ее заняла Лебедева. Среди прочего в своем заявлении Литюшкин сообщил, что зэка Лебедева, осужденная за кражу, получила эту должность благодаря покровительству начальника строительства №503 полковника Андрея Юровского, открыто сожительствовавшего с ней в своем доме за пределами второго женского лагпункта, вопреки всяким мыслимым и немыслимым нормам. А он, Литюшкин, свободный гражданин и коммунист, не желает подчиняться заключенной и вообще считает их с полковником связь аморальной. В Игарке состоялось партсобрание. На нем Юровский заявил, что живет он один, с обозначенной заключенной не сожительствует и что она, как положено, отмечается два раза в день во втором лагпункте (к тому моменту все сказанное им было правдой). А что до должности, добавил полковник, то он признает свою ошибку и предлагает товарищу Литюшкину в ближайшее время приступить к обязанностям начальника КВЧ первого лагеря. Литюшкин был в восторге. Райком, глубоко встревоженный ситуацией, сделал Юровскому строгий выговор с занесением в личное дело, то есть вынес предупреждение перед исключением из партии. А это было очень опасно.

Тем временем улов енисейских рыбаков рос. К нам в Ермаково переводили новых заключенных, умевших удить, и в итоге штат из одной превратился в несколько бригад. Эти бригады уходили с конвойными затемно и возвращались на базу после заката. За ними, тарахтя, катили студебеккеры, заполненные блещущими серебром рыбинами. Некогда щуплые, бледные, бессильные рыбаки потихоньку отъедались. Им дозволялось обедать тем, что они добыли сами. Вместо того чтобы ждать с кухни термосы с пустой баландой, рыбаки разводили костер и варили уху из только что пойманного сига, осетра или омуля. Суп получался таким вкусным, что рядовой Салоян буквально сроднился со своими подопечными. Он ласково называл их мужиками и приносил к столу то лепешку, то сушеные овощи, то сало. Иногда и Юровский с Захаровым срывались с работы, чтобы посидеть у костра и попробовать рыбацкой ухи. Я глотала слюну, воображая себе ее вкус и ковыряя в миске перловую кашу.

Однажды за стаканчиком разведенного спирта заключенные предложили полковнику порыбачить в выходной день. Ранним воскресным утром, за пару часов до восхода солнца, Юровский пришел на Енисей со снастями. Вечером он, грязный, пахнущий дымом, тиной и рыбой, пьяный, но гордый, завалился ко мне на склад с гигантской нельмой (больше его руки) и приготовил суп по тому самому рецепту. Я вылизывала тарелку, просила добавки, Андрей же сетовал, что на плите получается совсем не то блюдо, нежели на костре.

Выловленную заключенными рыбу стали поставлять во второй и третий (он тоже был мужским) лагпункты Ермакова, затем небольшие партии уехали в ОЛП, расположенные глубже в тайге. Юровский и в другие крупные поселки при стройке отправил поручения, чтобы те начали добывать рыбу для нужд заключенных самостоятельно. Поселок Янов Стан находился на берегу реки Турухан, поселки Долгий и Седельниково – на берегу реки Таз, Уренгой раскинулся у реки Пур, и было бы кощунственно при всем этом богатстве продолжать кормить строителей подтухшей рыбой, считал полковник. Так ермаковская практика начала распространяться по всей 503-й стройке.

Я контролировала погрузку рыбы в пятый лагпункт, когда проходила традиционная утренняя перекличка. Украдкой передала водителю грузовика Вернеру записку (у моей бывшей соседки по бараку в пятом отбывал срок лагерный муж), и он кивнул, не задавая лишних вопросов. До сих пор не проснувшиеся зэки за моей спиной щурились, глядя через накомарники в высокое ярко-голубое небо. Уже начинало припекать, поэтому серые люди время от времени вытирали носовыми платками взмокшие шеи. Когда Круглов отметил каждого, к строю вышел полковник в белом кителе. Он выпрямился во весь рост, упер руки в боки и приподнял голову.

– Доброе утро, граждане!

– Здра-а-авствуйте, гражданин начальник! – хором прогалдела толпа.

– Короткое объявление! – Юровский тоже сощурился на солнце и приложил ладонь ко лбу козырьком. – Как вы знаете, недостаток солнца на Крайнем Севере негативно сказывается на нашем с вами здоровье. Поэтому когда в прошлом году наступила жаркая пора, мы старались не потерять ни единого солнечного дня. В этот раз предлагаю поступить точно так же. Вы согласны?

Послышался неразборчивый галдеж, головы-накомарники закрутились. Старожилы воодушевились, а заключенные, которые провели на стройке меньше года, недоуменно захлопали глазами. Публика выдавила в ответ растянутое «да-а-а-а».

– Отлично, – сказал полковник, не сомневавшийся в поддержке. – По прогнозам синоптиков, ближайшие пять дней будут солнечными. В течение всех этих пяти дней вы сможете купаться и загорать. На перерыв отведено время с двенадцати до четырнадцати часов.

Все ахнули от радости.

– Но мы обедаем в тринадцать часов, гражданин начальник, – вклинился тонкий как глист мужчина с безнадежным взглядом.

Толпа затаила дыхание.

– Обед не отменяется, – уверил начальник стройки.

Все дружно выдохнули.

– В полдень конвой соберет вас, чтобы сопроводить до ближайших озер, – продолжал Юровский.

После этого воспрявшие духом гулаговцы стали подходить к нарядчикам. Вася вальяжно курил самокрутку, распределяя мужчин на работы.

Ближе к полудню Юровский явился ко мне на продовольственный склад – без формы, в одной лишь футболке, брюках и ботинках на гибкой подошве, с чемоданом. Взволнованно сказав, что меня ждет сюрприз, он велел собрать сумку со сменной одеждой и запереть барак. Положа руку на сердце, я не слишком-то любила сюрпризы – меня тяготила неопределенность; и все же я охотно подыгрывала Андрею, изображая глубокую заинтригованность, чтобы сделать ему приятно.

За пределами лагеря нас поджидал внедорожник. Водитель полковника Виктор передал начальнику ключи и, тепло распрощавшись с нами (он спешил к беременной жене Дуняше), пошел в сторону станка. Мы сели в раскаленную, душную машину. Андрей завел двигатель и рванул прочь от лагеря, на волю. Я понятия не имела, куда именно, но была рада еще разок вырваться из всех наших уз.

Солнце припекало мою высунутую наружу руку. Ветер бил в открытые окна, дезориентируя голодных насекомых. Юровский между делом рассказывал мне о том, как они с Виктором много лет колесили по бездорожью и сколько всего приключилось с ними в дороге. Он в красках расписывал, как их машина угождала в трясину, как везла их ночью в восьмой ОЛП без фар, как глохла в тундре на зимнике в минус 30…

– Вы заглохли на морозе вдали от базы! – воскликнула я.

– Да, пробудить ее не удалось, и мы ждали попутку, – ответил он. – А чтобы не окоченеть, жгли все, что находилось под рукой, – даже схемы и карты, которые были нужны для работы. Но поднялся шквальный ветер, и все усилия пошли коту под хвост. Тогда мы построили снежное убежище…

– Разве это может спасти? – поражалась я. – Просто зарыться в сугроб, как медведь?

– Верное средство, – говорил он, снижая скорость на повороте. – Благодаря теплу, которое исходит от тела, температура в убежище поднимается до плюс пяти градусов.

Я качала головой от удивления. У меня, праздной барыньки, отсутствовали элементарные навыки выживания. Что для меня было геройством и проявлением редкой смекалки, то для тех, кто воевал под градом бомбардировок и выстрелов или выживал в тылу, было посредственностью, обыденностью, частью будничной жизни.

Андрей припарковал внедорожник и достал сумки из багажника. Я спрыгнула на землю и, приглядевшись, различила между стволов лиственниц синюю гладь чистого озера. Ветви наверху зашелестели от ласкового теплого ветра.

– Это место полностью в нашем распоряжении, – сказал Андрей, подойдя ко мне. – Мы здесь одни.

– Тогда пойдем скорее, у нас всего два часа!

Он склонил свою голову к моей:

– У нас три выходных. Спешить нам некуда.

– Выходных? Каких выходных? – расхохоталась я. – Простите, гражданин начальник, но я в этом году отгуляла все отпускные. Меня не отпустят даже за свой счет.

Я решительно направилась к берегу, но он меня перехватил.

– Ради ударника ваше начальство пошло на уступки, – подмигнул Андрей.

– Ты не шутишь? – нахмурилась я. – Нас не будут беспокоить три дня?

– Так точно, мадам. – Его взгляд стал хитрым и предвкушающим, как у мальчишки, который задумал шалость. На щеках заломились ямочки.

– И мы не возвратимся в лагерь на ночь? – не укладывалось у меня в голове.

Как же так: заключенная пропустит утреннюю и вечерние переклички! Что же станется с лейтенантом Кругловым! Как всполошатся клыкастые особисты! Как взбесится Полтавченко, который планировал покутить сегодня в ресторане!

– И не вспоминай, что где-то есть этот чертов лагерь! – взмолился Андрей. – Я все устроил. Никто не будет прочесывать тайгу с собаками в поисках пропавшей зэка Адмираловой, обещаю. Официально ты уехала с делегацией в шестой лагпункт – проверять хранение продовольствия.

– А как же мой склад?

– Будет стоять там же, где ты его оставила, – усмехнулся Андрей. – А пока тебя заменит Рысакова. Я передал ей копию ключей.

Не веря в реальность свалившегося на меня отпуска, я пошла вслед за Андреем. Наше озеро оказалось небольшим, но невероятно живописным – впрочем, на Севере вся природа отличалась величественной, степенной красотой. Прозрачная вода плескалась у пляжа и омывала груды массивных камней; по ту сторону берега возвышались холмы, покрытые густым лесом, и создавалось впечатление, будто деревья вырастали прямо из воды, пустив корни в дно. Царствовавшие в этом месте гармония и уединение одним взмахом вытеснили из меня суету, тревогу и заботы. Я вдохнула полной грудью.

На берегу куковала старая избушка, арендованная Андреем у местных. Со временем бревна в срубе стали гнить, домик накренился, весь перекосился, как лицо старухи. Белая краска на ажурных наличниках потрескалась. Крышу ремонтировали много раз. Полуразрушенная хижина рядом, скорее всего, служила подсобкой; неподалеку возвышался вход в погреб-ледник. И хотя на первый взгляд казалось, что избушка давно заброшена и, мудро взирая на озеро, доживает свой долгий век, она была не просто жилой – но любимой, лелеемой изо дня в день.

Когда мы ступили внутрь, в нос ударили запахи древесины, высушенных трав и хлопкового постельного белья. На кухне я обнаружила банки с разными соленьями, гору мисок и тазов разных размеров, натертую до блеска посуду. Полки украшали керамические фигурки котов и лошадей, на стульях висели полотенца с вышитыми петухами. Большую часть хозяйской спальни занимала громоздкая, тучная белая печь, под весом которой не выдержал и просел фундамент. Вытоптанный, выцветший коврик прикрывал такие же повидавшие виды половицы, в углу приютилась прялка. Посередине стола гордо подбоченился нарядный самовар, явно почитаемый в этом доме. На стенах висели миниатюрные сельские пейзажи в рамочках. Ни радио, ни плакатов, ни портретов вождей – это был поистине уголок тишины, крепость среди мирской суеты. Разве что часы ненавязчиво отстукивали секунды, а наполовину ободранный календарь напоминал о том, какое сегодня число на белом свете.

Ветхость, бедность и деревенская простота, обыкновенно непривлекательные взору, в этой избушке приобрели совсем иной смысл: они-то, наоборот, и вдохновляли, и настраивали на лирический лад, сливаясь с природой и становясь неотъемлемой частью райского закутка.

Двуспальная железная кровать скрипнула, когда я села. Андрей раздвинул пожелтевшие с годами занавески и приоткрыл форточку. Свежий воздух кое-как пробивался сквозь несколько слоев марли, которыми было аккуратно перемотано окно. Затем мой спутник взялся за сумки и принялся аккуратно развешивать свои вещи на плечики – не то вдруг деревья вокруг озера увидят полковника в мятой рубашке, ай-яй-яй…

Он переоделся в плавки, я – в обычную белую сорочку; выбор мой был бы странным, если бы не отсутствие в гардеробе заключенной купальника и если бы не мое сознательное желание воскресить в памяти любимого мужчины образ молодой девушки, чье упругое девическое тело вырисовывалось под полупрозрачной тканью после купания. Мне очень хотелось снова почувствовать себя той безрассудной, легкомысленной, пленительной особой, очаровавшей Андрея на танцах, а не изуродованной лагерем женщиной, которая постоянно пребывает в страхе. Впрочем, Юровскому теперь тоже было далеко до беззаботного улыбчивого парня из прошлого, разгуливавшего передо мной с голым поджарым торсом.

– Ты уже не тот тощий мальчишка, – кивнула я на его округлившийся животик, проворно прятавшийся под кителями.

– Что, разочарована? – Андрей покосился на меня с ухмылкой.

– А мне так больше нравится! Ты с этим животиком…

– Толстый, – подсказал он.

– Нет, уютный. Родной.

– Ах, уютный, – повторил Андрей с деланным пониманием и с насмешкой в глазах. – Невероятно сексуально, м?

Засмеявшись, я побрела на берег. Мелкие камни копьями впивались мне в ступни, солнце шпарило кожу. Налетели бешеные, алчные до крови слепни, мошки и комары. Ветер колебал подол моей сорочки, и тот хлопал у меня между икрами. Я ступила в озеро. Вода лизнула пальцы ног и пятки, поглотила лодыжки. Озеро было холодным, по-заполярски холодным, поэтому я заходила в него медленно, покрываясь мурашками и дрожа. Андрей же без всяких церемоний рухнул в воду и нырнул с головой – точно так же, как когда-то прыгал в Усове в теплую бархатистую реку, все равно что в парное молоко…

Мы доплыли до середины озера и вернулись на мелководье. Согревшись и расслабившись, я замерла и повисла в невесомости. Послышался тихий плеск; волны тряхнули гладь озера. Андрей прижался к моему скользкому холодному телу своим, таким же скользким и холодным, телом. Капли цеплялись за его щетину, вокруг серых глаз слиплись мокрые ресницы. На нос опустился чертов слепень, но я на страже, я прогнала.

Я запрыгнула сверху, обхватив ногами его талию. Поддерживая меня, Андрей ушел глубже ко дну, и вода коснулась линии его нижней губы.

– Нина… – сказал он. – Ты когда-нибудь думала, что мы с тобой еще раз встретимся?

– Нет, – соврала я, разбив хрупкую романтику.

– А я думал, – продолжал Андрей с жаром, слизнув каплю с губы. – Остановлюсь и давай размышлять: чем ты занята в эту самую минуту? Вот получил я диплом и назначение на Волгострой – и сразу представил, как мы с тобой едем в поселок Переборы в качестве мужа и жены. Комната у меня там была – не развернуться, но для нас она все равно была бы домом… Когда мне в сорок третьем пришло письмо с сообщением о папиной смерти, я был разбит, мне нужна была твоя поддержка. Когда я лежал в госпитале с дырявым плечом – гадал: как война изменила твою жизнь? Жива ли ты? Из госпиталя я отправился прямо в Москву, в Кремль, на совещание к твоему мужу Загорскому. Да, мы были знакомы… Он толковый, дельный человек. Внимательно слушал нас, прибывших с полей, говорил кратко, внятно, только по существу. Я смотрел на него и изнывал от ревности. Меня выводило из себя, что женщина, которую я любил, досталась ему, что он жил с ней, спал с ней, что ему принадлежат ее губы, ее длинные ноги, ее смелый, бросающий вызов взгляд, что смеется она для него, и дразнит она его, и целует она его, а не меня. Потом я немного поостыл и решил пригласить его выпить, втереться к нему в доверие, чтобы как-нибудь пересечься с тобой… Но я тогда струсил и уехал обратно на фронт. Да и что бы я сказал? Как и раньше, я не мог тебе ничего предложить. А знаешь, что пришло мне на ум, когда я приехал в Абезь в сорок четвертом?

– Что? – спросила я, проводя пальцами по шраму на плече.

Андрей посмотрел на таежные холмы, купавшиеся в лучах солнца.

– Я увидел вдалеке необъятную лесотундру и внезапно понял, что здесь-то точно тебя не встречу. Раньше существовал хотя бы крошечный шанс столкнуться с моей Зиной на передовой, в переполненном кинотеатре или на людной улице в праздник… Но прибыв на Крайний Север, я забрался так далеко, что ты стала вне досягаемости для меня. Вот тогда я попрощался с тобой и схоронил несбыточную мечту.

Полку гнуса, жужжавшего вокруг нас, прибывало. Устав отмахиваться, мы нырнули в воду с головами и проплыли метров пять, а потом опять прильнули друг к другу.

– Папа был убежден, что я не обрету счастья, пока не добьюсь всего, чего только может добиться женщина, – произнесла я, выжимая волосы. – Пока не выйду удачно замуж, пока не обзаведусь ворохом детишек, пока не достигну финансового благополучия и определенного статуса, который смог бы уберечь меня от невзгод простых смертных. Не добьешься одной из целей – вся система рухнет, так считал мой папа. Сейчас я осознала, что счастье нельзя загнать в какие-либо рамки. Это не конструктор: собери все нужные детали и получи результат. Я была счастлива тогда, в Усове, я счастлива здесь и сейчас – несмотря на все «но», несмотря на то, что мое счастье приготовлено не по привычному рецепту. А какая, к черту, разница, если мне хорошо и тебе хорошо?..

– Хорошо – это не то слово! – выдохнул он, прогнав мошку.

Андрей нежно поцеловал мое лицо, шею и запястья. Вымокшая сорочка медленно поползла вверх и со шлепком упала в воду. Рассудив, что лучше оставить нас двоих наедине, она тихонько поплыла к берегу, подгоняемая слабыми волнами.

Он подхватил меня на руки и унес в дом.

Помню запахи пресной воды, пропеченной солнцем кожи, шерстяного покрывала, старой древесины и пота. Помню, как губы оставляли влажные следы, как он перевернул меня и лег сверху, как расцвело внизу живота, как удерживали капканом сильные руки, как перекатывались твердые мужские мышцы, как визжала кровать, ударяясь изголовьем о стену, и как возле уха раздался тот самый низкий хриплый стон. Помню его глаза – блаженные и сытые; помню, как мы рухнули на спины, задыхаясь. Я была желанной. Любимой. Свободной. Я была счастливой.

Вечером мы сидели на скамейке во дворе, глядя на озеро. Андрей готовил свинину на костре, а я, вооруженная веником, отмахивала от нас насекомых. Репудин помогал слабо. Когда кусочки на шампуре покрылись румяной корочкой, я прошла босиком в избу, сама любуясь своими чуть позолотевшими за день стройными ногами, и порылась на кухонных полках. Нашлись бокалы из помутневшего со временем стекла, и мы разлили в них вино – Буранов привез его Андрею в марте. Как только мясо прожарилось, залоснилось от жира, мы накинулись на него, словно голодали неделю. Мы впивались в мягкую лепешку зубами, откусывая ломти, которые не умещались во рту, и лакали красное сухое, и всего нам было мало, всего нам хотелось добавки.

Ни один из нас не удосужился достать из озера сорочку. Так и бился о камыши белый ком, символ нашего воссоединения.

Ночью Андрей запрокидывал на меня то руку, то ногу или просто прижимался боком, лишь бы чувствовать во сне мою близость. Спали мы коротко, с перерывами, не в силах оторваться друг от друга, упиваясь один другим, щедро выплескивая скопившуюся за долгие годы тоску.

Вопреки оптимистическим прогнозам синоптиков, второй и третий дни нашего отпуска оказались серыми и дождливыми. Но нас это не расстроило. Мы спозаранку выходили на охоту (точнее, выходил Андрей, а я училась у него), купались в ливень, спали после обеда, переплетаясь под теплым одеялом, мы даже не отказались от идеи есть на свежем воздухе, поскольку Андрей смастерил навес.

За эти три дня мы забыли, где мы, кто мы и зачем мы, – и просто растворились в тихой любви.

* * *

– А дальше что было? – поторопила меня Наташа, затаив дыхание.

Мы вдвоем втиснулись в мою койку на складе и слушали, как дождь на улице барабанит по окну и подоконнику. Небо почернело. Через час прогремит отбой и третий день моего «отпуска» официально завершится, а пока я ловила последние минуты эйфории и отказывалась возвращаться к действительности.

– А дальше мы собрали вещи, положили ключ от дома под камень и сели в машину, – уже с меньшим энтузиазмом ответила я.

– Смахивает на сказку, – мечтательно вздохнула Наташа. – Найти любимого мужчину спустя столько лет у черта на куличках и воссоединиться, несмотря на все невзгоды! Знаешь, это словно сюжет избитой мелодрамы.

– И все равно мы пока не дождались своего финала «жили долго и счастливо», – натянуто улыбнулась я. Райком, особист Дужников и Смородин не давали мне покоя.

Ливень снаружи усиливался. В этом году жителям Ермакова не повезло – вместо обещанных пяти знойных дней нам пришлось довольствоваться одним. Сгустившиеся тучи и поднявшийся прохладный ветер уничтожили надежды на возвращение душащего солнца. В Заполярье ранним рейсом прибывала осень.

– Ты объяснишь, откуда взяла такую красоту? – указала я на ее новенький жакет с широкими плечами. Сшитый из шерсти спокойного голубого оттенка, он неожиданным образом освежал то самое серое платье Наташи и к тому же подчеркивал ее светло-голубые глаза.

Рысакова закусила губу. Она опасалась этого вопроса, она заранее его предвидела. Покраснев, Наташа долго собиралась с мыслями.

– Подарок от Хмельникова, – пропыхтела она в конце концов, стыдливо опустив взгляд.

– Я догадалась, что это его рук дело, – подмигнула я ей, но она осталась угрюмой. Я посерьезнела: – Ну, рассказывай, что не так.

И она рассказала. Как Антон ни на шаг не отходил от нее в тот вечер, когда заключенных заперли в КВЧ; как он перехватывал ее на озере; как ни с того ни с сего нагрубил рабочему Толе, который отвлек Наташу и заболтал с ней о каких-то пустяках, в то время как Хмельников сам собирался привлечь ее внимание; как Антон пришел на склад, чтобы вручить подарок, над которым корпел ночами; как попытался ее поцеловать и как предложил вместе жить.

Голос Наташи трескался с досады. Тревожный знак.

– Ну, а что ты? – спросила я.

Я чувствовала себя футбольным болельщиком, который за несколько минут до окончания матча надеется на пару спасительных голов во вражеские ворота, однако в глубине души понимает, что поражение неизбежно.

– Я отказала ему, – подтвердила мои догадки Наташа.

В моем воображении взревели расстроенные фанаты.

– Но почему?.. – жалобно пискнула я.

– Потому что я замужем, – Наташа строго взглянула на меня, будто я пыталась оспорить непреложную истину. – Послушай, Нина, я очень сильно люблю свою семью. Люблю своих детей. Люблю своего мужа Лешку. Я не ищу романа на стороне.

– Понимаю, – прошептала я, припомнив, как горели глаза Наташи, когда она читала весточки из дома. – Все понимаю. Но жизнь часто преподносит нам крутые повороты. Так уж случилось, что вас с Лешей разделили. И разделили на много, очень много лет. Вы оба еще молоды. У каждого может быть другой брак. Зачем мучиться вдали друг от друга?

– Но ведь мы по-настоящему любим! – огорченно вскрикнула Рысакова, будто я предала ее своим аморальным предложением. – За все годы заключения я не смотрела на мужчин… в этом плане. Ни на кого! А Хмельников не первый и не десятый, скажу я тебе! Для меня существует один мужчина – мой супруг. Я клялась ему в любви и верности. Эти слова что, потеряли всякий смысл?

Наташа улеглась на спину и скрестила руки на груди. Было слышно, как вздымается ее грудь от тяжелого, предрыдательного дыхания.

– Ваша преданность друг другу достойна уважения, дорогая, – смягчилась я. – Повезло тем парам, которые однажды полюбили и смогли сохранить брак, дожив вдвоем до старости. Но ты вообрази, что ждет вас с Алексеем. Какие события произойдут за десять или пятнадцать лет, что тебе остались? После досрочного освобождения тебе так или иначе нельзя будет выезжать из наших краев. А если влепят новый срок, как Тоне? Да она одна, что ли! Помнишь Вию – как ей после червонца, спустя пять дней на свободе, впаяли еще четвертак? Наташа, будем честны: ты либо вернешься на малую родину пожилой женщиной, либо не вернешься туда вообще…

Всхлипнув, она вытерла горькую слезинку. Я знала, что вытаскиваю наружу ее закопанные страхи, что я жестока в своей правдивости, но решила идти до победного:

– А тут Хмельников. И он давно по тебе сохнет.

– Какой, к черту, Хмельников! – хрипло брякнула Рысакова. – На кой я ему сдалась с детьми от другого? Да он моложе меня лет на десять! Ему бы двадцатилетнюю молодуху искать, а не гоняться за теткой, которой скоро стукнет сорок! Еще и с таким багажом…

Я не сразу нашлась что ответить. Я никогда не обращала внимания на то, что у этих двоих была разница в возрасте. Пожалуй, Наташа права: Антон выглядел моложе ее и, скорее всего, только подходил к 30-летнему рубежу. Но важны ли такие тонкости, если они нашли общий язык?

– Ты ему-то сказала?

– Сказала, а то как же, – сделала Рысакова раздраженную гримасу. – Стоял невозмутимый! Говорит, что все понимает, но останавливаться не хочет. Тошно ему от скуки с незрелыми девочками, видите ли.

Я закинула руку за голову, обхватив подушку. Потолок озарило – это где-то над лесом сверкнула молния.

– Неужели он тебе не нравится?

– Да не знаю я, – бросила она и снова заладила свое: – Я по Лешке скучаю. Очень скучаю, передать тебе не могу. Это настоящая любовь, Нина. Как можно ей вот так разбрасываться?

Я повернулась набок, чтобы смотреть ей в глаза.

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива – настолько, насколько это возможно в лагере. Вряд ли это случится, если ты продолжишь жить от письма к письму и грезить освобождением, чтобы соединиться с мужем. Я бы и слова против не сказала, оставайся тебе год или пускай пять, – но тебе осталось гораздо больше, а воля наших начальников, увы, непредсказуема. Жизнь в бесконечном ожидании – это разве жизнь, Наташа? Разве жизнь можно откладывать на потом? Разве не состоит она из сегодня и завтра, особенно в нашем с тобой случае? Ваши с Лешей дети всегда будут любимы обоими родителями, и все-таки это не означает, что вам запрещено устраивать личную жизнь.

Уголок рта Наташи печально дернулся.

– Все мужчины мне безразличны, вот в чем проблема.

– Потому что ты игнорируешь их, – запротестовала я. – Взгляни на Хмельникова с другой стороны – не как на портного, не как на обычного знакомого, а как на мужчину. Он порядочный человек. Сильный, умеет постоять за себя. Сердце у него доброе. Он привлекательный, в конце концов. Будет тебе защитой, опорой, поддержкой – всем тем, что так нужно женщине в лагере. Представь, как ты будешь ухаживать за ним, как он – заботиться о тебе, и тяжесть срока не покажется столь невыносимой.

– Это абсурд. Изменять любимому мужу – это абсурд! – стояла на своем Наташа и в порыве чувств скрыла лицо ладонями, шмыгая носом.

Я чуть не расплакалась вместе с ней.

– Как Антон отреагировал, когда ты ему объяснила?

– Нормально, – Рысакова убрала руки с мокрого лица и тоскливо замычала. – У меня у самой сердце кровью обливалось, таким он был растерянным. Постоял-постоял и ушел. Все.

– Я не люблю учить других людей, потому что по себе знаю, как раздражает, когда кто-нибудь вмешивается в твою жизнь. Поступай, как считаешь правильным. Просто пообещай подумать над тем, чтобы начать все с чистого листа.

– Попробую, – неуверенно ручилась она, явно солгав только ради того, чтобы успокоить меня.

* * *

Сексуальный аппетит главы группы законников, Ромы Мясника, был настолько неразборчивым, настолько неуемным, что мы не удивлялись ничему. Ни тому, что он, имея любовницу Тасю, соблазнял других женщин – блондинок, рыжих и брюнеток, толстых, худых и стройных, юных и зрелых; ни тому, что он держал при себе подростка Петю, которого упорно называл Полей и заставлял надевать юбку. У Мясника имелась одна особая страсть, которая не была связана ни с полом партнера, ни с его возрастом, ни уж тем более с наружностью. Он терял голову от садизма, он обожал причинять страдания, хотя и пытался это скрыть. Чем сильнее он вредил жертве, тем ярче становилось его наслаждение. К постоянным любовникам Мясник старался относиться бережно; мы нередко замечали у Таси фингалы, ранки, синюшные пятна от удушья или алые следы на заднице после порки, но это для Ромы ерунда, это нежные ласки. По-настоящему он отрывался только на случайных людях. Тем, кого ему преподносили в качестве выигрыша, и тем, на ком он демонстрировал свое всевластие, доставалось больнее всего. Мариночка была из последних…

Именно поэтому я пришла в замешательство, заметив посиневшее лицо Зайцева. У него была порвана бровь. Губа разбита, повисла над подбородком. И без того круглая щека припухла. Под воротником бушлата – глубокий ровный порез. Лезвие ножа рассекло кожу от уха до середины горла и, судя по всему, едва не лишило подростка жизни. Рана покрылась коркой засохшей крови, вокруг нее побагровело, назревало серьезное воспаление.

Петя вышел из ларька с упаковкой дешевого табака и теперь переминался с ноги на ногу, ожидая, когда же я оставлю его в покое. Огромные янтарные глаза то и дело жмурились, пухлые треснутые губы плотно сжались. Во взгляде мальчика не нашлось ни сожаления, ни обреченности, ни грусти – одна лишь надежда на спасение от надоедливой Ходули.

– Кто тебя ударил, Петя? – в очередной раз спросила я.

Петя в очередной раз промолчал. Глаза сверкнули из-под насупившихся бровей.

– Ладно, будь по-твоему! Только давай сходим в санчасть, чтобы тебе обработали раны.

– Какие на хуй раны, Ходуля, – разомкнул-таки рот Зайка и тут же перекосился от боли. – Это сраные царапины! А ну, уйди с дороги, падла!

Он думал улизнуть, но я ловко перегородила ему дорогу. У Пети раздулись ноздри. Как бы он не стукнул меня на эмоциях…

– Я же помочь хочу, – сказала я как можно дружелюбнее.

Вместо того чтобы оттаять или хотя бы перестать так сильно злиться, Зайцев подозрительно сощурился, выискивая подвох. Никто о нем обычно не тревожился. Да и с какой стати?

– Отвянь от меня! – прошипел он с угрозой. Лицо с от природы мягкими очертаниями стало угловатым и жестким.

– Ты боишься, что фельдшеры поинтересуются, откуда взялись ра… прости, царапины? Да у них нет времени беспокоиться по всяким пустякам! Продезинфицируют и отпустят.

Взгляд Пети поднялся, но не на меня, а на кого-то за моей спиной. Разобрав в них опаску, я предполагала увидеть Мясника, Гаджу, Габо, Граблю, да кого угодно из их стаи, и потому сжала в кармане бушлата рукоятку ножа. Никого из законников поблизости не оказалось. На меня вытаращился Смородин.

– Что ты здесь делаешь, Адмиралова? – процедил сквозь зубы начальник политотдела, переводя взор с меня на Петю. – Почему не на рабочем месте?

– Возвращаюсь, гражданин начальник, – откликнулась я, пытаясь сделать это покорно и с явным чувством вины.

Петя хотел воспользоваться удобным моментом и юркнуть за ларек. Просчитался.

– Сто-оять! – скомандовал подполковник, и тот замер, бурча себе под нос. – Кто такой?

– Зэка Зайцев, статья сто шестьдесят два, гражданин начальник, – угрюмо проронил подросток.

– Зайцев… – протянул Олег Валерьевич, копаясь в памяти.

Я с любопытством вскинула бровь. Раньше Смородин классифицировал заключенных на две категории: враги народа и не враги народа. В лицо он знал только первых. Начальник политотдела не забивал свою важную голову таким мусором, как фамилия, срок и статья незначительного воришки.

– Смотрю, ты себе курево прикупил? – заинтересовался отчего-то он.

Петя быстро спрятал сверток – Фрося не имела права продавать табак несовершеннолетнему. Ему следовало быть осторожнее и не подставлять ее, иначе в следующий раз она укажет ему на дверь. Мы стояли молча. Начальник погодил с минуту и догадался, что его не удостоят ответом.

– Я в молодости дымил как паровоз, – продолжил Смородин как ни в чем не бывало. – Курил, наверное, по паре пачек в день. Заканчивая одну папиросу, от нее же прикуривал другую. От всех толков о том, что это, мол, вредно, отмахивался, не слушая. В крепкости своего здоровья я тогда не сомневался. А потом я повстречал больного раком легких. Кашель у него был такой лающий, удушливый. Как захрипит – у меня волосы дыбом, казалось, тут он прямо сейчас и захлебнется… Носовой платок насквозь кровью пропитался. Всего сорок три года тому мужику было. Помер он через месяц после того, как я с ним познакомился. Говорят, курение – одна из причин этой коварной болезни. Я, как узнал, выбросил табак и больше никогда к нему не притрагивался.

Я в недоумении покосилась на подполковника. Он качал головой, припоминая тот душераздирающий кашель. Зайцев зыркнул на него с любопытством и тут же потупился.

– Хотя это дело хозяйское – курить или нет, – по-барски мотнул головой Смородин. – А что с твоим лицом?

– Упал! – рявкнул Петя. Ему осточертело оправдываться.

Подполковник смерил его задумчивым взглядом. Он понимал, что мальчик лжет, но давить на него все же не стал. Наказывать за неуважение к начальству почему-то тоже…

– Должно быть, весьма болезненное падение, – изрек Смородин, изучая синюшное лицо и порез.

Зайцев отвернулся.

– Я предложила Пете сходить в санчасть, но он говорит, что заживет само, – вмешалась я.

– Зайцев поди не ребенок и сам дойдет до фельдшеров, коли понадобится, – встал на защиту мальчика начальник. – Важно только, чтобы он помнил: гноящаяся рана у горла приводит к неприятным последствиям, вплоть до опасной инфекции. А порез уже воспалился…

– Да схожу я, схожу! – вскрикнул Петя в ужасе. – Можно идти?

– Пожалуйста, я тебя не задерживаю, – Олег Валерьевич вытянул руку.

Зайка сорвался с места, как измученная теснотой птица – из крохотной клетки. Тонкие ножки семенили под огромным бушлатом, который был велик Пете на несколько размеров.

– Ладно, разберусь с мальчишкой позже, – сказал Олег Валерьевич мне вмиг заледеневшим тоном. – Куда больше меня интересует тот факт, что завскладом праздно гуляет в рабочее время. Что, Адмиралова, хочешь вернуться на общие? Это мы тебе живенько устроим!

Мое лицо осталось непроницаемым. Он презрительно фыркнул.

– Идем, – велел он. – У меня к тебе разговор.

Смородин опустил голову и зашагал к складу, сложив руки за спину. Я – за ним, понуро переставляя ноги. В пути я приметила Баланду. Он стоял с важным видом у стены котельной и орлиным взглядом высматривал что-то на зоне. Обнаружив нас со Смородиным, Федя нахмурился и закурил.

Я открыла склад и пропустила внутрь начальника.

– Ты внимательно слушала мою последнюю лекцию? – поинтересовался Смородин, хотя вопрос его прозвучал риторически.

– Разумеется, – тем не менее подтвердила я.

– Разумеется, – издевательски протянул он. – Скорее, ты думала о том, как бы поскорее слинять к поварам на кухню. Но поскольку перевоспитание заключенных есть цель моего тяжкого труда, придется пересказать тебе доклад лично.

– Гражданин начальник, я постараюсь впредь не отлучаться на столь длительный срок, – зареклась я, неправильно истолковав его мотивы. – Простите, что заставила вас ждать.

– Надеюсь на твою честность, Нина, – сухо отчеканил тот. – И прошу меня не перебивать. Так вот, во время лекции я объяснял, что уровень содержания зэков на пятьсот третьей стройке очень высок по меркам ГУЛАГа, очень высок даже по меркам советских граждан. Послевоенные годы! Да некоторые вольные с голоду пухнут, пока каэры у нас жрут от пуза – и при этом жалуются! Килограмм хлеба в день, помимо супа и каши, а они ноют и отказываются работать! Уму непостижимо! Кому-то в глубинке страны килограмм хлеба только снится! А ассортимент строительной техники? А обустройство наших бараков? А медицинская помощь? Поверь, Адмиралова: многие решения, многие наши послабления излишни. Враги народа вроде тебя таких поблажек попросту недостойны.

Я изобрела собственное лекарство от злости. Когда меня выводили из себя, я представляла лицо Андрея, и нервы тут же переставали плясать. Терпеливые, нежные, невозмутимые серые глаза заражали меня своим умиротворением. Как дротик со снотворным, они убаюкивали одним выстрелом. Именно благодаря этим глазам я слушала выговор без колебаний.

– Вообще-то, строителям вполне достаточно зарплаты, горячего питания, теплой одежды и койко-места, – негодовал меж тем Смородин. – Уже за это можно было бы сказать нам большое человеческое спасибо! А мы вводим систему зачетов, которая сокращает срок! Заслуженный, между прочим, срок! Что до свистоплясок с фуршетами! Розлива спиртного! Наплевательского отношения к дисциплине! Тьфу! Я твердил сотню раз и повторю в сто первый: Юровский превращает место отбывания наказания в санаторий со всеми удобствами! Он обслуживает врагов народа, как свободных людей!

Я не встревала, чтобы не возбуждать в нем еще более сильной ярости.

– Как следствие такого халатного отношения, многие заключенные полагают, будто они безнаказанны, – пыхтел Олег Валерьевич, – что они могут наглеть с каждым днем! Что они неуязвимы, черт возьми, потому как находятся под безопасным крылом!

Его челюсть начала подрагивать. Начальник в несколько размашистых шагов преодолел расстояние от порога до стола и достал из верхнего ящика журнал. Он облизнул кончики пальцев и открыл нужную страницу – откуда-то знал содержание вдоль и поперек.

Напряженные глаза скакали по строчкам.

– Я же предупреждал, Адмиралова, что буду пристально следить за тобой. И моя подозрительность не была беспочвенной!

Не выпуская из рук тетради, он пошел в складской зал. Я – за ним, конечно. В ушах громко стучало, будто я опустилась на дно водоема.

– Вот, смотри! – провозгласил Смородин. – В журнале отсутствуют записи о шматке сала, килограмме макарон и пяти килограммах консервов с горбушей. Также вижу приличную нехватку сахара и пшена.

– Это какая-то ошибка, – возразила я и попробовала забрать свой учет, но подполковник отскочил и пригрозил мне пальцем. – Пожалуйста, гражданин начальник, отдайте. Я помогу вам найти нужные пометки в бумагах.

– Я давно заприметил пропажу продуктов, – поделился открытием Олег Валерьевич, помахав передо мной тетрадью, как трофеем. – Ты тут втихую воруешь, а после переезда совсем зажралась. Ведь начальник стройки, если что, заступится за свою шмару?

Он намеренно выделил эту «шмару». Вообще Смородин брезговал употреблением жаргонных выражений, но сейчас он старался оскорбить меня как можно сильнее. Признаться, у него получилось.

– Твой прогноз был неверным, – в знак фальшивого сочувствия офицер развел руками. – Я не допущу, чтобы преступление осталось безнаказанным. И почему? Потому что полковник хочет покувыркаться со своей воровкой?

– Я не воровка! – запротестовала я криком. Отрицать остальное было бессмысленно. – Прошу вас, покажите мне, что вас смутило. Вместе все сверим.

– Чтобы ты подчистила улики, доказывающие твою вину, – расхохотался Смородин. – Не держи меня за идиота, Адмиралова. Эта тетрадь будет храниться у меня. Сегодня представлю ее на собрании майору Евдокимову и потребую, чтобы тебя сняли с должности завскладом. А пока мы поступим следующим образом: за грабеж казенного имущества и пререкание с начальством ты получишь пять дней в штрафном изоляторе без вывода. Чепуха, если учитывать масштаб твоего проступка…

Я резко вдохнула воздух, а выпустить его обратно не смогла. Смородин довольствовался своей победой – нахохлился, подобрел, заулыбался…

– Ты спокойна? Браво! – поздравил он меня. – Сумела наконец обуздать свой взбалмошный, несносный характер! А может, ты надеешься, что тебе опять все сойдет с рук? На это рассчитывать не стоит.

Начальник выхватил из мешка курагу и, закинув ее себе в рот, направился к выходу. Я слышала, как он звал охранника, но до сих пор леденела на одном месте. Спустя пару минут на порог вскочил младший сержант Тихомиров. Он грубо заломил мне руки за спину и потащил на выход. Мышцы в спине и плечах вспыхнули от острой боли. Взвизгнув, я согнулась к коленям – невыносимо уничижительная поза…

Пока меня вели к ШИЗО, Смородин ловко выхватил из рук ключи от склада. Лагерники, курившие на улице, пораженно следили за разыгравшейся на их глазах сценой.

– Гражданин начальник, пустите! – орала я, боясь, как бы он не вывихнул мне плечи. – Я же не сопротивляюсь! Мне больно!

– Давай-давай, – подогнал меня Тихомиров, задрав руки выше. Меня перекосило. – Двигай ходулями. Буду я еще тут с тобой, сучкой, церемониться!

Он передал меня надзирателю штрафного изолятора женской зоны ефрейтору Васильеву. Тот, в свою очередь, втолкнул меня в одиночную камеру, где отбывала наказание Смольникова, и всучил местный костюм, который должны были носить штрафники. Ловко закинув под топчан нож, о наличии которого, к счастью, не подозревали ни Смородин, ни Тихомиров, ни Васильев, я стала раздеваться. Конечности мои тряслись. Под внимательным взглядом надзирателя я сняла с себя все, кроме трусов и носков, а затем надела нательное белье, штаны, куртку и тонкие тапочки. Штаны спадали, но ремень у меня отобрали. На коленях и спине было написано «ШИЗО».

Каморка встретила новую гостью пронизывающим холодом и сыростью. Тяжелая дверь, обитая железом, с грохотом захлопнулась за спиной.

Я рухнула на топчан и схватилась за голову. «Что это, мать вашу, было? – прыгали у меня мысли в голове. – Смородин импровизировал на ходу? Подстроил все, заранее сам спер продукты? Или кто-то действительно ограбил склад, а меня выставили крайней?»

«Конечно, я воровала, – защищалась я, не чувствуя себя виновной. – Жить на складе и не притрагиваться к еде, ни разу не побаловать себя лакомым кусочком? Притрагивалась и баловала! Не один, не два раза! Но где ворованные мной крохи – и килограммы списанного Смородиным продовольствия?»

Отдавая кухне мешок крупы, я ссыпала и себе стаканчик; я брала сахар, консервы; отрезала себе кусочки енисейской рыбы и жарила их на сковороде. Все записывала в расход кухни. Что Смородин! Там и Круглов не найдет где зацепиться!

«А ведь Андрей не вызволит меня отсюда, – обнажил колкую правду мой самый рассудительный внутренний голос. – Иначе он снова поставит себя под удар. Придется отсидеть все пять дней. Главное, чтобы склад не отобрали! Я не могу его потерять. Просто не могу».

Ерзая от неудобства, я сидела на голом топчане и не представляла, чем себя занять. Спать днем запрещалось, лежать тоже. До меня доносились голоса сидельцев, вохровцев и начальников, шумели на ветру осыпавшиеся деревья. Я со скукой читала надписи, выцарапанные на стене прошлыми узниками. «Даукантайте, 58.10, пятнадцать лет». «Дарья Сергеевна Серебряная, родом из Ленинграда, передаю привет своим родным и близким». «Вечер в хату, часик в радость, арестанты!» «Маруся + Шура = любовь». «Смерть вертухаям!» Рисунок совокупления мужчины и женщины. «Заебало, хочу домой!» (без подписи). «Болотова Татьяна, пятьдесят восьмая, четвертак». Десять коротких черточек в ряд (какая-то робинзонша считала дни до выхода). Изображение мускулистого мужчины с эрегированным членом. «Не унывай, салага, уныние тебя погубит», подпись – Женя Бобриха. И крохотными буквами: «Спасибо товарищу Сталину за счастливую жизнь!» Ну а это-то как надзиратель прозевал?

Я достала припрятанный ножичек и стала терпеливо выскребать на стене девушку на ходулях.

Прошло несколько часов, а казалось, что круглые сутки. На улице потемнело. Нутро заскулило от голода. Мне полагался ужин, пускай холодный и сухой, но все-таки ужин, и я его ждала. Любой шорох я принимала за шаги Хлопониной или второго повара. Хотелось есть, согреться кружкой кипятка, а еще выговориться какому-нибудь человеку, выплеснуть теснившиеся в груди эмоции…

Ближе к отбою в ШИЗО наконец послышался шум. Вот хлопок двери, вот глухой стук низких каблуков по половицам, вот пара брошенных надзирателю слов и – скрежет в замке. Я радостно выдохнула, потерев ледяные ручки.

В проеме показалась фигура. Я пригляделась. Нет, это был определенно не Васильев.

– Здарова, Ходуля, – скривила Соломатина рот в ядовитой ухмылке.

– Таня? Что ты здесь делаешь? – прохрипела я изумленно. Окаменевшие, засохшие губы не слушались, отчего моя речь напоминала неразборчивое бормотание старухи.

Таня захлопнула за собой дверь. Васильев, купленный махоркой, ей не препятствовал.

– Пожрать тебе, жлобихе, принесла, – сказала она.

– Почему ты, а не повара?

– Не много ли ты вопросов задаешь? – ехидно хмыкнула Соломатина. Впрочем, ей самой не терпелось похвастаться. – Пристроили меня временно на кухню второго лагеря.

– С чего вдруг? Ты же на конюшне.

– Назначил лично начальник политотдела, – заносчиво объявила Соломатина, выпрямившись. – Ясен пень, чтоб подружки тебе лишнего куска не протащили.

Таня вальяжно оперлась на стену и скрестила ноги, а затем вытащила из внутреннего кармана пальто сверток. Там, за листами газеты, ютился мой кусочек хлеба. «А кипятку не принесла, тварь», – трясло меня от ненависти.

– Все на ужин жрали кашу. – Причмокнув, Таня повертела в руках мою горбушку. – А тебе хрена с два, а не каша. Хавай хлеб, считай за милость.

Я не сводила с нее тяжелого взгляда.

– Помнишь, как ты, дрянь, пайку мне зажала? – накинулась она на меня со своим привычным.

– И что, будешь до конца жизни мне теперь мстить? – устало вопрошала я. – Одними мокрыми валенками мы с тобой не рассчитались?

Нет, похоже, что не рассчитались. Таня поднесла хлеб ко рту и жадно оторвала кусок зубами, точно волк от павшего оленя. Я зажмурилась, вспоминая безмятежные глаза Андрея. Увы, они не были видны под слоем красной пелены.

– Я ничего не зажимала, – в очередной раз стала оправдываться я, наблюдая за каждым кусочком, что исчезал у нее во рту. – Начальство велело выдать штрафной паек, я же не могла…

– Во-во, опять базаришь за штрафпаек, – перебила она. – Задолбало песни твои слухать. Сегодня штрафной влеплю тебе.

Соломатина откусила напоследок и вытянула вперед открытую ладонь: смотри, какой жалкий ломтик остался… Потом она смачно плюнула в белый мякиш и швырнула его мне в ноги. Мой ужин плюхнулся на грязную половицу и закатился под топчан. Таня звонко расхохоталась, обнажив желтые кривые зубы, и ушла.

В животе громко, призывно заурчало.

Я улеглась обратно, пытаясь не думать ни о холоде, ни о пустоте в желудке, ни об одиночестве. Чтобы хоть немного согреться, я свернулась в позу эмбриона. На незастеленном топчане ощущалась каждая косточка; ребра, бедра, колени, локти – все острием упиралось в доски и мешало мне забыться. В камеру ворвался ефрейтор Васильев. Схватив меня за куртку и подняв с топчана, он проорал, что до отбоя ложиться запрещено.

Ночью замок во входной двери снова щелкнул. Я быстро достала свой нож и крепко сжала его пальцами.

В камеру лениво зашел Баланда. Его взгляд как магнитом притянуло к блестящему в лунном свете острию.

– Не советую пробовать на мне, – предостерег он.

– Федя… – заплетающимся языком проговорила я, опустив оружие.

– Я, я. Ты это, как, порядок? – неловко осведомился Баланда, щурясь.

Если он сделал сочувственное выражение лица, значит, выглядела я неважно.

– Меня это, к тебе Андрей Юрич послал с ужином и запиской. Да не дрожи ты так, реанимируем тебя.

Кошелев вытащил из-за спины сковородку. Нос втянул сводящий с ума запах. Картошка со свининой! Сглотнув, я хищно выхватила у него посудину. Федя протянул мне ложку. Я ела быстро и жадно, прямо как та прежняя Нина, которая только что прибыла в лагерь и с аппетитом глотала упавший на землю хлеб. Жир стекал из уголка моего рта, мягкие дольки картошки рассыпались на языке. Баланда молча ждал, пока я вылижу капли масла на дне, словно собака – миску. Когда внутри потеплело и голод отступил, я нашла в себе силы спросить:

– Тебя никто из начальства не засек?

Федя оскорбился, забрал сковородку, поставил передо мной кружку с горячим чаем и выдал конверт.

«Сижу над этим письмом полчаса и думаю, как цензурно выразить свой гнев. Не выходит. Поэтому просто знай: ему это с рук не сойдет.

Я собирался вызволить тебя оттуда сразу, но он очень убедительно все подстроил, сукин сын. Прямо врасплох застал. И кум-то ему поддакивает. Придется отсидеть эти чертовы пять дней. Иначе мы разожжем новый скандал, пока не утих старый, а Смородину нужно дать остынуть.

Как смогу, постараюсь облегчить твои страдания. Тебя будет навещать Федя. Он мастерски обходит стороной свидетелей, к тому же надзиратель ШИЗО боится его до усрачки, он и не заикнется, что тебе оказывают помощь.

Нет, ну какой же сукин сын.

Пока ты там, старайся не удручать себя тревожными мыслями. Вспоминай самое лучшее, что когда-либо происходило в твоей жизни. Помнишь ту старую лодку, что мы нашли у реки в Усове? Эта разруха постоянно протекала, и ты, спасая босые ноги от лужи на дне, клала ступни мне на колени. Я греб к другому берегу и старался не шевелиться. Вдруг ты решишь, будто мне неудобно, и уберешь свои восхитительные ножки!

Тебе казалось, что лучше всего ты выглядела на нашем третьем свидании, когда мы собирались сходить в театр (но ты неожиданно решила искупаться). Платье, туфли, макияж и парфюм – это, безусловно, производит неизгладимое впечатление. Но однажды ты выбежала из усадьбы в простом зеленом сарафане. Ножки твои к тому моменту загорели, на носу появились веснушки, выгоревшие волосы падали на плечи, сандалии ты скинула и пошла босиком. Вот тогда я внезапно осознал, что по уши влюбился».

* * *

Когда появляется уйма свободного времени, а под рукой нет ничего, чем можно себя развлечь, остается только смотреть в окно и наблюдать, как жизнь проносится мимо. С приходом осени небо снова опустилось и стало беспросветно серым. Листья падали с уже изрядно облысевших деревьев и выписывали причудливые круги, прежде чем осесть на остывшую землю.

На второй день ко мне зашла повар Хлопонина. Она прошаркала к топчану, придерживая рукой юбку, и села рядом со мной. Ефрейтор Васильев, не поднимая на меня глаз, сам закрыл за ней дверь.

– А где Таня? – удивилась я.

– Послала я ее… в конюшню! – выпалила Хлопонина. – Охренела совсем! До этого как-то убирала навоз, и ничего, а тут мыть пол – не буду! Чистить котел – не хочу! Грязные миски оттирать – фу! Их же фитили вылизывали! Зато велела ей лично взять и пожарить сельдь! Вот это номер! Я Гаврилова позвала, говорю: забирайте, гражданин начальник, мне такие помощники не нужны… Увел он ее куда-то.

Хлопонина протянула мне сверток. Я дыхнула на руки, чтобы согреть их, и забрала свою пайку. Развернув газету, нашла горбушку хлеба и пару ломтиков балыка из омуля. Мне заранее стало теплее.

– Спасибо, – улыбнулась я ей и закинула в рот лоснящуюся от жира рыбу.

– Извини, горячее я сюда пронести не могу, больно опасно. – Она порылась в кармане шаровар и вытащила три шоколадные конфеты. – Если не будешь киснуть, завтра принесу еще.

На радостях я бросилась к ней на шею. Хлопонина тихо посмеивалась, хлопая меня по плечу.

Вечером Баланда доставил мне шерстяные носки и валенки. В сковородке сегодня дымились макароны по-флотски с тушенкой. Васильев смирно сидел на посту. Перед уходом Федя положил на топчан сборник рассказов Чехова и новое письмо от Андрея.

«Хорошие новости! Должность завскладом остается за тобой. Отбились, все. Нужно отсидеть еще три дня и забыть случившееся, как страшный сон.

Федя клянется, что ты выглядишь бодрой и не вешаешь нос. Знай, что я горжусь тобой. И люблю. Очень люблю.

Накануне, лежа в постели, я вспоминал наш пикник в Усове. Ты тогда испекла для меня пирог. Мне было очень вкусно! Я и не сразу понял, что что-то не так. Надо было предупредить тебя о моей аллергии на орехи, но разве ж я мог предположить, что ты приготовишь для меня что-нибудь? Особенно грушевый пирог с грецкими?

Наверное, печальное зрелище: хозяйская дочь приводит за руку распухшего парня, который не может связать двух слов и только мычит. Не зря ведь Мария посмотрела на меня, как на буйного алкоголика… Но она молодец – быстро пришла в себя и сделала укол.

Пока я отходил, ты выглядела виноватой. На самом деле извиняться было впору мне (не предупредил же), но мне нравилось, как растроганно ты целуешь мое лицо. В саду за нами следили слуги. Они, наверное, всегда все докладывали Адмиралову в подробностях, но тебе было на них плевать. Мне – тем более.

Помню, как не мог вырваться из этой нежности и уехать домой. Медлил-медлил и в итоге опоздал на последний поезд в Москву. Пришлось ловить попутку. Меня подхватил водитель фургона, добродушный, правда, очень уж разговорчивый дедушка. Он без умолку болтал о его то самой миролюбивой на свете, то самой сварливой жене (по-моему, он сам до конца не определился, какая она). Если вкратце, тот дед родился в глуши, в селе, и вот как-то раз пришел в город на ярмарку, а там увидел невиданную-неслыханную красавицу. Каждый свой выходной он ходил к ней пешком – тридцать километров туда, тридцать километров обратно. И хотя мужик был молод и полон сил, через год ему наматывать километры, ясное дело, надоело, так что он женился и перевез ее в свой дом.

И вот что мне пришло тогда в голову. Если мы с тобой доживем до старости и не наскучим друг другу, если, расставаясь на день, будем тосковать и рваться обратно домой, если станем рассказывать другим людям о своем многолетнем браке с таким же блеском в глазах, как у того деда, значит, проживем жизнь не зря.

В следующий раз я приехал в Усово с кольцом, но ты, как оказалось, была уже чужой невестой».

Это были первые письма за все время заключения, адресованные лично мне. Я бережно складывала их в карман штанов, а позже перечитывала. Все кроме пятого, оно было коротким: в нем Андрей просто сообщал время и место нашего свидания. Баланда сунул записку утром вместе с ключами за час до моего освобождения.

Мы с Юровским должны были встретиться в ермаковском ресторане, расположенном на берегу Енисея. Умывшись и переодевшись в зэковское на складе (гулаговцам запрещалось выходить за колючую проволоку в обычной одежде), я миновала вахту и зашагала в станок, который теперь называли поселком. Однотипные бараки были хаотично разбросаны по Ермакову без какого-либо порядка по улицам. Где-то еще сохранились ветхие балки, но их повсеместно сносили и строили новое жилье. Дощатые тропы лежали поверх вязкой грязи, по ним в начищенных сапогах ходили моряки в черных шинелях, эмвэдэшники – в темно-серых, а женщины в приталенных пальто и пуховых платочках; топтала деревянные тротуары и замызганная, разношенная, грубая обувь людей в робах. У школы верещали дети, закончившие уроки. Мохнатые дворовые собаки обнюхивали землю в поисках объедков. Шумел локомобиль, поднимавшийся по бремсбергу с берега на холм. Машина медленно катилась по наклонным рельсам, доставляя наверх лес, который сплавляли по Енисею из тайги.

Радио на столбе бойко вещало о том, что строительство крупнейших в мире волжских гидроэлектростанций[25], этих двух энергетических гигантов, знаменует собой новую ступень в развитии отечественной промышленности и что советский народ гордится честью быть участником этого величайшего события наших дней. Мимо меня, разбрызгивая грязь, прошлепала понурая лошадь, запряженная в телегу. Управлял ею бородатый мужик, напевавший себе под нос военную песенку и сплевывавший на землю.

На пристани разгружали сразу пять барж с заключенными. Через пару недель сезон навигации закончится в Дудинке, потом суда перестанут ходить и к нам в Ермаково. Сибирская река покроется льдом, просторы тайги укроет белым снежным покрывалом, и вновь ударят морозы, и вновь застынет природа.

Из ресторана вывалилась компания поддатых моряков, приобнимавших местных девушек за талии. Я пропустила их и вошла внутрь. Днем в ресторане было немноголюдно; двое военных молча поглощали свой обед в дальнем конце зала, розовощекая официантка в белом фартуке перекладывала на поднос грязную посуду со сдвоенных столов. Молодой человек в круглых очках, у ног которого стоял новенький кожаный портфель, читал газету и попивал кофе из крохотной кофейной чашки. Из динамиков тихонько журчала песня «В городском саду» Владимира Трошина. «Культурно обслужим каждого посетителя!» – обещала улыбающаяся девушка с плаката. На нее с одобрением смотрел усатый вождь со стены напротив.

Упитанная большегрудая женщина, стоявшая за прилавком, махнула мне рукой и проводила за красную ширму. Там, вдали от посторонних глаз, меня ждал Юровский. Одетый в двубортный китель стального оттенка с васильковой окантовкой по воротнику и обшлагам, он сидел за деревянным столом, покрытым белой хлопковой скатертью; перед ним были разложены тарелка со строганиной из нельмы и луком, золотистая щучья икра и поджаренный хлеб, стояла бутылка грузинского коньяка «Энисели». Андрей задумчиво наблюдал в окно, как заключенных мужчин, бледных и шатающихся после пребывания в трюме, пересчитывают на берегу. Официантка вежливо осведомилась, не пора ли нести вторые блюда, и, когда Юровский отрицательно покачал головой, бесшумно удалилась в общий зал. Через минуту музыка заиграла громче.

Осыпая меня пахнущими коньяком поцелуями, переплетая свои пальцы с моими и расплываясь в своей самой притягательной улыбке – озорной, мальчишеской, – Андрей спрашивал, не заболела ли я за пять дней в ШИЗО, не беспокоил ли меня кто в изоляторе и все ли мои нужды удовлетворил Федя. Я предпочла не упоминать про Соломатину – ей и без того досталось от Казаковой.

– Мне вчера звонили из Москвы, – сказал между делом Юровский, закурив папиросу. – Надо поехать, представить технико-экономическое обоснование строительства и доложить о продвижении работ.

– Что значит – представить? – озадачилась я, положив в рот свернутый в трубочку тончайший ломтик замороженной рыбы и проглотив его. – Разве это обоснование разрабатывают не в первую очередь? То есть до того, как перейти к прокладыванию трассы?

– По-хорошему да, – кивнул он, усмехнувшись. – Но мы всё делали в жуткой спешке. Строить эту дорогу – личное указание Сталина. С севера Сибирь ничем не прикрыта… Понимаешь, он не задавал вопроса: нужно или не нужно? Дорого или недорого? Он спросил только: что вы сделали по изысканиям? Поэтому вскоре после совещания вышло постановление, обязывающее МВД немедленно приступить к строительству. Заключенные возводили себе лагерные пункты вдоль предполагаемого маршрута, отсыпали полотно, а мы одновременно разрабатывали проект магистрали и по факту его корректировали. Пока трасса финансируется без проектов и смет, с оплатой по фактической стоимости. Так что, как бы дико это ни звучало, работы стартовали задолго до того, как мы подготовили обоснование.

– Как вообще возможно строить дорогу, не зная, куда и зачем? – удивилась я. – Это все равно что положить краску на картину, не продумав композицию. А выкинуть испорченное полотно гораздо проще, чем изменить направление путей…

– Вот так и строим, – вздохнул он, наливая нам коньяк. – И да, однажды мы облажались. По временному плану магистраль должна была протянуться к Мысу Каменному – тем участком заведовала моя пятьсот вторая стройка. Но в сорок восьмом году в кремлевских документах обнаружили ошибку картографов. Выяснилось, что тот район непригоден для строительства крупного морского порта.

– Почему?

– Очень мелко. Глубина воды не превышает пяти метров, возле берега даже полутора метров. Ситуацию осложняет и то, что мелкий песок с илом постоянно меняют рельеф дна. Название мыса – тоже ошибка. Ненецкое определение «пае» было услышано как «каменный», а оно означает «кривой». В действительности же на Кривом мысе никогда не было камня. У нас было два варианта: либо углубить Обскую губу хотя бы до десяти метров, либо вообще прекратить строительство дороги к Мысу Каменному, ликвидировать пятьсот вторую стройку и переместить работы в район Игарки. Игарский порт на правом берегу Енисея и будущий Ермаковский на противоположном будут доступны как речным судам, так и крупному морскому транспорту.

– Ты же рассказывал, как строители углубляют водоемы, – заметила я.

От меня не скрылось удовлетворение в его глазах. Андрею нравилось, когда его внимательно слушали.

– Углубить несложно, но все упирается не в наши инженерные способности, а в бюджет, – ответил он. – На реализацию проекта нужно было около девяноста тысяч тонн металлического шпунта и двадцати шести миллионов кубометров камня, песка и щебня. Да дешевле просто развернуть дорогу в другую сторону, бросив готовые участки…

Он выпил, расстегнул китель и откинулся на спинку стула.

– Когда в путь? – тихо поинтересовалась я.

– Через четыре дня.

Холодная липкая чуйка облепила мое нутро. Я взяла рюмку, выдохнула, опрокинула в себя коньяк и проглотила, потом зачерпнула икру из серебряной вазочки и медленно прожевала ее. К нам вернулась официантка. Вместе с ней из зала донесся переливчатый голос Эсфири Пургалиной, певшей про любовь.

– Товарищ полковник, второе нести? – снова спросила официантка.

– Несите, – сказал ей Юровский, и та поспешила на кухню.

Я начала болтать ногой и зажевала губу. С опозданием до меня дошло, что я тем самым выдала себя с потрохами. Андрей умел читать язык тела.

– Что-то не так? – он сдвинул брови и закурил очередную папиросу.

– Скажи мне, только честно, – промолвила я осторожно, – Лебедева могла отомстить мне за то, что я разрушила ваши отношения?

– Чего? – опешил Андрей, округлив глаза. – Откуда такие мысли?

– Да, знаешь, судачат всякое, – с деланной небрежностью пожала я плечами. – Якобы однажды она расправилась с заключенной, которая флиртовала с тобой…

Юровский громко, от души расхохотался, а потом схватился за бутылку и налил нам еще по одной. Он начинал пьянеть.

– Расправилась? – сквозь смех выдавил он. – Это как? За углом зарезала? Задушила? Утопила? Нет, скорее заставила околеть насмерть…

– Она ее не убивала! Она отдала эту девушку уркам на ночь, чтобы они ее заразили венерической болезнью.

Посерьезнев, Юровский выпил, подождал немного и кашлянул. Из-за ширмы выплыла официантка, придерживавшая поднос. Она поставила перед нами большую порцию пельменей с судаком и миску сметаны, обновила тарелки с приборами и унесла грязную посуду.

– Ты сама-то веришь в эту чушь? – спросил Андрей. В его голосе отчетливо прозвучал упрек.

– А ты?

– Конечно, нет! – возмутился он. – Нина, она не злопамятный и уж тем более не мстительный человек! Катя не способна на такую жестокость! И вот еще: если бы моя женщина расправилась с кем-то за моей спиной, даже если бы просто поругалась с кем – поверь, я бы был в курсе. У меня гораздо больше наушников, чем кажется. Соломатину я, кстати, перевожу в Уренгой. Надоела она мне.

– Ясно, – обронила я.

Он зацепил вилкой горячий, дымившийся, дивно пахнувший пельмень и окунул его в нежную холодную сметану. А у меня аппетит пропал.

Глава 13

В ту же ночь Андрей незаметно проскользнул ко мне на склад и лег рядом на односпальной кровати, которая мне-то, дылде, была маловата, что уж там до почти двухметрового мужчины. Мы кое-как устроились, кряхтя от тесноты, и крепко заснули в обнимку. Ближе к утру он распластался на койке и случайно стукнул меня локтем. Я проснулась от жгучего удара в бок, испытала короткое ощущение полета и приземлилась вместе с одеялом на пол. Андрея не потревожил глухой стук моих колен о половицы и стоны, нет; он продолжал мирно сопеть и очнулся только тогда, когда прохлада защекотала его кожу. До него не сразу дошло, почему он лежит в постели один, голый и замерзший.

Коленки гудели. Я смеялась. Андрей рассеянно провел рукой по взъерошенным волосам и поднял меня обратно. Чтобы загладить вину, он целовал мои ушибы, шептал ласковые слова, задирал подол ночной сорочки и вдавливал меня в матрас. Когда он закончил извиняться, нам уже пора было вставать.

С тех пор как я освободилась из ШИЗО, Смородин ни разу не заходил на склад и вообще не проявлял любопытства к моей персоне. Я увидела его только тогда, когда он искал в столовой одного из культоргов и стал свидетелем стычки между Зайкой и суками. Петя по своему обыкновению ел баланду, не отходя от окна раздачи. Он протянул Наташе дырявую миску (есть из общей посуды ему запрещалось), придерживая дно рукой, и та аккуратно налила ему суп. Пустая вода сочилась между пальцев мальчика, и он второпях начал лакать, а после вылизал мокрые ладошки. В этот миг его настигли четыре урки. Они криво ухмылялись и спрашивали, как Зайку все-таки величать – Петей или Полей? И куда запропастилась его юбочка?

Никогда еще подросток не выглядел таким затравленным. Он втянул голову в плечи, как-то осунулся, по-детски скосолапил ноги, начал дрожать и искать лазейку между бандитами. Лазейки, к его несчастью, не нашлось.

Смородин буквально остолбенел от открывшейся ему сцены. Сначала он насторожился. Потом побагровел. Долго колебался, думая, что бы предпринять. В конце концов он просто подошел и рявкнул на сук так, что пригнулись не только они, но и все, кто находился поблизости. Наташа охнула и выронила полную миску, учетчик в придурочном закутке подавился пирожком, у конвоира на улице заткнулась лаявшая собака.

Красные дернули прочь. Петя исподтишка посмотрел на своего спасителя. Он не проронил не слова и вообще будто онемел, однако скрыть гамму чувств в глазах он не смог. Зайка был рассержен, до смерти напуган и в то же время благодарен. Вор – благодарен служивому…

Смородин склонился над ним: проверить, заживает ли рана на горле. Но мальчишка вдруг вспомнил, кто он таков и с чем его едят. Он отпрянул и глубоко, очень глубоко замкнулся. Подполковник передернул ртом, досадуя на собственную бестактность, а затем, сохраняя дистанцию, стал что-то вполголоса говорить Пете. Зайка слушал и растирал ботинком капли супа на полу.

Перед отъездом Юровский снова пригласил Ильиничну на склад, чтобы побеседовать втроем. Мы с ним не обменивались взглядами, не садились близко друг к другу и вообще не проявляли никаких признаков бушующего романа. Это наше поддельное равнодушие как раз и убедило старуху в правдивости слухов. Она закатила глаза, мысленно прочитала молитву и послала мне укорительный сигнал, который я, само собой, проигнорировала.

Юровский распинался, что в Заполярье грядут первые заморозки – а это значит, что в рационе пора увеличивать количество мяса и рыбы. К ноябрю мы должны были приблизиться к норме и выдавать по 200 граммов мяса в день на человека. Ильинична кивнула.

Смородину он поручил проехаться по лагпунктам с новой политической лекцией и одновременно подготовить культурную программу к 33-й годовщине Октябрьской революции. Та́к он не просто занял подполковника делом, а практически утопил его отдел в работе – ведь сначала нужно написать доклад, составить расписание командировок, потом добраться до всех ОЛП и обсудить с начальниками лагерей проведение праздника. А поскольку Олег Валерьевич всем сердцем любил свою работу, у него вряд ли нашлась бы свободная минутка на меня.

Юровский уехал до рассвета. Он аккуратно сложил свои вещи в чемодан, побрился, надел вычищенную и выглаженную накануне форму и пошел на пристань, где его поджидал катер в Игарку. Из Игарки Андрей должен был вылететь в Москву.

Пару недель обойдемся без происшествий, убеждала я себя. Ничего не случится за какую-нибудь пару недель. И все же меня тревожило странное, сосущее нутро чувство – будто землю выбили из-под моих ног и я теперь парила в невесомости, гадая, куда же меня занесет.

Это было чувство уязвимости. Безоружности. Беспомощности.

Без происшествий не обошлись, конечно. Стоило катеру Андрея сгинуть в ночном мраке, оставляя после себя лишь тихое тарахтение мотора и плеск волн, и стоило вохровцам в отсутствие начальника выдохнуть и почувствовать себя свободнее ровно настолько, чтобы тихонько прикорнуть, как Рома Мясник собственной персоной пробудился, лениво потянулся на простынях и вышел на охоту, каким-то чудом исхитрившись открыть дверь барака. Вор действовал в одиночку, как в былые наемнические времена. Пройдя легкой поступью мимо постов сонной охраны, он притаился в засаде и, не проявляя ни малейшего нетерпения, принялся смирно ждать. Рома ждал бы час, ждал бы три, ждал бы сутки, не двинувшись с места – таки он был матерым охотником, – но этого не понадобилось, он слишком точно все просчитал.

Мяснику откуда-то было известно, что Морж, первый заместитель Феди в сучьей группе, имел потребность помочиться ранним утром. Нужда будила его аккурат в пять часов утра, ну иногда на четверть часа пораньше или попозже, но будила она его исправно и довольно настойчиво; а поскольку барак сук не запирали на ночь, дозволяя тем забыть про распространявшую вонь парашу и оправляться в туалетах, Морж, ничего не соображая, зевая на ходу, в свое традиционное время ковылял на улицу. До сортира он, как обычно, не добрался и мочился в кустах – очень уж был ленив спросонья. Это его пренебрежение условностями как раз и сыграло на руку Мяснику.

Когда сука закончил и кое-как застегнул штаны, Рома высунулся из засады с заточкой. Черный двигался стремительно, уверенно, со знанием дела – в отличие от Моржа, который не сразу и догадался, кто это здесь ошивается спозаранку. Красный не сумел оказать сопротивление. Да что там, он и пискнуть не успел, как уже валялся на земле с дырой в груди.

Не теряя ни минуты, ведь скоро должны были протрубить подъем, Рома поволок тяжелое, в два раза превышавшее его самого по размеру тело. Он откопал как-то и где-то схороненный высокий столб с прибитым к нему рельсом, очень напоминавший обычный сучий колокол; но у этого столба рельс был прибит не абы как, а строго горизонтально, как перекладина креста. Мясник вдолбил его напротив сучьего столба и распял на нем Моржа, крепко-накрепко привязав конечности порванной на длинные лоскуты простыней.

Когда по баракам пронесся утренний клич дневальных, Рома уже лежал на своей шконке, вытянув босые ноги к жаркому огню печи. Как в день, когда красные публично пырнули Сваху, так и сегодня две тысячи заключенных, выйдя наружу, узрели, разинув рты, весь трагизм и жестокость сучьей войны. Истекавший кровью Морж висел на кресте, мученически сморщив лицо и обнажив щель между передними зубами, а люди вокруг него крестились, в ужасе округлив глаза.

В том, кто стоял за убийством заместителя Феди, мы не сомневались. И все же доказать причастность Мясника было сложно – никто из охраны его не засек, и даже замок на двери барака законников утром был, как и положено, заперт. Зато Псих не удержал болтливого языка за зубами и охотно пересказывал любопытным лагерникам каждый Ромин шаг, очевидно гордясь искусностью своего пахана. Опера с утра до ночи допрашивали заключенных, буквально вытряхивая из них показания на убийцу, но ни один из них так и не осмелился выдать Рому. Никто не хотел попасть к столь могущественному и опасному человеку в черный список. Пойти против Мясника означало смерть, где бы сам Мясник ни находился.

Тогда Полтавченко решил сблефовать и сообщил авторитету, что Коля Псих сдал его с потрохами. Более того, подчеркнул Полтавченко, шестерка в подробностях доложила, как все произошло, и дала подписку.

– Ну на то он и Псих, чтобы бред нести, – хмыкнул Рома, тем самым поставив на расследовании точку. Он знал, что Коля просто треплется по углам и под страхом смерти не подтвердит свидетельства на вражеской бумаге.

Спустя три дня после отъезда Юровского меня вызвали в штабной барак.

Я читала книгу, делая вид, что свожу отчеты, когда на склад зашел тот самый охранник, который тащил меня в ШИЗО. Подбоченившись, смерив меня уничижительным взглядом, Тихомиров приказал идти вместе с ним. И хотя оперчекистский отдел до сих пор шуршал, пытаясь найти свидетелей Роминой ловкости, я по этому исходившему от Тихомирова Смородинову душку поняла, что меня вызывают не из-за убийства Моржа. Настало время сводить счеты.

Посыльный Олега Валерьевича шагал за мной по пятам и дышал мне в затылок, то и дело поправляя автомат. Младший сержант очень старался, чтобы я осознала всю шаткость своего положения, чтобы занервничала, струсила. Что ж, не выкручивал руки, как в тот раз, – и уже неплохо…

Мы вошли в штаб и свернули к залу совещаний. Это был просторный, светлый кабинет, который рассекал длинный стол в форме буквы «Т». Над креслом начальника висел портрет вождя, на других стенах – агитационные плакаты, растяжки с лозунгами и географические карты. В шкафах хранились бережно подшитые папочки, на ажурной салфетке стояли наполненный водой графин и сиявшие от чистоты стаканы.

Тихомиров втолкнул меня внутрь и закрыл за собой дверь. Смородин, по-хозяйски устроившись во главе стола, задумчиво тер подбородок. Он положил четыре ложки сахара в чай, заваренный в стакане с подстаканником, и размешал. Дужников налегал на овсяное печенье, а чай пил только для того, чтобы смочить сухое горло. Лагерное радио с улицы не без гордости сообщало, что 10-я бригада (в ней состояли Федины дружки) вчера выполнила план на 140 процентов и получила поощрение – полтора килограмма хлеба и горстку урюка каждому.

– Здравствуйте, граждане начальники, зэка Адмиралова, статья пятьдесят восемь, десять, по вашему приказанию прибыла, – скороговоркой выговорила я.

Три пристальных взгляда – Олега Валерьевича, Дужникова и Сталина – прожгли меня насквозь. Напротив особиста сидел еще Полтавченко, но он прятал свои глаза-бусинки, притворяясь, будто оказался здесь случайно.

– Добрый день, Нина, – неожиданно приветливо поздоровался Смородин, покровительственным жестом указав на стул. – Прошу тебя, присаживайся.

Я замешкалась на секунду, а потом заняла место рядом с Полтавченко. Тот насупился еще сильнее, приложив ладонь ко лбу. Смородин хлебнул чайку и лениво придвинул к себе папку. На обложке значился мой порядковый номер.

Личное дело! У меня вспотели ладони.

Подполковник же нарочно тянул. Он смачивал пальцы слюной и не спеша перелистывал страницы. Медленно читал, блуждая по строчкам так, словно держал в руках не свод сухих фактов из биографии, а коллекционное книжное издание с красочными иллюстрациями. Корявый, размашистый, торопливый почерк сообщал дату и место моего рождения, образование и специальность, социальное происхождение и семейное положение, партийность, адрес, по которому я проживала на момент ареста, рост, цвет моих глаз и волос… С фотокарточек на Смородина смотрела взбаламученная я, собирающаяся до шести вечера разобраться с горе-следователями Лубянки и отправиться домой. Дужников скучал, тупо уставившись на производственный план. У него лежала зачетная книжка с моей фамилией. Я стала судорожно теребить пуговицы бушлата.

– Итак, Нина, – разрушил тишину Смородин, оторвавшись от личного дела, – ты у нас осуждена за антисоветскую пропаганду. Посмотрим…

Он снова облизнул пальцы и перевернул страницу.

– Отбываешь наказание на пятьсот третьей стройке один год и второй месяц, в общей сложности приговорена к десяти годам.

– Так точно, гражданин начальник.

– А ты недурно устроилась за столь короткий срок, – без тени злости и упрека заметил Смородин, сморщив лоб. – На общих почти и не работала, хотя твое телосложение вполне позволяет заниматься физическим трудом. Ты достаточно сильна, здорова и вынослива, чтобы валить лес и возводить насыпь. Если бы у нас тут имелись угольные шахты, справилась бы и там. Но, увы, тебя перевели на кухню, поближе к теплу и еде.

Я угрюмо предвкушала продолжение.

– Ты же понимаешь, какая это исключительная привилегия, учитывая твои молодость и способности? Учитывая твою вину перед советским народом? – Он кивнул себе сам – на этот вопрос можно было не отвечать. – Когда в ГУЛАГе разрешили использовать осужденных для работы на территории лагеря, подразумевались зэки, которые получили срок не за преступления против государства. Так что ты должна нам прямо-таки ручки целовать за снисходительность.

– Благодарю вас за доверие, – сдержанно сказала я, не поднимая головы.

– Ну-у-у, Ниночка, мы же не о пустяках каких беседуем, – не удовлетворился моим лицемерием Смородин, откинувшись в кресле. – Ни много ни мало о должности завскладом. Надо бы проявлять больше энтузиазма, чтобы показать свою преданность, чтобы…

Олег Валерьевич глянул на особиста и защелкал пальцами, пытаясь выразиться яснее.

– Доказать благодарность на деле, – подсказал Дужников, взяв из вазочки печенье и закинув его себе в рот. Крошки сыпались на мою зачетную книжку.

– Да! В точку. Мы судим людей по их поступкам. А в твоих документах, на минуточку, уже имеется запись, характеризующая тебя как персону нелояльную, – Смородин ткнул в мою сторону карандашом. – Воровство – серьезное правонарушение. Но мы предоставляем тебе возможность обелить свое имя. Для этого нужно выполнить одну нашу просьбу.

– Какую? – я разволновалась пуще прежнего.

От них это, к сожалению, не укрылось.

– Сущий пустяк! – воскликнул начальник политотдела с улыбкой. – Видишь ли, некоторые преступники не желают вставать на путь исправления. Более того, они осмеливаются и дальше затевать злые умыслы, чтобы навредить советской власти. У тебя есть шанс исполнить добрую, полезную, благородную роль. Присматривайся к таким вот врагам, слушай их, а затем информируй меня, Полтавченко или Дужникова. Ерунда, не правда ли?

Мне показалось, что Сталин сощурился. Я отвернулась от него.

– То есть вы предлагаете мне роль стукачки, – перевела я.

– Ну зачем драматизировать? – пропел подполковник приторным голосом. – Я предпочитаю говорить «осведомитель» или «информатор». Звучит лучше, не находишь? Выбери одно из двух или называй себя, как твоей душеньке заблагорассудится. Чай будешь?

– Гражданин начальник, мне очень жаль, но я не подхожу под критерии… осведомителя. – Я поневоле сморщилась, словно попробовала это слово на вкус.

– Не соглашусь, – решительно запротестовал Смородин. – Почему же не подходишь?

– Я… – я закусила губу. – Я живу не в общей зоне, а на складе!

– С чего ты решила, что нам требуется информатор в женской зоне? – он резко втянул голову в шею, отчего появился второй подбородок.

– Там у нас все схвачено, – тихо подтвердил Полтавченко. Его бусинки потеплели. Видать, Олечку свою припомнил.

– Нина, видишь, в общей зоне у нас все схвачено! Ты лучше сходи в гости к поварам. Поболтай с ними о том о сем. Ты же наверняка любишь посплетничать? Поболтать, потрещать? Почесать языками? – он подмигнул: мол, как же, понимаю ваши женские штучки. – Но сама внимательно слушай. Вдруг какие фразы противоречат линии партии?

Я обмерла. Вот, оказывается, что чувствуют военнопленные, которым враги приказывают показать на карте расположение своих…

– Зачем это нужно? – подала я слабый голос.

«Нельзя раскисать! – остудила я сама себя. – Уверь их, что они собираются прочесать стог сена, в котором нет никакой иголки».

– Раз мы просим, значит, нужно, – пробурчал с набитым ртом особист. Вазочка у него пустела.

– Гражданин начальник, я давно знакома с поварами, – парировала ему я. – Это мирные, абсолютно не опасные люди.

– Мы располагаем иными сведениями, Нина, – упорствовал Смородин. – Согласно им, кухня готовит заговор.

– Заговор? Вы что, шутите? – Я была готова одновременно рассмеяться и удариться лбом о стол. – Мало того, что они целыми днями заняты готовкой – так у них и нет никакой причины затевать какие-то заговоры! Они из кожи вон лезут, чтобы вы были довольны! Они чуть ли не молятся на свои места!

– На все это я могу сказать только одно, – отрезал Смородин. – Получается, ты плохо знаешь своих подруг, Нина. Информация достоверна, она поступила из надежных источников. Так что оставь свои наивные рассуждения, сближайся с этим сплоченным коллективом и расследуй нюансы.

Мои щеки начали пылать.

– Какой именно заговор планируют повара?

– Это очевидно! Хотят отравить одного из начальства.

Я нервно хохотнула – настолько абсурдной казалась мне тема разговора.

– Кого? С какой стати?

– Ты начинаешь задавать правильные вопросы, – похвалил Смородин. – Именно это нам и нужно выяснить: кого и почему.

Я закрыла лицо руками и покачала головой:

– Послушайте, это смешно. Редкостный вздор.

– Не вижу ничего смешного в том, что советскому служащему угрожает смерть, – укорил меня Олег Валерьевич.

– Они не убийцы! – вскрикнула я, подавшись вперед. Особист насторожился и отвлекся от печенья. – Они никому не желают зла! Повара не воруют, не наглеют! Они честные люди! К ним невозможно придраться!

– Адмиралова, у меня создается впечатление, будто ты снова пререкаешься, – недовольно выпятил нижнюю губу подполковник. – Успокойся. Или ты соскучилась по штрафному изолятору?

По телу прошла дрожь, когда я вспомнила холод и крохотную пайку.

– Вот и отлично, – с довольным видом изрек Смородин. – Что ж ты так переживаешь, право слово! Операция-то несложная. Раз плюнуть – и отчет уже на столе. Просто внимай, приходи к нам и пересказывай.

Он громко хлопнул в ладоши. Я вздрогнула.

– Теперь приятная часть нашей беседы. Разумеется, администрация перед тобой в долгу не останется. Что ты получишь взамен за свои ценные сведения? Во-первых, за тобой твердо укрепится должность завскладом. Второе: в качестве признательности за сотрудничество мы скостим тебе годок-другой. Каково, а?

«Ноги тебе расцелую за такую щедрость!» – бахнуло у меня в мыслях. Руки вспотели, сердце заколотилось в груди.

– Простите, гражданин начальник, я не могу!

– Посмотри на это с другой стороны, – прочистив горло, вмешался Дужников. – Ты можешь и не обнаружить следов заговора, а если повезет, даже опровергнешь наши предположения. Тогда ты, наоборот, спасешь подруг от судебного разбирательства.

Нет, я им не верила! Они уговаривали меня влезть в болото. А когда я, скованная, лишенная возможности сопротивляться, увязла бы по нос в трясине – заставили бы меня плясать под их дудку и сдавать всякого, кто взбредет им в башку. И не собирались они ни в чем разбираться. Знаем, проходили! Им нужно было только выбить из меня подпись на свидетельских показаниях…

– Нет, – произнесла я твердо, с опаской отступив от стукаческого болота.

Усы Полтавченко взволнованно зашевелились. Смородин и Дужников с раздражением вздохнули. Устроившись поудобнее, они еще с полчаса давили на меня. Они придумывали новые аргументы, сыпали обещаниями, взывали к моему чувству долга перед Родиной и проникновенно заглядывали в глаза. После очередного «нет» Смородин сдался и отпустил меня.

Я возвращалась на подкашивающихся ногах.

– Нина? – тихо кликнул меня женский голос.

Обернувшись, я увидела у шарашки уборщицу Олю. Она приложила палец к губам и поманила меня. Мы встали за бараком. Часовой на вышке, сощурившись, наблюдал за нами.

– Куришь? – спросила она, доставая пачку «Беломора».

– А? – выдохнула я, бессмысленно озираясь по сторонам.

– Куришь, говорю? – Оля задымила.

– Нет.

– Зря, – ответила Оля, понизив голос до шепота. В ее красивых раскосых глазах отразилось сочувствие. – У меня для тебя новость есть. Ты должна об этом знать. Сергея вчера допрашивал начальник Игарского райотдела МГБ. Дело на твоего полковника шьют, Нинка. Копают под него.

– Что копают?..

– Как Юровский ведет себя с заключенными, правда ли, что замечен в близкой связи с врагом народа, то есть с тобой, действительно ли в угоду осужденным срывает сроки строительства, рассуждает ли о действующей власти, и в каком ключе…

Я облокотилась на стену, чтобы не упасть. Оля поправила синюю лыжную курточку.

– И что, Полтавченко подписал?

– Нет, Сергей человек ученый, – Оля покачала головой, затянувшись. – Он понимает, что этой подписью поставит под удар самого себя. Как они там, в МГБ, выражаются? Проявил политическую близорукость, не распознав среди своих сослуживцев врага! Пока Сергей на все их вопросы отнекивается. Но если припрут совсем…

– Дай папиросу, Оля!

Оля вытащила из пачки папиросу и прикурила ее мне. Табачный дым был очень крепким, но я его, кашляя, все равно вдыхала, чтобы хоть немного облегчить душевные муки. Когда папироса закончилась, меня осенила трезвая мысль. Ведь Оля прислана ко мне неслучайно! Это все та же троица плетет интриги, чтобы записать меня в сексоты… Как умно придумали! Я чуть было не поверила! Я заулыбалась, кинув окурок на землю. Мне стало очень хорошо. Оля хмурилась, беспокоясь, как бы я не тронулась умом.

На следующий день ко мне опять заявился Тихомиров и без лишних слов указал на дверь. Я поплелась в штаб.

– Нина, перестань строить из себя невесть что! – затараторил Смородин с нотками нетерпения в голосе. – Рано или поздно ты согласишься, мы все это знаем. Давай не будем тянуть кота за хвост и обсудим детали.

– Я не соглашусь, гражданин начальник, – отвечала я.

– Пока ты упрямишься, поддаешься своему строптивому характеру, заговорщики замышляют убийство! – возмутился он. – Каждый день для одного из офицеров может стать последним! Как ты сохраняешь спокойствие, зная об этом?

– Просто никакого заговора нет, – настаивала я.

– А вдруг они намереваются убить вот, допустим, товарища лейтенанта? – Смородин указал на сжатого Полтавченко. – Или меня? А может быть, самого полковника? Нина, тебе было бы жалко, если бы убили товарища Юровского?

– Никого они не убьют! Да Ильиничне Юровский – как сын родной!..

– А ты понимаешь, что если допустишь чью-либо смерть, автоматически окажешься соучастницей заговора? – Смородин явно хранил этот козырь в рукаве, чтобы достать в нужный момент. – Мы имеем все основания, чтобы подозревать тебя в сообщничестве.

– Смерти не будет, – чувствовала я себя заевшей пластинкой.

«А если Алина? – закралась вдруг гадкая мыслишка. – Она всегда питала отвращение к начальству и к тем, кто ему потакает. Андрею она не нравится…»

Вечером я подкараулила Евдокимова у его избы. Начальник лагеря возвращался домой с авоськой продуктов, думая о чем-то своем. Увидев мое встревоженное лицо в тени деревьев, он пригнулся и подошел ближе.

– Нина Борисовна? Чем могу помочь? – поразился Дмитрий Егорович. Он открыл дверь и пропустил меня внутрь: – Заходите, не стойте на пороге!

В коридоре витал тонкий аромат макарон в томатном соусе. Это Клавдия колдовала на кухне к приходу мужа. Евдокимов проверил, не услышала ли она щелчка, а потом склонился ко мне. Я кратко рассказала о допросах. Лицо майора утратило привычное добродушное выражение.

– Впервые слышу, – слегка побледнел Евдокимов, сжав челюсти. – Если бы у нас кто-нибудь планировал заговор, я бы был в курсе. Это не расследование, а чистой воды самодеятельность.

– Что же мне делать? – воззрилась я на него с надеждой.

– Прежде всего не паникуйте, – посоветовал он с деланной уверенностью, хотя у самого глаза выкатились и пальцы забегали по пряжке ремня. – Я разберусь в вашей ситуации. И свяжусь с Юровским на всякий случай.

– Хорошо, – выпалила я на радостях. С плеч свалилась не гора – скорее, целый материк. – Вы представляете, они прислали ко мне Ольгу, уборщицу, и она наплела, будто бы Андреем Юрьевичем заинтересовалось Игарское МГБ! Полтавченко, говорит, спрашивали, как полковник относится к заключенным, обсуждает ли действия руководства страны…

Я осеклась. Евдокимов потупился и занервничал. Клавдия на кухне пела, гремя посудой.

– Вас что, тоже вызывали? – похолодела я.

– Да не переживайте, это просто проверка, не более того, – натянуто улыбнулся мне майор. – Вот что: если вас завтра вызовут в штаб, я тоже приду. Хочу послушать, что у них там за информация такая секретная…

Разумеется, они вызвали. Строго по расписанию явился Тихомиров и сопроводил меня на встречу. Не дожидаясь приглашения, я сразу села на стул рядом с мрачным Полтавченко. Прежде чем подполковник открыл рот, в зал совещаний вошел Евдокимов. Он непринужденно поздоровался с офицерами и пожал им руки, держась так, будто принимал участие и в первых двух допросах.

Смородин не стушевался. Он только сухо кивнул гостю и расплылся в ядовитой усмешке. Предвидел, что позову на помощь! Наверняка заранее обдумал, как ликвидировать непрошеного защитника…

– Можете быть свободны, товарищ Евдокимов, – сказал Смородин после того, как начальнику лагеря изложили суть предстоящего разговора. – Поверьте, если бы вы тут были необходимы, мы бы вас непременно пригласили.

– Вы к вербовке никоим образом непричастны, согласитесь? – добавил особист. – Когда все будет кончено, мы уведомим вас об успешном выполнении задания.

Евдокимов отметил, что у него нет нареканий к поварам и никогда не было, и потребовал назвать источник слухов. Олег Валерьевич сначала терпеливо слушал, но не выдержал и резко встал с кресла.

– Займитесь подготовкой бараков к прибытию нового этапа, майор! – бросил Смородин басом и навис над столом, опершись на него обеими руками.

Это была не просьба. Это был приказ вышестоящего по званию.

Я удрученно провожала Евдокимова взглядом, когда тот, поджав губы, покинул переговорную. Смородин потер ладони и рухнул обратно в кресло.

– Ну-с, приступим, – он расстегнул первую пуговицу на кителе. – Нина, мы с товарищами пришли к выводу, что можем предложить тебе еще одно вознаграждение.

Смородин выдержал торжественную паузу. Я безучастно скребла ногтем стол.

– Мы учтем тебя при составлении списков заключенных, подлежащих освобождению.

Я едва не расхохоталась. Что значит – учтут при составлении списков? Освободят взаправду? Или поразмыслят над этим? Когда учтут-то? В текущем месяце или через пять лет? Если бы они хотели дать мне вольную, так бы прямо об этом и сказали, не увиливали бы. Это обыкновенное манипулирование.

Смородин догадался, что я не купилась на его сказки. И вот тогда он перешел к шантажу. В первую очередь он пригрозил отстранением от должности и возвращением на общие – ну пусть, это коронный номер в его репертуаре; затем он провозгласил, что отменит мои зачеты и заставит отсидеть срок до конца, 10 лет и ни днем меньше, что запретит выходить за пределы зоны без конвоя и сократит зарплату. Чуть погодя он решил, что накинет мне к сроку четвертак вдобавок и отправит на Колыму, где с меня «сдерут три шкуры». А зэка Рысакову он переведет в Казахстан, в печально известный Карагандинский лагерь.

«Когда же перейдет к угрозе расстрела?» – гадала я, но время главного козыря, похоже, пока не наступило.

Сегодняшняя встреча должна была стать четвертой по счету, однако Тихомиров не забрал меня в назначенный час. Я стирала вещи, мыла пол, ходила в ларек за продуктами – в общем, занималась своими обыденными делами, хотя внутри была вся наэлектризована. Другой на моем месте обрадовался бы, что допросы остались позади и что Смородин бросил дурацкую затею рядить меня в стукачку. Я же, наоборот, все чаще косилась на дверь. А потому, услышав грохот, я аж по-старчески схватилась за сердце – оно едва не выпрыгнуло у меня из груди, но я ничего, я удержала.

В этот холодный осенний день, когда лагерники ежились под телогрейками, грели руки о кружки с кипятком и глядели в низкое серое небо, Петя Зайцев был одет в короткое розовое платьице без рукавов и с бантом на груди; голову его покрывала такая же розовая косыночка, на щеках и губах темнели разводы от смазанной бордовой губной помады. Порез на горле подсох, зажил, впрочем, на теле появились новые синяки и ссадины.

Вцепившись тоненькими пальчиками в длинную палку, которая почти достигала его собственного роста, мальчишка бежал, нет, несся, летел по зоне, исказив рот в немом вопле. Золотистые брови его сошлись на переносице, глаза стреляли от злобы, что копилась, копилась, копилась внутри подростка, пока не заполнила его до краев и не начала расплескиваться, обдавая всех и вся вокруг.

Петя сбивал своим дрыном ни в чем не повинные ведра для воды, колотил фонарные столбы и колючую проволоку, попробовал отдубасить лавочку, но та не поддалась. Завидев у мусорки фитилей, с двойной ненавистью кинулся на них; Зайка наносил удары по спинам, ногам, лицам, он наслаждался жутковатым хрустом, а доходяги, стеная, всхлипывая, прикрывали тощие тельца и молили пощадить их. Петя не пощадил бы, ни за что бы не пощадил, если бы не приметил вохровцев, патрулировавших участок.

Он рванул от них в другом направлении, по пути успевая отлупить стены бараков, а добравшись до продовольственного склада, размахнулся, как-то по-животному взревел и со всей силы рубанул дрыном по окну. Раздался оглушительный звон, осколки посыпались на землю и ко мне на пол. Я зажала уши ладонями и отскочила вглубь проходной. Пете же шум понравился, так понравился, что он с азартом напал на остальные окна. Бац, бац, бац, ломались с треском стекла…

Когда охранники наконец настигли дебошира, он стоял, тяжело дыша и держа в дрожащих руках палку, плакал и смеялся одновременно. Скатываясь по щекам, слезы прокладывали белые дорожки в бордовых разводах.

По мою душу пришли в девять часов вечера.

Сегодня в зале совещаний присутствовал один Смородин. Когда нас с ним оставили наедине, он в сотый раз задал мне те же вопросы, а я в сотый раз повторила те же ответы. Подполковник разочарованно цокнул.

– Ты меня ужасно огорчила…

Он прошелся взад-вперед по кабинету. Сосредоточенно шевелил мозгами, встретившись взглядом с вождем. Сталин послал ему свой категоричный, уверенный взор, и Смородин, вздохнув, смирился.

– За время нашего знакомства, надеюсь, ты уяснила, что я человек принципиальный, – заговорил он тихо, очень тихо. – И если ты заслужила наказание, то получишь его в полном объеме. А ты вынудила меня идти на крайние меры, Нина.

– Какие крайние меры? – спросила я сипло.

Пожалуй, колымские пейзажи мало чем отличаются от здешних. И работа на руднике, наверное, не тяжелее лесоповальной… Я уже начала скучать по Андрею, Наташе, Ильиничне, Хлопониной, да что там, и по Алине я тоже маленько потоскую…

– Я долго перебирал, какие. Видишь ли, наказание эффективно только в том случае, если оно учитывает индивидуальные особенности человека, его слабости и страхи. Вот мать боится, что навредят ее ребенку. Она защищает потомство любой ценой. Жадный человек подпишет что угодно, сдаст хоть сотню человек, лишь бы спасти нажитое имущество: ему слишком трудно оторвать от сердца дома, квартиры, автомобили и прочую ерунду… Вор не позволит себе упасть в глазах своих приятелей, юбочника можно запугать уже тем, что ему отрежут любимый орган. Что же сломает тебя, Нина?

– Что? – заинтересовалась я тоже.

Смородин отрешенно почесал затылок, словно до сих пор взвешивал за и против. Сталин был неумолим.

– Я выделил несколько вариантов, – сказал подполковник. – И в итоге остановился на экскурсии по лагерю.

– Экскурсии по лагерю, – откликнулась я эхом, не понимая его.

Дверь скрипнула. Начальник дал знак кому-то за моей спиной.

– Сопроводите Адмиралову в мужскую жилую зону, – велел он.

В меня тут же вцепились грубые пальцы двух вохровцев.

– Что вы делаете?! – заверещала я во всю мощь легких. – Нет!

– Ну и к чему теперь прикидываться наивной овечкой? – рассерчал Олег Валерьевич, притопнув ногой от злобы и вытянув по бокам руки. – Я четыре дня разжевывал твои перспективы! Предупреждал же, что сотрудничать с нами полезно, а воевать – опасно! Теперь пожинай плоды.

– Вы не имеете права! – не унималась я, рьяно вырываясь.

Тихомиров усмирил меня смачной затрещиной. Щека загорелась.

– Ты глубоко заблуждаешься, – возразил Смородин металлическим тоном, отпив воды. – Я и не на то право имею.

– Это незаконно! Беспредел! Произвол!

Меня выволокли из зала совещаний и потащили по коридору на улицу. Я визжала, упиралась ногами в пол, вырывала руки. Тихомиров ударил меня в живот. Я скрючилась от боли.

– Пустите, твари! – выругалась я. Крик утонул в порыве ветра.

Привлеченный суматохой, часовой свесился со своей вышки и сразу же со скукой отвернулся. Подобные представления для него были не в новинку.

«У тебя пять минут, чтобы найти выход из положения», – прозвенел звоночек внутреннего голоса. Я вертелась, озиралась, выискивая кого-нибудь, кто мог бы спасти из западни. Однако зона пустовала. И, конечно, никто бы меня не спас. Щека вспыхнула от нового шлепка.

– Ребята, четвертый, – ткнул Смородин пальцем.

Внезапно обретя несвойственную мне силу, я встала. Даже попятилась назад, наступая вохровцам на сапоги. Те зарычали, заматерились на тяжесть дылды и, поднатужившись, все-таки сдвинули меня. Барак законников неумолимо приближался, двоясь в глазах.

Это как прыгнуть в реку с головой. Пару секунд назад ты двигался быстро, легко, гибко, и вот уже плавно взмахиваешь руками и перебираешь ногами, борясь с плотностью воды. Именно так изменилась скорость моего мышления. Только что я сознавала происходящее четко и ясно, а сейчас смотрела на логово Мясника и тупо хлопала глазами.

Надежда во мне не тлела. Может, Смородин блефует? Попугает и уведет обратно на допрос! Ох, после такого мне придется приложить все усилия, чтобы не подписать иудову бумажку!

Мы втиснулись внутрь. Я увидела длинные ряды вагонок, пустые бельевые веревки, печь с потрескивавшими в ней дровами и воспряла духом: ну надо же, спутала барак законников с другим бараком! Это, наверное, барак сук, а уж Федя-то не даст меня в обиду!

Иными словами, мой мозг до последнего отказывался принимать происходящее.

Но туман в сознании рассеялся. В нос ударил воздух, отравленный запахами ядреного табака, перегара, нестираной одежды и мужской мочи из годами используемой параши. Детали открывшейся мне картины постепенно становились ярче. Голые по пояс урки, одетые только в кальсоны и сверкавшие фиксами, темно-синие татуировки на их руках, спинах и торсах, пустые бутылки и окурки на полу. Воры брили бороды, курили, рубились в карты. Какой-то пришлый фраер тискал двум полусонным парням «Воскресение» Льва Толстого, но они его почти не слушали.

Когда мы с охраной появились на пороге, законники отвлеклись. Недоумение в их глазах быстро сменилось оживлением.

– Да это же Ходуля!.. – проорал кто-то.

Пальцы на моих предплечьях сжались крепче. Зачем? Я так растерялась, что не могла и шелохнуться, я будто угодила в паутину и обмякла, безучастно дожидаясь голодного хищника. Моего убийцу.

Смородин обогнул нас с вохровцами и целенаправленно прошел к вагонке, находившейся у самой печи. Все четыре ее шконки принадлежали одному-единственному человеку. Королевская роскошь для любого зэка, только не для Ромы Мясника.

Я впервые рассмотрела его вблизи. Главный законник был атлетически сложенным, мощным мужчиной. Прямые брови, крупный, чуть заостренный к кончику нос, выраженные скулы, тонкие губы – лицо это было не просто привлекательно, оно было поистине красиво и утонченно, а неглубокие морщинки и короткая щетина лишь придавали ему пущую мужественность и зрелость. Задумчивые голубые глаза завораживали отраженной в них силой духа. Они пронзали насквозь, и появлялось ощущение, будто тебя вывернули перед ним наизнанку, будто он читал своим взглядом все от корки до корки: что тебе страшно, что жалко умирать в 31 год, что хочется курить, что стучит в висках. Мускулистое тело Мясника все пестрело наколками, но самая огромная, самая впечатляющая татуировка красовалась на его груди – пригнувшийся перед прыжком скалившийся тигр, который вот-вот атакует новую жертву. Такой мужчина мог легко добиться всякой женщины, и никаких премудростей, никаких тактик ему не надо; однако его природа, к несчастью, решила иначе, она жаждала брать силой, жаждала грубости, подчинения, жаждала боли, слез и смерти.

Смородин приблизился к ложу авторитета. Тот лениво заложил руки за голову, не утрудившись сесть. Блатари разом замолкли.

– Женщину тебе привел, как договаривались, – без предисловий сказал подполковник.

У меня потемнело в глазах, но я умудрилась устоять на ногах. Отчаяние накрыло меня смертоносной лавиной. От Громова я отбилась, а от Мясника не отобьюсь. Эх, потер бы Громов ручки от самодовольства, если бы стал свидетелем расправы над сукой, посмевшей его отшить…

Рома бросил на меня внимательный взгляд. Он изучал жертвоприношение не с головы, а почему-то с ног, пробежав глазами по всей фигуре; с куда меньшим энтузиазмом он рассмотрел мое лицо. Его бровь выразительно подскочила вверх.

– А мы точно об этом базарили? – прохрипел Мясник. У него был низкий, прокуренный, очень властный голос. Смородин рядом с ним лепетал как малое дитя. – Ты зарекался мне такую кралю привести, что крышу снесет. За Польку расплачиваться надо, дядя.

– Не Полю, а Петю! – покрылся алыми пятнами Смородин. Законник саркастично ухмыльнулся. – Это мальчик!

– А по мне, цыпа что надо, – вклинился Грабля, облизывая меня глазами.

– Захлопни пасть, Ваня, – оборвал его Рома спокойно, но с предупреждением.

– Погляди-ка хорошенько, – продолжал Смородин, заметив, что авторитет колеблется. – Длинноногая, смазливая. Крупновата, конечно… Зато у нее есть туз, который бьет карты всех твоих прежних женщин.

– Что еще за туз?

– Дерзкий, свободолюбивый характер. – Подполковник победоносно выпрямился. – Это львица в облике человека. Она будет сопротивляться из последних сил, визжать, царапаться, кусаться. Адмиралова очень своенравна. Хочешь приструнить ее?

Мясник с предвкушением сглотнул, точно меня подали ему на стол в качестве десерта. Мне захотелось громко расхохотаться. Это было предвестие истерики.

Авторитет выбросил в воздух обе ноги, подняв таким образом туловище со шконки, и уселся по-турецки. Судя по довольной полуулыбке Смородина, эта поза означала готовность вести переговоры.

– А тебя, дядя, не колышет, что это Адмиралова? – упер пахан руки в боки. – Ее ведь начальник твой натягивает? Вдруг он за дела твои прознает, когда вернется?

– Скорее всего, он сюда больше не вернется, – неопределенно пожал плечами Смородин.

Я в ужасе вытаращилась на него, но подполковник не обратил на меня внимания.

– Репутация Юровского в партии трещит по швам, – добавил он. – Если в Москве будут недовольны темпами продвижения строительства железной дороги – а темпы оставляют желать лучшего, – его сместят. Там и уголовное дело не за горами… Скорее всего, в ближайшее время на пост начальника назначат меня. Поэтому теперь уже не имеет значения, кого он там… как ты сказал? Ах да, натягивал…

Как всегда, когда переходил на воровской жаргон, Смородин скривился от неприязни. Какой-то перевозбужденный юноша, проползя к моим ногам, начал делать недвусмысленные намеки. Я тупо смотрела на него, не реагируя.

– А ты сам-то не боишься прогневать начальника тем, что помял его любимицу? – с деланным равнодушием спросил Смородин, метнув испытующий взгляд на Мясника. Тот презрительно ощерился. – Вот и хорошо. Поройся-ка в памяти. Год назад по инициативе Юровского твоим приятелям влепили десять дней ШИЗО. Именно он отменил ваши зачеты и натравил сук, незаконно выдав им оружие. Ваши с Кошелевым силы неравны именно из-за него. Видишь, какой я предоставил тебе шанс отомстить ему?

– Недурно ты мозги полощешь, – рассмеялся Рома. – Но мы состыковались на том, что ты мне две крали дашь, а не одну.

– Будет вторая, если сдержишь слово насчет Петра.

– Я всегда слово держу, – с угрозой ответил Мясник, выгнув спину, точь-в-точь тигр на его груди. – Не трону я больше твоего мальчишку, надоел он мне. Я б на халяву отдал, но только не мусору. Ты плати по двойному тарифу.

Законники дружно загоготали. Смородин сдержанно передернул ртом.

– Забирай первый взнос, – махнул начальник рукой на меня.

Мясник спрыгнул со шконки и, слегка покачиваясь, прошел ко мне. Большинство знакомых мне воров ходили мелкими, корявыми шажками, этот же, наоборот, двигался с кошачьей грацией – легко так, свободно, бесшумно. Я в легком помешательстве наблюдала за ним. Рома встал в паре сантиметров от меня. От него пахло спиртом, куревом и потом. Мышцы, перекатываясь под кожей, находились в непрерывном напряжении.

Бряк! Бряк! Бряк! Посыпались градом на пол, закатываясь под вагонки, пуговицы, когда Мясник одним движением распахнул на мне бушлат. Я задрала голову. Наивный жест. Кого тут впечатлит моя гордость?..

– То, что ты сменишь Юрку, верняк? – обратился Мясник к Смородину.

Юрка – это так черные называли полковника.

– Да, – отозвался подполковник просто, без высокомерия.

– Феде рога обломишь? Говори!

– Кошелева приструним, – заручился Смородин. – Зачеты вернем и сверху накинем.

Рома с кровожадной ухмылкой хлопнул в ладоши и потянул ко мне руки. Он потрогал живот, грудь, лицо, сжал шею. Пальцы его надавливали слишком сильно, причиняя боль. В рот настойчиво уперлись два пальца. Я плохо контролировала свои действия, а если точнее, то не контролировала их вообще. Сознание перешло в аварийный режим и стало полагаться исключительно на инстинкты. Потому я пропустила внутрь пальцы и тут же сомкнула челюсти, остервенело вонзившись в костяшки. Отдернув руку, Мясник зашипел. Я слизнула кровь с губы.

– Кусачая, – восторжествовал он – как покупатель, который обошел весь шумный рынок и наконец откопал искомое.

Дьявол, я не оттолкнула его! Я раздразнила его своим укусом!

– Развлекайся, – мрачно благословил Смородин и, уходя, остановился возле меня. – Спокойной ночи, Нина.

– За что? – обрушилась на него я, еле сдерживая рыдания. – Неужели вы погубите меня?.. Вот так возьмете – и погубите? За что? За что?..

– Как же иначе, это крайняя мера, – Олег Валерьевич сочувственно тронул мое плечо, и я чуть не ударила его с досады.

– Андрей вернется, как бы вы ни надеялись! – Не знаю, кого я пыталась заверить – его или себя. – Он вернется и воздаст вам по заслугам!

– Нет, не вернется, – Смородин вздохнул. – Ну а если бы и вернулся, ты была бы ему неподходящей парой. Ты не просто враг народа, Адмиралова. Ты убежденный, воинственный человек. Самая гнилая порода! Юровский и прежде был либеральным. Вот бытовичку с собой поселил… Но Лебедева хотя бы охлаждала его пыл и убивала глупую, неуместную жажду справедливости. Она была полезна для него. Ты же натравливала, разжигала его, толкала к новым безумствам. Так что даже если бы он сохранил свободу, звание и должность, он должен был бы все равно жить хотя бы с этой бытовичкой. Она умнее и прозорливее тебя. Мне было бы хлопот поменьше. Я ведь что, я ведь помочь ему хотел, ты разве не понимала? Он разве не понимал? Я действовал в его интересах и в интересах партии. Он сворачивал не туда, а я хватал его и ставил на верный путь…

– Заберите меня отсюда, и мы найдем компромисс!

– Поверь, я не жестокий человек, – впервые на моей памяти Смородин принял скорбный вид. – Если бы существовал хоть один гуманный способ решить нашу… гм… недомолвку, я бы непременно его нашел. Да ты не вняла ни одному моему совету – как же мне было поступать? Я русским языком тебе объяснял, все по полочкам расставлял в твоей пустой головушке! А ты – все мимо ушей! Не вижу, не слышу!

По моим щекам текли слезы. Я поняла, что стучусь в дверь, за которой никого нет.

– Кроме того, ты идеально подошла в качестве расплаты за Петю. Бедный мальчик! Его спасать нужно! Он сам молит о помощи, по-своему, конечно, но молит, он взывает ко мне… Все обернулось против тебя, Нина. Это грустно, но так бывает. На случай, если не свидимся: знай, что мне очень жаль. Очень-очень жаль.

На том он ушел. Охранники тоже.

Воры в полной боевой готовности расправили плечи. Я предприняла сумасбродную попытку выбежать вслед за начальником и вохрой, однако меня, разумеется, перехватили.

– У, ломанула как! – повеселился Картавый, приобняв меня. – Обожди, мож тебе у нас понравится.

– Лапы убери! – скомандовал Рома. – Я первый.

«И последний», – не таила от себя истину я.

Урки с почтением расступились. Авторитет развалился на своей вагонке, широко расставив ноги. Даже лежа он пребывал в напряжении; желваки на его скулах переваливались, руки сжимались в кулаки и разжимались, будто ему некуда было выплеснуть энергию. Шалаша он соорудить не потрудился. Мясник повелительным жестом поманил меня: давай проходи, чего ты медлишь…

До ушей донесся жалобный стон. Оказалось, мой.

Вместо того чтобы двинуться вперед, я протестующе замотала головой и отпрянула, наткнувшись на чью-то грудь. Мужчины сквозь смех пошло шутили.

– Гришка, тащи ее! – потерял терпение Рома.

Меня ловко подняли на руки и понесли к вагонке у печи. Я визжала. Голос срывался, горло драло, но я истошно визжала, направляя свой крик за стены барака, к мужским, женским жилым зонам, к кухне, где уже никого не было, к родному складу, к пустующей избе полковника, к жителям поселка, к леденевшему Енисею, к промерзавшей тайге. Ильинична расчесывала седые волосы перед сном, овчарки на псарне заглатывали кашу с мясом, Олечка, распластавшись голышом на столе, томно курила в кабинете Полтавченко, медведь в лесу, готовясь к спячке, бродил в поисках пищи, капитаны вели свои буксиры, пароходы и лесовозы на зимовку в Игарку, в городской больнице ссыльная немка рожала близнецов, ночная бригада рыбаков расставляла на Енисее снасти, Андрей спал в просторной кровати гостиничного номера, а я визжала, угодив в смертельную ловушку.

Несмотря на все мои попытки вырваться, меня уложили на матрас, сняли бушлат и ботинки. В открытый рот затекали горячие соленые слезы. Рома придавил мое тело. Он был тяжелым. Мой разум старался не сбегать в панике, он оставался здесь и напоминал, что сопротивление лишь усугубит и без того безвыходное положение дел, но жажда жизни, текшая в моих жилах, не позволяла смириться, она заставляла бороться до последнего вздоха, чего бы мне это ни стоило. Я билась, кусалась, лягалась и тем самым приводила живодера в мальчишеский восторг.

– Как думаете, пацаны, Юрка заслужил, чтобы мы потрепали его маруху[26]? – спросил Рома у своих дружков, пока я пыталась попасть коленями промеж его ног и высвободить стиснутые руки.

Черные одобрительно загомонили.

– Опа! Романист смылся! – прорезался в шуме голосов насмешливый крик Психа.

Мясник замахнул руку и влепил мне пощечину. Она была сильной. Очень сильной, несравнимой с пощечинами лубянских конвоиров и Тихомирова. Мускулы на Роминой груди заиграли, войдя в азарт. В воображении возникли картины, мучившие меня в перерывах между допросами у следователей. Это были картины настоящих пыток, которых мне так и не довелось прочувствовать на себе. Громов не врал: удары мешками с песком не самое страшное, что можно сделать с человеком. Я представляла, насколько невыносимым могло быть насилие и как под его воздействием ломались даже самые терпеливые и самые сильные люди. Теперь я надеялась только на одно: чтобы сознание спасло меня, отключившись до того, как «предварительные ласки» Ромы закончатся.

Он сел сверху, обхватив длинными ногами мои еще более длинные ноги, и продолжил бить по щекам. Потом из-под матраса достал припасенную заточку, сделанную из гвоздя, и проверил ее остроту, проведя по кончику подушечкой пальца. Острие впилось в мою кожу на запястьях, недалеко от вены. Прощаясь с жизнью, я молила свое сознание, чтобы оно отключилось побыстрее, но сознание упрямилось и не желало пропускать последние минуты. Впрочем, Рома оставил запястья в покое. Он задрал мои свитер с майкой и уколол заточкой сначала подмышки, затем грудь. Стыда я не испытывала. Меня беспокоило только то, что я была беспомощна, что я была не в состоянии себя защитить. Заточка опустилась к низу живота, и я стала отчаянно извиваться, но тем самым, увы, лишь позволяла ей делать еще более глубокие порезы.

Рома знал обо всех самых чувствительных зонах на женском теле. Он не спешил.

Не зная, куда деться от этой заточки, я мотала головой, оглушая саму себя своими криками. Ах, Громов, Громов! Страх настолько подавил меня, что я допустила слабую мысль: надо было все-таки уступить этому бабнику, черт меня дернул следовать глупым принципам! То, что мне предстояло сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что предстояло на госдаче!

Капала кровь. Изо рта изрыгались ругательства, которых я никогда не употребляла и которых, как мне казалось, даже не знала, но они лились откуда-то из глубин памяти ровным, уверенным яростным потоком. Роме ничего не стоило сдерживать меня и одновременно мучить, я же истратила все свои силы, но не сдвинула его ни на йоту. Я даже не могла вырвать у него эту заточку, чтобы перерезать себе горло.

– Выносливая! – смеялся авторитет. – Какую мусор породистую подогнал!

Я все-таки извернулась и стукнула коленом ему в промежность. Туда, куда целилась, не получилось, но в ягодицу тоже неплохо. Рома теснее сжал мои ноги, а я, воспользовавшись секундным замешательством, вгрызлась зубами в его предплечье. Я мало чем сейчас отличалась от дикого животного.

Вор резко ударил меня в шею сбоку. Я застонала и разомкнула челюсти. Был задет блуждающий нерв. Голова кружилась, я едва не потеряла сознание. К сожалению, не потеряла.

– Здравствуй, Рома, – поздоровался кто-то у входа.

– Занят! – был ответ. – Канай давай отсюда.

– Может, сыграем в карты? – не унимался мужчина.

– Ты? В карты? – усомнился Рома. Я услышала шипение зажигавшегося огня – авторитету прикурили самокрутку.

Меня колотило от истерики. Горло сводило спазмами. Я задыхалась. Сначала становилось холодно, потом жарко, пробегали мурашки – то тут, то там…

– Да, – подтвердил говоривший. – Поставим на кон эту девушку. Согласен?

Не поверив своим ушам, я обернулась. Дым от Роминой самокрутки клубился, застилая обзор. В бараке находились сплошь чужаки – полуголые, татуированные, зловонные. Но между ними, пробиваясь в тумане курева, мелькали какие-то знакомые приметы. Рыжие волосы. Нос в веснушках.

– Вася… – промямлила я заплетающимся языком. Гриненко покосился на меня с нескрываемым страхом.

Мясник сделал глубокую затяжку, поднял мои сцепленные в замок руки и затушил самокрутку о тыльную сторону ладони. От нестерпимой боли я заверещала, в глазах затанцевали искры. Закусив губу от удовольствия, Рома закрыл мне нос и рот рукой. Я больше не могла дышать и, вытаращившись на него, мычала.

– Что хочешь взамен нее?! – выпалил Вася в ступоре.

– Что тут тебе, медом намазано? – вопрошал Мясник. – Она моя. Поищи развлечение на ночь в другом месте.

– Меня интересует Нина!

Я хваталась за его запястья. Ярость куда-то подевалась, рассудок резко помутился. Видимо, надеясь, что это его остановит, я ласковыми, умоляющими движениями гладила Ромину руку. Душитель нежно улыбался мне, как улыбается любовник женщине, которой он доставляет удовольствие. Кислород быстро заканчивался, легкие требовали сделать вдох. Меня ломало, тело билось в судорогах. Я закрыла глаза, мысли смешались в кашу. Внезапно в этой каше ярко блеснул лучик: нет, все-таки правильно, что я послала Громова! Это было одним из лучших моих решений! Пусть я умру, но умру в согласии с собой, чем проживу чужую жизнь, обманываясь, ненавидя себя за безволие…

Я расслабилась и приготовилась встречать мадам с косой.

– Мало ли кто тебя интересует, – Рома раздражался. Его отвлекали от созерцания задыхавшейся меня. – Канай подобру-поздорову, не будь бараном…

– Что, боишься проиграть? – бросил вызов Вася.

– Какой борзый фраер, совсем берега потерял, – хохотнул авторитет, убрав руку с моего лица. Я с хрипом заглотила воздух. – Боюсь проиграть, надо же! Да мне не трудно хвост тебе выдернуть, Вася, это плевое дело. А что! И гусыню получу, и с тебя что-нибудь поимею!

Я сделала над собой усилие и повернула голову к Васе. Как стая гиен, уркаганы окружили рослого зеленого. Любой из них мог пырнуть его или избить за наглость. Мой заступник понимал это, и все же он не дрогнул, он не сдал назад…

В голубых глазах Ромы вспыхнул азартный огонек:

– На какой интерес шпилить будем?

Гриненко облегченно выдохнул.

– Если выиграю я, заберу Нину с собой. Вы ее не тронете.

– Допустим, – поторапливал Рома. – Когда я выиграю, что получу?

Вася замешкался, оценивая масштаб и силу клана. Его очень пугало, что я мучительно откашливалась.

– Я отдам в ваш общак накопленную зарплату, – нехотя сделал он ставку.

– Ну и сколько ты накопил?

– Полторы тысячи рублей.

– Полторы тысячи, – протянул Мясник, покивав. – Нехило. А ты, часом, не свистишь? Откуда столько? Наивная женушка с воли присылает, пока ты здесь блядей насаживаешь?

– Я вдовец, – сказал Гриненко сквозь стиснутые зубы. – Я сам заработал.

– Так. И вместо того, чтобы спускать все на спирт, шлюх, жрачку и курево, ты это бабло сбиваешь? Почему?

– Коплю, – признался Вася.

– На что копишь?

– На свободную жизнь. Она же когда-нибудь наступит…

– Умно, – глубокомысленно насупился авторитет. Он снова зажег самокрутку и закурил. Я смотрела на желто-красный кончик с ужасом. – Ты дальновидный человек. Растолкуй, на хер ставить такие бабки на какую-то девчонку? Тася тебе за пять рублей и посочнее биксу пришлет. А Ходуле раз вдуешь и выбросишь, зато свободную жизнь проебешь. Это, по-твоему, умно?

– Я давно влюблен в Нину, – тихо произнес Вася.

– Ах вон оно как, – позабавился Мясник привязанностью к столь презренному существу – женщине. – Ты в нее влюблен, а жарить ее все равно будет начальник. Ну, дело твое. Бабок тебе на нее не жалко, это мы выяснили. На что еще пойдешь ради нее?

– На все! – подался вперед храбрый Вася.

– На все – это сильно сказано, да, кореша? – спросил Рома, и клан загудел в поддержку. – А жизнь свою никчемную за нее отдашь?

Пронеслось возбужденное «у-у-у-у».

– Нет! – прорычала я, обретя дар речи.

– Отдам, – подал бесстрастный голос Гриненко.

– Вот и порешили, – мигом завершил сделку Мясник.

– Уходи, Вася! – надрывалась я. – Не глупи! Они и тебя тоже убьют!

Псих изобразил умиление трогательной сценой, стерев несуществующую слезинку. Грабля заржал, согнувшись пополам.

– Горячий вечер намечается, – воодушевился Мясник. – И Джульетту по кругу пустим, и Ромео завалим.

Блатари радостно улюлюкали. Я выла им в унисон.

Рома слез с меня и спихнул с вагонки. Обезумев, я на затекших ногах бросилась к Васе, чтобы выпроводить его прочь. Он не поддавался. Он мрачно молчал и сжимал мою влажную от пота и крови руку.

Воры перенесли в середину барака стол и расселись. Зеленый опустился напротив авторитета. Мне указали на чью-то шконку. Рома ловко перетасовал карты тонкими пальцами, хищнически зыркая то в колоду, то на соперника. Тигр на его груди сверкнул крохотными зрачками – или мне почудилось?..

Я плохо разбиралась в карточных играх, но слышала, что эту, особо популярную в тюрьме, называют бура. Она сложнее дурака, но и тут нужно было заработать максимальное количество очков. Выигрывал тот, кто набирал 31 балл и больше. Бестолковый Васька! Он же наверняка не умел в буру, не знал правил. Дорогой мой Васенька!..

Тем не менее бестолковый Васька не задавал вопросов. Рома выдал ему и себе по три карты. Игра началась.

Мясник развязно посасывал самокрутку и буравил Гриненко взглядом. Он чувствовал, что неумелый фраер нервничает, и искусно подпитывал его страхи. Издевался над противником, рассказывая об участи проигравших. Потешался над его неопытностью. Выбивал из Васи победный дух, рассуждая, как будет насиловать меня на его глазах. Иными словами, он провоцировал на ошибку. Распаляясь от собственной речи, Мясник достал заточку и коснулся острием своего горла. Он приговаривал, что кожа на моей шее гораздо нежнее, ранимее и что он уже это проверил… Вася едва не выронил карты. На его лбу выступил пот, но он был сосредоточен на игре.

Последние мои надежды разбились вдребезги, когда Рома расслабленно, как-то удовлетворенно откинулся на спинку стула. Его карты были скрыты от меня, но я видела сквозь их рубашки – Мясник набрал 31 очко или какую-то выигрышную комбинацию и ждет своей очереди, чтобы вскрыться. Воры вместе со мной уловили победный сигнал. Загремели кружки, чокнулись бутылки, затопали ботинки.

Я рыдала.

– Бура, – объявил Рома.

– Москва, – выдал Вася с каменным лицом.

Я не понимала, что происходит, однако гул как-то сам собой стих, словно убавили звук на радиоприемнике. Гриненко выложил на стол комбинацию из трех тузов – как выяснилось, победную, бьющую буру. Лицо Мясника перекосилось. Склонившись над картами, авторитет потрясенно изучал их, и выглядел он при этом так, будто первый раз в жизни прозрел.

Гриненко спрятал под стол трясущиеся руки. Рыжие волосы на его макушке сами собой взъерошились, веснушки прыгали на носу. Минута, пока мы ждали вердикта, длилась вечность.

– Жучара! – внезапно воскликнул главарь, требовательно вытянув руку. Гриша Вологодский передал ему кружку со спиртом. – Как ты это провернул?

Рома плеснул спиртное в рот не сморщившись и занюхал своей шапкой, валявшейся под боком.

– Отец все детство учил играть, – Гриненко тяжело сглотнул – то ли от пережитых эмоций, то ли от грустных воспоминаний об отце, то ли от охоты самому хлебнуть спирту.

– Свой? – спросил Рома, имея в виду законников.

– Нет, да и не сидел никогда, – ответил зеленый. – Азартный он был, когда рубился, обо всем на свете забывал. Мать уж и не удивлялась, почему он дома не ночевал, не спрашивала, откуда деньги несет.

Авторитет в знак уважения склонил голову. Вася не разделил его восхищения.

– Да он, по ходу, талант, батя твой, – заявил Мясник. – Давно меня не раскручивали. А я много шулеров повидал на своем веку…

Он снова погряз в раздумьях, вертя в руках бутылку. Разинув рты, воры слушали авторитета.

– Ну что ж, Вася, – подытожил Рома в конце концов, шлепнув себя по колену, – ты заслужил выигрыш.

– Мусор взбесится, – вклинился Картавый.

– Пусть бесится, мне-то что, – посерьезнел Рома. – Я ему ничего не обещал, кроме как Польку отпустить. Странные ты речи толкаешь, Леня.

– С мусорами якшаться – это тебе по другому адресу, – поддакнул Вологодский, кивнув в направлении барака сук.

– В точку, Гриша, в точку, – сказал авторитет с одобрением, почти что с лаской. – Я не Федя. Я не веду скользких дел и не позволю кому-нибудь назвать меня фуфлыжником. Фраер честно выиграл деваху. У мусора свои подкопы, они меня не колют. Шестерить Смородине я не намерен. И тебе, Леня, не советую.

Картавый пристыженно отошел в сторонку.

– Вот так и получается, Вася, – послал Мясник нарядчику саркастическую и вместе с тем печальную улыбку. – Сначала они на притеснения скулят, погодя пасуют перед мусорами, потом по рельсу бьют. Слабая он порода, этот человек. Больно печется о своей шкурени. Люди предадут друга, предадут мать, предадут веру, они самих себя предадут, если их в угол загнать. А в угол их загнать легко, иногда они сами туда дорогу ищут, еще и любить его начинают, уголок-то свой скромный. Людей в грязи плескают – они находят грязь приятной и целебной; их бьют – они хнычут: поделом нам, поделом; их дрессируют – они машут хвостами и хавают колбаску. Люди – кусок пластилина, его только разогрей маленько, и вот он уже податливо мнется в пальцах, лепи ты из него что вздумается. Они сами и виноваты в том, что на них узду надели, сами виноваты, что строем идут в ногу, что их кнутом понукают, что их стреляют за углом, если заболеют или срок службы подойдет к концу! Люди не помнят о том, что они лягаться умеют и скакать на всех парах, они забыли, что это за чувство, когда свободный ветер гудит в ушах. Они ускоряются, когда их поторапливают шпоры, и останавливаются, когда натягивают поводья. Им хочется мирно существовать, растворившись в толпе, и для этого они поверят во что угодно, только бы не проявлять себя. Стая никогда не последует за несправедливым, жестоким вожаком. Стадо идет туда, куда его гонят.

Закончив, Рома облизнул губы и обвел глазами свой клан. Было в его взгляде что-то отстраненное, грустное, смиренное.

– Мы в расчете, да, Вася? – заключил Мясник.

– Угу, – опомнился тот.

– Тогда чего телишься, рви когти, фраер, – подмигнул ему Рома и рухнул на свою шконку, не забыв прихватить с собой бутылку разведенного спирта.

Я хватала ртом воздух, плача уже по привычке. К счастью, Вася оказался куда расторопнее. Он надел на меня ботинки с порванным бушлатом, растолкал законников, схватил меня за руку и потащил вон, на улицу.

Мы выбежали наружу и остановились, парализованные. По нашим лицам смачно хлестали порывы холодного ветра – он словно хотел привести нас обоих в чувство. Я не замечала, как ветер проникал под распахнутый бушлат, Вася не замечал, что позабыл у воров свою шапку. С черного неба валил первый в этом году снег.

Подлое воображение рисовало разъяренного Смородина. Натравив на меня Тихомирова, который снова выломал мне руки, он возвращался к Мяснику и настаивал на выполнении уговора. И на этот раз Вася помочь ничем не смог – его заблаговременно перевели на 501-ю стройку, в Салехард, на другой конец маршрута Трансполярной магистрали.

Я остановила неугомонную фантазию. Все было позади.

Вокруг не было ни души, разве что часовые ежились на вышках. Я хотела поблагодарить Ваську, но никак не могла скрепить плывшие в голове слова хотя бы в одно предложение. Так и мялась, открывая и закрывая рот. Снежные хлопья припорошили его рыжие волосы и широкие плечи, застряли в золотистых ресницах.

– Ты белая как простыня, – вывел он нас обоих из оцепенения. В ответ я выдавила что-то среднее между улыбкой и нервным тиком.

Вася шумно выдохнул и захватил меня в объятия. Мы жались друг к другу минут пять, жались нежно, голодно, со всей мощью душевных порывов, пока он не коснулся своими губами – моих. Осторожно так, легко, с щемящей деликатностью. Я не отстранилась, и Вася, вдохновившись на следующий шаг, опустил ладонь на талию. Поцелуй его становился все горячее. Спустя минуту он понял, что лед не тронулся и не собирался трогаться и что моя безучастность – скорее отказ, нежели согласие…

– Ты любишь другого, да? – прошептал он с сожалением.

Я кивнула, не видя ничего – слезы размыли мир вокруг.

– Его?

Я еще раз кивнула.

– Прости меня, Вася.

– Ну, будет тебе! – грустно улыбнулся он. – Что я, не понимаю…

Вася прижал меня к себе обратно, позволяя проплакаться вдоволь. Так я и поступила. Сам он держался. Через силу, но держался же…

– Как ты там оказался?

– Миколенко в моем бараке живет…

Мое везение граничило с чудом. Тот самый романист, тискавший ворам Толстого этим вечером, был соседом Васи!

– Я думала, что не переживу эту ночь, – пролепетала я. – Мы оба не должны были ее пережить.

Он гладил меня по непокрытым волосам. Я втиснула озябший нос к его горячей шее. Часовой, тоже замерзнув, начал вытоптывать на вышке. Обнаружив нас внизу, он насторожился.

– Пора идти, иначе привлечем внимание охраны, – сказал Вася.

При мысли о том, что придется ютиться на продовольственном складе в одиночестве, у меня скрутило желудок. Мой спаситель озадачился, почесав рыжий затылок.

– Спрятать бы тебя куда-нибудь от греха подальше, пока страсти не утихли, – рассуждал Вася вслух. – Да и мало ли чего уркам по пьяни в башку взбредет…

Озираясь по сторонам, он беззаботно насвистывал. Первый шок у него уже прошел. Вдруг он повернулся в противоположном от склада направлении:

– Нашел! Вперед!

Землю потихоньку укрывала белая пелена. Крупные пушистые снежинки плясали в свете фонарей. Мы вышли из мужской жилой зоны, миновали почту, баню и вот встали у портновской. Я с удивлением посмотрела на Васю.

– С Антоном ты в безопасности, – объяснил он и громко постучал в запертую дверь.

Тишина. Через минуту Вася забарабанил еще раз, и тогда замок щелкнул. Помятый Хмельников открыл, рассеянно потер глаза и зевнул. Со взъерошенными волосами и расстегнутыми брюками, явно натянутыми наспех, он выглядел безобидным и даже милым, но Вася прав: если кто и может защитить в случае опасности, Антон из их числа.

Сонный взгляд сфокусировался сначала на Васе, затем на мне. Из портного сразу вышибло дрему. Он ошеломленно моргал, пока Гриненко кратко пересказывал события ночи. Возможно, какие-то детали ускользали от неразогретого ума Антона, но суть он уловил быстро и ясно. Вася впихнул меня внутрь, обещал дойти до Евдокимова, как только начнется подъем, попрощался и ушел, наказав другу оставаться начеку.

Хмельников запер мастерскую и махнул мне, приглашая идти следом. В основном зале было темно, его помощники храпели на раскладушках; только там, где спал он сам, горела керосиновая лампа. Заведующий обжил крохотную каморку в глубине барака, большую часть которой занимала узкая ветхая кровать, непригодная для столь массивного мужчины и, без сомнений, выдерживавшая его из последних старческих сил. На улице меж тем разгонялась метель, задувая в комнатку свежий морозный воздух.

Я опустилась на койку Антона, до сих пор теплую после него самого. Хозяин портновской порылся в шкафу, достал банку спирта и разбавил его. Я стала осторожно обрабатывать ранки от заточки. Ожог мы промыли от пепла водой, а потом накрыли его тряпкой и приложили холодную кружку, выставленную на несколько минут за окно. Потом Антон укрыл мою спину шерстяным свитером. Присев возле меня на корточки, он выяснил, не навредили ли мне еще как-нибудь, не замерзла ли я, не сходить ли в санчасть за фельдшером. Нет, нет и нет, односложно отвечала я ему. Узнав, что пострадала в основном лишь моя психика, а сама я цела-целехонька, Антон расслабился и подобрел.

И тут я осознала, что зверски устала. Спина сама собой сгорбилась, плечи поникли, веки отяжелели. От Антона это не укрылось. Он удалился в зал, а вернулся уже с новыми банкой спирта и кружкой.

– Выпей, полегчает, – посоветовал он, смешав спирт с водой и протянув мне жестянку.

Я обхватила ее ладонями и разом опрокинула в себя лекарство от тревоги. Пересохшее от криков горло смягчилось. По телу теплыми волнами расползлось умиротворение. Антон прислонился спиной к стене и засунул руки в карманы, раздумывая, чем бы мне еще помочь.

– А если Мясник передумает? – озвучила я изводивший меня вопрос. – Может же он передумать? И повести меня обратно, к ним?..

– Рома умеет признавать проигрыш, – замотал головой Хмельников. – Условия игры для воров – святыня. С их стороны тебе точно ничего не грозит. А вот с начальством проблема куда серьезнее…

Он успел незаметно застегнуть брюки и пригладить взлохмаченные волосы, но расстеленная постель все еще свидетельствовала о том, что он мирно спал, пока мы сюда не вломились. Мне стало стыдно.

– Прости, что разбудили тебя, Антон.

– Не бери в голову. Не тот случай, когда можно стесняться.

Я заглянула в пустующую кружку, и он, расшифровав жест без слов, налил вторую порцию спирта. Внезапно в дверь заколотили. Да так сильно, что скрипнули петли. Из моего горла вырвался звук, схожий с ревом раненого зверя. Я быстро поставила кружку на тумбу, не то выпадет ненароком…

Антон насторожился, однако панику разводить не позволил:

– Спокойно! Сиди здесь.

И ушел в коридор. Портные, недовольные тем, что кто-то опять тревожит их сон, заворчали. Антон шикнул на них. Я прислушивалась, скукожившись и обхватив себя руками. Щелкнул замок, раздались голоса. Раз, два, три, считала я, но волнение все равно перемешивало внутренности.

По полу загрохотали частые шаги. В комнату влетела Наташа.

– Нина! Вот ты где! – накинулась она на меня и однозначно свалила бы с ног, не сиди я на кровати.

Вслед за Рысаковой в проеме спальни появился Хмельников. Прежде уверенный в себе мужчина мгновенно растерялся и теперь не знал, где встать, куда положить руки и что сказать; он лишний раз поправил волосы, одернул футболку и протер рукой лицо, но Наташа не заметила его стараний.

– Что ты здесь делаешь?.. – изумилась я. Не мог же Вася навестить ее в женской зоне!

– Пришла, как обычно, к складу поговорить перед отбоем. А ты исчезла, – затараторила Наташа, по-матерински поправляя на мне свитер Антона. – Мотала-мотала круги, пока меня охранники не погнали. Часа два прождала на кухне. Не могла же я уйти спать, когда ты пропала! Тебе же некуда! Он же в Москву улетел!

Спохватившись, Рысакова смолкла и тут же раскочегарилась снова. Она уперла руки в боки, будто бы злясь на мое крайнее безрассудство. Движения ее были быстрыми, короткими, нервными, дыхание – частым. Она схватила кружку с тумбы, посмотрела на прозрачную жидкость и отпила. Я поздно опомнилась и не успела предупредить, что это не вода.

Наташа взвизгнула, закашлялась и вытерла обожженные губы. В уголках покрасневших глаз выступили слезы.

– Ну кто ж так спирт пьет, – посетовал Антон.

Он вытащил из ее пальцев жестянку и легонько похлопал по спине. Рысакова благодарно кивнула ему, прочистив горло.

– Смотрю, Вася идет, – продолжала она охрипшим голосом. – Чего, думаю, он в ночи шляется? Не слышал ли о тебе? Я выбежала на улицу, перехватила его. Он мне все рассказал и проводил сюда.

Наташе понадобилась еще минута, чтобы откашляться. Хмельников передал ей кружку с водой, и она жадно вылакала все до дна.

– В голове не укладывается, что Смородин послал тебя на верную смерть! – взорвалась Наташа ни с того ни с сего, перейдя на крик. Мы с Антоном встрепенулись. – Подлец! И ведь выдумал какую-то чушь про заговор!

Она вскочила с кровати и замаячила по комнатушке, размахивая руками. Чуть не выдала оплеуху Хмельникову, но тот вовремя увернулся.

– Подстелил тебя под садиста! – бушевала Наташа. – А сам народ уму-разуму учит, возомнив из себя черт знает что! Паскуда!

Рысакова редко ругалась, а если и допускала бранное словцо, обычно розовела и опускала глаза. Но только не сегодня. Лицо хрупкой блондинки воинственно исказилось, ладони сжались в кулаки, светлые волосы растрепались, как у ведьмы.

Не сводя с нее веселого взгляда, портной приподнял брови.

– Что ты будешь делать? – осведомилась она, немного успокоившись.

– Не представляю, – проскрипела я и запустила пальцы в волосы. – Сегодня заночую здесь и буду ждать вестей от Васи.

– Отличный план, – согласилась Наташа. Поколебавшись на миг, она подняла взгляд на притихшего мужчину: – Понимаю, все это доставляет тебе кучу неудобств, но… можешь не выгонять Нину? Пока мы не убедимся, что ей ничего бояться?

Хмельников потемнел лицом.

– И в мыслях не было выгонять! – возмутился он. – Пусть остается столько, сколько нужно.

Этого не ожидали ни Антон, ни я, но Рысакова упала к нему на грудь и обхватила плечи. Где-то у мужской шеи послышалось глухое спасибо и короткий всхлип. Антон застыл как истукан. Придя в себя, он сжал Наташу в кольце рук. Она обмякла и засопела.

– Ложитесь спать, – сказала Наташа, задрав к нему голову. Их лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга. – Я зайду утром, перед завтраком.

Антон искоса сверил время по часам. Почти час ночи.

– Зачем тебе возвращаться, если все давно спят? – запротестовал он. – Ночуйте обе тут. Места хватит.

– А ты? – обронила она, приложив щеку к его груди и зажмурившись.

Он поспешил поощрить ее раскованность, нежно проведя ладонью по спине. Рысакова едва не замурчала.

– Расстелю себе в зале.

– В мастерской же больше нет раскладушек, – вставила я.

– Лягу на полу, – безразлично пожал плечами Хмельников, продолжая поглаживать Наташу.

Из ее горла вырвался протяжный стон, в котором сконцентрировалась все накопленное изнеможение.

– Утром тебя разбужу, – уговаривал он Наташу, перейдя на еле различимый шепот. – Во сколько ты встаешь?

– В пять, – скривилась та, поковыряв глаза кулаками.

Портной мысленно сделал себе пометку переставить будильник и подтолкнул ее к кровати. Наташа послушно прошлепала вперед и улеглась со мной. Хмельников прикрыл за собой дверь и немного пошуршал в зале, сооружая себе самодельное ложе из одеял и одежды.

Мы тесно прижались друг к другу и укрылись одеялом. Наташа заснула, как только опустилась на подушку, я же ворочалась – мне чудились подозрительные звуки. Вот листья зашелестели – наверное, кто-то к окну крадется; вот половицы скрипнули – уже проникли внутрь и идут на цыпочках сюда…

Я рассердилась на саму себя. Хватит! Так можно напридумывать черт знает что!

Спустя четыре часа Антон вошел в каморку, присел рядом с кроватью на корточки и коснулся лица Наташи. Просыпаться она не желала. В знак протеста Наташа даже начала кряхтеть и отворачиваться, случайно разбудив и меня. Вообще Рысакова вставала без особых усилий, однако сегодня мы были выжаты до последней капли и с трудом входили в повседневный ритм.

Хмельников мягко потормошил ее, нашептывая что-то ласковое. Наташа шмыгнула носом и поднялась на локтях. Волосы ее торчали паклями, под глазами залегли темные круги, губы припухли. Антон очарованно улыбнулся и выставил руки. Наташа ухватилась за них, и он поднял ее с постели.

После того как она побрела на кухню, мы еще часа три поспали (ведь у нас рабочий день начинался в девять), потом в портновскую явился Вася. В отличие от нас троих, ему вообще не посчастливилось добраться до кровати. Он умудрился подкупить вахтеров и прошмыгнуть за территорию зоны до подъема. Гриненко поднял начальника лагпункта на ноги среди ночи и сидел с ним до тех пор, пока тот не связался с Юровским. Евдокимов не мог предположить, что мои допросы зайдут так далеко. Ошеломленный, он отправил срочную телеграмму в Москву, в ту гостиницу, где остановился полковник. И хотя в столице было раннее утро, и хотя командировка должна была длиться еще как минимум три дня, Юровского в номере не оказалось. Ответа на телеграмму не пришло.

На ум майору и нарядчику шли самые тревожные предположения, но они не оправдались. Ближе к восьми по ермаковскому времени раздался телефонный звонок. Андрей звонил, просто чтобы справиться о делах; о том, что начальник первого лагпункта его разыскивал, он не имел понятия. К тому времени Юровский уже выехал из Москвы обратно в Ермаково. На этой части Васиного рассказа я остро ощутила на себе, что значит «отлегло от сердца». Чуть не вырвало на радостях, так отлегло.

– У вас все в порядке, Дмитрий Егорович? – спрашивал полковник взволнованно. – К вам перевели новых рыбаков, о которых мы с вами говорили? Отправили ли вы санитарную комиссию по лагпунктам? Утеплены ли к зиме те бараки, откуда поступали жалобы? Есть ли какие-нибудь нарушения режима?..

Евдокимов сухо рассказывал, что рыбаков перевели, санитарную комиссию отправили, бараки утеплили. За нарушение режима в штрафном изоляторе отбывают наказание зэка Валов, Балдахинов и Смирнов: первый, фельдшер, сидит за продажу блатным запрещенного вещества (марафета); второй, расконвоированный почтальон, – за пропажу без вести на сутки (запил со знакомым ссыльнопоселенцем); третий, разгрузчик, – за отрыв от работы во время приемки женского этапа (спустя 10 лет встретил жену, и как только об этом узнало начальство, ее немедленно увезли в другой лагерь). В числе прочего Евдокимов доложил, что подполковник Смородин командировал заведующего продовольственным складом в четвертый лагпункт, чтобы тот оценил хранение добытой на Енисее рыбы и вместительность тамошнего ледника.

– Четвертый? Вы сказали, четвертый? – потрясенно выдохнул Андрей. Четвертый – такой же номер был у барака, в котором жили законники.

– Так точно, Андрей Юрьевич, четвертый, – подтвердил майор, кашлянув. – Командировка завершена, заведующий уже вернулся обратно в Ермаково.

Юровский велел Евдокимову зайти к своему заместителю, подполковнику Захарову, и напомнить ему, что необходимо проконтролировать подготовку к празднованию 33-й годовщины Октябрьской революции, а также проверить расписание лекций начальника политотдела стройки Смородина, приуроченных к этой дате. Захаров должен был прочесть черновик речи и убедиться, что она вполне доходчиво и красочно повествует о том, как великая Революция положила начало эпохи освобождения трудящихся от капиталистического рабства и как советский строй, возникший в результате ее победы, повлиял на развитие мировой истории. Под конец разговора Юровский сорвался. Он кричал, что подполковник пренебрегает своими обязанностями и что времени на выполнение поставленной задачи становится все меньше.

– Чтоб упиздовал в командировку сегодня же! – надрывался по ту сторону трубки Андрей.

– Можешь возвращаться на склад, – резюмировал Гриненко и в знак признательности за помощь похлопал Хмельникова по плечу. Тот уже возился у рабочего стола с швейной машинкой.

Я тоже поблагодарила Антона и побежала к своему бараку. На завтрак я не явилась. Мне вообще не хотелось есть. Я заперлась, прикрыла выбитые Петей окна занавесками и бросилась усердно натирать кожу мылом – смывать следы от Роминых пальцев, его запах, его дух, оставшийся на мне.

Когда я выливала мыльную воду на улицу, на тропинке перед складом показался Баланда. Федя шел в новехоньком тулупчике из овчины и в пушистых унтах. Он был угрюм и сосредоточен. Взгляд его стрелял исподлобья по сторонам, руки не просто держали наготове винтовку, они замерли у курка. Я пропустила его внутрь, и он с порога вывалил на меня кучу обвинений. Не предупредила о вызовах в штаб, видите ли!

– И почесала к Евдокимову! – бушевал Федя, нарочно захлопнув за собой дверь с грохотом.

– А что не так? – изумилась я, всплеснув руками. – К кому мне еще было идти?

– Да Дуняша против Смородины и слова не вякнет! Кишка тонка! – повысил голос вор. – С ним нечего ловить, как ты сама-то не дотумкала?

– Федя! – предупреждающе рыкнула я на него.

Он стиснул зубы, борясь с гневом.

– Я не догнал, какого х… – он осекся. – Какого черта ты не дала раскладку мне!

– Тебе?! – вытаращилась я на него.

– Ну да! Я бы тебя из виду не упустил, если бы знал, какая заваруха началась! Если бы тебя сегодня из их хаты вынесли вперед ногами, меня бы Андрей Юрич собственными руками удавил бы… – Федя ревниво погладил шерстяной воротник нового тулупчика. – Я бы сразу расчухал, что дело дрянь, раз на ночь глядя вызвали! Ты-то как не расчухала! Первый день, что ли, живешь!

– А что бы изменилось, если бы ты знал? Потребовал бы отпустить меня? – Я фыркнула. – Или с Дужниковым бы стал спорить?

– На хуй мне с ними спорить? – не понял Федя. – Ковырнул бы их, и базара нет.

Он расстегнул куртку и показал мне выглядывающую из кармана рукоять ножа. Федя весь был нафарширован оружием, как праздничная индюшка.

– Дорого же тебе это обойдется, – рассмеялась я, придя к выводу, что он шутит.

– Вряд ли, – не шутил, однако, Баланда. – Если докажут, что грохнул я, схлопочу лет пять, до полной катушки. Но я мастак, я не попадаюсь. Думаешь, Рома один такой ловкий? Я тоже тебе ого-го-го!

В глазах Феди отразилась тихая, скрытая в закоулках сердца зависть.

Я не знала, радоваться мне, что Смородин с особистом избежали трагической участи, или грустить, поэтому натянула дежурную улыбку и в сотый раз мысленно поблагодарила Васю за второй день рождения в своей жизни. Осмотрев мои синяки, ссадины и волдырь на ладони, Баланда стал распинаться, что я легко отделалась и что «фраер меня буквально с того света выволок».

– Федя, послушай, – перебила я его, – Смородин и Рома договаривались о двух женщинах взамен Пети.

– Какого Пети? – Баланда закручивал махорку в папиросную бумагу. – Дырявого, что ли?

– Зайку, да. Выходит, будет вторая жертва, помимо меня. Можно…

– Не лезь в их терки! – строго отрезал вор, заложив самокрутку за ухо-лопух. – Если у Ромы кто-то в кабале, он и с того света достанет, чтобы плату получить. Ты тут ничего не исправишь.

– Так ведь жизнь человека на кону, – заикнулась я.

– Так это жизнь какого-то другого, чужого человека, – не проникся Федя моим состраданием. – Главное, что не твоя. Кому важны чужие люди?

Глава 14

Я ждала Смородина утром, в середине дня, после обеда, поздним вечером, когда заключенные разбредались по баракам, а начальство – по домам. Иначе говоря, я ждала его каждую минуту после той злополучной ночи. Я никогда не оставалась одна; меня навещали Федя, Вася, Наташа, Евдокимов и даже Захаров с Хмельниковым, а пара заключенных долго ремонтировала разбитые окна на складе, к тому же график командировок начальника политотдела был составлен таким образом, что свободного времени у Смородина попросту бы не нашлось. И все же я была уверена, что он выделит окошко для встречи тет-а-тет. Разве мог он смириться с этим неожиданным, почти фантастическим освобождением? Но предчувствия подвели меня. Смородин не совался в первый лагпункт. Дужников тоже куда-то запропастился…

Впервые за 31 год я купила себе папиросы. Пачка «Беломора» за день была выкурена наполовину.

Лежа без сна в своей койке, я услышала шум с улицы. Сквозь равномерное тиканье часов, шорох голых ветвей деревьев и завывание ветра просочился глухой стук сапог по остывшей, покрывшейся снегом земле.

Это был Андрей. Тот самый Андрей, который мог сюда и не вернуться.

Он крепко стиснул меня своими сильными руками. Так крепко, что аж ребра заболели, в легких кончился воздух, из груди вырвался вскрик. Мои ноздри втянули запах шинельного сукна, мороза, табака, одеколона и его кожи. Этот запах сулил тепло, нежность и любовь.

– Родная, милая моя… – хрипло шептал Андрей, покрывая мои щеки поцелуями. – Жива, черт возьми…

– Ты здесь… наконец-то здесь… – бормотала я в ответ.

– Я здесь, с тобой, – говорил Андрей невпопад, явно не слыша меня.

– Я думала, больше не увижу тебя, – шмыгнула я носом.

Он прижался сухими губами к костяшкам моих пальцев. Вздрогнув, будто очнулся ото сна, Юровский ринулся к койке и зажег керосиновую лампу. Темное помещение озарил теплый свет. Я жадно вглядывалась в бледное лицо своего мужчины, но не узнавала любимых черт. Это лицо будто принадлежало чужому человеку. Оно ожесточилось, постарело лет на пять; белки глаз покраснели, между бровями залегла ранее неприметная морщинка. Солнечный, безмятежный взгляд, спасавший меня в приступы гнева, стал тяжелым, беспокойным и каким-то… помешанным, что ли. Челюсть была сжата наглухо.

Счастье долгожданной встречи омрачилось.

– Собирай вещи! – то ли попросил, то ли приказал Андрей. – Ты переезжаешь ко мне. Возьми самое необходимое, завтра заберем остальное.

И хотя я еще не успела начать пререкаться, он с раздражением бросил вдогонку:

– Собирай, Нина! Больше никаких пряток!

Это было глупо, очень глупо, однако я не стала с ним спорить – в таком состоянии он не был способен мыслить здраво. Самый рассудительный голос советовал мне сейчас послушаться, а завтра рассказать про вызовы начальников в Игарский райотдел МГБ и растущий интерес особистов к нашим персонам. Прикусив язык, я молча переложила первые попавшиеся под руку вещи в сумку. Андрей закурил прямо на складе, не удосужившись выйти на улицу. И как закурил-то! Он по-пацански держал папиросу подушечками всех пяти пальцев и так втягивал дым. Втягивал жадно, глубоко, точно провел пару минут под водой и не мог отдышаться или мучился от боли, ослабить которую под силу было только никотину.

Мы заперли склад и пошли к его избе. Вахтер, не сразу узнав начальника, в замешательстве пробасил: «Здравия желаю, товарищ полковник» – и махнул мне рукой, не проверяя пропуска. В окнах дома, укрывшегося посреди еловой рощи, мерцал слабый свет от печи.

Андрей вскочил на веранду и попробовал открыть дверь, но у него ничего не получилось. Руки его потряхивало, ключ не попадал в замок. Он вздохнул и медленно выдохнул. Отсчитал про себя: раз, два, три. Ключ повернулся.

Войдя внутрь, он сбросил сапоги у порога – именно сбросил, а не поставил на стойку – и направился к печи. В избе было тепло, но Андрей очень замерз и торопился подкинуть углей.

– Андрей Юрьевич, ну слава богу! – воскликнула повариха Вера, приложив руку ко рту. – Воротились! Голубчик вы мой! А я-то думала, в беду какую попали! Ох как я молилась-то за вас, дорогой вы мой… А чего вы такой бледный? Не ели, поди, давно…

Увидев меня, стягивающую валенки, Вера не удивилась. Больше всего ее беспокоил хмурый хозяин дома. Выяснив, что ужинать мы не будем и чаю не желаем, Вера, полная тревожных дум, удалилась к себе в комнату.

Пламя в печи разгоралось. Андрей потер замерзшие руки. Чемодан его был брошен у входа, шинель – на кресло, ключи – на стол, но весь этот беспорядок ничуть не коробил педантичного мужчину. Он выкурил еще одну папиросу и, не до конца затушив ее в стеклянной пепельнице, схватил меня за руку и потащил в ванную. Там он стянул всю одежду с себя, затем с меня. Задернул белую шторку и включил душ. Вода постепенно прогревалась, наполняя паром комнату. Под воздействием тепла окаменевшие от напряжения мышцы Андрея расслабились. Он прижал меня спиной к прохладному голубому кафелю и с упоением потерся о щеку носом.

В следующей сцене не было ровным счетом ничего романтичного или эротичного. Он легко водил ладонями по моему телу, обходя раны от заточки, скользил губами по синякам, прикрывал ожог на руке от капель горячей воды, чтобы мне не было больно. Он медленно входил в меня и замирал, а потом опять начинал плавно двигаться. Это была одновременно самая ленивая и самая эмоциональная близость за всю нашу жизнь. Мы не искали ни наслаждения, ни нежности, ни удовлетворения, мы лишь хотели почувствовать друг друга, убедиться, что оба живы и невредимы.

После душа он уложил меня в постель и сказал, что ему нужно ненадолго отлучиться. Я без задних мыслей укрылась одеялом и закрыла глаза, решив, что ему нужно просто успокоить нервы глотком спиртного перед сном. Но из гостиной донесся не звон стекла. А щелчок.

Андрей не пил. Он зарядил пистолет и снова надел шинель…

Страсти, разбушевавшиеся в ту минуту, подняли на ноги перепуганную Веру. Юровский сжимал оружие, хлестко матерился и рвался наружу, к дому Смородина, а я орала, сама не своя, висела на нем и умоляла одуматься. Не объясняясь, не оправдывая несвойственной ему бесчеловечности, Андрей уворачивался от моих цепких рук и отталкивал досадную помеху. Он был слеп от ярости. В глазах полыхал жутковатый огонек. Это была жажда крови, жажда возмездия, жажда искромсать врага на части.

Много позже я спрашивала у себя самой: почему защищала Смородина, что аж посадила голос и оторвала с кителя Андрея погон на левом плече? Заслужил ли Олег Валерьевич того заступничества, тогда как сам не проявил ко мне милосердия?

Старания мои не прошли даром. В конце концов Юровский отложил пистолет и рухнул на диван, закрыв лицо руками.

– Ты не убийца, – заявила я отрывисто.

– Нет, не убийца, – согласился он и сокрушенно покачал головой.

Верочка, стоявшая в проеме, перекрестилась. Я спрятала оружие в сейф и мягко потянула его в спальню.

Внезапный срыв застал меня врасплох. Я не привыкла видеть Андрея сокрушенным, потерявшим контроль над своими эмоциями, слабым, и не понимала, как утешить его; поэтому я сделала то, что хорошо умела: я бросила его в постель, забралась сверху и отвлекла от отчаянных мыслей ласками и сладким воркованием на ухо. Спустя час морщины на его лице разгладились, взгляд просветлел и стал более осознанным, мышцы, окаменевшие было вновь, обмякли. Мы лежали и тупо смотрели в потолок.

– Спасибо, что остановила меня, – сказал он с неподдельным сожалением.

Мы закурили в постели. Да, это было отвратительно, но мы все равно курили в спальне. Я рассказала ему о событиях той ночи. Он – о том, что плохо помнит, как ехал обратно в Ермаково. Как выяснилось, ему уже было известно, что местные эмгэбэшники собирают материалы для его дела.

– Шьют сразу антисоветскую организацию, в которой я руководитель. А инициатива исходит из самых верхов, от нашего с тобой общего знакомого. Не простил мне Громов, что я такой неисправимый…

Слез у меня больше не осталось. Несколько минут мы курили молча. Его «Казбек» закончился, перешли на мой суровый «Беломор».

– Смородин говорил, что ты больше не вернешься.

– Мог не вернуться, если бы на совещании у Сталина плохо выступил, – кисло скривился Юровский, выдыхая белое облако. – Но я ему напустил пыль в глаза об опережении графика и о планах на текущий год. А что сданные мосты у нас деревянные, а не постоянные и что скорость движения поездов по отстроенным участкам не превышает пятнадцати километров в час, так это ему знать необязательно. Он был очень доволен и потребовал продолжать в том же духе. Руку мне пожимал, на банкете выпил за успешное строительство Великого Северного пути. Я давно понял, что для служащего самое главное – красиво отчитаться…

Он ворочался всю ночь. Иногда проваливался в дрему, неразборчиво бормотал себе под нос и просыпался вновь. В два часа он встал, чтобы хлебнуть-таки коньяку. Хлебал с полчаса, после долго лежал и жмурил глаза. Уснул за пару часов до подъема, тесно прижавшись ко мне грудью.

* * *

Всегда, когда у него была такая возможность, Юровский скитался по стройке, заруливая по дороге в попутные лагпункты. Он не любил опираться на доклады подчиненных и предпочитал контролировать все сам, ясно осознавая, что на бумаге можно написать все что угодно, только не правду. Он проезжал на поезде по новым участкам трассы, проверял объемы добычи гравия в карьерах, наблюдал за сплавлением леса по Енисею и за сенокосом, заходил в лагерные санчасти и на кухни, общался с заключенными, посещал шарашки. Эта его дотошность возникла еще в 1948 году, когда он, прибыв в мужской лесоповальный лагпункт, обнаружил завышение заявленной выработки аж в 10 раз. Начальника того лагпункта увели с конвоем прямо с делянки. Спустя месяц полковник без предупреждения грянул в колонию, расположенную возле будущей железнодорожной станции Костер, и увидел там толпы доходяг. Их кожа была покрыта красной сыпью, зудела и шелушилась. Десна кровили, зубы расшатывались и выпадали. Заключенные страдали непрекращавшимися поносами и рвотами, они были слабы. Пеллагра, цинга и куриная слепота сразили их поголовно, однако лечить больных никто не собирался и фельдшера не вызывали. Люди в таком состоянии продолжали работать. Норма хлеба по документам составляла один килограмм, как в Ермакове, фактически же заключенные получали 450 граммов, почти как в блокадном Ленинграде. Их часто избивали. Крепкие бараки были отстроены только для начальства, сидельцы спали в палатках, нередко отмораживая руки или ноги. В волосах их копошились вши. Робы лохмотьями свисали с их тел-скелетов, у многих не было ни шапок, ни варежек, ни масок на лицо. Крыша в ШИЗО представляла собой несколько палок, между которыми зияли широкие прорехи, то есть заключенные, попавшие туда зимой, вскоре отправлялись к 101-й бригаде, да и летом, в рое насекомых, мучения были пострашнее лубянских пыток, так что день на третий узники начинали хрипло молить о пуле в лоб. Начальника этого ада, лейтенанта Бойченко, приговорили всего к двум годам лишения свободы.

С тех пор Юровский не верил ни единой бумажке.

Но теперь все было по-другому. Андрей заперся, он почти что замуровал себя в своей ермаковской избе. Управление – дом – первый лагпункт, управление – дом – первый лагпункт, вот и все его передвижения в течение дня. Даже на реку Пур в поселок Уренгой, где был создан второй штат рыбаков 503-й стройки, он ехать отказался, несмотря на то что очень ждал этого события. Страх оставить меня одну перерос в нездоровую фобию, и она съедала его изнутри. Спал Андрей каждую ночь у меня на складе, согласившись хотя бы с тем, что жить с ним открыто я, как Катя, не смогу. Смородин тем временем исправно колесил по Заполярью и не появлялся в поселке. Я говорила Юровскому, что пора бы прекратить зацикливаться на произошедшем и возобновить выезды на стройучастки, чтобы отвлечься, но он в ответ лишь переходил на тот самый тон, который не терпит возражений.

В Игарку он не совался по еще одной причине: там его сразу же попросил бы к себе МГБ. Мы не знали, кто какие доносы пишет начальнику райотдела, и пишут ли вообще, и какие подписанные документы уже пришиты к делу, поэтому смутно догадывались, что однажды Андрея могут просто арестовать по ордеру. Каждую ночь мы проводили как последнюю.

Андрей стал задумчивым, рассеянным, он не мог сосредоточиться на работе и постоянно нырял обратно в свои размышления. Его не отпускало, он неустанно расследовал историю с моим спасением в четвертом бараке и действия Смородина в целом. Один за другим к нему приходили свидетели, проливавшие свет на ту черную снежную ночь. Так, юркий мальчишка, доставлявший полковнику уголь для печи, известил его о перестановках в жизни Пети Зайцева. Зайка съехал от законников и занял койку в бараке, где жили сливки первого лагпункта, самые влиятельные из придурков. То был единственный барак, помеченный красным вымпелом в знак превосходства над остальными. Вася, кстати, тоже жил там.

Петю забрали с общих и пристроили к Смородину помощником. Речей он, конечно, не писал и не толкал. Он выполнял мелкие поручения: отсортировать документы, сбегать на почту, передать приказ начальнику КВЧ Литюшкину. Никто из клана Мясника больше Зайку не трогал, ни в прямом, ни в переносном смысле. Суки тоже перестали задирать его, звать к колоколу. Юбки и платьица, столь излюбленные Ромой, полетели на помойку, вместо них Петя надел свитер, брючки и телогрейку, сшитые Хмельниковым специально под размер подростка. Новехоньким валенкам завидовал весь лагерь. Всё на Пете сидело тютелька в тютельку.

После мальчишки с углем Андрей вызвал к себе двух вохровцев, Белякова и Дьячкова.

– Тихомиров должен был утром доложить подполковнику Смородину и лейтенанту Полтавченко, как все прошло, – сказал Дьячков. – Еще ему поручили вызвать сто первую бригаду и лично убедиться в том, что… ну, в общем… похоронили.

Услышав это, Андрей сам мертвецки побледнел. Дьячков выдавил сочувственную гримасу и толкнул сослуживца в бок. Охранники суетливо ретировались.

Следующей в очереди была Ильинична.

– Гляньте-ка, заговорщица пришла! – гаркнула она с порога. – Ну, я же враг народа! Мне, чай, и на старости лет не лень новую революцию устроить!

Юровский пододвинул ей стул. Ильинична кое-как опустилась, для пущей убедительности кряхтя и потирая спину. Посыпались вопросы.

– Вызывал меня особист какой-то зеленый, – доложила старуха, морщась. – Просил бумагу на Светку подписать. Мол, вот, бандеровка втерлась к нам и к начальству в доверие, обманывала нас, будто встала на путь исправления, а сама, шельма, собиралась офицеров перетравить цианистым калием. Откуда у ней, спрашиваю я особиста, столько цианистого калия, когда нас шмонают каждый день? И каким образом она собиралась травить начальство, тогда как мы кормим заключенных? На это особист ответить мне не смог. Говорю, зеленый он какой-то, врать еще не умеет. Я подпись ставить не стала, сказала ему, пусть что хочет со мной делает. А вот Алинка-то, похоже, подписала… Больно глазенки у нее услужливые были после того, как ее средь бела дня к тому же зеленому увели…

Мне было известно, что полковник обзавелся своими людьми среди малолеток, вохровцев, сук и придурков, но теперь я выяснила, что есть у него свой человек и среди законников. Последнее потрясло меня до глубины души: а как же, как же пресловутые воровские понятия?.. Как же непримиримая ненависть к администрации исправительно-трудовых лагерей и тюрем?

Однако Гриша Вологодский умудрялся жить на два дома. Как некоторые семьянины в глазах общества боготворят жен и детей, а сами тайком навещают по вечерам любовниц, так и Гриша во всеобщем понимании относился к клану Мясника, втихомолку сотрудничая с начальником стройки. Только если женатого привлекает в новой женщине еще не угаснувшая страсть и отсутствие бремени ответственности, то Юровский наудил вора на обещание скостить тому срок. А за спекуляцию продуктами в годы войны Грише дали немало.

Если бы законники узнали, что свой плетет интриги с начальством, Вологодский жестоко поплатился бы за свою ошибку. Поэтому урке обеспечили надежную конспирацию. Во-первых, встречи проводили либо наедине, либо с проверенными людьми (Гриша согласовывал их со всей строгостью). Во-вторых, Федя нарочно донимал его, звал к рельсу при любой возможности.

И все-таки называть Вологодского стукачом язык не поворачивался. Не достигли они пока с Юровским полного доверия. Договариваясь о чем-либо, они подступали друг к другу с опаской, с предельной осторожностью, выискивая в каждом жесте и слове скрытый подвох. Вологодский был мужчиной тощим, с грубым квадратным лицом, широко поставленными темными глазами и тонкой полоской редких усиков. Он держался недоверчиво и бдительно, но вместе с тем был явно уверен в своих силах, как могучий лось, забредший в волчьи угодья.

– Скажи мне прежде всего: Рома больше не претендует на Адмиралову? – накинулся на него Юровский, постукивая пальцами. – Вопрос закрыт?

– Закрыт, – напыжился законник, точно оскорбление нанесли лично ему. Если черные говорили, что игроки в расчете, значит они в расчете, какие еще могут быть вопросы?

– Хорошо, мне нужно было просто убедиться, – полковник нервно вертел карандаш. – Смородин заходил к вам после?

– Было дело, – кивнул Гриша. – Следующим вечером к нам в хату пришел и начал бузить, что договор не выполнили. Отпустили, типа, бабу, а должны были вальнуть! Но нам по хуй, сам рубишь! Петушка ему махнули, а больше мы ему ни хера не должны! Рома ему все растолковал, он вообще мастак растолковывать, ну и указал на дверь.

– Ясно. – Карандаш в руках Андрея с треском сломался. – А это правда, что Смородин обязан ему вторую женщину привести?

– Да вчерась подогнали, – ответил Вологодский.

Обескураженный, Юровский выпрямился. Ему никто не сообщал об очередном убийстве.

– Как подогнали? И что?..

– Да ниче, – отмахнулся Вологодский равнодушно. – Сначала Рома ей засандалил, потом и мы с корешами по кругу пустили.

– Где она сейчас? – Полковник зачем-то вскочил из-за своего стола.

– Ускакала, как отработала.

– Так что же, живая?.. – не веря, выпалил Юровский.

– Живая, живая, – ухмыльнулся Гриша. – У нее крепкая броня. Покрепче твоей Ходули будет…

Юровский сел обратно в кресло и налил им с Гришей коньяку. Вообще, он стал очень много пить. Мне он тоже предложил, но я отказалась.

– Кто она?

Они с Вологодским чокнулись и опрокинули стопки в горла.

– Вроде как Алкой звать. – Заметив по удрученному Андрею, что сведений недостаточно, Гриша призадумался. – Ну, знаешь, там такой бутон… Лезешь на нее, как в гору поднимаешься. Босс сам с ней еле справился.

Юровский мигом все понял. Фигура Аллы Ткачук напоминала круглое яблочко; заключенная девятого женского лагпункта доставляла документы в другие ОЛП. У нее имелись собственная лошадка и громкое прозвище Алка-давалка, полученное ввиду ее полной безотказности. Пышечка спала со всеми мужчинами, которые проявляли к ней хотя бы малый интерес.

– Покалечили?

– Немного, – неохотно признался Гриша. – Но жить будет.

Юровский замолчал, уставившись на свои скрещенные пальцы. Грудь его ходила ходуном. Собравшись с мыслями, он вполголоса промолвил:

– Если бы ты защитил Нину, я бы в долгу не остался.

– Если б я защитил ее, дядя, долг бы тебе гасить было не перед кем, – расхохотался Гриша.

Прошла неделя. Андрей так и не выезжал из Ермакова. Совещания он часто проводил прямо у себя в гостиной. Сегодня к нему приехали инженеры Енисейской экспедиции Желдорпроекта, чтобы обсудить поправки кремлевских специалистов в проект строительства. Они сидели и монотонно гундосили, пока речь не зашла о сроках, о том, что в 1951 году нужно сдать более 120 километров железной дороги, в том числе около 30 километров на участке трассы от реки Турухан до реки Большой Блудной и более 15 километров от депо Таз в восточном направлении…

– Товарищ полковник, в пятьдесят первом году никак не успеем, – сказал Савелий Журавлев. У него было длинное интеллигентное лицо, наполовину скрытое за массивными круглыми очками. – Мы предполагаем в следующем году уложить около пятидесяти километров главного пути и закончить возведение сорока постоянных и временных мостов…

– Почему не успеем? – вскинул Юровский брови.

– Сезон был трудный, – пояснил инженер. – Вам ли не знать! Весной грунт ушел в болота, готовые насыпи постоянно размывало, рельсовая колея давала опасный прогиб…

– Как и каждый год, – пожал плечами полковник.

– Да, мы бросили много рабочей силы на то, чтобы привести уже готовые отрезки трассы в порядок. Особую проблему составляют те участки, которые вообще никоим образом не поддерживаются. Вот лагпункт сдал сколько-то там километров, сложил вещички, бросил бараки и переместился дальше. А дорога остается, никто за ней не смотрит. Сколько нам заключенных приходится выделять на ремонт таких брошенок! И число этих брошенок постоянно растет! Немудрено, что темпы строительства существенно снижаются. Одни плывуны сколько проблем приносят…

По гостиной прошелся согласный рокот других членов экспедиции. Андрей смотрел на них с недовольством.

– Плывуны, – отозвался он эхом, озадачившись. – Когда трасса проседает то тут, то там, мы любим сваливать свои невзгоды на вечную мерзлоту и болота. Но вы уверены, что всегда и во всем виновато Заполярье? Вот скажите, Савелий Тимофеевич: повинен ли Север в том, что в мае прогиб произошел на двадцать восьмом участке?

Журавлев сморщил лоб и зашелестел бумагами, пытаясь вспомнить, что же случилось на 28-м в мае.

– Грунт там размывало и год назад, причем в том же самом месте, – подсказал полковник. – Тогда мы выписали предписание, чтобы бригады укрепили участок бетонными сваями.

– Так точно, – нашел специалист соответствующие пометки.

– Знаете, что они на самом деле там сделали?

– Что? – Журавлев подался вперед и натянул очки повыше.

– Они набили джутовые мешки мелким песком, завязали их и накидали в трясину. Они кидали, кидали, кидали, и вот встала она, наконец, трясина эта чертова, – вздохнул Андрей. – Дальше они путь отремонтировали и умыли руки. А потом, как вы верно сказали, собрали вещички и переехали на новое место, строить новый участок. К старому они теперь вроде как отношения уже не имели. А мешки тем временем гнили в земле целый год. Поздней весной снег начал таять, возникли паводки, двинулись плывуны. Песок из мешков вымыло, и на тебе – опять прогиб! Так кто же виноват, товарищ Журавлев, – Заполярье или бездари, которые не поставили бетонных свай, как от них требовали?

Юровский кипел от злости. Верочка трясущимися руками подавала инженерам чашки с чаем, и они слабо кивали ей в знак благодарности, вжавшись в стулья.

Больше всех переживал Журавлев. У него задергался подбородок.

– Виноваты, Андрей Юрьевич, – промямлил он, – не проследили, исполняются ли рекомендации…

– Савелий Тимофеевич, это были не рекомендации, а приказ, – поправил его Юровский, тем самым сгустив краски.

– Понимаю, – Журавлев неловко кашлянул.

– Той весной мы спали по несколько часов в сутки, переезжали с участка на участок и попросту вымотались, – заступился за коллегу Владимир Кулинич.

– Если бы поставленная задача тогда была выполнена, в этом году нам бы не пришлось восстанавливать двадцать восьмой участок и участки, подобные ему, – возразил начальник. – Ведь прогибов бы попросту не было. И черт знает сколько еще можно насчитать случаев туфты, о которых нам с вами никто не докладывал…

Казалось бы, Юровский должен был закрыть эту тему, однако он, ко всеобщей растерянности, только распалялся. Затравленный Журавлев опустил голову.

– Поймите, из-за таких вот мелочей сдача новых участков дороги откладывается, – давил на экспедицию начальник. – Меня сверху торопят, что я должен отвечать? Что мы с болотами никак не разберемся? Нам выделяют огромные деньги из госбюджета, присылают технику и относительно сильных заключенных, нам улучшают питание, идут на уступки, а мы что? Плачемся каждую весну? Все равно не справляемся? Без конца прогибы ремонтируем? По постановлению правительства сквозное рабочее движение должно открыться в пятьдесят третьем году, это даже меньше, чем через три года. Представьте, как через три года высшее руководство страны приезжает сюда и своими глазами видит, что у нас тут вместо Великого Северного пути – несколько участков-калек, которые вдруг начинаются в глухой тайге и там же заканчиваются! И чья голова полетит, когда это случится? Моя полетит, товарищи…

Повисла напряженная пауза.

– Вам известно, когда и что нам надо сдать, – продолжал полковник. – А теперь переносите сроки раньше! Много раньше! Потому что трассу нужно запустить с опережением графика. Нравится нам это или нет, но мы обязаны уложиться…

Журавлев попытался оправдаться.

– Пустые отговорки, Савелий Тимофеевич! – воскликнул Юровский. – Когда на тех участках, которые входят в зону вашей ответственности, весной снова пойдут плывуны, я спрошу не с Севера, Савелий Тимофеевич, в первую очередь я спрошу с вас.

Когда страсти немного поутихли и совещание закончилось, инженеры спешно сложили бумаги в портфели и торопливо покинули избу начальника, будто их гнали отсюда плетями. Андрей еще долго сидел у печи, широко расставив ноги и наблюдая за танцующими языками пламени. Он был прикован к своему креслу. Забыв поужинать – хотя Вера ему неоднократно напоминала, – Юровский оделся и отправился ко мне на склад.

– Зря я так с ним, – качал он головой. – Не заслужил Журавлев выговора… Он и так пашет как проклятый. Я не имею права его в чем-то упрекать. Не виноват он, что нам поставили бешеные сроки, не считаясь с северными условиями, не считаясь вообще с объемами работ…

– Ты слишком накручиваешь себя в последнее время, вот и сорвался, – ободряюще сжала я его плечо. – Извинись перед ним при следующей встрече. Наверняка он все поймет.

Юровского не устроил предложенный мной сценарий. Он маячил по складу, не в силах оставаться в одном положении дольше секунды. Вышагивая какой-то взвинченной, пружинистой походкой, он косился то на часы, то на меня, то на свою шинель на крючке. Потом он ушел.

На ночь глядя Андрей направился в ермаковскую гостиницу. Здесь вместе с другими членами экспедиции остановился Савелий Журавлев. Он прибыл на совещание к начальнику из Янова Стана, второго по численности населения поселка 503-й стройки, находившегося в 140 километрах от Ермакова. Инженер, потрясенный выговором, не спал; он сидел за столом и копался в производственных планах, стараясь сообразить, как же исполнить требования полковника. Раздался стук. Лицо Журавлева вытянулось, когда он увидел на пороге своего номера запыхавшегося Юровского.

Андрей принес ему извинения и дал неделю отпуска, чтобы Журавлев смог провести время с женой и новорожденным сыном. Через полчаса он вернулся ко мне на склад. Невыспавшийся, умотанный, зато впервые за последние дни довольный. Плечи его расправились, но на этот раз не воинственно, а уверенно. В серых глазах появились прежние спокойствие и неуязвимость. Я облегченно улыбнулась ему – тому самому Андрею, которого знала всю жизнь.

* * *

Первый месяц 1951 года выдался суровым. Припадки погоды начались еще в конце декабря, когда мы готовились к празднованию Нового года и толпой наряжали елку. Мужчины приволокли из тайги в центр поселка деревце c роскошной зеленой шубкой, а женщины потом развешивали по ветвям самодельные украшения. Ночью обрушилась пурга, сугробы занесли бараки и избы, буквально заблокировав выходы сотням заключенных и вольных. Наутро зэки, которым удалось выбраться, расчищали снег по всему Ермакову. Они страшно завидовали тем, кто волею матушки-природы в рабочее время припухал на своей шконке. Ближе к вечеру, когда припухавшие были «освобождены», а по поселку снова можно было ходить, налетел порывистый ветер, сбивавший людей с ног. Праздничная елочка продержалась не больше суток…

В январе бахнули остервенелые морозы. Температура опустилась до минус 50. Лагерное радио постоянно сообщало о внесенных в график корректировках; в самые холодные дни, когда мороз крепчал и порывы ветра усиливались, мы почти не выходили из теплых бараков и грелись у печей. И все же нынешняя зима казалась легче предыдущей, потому что в первом, втором и третьем лагпунктах повысили нормы питания. Вместо пустой баланды, в которой плавали крупицы пшенки, заключенным выдавали кашу, политую маслом, пару раз в неделю в нее добавляли мясо. Рыбный суп был густым и всегда свежим, иногда вместо него подавали просто жареную или соленую рыбу. Не могу сказать, чтобы лагерники ели от пуза, нет, но они были сыты и получали необходимый для поддержания здоровья минимум витаминов, а это уже была победа для такого убогого, губительного места, как лагерь.

А посему мы крайне возмутились, когда, вернувшись со склада, застали хлеборезку Алину у котлов. Добропорядочная наша, неподкупная, высоконравственная Алина, которая донесла на Свету и тем самым подвела ее под расстрел, не заметила, что на кухню кто-то вошел. Она продолжала тайком загребать перловку. Орудовала половником быстро, ловко – видно, не впервой. Когда мисочка ее заполнилась до краев, она схватила ложку и стала прямо-таки закидываться этой перловкой. Я никогда не видела, чтоб так быстро жрали. Хотя повидала всякого.

– Паразитка! Тебя что, бес попутал? – заорала Ильинична, подбегая к котлу. – Это же на ужин!

Алина жевала с набитыми щеками, не в состоянии открыть рот.

– Какого лешего мы культяпки сюда суем? – серчала повариха. – Нам мужчин кормить через четверть часа! Все, пиши пропало!

– Да я чуть-чуть, – проглотив, оправдывалась Алина. И сразу сунула в рот следующую ложку: испугалась, как бы Ильинична не вывалила ее кашу обратно.

– Видим мы, как ты чуть-чуть, – пожурила Наташа.

– Вы сами едите втихаря! – закричала на нас Алина. – Я видела! Видела!

– Не из общего же котла! – плевалась старуха. – Дармоедка! Подлюка! Тут ж порции на четыре! Четыре человека обожрала, сучка! Всем теперь порции урезать, чтоб жопу твою жадную прикрыть!

Алина покрылась густым румянцем, впрочем, жевать она не прекратила. Перловка и в горло-то ей не лезла, но она ее глотала через силу, проталкивала внутрь.

Начальники санчастей ермаковских лагпунктов докладывали, что в этом сезоне больничные палаты были заняты в основном пациентами с травмами и отморожениями; цинга, пеллагра, куриная слепота, терзавшие заключенных в первые годы строительства дороги Игарка – Уренгой, нынче встречались реже, и число доходяг, подходящих к черте смерти от истощения, постепенно сокращалось. По негласной статистике, уменьшилось и число мастырщиков, впрочем ненамного, так как заключенных по-прежнему гнали на работы в стужу.

Изменения коснулись не только ермаковских зон, но и других лагпунктов стройки тоже, поскольку Юровский вводил новые нормы повсеместно. В некоторых особо запущенных случаях начальников лагпунктов увольняли, если они продолжали кормить заключенных абы как. К таковым относился, например, начальник небольшого ОЛП у Круглого озера. Упитанный, с лицом, плавно перетекающим во второй подбородок, одевавшийся в кожаное пальто по осени и в каракулевый полушубок по зиме лейтенант Ляпин, с его чванливостью, безразличием к тяготам узников, с укоренившемся сознанием своего господства над землями вокруг Круглого озера и судьбами всех их обитателей, представлял собой типичный образчик власть имущего. Прирожденный бюрократ, Ляпин создавал в документах видимость ударного производства и высокого уровня содержания заключенных, но приехавшая к нему в гости комиссия зафиксировала обратное – ударную туфту и высокую смертность. Юровский срочно подыскивал Ляпину замену. Евдокимов, услышав название озера, вспомнил об одном из самых честных и дельных своих подчиненных. Он походатайствовал за своего помощника по труду, и отныне лейтенант Круглов, налившийся от гордости, дожидался повышения.

Благодаря системе зачетов в феврале освободились последние сидельцы, которые отбывали пятилетки за кражи в голодные 1946—1947 годы. Вместе с ними в списках на освобождение появилась и Катя Лебедева. В заключительный день своего срока она организовала концерт художественной самодеятельности, и хотя представление не имело прямого отношения к ней самой, многие зэки и начальники окрестили тот вечер проводами любимой актрисы. Они не могли зимой подарить Лебедевой букет цветов, поэтому просто по очереди подходили к ней, целовали ручку и высказывали благодарность за скрашенные яркими красками серые будни. У колючей проволоки впервые на нашей памяти столпились вольные, которые знали Лебедеву по выступлениям в поселковом Доме культуры. Многие вольняшки предлагали ей помощь в аренде жилья; мужчины наперебой рассыпались в комплиментах и звали ее на свидания, а начальница Дома культуры сказала, что приберегла для Катерины вакантное место. Даже Литюшкин, открыто ненавидевший Лебедеву прежде, когда она, пользуясь покровительством полковника, занимала вожделенную им должность главы КВЧ, сегодня следовал за ней хвостиком и с печалью повторял, что без Катерины их КВЧ станет совсем другим, а ему этого совсем-совсем не хочется.

Почуяв настроение публики, Юровский велел подвезти к завершению концерта канистру со спиртом. Скамьи придвинули к стенам, заиграла громкая музыка. Выступали теперь все, кто во что горазд. Пели военные песни, о родных и о любви, играли на гармошке, читали стихи. Манька Автобус, получившая воровскую кличку за то, что до лагеря грабила пассажиров транспорта, сплясала яблочко. Шахло наливала по 50 граммов каждому зэку. Бригада Агафонова носила ей ведра со снегом, и Шахло разбавляла спирт талой водой. За помощь она наливала агафоновцам гораздо больше, чем 50 граммов, и они готовы были за это принести ей весь снег Игарского района.

В центре галдящей и танцующей публики стояли Юровский и Лебедева. Привстав на цыпочки, Катя что-то ворковала полковнику, так что накрашенные алой помадой губы почти касались его уха. Андрей внимательно слушал ее. Нежность на его лице постепенно сменилась легкой грустью. Закончив свою, судя по всему, трогательную прощальную речь, Лебедева приобняла своего бывшего лагерного мужа, начальника строительства №503, избавившего ее от трагической участи многих других репрессированных людей, и отошла.

– Меня тоже скоро должны освободить, – прошептал Гриненко, усевшись рядом со мной на скамье. – Должен был сидеть десять лет, а получилось семь.

– Везунчик, – с улыбкой я смотрела в его светившееся лицо. – И что ты теперь чувствуешь?

– Честно? – он насмешливо вскинул брови. – Я словно школьник, который хочет слинять с уроков. Боюсь, что засекут и пинками погонят обратно… Пинками-то, наверное, ладно, главное, чтобы не собаками…

– Если тебя спросят на перекличке, я скажу, что ты заболел, – пообещала я.

– Юровский и Хмельникова освобождает, – продолжал Вася, понизив голос. – Говорит, что мы «полностью искупили свою вину перед Родиной», что нам «засчитали заработанные зачеты» и что «руководство пятьсот третьей стройки благодарно нам за самоотверженный труд». Вообще, он неплохой мужик, этот Андрей Юрьевич. Я сижу с сорок четвертого и пережил всякое. Я доходил, взлетал в придурки, потом падал и доходил опять, но больше всего меня задевало не то, что голодно, и не то, что холодно, не то, что тяжко, а что с нами тут не как со взрослыми людьми, понимаешь, а как со шпаной какой-то, как с неразумными детьми… Чего у меня на фронте только ни было, и все нипочем! Бывали дни, когда мне и похуже было, чем за решеткой! Но это отношение… Я вчера Родину спасал, а сегодня – сапоги охраннику чищу, хотя на дворе весна, мы идем рубить просеку в тайгу и уже через минуту его сапоги утонут в грязи! Я, молодой мужик, летчик, занимаюсь такой бессмыслицей! Вчера я герой войны, майор Гриненко, а сегодня – «ты», С-231! Даже собак по имени, а меня по номеру! На пятьсот третью приезжаю, выбиваюсь в бригадиры, встречаюсь с начальником стройки, а он мне вдруг: «товарищ»! Это потому что возле нас чужие уши не грелись, а если бы грелись, он и тогда бы меня последними словами не называл, как этот мудак Коврицкий на пересылке в Красноярске. Я от этого «товарищ» чуть не прослезился… В следующий раз вижу его, а он меня по имени – запомнил! И руку жмет! Дорогого стоит – послужить на его скотской службе и остаться человеком…

Выпив положенные ему 50 граммов, Вася вытащил меня в середину танцевального зала. Он двигался неумело и неуклюже, но охотно следовал моим инструкциям и вскоре уверенно повел в танце. Рядом с нами под музыку скользила еще одна пара. Завидев нас, Хмельников и Рысакова кивнули и тут же отвернулись друг к другу.

Руки Наташи расслабленно лежали на мужских плечах, в то время как Антон деликатно придерживал ее за талию – пока не по-хозяйски, а именно так, как на самом романтичном этапе отношений, когда вы теряетесь по любому поводу и боитесь произвести неверное впечатление. Наташа медленно обводила взглядом его лицо. Глаза остановились на тонкой линии над бровью.

– Наверняка у этого шрама есть какая-то душераздирающая история, – предположила она, коснувшись рубца. – Ну, например, ты попал под бомбежку, когда тащил с поля боя раненого сослуживца. Или подвергся пыткам в плену, но проявил мужество и не сдался…

– Не совсем так, – хитро усмехнулся Хмельников.

– Значит, потасовка? Ты известный драчун, – объявила Наташа. – Стукнули тяжелым предметом? Уголовник полоснул ножом? Угадала?

– Почти, – отозвался Антон, склонившись к ней. – В пять лет упал с тарзанки и разбил лицо.

– Упал с тарзанки? – удивленно переспросила Наташа и рассмеялась.

Антон не упустил момента и притянул ее ближе.

В эту самую секунду Надя Смольникова чуть ли не с мясом выгрызала себе ногти. Она подмечала каждую деталь: как Хмельников нежно провел пальцами вдоль позвоночника своей партнерши, как заплясали в его взгляде искорки смеха и как на лице Наташи расцвела безмятежность, словно она проделала долгий путь в ненастную погоду и нашла-таки уютный кров на ночь.

Рыжеволосая красавица сверкнула глазами и зашепталась с бывшей коллегой по театру декоратором Аней Заболоцкой. Наверное, дерзко прошлась и по внешности соперницы, потерявшей былую красоту за годы общих работ, и по ее возрасту; да и самому́ нерадивому Антону, полагаю, больно досталось, раз он посмел променять одну женщину на другую по невыгодному обменному курсу. Аня соглашалась, косясь на Рысакову с издевкой.

Евдокимов попросил ненадолго приглушить звук в динамиках, чтобы произнести речь о необыкновенном таланте Катерины Лебедевой. Литюшкин громко аплодировал ему, не отходя от Катерины ни на шаг, хотя она уже предприняла не одну попытку улизнуть от его настырного внимания. Снова включили музыку. Мы с Васей кружились, болтая об его отце – картежнике, о моем отце – прокуроре, об истребителе по имени Голубка, на котором зеленый летал в войну, и о моем мольберте, который охранники таскали для меня на берег и по территории дачи в Усове.

– Откуда ты родом? – спрашивала за моей спиной Наташа.

– Кунгур, Молотовская область[27]. – Хмельников вел в танце, прижавшись щекой к ее лбу.

– Сибиряк, – с пониманием протянула она. – Вот почему ты так легко переносишь местные морозы.

– На Урале не так уж и холодно, – мягко возразил Антон. – До вечной мерзлоты далеко…

– Любишь малую родину? – не то чтобы спросила, а скорее поделилась своим умозаключением Рысакова.

– Кунгур маленький, но очень симпатичный город. – Он прочистил горло и опасливо сполз ладонью на пару сантиметров ниже. – Там есть настоящая ледяная пещера. Ей около десяти тысяч лет.

– Неужели? Ты в ней был?

– Был, детьми лазили по гротам.

– Наверняка там красиво, – обронила Наташа и немного погодя добавила: – Ты вернешься в Кунгур после освобождения, да? Устроишься на швейную фабрику… Сколько тебе осталось, лет пять, семь?

– Около того, – Антон резко помрачнел, осознав, к чему она клонит. – Необязательно возвращаться. Моего дома больше нет.

– Все равно купишь билет на первый же рейс парохода, когда дадут разрешение на выезд, – небрежно добавила Наташа, глядя не на него, а куда-то в сторону.

– Лучше останусь в Ермакове вольнонаемным портным. А там будет видно, – с неожиданным волнением выпалил Хмельников, словно поклялся ей в вечной любви и верности.

Рысакова промолчала, положив голову ему на грудь и закрыв глаза. Антон осторожно коснулся ее руки. Они переплели пальцы и замерли, прекратив машинально двигаться под музыку. Оба не слышали, как менялся ритм песен, как шумела праздная толпа; не обращали внимания и на Надю, выцепившую на танцпол завпарикмахерской Егора Костина, одного из наших самых смазливых заключенных, которому во втором лагпункте строчили пылкие признания в любви десятками… Оба не видели, как мы с Васей смеялись неподалеку, припомнив какой-то курьезный случай в бане, и как к нам подошли бригадиры с Андреем, чтобы пригласить выпить еще по одной. Оба не уловили, как звук в динамиках потихоньку стих, поскольку вечер подходил к концу. Они выпали из реальности и витали в каком-то волшебном, недоступном другим людям мире, где один взгляд выражает больше, чем миллион фраз.

Я выпила рюмку с уже изрядно захмелевшими мужчинами и, улучив момент, тихо ускользнула от них. Я искала Катю. Я не могла отпустить ее вот так, не поговорив, мне нужно было перерезать тонкую ниточку невысказанных слов, что провисла между «брошенкой» и «разлучницей». Жизнь научила меня, как это важно – говорить, а не додумывать за другого. Спрашивать, а не предполагать ответ.

Лебедева, спасшись от неугомонного Литюшкина, сидела вдали от всех; она задумчиво рассматривала хмельную публику, стены с портретами советского руководства, пустые кружки, пьяных агафоновцев, которым Шахло все еще щедро наливала. Белые ручки ее покоились в складках того самого голубого шерстяного платья, поразившего меня в избе полковника. Когда я подошла, она не удивилась – только непринужденно, вполне естественно улыбнулась. Я начала издалека, поинтересовавшись ее планами. Она ответила, что вернется в Украину, сходит на могилу к матери и подастся обратно в театр. Катя догадывалась, что я здесь не просто так, и терпеливо ждала.

– Надеюсь, между нами нет разногласий, – в конце концов сказала я, облизнув пересохшие губы. Она навострила уши, уставившись в одну точку на полу. – Я не собиралась разбивать вашу пару, мы…

– Не надо, – предупредила Катя холодным тоном.

Вероятно, на том мне следовало покинуть ее, однако невидимая ниточка продолжала висеть. А сейчас еще и неприятно натянулась…

– Не переживай, – угадав мои терзания, смягчилась Катя. – Сперва я злилась, что Андрей разрушил все, что мы построили. Злилась и на тебя, вертихвостку. А потом я отпустила вас обоих. Наш с ним разрыв был к лучшему, это я сейчас уже понимаю, остынув и поразмыслив здраво. Ведь он так и останется здесь. Позже, вероятно, уедет на другую такую же стройку, в точно такой же глуши, забитой зэками. Будет до старости лет выслушивать жалобы людей, которым невозможно помочь, выкручиваться, чтобы облегчить им жизнь, хотя капля в море никогда ничего не изменит. Андрей утопил самого себя в болоте, и двигаясь там, в трясине, он думает, будто вот-вот выберется на сушу, но это иллюзия: трясина все равно неумолимо тянет его вниз. Потому что она сильнее крохотного, хрупкого человека.

Катя поджала губы и опустила глаза.

– Я не герой и не благодетель. Я натура творческая. Хочу выступать под светом софитов, колесить по городам, купаться в любви поклонников. Вот такая жизнь по мне. – Уголки ее губ мечтательно приподнялись. Клубниковидное лицо стало шире, а оттого очаровательнее. – Нам с ним было бы сложно совмещать наши графики. Не станет же он ездить за труппой хвостиком, или я – срываться на чертову стройку в перерывах между концертами и репетициями! Нет уж! Я, право, эту стройку всю жизнь в кошмарах буду видеть! Все эти производственные планы! Поносных доходяг! Сани с оленями! Уголовников! Тонны снега! Черные зимы! Чтобы я сюда ногой – и по доброй воле?

Передернувшись, Лебедева вздохнула и внимательно рассмотрела меня с головы до ног.

– Ну, а что же ты, Нина? – спросила она. – Осилишь ношу? Он трудоголик, отдается делу не просто с головой, а всем телом сразу. Поступает не так, как нужно, а так, как считает правильным. В нем живет дух воина, только вот сражается Андрей не на той стороне. Не передумаешь, когда он взвалит на себя очередную непосильную ответственность? Когда опять поплывет против течения? Если проиграет, не передумаешь?

– Я плечом к плечу рядом с ним, – ответила я.

– Да, похоже, он это чувствует, – задумалась Катя, вновь обратив свое внимание на толпу.

Гости потихоньку разбредались. Катерину нашел обеспокоенный было ее отсутствием Литюшкин и начал что-то тараторить о том, что хорошо бы было ей все-таки принять его предложение продолжить работу в КВЧ первого лагпункта, а не соглашаться на поселковый Дом культуры, начальница которого имеет сварливый характер и дотошна до мелочей. Я взяла со скамеек наши с Наташей кофты, которые мы сбросили перед танцами, и направилась к выходу. Зевнув в кулачок, Рысакова натянула свою кофту, и Хмельников бережно помог ей расправить одежду со спины.

К нам протиснулся Круглов.

– Рысакова? – окликнул Степан Иванович. – Пляшите, Рысакова! Начальство одобрило визит вашего мужа, Алексея Константиновича. Он скоро вылетает в Игарку. На следующей неделе вам предоставят три дня отпуска и комнату в доме свиданий.

С лица Наташи мигом схлынула безмятежность. Она оцепенела и в ужасе вытаращилась на трудилу, словно тот только что зачитал ей приказ о переводе на общие. Лейтенант, расшифровав ее реакцию не иначе, как радость, самодовольно крякнул и пригладил редкие кусты волос на лысеющем затылке.

Дом свиданий был поистине эдемом режимной зоны, превосходя статусом кухню с баней, придурочные бараки и личные каморки сидельцев в мастерских и на складах. Но врата этого эдема открывали не каждому. Райский сад принимал исключительно заслуживших его наслаждений заключенных – то есть тех, кто выполнял норму и не имел нареканий. «Отличников» было много, и все же дом свиданий в основном пустовал; ведь не стоит забывать, что многие семьи разрывали отношения с родственником, посмевшим подвесить над ними позорный купол «приближенные к врагу народа». К таким, как я, никто и никогда не ездил, нам никто и никогда не писал добрую весточку, за исключением родителей и детей, если таковые были.

Дом свиданий славился мягкими, застеленными белым постельным бельем кроватями, ситцевыми занавесками, цветами в длинных ящиках на подоконниках, печками-буржуйками, светильниками с абажурами – иначе говоря, чисто домашними, уютными интерьерами, ярко контрастировавшими с обстановкой в общих жилых зонах. Но сколь бы ни были роскошны интерьеры, они меркли в глазах заключенных на фоне света, исходившего от родного человека.

– Вижу, вы необыкновенно счастливы! – воскликнул Круглов, глядя на перекосившееся лицо Наташи. – Как только гражданин Рысаков прибудет и вы сможете занять выделенную вам комнату, я сообщу.

Степан Иванович присвистнул, сложил руки за спину и вышел из зала. Глаза Наташи бессмысленно метались туда-сюда. Хмельников, стоявший позади нее, зажмурился и с болью сжал пальцами переносицу.

В ночь на 17 февраля был арестован майор Евдокимов. Без объяснения причин, тихо, чтобы в домах по соседству ничего не было слышно, у начальника первого мужского лагпункта 503-й стройки начали проводить обыск. Клавдия от избытка чувств упала в обморок. Евдокимов привел ее в себя нашатырным спиртом, и Клавдия, немного отдышавшись, принялась собирать тюремный чемодан: теплые вещи, белье, зубной порошок, деньги, нескоропортящиеся продукты. У нее брат сидел, ей было известно, что необходимо тому, кто попал на нары. Трое сыновей, прижавшись друг к другу на лавке, следили за действиями матери. Ничего особенного не найдя ни в шкафах для одежды, ни в домашней библиотеке, ни в кабинете, эмгэбэшники тем не менее увели Дмитрия Егоровича в наручниках. Клавдия крикнула ему на прощание, что она его любит, и рухнула во второй обморок. На этот раз ей помогал очнуться ординарец Евдокимова Вова Певчих. Побелевший, с выпученными глазами, он налил на вату столько нашатыря, что можно было поднять человека с того света.

Дети рыдали навзрыд, жалобно зовя папочку.

– Он там из-за вас! – накинулась Клавдия разъяренной кошкой на Андрея, когда тот, разбуженный Певчих, забежал в избу. – Он не подписывал, что они просили, он выгораживал вас! Ему угрожали, и вот получите! Теперь-то они точно выбьют из него признание! И упекут вас всех! И меня как жену!.. Мои дети – и сироты?! Подите прочь! Не хочу вас видеть…

Три дня держались минус 50 градусов. Все работы по строительству были свернуты, зоны будто бы вымерли. Сегодня потеплело до минус 45, но ветер зловеще выл, пробиваясь в щели бараков, поэтому строителей опять оставили на базе. Лишь обслуга лагпунктов трудилась по прежнему графику.

Я схватила толстое одеяло и накинула его на плечи. Печь не прогревала зал настолько, чтобы мои зубы перестали стучать, поэтому я завернулась в одеяло с головы до ног. В таком виде и вышагивала по проходной, как сосиска в тесте.

Окно покрылось плотной коркой инея, через которую был виден только крохотный просвет. По ту сторону стены порывы нагибали деревья, сметали сугробы, так что снежинки кружили в воздухе, смерчем поднимали вверх легкие предметы: выброшенную пачку от табака, записки, шапки обозленных на всех и вся вохровцев. Им-то, дежурным на постах, приходилось туже всего.

На заснеженной тропинке перед складом показался подросток. Он бесцельно бродил по улице, иногда высовывая нос из-под шарфа. Я сразу узнала его круглые щеки и упавшие на лоб золотистые волосы. Накинув шубу прямо поверх одеяла, я отворила дверь. Мороз хлестнул меня по лицу и нырнул за спину внутрь склада, умертвив накопленное тепло одним ударом.

– Петя! Петя! – звала я мальчишку, перекрикивая ветер.

Зайцев обернулся и прищурился. Выбеленные морозом брови сошлись на переносице. Я замахала руками, и Петя, немного поразмыслив, двинулся ко мне.

– Ты чего слоняешься по улице в такую погоду? – спросила я, закрывая за ним.

– Ищу темняк, где уроки сделать, – привел он меня в ступор.

– Угу, уроки, – кивнула я, изумленная. Ну какие могут быть уроки у мальчика, отбывающего срок? – А почему бы тебе не позаниматься у себя? Я слышала, ты поселился в первом бараке, лучшем из лучших. Там тепло, кровать, соседи мирные.

– Да они третий день в карты рубятся, байки толкают или бухают! – крикнул он неожиданно громко. – Шумно!

– Ты их строго не суди, – улыбнулась я ему, но Петя не видел, Петя мрачно пялился в сторону. – Чем же им еще развлекаться в четырех стенах? Хочешь, сиди тут. У меня тихо, чай тебе налью.

Подросток часто моргал, и его обросшие инеем ресницы хлопали. Губы отливали синим. Он в нерешительности потоптался на месте, перебирая другие возможные варианты, но, видно, их было немного, поскольку он в конце концов стянул ушанку.

Я поставила керосиновую лампу на стол, отодвинула ему стул и стала кипятить воду. Повесив полушубок на крючок, Петя плотно обмотал шерстяной шарф вокруг шеи. В побагровевших от холода руках он держал книжку, полученную в поселковой библиотеке. Это был «Чапаев». Пока я хлопотала, подкидывая дрова в буржуйку, Зайцев забрался на стул и аккуратно положил перед собой роман. Он облизнул кончики пальцев и стал переворачивать страницы, выискивая абзац, на котором остановился в прошлый раз.

– Какое тебе домашнее задание задали? – полюбопытствовала я.

– Прочитать главу, – буркнул он неохотно.

– «Чапаева»? – с недоверием уточнила я, нахмурившись. – И как, интересно?

– Сойдет! – соврал Петя.

– А кто твой учитель? – продолжала я лезть не в свои дела.

– Смородина, – ответил Петя с непривычной теплотой.

Неужто сам с ребенком занимается?.. От удивления я чуть не швырнула в огонь свою туфлю, подвернувшуюся под руку. В деньки потеплее я переодевала в помещении собачьи унты на более легкую обувь.

– Что вы еще проходите, помимо литературы?

– Да все, что проходят в школе, – с растущим раздражением говорил Петя. – Конституцию, математику и это, как его, чистописание…

На том он демонстративно отвернулся.

Я поставила перед ним кружку. Зайцев потер озябшие руки под столом и кивнул в знак благодарности. Я стянула с себя одеяло и повесила его на спинку стула, не решаясь накинуть на спину мальчику. Спустя пару минут он, неловко передернув уголками губ, сам укрылся моим одеялом и отпил горячего чая.

Зайцев читал сосредоточенно и очень-очень медленно для ребенка его возраста. Пухлые обветренные губы шевелились, повторяя шепотом прочитанный текст, тонкий пальчик скользил вдоль строчек. Наверное, он с трудом вспомнил алфавит, когда приступил к занятиям…

Иногда казалось, что Петя уснул, однако вскоре страница все-таки переворачивалась; несколько раз он, розовея от смущения, просил меня произнести вслух какое-нибудь трудное слово или же пояснить его значение. Фельдфебельские усы – это какие? Что такое ватага? А дотошный – это тот, от которого тошнит?

Спустя час к нам постучали. Петя вскинул голову и вопросительно посмотрел на меня. Я пожала плечами, поскольку тоже не ждала гостей. Андрей вылетел в Свердловск[28] на встречу с зампрокурора Бурановым – тот мог помочь по делу Евдокимова, которого уже перевезли в Красноярское управление МГБ…

Перед входом мялся Смородин. Это была наша первая встреча после той самой злополучной ночи, когда он попрощался со мной и бросил на растерзание законникам. Мы пару секунд буравили друг друга глазами, потом ему это надоело и он, отодвинув меня, втиснулся внутрь. Поздороваться не потрудился. Я тоже промолчала.

Подполковник обнаружил завернутого в кокон мальчишку и сразу весь как-то расслабился, разгладился и посветлел. Он снял заснеженную шапку-ушанку, стянул варежки, присел на корточки (так он мог разговаривать с подростком на одном с ним уровне, а не сверху вниз) и подмигнул ему. Надо же! Оказывается, он умел быть ласковым…

– Петр, я тебя по всему лагпункту ищу, – сказал Смородин журчащим, как струйки воды в фонтане, голосом. Но сейчас в его голосе не было притворства или язвительности. Одна только любовь. – Куда, думаю, запропастился!..

Смородин мельком проинспектировал обстановку: одеяло, растопленную печь, кружку с остатками чая, открытую книжку. Он с досадой сдвинул брови, повернув голову в моем направлении. Похоже, я недостаточно хорошо позаботилась о своем госте. Я, в свою очередь, тоже нахохлилась. Буду я еще после нашей распри перед ним пресмыкаться!

Воздух сам собой наэлектризовался. Почувствовав неладное, Зайцев тронул учителя за руку.

– Дядя Олег, я прочитал десять страниц, а ты задал семь, – сказал он, налившись самодовольством. Его широкие щечки очаровательно округлились, вмялись ямочки.

– Молодец, Петр! – жарко похвалил Смородин, потрепав его по плечу. – Твоя тяга к учебе заслуживает высшей похвалы! Вот что! Если дочитаешь роман за неделю – купим тебе велосипед.

– Правда? Не понты бьешь? – вскрикнул Петя и приоткрыл рот.

– Правда, немедленно закажем с материка! – с серьезным видом подтвердил подполковник. – Но ты давай хорошенько учись, догоняй одногодок и перегоняй их! Хорошо?

– Угу, – поспешил уверить Зайцев, взволнованно сглотнув. – Дядя Олег, мне тут нравится читать. Можно я буду у Ходули заниматься? В моей хате с утра хавло заливают! Балдеют по-черному!

– Петр, сколько раз просил, – огорчился Смородин, – никакой фени… Ну забудь ты эти паршивые словечки! Читай книги, учись! Русский язык так богат, а ты на этом низменном жаргоне выражаешься…

– Лады, – легко согласился мальчик. – А Ходуля че как?

Я едва сдержала ядовитую усмешку – такая борьба чувств отразилась на лице Смородина. Не мог Олег Валерьевич позволить, чтобы его драгоценный мальчик сблизился с человеком «самой гнилой породы». Кашлянув, он почесал затылок.

– У меня есть предложение получше, – подумав, нашелся Смородин. – Я предупрежу твоих соседей, что шуметь им категорически нельзя. Пусть всегда разговаривают шепотом, чтобы тебе не мешать. Дневальных заставлю следить. А распивать спиртное в режимной зоне вообще запрещено! Если увидишь, что достают бутылку, – мигом ко мне или к Чантурии. Ничего, установим порядок в вашем бараке! В своей постели всяко удобней, чем на складе, а?

– Не-е-е, дядя Олег! – оскорбился Петя. – Я, может, и девка[29], но я тебе не кряква! Усек! Дуть на пацанов я не буду! Слышь!..

– Спокойно. – Смородин был втройне расстроен: мало того, что сболтнул лишнего, так Петя еще и опять перешел на феню, а я стала свидетельницей их сокровенного разговора. – Я тебя услышал, Петр, информировать ты никого не станешь. Твое право. Я разберусь сам. Пошли! Елена Михайловна небось заждалась нас на ужин. И надо бы проверить, как ты справился с остальными заданиями…

Петя закрыл книгу, сполз со стула и пошел одеваться. Смородин старательно не встречался со мной взглядом. Они уже собирались было выйти, как вдруг мальчик опомнился и сказал мне:

– Спасибо за чай, Ходуля.

– Пожалуйста, – откликнулась я.

– И прости за выбитые окна, – чуть тише добавил он.

– Прощаю.

Андрей прилетел из Игарки поздно вечером, когда я уже спала. Он тихонько открыл склад своим ключом, стянул с меня одеяло и приподнял на руках. От него, как обычно, пахло спиртным.

– Ты чего? – спросонья прохрипела я, потерев глаза.

– Хочу тебе кое-что показать, – загадочно прошептал он. – Только не смотри, пока я не скажу!

– Сейчас?.. – заупрямилась я, упав обратно на подушку. – Что, не может подождать? Я же сплю…

– Утром сюрприз исчезнет, – упрашивал он, настойчиво вытаскивая меня из койки. – Поверь, оно того стоит.

Смутно помню, как Андрей заставлял меня натягивать самую теплую одежду: шерстяные чулки и носки, ватные брюки, свитер, собачьи унты и шубу. Я закуталась в пуховый платочек, надела шапку и варежки. Он сам был в валенках и полушубке. Прежде чем мы вышли, Андрей закрыл мне глаза рукой.

– Зачем это? Я ничего не вижу!

– Зинка, имей ты хоть каплю терпения…

Он бережно поддерживал меня, но я все равно боялась оступиться. Унты утопали в сугробах, хлопья снега падали за шиворот. Я слышала частое дыхание Андрея и далекий, еле различимый смех дежурной охраны. Ориентируясь по тому, куда мы поворачиваем, я понимала, что он ведет меня к вахте, то есть за пределы режимной зоны. Младший сержант Бутяков, пожелав полковнику здравия, пропустил нас. На выходе мне снова было сказано закрыть глаза.

Мы прошли еще немного и остановились. Кто-то что-то пробурчал нам. Я машинально мотнула головой, не узнавая голоса.

Андрей помог мне забраться в повозку, и теперь я полулежала-полусидела на ворохе шелковистых шкур. Юровский расположился рядом, сгреб меня в охапку и распорядился:

– Трогай!

Раздалось суетливое фырканье животных. По низкому рыку, непохожему на ржание лошади, я догадалась, что нашу упряжку везут олени. Сани плавно катились вперед. Зрение было временно недоступно мне, поэтому я обратилась к слуху и нюху. Вот сухой снег хрустит при ударе копыт о землю, вот шуршит ткань, когда управляющий повозкой усаживается удобнее, вот стих гул охраны лагеря, вот взвыл ветер, взмывая над тайгой и обрушиваясь на землю. Нос втянул аромат шерсти, леса и мороза.

Спустя некоторое время натянулись поводья, олени замычали и сбавили ход. Упряжка встала, скрипнув лыжами.

– Вы подождете нас? – спросил Андрей у нашего «шофера».

– Да, ждать, – невнятно проговорил тот. – Я ждать тута. Вы ходи, ходи… Енко ждать будет! Костер зажжу!.. Не торопися!

Андрей достал меня из саней и подтолкнул вперед. Здесь, вдалеке от зоны и поселка, должно было замести куда серьезнее, но сквозь снежные завалы вела протоптанная дорожка. Через пару минут Андрей придержал мою руку, посуетился, расчищая снег и раскладывая что-то, и заставил сесть.

Я слепо пошарила руками под собой. Деревянная лодка была перевернута вверх дном, на ней лежал плед.

– Открывай глаза.

– Уже можно? Точно-точно? – поддразнила я его, старательно жмурясь.

– Точно, – рассмеялся он.

С напускной решимостью набрала в легкие воздуха и открыла сначала один глаз, затем второй. А потом от потрясения забыла, как выдохнуть…

Мы сидели у озера Листвяжьего – небольшого водоема примерно в трех километрах от Ермакова. Гладь озера, валун на мелководье и заброшенная душегубка, которую мы использовали как лавочку, обросли слоем льда. Вдалеке, по ту сторону берега, темнели покрытые заснеженными лесами холмы. Но самое впечатляющее зрелище сверкало наверху, над белым царством. Черное звездное небо было изрезано яркими лучами, свет от которых плавно растекался по всему небосклону, образовывая дымку. Полярное сияние будоражило сознание богатством своей палитры. Точно на холсте живописца, здесь гармонично сочетались зеленые, голубые, фиолетовые мазки. Буйство сочных красок отражалось в озере. Вдохновленная, я была готова сколотить сама себе мольберт и начать писать виды озера прямо вот тут, на морозе…

– Это самый красивый пейзаж, что я когда-либо видела, – вымолвила я, не отрывая взгляд от неба.

– У нас нечасто можно наблюдать полярное сияние, да и видно его всего полчаса-час, так что я решил не терять времени.

Зелено-голубые цвета блестели в его глазах. Нет, нужно рисовать не озеро, нужно рисовать его – его умные, добрые глаза, в которых отражалось северное сияние…

– Крайний Север при первом знакомстве вызывает отторжение и страх, – вспомнила я день своего прибытия в Игарку. – Тут холодно, солнца мало, вокруг сплошь леса, болота да тундра… Но позже здешние края открываются тебе с другой стороны. И вот уже замечаешь захватывающие дух просторы, единение местных с природой и какое-то необыкновенное… умиротворение, что ли, какого не встретишь в суетливых больших городах, подобных моему родному. Это другой мир. Это прекрасный мир.

– Заполярье сурово, но по-своему очаровательно, – согласился Андрей. – Я тоже не сразу это осознал… Но скоро мне, наверное, придется с ним попрощаться.

Часто задышав, я с тревогой посмотрела на него:

– Дурные вести от Буранова?..

– Да, невеселые… – Андрей вытянул перед собой ноги и достал нам две папиросы. – Он считает, что мне нужно переводиться на другую стройку. Куда-нибудь, неважно, куда конкретно, главное – подальше от Красноярского управления, где на меня шьют дело. Может, если уеду, оно заглохнет…

– Но инициатива ведь исходит от Громова? – возразила я. – Он тебя где угодно достанет!.. Сукин сын…

– С Громовым что-то неладно, – тихо произнес Андрей, хотя вокруг нас не было ни души. – Буранов в подробности не вдается, но утверждает, что ему недолго осталось посидеть на посту. А если падет Громов, то по управлениям чистки начнутся… Вот он и советует перевестись быстрее, чтобы до всей этой заварухи не успели взять.

– А что Евдокимов?

Юровский поколебался. Челюсть его неестественно выдвинулась вперед, мышцы на лице дрогнули.

– Подписал, дурак…

– Что подписал? – Слеза, выступившая на моем правом глазу, замерзла в льдинку. – Что тебе вменяют?

– Создание антисоветской организации и подготовку террористических актов против руководства страны, – ответил Андрей. – В том числе я якобы планирую заложить бомбу на трассе, когда ее приедет открывать Сталин. Какая фантазия у следователей! Представляешь, произносит Сталин помпезную речь на открытии Великого Северного пути, потом я их всех усаживаю в вагон: Сталина, Молотова, Ворошилова, Громова. Мы вместе совершаем первую пассажирскую поездку из Игарки в Ермаково, и где-то в середине пути – взрыв! Никого в живых не остается! Такую красивую историю они мне придумали. Это расстрел. Митя, Митя… Неужели он не понимает, что он и себя подставил своей подписью? Неужели не понимает, что не спасет Клаву и детей? Разве он забыл, что эмгэбэшникам нельзя верить, что бы они ни пели в уши? Как же мы вызволим его оттуда, если он подтвердил, что знал о покушении на жизнь вождя и ничего не предпринял? – Немного погодя Андрей добавил: – Буранов говорит, что с ним там совсем худо… Глаза лишили… Почки отбили… В стоячем карцере держат…

Снежинки оседали на наших коленях. Деревья на том берегу качались, стукаясь голыми ветвями.

– Куда Буранов предлагает тебе податься?

– Пока не знаю. – Андрей потопал, чтобы согреть ноги. А я и не замечала, что замерзаю. – В любом случае перевод будет к лучшему. Неизвестно, что вообще станет с нашей магистралью, понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– У руководства спадает интерес к проекту… Они там, наверху, выяснили, что дорога окупится не сразу, а только через несколько десятков лет. А пока возить по ней некого и нечего.

Повисла напряженная пауза.

– И что теперь? – я пришла в замешательство.

– Все силы перебросили на другие масштабные стройки – на Волге, Днепре, Амударье. Мы со своей Трансполярной магистралью съехали даже не на второй, а на черт знает какой план.

– Что это означает? – недоумевала я. – Дорогу сдадут позже?

Юровский неловко прочистил горло.

– Если вообще сдадут, – сказал он неразборчиво.

Не поверив ему, я всплеснула руками. Эмоционально так, по-старушечьи.

– Все наши усилия были напрасны? – вскрикнула я с нажимом. – Трассу строили несколько лет! Несколько тяжелых, дорогих для бюджета лет! Люди зря горбатились, прогрызая тайгу? Ремонтировали прогибы? Утопали в болотах? Отмораживали руки и ноги? Гибли от травм, болезней и непосильного труда?

Андрей сжал челюсти, словно ему было больно продолжать разговор.

– Да, вероятно, все было зря, – в конце концов сказал он. – Все меняется быстрее, чем я предполагал…

Я в абсолютной растерянности отпрянула от него. Память вынула из своих глубин портрет Эмигрантки. Тонкой, нежной, всей какой-то полупрозрачной, бесплотной, хлипкой, призрачной Маши Василевской. Некогда ухоженной, образованной, воспитанной дамы, девушки, не осилившей заключения на Севере.

– Мне тоже нелегко принять эту новость, – Андрей схватился за голову. – Я вложил в эту стройку свою душу, я всего себя в нее вложил! Мы работали без проектов, без смет, на скорую руку. Я инженер, и мне горько видеть, как по весне участки, уложенные зимой, становятся непригодными! Мне приходится ставить временные деревянные мосты, просто чтобы отчитаться, что они есть, что мы идем с опережением графика! Представь, что станется с этими деревянными мостами в условиях вечной мерзлоты! От нас требуют не качества, а скорости, и я чувствую себя бесполезным, заложником какой-то бессмысленной системы. Чтобы сделать эту трассу по уму, нужно еще не меньше десяти лет. А они ждут, что мы через два года обеспечим сквозное рабочее движение! Я делал для этого проекта все что мог, но мое детище, похоже, не доживет до совершеннолетия. Погибнет в малолетстве, толком не познав мира.

Зелено-голубые огоньки на небосклоне блекли. Полярное сияние исчезало, забирая с собой ощущение волшебства. Мы проводили его; осознав, что окончательно околели, мы стряхнули с мысов обуви снег и побежали обратно к повозке. Ненец по имени Енко ждал нас у полыхавшего костра, нежно поглаживая обледеневшую морду одного из оленей.

Глава 15

Чтобы осуществить мечту, часто приходится жертвовать. Жертвовать свободным временем, душевным спокойствием, привычным укладом жизни или даже дорогими сердцу людьми. Но сначала нужно прикинуть все за и против, причем помня, что под воздействием страха перемен минусы всегда кажутся более многочисленными и убедительными. Говорят, что тот, кто не рискует, не пьет шампанского; я убеждена, что тот, кто не способен на смелый шаг, не построит собственного счастья. Ведь это неуловимое, загадочное, всеми вожделенное чувство никогда не придет само собой, не постучит в дверь и не поприветствует поклоном. Никто не преподнесет его в бархатной коробочке, увенчанной драгоценными камнями.

Семья, работа в госпитале и родной Ставрополь – вот три компонента, из которых состояло счастье Наташи Рысаковой. Нет, оказавшись в одиночестве с набитой гравием тачкой на Крайнем Севере, она не утратила надежды и лелеяла в фантазиях момент торжественного возвращения к былой жизни. По ночам она воображала, как освободится и улетит из Заполярья самолетом (и неважно, что ей вряд ли хватило бы денег на билет, а очередь из пассажиров велась лично начальником аэропорта на три месяца вперед). Позвонит в свою квартиру, обнимет мужа. Удивится, что дети так вымахали, пока мама путешествовала. Восстановится в должности, навестит престарелых родителей и встанет к плите, чтобы приготовить домашним их любимое блюдо – картофельные оладьи со сметаной. Вскоре члены семьи благополучно забудут, что когда-то расставались и горевали друг по другу.

Однако время безвозвратно утекало, а Наташа продолжала дрожать под телогрейкой, проваливаться в сугробы, кричать фамилию на перекличке, чистить сотни грязных мисок в мойке и спать на нарах в вонючем, полном чужаков бараке. Тогда она прислушалась к советам и вместо того, чтобы звать сбежавшее счастье назад, нашла новое прямо здесь, в лагере. Пусть изуродованное режимными условиями, тягостью обстоятельств и неясным будущим, но это все-таки было счастье – настоящее, светлое, ранозаживляющее счастье, которое помогало преодолеть любые невзгоды. Как жена, которая встречает с фронта лишившегося ноги любимого мужа, Наташа распростерла объятия для своего покалеченного, но драгоценного счастья.

Алексей Рысаков прибыл во второй женский лагпункт в конце февраля. Прилетев в Игарку самолетом и обнаружив, что навигация по Енисею закрыта, он не растерялся и сам нашел шофера грузовика, который как раз собирался везти совхозные продукты в Ермаково по зимнику. Ехали ночью, путь занял около ста километров. К утру Алексей, несмотря ни на что бодрый, потопал прямо к огороженному колючкой второму ОЛП. Он так ждал свидания, что не замечал откровенно призывных взглядов жучек. Так и в войну не смотрели, как наши жучки в лагере.

Прежде чем заселиться в дом свиданий, Алексей прошел обязательную дезинфекцию, выслушал от Казаковой правила проживания в режимной зоне и позволил прошерстить чемодан. Когда начальство убедилось в безвредности посетителя, он смог расположиться в отведенной им с женой комнате.

Позже Наташа рассказывала мне, что Алексей утирал брызнувшие слезы, увидев ее на пороге. То ли распереживался он из-за долгожданной встречи, то ли не смог вынести вида похудевшей, постаревшей супруги – она предпочла не выяснять. Наташа тоже не сразу свыклась с открытием, что за все те годы, пока она боролась за жизнь, Рысаков не нажил ни единой лишней морщинки и седого волоска, не набрал и не скинул веса; взгляд его был по-прежнему легок, открыт, полон энергии. Перед ней стоял тот самый Алексей, каким она его запомнила, а вот что за серое привидение отражалось в зеркале вместо нее – загадка…

Ощущая несуразность встречи, скованные, взволнованные, они сели на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Наташа долго не могла проронить ни слова, скребя сломанным ногтем катышки на застиранной юбке. Чтобы заполнить тишину, Алексей с придыханием тарахтел о Ване и Анечке, показывал их фотографии и грамоты.

Она пристально наблюдала за мужем, пытаясь отыскать месторождение прежнего счастья, но теперь, увы, не могла добыть и его крупинки. Дело было не в том, что она внезапно нашла у Алексея изъян или недостаток; ее любовь к нему до сих пор была глубокой. Просто Наташа поняла, что ее счастье выбросили за борт, и ей ничего более не оставалось, кроме как смотреть ему вслед и проплывать мимо. А раз счастье оказалось вне зоны досягаемости, значит, априори оно и счастьем быть не может – лишь источником бесцельных страданий.

Тогда Наташа собралась с духом, вспомнила заготовленную речь и все объяснила Алексею. Она сказала, что им обоим следует посмотреть правде в глаза, что необходимо избавиться от иллюзий и не уповать на чудо, что пора жить дальше, пусть и порознь. Она выложила все без прикрас и не преминула добавить, что на малой родине ее считают продажной тварью, да и дети оказываются под ударом, пока отец навещает изменницу Родины в лагере. Наташа призналась, что, как бы ей ни хотелось провести второй медовый месяц с мужем, сердцем она привязалась к другому мужчине.

– Я сделала свой выбор, значит, исключений быть не может, – произнесла она дрожащим голосом. – Не могу остаться, иначе обману и тебя, и его. Это несправедливо к вам обоим.

Как громом пораженный, Алексей обвел округлившимися глазами рассыпанные по покрывалу черно-белые снимки, с которых лучезарно улыбались высокий поджарый мальчик и девочка с длинными светлыми волосами.

– Подавай на развод, Алеша.

Он не скоро обрел дар речи, а когда все-таки обрел, то попробовал ее вразумить. Рысаков говорил вслух все то, чем тешила себя Наташа несколько лет вдали от дома: расстояние любви не помеха, годы любви не помеха, да ничего, собственно, любви не помеха…

– Нежели ты разлюбила меня, Наташа? – с печалью вопрошал он, уязвленный в самое сердце.

Нет, не разлюбила, отвечала убитая горем она, и никогда не разлюбит, но ее любовь неспособна обернуть страшный день ареста вспять; она вновь принялась объясняться, кое-как выдавливая из себя срывающийся голос.

– Наташа, я тебя не узнаю! – оборвал ее муж. – Ты никогда не сдавалась! Никогда! Срок – не смертный приговор! Не смертный, слышишь, приговор!

– Не смертный, – не стала спорить она. – Зато, считай, пожизненный. Полагаю, что я здесь навсегда. Вряд ли мне удастся вернуться, Алеша.

– Вздор! – вскрикнул он. – Двадцать пять лет, какой пожизненный!

– Кто знает, что там будет через двадцать пять лет…

– Мы переедем к тебе! – решил Рысаков без колебаний.

– Нет, не переедете! – жена схватила его за руку, словно тот уже собирал чемодан в обратную дорогу. – Как бы я ни мечтала вновь обнять своих детей, я ни за что не соглашусь на это. Не смей привозить их в эту глушь! Они должны находиться там, где кипит жизнь, где мир открывает перед ними какие-никакие возможности. Они должны расти в благодатной почве, а не смотреть, как их мать держат в робе за колючей проволокой. Не для детей это место, Алеша. Да и вообще, если начальство узнает, что ко мне приехала семья, они нас обязательно разлучат. Не положено, и точка! А я уже пригрелась тут, я на кухне судомойкой. Тебе не понять, какая это редкая удача… Кухня!

– Поверить не могу, что ты мне изменила, – сокрушался он.

– Я… – хотела она оправдаться, да осеклась. – Я тоже не могу поверить.

– Я и в мыслях не мог допустить, что у меня может быть другая женщина, при живой-то жене! – не на шутку рассердился Алексей. – Я, как идиот, как полный остолоп, лелеял в воспоминаниях твой образ, каждый день рассказывал о тебе детям, чтобы не забыли, чтобы ждали, чтобы боготворили, а она! Она здесь, оказывается, другого нашла и меня вон гонит! Я больше не нужен! Пятнадцать лет брака, и это для тебя ничего не значит!

Наташа зарыдала, сложившись пополам, и Алексей зарыдал вместе с ней. Молча изливая слезы, они вдруг как-то сами собой примирились, поняли, услышали друг друга. Алексей обуздал гнев и теперь отрешенно смотрел в никуда. Отдышавшись, Наташа в третий раз пустилась в те же самые объяснения, и было в ее тоне что-то такое, отчего супругу стало ясно: она приняла тщательно взвешенное решение, и никакие доводы не помогут.

– Только прошу тебя, продолжай слать письма, – всхлипывая, молила Наташа. – Ваши весточки для меня – все равно что мазь на рану… И если я когда-нибудь выйду, разреши мне увидеться с детьми. Не обрывай нашу связь, пожалуйста. Пожалуйста, не обрывай, я не вынесу, мне это равно смерти…

Рысаков мучительно долго переваривал новости. В конце концов он, преисполненный боли, отчаяния и несогласия, слабо кивнул.

Успокоенные супруги провели наедине несколько часов. Наташа гладила фотографии Вани и Анечки, впитывала каждую историю о них, как губка – воду. Шутливо пожурила мужа за то, что избаловал детей своей мягкостью, особенно старший отбился от рук, и наказала проявлять бо́льшую стойкость при их капризах. Написала письмо сыну с дочкой, написала письмо родителям, обняла мужа на прощание, вытерла мокрое лицо и ушла.

Той ночью она первый раз спала у Хмельникова.

Рысаков отбыл домой следующим утром. Он сдержит обещание и будет исправно слать ей письма. В одном из них Алексей мелким почерком припишет, что брак расторгнут, но семья Рысаковых всегда будет ждать встречи с любимой мамой – пусть через 20, пусть через 40 лет.

* * *

Сучья война в первом мужском лагпункте приняла самые опасные обороты, но близилась к логическому завершению. Полковник перевел в штат охраны еще с десяток красных. Соратники Феди вооружались, набирали силу, повышали свой авторитет.

Задача поступивших на службу урок была проста: они должны были привлечь в свои сучьи ряды как можно больше законников, проливая при этом как можно меньше крови. С кровью не получалось; она текла рекой, пропитывая воздух и землю. Честных воров ссучивали день за днем, вне зависимости от погоды и времени суток. Несогласных звонить в колокол рубили безжалостно, открыто, презрев советские законы и впечатлительность обывателей. У зэков появился еще один повод для беспокойства: не попасть бы под горячую руку…

Законники были беспомощны против сук. Они предпринимали попытки мстить, и порой даже удачные, но куда их тупым неудобным заточкам, сделанным саморучно из ложек, отверток и гвоздей, – до длинных острых ножей, что начальство вручило сукам? Что им было делать, если попавшихся на возмездии законников судили, а порой и отправляли отбывать новый срок в зоны усиленного режима, тогда как после убийства красными покойному писали в акте о смерти липовый диагноз? Как противостоять, если вохровцы, заподозрив неладное, не спускали с них глаз, в то время как враги были сами себе хозяева – куда хочу, туда и иду, кого хочу, того и пырну? О какой борьбе может идти речь, когда самоохранник Костя Жало безнаказанно пристрелил отлучившегося в кусты Якута, соврав, что тот хотел бежать?

То самое логово под номером четыре потихоньку пустело. Помимо Ромы, в нем остались жить всего 10 – десять! – законников. Ничтожная группа, если сравнивать ее с масштабами 1947 года… На смену черным в барак заселили заключенных из числа зеленых, то есть тех, кто в случае чего не даст себя в обиду. Агафоновцы поддерживали там порядок.

Благодаря стараниям Юровского Гриша Вологодский одомашнился, стал покладистым, почти ручным и вот уже «махал хвостом и хавал колбаску», как выразился бы Рома. Гриша-то и известил начальника о том, что черные планируют одну из самых кровавых своих местей. Они собирались пробраться к бараку сук среди ночи – опять же подсобила круглосуточно открытая в этот барак дверь – и заколоть спящих, неспособных к сопротивлению мужчин. Нет, законники не считали, будто играют не по правилам. Они почти год вели войну при неравных силах, а теперь что – проявлять благородство и атаковать сук, когда они бодры и готовы защищаться?

Черные понимали, что завалить всю сучью группу им, конечно же, не удастся, поэтому они, устроив воровскую сходку, записали имена тех, кого нужно было убить непременно, чего бы оно ни стоило. Смертный список был длинным. В него внесли ссученных законников и самых чтимых среди красных. Почетная роль – заколоть его величество Баланду – досталась Коле Психу.

В ночь предполагаемой расправы суки свалили на свои шконки телогрейки, брюки и всевозможные тряпки, прикрыли их сверху одеялом, а сами попрятались под вагонками. Они безмолвно сидели в засаде с трех часов утра. Юровский, ночевавший на складе, встал спозаранку, да и мне не спалось в столь тревожный миг. Спустя час – к четырем, как и обещал Гриша – законники отворили запертую дверь, выползли наружу, пробрались к бараку на цыпочках и ступили внутрь. Они проскользнули каждый к порученной ему шконке и замахнулись, но суки, вовремя среагировав, выбили у них заточки и повалили наземь, заломив руки. Федя приказал: без жертв.

Ромы среди пойманных не нашлось. Выставив вперед автомат, Баланда направился в четвертый барак. Он был чрезвычайно доволен собой. Шагая вприпрыжку, он нагло, весело, задиристо озирался по сторонам. Он много раз фантазировал о финале сучьей войны, о своей победе. Мечтал, как взглянет в глаза авторитету с превосходством, как тот, не приняв поражение, закричит, а если повезет – заплачет, посрамив свою репутацию, и он, Федя, потом будет всю жизнь рассказывать уголовникам об унизительном падении знаменитого вора в законе Ромы Мясника, преемника самого Наиля Бардинского, человека, наводившего страх на всякого – от воришки-малолетки до полковника МВД.

Но Рома не злился, не орал и не выглядел жалким. Он лежал на своей шконке и преспокойно курил, уставившись в потолок. Перепуганные зэки тоже не смыкали глаз – они вооружились кто котелочком, кто миской, кто валенком, готовые к прибытию разъяренных красных. Они понимали, что в суматохе и им, невиновным фраерам, может достаться. Защищая их, Агафонов храбро стоял в проходе с заточкой из ложки, сделанной им перед переводом в четвертый.

Зайдя в барак законников, Федя дал Агафонову знак, чтобы отошел и не суетился. Рома сделал последнюю долгую, очень глубокую затяжку. Грудь его на вдохе вздыбилась, вытатуированный тигр шире открыл пасть. Затушив самокрутку, Мясник поднялся и сам отправился на улицу, не прихватив с собой ни телогрейки, ни свитера, ни шапки. Он шел в кальсонах и в валенках, не разговаривая с сукой и не покушаясь на него. Как свергнутый император после совершенного в стране переворота, он сохранял достоинство и величие, идя навстречу своей смерти. Баланда лениво переваливался позади, понапрасну подталкивая пахана дулом в спину.

Схваченных законников выстроили вдоль невидимой линии у жилой зоны, где обычно проводили перекличку. Суки собрались у рельса с таким воодушевлением, будто бы готовились не к возмездию, а к церемонии посвящения. Надзиратели раньше положенного времени отперли бараки и заставили зэков вставать на оправку. Ошарашенные внезапным подъемом, зевая и перешептываясь, лагерники хлынули на улицу. И где-то в толпе высовывался из-за Васиной спины мальчик с волосами цвета пшеницы, лицо которого не выражало ровным счетом ничего.

Смутило ли Рому присутствие двух тысяч заключенных и десятков вохровцев? Содрогнулся ли он, стушевался ли под пристальными взглядами тех, кого он шантажировал, курочил, бил? Расслышал ли тонкий голосок вины? Нет, не смутило, не содрогнулся, не стушевался, не расслышал. Он продолжал стоять, выпрямив спину: непобедимый, неповторимый, безгрешный.

Баланда стал выкрикивать прозвища, начиная с низших звеньев и переходя к ворам более высокого ранга. Первый блатарь отказался звонить в колокол, получил кулаком в нос и сразу вдарил по рельсу. Второй, третий и четвертый выполнили команду без колебаний. Коля Псих, самый верный Ромин товарищ, остался ему предан до самого конца, точнее, до самой своей смерти. Когда его позвали, он вытащил из куртки не замеченную суками вторую заточку и вонзил ее самому себе в живот, пав перед рельсом трупом.

Мясник не шелохнулся. Лужа Колиной крови растеклась рядом с его валенками и впиталась в снег.

Звякнул положенец Гаджа, звякнули смотрящие Габо, Грабля и Вологодский. Как бой курантов в новогоднюю ночь, стук по рельсу предвещал приближение нового часа, которого с нетерпением ждал народ.

Вот и последний законник пополнил ряды сук. Мясник глубокомысленно поднял глаза к небу.

– Все кончено, Рома, – сказал ему просто Баланда. На этот раз он не склабился, не издевался и не рисовался.

Мясник не ответил, ослепнув, оглохнув и онемев одновременно. Он вернулся к реальности только в ту секунду, когда на него накинулись. Рома не вырывался и не защищался. Все улыбался, думая о своем.

Его колотил Федя, колотили Гаджа, Габо, Грабля и Вологодский. Колотили кулаками, ногами и прикладами, вдвоем, втроем и вчетвером, пока красивое скуластое лицо не отекло, не потемнело, не утратило привычных черт, а кальсоны не пропиталась кровью. Рома сплевывал выпавшие зубы, напрягал мышцы, превозмогая боль, подтаскивал к себе сломанную ногу – и все равно улыбался этакой блаженной улыбкой. Когда он больше не мог встать, Баланда добил его, превратив тело в груду мяса, черт знает кому принадлежавшую.

В назидание бывшим законникам Федя заставил всю свою гигантскую свиту хоронить Мясника. Закопали его не на кладбище, рядом с людьми, а в лесу неподалеку от лагпункта, точно отслужившую свой век сторожевую собаку или тягловую лошадь. Уголовники вырыли глубокую могилу и сбросили в нее останки прямо так, без гроба. Потом засыпали яму и разровняли землю.

Никому из заключенных не возводили памятников и оград, но всякого почившего сидельца удостаивали деревянным колышком с порядковым номером – вне зависимости от статьи, количества зачетов и статуса. На могиле авторитета колышка не поставили. Так и осталось место его захоронения неприметным, будто никогда на свете не было Ромы Мясника.

После воровского переворота в первом мужском лагпункте воцарился какой-никакой мир. Барак, ранее принадлежавший законникам, причесали и принарядили. Теперь это был барак для ударников строительства. Что до разжалованных соратников Мясника, то их расселили к сукам поодиночке, чтобы не вздумали снова сбиваться в стаю. Но они бы и не вздумали. Баланда обрел небывалую власть. Полтавченко, новый начальник охраны Бучельников, начальник режима Чантурия и те опасались ему перечить. А оставшиеся в живых законники оказались на поверку трусоваты. Они смирились с выпавшим им жребием и покорно служили Феде, притворившись, будто воровские понятия кто-то как-то отменил.

После коронации нового главы преступной группы в Ермакове резко сократилось количество издевательств над заключенными и жестоких расправ над проигравшими в карты. Баланда стал уркам вожаком, блюстителем порядка, судьей и воспитателем в одном лице. Он постепенно приучал воров к своим распорядкам – распорядкам, строго согласованным с начальством. Соглашались не всегда. Особенно зароптали бывшие законники, когда Федя по требованию полковника принудил их вернуть посылку с продуктами умиравшему в санчасти доходяге.

Поминая Ромины речи, Баланда учился самому важному для авторитета искусству – искусству убеждать, не прибегая к физическому воздействию. Но иногда, в случаях запущенных, и ему приходилось применять силу. Делал это Федя на коронном месте, где раньше возвышался сучий рельс, чтобы все узрели, к чему приводит противостояние.

И – узрели. Ропот постепенно утихал, пока не исчез полностью.

Федя перестал появляться на складе – негоже такому важному дяденьке присматривать за чужими любовницами. Он делегировал свою мелкую обязанность Вологодскому. Если и заглядывал он ко мне, то только тогда, когда здесь находится Юровский. Федя докладывал ему, какая иерархия складывалась в сучьей группе.

Довольный исходом кровопролитной войны, Юровский «повысил» Баланду. Он велел урке найти себе замену, и как только кандидат будет готов взять бразды правления в свои руки, Федя поколесит по остальным лагпунктам 503-й стройки, шаг за шагом уничтожая тамошних законников. Получив предложение, Баланда аж напыжился от чувства собственного достоинства. Мы с изумлением обнаружили в молодом парне недюжинную амбициозность, которая годами жаждала удовлетворения.

Спустя месяц после убийства Ромы Мясника из Москвы пришло известие о падении куда более влиятельного человека.

Наш старый знакомый министр госбезопасности Михаил Громов полетел с высоты своего пьедестала прямиком в одну из лубянских камер, в которых он некогда сам запирал людей. Его обвинили в государственной измене, шпионаже в пользу иностранных государств и попытке перевернуть власть в стране.

Буранов обмолвился Юровскому, что бывшего генерал-полковника подвергали зверским, изощренным пыткам, некоторые из коих были придуманы им самим. Его держали в холодном и горячем карцерах, выводили на мороз босого, били кирпичами, спрятанными в валенки, ставили на конвейер допросов, а потом забывали на недели. И хотя он ясно понимал, что вынырнуть со дна обратно на сушу ему уже не удастся, он, превозмогая боль и страх за свою большую семью, молча сносил все издевательства и отказывался подписывать бумагу на десятки сослуживцев.

– Не ожидал от него такой самоотверженности, – поразился Андрей. – Всегда считал его слабаком. А он видишь как!..

– Хоть на себе прочувствует, каково это, – не смогла не огрызнуться я. Как же, помнила мешки с песком.

В МГБ начались массовые чистки. Буранов оказался прав. И ранним солнечным утром, когда Вася Гриненко, дорабатывая в лагере последние деньки, охрипшим от криков голосом раздавал заключенным наряды, к нам на склад прибежал Захаров и сообщил, что начальник Красноярского управления отстранен от должности. На том дело начальника 503-й стройки полковника Андрея Юровского застопорилось. Вскоре Евдокимову переквалифицировали дело (подписанный им донос был порван и отправлен в мусорку). Теперь ему вменяли нарушение должностных инструкций: бесконвойные должны были содержаться отдельно от конвойных, а Евдокимов этот пункт проигнорировал, размещая всех в куче; кроме того, в подведомственном ему лагпункте заключенные использовались начальством в качестве домашней обслуги, что тоже было запрещено; имели место также случаи, когда гулаговцев направляли на работу в поселковые учреждения. Евдокимов получил один год условного срока и был отстранен от должности. Из Красноярска его забрал Юровский – прилетел на самолете авиаотряда стройки. Клавдия снова упала в обморок, увидев, что муж вернулся без одного глаза и теперь мало чем отличался от ермаковских фитилей, но на этот раз она быстро пришла в себя.

* * *

Олег Валерьевич Смородин родился в Смоленской губернии в небогатой многодетной семье. Отец его, Валерий Иванович, был земским врачом; он принимал пациентов в участковой больнице с раннего утра до позднего вечера, часто срывался из дома на срочные операции и выезжал в соседние деревни на вызовы – в ненастную погоду, по ночам или будучи сам не вполне здоровым. Иначе говоря, человеком он был занятым. Родные его толком и не видели – разве что во время праздничных застолий или в редкий выходной день. Мать Олега, Марфа Петровна, мужа почитала, лелеяла, стремилась ему угодить. Она следила за порядком в доме и держала детей в строгости, чтобы те радовали отца своими послушанием и прилежностью. Для этого Марфа Петровна прибегала к не самым гуманным методам воспитания.

Особенно сурова она была с младшим сыном, Олегом. Если старших детей Марфа Петровна лупила только за серьезные провинности, такие как воровство или невыполнение своих обязанностей по дому, то Олег отчего-то встал ей поперек горла; доставалось ему за все: за то, что чавкал, за что, что мешался под ногами, за то, что много разговаривал, за то, что посмотрел не так или наоборот – не посмотрел; в общем, за то, что он в принципе существовал. Розги у матери всегда были под рукой, если младший появлялся рядом.

После наказания Марфа Петровна обычно сетовала, каким же все-таки чудаковатым растет у нее Олег. И действительно: чем сильнее секла она дитя, тем более зашуганным, неуверенным, скованным оно становилось. С братьями и сестрами он не ладил, друзей не имел. Единственным, кто был с ним ласков, был отец, но он при всей своей загруженности не мог дать ребенку те любовь и заботу, в коих Олег нуждался. Валерий Иванович и не ведал, какие драмы разыгрывались в его отсутствие, а Олег не рассказывал ему – чтобы потом не получать еще и за ябедничество. Однако отец все же сделал то, что помогло Олегу справиться с растущим одиночеством: по просьбе мальчика он научил его читать.

Там, в библиотечных книгах, которые отец привозил ему из города, Олег обнаружил иной, далекий от его грубой реальности мир, и этот мир поглотил его целиком. Он читал взахлеб, заглатывая страницу за страницей, книгу за книгой, и все караулил папу по вечерам, чтобы обсудить с ним то, что он усвоил. Крайне раздраженная Марфа Петровна выгоняла мальчика с кухни и требовала дать отцу спокойно отужинать после работы. Валерий Иванович же каждый раз останавливал ее, позволяя сыну сесть подле него. Он слушал его рассказ, пусть смысл слов и не всегда доходил до его утомленного сознания.

Настала пора идти в школу – момент, которого жадный до знаний Олег ждал с таким нетерпением. Но и в школе он не нашел того, чего искал. Начитанный, эрудированный, себе на уме, Олег немедленно стал главным изгоем в классе. Мальчишки травили его. Девочки делали вид, что не замечали его присутствия. Не полюбили его и учителя, которых он неустанно поправлял. Поэтому на уроки Олег ходил с такой же неохотой, с какой возвращался домой. В гимназии положение дел лучше не стало.

Валерий Иванович заразился в больнице дифтерией и скончался. После его похорон Олег стал настолько нелюдимым, что мать даже перестала его сечь. Она сторонилась повзрослевшего сына и искоса бросала на него недобрые, опасливые взгляды, которые сам Олег трактовал как полные презрения. На самом же деле он презирал сам себя.

В 1920 году в селе, где жили Смородины, открылась комсомольская ячейка. Олег вступил в Союз молодежи одним из первых с единственной целью – сбежать из дому, от матери, отправиться куда угодно, лишь бы не видеть ее злобного лица и не слушать ее брани. Поэтому когда Олегу предложили развозить книги односельчанам, он с радостью согласился. Не против он был также ездить в соседние населенные пункты. Он брал на себя много работы, стремясь забыться, раствориться в ней.

Олег быстро прижился среди комсомольцев. Наконец пригодились его знания, наконец его тягу к учебе не высмеивали, а приводили в пример другим. В свободное от доставки книг время Олег участвовал в субботниках, примыкал к продотрядам[30], занимался ликвидацией безграмотности. Но более всего его увлекала политработа – он хотел строить социализм, просвещать людей, вести их под руку в светлое будущее. Он придумывал громкие лозунги, организовывал культурные мероприятия, выступал на публике с горячими речами, публиковался в газетах и проводил беседы с жителями. Прошло немного времени, прежде чем он дослужился до комсорга. Марфа Петровна, ярая противница советской власти, сыпала на сына страшными проклятиями, что его уже нисколько не расстраивало – наоборот, он был рад ей насолить.

Карьера Смородина шла в гору. Он был необычайно горд собой и сожалел разве что о том, что отец не дожил до его триумфа. Олег считал, что они оба занимались важнейшими делами – только если папа врачевал тела, то он сам врачевал умы. Смородин вышел из тени и смог проявить себя, обрести голос вместо жалобного писка; новое «я» отразилось и на его внешности: он будто бы стал крупнее и физически сильнее. Взгляд его не убегал от посторонних, как в детстве, а упирался прямо в них без какого-либо стеснения. Окруженный единомышленниками, Олег полюбил людей. К его мнению прислушивались, его уважали, его боялись. Дамы начали обращать на него внимание, и он впервые почувствовал себя мужчиной. Он окончил техникум, политкурсы, институт. Свободно владел украинским, немецким и французским языками, также изучал английский.

Смородин пронес любовь к партии через всю жизнь. Он был насквозь пропитан ее идеологией и защищал партийную линию, как свои собственные интересы. Став пропагандистом, Олег Валерьевич верил, что несет в массы истину. Борьба за создание нового, совершенного общества – такова была его миссия, и для ее исполнения он был готов на все. Между задачами государственной важности и жизнью человека он всегда выбирал первое. Да что там: жизни сотни людей не имели для него значения, если эти люди препятствовали достижению великой цели.

А потому когда Смородин пригласил нас с Андреем к себе домой на ужин – и ладно его, но и меня тоже, – я была по-настоящему обескуражена. После всех наших стычек, после всех угроз, попыток расправ с обеих сторон – и совместный ужин!..

На следующий день мы, приодевшиеся, причесанные, встали на крыльце большого ухоженного дома, расположенного на возвышении и глядящего вдаль, на гладь Енисея. Смородин отворил нам с напряженным лицом, впрочем, он сразу же взял себя в руки и натянул доброжелательную улыбку.

В домашних брюках, мягком свитере и тапочках Олег Валерьевич казался мирным и безобидным – этакий добрячок, наслаждавшийся вечером в компании любимой жены. Когда входная дверь хлопнула, Елена Михайловна засеменила по коридору, попутно вытирая мокрые руки о белоснежный фартук. Как и супругу, на вид ей было около 50 лет. Телосложение Смородиной было плотным, крепким, и даже платье в цветочек, напоминавшее домашний халат, не могло отвлечь от ее мясистых рук. Такими руками следовало не посуду к ужину расставлять, а доить коров или таскать воду. На общих она не захирела бы…

Смородина не красилась, не укладывала волосы и не носила украшений. Выглядела она как деревенская простушка, тем более на фоне меня – с бордовой помадой и вырезом на блузке. Смородина была блеклой, обрюзгшей, сутулой, с тяжелой поступью. Она была очень вежлива и учтива, но мы с Андреем сразу поняли, что она не так проста, как хочет показаться.

Елена Михайловна радостно приветствовала нас обоих – я про себя это отметила – и посетовала, что несколько задержалась с хлопотами по хозяйству. Олег Валерьевич покосился на нее с усталым раздражением, однако ничего не сказал. Ему, наверное, не нравилось, что она тут ходит на задних лапках, тем более перед врагом народа, не важно кого сопровождающим…

Я предложила ей свою помощь, и она, сперва отказавшись из вежливости, потом отказавшись еще, в конце концов поддалась на уговоры и начала расточать благодарности. Мы прошли в просторную кухню, где витал ароматный пар из кастрюль. Когда Елена Михайловна осведомилась, не против ли мы приготовленных к ужину блюд, какое вино предпочитаем пить и чего еще угодно нашим душенькам, я не сразу нашлась что ответить.

– Понимаете, Олег Валерьевич не удосужился спросить, какие у вас пожелания, – как бы извиняясь, объяснила она, пристально вглядываясь в мои глаза. – Пришлось стряпать на свое усмотрение.

На свое усмотрение Смородина решила подать сырокопченую колбасу и нарезанную тонкими ломтиками буженину, соленую лосятину, осетрину холодного копчения, брынзу, советский и дорогобужский сыры (последний она с неприязнью отставила подальше от себя), бутерброды со шпротами, икру осетровую и щучью, селедку под шубой, салат с горбушей, гороховый суп и рис с тефтелями в томатном соусе. На десерт она испекла политый шоколадом торт. Она выставила три бутылки красного вина – «Хванчкару», «Алазанскую долину» и «Твиши», каждого из которых можно было попросить добавки, – а затем разлила домашний лимонад. Я давно не видела подобного пиршества и едва не поперхнулась слюной. Мы с Андреем в новогоднюю ночь-то поели гораздо скромнее…

Мы с Еленой Михайловной нарезали сыры, заправили салат с горбушей, достали посуду и перенесли блюда в гостиную. Все сели за стол. Олег Валерьевич откупорил вино, а его жена меж тем аккуратно разложила салаты и закуски по тарелкам. Я украдкой озиралась, разглядывая их дом. На стенах висели бесчисленные фотографии: вот Смородин жмет руку одному чиновнику, вот другому, вот он ведет агитацию среди бойцов на фронте, вот молодожены Олег и Елена счастливо улыбаются в камеру, вот и сама Елена позирует со своей многочисленной крестьянской семьей. Над всеми этими снимками царствовал увенчанный блестящими медалями Сталин.

Была еще одна фотография, намеренно сдвинутая из центра комнаты в угол, на массивный секретер. На ней был запечатлен парень лет двадцати – похоже, старший сын. И хотя портрету явно оказывали меньше почестей, чем остальной коллекции, деревянная рамочка была старательно протерта от пыли, а рядом с ней стояла миниатюрная ваза с засушенными цветами.

За ужином Смородин докладывал Андрею о своих командировках. Может быть, тот бы и ощетинился, припомнил о пренебрежении приказом и моих допросах, но прежде всего он хотел разведать, зачем Смородин начал играть в приятелей. Андрей раскраснелся, откинулся на спинку дивана и слушал, не горячась. Он взглянул на смежную с гостиной комнату, дверь в которую была открыта. Свет там был выключен, но мы видели в темноте велосипед, небольшой рабочий стол и кучу безделушек.

– Ждете Василия в гости?

Смородин положил вилку с ножом и прочистил горло.

– Нет-нет, – он замотал головой и бросил холодный взор на фотографию в углу. – Василий учится в военной академии в Москве. Мы с женой обустроили спальню для Петра.

Бокал с вином замер у открытого рта Андрея.

– Для Зайцева?..

Елена Михайловна собрала грязные салфетки и заменила их новыми, не преминув подложить Андрею в тарелку пару ложек салата с горбушей, который он умял в первую очередь. Горсть селедки под шубой в ее тарелке до сих пор оставалась нетронутой.

– Все верно, – подтвердил Смородин, перекрестив пальцы. – Видите ли, Андрей Юрьевич, у Петра заканчивается срок заключения. Вскоре он станет вольным, сможет пойти в школу. Только у мальчика никого кроме нас с Еленой Михайловной нету. Поэтому мы захотели приютить его у себя.

– Вот как, – Андрей растерянно почесал макушку.

– Да. – Олег Валерьевич неотрывно следил за его реакцией. – Давайте освободим Петра раньше срока, товарищ начальник. Понимаете, его бы по возрасту определить в старший класс, а не в средний. Он способный, умный, зачем ему тухнуть среди малолеток?! Зачем ему отставать! Но для того, чтобы восполнить некоторые пробелы в его знаниях, нам нужно пройти много уроков перед началом учебного года в школе. Занятия в Ермакове возобновятся в конце июня. Если мы в ближайшее время отпустим его, он не будет тратить силы и время попусту, а прозанимается всю оставшуюся весну.

– Гм, – неопределенно отозвался Андрей, хлебнув в конце концов вина.

Муж с женой тревожно переглянулись. Взволнованный Смородин неосторожным движением руки опрокинул свой бокал, и вино залило белую скатерть.

– Ох! – воскликнул он, покраснев. – Прости меня, Елена Михайловна! Сейчас я все уберу…

Олег Валерьевич вывалил на лужицу кучу салфеток. Жена внимательно следила за ним, явно недовольная качеством уборки.

– Хоть бокал не разбил, и то хорошо! – засмеялась она.

Юровский налил Смородину новую порцию вина.

– Олег Валерьевич, что ж ты не кушаешь свои любимые бутерброды? – Елена Михайловна пододвинула к мужу блюдечко, на котором лежали поджаренные ломтики батона, обильно смазанные яично-чесночной смесью и покрытые сверху кусочками соленых огурцов, шпрот, ветками петрушки и дольками лимона.

– Я кушаю, дорогая, кушаю, – вспомнил он, охотно взяв пару бутербродов.

– Сам мальчик принял ваше предложение? – немного погодя уточнил Юровский.

– Он ответил, что ему нужно подумать, – Смородин наклонил голову. – Но он примет, конечно. Как же иначе.

– Вы с ним завтра увидитесь, как раз спросишь, – сказала хозяйка дома и скрылась на кухне с опустошенными салатниками, а вернулась с кастрюлей горохового супа.

Юровский обдумывал сказанное. Олег Валерьевич не поторапливал его, терпеливо посасывая нижнюю губу.

– Есть вопрос, который, возможно, меня не касается, – сказал Андрей, понизив голос. – И все же не могу его не задать.

– Слушаю, – посерьезнел Смородин.

– Вы отдаете себе отчет, что Григорьев нанес непоправимый ущерб его психике? Сексуальное насилие – серьезная травма, а лагерные условия и издевки окружающих лишь укоренили и усугубили проблему. Весь этот ущерб, скорее всего, проявится не сегодня и не завтра, а много-много позже, когда вы успеете привязаться друг к другу.

Настенные часы громко затикали в тишине. Звенел половник, пока Елена Михайловна с застывшей строгой миной разливала гороховый суп.

– Я понимаю, что нас ждет, – грустно проговорил Смородин, посмотрев на супругу с сочувствием и нежностью. – И все же мы оба желаем помочь ребенку, воспитать его как сына. Видите ли, Андрей Юрьевич, если мы отвернемся от Петра, то он снова станет беспризорником. Чтобы выжить, будет грабить людей и попадет обратно в лагерь. Он в жизни не выберется из этого замкнутого круга сам. Может, его определят в детский дом, да разве ж это лучше, чем улица?.. Воспитанники там спят втроем на одной кровати, жрут объедки, болеют кто чем, носят лохмотья! Хуже, чем на нашей стройке! Но что самое страшное – в детских домах избивают, порой насилуют… Нашего Петеньку вновь оприходует какой-нибудь Мясник? Нет, мы не можем смириться, не можем так с ним поступить!

Елена Михайловна глубоко-глубоко вздохнула, длинно выдохнула и собрала пальцем крошки со стола. Похоже, она была изумлена до глубины души. Муж раньше не вдавался в такие дикие подробности.

Лицо Андрея посветлело, словно с него смыли давнишнюю печаль.

– Это очень благородно с вашей стороны, – признался он. – Мне нравится ваше решение. Однако я вынужден внести в него коррективы…

На том наш если не приятный, то вполне себе сносный ужин закончился.

Подполковник шумно втянул носом воздух и сложил руки на груди. Он подозревал, что появятся некие «но». Его супруга подлила в бокалы вина и, послав мужу предупредительный взгляд, поспешила выйти из гостиной.

– Пора обсудить то, что произошло во время моего отъезда в Москву.

Атмосфера моментально накалилась. Я втянула голову в плечи, мечтая очутиться где-нибудь, ну хоть где-нибудь, только не здесь. Смородин провел языком по зубам и отодвинул от себя тарелку.

– Давайте по порядку, – предложил он, закинув ногу на ногу. – Я…

– Нет, – прервал его Андрей, – мне не нужны ваши оправдания. Как вообще можно объяснить вранье про заговор, вызовы в штаб, угрозы? И уж тем более не вздумайте говорить, чем вы руководствовались, сдавая Нину садисту на ночь! Бросив ее целой своре уголовников! Клянусь, я чуть не застрелил вас за ту выходку. Пистолет уже был у меня в руке.

С кухни донеслось раздавленное, полуживое «ох».

Когда беседа окончательно утратила формальную окраску и подчеркнуто вежливый тон, начальник политотдела устроился на стуле поудобнее. Его нижняя губа съехала вперед, брови чуть приподнялись – как у зрителя, который ждет начала спектакля в театре вот уже битый час и изрядно заскучал.

– Вы же не рассчитывали, что я закрою глаза на вашу, как вы изволите выражаться, самодеятельность?

– Раз вы передумали в меня стрелять, как отомстите? – с наигранным равнодушием вопрошал Смородин.

От его внимания не ускользнуло, что собеседник покосился на фотографии с коллегами.

– Уж не пришли ли вы увольнять меня? – хохотнул подполковник.

– Вы уйдете сами.

Смех усилился. Смородин вытер слезинку.

– С какой стати?

Андрей встал с дивана, взял свой портфель и достал увесистую синюю папку. В последние недели он долго и скрупулезно собирал сведения о своем подчиненном, ведя переписку с его старыми знакомыми по селу, сослуживцами, братьями, сестрами, а также с самой Марфой Петровной. Смородин пристально наблюдал за ним. Опершись на секретер и листая бумаги, Андрей спросил:

– Чего вы боитесь, Олег Валерьевич?

Смородин насупился, глядя на него исподлобья с ненавистью.

– У каждого есть свой страх, – повторил Андрей его слова, произнесенные, когда меня вызывали в штаб. – Вы боитесь, не приключится ли чего с больной старушкой Марфой Петровной Смородиной, которая живет одна под Смоленском? Ах да, вы с ней в ссоре и не виделись много лет… Боитесь, что вас еще лет на десять пошлют строить социализм куда-нибудь в глушь, прочь от цивилизации? Вряд ли: сюда, на Крайний Север, вы вызвались добровольно, желая выполнять поставленные Сталиным важные задачи. Или боитесь, вдруг ваш дом обчистят, лишив вас нажитого? Нет, мелочь! По-настоящему вы дорожите статусом. Больше, чем семьей, и больше, чем имуществом. Уважение партии для вас – высшая награда.

– Как и для любого советского служащего, – соврал Смородин.

– Ну да, ну да, – отмахнулся Андрей. – А исключение из партии – хуже смерти, м?

– Мне никакого исключения не грозит, не блефуйте, – отрезал Смородин. – А на вашем месте я бы вел себя осторожнее.

– Да, я в курсе, вы позаботились, чтобы меня чуть не разжаловали, – хмыкнул Юровский. – Но речь не обо мне, а о вас. Видите папку?

– Мое личное дело? – сощурился Смородин с каменным лицом. – Ознакомьтесь с ним и удостоверьтесь, что я всю жизнь безукоризненно служил своей стране.

– Насчет безукоризненности я бы поспорил. В этой папке есть доказательства, что вы совершали должностные преступления.

Начальник политотдела резко покрылся пятнами. Кожа на горбинке носа дернулась, как у рычащего зверя.

– Ложь! – закричал он. – Провокация!

– Тут десятки донесений, – бесстрастно возразил Андрей. – Вы многое позволяли себе за моей спиной, Олег Валерьевич, и неоднократно злоупотребляли положением, как бы ни старались прикинуться образцовым чиновником. О, я вижу, вы мне не верите…

– Валяйте, расскажите, кто оклеветал мое честное имя!

Андрей подошел к столу и глотнул воды. Потом, удерживая на весу папку, он принялся расхаживать по комнате.

– Обойдемся без имен и перейдем сразу к сути. Итак, за четыре года работы на стройке вы украли из бюджета около трехсот тысяч рублей, присвоили себе казенный автомобиль, нет, два казенных автомобиля и неоднократно воровали продукты и вещи со складов.

Я положила в рот кусочек копченой осетрины. Смородин метнул в меня прожигающим взглядом.

– Не смейте так смотреть на нее! – рявкнул Андрей вне себя. – Она здесь ни при чем.

Прицел глаз соскользнул с меня и рассеялся где-то в тарелках с закусками.

– Самый любопытный донос гласит о десяти тысячах рублей, – продолжал Андрей, остыв. – Именно столько вы требовали за должность начальника одного из лагпунктов.

Хозяин дома обмяк, будто бы на глазах рассыпался от удивления.

– Вы не просто продвигали знакомых, вы еще и получали на лапу за назначения. Вы взяточник, Олег Валерьевич.

Тут Смородин ожил и стал самим собой. Вытерев нервным движением рот, он кинул салфетку не глядя, и та попала прямиком в суп. Бумага намокла и пошла ко дну.

– Что ж, я вижу, эта игра перестала быть честной, – произнес он. – Вы неплохо подготовились.

Смородин схватил бокал и выпил вино до дна, не поперхнувшись. Юровский захлопнул папку и повертел ей в воздухе.

– У меня достаточно сведений, чтобы уничтожить вас, – подытожил он. – Я могу направить документы в Москву и потребовать служебной проверки. Вас будут судить, исключат из партии, лишат всего, что вам было дорого. Такая она, товарищ Смородин, хваленая советская власть: нашлись бумажки неизвестного происхождения – и все ваши труды насмарку, и верности вашей сразу грош цена.

На кухне раздались горестные причитания. Елена Михайловна рыдала, задыхаясь и подвывая. Смородин, устремив взгляд в сторону кухни, отчего-то очень перепугался и погрузился в размышления. Пока разные перспективы проносились в его голове, лицо мертвецки бледнело, вновь приобретало здоровые краски, а под конец побагровело от беспомощного гнева.

– Умно, товарищ начальник, – выдавил он осипшим голосом. – Умно. Хорошая постановка…

Смородин отодвинул стул, поднялся и картинно захлопал в ладоши. Звонкие аплодисменты заглушили далекие истеричные стенания жены, которая, судя по звукам, принялась жарко молиться богу.

– Только я тоже не сидел сложа руки, – объявил он, артистично вытягивая слова: именно так выступал перед заключенными. – Я немного поковырялся в сведениях о ваших доходах и имуществе. И в отличие от ваших, заведомо ложных, мои сведения правдивы и легко доказуемы. Вы неплохо обеспечили себя на стройке. У кого строится шикарный особняк в Подмосковье, разве у меня? А вилла в Крыму – разве не у Захарова, вашего верного напарника по воровству? А дача в Тарусе – разве не у Евдокимова? Да ваша шайка наворовала стройматериалов на несколько миллионов рублей!

– И у меня есть скелеты в шкафу, – кивнул Андрей, улыбнувшись краешком рта. – В любом случае мы с вами, товарищ подполковник, оказались в положении двух военных кораблей в открытом море. Можем потопить друг друга, а можем мирно разойтись в разных направлениях.

– Что значит разойтись? – нахмурился тот.

– Я могу не посылать никуда папку.

– Но вы вряд ли пойдете на это по доброте душевной, – подсказал Олег Валерьевич с насмешкой.

– Нет. Конечно, нет.

– Чего вы хотите?

– Я хочу вашего отъезда, – выдержав паузу, решительно сказал Андрей. – Увольняйтесь, уезжайте из Ермакова. Вы больше не воюете со мной, не трогаете Нину, не плетете интриг. Можете устроиться на другую стройку, коли угодно, но здесь ваша служба больше не понадобится.

Он прошел к смежной комнате и включил там свет. Лампы озарили перевязанный подарочной лентой новехонький велосипед, стопки тетрадей и учебников, растения в горшках и мальчишеские игрушки – настольный хоккей, танки и машинки.

– Есть и другая идея, – смягчил тон Андрей. – Оставьте крупные проекты, поселитесь в маленьком городке. Устройтесь в газету, на радио или в местное отделение партии, работайте просто для души. Вы накопили достаточно денег, чтобы отойти от дел и сфокусироваться на чем-то другом. На образовании и воспитании вашего приемного сына, например. Возьмите Петра под опеку и подыщите ему школу получше, чем наша сельская.

Морщины на лбу Олега Валерьевича разгладились, когда он представил идиллическую картину: они с Еленой Михайловной стоят на пороге дома, встречая утомившегося ученика с уроков. По крайней мере, мне казалось, что он представил именно это, потому как губы мужчины растроганно дрогнули.

– Значит, вы думаете, что я – причина ваших бед, – заговорил огорченно Смородин, потупившись. – Вы так и не догадались, что я вам помогал, что я оберегал вас от самых опрометчивых поступков… Не из-за меня вас едва не разжаловали, Андрей Юрьевич, не из-за меня – вы вырыли себе яму сами, вы всегда лезли на рожон. Какой вы неугомонный, отчаянный человек! Как можете вы, при своем-то уме, забывать, в какой стране мы живем! Как у нас относятся к самоуправству! Как любят головы с плеч рубить! А вы-то свою здравую голову сами подставляете под гильотину! Нет-нет, не я причина ваших бед, не разыгрывайте из себя мученика. Все эти годы я защищал вас перед особым отделом. Если бы не я, вы бы сами отправились на нары в первый год пребывания на пятьсот третьей стройке. А почему дело-то ваше в Игарке не двигалось, знаете почему? Потому что я вас выгораживал! Мое слово чего-то да стоит! И я ни шиша им не подписал! Хотя мотивы были! Дужников продвигал меня на ваш пост, и будь я карьеристом, каким вы меня считаете, я бы давно сместил вас. Но я никогда не собирался этого делать. Спросите почему? Да потому что вы отличный инженер, а это, в сущности, самое важное для проекта. Я не умею строить.

Закончив, он судорожно сглотнул.

– Поэтому вы никогда и не понимали меня, – ответил Андрей. – Вы не умеете строить, не знаете цены сильному рабочему и опытному специалисту. Раз вы уважаете меня как строителя, так и не мешайте мне работать. Уезжайте, Олег Валерьевич, уезжайте, я справлюсь здесь без вас.

Смородин остался при своем мнении и аж запыхтел от недовольства. Чутко подгадав момент, подоспела его жена. Она посмотрела на Олега Валерьевича с мольбой, присела рядом и взяла в свою пухлую руку – его такую же пухлую руку. Смородин зажмурился, опустил голову. Ему пришлось приложить много усилий, чтобы вернуть самообладание.

Шли минуты. Одна, две, три.

– Завтра утром я подам в отставку, – сдался он.

Супруга кинулась к нему на грудь, беззастенчиво славя господа и ворча: «Дал все-таки боженька мозгов». Глаза Андрея победоносно сверкнули, впрочем он не издал ни звука.

– Андрей Юрьевич, Христа ради, вы же освободите Петрушеньку? – Елена Михайловна скорее не просила, а повелевала.

– Да, конечно, – спохватился Андрей.

– Дай вам бог здоровья! – громко воскликнула она. – Олег Валерьевич! Что ты как воды в рот набрал, поблагодари начальника!

– Благодарю вас, Андрей Юрьевич, – послушно выговорил Смородин.

После всего, что было сказано и что было недосказано, но висело на языке, мы более не могли вернуться к чинному поглощению еды, так что ни тефтели с рисом, ни шоколадный торт, которого я ждала с особым упоением, не появились на столе. Мы прошли в коридор и оделись. Перед тем как выйти, Андрей протянул Олегу Валерьевичу руку. Тот замешкался на секунду, а затем крепко ее пожал.

По дороге домой мы оба молчали, машинально передвигая ногами, и мысленно прокручивали события вечера. На веранде Андрей остановился, чтобы покурить. Затрещал огонь, вспыхнувший на спичке.

– В детстве нас учат, что добро всегда побеждает зло, – тихо сказал он. – Мы растем, уверенные в этой догме, а повзрослев, продолжаем верить в торжество справедливости. Что бы ни случилось, думаем: ну ничего, судьба все расставит по своим местам, накажет плохого, одарит хорошего, надо только немножко подождать… А побеждает-то всегда тот, кто сильнее и умнее. Кто там плохой, кто там хороший – какая разница? Вера в справедливость делает нас беспомощными, слабыми, бесполезными, она заставляет пускать все на самотек. Вместо того чтобы перейти к действиям, мы надеемся на какое-то воображаемое чудо. Да и как вообще определить, хороший человек или плохой? Добро ты или зло? Мне раньше казалось, что Смородин – образец мерзавца, классический такой злодей. Я к фрицам не испытывал столько ненависти, сколько скопилось во мне к Смородину за эти годы. Но злодей он все-таки или не злодей?.. Ведь именно Смородин подарил Зайцеву шанс, вытащил чужого, недоброжелательного к нему ребенка со дна, заведомо зная, что сам пострадает от собственной щедрости. Это сильный поступок. Это великий поступок…

Андрей выдохнул табачный дым и замолк, услышав шум. В тени еловой рощи, окружавшей избу, мелькнули две темные фигуры. Гриша Вологодский нагнал хохочущую женщину, ловко приспустил ей ватные брючки и прижал к стволу дерева. Прогуливавшиеся неподалеку вохровцы их не смутили, мороз их не смутил, сугробы тоже, они держались друг за друга и согревались друг о друга. Через несколько пылких минут жучка Тася, застегнувшись, ускакала прочь.

* * *

В апреле Олег Валерьевич сложил полномочия начальника политотдела 503-й стройки, вскоре и Петя должен был получить условно-досрочное – все документы для него уже были оформлены. Пока Смородины планировали жить в Ермакове, поскольку Петя не имел права покидать Север до истечения пяти присужденных ему лет, – а после податься куда-нибудь подальше от вечной мерзлоты и колючих проволок. Освободившись от рутинных забот, Смородин всецело посвятил себя ребенку. Он подбирал для мальчика книжки, которые в детстве поразили его самого, учил его французскому языку, решал с ним арифметические задачи. Когда выдавалась теплая погода, Смородин и Петя располагались на лавочке, раскладывали вокруг себя книжки и грелись в лучах весеннего солнца. Елена Михайловна выносила им свежие пирожки, печенье, компот и каждый вечер придумывала что-нибудь эдакое на ужин – очень уж ей хотелось впечатлить мальчика, который совсем не знал, что значит семейное застолье. Об этом любила посплетничать продавщица ермаковского магазина.

За день до своего освобождения в глухой ночи Петя крадучись вышел на улицу из барака, над входом в который горел красный вымпел. Направляясь к вышкам, он передвигался исключительно в тени и следовал главному правилу беглеца – не смотреть наверх, на охранников. Взгляд притягивает, он заставляет обнаружить себя, поэтому как бы ни было страшно – поднимать его нельзя. И вот, склонив голову, бесшумно ступая по земле, Петя пробрался туда, где часовые не могли его заметить. К вышке.

Словно маленькая обезьянка, Петя залез на вышку по перекладинам. На одной из них он остановился. Над головой громыхали солдатские сапоги, пока Петя доставал из кармана веревку и затягивал крепкий узелок.

Ушел он тихо.

Утром вохровцы нашли страшный маятник, раскачивавшийся на ветру.

Глава 16

Строительство Трансполярной магистрали заканчивалось. Как на полотне живописца почти не остается белых, не тронутых красками пятен, а нарисованные фрагменты требуют лишь финальных штрихов, так и Великий Северный путь смыкался, превращаясь из раздробленных участков в единую гигантскую трассу.

В августе 1952 года наши соседи с 501-й стройки пустили рабочее движение поездов от Салехарда до Надыма. Участок длиной около 350 километров открыли помпезно: поставили в Надыме арку с надписью «Пламенный привет строителям Трансполярной магистрали!», и через нее в поселок на скорости влетел первый состав. На носу головного вагона гремело гордое «За Родину! За Сталина! Вперед!», и публика, обомлев от восторга, громко хлопала в ладоши и свистела.

А к 1953 году поезда поехали по восточному участку от Ермакова до Янова Стана длиной около 140 километров. Масштабные работы развернулись к югу от Игарки, в направлении железнодорожной станции Енисейской, что находилась прямо напротив нашего поселка. Между Игаркой и Ермаковом успели уложить 65 километров полотна. На реке Таз приступили к строительству моста.

Согласно проекту, длина дороги Чум – Салехард – Игарка – Норильск должна была составить около 1,7 тысячи километров, из них 850 километров находились на разных стадиях эксплуатации. По 670 километрам трассы уже следовали поезда, на отрезке Чум – Салехард вели завершающие работы. К концу 1953 года земляное полотно нужно было отсыпать в сторону Норильска.

Начальству строек северной магистрали наказали перешагнуть рубеж в одну тысячу километров готовых путей, и перешагнуть нужно было не позднее, чем к Первомаю 1954 года. А поскольку социалистическое обязательство приравнивалось к формуле «умри, но сделай, хотя бы на бумаге», эмвэдэшники собрались, засуетились и разгорячились, подгоняя всех остальных, как упряжных оленей. За качеством никто особо не следил. Тем, кто перевыполнял норму, существенно повысили нормы питания. Теперь строители трудились буквально на износ, чтобы дорваться до питательного обеда. Шахло пекла ударникам пирожки с капустой, варила им рыбные супы, жарила в масле пончики, угощала сдобными булочками, посыпанными сахаром. Самых выносливых холили, лелеяли, как привередливые цветки, а потом гнали на участок, чтобы они рвали жилы и выбивали из себя остаток духа.

Еще бы года два на освоение последних, «сырых» участков – а по оценкам инженеров, таковых оставалось около 300 километров, – и проект был бы окончен. Дорога бы замкнулась, заработала, ожила, точно собранная по кусочкам композиция художника. И хотя интерес к Трансполярной магистрали стал слабеть еще в 1951 году, смертный приговор ей озвучили гораздо позднее. Отправной точкой на пути к забвению послужило известие, которое огорошило не только узников исправительно-трудовых лагерей, но и все население Советского Союза.

– Бра-а-атцы! Ус сдох! – истошно орал Мельниченко, пробегая мимо деревянных трапов. Тачки остановились, зэки поснимали шапки и застыли. – Рыхлый загнулся!

Так и началось.

Шепот пролетал по маршруту будущей дороги, доносился до работавших у насыпи, бригадиров, прорабов, до тех, кто укладывал рельсы и шпалы; пикировал в карьеры к добытчикам гравия; парил над лесоповалами и кладбищами, где копали мерзлую землю вспотевшие могильщики; взмывал к строителям мостов и переправ; вилял между жителями станков и поселков.

– Гуталинщик помер! – с выпученными от безумия глазами плевался слесарь Болтунов, схватив за грудки первого попавшегося лагерника.

– А я говорила, просто так они по радио о болезни объявлять не стали бы! – самодовольно крякнула укладчица Голубева.

Реакция завоевателей Крайнего Севера на смерть Иосифа Сталина была разной. Одни горько плакали, прощаясь с великим отцом народов – и таковых оказалось много, очень много, – другие прилюдно смеялись от счастья, третьи же вели себя так, словно их вытолкнули на середину подвесного моста над пропастью и хилая конструкция должна была вот-вот развалиться и рухнуть вниз. Так растерялись Юровский, Захаров, Казакова, Полтавченко и остальные начальники, чья судьба во мгновение ока стала туманной и скрывающей непонятную угрозу. Они все как один обронили прежнюю бойкость и постоянно бродили по своим думам. Иногда страшно было спрашивать, какие предположения роются там, в их головах. Что станется с нашими трудами? С заключенными? С самими офицерами?

Но лагерщики хмуро отмалчивались и всё торопили зэков, во что бы то ни стало стремясь выполнить поставленные руководством задачи. Только когда мы оставались наедине, Андрей пересказывал мне тревожные вести из Москвы. Там с удвоенной силой вспыхнули разговоры о том, что Трансполярная магистраль чрезвычайно убыточна для страны.

– А она что, действительно такая убыточная? – недоумевала я.

– На саму дорогу Салехард – Игарка потратили около трех миллиардов рублей, – подсчитывал Андрей, сморщив лоб. – Огромное количество денег ухлопали в строительство лагерных городков, на содержание заключенных и вольнонаемных, на создание стройбазы, строительство детсадов, больниц, школ, лесопильного завода, деревообрабатывающего комбината… Если оценить совокупную стоимость, то выйдет цифра примерно сорок два миллиарда. Представляешь, что такое сорок два миллиарда рублей для бюджета разоренного войной государства?

Я не представляла и лишь выразительно кивала. Так же поступала моя неграмотная бабуля, когда мама пыталась объяснить ей, какую тему маленькая Ниночка сегодня проходила на уроке.

Почти сразу после кончины вождя умирать начала и Полярная дорога. В конце марта правительство выпустило постановление об остановке строительства. Смертоносная опухоль вовсю развивалась, поражая молодой организм.

Правительственный приказ поступил нам радиограммой. «Немедленно остановить производство всех работ на объекте Северного железнодорожного строительства, кроме обеспечивающих жизнедеятельность спецконтингентов и сохранность материальных ценностей», – гласили ужасающие строки. Мы были подавлены. Как альпинисты, которые, почти достигнув вершины горы, вынуждены развернуться обратно на базу из-за надвигающейся снежной бури.

– Почему они не хотят достраивать? – накидывалась я Андрея, будто он лично нес ответственность за это решение. – Осталось всего чуть-чуть!

– Ну, рассуждают они так, – сухо объяснял он, даже не пытаясь выглядеть убедительным. – Чтобы завершить строительство, нужно еще примерно семьсот – восемьсот миллионов рублей. А чтобы законсервировать трассу, шестьсот – семьсот. Выгода очевидна.

– Да уж, очевидна! – пальнула я.

– Это политическое решение, Нина, – сказал он без обиняков. – Кому какое дело, что там у нас, простых людей, за невзгоды? Кому какое дело, через что мы прошли, прокладывая эту дорогу, если нужно выставить идейного вдохновителя проекта с невыгодной стороны?

В ту минуту я не поверила ему – в моем разумении, культ личности Сталина был непоколебим, нерушим, священен, он не мог дрогнуть и спустя сто лет после его смерти. Много позже мне пришлось признать свою ошибку.

Зато тогда же, в конце марта, рвануло иное, поистине оглушительное известие. В Советском Союзе освобождали более миллиона заключенных по бериевской амнистии. За пределы колючей проволоки вышли люди, осужденные на пятилетку, а также те, кому влепили сроки за должностные, хозяйственные и воинские преступления; к этим категориям относилось множество уголовников, севших за грабеж, спекуляцию, изнасилование, разбой и хулиганство. Урки наводнили улицы поселка и снова были безнаказанны. В Ермакове стало опасно ходить в темное время суток.

С барского плеча амнистия отпустила из-под гнета гулаговской системы больных тяжелыми неизлечимыми недугами, женщин старше 50 лет и мужчин за 55. Скрипя старческим голосом и дряхлыми костями, Ильинична собирала свои скромные пожитки, передавала руль управления кухней Шахло и тайком утирала слезы, выступившие из-за неожиданно грянувшей свободы и от горечи расставания.

Вольными птицами упорхнули из лагерей малолетки. Отпустили женщин, имевших детей в возрасте до 10 лет, и беременных. Вот в эту группу везунчиков попала Наташа. Именно в апреле, когда наши начальники составляли бесконечные списки на освобождение, Рысакова вдруг узнала, что два месяца как носит под сердцем ребенка. Они с Антоном были потрясены до глубины души, ведь Наташа считалась немолодой для роженицы женщиной; она долгое время не понимала, как относиться к нежданному пополнению семейства. Хмельников же оправился куда скорее, и вот уже он весь светился, обхаживая ее, как неуклюжего слепого котенка.

Пузатая Наташа пошла вместе с Антоном в ЗАГС. После освобождения он жил в каморке не больше его лагерной, теперь же семья получила комнату попросторнее и устроила там шумное новоселье. Я навещала их по мере возможности, Ильинична тоже. Живот Наташи меж тем рос и рос, а убеждения врачей в успехе предстоящих родов крепли. Антон с благоговением держал руку на этом животе и планировал будущее: как они поедут на юг, поближе к детям жены от первого брака, как он устроится на швейную фабрику и возьмет на дом частные заказы…

Впереди у Хмельниковых была целая жизнь. И они как-нибудь, когда закончатся все ограничения и откроется навигация по Енисею, поплывут навстречу ей, глядя на холодные воды с борта парохода.

Но подавляющее большинство врагов народа до сих пор сидело на нарах. И я в их числе. Под бериевскую амнистию осужденная на 10 лет за антисоветскую пропаганду Адмиралова не попала, а наказания пока не отбыла. Вот и куковала – сначала на продовольственном складе, а затем в отделе снабжения у Бернштейна.

Некоторых гулаговцев, осужденных по 58-й, выпустили досрочно: как и обещали в 1947-м, засчитались зачеты. В поселок переехали Алина, Рита, моя прежняя соседка по верхней полке вагонки. Ее лагерный муж Миша, к несчастью, не дожил до светлого дня – захирел, погиб в разгар строительства.

А смертоносная опухоль тем временем давала метастазы. В мае нам пришло новое постановление Совета Министров: консервация отменялась. Строительство ликвидировали совсем.

Когда родственник больного осознаёт, что все попытки вылечить были тщетны, он смиряется с неизбежностью и просто наблюдает, как близкий человек угасает на глазах. Так же выглядел Андрей. Он больше не боролся за свое детище, не отбивал его, не протестовал и не грустил. Он молча прощался.

Вместе с сослуживцами Юровский распределял стройматериалы, паровозы и вагоны между железнодорожными проектами СССР. Оленье поголовье вернулось в местные оленеводческие хозяйства, лошади отправились в Забайкальский военный округ, откуда в свое время приехали на 501 и 503-ю стройки. Дошло до того, что между Игаркой и Ермаковом разобрали рельсы. Вот так: сначала уложили, потом разобрали…

Эшелонами вывозили заключенных. Амнистированные плыли в сторону Красноярска, на Большую землю, чтобы оттуда добраться до давно забытых домов, а заключенные – в другие лагеря, отсиживать оставшиеся годы. Гнали узников из глубинок тайги и лесотундры к берегам Енисея и Оби, чтобы успеть погрузить их на баржи до закрытия сезона навигации. В Дудинку, где расположился лагпункт Норильлага, уехали Журналистка, Савелий Агафонов и Борис Пономарев. Туда же перевели и Надю Смольникову. Обливаясь слезами, она целовала на пристани завпарикхмахерской Костина, тонкого смазливого мужчину, с которым завязала отношения пару лет назад. Костин клялся ей в любви, обещал слать письма в Дудинку, предрекал им обоим светлое будущее после освобождения и, когда уверовавшая в его сказки Надя села на пароход, воротился обратно в лагерь, по пути подмигнув медсестре из больницы.

Кто не уместился в эти этапы, ждали следующей теплой поры. Меня тоже пока припасли тут, на разграбленных землях Заполярья. Я ездила с ликвидкомитетом и контролировала закрытие продовольственных складов, а точнее наблюдала, как придурки и начальство растаскивают продукты и перепродают их в поселках. Теплушка, на которой мы добирались до таежных станков, двигалась со скоростью пять километров в час. Иногда вставали, если путь просел, и долго ждали рабочих, чтобы починили. Во время одной из таких остановок я, бродя с папиросой, нашла старый плакат, надпись на котором призывала: «Путейцы! Приведите пути в хорошее состояние. Не допускайте схода подвижного состава».

И поскольку строить больше было нечего, а поддерживать сданные участки не требовалось, заключенные откровенно припухали. Они неспешно уничтожали имущество, вывезти которое было невозможно или «нерентабельно», а раздавать местным жителям строго запрещено. В лесоповалочном ОЛП №25 жгли пустые матрасы, вата которых использовалась для женских нужд, и наволочки, набитые стружкой; в ОЛП №13 жгли тканевые маски, накомарники, бывшие некогда в дефиците варежки, валенки, не всем подходившие по размеру; в первом, во втором и в третьем лагпунктах жгли телогрейки, полушубки, шизовскую форму и простыни, коими загораживали шалаши для уединения с мужчиной.

Уезжали переназначенные погоны: начальники лагпунктов, опера, особисты, вахтеры, конвоиры, надзиратели. Юровский томился, когда приказ придет и по его душу (он собирался меня с собой прихватить), но тут снова произошло непредвиденное событие, нарушившее наши планы.

Министр внутренних дел Лаврентий Берия попал в опалу. Его обвинили в измене Родине и в заговоре с целью захвата власти, лишили всех партийных и государственных постов и в конце концов расстреляли. По уголовному делу комиссара проходили его ближайшие соратники, а позже и другие видные служащие органов госбезопасности. После смерти Сталина и падения Берии официальная версия следствия по делу Михаила Громова изменилась, но, увы, опять не в его пользу. Бывшего министра госбезопасности на закрытом суде признали соучастником сфабрикованного командой Берии дела. Однажды ночью под шум двигателей грузовиков Громов, как и Берия, был расстрелян.

Губительная рыболовная сеть блуждала в море. Она гурьбой, без разбора захватывала жертв. Одним удавалось вырваться из ловушки, протиснуться в ячеи, другие же беспомощно дергались внутри. Сподвижников Берии убивали, разжаловали, понижали в званиях, увольняли.

В эти путы угодил и Юровский.

Забрали его прямо посреди рабочего дня, во время совещания в штабе. Я помогла ему сложить вещи в черный чемодан, с которым он когда-то отправился в московскую командировку, и расцеловала, снова не зная, увижу ли его вновь. Два лейтенанта надели полковнику наручники и потопали следом, пока Юровский шагал к пристани. Небрежно так шагал, будто бы не его арестовывают, не его жизнь пошла крахом тогда, когда ничего уже не предвещало беды…

Я помнила, какая пустота в груди остается после безвременного ухода любимых. Помнила, как каменела на могиле матери, не в силах пролить ни слезинки из-за потрясшего меня шока, и как таращилась на фотографию отца, сокрушаясь, что не имею права проститься с ним на закрытом полигоне. Я не была готова к уходу Андрея. Не могла потерять его, обретя спустя столько лет.

Он летел в последнем ряду, рядом с конвоировавшими его лейтенантами. И как только самолет прибыл в Москву, его тут же уволокли за решетку. Некогда начальник 503-й стройки отныне сам стал узником, прописался на нарах и вкусил тюремной баланды. Он всегда был уверен, что если и сядет, то как противоборец системы, вольнодумный самоуправец, классовый враг; но сел он, наоборот, как пособник режима, как один из людей, которым сам же противостоял за все годы своей службы в МВД.

Как и Громова, его ставили на конвейер, а потом забывали на недели. Его били и морили голодом. Его среди ночи вытаскивали на улицу полуголого, зачитывали смертный приговор и стреляли аккурат рядом с головой. Один раз и впрямь чуть не продырявили – следователь так раскрасовался перед приятелями, что пуля свистнула в паре сантиметров от уха.

Спасибо, не превратили в инвалида, как Громова. Нос сломали, но это пустяки.

Фальшивые казни повторялись каждый день и в конце концов вселили в измученного Андрея апатию. Ну убьют, и черт с ними, лишь бы сделали это быстро и безболезненно, – так он рассуждал. Смерть больше не скрывалась далеко за горизонтом. Она витала где-то рядом с ним и постоянно замахивалась своей косой.

И все же Юровский не хотел сдаваться. Уверенный в том, что не заслужил срока и уж тем более высшей меры, он упорно добивался встречи с новым руководством страны, тайком передавая записки Буранову. По старой дружбе тот замолвил словечко кому нужно. Двери в одиночную каморку в очередной раз распахнулись, однако на сей раз в проеме стоял не конвоир, а Никита Хрущев. В ту минуту Андрей дремал, ухитрившись сделать это в сидячей позе и с открытыми глазами, чтобы надзиратели не разбудили гавканьем «Не спать!» Очнувшись, он накинул грязную, пропитанную кровью рубашку и, как мог, протер лицо.

Желал ли Хрущев действительно выслушать доводы арестованного полковника МВД или выполнил просьбу исключительно из вежливости, Андрей не знал. Но разговор начался не с вопросов. Первый секретарь вывалил на Юровского целый ворох обвинений, припомнив ему, как заключенные сперва жили в первобытных условиях, ютились в затопленных землянках; как были до отказа забиты бараки в распределительных лагпунктах, в одном могли уживаться полторы сотни человек; как в лагере Игарки умещались аж семь тысяч, процветали произвол, дизентерия; как люди массово себя калечили; как больные авитаминозом не получали должной медицинской помощи и усиленного питания; как гулаговцев гнали на стройку в экстремальные морозы и при этом повышали норму; как люди дохли десятками, сотнями, тысячами, не в силах перенести голод и тяжесть каторжной работы.

– Это стройка на костях! Дорога смерти! – провозглашал Хрущев.

Да, он не преминул и пересказать параши, время от времени гулявшие по стройке. Якобы в наказание за невыполнение нормы или непослушание всю бригаду, а то и весь барак загоняли по самую шею в холодное озеро и держали там несколько часов. Зимой за провинности приходилось расплачиваться, бегая босыми по снегу. Стреляла охрана без предупреждения. Попробуй маленько отстань от строя – мгновенно получишь пулю в лоб.

Андрей едва не расхохотался, внимая этим россказням. Нашу-то дохленькую рабочую силу – и в ледяную воду на несколько часов? Наших-то доходяг – босиком по снегу в сорокаградусный мороз? Когда они даже срок в ШИЗО еле выдерживали? Нашу-то реденькую армию строителей – и стрелять по пустякам? Кто же тогда Трансполярную магистраль строил, чуть не сорвалось у Андрея с языка, как же не скончались все их заключенные в первый год с такими экзекуциями?

И все-таки Андрей внимательно слушал и не спорил, выжидая удобного момента. Хрущев все разглагольствовал и разглагольствовал. Среди прочего он сказал, что Юровский проводил антипартийную линию, пока управлял исправительно-трудовыми лагерями.

Вот тогда Андрей его прервал.

– Прошу вас, покажите хотя бы один подписанный мной документ, содержание которого идет вразрез с линией партии, – парировал бывший полковник, мягко улыбнувшись окровавленными губами. – Да за все годы службы я только и делал, что выполнял волю партии!

Он умел убеждать. Не сомневаюсь, Андрей долго разжевывал чуть ли не каждое принятое им решение, он вложил в речь все свое красноречие, всю свою страсть. Это был его последний шанс. Если не помилует Хрущев – не помилует никто.

– Как вы ладно говорите, – Никита Сергеевич ткнул в Андрея пальцем. – Но история не на вашей стороне! Десятки тысяч загубленных жизней – на вашей совести! Вы – пособник режима! Исполнитель бериевских репрессий! Вы злоупотребляли властью, да, злоупотребляли, и документы вывели вас на чистую воду!

– А сколько жизней я спас, они молчат, – вставил Юровский тихо. – Только кому это теперь интересно? Сейчас главное – всех, кто руку приложил, заклеймить, растоптать, закидать камнями! Всех у нас всегда стригут под одну гребенку, толком не разобравшись! Да, на пятьсот третьей стройке умерло много людей, очень много, но разве не было бы смертей еще больше, окажись на моем месте кто другой? И разве те, кто выжил благодаря моим усилиям, не перевешивают на весах тех, кого мне не удалось вытащить? Добиваясь послабления режима, я сам чуть не попался в руки МГБ. Но я не мог поступить иначе, потому что тогда бы я потерял самого себя. И знаете что? Я собой доволен. Что-то я да сделал для этих людей. Можете стрелять…

В какой-то миг Андрей понял, что его доводы подействовали. Первый секретарь смолк, сдулся, поразмышлял пару минут и покинул камеру.

На несколько дней наступило затишье. Никаких вестей не приходило, в том числе от Буранова. Допросы и фальшивые расстрелы участились, надзиратели наглели, надежды угасали. Смерть прицеливалась косой.

А потом Андрея отпустили.

Тот час стал воистину вторым рождением в его жизни. Оказавшись за стенами тюрьмы, голодный, грязный, подавленный Андрей побежал в первую очередь разыскивать телефон и добился-таки от ермаковских сослуживцев, чтобы меня нашли и подвели к аппарату.

Казалось, что это звонок с того света. Помню, как бросилась к лежавшей на столе черной трубке, помню прерывающийся, очень низкий от волнения голос. Ровно такой же был у меня самой, когда я спаслась от Ромы Мясника.

– Жизнь постоянно пытается нас швырнуть в разные стороны, но мы ей, похоже, не по зубам, – Андрей собирался рассмеяться, но выдавил лишь усталый и нервный смешок.

Мои пальцы цеплялись за телефон, сдавливали его, словно это могло усилить громкость родного голоса или перенести Андрея из Москвы в Ермаково. Захарову стало неловко из-за моих всхлипываний и вкрадчивого шепота, поэтому он тактично покинул свой рабочий кабинет, неслышно притворив за собой дверь. Спустя пару минут я положила трубку и растерла слезы по опухшему лицу. Облегчение мощной волной окатило с ног до головы, как если бы дуло пистолета отвели от меня самой. Окатило с такой силой, что меня пошатнуло, закружилась голова.

Андрея восстановили в звании, вскоре его должны были назначить на новый объект. Он наведался на строительство своего дома в Подмосковье и стал хлопотать по моему уголовному делу.

Я была не против разлуки. Лишь бы он жил.

Окрестности мертвой Полярной дороги пустели. Брошены сотни лагпунктов. Бараки в них ныне не топили, не чистили и не ремонтировали, входные двери были открыты нараспашку. На территориях зон вразброд валялись жестяные миски, игральные карты, кайла, кирки, доски с лозунгами «Привет рекордистам!», упаковки из-под табака и спичек, ложки, кружки, утюги и костыли. Разбросаны были банные тазы и кухонные котлы. На полке кухни первого ОЛП до сих пор лежали вырезки из старых газет, которые Ильинична читала между делом. В нескольких опустелых колониях сохранились столбы с прибитыми к ним кусками рельса – наследие, полученное от Феди Баланды.

Когда-то здесь кипела жизнь. Теперь она казалась призрачной, ненастоящей, выдуманной больным воображением.

В лесной чаще порой можно было обнаружить тракторы, на рельсах – паровозы и вагоны, которые так и не вывезли в суматохе. Они покоились рядом с Северным железнодорожным путем, став памятником грандиозному сталинскому плану, который невозможно было реализовать в столь короткие сроки.

Консервацией магистрали от Коротчаева до Игарки занимался начальник участка 503 Иван Кравцов, некогда главный инженер нашей стройки. Я часто встречалась с ним на выездах ликвидкомитета. По его самым скромным подсчетам, в тайге и лесотундре ржавели около 60 тысяч тонн металла.

– Насыпи потихоньку-помаленьку да размоет, – прогнозировал Кравцов, кисло приподняв уголок рта. – Рельсы прогнутся. Вечная мерзлота разрушит опоры деревянных мостов. Восстанавливать все это будет некому, да и незачем. Когда хватятся опять за нашу дорогу, от нее уже и скелета не останется…

Как хищники подбираются к падшему животному, так и жители ближайших населенных пунктов, охотники и оленеводы копались в заброшенных бараках. Они ездили по маршруту трассы, вдоль которой раскинулись лагерные деревушки, и забирали то, что могло сгодиться для строительства избушек. Тащили бревна и доски, стройматериалы, тащили предметы быта.

Позже руководство страны стало пересматривать уголовные дела политических заключенных. Сначала из лагерей поодиночке выклевывали тех, кто в свое время входил в узкий круг членов Политбюро. То были жены и мужья, дети, родители, братья и сестры, друзья и другие близкие представителей номенклатуры. А в 1954 году заработал двигатель масштабной реабилитации, и вот тогда-то хлопоты Андрея по делу Нины Борисовны Адмираловой принесли свои плоды. Очень вовремя, поскольку работа ликвидкомитета подходила к концу и удерживать меня на ликвидированной стройке становилось трудно. Летом с меня сняли все обвинения и восстановили в правах. Я не просто стала свободной – хотя, признаться, и этого было бы вполне достаточно, – с меня стерли метку врага народа и поставили в один ряд с обыкновенными советскими людьми. Не боясь преследований, я могла работать где захочу, общаться с теми, с кем захочу, ходить туда, куда захочу, и выйти замуж за кого хочу, даже за государственного служащего.

Юровский прислал мне денег на дорогу, и я купила билет на пароход. Теперь я жила в избе-шестистенке, когда-то принадлежавшей начальнику 503-й стройки. Сегодня его избушка была никому не нужна, впрочем, как и большинство покинутыми хозяевами домов. Фанерный чемодан с письмами Андрея, голубым платьем в крапинку, ненецкой шубой, собачьими унтами и еще несколькими памятными безделушками был собран и дожидался отъезда рядом с входной дверью. Однажды я забрала его и отправилась на пристань.

Хаос – вот как одним словом можно описать то, что происходило на пристани Ермакова в теплый сезон 1954 года. На судна заталкивали толпы заключенных, не заботясь ни о допустимом количестве пассажиров, ни о распределении мужчин и женщин. Грузы сбрасывали наспех, как попало, данные в бумагах путались, часть поклажи забывали.

Мне же на радостях хотелось идти вприпрыжку. В душе я летела, парила над берегом, гордо и грациозно взмахивая своими свободными крыльями и наслаждаясь бьющим в лицо теплым ветром, а на деле брела, опустив голову и закрыв лицо платком. Незачем было раздражать лагерников своим неуместным воодушевлением, незачем напоминать им о невидимых кандалах, сковавших их сухие ноги.

Уплывая прочь, я не могла налюбоваться видневшимися вдали северными просторами, на которые косилась со страхом и неприязнью прохладным осенним вечером 1949 года. Как и тогда, природа была такой же непобежденной, всесильной, незыблемой. Качались верхушки деревьев наверху, шелестя вдогонку: «Ох, не по плечу вам Заполярье… Не по плечу…»

Я жадно заглатывала ермаковский пейзаж на память: изгибы Енисея, дорогу, взбегающую на холм, аккуратные деревянные домики. Из ресторанчика больше не доносились звон бокалов и музыка. Радио на столбах молчало.

На прощание меня куснула мошка. Глотнула и была такова. Ехала я домой красивая, с отекшей скулой.

Андрей встретил меня на Ярославском вокзале. День был темный, сырой, будто бы и не московский вовсе, а ермаковский. Накрапывал мелкий дождичек. Не веря в свое счастье, мы плакали, целовались и обнимались на платформе – больше не гражданин начальник, больше не враг народа. Прохожие недоуменно озирались на нас, разглядывая его белый китель с полковничьими погонами и мой зэковский бушлат без карманов и тяжелые сапоги.

Пока я выбиралась из Ермакова, Юровский обжил загородный дом. Усадьба располагалась у железнодорожной станции Пионерской в дачном поселке Дубки, чуть поодаль от остальных жилых построек. Бежевый каменный дом был двухэтажным, из его окон виднелись заросший пруд и липовая аллея. Это имение в точности воплощало наши давнишние мечты. Тогда, в Усове, прокурорская дочка и ее «щенок» грезили об уютном домике на берегу водоема – только чтобы он непременно был свой, не охраняемый штатом офицеров.

Сторож тут имелся, однако он не носил ни погон, ни фуражки, ни автомата. Он высовывал длинный язык, нюхал мои руки, слюнявил юбку и вилял пушистым хвостом. Крупный черный пес ластился к своему хозяину и следовал за ним хвостиком. Он был добрейшего нрава животным, пока все текло своим чередом; но услышав за ограждением посторонние шумы, собака вставала в характерную стойку и прислушивалась, принимая самый строгий вид.

Андрею предложили должность замначальника ГУЛАГа, но он отказался от поста.

– Там нужно расформировывать строительные главки и упразднять лагеря, – объяснил он мне. – А я не чекист. Я инженер.

Вскоре он выбил себе место в Главспецстрое и взялся за возведение заводов. Пару лет спустя его назначили начальником 9-го управления Министерства обороны, которое курировало строительство военных объектов. «За исключительные заслуги перед государством» ему присвоили звание Героя Социалистического Труда и повысили до генерал-майора. Как во время службы на 503-й стройке, Юровский часто ездил в командировки, засиживался допоздна в домашнем кабинете, устраивал на территории нашей усадьбы сабантуи инженеров и укладывался у меня на груди, когда сильно уставал.

Я поступила в Московский государственный художественный институт на второе высшее и начала учиться на реставратора станковой живописи. Андрей часто наблюдал, как я работаю за мольбертом, – его успокаивали звон кисточки в стакане с водой, плавные, уверенные взмахи моей руки и вид густой краски, положенной на холст.

– Если хочешь, оставайся домохозяйкой и рисуй просто для себя, – сказал он мне как-то раз. – Тебе необязательно работать.

– Целыми днями сидеть дома? – деланно задумалась я. – Стряпать как в ресторане? Протирать невидимую пыль с серванта? Встречать тебя вечером, как в праздник? Менять платья три раза в сутки и продавливать диван перед телевизором?

– Ладно-ладно, я понял, – рассмеялся Андрей.

Он поцеловал меня в висок и перевернул шампуры с шашлыком. Пес, устроившийся в его ногах, внимательно следил – вдруг мясо прожарится неравномерно, ай-яй-яй… С брыли свисала длинная тягучая слюна, а в круглых карих глазах сияла надежда на угощение. Собаке, конечно, досталось – но не шашлыка, а ласкового почеса за ушком. Пойдет, рассудил питомец, закряхтел и блаженно закатил глаза.

Оттепель растопила погруженное в вечную мерзлоту государство. Полезли первые ростки свободы, греясь в лучах весеннего солнца. Народ сначала боязливо, осторожно, а затем уже более уверенно и обличительно заговорил о культе личности Сталина. Что ж, раз Никите Сергеевичу можно, так и нам чего остерегаться?..

Лагеря ГУЛАГа постепенно исчезали с карт страны, рассевались один за другим. Пал авторитет чекистов, и не просто споткнулся, а рухнул навзничь и никак не мог подняться. Слабела цензура. Литераторы, режиссеры и музыканты расправляли крылья, которые, казалось, из-за долгого обездвижения стали немощными, непригодными к полетам. Встрепенулась пресса, поднимая из анналов памяти странное, загадочное выражение «свобода слова». Нет, настоящей свободы слова нам, конечно, не даровали и я сомневалась, что даруют через год или через триста лет, но тем не менее статьи стали более человечными, приближенными к реальной жизни, из уст их авторов проскальзывала критика, вырисовывалось самовыражение.

Всё в стране с громом, подобным залпу орудий, скоропостижно менялось, переворачивалось с ног на голову, вытряхивалось наизнанку. Рушились одни судьбы, возрождались другие. Но был среди этого бурного водоворота событий человек, жизнь которого продолжала течь размеренно. Подобно телеге на ровной, без единой колдобины дороге, жизнь его исправно катила в одном и том же направлении, не встречая на своем пути никаких преград. Сергей Загорский, стоя под валом обломков прежней системы, умудрился не ушибиться и устоять на ногах, а потом, отряхнувшись от пыли, преспокойно пошел дальше по своим делам. Карьера его поднималась в гору, и не влияли на нее ни чистки, ни перестановки. Отслужив несколько лет на посту заместителя управляющего делами Совета Министров СССР, Загорский в итоге сместил своего начальника и сам стал управляющим. Авторитет его рос. Секретари и заведующие отделов ЦК КПСС согласовывали с Сергеем самые важные проекты и постановления, министры приходили к нему за советом, и не было такой области, в которой Загорский обнажил бы невежество или отсутствие опыта. В конце концов, он был единственным, помимо членов Политбюро, кому направляли самые секретные решения Совета Министров.

Личная жизнь Сергея тоже наладилась. Он женился на молодой девушке из профессорской семьи, и она через год после свадьбы родила ему сына, еще через год – второго сына, а нынче была беременна в третий раз.

Все, в сущности, случилось именно так, как и предсказывал папа в далеком 1937 году. Загорский стоял надежно, точно скала, какие бы штормы вокруг него ни бушевали; он был влиятелен и состоятелен, а семья его, приютившись под теплым крылом, не знавала ни нужды, ни бед. И все же я никогда не горевала по бывшему мужу, не завидовала его второй супруге, не сомневалась в сделанном мною выборе. Теперь я бы пошла вслед за Андреем с самого начала, хоть в Мурманск, хоть в Норильск, хоть на Колыму или куда там могла направить его партия, я ужилась бы с ним в коммунальной квартире, если бы это потребовалось, и я никогда не отвергла бы Андрея, как Андрей в свое время не отверг меня. Впрочем, тогда бы не случилось этой истории.

В лагере я чувствовала себя с ним более свободной, чем за всю свою вольную жизнь. Андрей не стремился к славе героя и не уповал на место в раю. Вне зависимости от того, выгодно ему это или нет, поблагодарит его кто-то или нет, похвалит его кто-то или нет, он всегда оставался самим собой и помнил, что у него есть выбор.

Холодным зимним днем, когда за окном крутилась пушистая метель, мы с Юровским лежали в обнимку на диване. Он дремал после обеда, а я глядела на языки пламени в камине и вспоминала, сколько раз разворачивалась в противоположном от счастливого финала направлении, сколько раз сдавалась, проявляла слабину, сколько раз путалась под давлением чужого мнения.

«Жили долго и счастливо» далось нам нелегко. Мы шли к нему много лет, то и дело теряясь в пути, – но все-таки шли, взбирались наверх, к своим спокойствию и любви. Верно говорят: человек – кузнец своего счастья. И уж если случилось так, что вы чувствуете себя несчастливо, спрашивайте не с окружающих, не с судьбы, не с бога, не со вселенной. Спрашивайте в первую очередь с себя.

Эпилог

Июнь 1957 года

Деревянная лодка, покачиваясь, плавно скользила по поверхности озера. Я лежала на ее дне и прислушивалась к глухому плеску рядом с ухом, когда волны ударялись о борт и когда весла врезались в воду. Горячий ветер легонько обдувал мое лицо, бросал на лоб каштановые пряди и трепыхал подол белого сарафана – да, я любила время от времени воскрешать в памяти Андрея старые, самые яркие наши воспоминания. Только теперь эта вещица возвращала его мыслями не в Усово, а в ветхую избушку в тайге, где мы любили друг друга осознанно, со всей мощью душевных порывов, оставив позади юношескую импульсивность.

Андрей ерзал на узкой перекладине у кормы, ругаясь на неудобство лодки. Время обеда давно прошло, но солнце до сих пор шпарило вне себя, так что и его открытые руки, и кривой после перелома нос, и мои плечи чуть порозовели. Юровский повернул назад, без устали гребя веслами. Я лениво наблюдала за тем, как он оборачивался, чтобы выровнять лодку, и как бережно обходил кувшинки. Шумно выдохнув, Андрей вытер тыльной стороной ладони взмокший лоб и потянулся к походной фляге, в которую мы налили воду. Я села и свесила руку с борта. Прохладные волны лизнули кончики пальцев.

На дальнем берегу, мимо которого плыла наша лодка, веселилась детвора. Дети бегали, галдели, смеялись, в шутку толкали друг друга. Все им было нипочем – и зной, и песок, в котором вязнут ноги, и кусачие слепни. Кто-то предложил сыграть в казаков-разбойников, и все, подхватив идею, бросились врассыпную.

Один из разбойников, угодив в лапы казачков, завизжал с досады, а может быть просто от бешеного возбуждения. Захватчик был очень доволен собой и залился хохотом, однако секундное замешательство сыграло с ним злую шутку. Воспользовавшись шансом, из кустов вылез другой разбойник и на цыпочках двинулся вперед. Он пришел на выручку товарищу, незаметно коснувшись весельчака рукой. Смех оборвался; казачок раздраженно крякнул, но против правил не попер – отпустил обоих удальцов, и те рванули перепрятываться. Мальчишка поругался, поплутал, в сердцах пнул песок, но тот лишь насмешливо стек по его тапочкам обратно вниз.

Уперев руки в боки, ребенок стал озираться и тут приметил нас. Мы уже подплывали к другому берегу. Он сощурился, старательно разглядывая лица среди слепящих бликов. Зазевавшись, мальчик позабыл об игре. Издалека донеслись возмущенные вопли его друзей.

Он вздрогнул и отвернулся. Я припомнила такие же светлые кудрявые волосы с невысоким, плотно сложенным телом.

– Я его знаю, – сказала Андрею. – Это Боря Жигарев. Познакомилась с его мамой в очереди за молоком.

Мы пришвартовались. Андрей спрыгнул босыми ногами в воду, намочив шорты, и подтянул лодку к суше. Внимательный какой, заботился, чтобы жена не вымокла… Я бы обязательно оценила этот жест, если бы, выползая наружу, не споткнулась самым неуклюжим образом.

Раздался громкий шлепок, когда в озеро свалилась моя туша.

– Ай-ай, – пищала я, сидя на песчаном дне и потирая лодыжку.

– Зинка, – хмыкнул Андрей.

Он вытянул мою ногу и нежно поцеловал ушибленную косточку. Боль, конечно же, сразу утихла. Я поднялась и выжала подол сарафана.

– Так о чем я рассказывала…

– О Жигареве, – напомнил Андрей, протянув мне флягу.

Я сделала глоток и умыла лицо, а он тем временем окунулся, нырнув в озеро с головой. Вышел весь мокрый, зато посвежевший. Мы вытолкали лодку на сушу и побрели к дому. С обоих текло, заливало тропинку.

– Так вот, очередь была длинная, нам стало скучно, и мы как-то слово за слово да разговорились, – начала я. – Вера Жигарева тоже из бывших заключенных. Посадили ее в тридцать шестом. Отсидела пять лет на Колыме, потом еще десять – в Норильске. От звонка до звонка.

– Угу, – сухо отозвался Андрей.

– Она не откровенничала, и я не наседала, сам понимаешь… Выяснила только, что она работала в основном на общих. У нее есть дети – сын Боря и дочь Юля, оба там, в Норильске, родились. Был еще третий ребенок, но он не выжил. Отцы, как я поняла, все разные… Вера рожала, затем возвращалась на общие и под конвоем ходила детей своих кормить. Инвалидом стала… Короче, несладко ей пришлось. Прямо скажем, совсем туго.

Под конец у меня задрожал голос.

– Понятно, – пробормотал Андрей, глядя себе в ноги.

– Освободилась, забрала своих из детприемника и уехала. Недавно ее дело пересмотрели…

– О нас спрашивала? – резко вклинился Андрей.

– Немного, – копалась я в своем спекшемся на солнце мозгу. – Где живем, есть ли дети, чем занимаемся… Как фамилию услышала – ее будто по затылку огрели. Осторожно так, тихонечко мне улыбнулась, буркнула что-то о погоде и слиняла.

Андрей встал у высоких зарослей тимофеевок, внутри которых стрекотали сотни насекомых, отломил травинку и сунул себе в рот. Так и шагал, задумчиво мотая ее зубами туда-сюда, полный каких-то невеселых дум.

Когда солнце склонилось к горизонту, воздух остыл и на улице посвежело, мы наконец избавились от ленивой полудремы. Я спустилась на кухню и открыла нараспашку панорамные двери, что выходили на террасу и во внутренний садик. Из-за жары мы не успели сильно проголодаться к ужину, поэтому я принялась резать легкий салат.

Дверца холодильника хлопнула, разбудив пса. Енисей, всегда дежуривший, пока я хозяйничала на кухне, немедленно очутился рядом. За всю обездоленную жизнь бедолаге не перепало ни единого кусочка с нашего стола, но его это не смущало, он жил по принципу «надежда умирает последней» и продолжал во что бы то ни стало верить в чудо. Даже после того, как хозяин заявил, что жирное, копченое, острое, соленое и перченое собаке нельзя. «Тебе вредно», – объяснял Андрей псу, жуя жареную свинину и запивая ее вином.

Енисей сделал жалобную морду и пообещал мне своими преданными глазами, что обязательно будет держать пасть на замке, если я сжалюсь и наконец покормлю годами не кормленную собаку. И хотя этот мясоед был равнодушен к овощам, он все равно с любопытством подался вперед, когда в салатник отправились нарезанные огурцы и редис. Влажные ноздри дергались, втягивая запах.

Вдруг Енисей напрягся, побухтел и выскочил на улицу.

– Ты чего, приятель? – удивился Андрей, куривший в саду.

Собака, грациозно переставляя длинные лапы, направилась к воротам. Хвост ее стоял трубой, уши деловито навострились. Мы поняли, что к дому кто-то приближается, и тоже прислушались.

Слух Енисея не подвел. На дорожке снаружи раздались топот и тихое шушуканье, после – три негромких стука. Я подошла, на ходу вытирая руки о фартук. Андрей затушил папиросу и открыл калитку.

Перед нами стояли пятеро ребятишек. Пятеро чумазых, исцарапанных, сгоревших на солнце, вспотевших ребятишек – в общем, самых обыкновенных дворовых детей, которые во время летних каникул слоняются по окрестностям с утра до вечера. Наигравшись в казаков-разбойников, они захотели погонять в футбол. По крайней мере, долговязый паренек в сторонке держал потрепанный, почерневший с годами мяч.

На нас уставились большие зеленые глаза Бори Жигарева. Мальчик занял место во главе компании, хотя и неуверенно переминался с ноги на ногу. Из-за его спины показалась худосочная длинноносая девчушка. Она совсем не походила на Борю ни чертами, ни телосложением, ни цветом волос, но я нутром почуяла: сестра. У Юли был ровно такой же взгляд, как у брата, – чересчур серьезный для столь нежного возраста, пристальный, недоверчивый, хотя вместе с тем и беззлобный.

Она не выделялась из компании мальчишек, отказавшись от девичьих сарафанов в пользу шорт с майкой и туго завязав прямые темные волосы на затылке. Руки ее были ободраны, коленки разбиты в кровь, ну прямо как у меня, когда я в детстве лазила по деревьям.

– Здра… здрасьте, – брякнул Боря.

– Добрый вечер, – ответили мы с Андреем.

Девочка зыркнула на брата, подтолкнув его в бок. Жигарев вытер потные ладошки о рваные бриджи и осторожно взял из рук Юли пол-литровую стеклянную банку.

– Извините за беспокойство, ра… разрешите преподнести вам в качестве подарка вот эту сметану, – запинаясь, излишне официально обратился Боря к Юровскому. – В знак… дружбы. С… соседями.

И поджал губы, досадуя на свое смятение. На щеках заиграл румянец. Юля передернула бровями, однако смолчала.

«Вера их послала, – догадалась я. – Стыдно стало, что она так резво от меня ускакала. А дети не знают, как вести себя с незнакомыми взрослыми».

Енисей пыхтел и вертелся сзади, пытаясь протиснуть нос между нами и тщательно обнюхать чужаков, не то какой же он охранник, раз не ведает, кто к нему на участок заходит! Мы с Андреем безмолвно сговорились и дружно перекрыли ему путь, чтобы не пугал детвору своей гигантской, с виду не особо доброй мордой.

– Мама передала, да, Борь? – подсказала я, забрав банку.

Черт, тяжелая какая…

– А? – переспросил мальчик и тряхнул головой: – Да! Нет! Нет. Мы вот сегодня на озере вас увидали и подумали: надо зайти, что ли, поздороваться!

– Нас учили дружить с соседями, – добавила тоненьким голоском его сестра.

– У Жигаревых еще три банки, куда им, – ляпнул долговязый с мячом.

Юля вздохнула, покосившись на него с укоризной. Долговязый замялся. Андрей нахмурился.

– Это домашняя сметана, самая настоящая, – уверяла девочка, впившись в меня немигающим взором и слегка улыбаясь. – Вы такой вкусной никогда не пробовали. Мама знает, где брать! А проверьте, какая густая! Ложку положите – и она застрянет, вот какая густая! Пальчики оближешь!

Юровский отрешенно пожевал губу. Не понимая его реакции, ребята затаили дыхание. К моему негодованию, в их широко распахнутых глазах взорвался самый настоящий страх, словно Андрей был не человеком, а исчадием ада, дьяволом, сошедшим на землю. И неудивительно: хозяин дома не то что не проявлял к ним ни капли радушия, он вообще был будто бы рассержен.

– Нам очень приятно, спасибо, – нарушила я напряженную паузу. – Это просто замечательно, что вы пришли познакомиться! Мы всегда рады гостям. Подождите, я вынесу вам гостинцы.

Я кинулась на кухню, схватила из вазы спелые сладкие груши и вернулась к калитке. Енисей уже сидел сбоку от Андрея и тоже хмуро изучал детей, заразившись его диковинной хандрой. Несмотря на то что и Юровский, и пес сохраняли невозмутимость, ребята судорожно сглотнули и попятились назад.

Обронив, что собака не кусается и, наоборот, очень миролюбива, я сунула каждому ребенку по фрукту и наказала им приходить в гости снова да обязательно передать маме приглашение на ужин. Прогундосив благодарности, они поспешили уйти, лишь бы поскорее закончить обмен любезностями.

За воротами стихло.

– Ты чего детей пугаешь? – пожурила я Андрея, который так и не проронил ни слова. – Как воды в рот набрал! Они нам подарок принесли, проявили себя как воспитанные люди, а ты такой неприветливый!

Он проигнорировал мои упреки, и ухом не повел. Я сняла крышку с банки. Растекся сладковатый, безумно аппетитный аромат. Не врала Юля…

– А запах! – воскликнула я. – Дай-ка сюда свой нос!

Андрей не увернулся, но и восторгов не разделил.

– Сделаю из нее соус, – сказала я. – Идеально подойдет к отварной картошке.

Я вернулась на кухню, почистила картофель, сложила его в кастрюлю с водой и поставила вариться, а затем взялась за соус. Андрей, сложив руки на груди, не сводил с меня своих скрывающих в глубине тревогу глаз. Под его неусыпным контролем я нарезала петрушку с укропом, посолила их, выдавила пару зубчиков чеснока, смешала все в неглубокой миске и приготовилась переваливать главный ингредиент – сметану.

– Стой! – вскрикнул Андрей и подпрыгнул ко мне.

Замерев, я вытаращилась на него с недоумением. Что за неадекватная подозрительность, что за дурацкая угрюмость? И чего же он молчит и молчит, язык ему, что ли, вырвали!

Юровский потребовал отдать ему банку. Я отдала.

– В чем дело?

Андрей не расслышал или вообще не желал слушать меня. Сосредоточенно сморщив лоб, он исследовал цвет сметаны – белоснежный, запах – совсем не кислый. Дно проверил, надо же!

– Ну как, отравлена?

– Возможно, – все сомневался муж. Он уже не мог и придумать, как еще подкопаться к несчастной сметанке.

– Что ты ерунду городишь…

Андрей зачерпнул сметану ложкой и вышел на террасу, которая купалась в розовых лучах заката. Он поковырял в белой массе пальцем, потом внимательно рассмотрел этот самый палец. Чудак! Я достала другую ложку и приступила к делу. Во мне резко проснулся голод. Я мешала и живо представляла, как холодный соус станет стекать по дымящейся картофелине, как вымоченная в сладковатой подливке долька отправится ко мне в рот…

– Нет! – рявкнул Андрей так, что Енисей вопросительно вскинул голову.

Я подскочила на месте, чуть не выронив посуду.

– Смотри, – велел он, сунув мне ложку.

Я смотрела долго, но изъяна не нашла – только сильнее ощутила унылую пустоту в желудке; я уж собралась было отвернуться и домешать-таки продукты в миске, как тут мое внимание что-то привлекло, какие-то странные блестящие крупинки. Я ткнула в них пальцем, как Андрей минуту назад – может, сгустки, может, грязь попала? Нет, это не могли быть ни сгустки, ни грязь. Я напоролась на что-то острое, неприятное, разрезающее плоть.

– Кровь, – тупо прошептала я, обнаружив алую каплю на подушечке.

Сметану начинили сотнями, нет, тысячами стеклянных осколков. Они были везде – сверху, посередине, на дне, тщательно перемешанные и такие крохотные, что я бы не заметила, ни за что бы не заметила, проглотила бы и облизнулась от удовольствия!

– Нужно выбросить на помойку, – скомандовал Андрей с каменным лицом.

Не поспоришь.

Он переложил дивно пахнувший соус в банку и, выйдя за ворота, направился к мусорным бакам. Мы с собакой ждали его у калитки.

Внезапно из кустов вынырнули Боря и Юля Жигаревы. Они перегородили Юровскому дорогу, встав бок о бок и схватившись за руки. Андрей медленно остановился. Енисей вздыбился, залился громким лаем, что для него было несвойственно, и рванул на подмогу хозяину, но я не пустила, хотя у самой сердце подскочило к горлу. По лагерю я знала, что хлебнувшие горя дети способны на все что угодно.

– Кровавый палач, – осклабился Боря с ненавистью. Юля задрала подбородок и усмехнулась – торжествующе так, злорадно.

А потом они развернулись и удрали, сверкая пятками. Легкая Юля вырвалась вперед и почти скрылась за кустами шиповника, увенчанными темно-розовыми цветами, более тяжелый и неуклюжий Боря же, задыхаясь, со всей мочи поспевал за ней. Рваные тапочки были велики ему на пару размеров и норовили соскочить с ног, поэтому бежал он слегка прихрамывая. Впопыхах Жигарев с опаской обернулся, проверяя, не нагоняет ли их бывший начальник 503-й стройки, чтобы отомстить за дерзкое оскорбление, не схватит ли их, не отлупит ли, не убьет ли?

Нет, Андрей не шевелился. Он так и стоял, молча сжимая банку со сверкавшей сметаной и смотря им вслед каким-то опустошенным взглядом.

Значения слова «произвол»:

– Неограниченное своеволие, беззаконие, самовластие, отсутствие справедливости.

– Необоснованность, произвольность.

– Ничем не стесняемая воля, собственное желание.

Послесловие

Я понимаю, что многие мои читатели могут быть несогласны с теми или иными событиями, которые разворачиваются в этой книге. Поэтому я хотела бы прояснить свою позицию. Изучая советскую пенитенциарную систему, я пришла к выводу, что в каждом исправительно-трудовом лагере были свои особенности. То, что являлось негласной нормой в одном лагере, строго запрещалось в другом. То, что дозволялось в одном лагере, было совершенно немыслимо в другом. Очень многое зависело от местного руководства.

Идея моего романа зародилась, когда я наткнулась на имя Михаила Мальцева в «Архипелаге ГУЛАГ» Александра Солженицына. Мальцев с 1943 по 1947 год был начальником Воркутлага, руководившим строительством железной дороги Котлас – Воркута, шахт и города Воркуты. Вот что писал Солженицын: «В присутствии чекистов подавал руку заключенным инженерам и называл их по имени-отчеству. Профессиональных чекистов не терпел, пренебрегал начальником Политотдела полковником Кухтиковым. Когда ему присвоили звание гебистское – генерального комиссара третьего ранга, он не принял (может ли так быть?): я инженер. И добился своего: стал обычным генералом. За годы его правления, уверяет Раппопорт, не было создано на Воркуте ни одного лагерного дела (а ведь это годы – военные, самое время для „дел“), жена его была прокурором города Воркуты и парализовала творчество лагерных оперов». Бывший заключенный воркутинского лагеря, советский общественный деятель, журналист и литературовед Иван Гронский так вспоминал Мальцева: «Заботился о заключенных, делал все, что от него зависело, чтобы улучшить их положение – питание, жилище, одежду. Он и сам очень много работал. Каждый день приезжал в лагерь, переодевался, брал свет и шел в шахту, без охраны. Демонстративно показывал доверие к нам, выдвигал заключенных на руководящие инженерно-технические и другие должности. Часто в общении с заключенными, даже на собраниях, называл нас „товарищами“».

И Мальцев был не единственным начальником, который в ущерб самому себе стремился облегчить участь лагерников. Много положительных оценок получил Василий Барабанов, начальник Северного управления и строительства №503. Например, тепло отзывался о нем бывший заключенный стройки №501 Лазарь Шерешевский: «Полковника Василия Арсентьевича Барабанова называли „дядя Вася“. Это был незаурядный человек, успевший пройти старую чекистскую школу и в глубине души понимавший, как много среди его подопечных безвинно страдающих людей. Исполняя все требования своей службы, он сумел все же сохранить человеческий облик, заботился о культуре и медицинском обслуживании заключенных, старался, насколько это было в его власти, облегчить участь тех или иных попавших в беду людей». А вот бывший ссыльный Павел Хачатурян: «Те, кто работал на мосту, на болоте (а это были самые трудные участки), получали „барабановский“ паек: хлеб, колбасу, сыр. В цистерне завозился спирт, каждому давали по 50 граммов. Прибывал также вагон с махоркой, его называли „барабановским“ вагоном». Работавший в театре заключенных Леонид Юхин: «Ведущим актерам приказал пошить костюмы, из не особо дорогого материала, но приличного. Все ходили в этих костюмах. У меня был пропуск, я мог ходить без конвоя куда угодно. Это было в Абези. На юбилей театра разрешил водку заключенным принести, буфет организовали». И еще бывший уголовник И. Петров (имя не указано): «Что касается начальника стройки Барабанова, то он был человек своего времени. Жесток, но справедлив. Кто трудился добросовестно и перевыполнял норму, для того он делал все, что было в его силах. Победителей-рекордсменов ждал стол с вином». Так постепенно складывался образ Андрея Юровского.

В своей книге я рассматривала конкретный лагерь, точнее стройку, то есть описывала именно объект №503. Впрочем, я не стремилась рассказать подробную историю самого строительства Трансполярной магистрали, будни его вольнонаемных сотрудников и заключенных. С этим еще до меня блестяще справились другие авторы. Ниже я привела примеры исследований и художественных произведений, где описываются ход производственных работ, быт жителей заполярных поселков и станков, условия содержания рабочих и так далее. Трансполярная магистраль, или, как ее сейчас называют, Мертвая дорога для меня только место действия, а не главная героиня романа. Поэтому я позволила себе некоторые вольности в сюжете. Та же сучья война, которая шагала по советским лагерям в 1946—1956 годах, заключенными стройки №503 не упоминалась. Не было январской кровавой ночи. Не существовало на стройке и рыболовецких бригад из заключенных. Рыбу получали крупными партиями с рыбзаводов.

Кроме того, рассуждая о достоверности изложенного в этой книге, не стоит забывать, что участники одного и того же события повествуют о нем по-разному. Каждый рассказывает свою историю. В этом я не раз убедилась, читая мемуары бывших заключенных советских лагерей. И, конечно, зачастую их воспоминания не соответствуют официальным документам ГУЛАГа. Поэтому, работая над романом «Произвол», я в первую очередь апеллировала к воспоминаниям очевидцев, людей, которые сами проходили через аресты, этапы и ссылки, жили в тех самых общих бараках и собственными руками прокладывали Дорогу в никуда. Я искала в их свидетельствах золотую середину. Надеюсь, у меня это получилось.

Список использованных материалов

1. Сборник «„Стройка №503“ (1947—1953 гг.) Документы. Материалы. Исследования», составленный сотрудниками Игарского краеведческого комплекса «Музей вечной мерзлоты».

2. Александр Вологодский, Константин Завойский «Мертвая дорога. Музей коммунизма под открытым небом».

3. Владимир Пентюхов «Пленники печальной судьбы».

4. Александр Побожий «Мертвая дорога (Из записок инженера-изыскателя)».

5. Александр Сновский «Выжить и помнить».

6. Людмила Липатова «Дороги и судьбы».

7. Архивные фотографии Игарки и Ермакова, письма, мемуары и стихи бывших заключенных стройки №503, а также документы и научные работы об этом строительстве, собранные, оцифрованные и опубликованные красноярским обществом «Мемориал».

8. Виктор Ремизов «Вечная мерзлота».

9. Евгения Гинзбург «Крутой маршрут».

10. Александр Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ».

11. Варлам Шаламов «Колымские рассказы».

Примечания

1

Такое название носил Московский государственный строительный университет с 1933 по 1993 год.

2

С 1948 года этот вуз носит название Московский государственный академический художественный институт им. В. И. Сурикова.

3

Налог на холостяков, одиноких и малосемейных граждан ввели в СССР в 1941 году. Согласно закону, мужчины в возрасте от 20 до 50 лет и замужние женщины от 20 до 45 лет, не имевшие детей, должны были отчислять 6% зарплаты государству. От уплаты налога освобождались люди, которые не могли завести ребенка по состоянию здоровья, а также те, чьи дети погибли, умерли или пропали без вести на фронте в годы войны.

4

Во время битвы за Москву Куйбышев стал резервной столицей СССР. Этот город находился в удалении от линии фронта, однако из него можно было всего за час долететь до Москвы и до передовой. Волга же служила естественной преградой для врага. Кроме того, Куйбышев являлся крупным железнодорожным узлом, он был связан с Уралом, Средней Азией, Сибирью и Дальним Востоком. Еще одной причиной, почему выбор пал именно на него, стало нежелание Сталина уезжать из европейской части страны на Урал. Впрочем, Сталин так и не приехал в Куйбышев. Он остался в Москве и лично выступал во время военного парада на Красной площади в честь 24-й годовщины Октябрьской революции. Линия фронта тогда проходила всего в нескольких десятках километров от советской столицы.

5

Первый массовый советский телевизор. Выпускался в СССР в различных модификациях с 1949 по 1962 год.

6

До 1952 года Дом на набережной считался самым высоким жилым зданием Москвы.

7

Так назывался Романов переулок с 1920 по 1994 год.

8

Иосиф Сталин предпочитал вести скромный образ жизни, и номенклатура вынуждена была подстраиваться под него. В сталинское время предметы роскоши не выставлялись напоказ, так как могли стать поводом для расследования и последующего ареста.

9

Так в народе прозвали легковой автомобиль ГАЗ М-1, состоявший на службе советских органов госбезопасности. Прибытие черного воронка, как правило, предвещало очередной арест, поэтому при въезде ведомственной машины во двор дома жильцы задергивали шторы, выключали свет и закрывали окна.

10

Сегодня эта улица носит название Большая Лубянка.

11

Статья советского Уголовного кодекса, по которой осуждали за контрреволюционную деятельность, государственную измену, шпионаж, террористические акты, пропаганду и агитацию, контрреволюционный саботаж и другие государственные преступления.

12

26 июня 1940 года указом Президиума Верховного Совета СССР была введена уголовная ответственность за опоздание на работу. После волны посадок в народе осужденных начали называть указниками.

13

Так называли сотрудников третьего, Особого отдела. Этот отдел следил за политической благонадежностью заключенных и вольнонаемных. Его задачей было выявлять государственных преступников (изменников Родины, шпионов, диверсантов, террористов), контрреволюционные организации и людей, ведущих антисоветскую агитацию.

14

Сокращенное название должности сотрудника военизированной охраны.

15

Фикса на блатном жаргоне – золотая или серебряная коронка на зубе.

16

Речь идет о Якове Юровском – революционере, руководителе расстрела последнего российского императора Николая II и его семьи.

17

Так в Сибири называли маленькие поселки.

18

Оплата двойного оклада по соответствующей специальности.

19

Мастырщиками на зоне называли осужденных, которые симулируют болезнь или наносят себе телесные повреждения, чтобы отправиться в лечебное учреждение.

20

Одно из старейших судостроительных предприятий в России. Основано в 1849 году и работает до сих пор. Завод производит подводные лодки, буксиры, танки, паровозы и другую технику.

21

Такое название носил Нижний Новгород с 1932 по 1990 год.

22

Амфицелий – род растительноядных динозавров-зауропод, которые жили во времена юрского периода (161,2—145 миллионов лет назад) на территории современных США и Зимбабве. Считаются одними из самых крупных динозавров. По предположениям ученых, длина тела этого гиганта составляла около 48 метров, а вес мог достигать более 120 тонн.

23

«Стремянка» на воровском жаргоне – конвой (от слова «стремать»).

24

Параша – непроверенный слух.

25

Речь идет о строительстве Куйбышевской (ныне Жигулевская) и Сталинградской (ныне Волжская) ГЭС, начатом в 1950 году. Первая была крупнейшей гидроэлектростанцией в мире в 1957—1960 годах, вторая – в 1960—1963-м.

26

«Маруха» на воровском жаргоне обозначает любовницу.

27

Так назывался Пермский край с 1940 по 1957 год.

28

Такое название носил Екатеринбург с 1924 по 1991 год.

29

«Девка» на воровском жаргоне – пассивный гомосексуалист.

30

Продовольственные отряды – вооруженные отряды, которых посылали в сельскую местность для оказания помощи по заготовке продовольствия. Изымали у крестьян так называемые излишки зерна, хлеба (а позже и других продуктов) для обеспечения питания городского населения и содержания армии.

Content

Произвол
Евгения Кобальт

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Послесловие

Список использованных материалов

Примечания