Прядь

Владимир Масленников

Корректор Юлия Килимчук

Дизайнер обложки Нина Воронина

© Владимир Масленников, 2023

© Нина Воронина, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-1836-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

⠀ ⠀ ⠀⠀⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ Моей жене, Наирянке.

Глава I

Небо на востоке темнело. Сливового цвета тучи тяжело вызревали над морем, казалось, коснись они воды – мигом пойдут на дно.

– Душно, – сказал себе под нос старый Кубад и зашёлся сухим кашлем.

Душно, хотя знакомый с малых лет ветер порывами бился о прибрежные скалы и качал жёсткие пучки блёклой травы. Кубад сидел на прогретом солнцем камне, приятное тепло которого смешивалось с душным теплом предгрозового воздуха; море к чему-то готовилось, не иначе. Без малого пять десятков лет Кубад ходил в эти волны закидывать сети, сперва с дедом и отцом, а потом с сыновьями и внуками; и вот уже восьмой год, как сыновья и внуки ходят закидывать сети без Кубада. Всевышний даровал ему долгую жизнь, но как рыбаку доживать её, когда мышцы стали слабыми, кости ломкими, грудь впалой? Море теперь призывно шумело для других, а над ним лишь насмехалось, но старик всё равно приходил к нему, садился на камень и слушал.

– Деда! – окликнул его звонкий голосишко Саллара, босоногого сорванца десяти лет, которого в море тоже пока не брали.

– Дедушка! – Саллар пристроился на камне и подёргал Кубада за рукав халата.

– Да? – отозвался наконец Кубад.

– Там мубашир… из Аш-Шабурана приехал, скверные вести привёз, – запинаясь проговорил мальчик.

– Мубашир призван налоги собирать, ему добрых вестей приносить и не положено, – улыбнулся Кубад.

– Не, сегодня другое совсем, хуже… – замотал головой Саллар.

С моря налетел сильный и неожиданно холодный порыв ветра. Воздух так ударил в лицо, что Кубад снова закашлялся.

– Скажи мне лучше… – старика прервал кашель, – скажи мне лучше: Йазид и Ахмад вернулись?

– Да, дедушка, я видел, как они сети развешивают!

– Передай им, чтобы сегодня сети в дом забрали.

– Передам, деда, но ты ж и меня послушай, наконец! – мальчик нетерпеливо ёрзал на остывающем камне.

– Говори, торопыга, – Кубад потрепал внука по голове. Других нежностей он не признавал.

– Мубашир сказал, что разбойники опять вернулись! – единым духом выпалил Саллар. – С моря, как ты рассказывал!

Кубад не шелохнулся, только пристальнее сощурил выцветшие глаза в морскую даль. Да, он знал, о ком сказал внук. Хазарское море – обитель торговцев и рыболовов, никто, кроме язычников-чужаков, не приводил сюда кораблей, чтобы грабить и убивать.

– Что ещё сказал мубашир? – спокойно спросил старик.

– Сказал, что шах в Аш-Шабуран воинов послал для защиты и всех с берега зовёт за стенами укрыться, а убийц он поклялся покарать.

– Спасибо, Саллар. Ну а теперь беги домой, скажи, что и я скоро буду.

– Так мы пойдём в город, деда?

– Беги домой, после всё узнаешь.

Саллар состроил недовольную рожицу, но старшему перечить не стал.

Кубад вновь сидел на камне один. Пенные прочерки венчали гребни волн всё чаще, солнце скрылось за тучами, и небо теперь нераздельно сливалось с водой. Кубад ходил в море пять десятков лет и всей душой тосковал по тем временам, но сегодня, даже будь он на жизнь моложе, всё равно остался бы на берегу.

Ветер принёс первые тяжёлые капли дождя. Природа изменилась, и чуть тёплый камень оставался вестником из другого, солнечного мира. Кубад со вздохом поднялся и поковылял по тропинке к дому. Блеснула молния. Нет, не стены Аш-Шабурана спасут их от жестоких разбойничьих клинков. И не воинам шаха суждено покарать убийц.

Сегодня этим займётся сам Всевышний.

* * *

Волны, огромные, как ладони йотунов-великанов, то вздымали ладью к небу, то бросали вниз, обрушивая на обессилившую дружину потоки бурлящей воды. Шторм бушевал вторые сутки, драккар Хельга унесло далеко от остальных кораблей русов; его воины – их осталось всего два с половиной десятка – все эти дни не смыкая глаз попеременно работали вёслами и вычерпывали заливавшую борта воду. Кормчий Ислейв лежал скрюченный на дне ладьи. Вчера удар волны вырвал у него из рук рулевое весло, точно пёрышко, а сам Ислейв сломал о скамью три ребра. Теперь Хельг правил ладьёй лично, взяв в помощники дюжего Лидуля.

– Греби! Греби! Греби! Греби! – хрипло орал Хельг, когда кораблю грозила очередная волна, и дружинники всякий раз скрипели зубами, впивались окоченевшими пальцами в вёсла и не подводили, не давали сверзиться в тёмную сырую пасть моря.

Минувшей ночью боги дали им передышку – буря поутихла, некоторым даже удалось поспать, но к утру небо снова затянуло, и рассвет оказался таким мрачным, словно прожорливый Сколль наконец догнал и проглотил Солнце. И снова приходилось рвать вёслами рыхлую плоть чужого моря. Снова отстаивать от воды каждый клочок своего плавучего дома. Снова потери и снова никакой надежды. Хельг не знал этих мест, не знал дна, не знал берегового узора и, главное, не знал, где они теперь, – лишь предполагал.

Ингвар, молодой сын Хельга, сидел на своей скамье, ближе к носу драккара. Когда приказывали грести – он грёб, когда приходил черёд черпать воду – черпал; если выдавалась возможность лечь и закрыть глаза – падал прямо у скамьи и лежал без движения. Впереди он видел сутулые спины товарищей и застывшую на корме фигуру отца, оборачиваясь через плечо – хищно скалящуюся морду рогатого морского змея, украшавшую нос ладьи. И отец, и змей вселяли в Ингвара надежду, первый – потому что не раз выводил людей из передряг и похуже, второй – потому что служил отцу верным оберегом во всех походах.

– Светлеет небо, – донёсся до Ингвара чей-то сдавленный голос.

Небо и правда стало светлее. Даже дождь как будто бы ослабел. Впрочем, в бесконечных брызгах этого было не понять. Но при таких волнах и сшибающем ветре, даже если на небе не будет ни облачка – проку мало.

– Греби! Греби! Греби! Греби! – слышался голос Хельга.

Ингвар усердно работал веслом; чтобы не думать о содранных до крови ладонях, он представлял, что этот потемневший от воды кусок дерева рос когда-то на родных берегах…

– Греби! Греби! Греби! Греби! – так в детстве Хельг учил его плавать…

Передышка.

– Да чтоб мне сегодня ко дну пойти, если это не земля! – вскричал Лидуль, вскакивая на ноги и тыча пальцем в серую хмарь впереди.

Все как один повернули головы. Вдали проступило мутное блёкло-синее пятно, в котором опытный глаз и правда мог распознать очертания суши. «Больше похоже на чью-то злую шутку, чем на берег», – подумал Ингвар.

– Встреча с богами откладывается, парни! – весело крикнул кто-то.

Но тут раздался голос Хельга:

– Греби! Греби! Греби! Греби!

До земли ещё надо было доплыть. С остервенением уже отчаявшихся и вдруг снова обретших надежду людей воины навалились на вёсла. Но могучему Ньёрду сегодня было не до людей Хельга: новая волна подхватила судно и с размаху ударила его о каменистую отмель. Ингвар услышал хруст дерева и мгновенно понял, что это значит. «Топор!» – пронеслось в голове; юноша сломя голову бросился к мачте, у которой лежало оружие; по пути запнулся о злополучную лавку и, упав, разбил нос о другую. Боли он не почувствовал, а хлынувшей крови не заметил – только удивился, что бушующая всюду солёная вода у него на руках обретает розовый цвет. До цели Ингвар добрался на карачках, да так быстро – ни один четырёхногий зверь не угнался бы; схватив топор и соорудив из пояса лямку, он закрепил оружие за спиной. Брось Ингвар его, и выжить в волнах стало б куда как проще, но Ингвар предпочел бы отправиться ко дну сам, чем расстаться с этим топором – родовой реликвией, подаренной ему дядей Эндуром, старшим братом отца. Собственные сыновья Эндура полегли в далеких походах, и тот, состарившись и потеряв силу руки, из своих семерых племянников выбрал именно Ингвара. Это случилось как раз перед их походом на побережье Хазарского моря. «Береги его, – напутствовал Эрик, – подыскивай подходящий череп в каждом бою, и этот топор сделает из тебя доброго воина. Да и отец порадуется».

Ладья разваливалась. Хельг с кормы что-то кричал дружине, но шум бури не давал разобрать слов. Когда рухнула мачта, Ингвар кинулся на неё ничком и обхватил изо всех сил. Кажется, кто-то ещё последовал его примеру, прежде чем новый грозный вал увлёк поверженный корабельный столп за собой. «Греби! Греби! Греби! Греби!» – точно морок, бился в висках голос отца, но грести было нечем – Ингвар и разжать-то онемевших рук не мог. Освободившись от кожаных башмаков и отплевавшись от забившей глотку воды, юноша обратился с истовой мольбой ко всем известным ему богам. Он мешал в одно и отцовских богов, суровых северных воителей, и богов славянки-матери, и распятого ромейского Бога, и даже чудных божков, которым кланялись степные коневоды. Но со всех сторон по-прежнему бушевали неумолимые пенящиеся волны. До чего же тяжело дышать, не заполняя водой лёгкие! В ушах отвратительно шумело, всё вокруг дергалось и вращалось. И вот мир, и без того тускло-серый, канул в гудящую тьму.

* * *

Славно очнуться, когда ты на это уже и не рассчитывал. Тянуло шею, а к затылку точно привязали тяжёлый морской якорь, но об этом ли горевать, когда небосвод снова чист и четверка быстроногих скакунов возносит в голубые дали огненную колесницу солнца. Стало быть, мир ещё жив; стало быть, впереди новый день, а волки-оборотни вновь посрамлены. Ингвар с трудом оторвал тело от песка и огляделся.

Шагах в пяти от него сложили нехитрые пожитки, которые удалось спасти от гнева морского владыки: оружие, щиты, одежду, пищу. Кругом знакомые лица, жалкие остатки некогда крепкой отцовской дружины.

Ислейв – старый кормчий, которого буря сломала первым.

Лидуль – не отличавшийся ничем, кроме силы, но желавший стать учеником Ислейва.

Сверр – похожий на кабана, но прозванный куницей.

Бор – живучий старик.

Фрелав – предпочитавший лук мечу и топору.

Волх – родич Фрелава по матери.

Рулав – не сумевший сохранить зубов, но любимый богами.

Эйнар – десять лет служивший ромеям.

Первуша – имевший пятерых старших сестёр, но бывший единственным сыном своих родителей.

Борг – которого боги прокляли бездетностью.

Сдеслав – боящийся собственной жены.

Рори – этот всегда выплывет.

Хельг – отец.

Ингвар был рад каждому; тринадцать человек, включая его самого. Остальные на дне, о них вспоминать не след. Что ж, боги сделали свой выбор, каким бы странным он ни казался.

– Ну, выспался? – Хельг, усмехаясь, присел рядом. – Из тех, кого вместе с тобой смыло, только Рулав тёплый да дышит. Остальные рыб кормят. Так что если есть силы – празднуй.

– Отпразднуем, когда Рулав раздобудет пива, – нашёл в себе силы улыбнуться Ингвар.

Послышалось несколько усталых смешков.

– Да ты на него-то не смотри, – поморщился Хельг. – Ему на роду написано на суше помереть. Пятнадцать лет походов – почитай за полсотни штормов, и раз пять его за борт смывало. Да только каждый раз пучина его обратно выплёвывала.

Растянувшийся на песке Рулав беспечно подёргал босыми ступнями.

– Заведи себе такую же отвратительную рожу, как у меня, и ни за что не потонешь, – пришепётывая отозвался он. – Владыка Ньёрд нипочём не согласится видеть мою беззубую пасть в своём чертоге! И меня оно устраивает – смерть воина, с мечом в руке и с твёрдой землей под ногами куда милее!

– А Всеотца твоя рожа не смутит, значит? – усмехнулся Борг.

– А Всеотец и сам кривой! – ответил Рулав и расхохотался.

– Тише! – прикрикнул на него Хельг.

Он выглядел постаревшим и осунувшимся, хотя от Ингвара и не укрылось облегчение во взгляде отца. Несмотря на внешнюю суровость и крутость характера, старый ярл любил сына, а раз тот уцелел, значит, боги не прокляли Хельга и все беды можно ещё поправить… Но тяжесть ноши, что легла ему на сердце после потери дружины, это не облегчало. Ведь каждый из воинов был дорог Хельгу не менее собственных сыновей.

Внимание к очнувшемуся Ингвару быстро пошло на убыль, воинам было чем заняться и без него: они приводили в порядок уцелевшее оружие, сушили одежду, готовились к длинному опасному переходу. Рядом остался только Рори, друг-сверстник, которого Хельг взял в свою дружину по горячей мольбе сына. Их большую компанию одногодок, выросших вместе на берегах Волхова, разбросало по разным ладьям, и со многими, вероятно, им уже не суждено встретиться. Но Рори с Ингваром в этот раз уцелели, для них – смерть промахнулась. Это ли не повод для радости?

– На воде, конечно, жуть была! – в полголоса, но с запалом проговорил Рори, придвинувшись ближе. – Я видел, как ты за топором пополз, а потом всё… подумал, помер ты, но честно, даже взгрустнуть не успел…

– Слова истинного друга, – вздохнул Ингвар, пряча улыбку.

– Ай, да хватит! Как будто ты там по мне слёзы лил.

Ингвар, к своему стыду, понял, что в тот миг топор волновал его куда сильнее, чем друг.

– Рори, дружище, я за твоё спасение рад едва ли не больше, чем за своё, так что хватит об этом.

– Да уж, – протянул Рори. – Вообще, Инги, я не знаю, кто там мог хоть о ком-то, помимо себя, думать… Кроме твоего старика, разве что. Когда Лидуля за борт смыло, Хельг успел ему конец бросить и вытащил, а потом они вдвоём на пару Ислейву хворому утонуть не дали. И на берегу тоже метался, всех вытаскивал. Вот даром что старый, а сил у него… да и плавает, что твой окунь.

Рассказ не удивил Ингвара, всякий, кто ходил с отцом в море и в битву, старого ярла ценил. Хельг владел землями в окрестностях Ладоги, и, когда он собирался в поход, от желающих идти в его дружине отбоя не было. Часть отцовского уважения распространялась и на Ингвара, впрочем, не слишком большая – настоящее уважение у русов иначе как собственными делами не заслужишь; так что мечтам юноши стать одним из отцовских хэрсиров ещё долго суждено было оставаться мечтами.

– А как берег? Смотрели уже его? Ведь нас и местные заметить могли… – меняя тему, обратился он к Рори. Ингвар всегда чувствовал некоторую неловкость, говоря о подвигах отца.

– Хельг послал Первушу с Эйнаром, они прочесали округу чуть ли не до горизонта – ни одного поселения.

– Но за горизонтом-то они наверняка есть… Не думаю, что нам так же повезёт, когда потащимся вдоль берега на юг.

Рори усмехнулся:

– Ну да, твой отец именно так и сказал. Только вдоль берега мы не пойдём; вдоль – слишком опасно, надо вглубь уйти немного… Потом, неожиданно весело протянул: – Э-э-э-х что будет! – и замолк, как будто сказал чего лишнего.

Молодые люди переглянулись и поняли, что думают об одном и том же. Ужас вчерашнего дня отступал, и впереди им предстояло пешее путешествие через неизведанные земли. Да, оно вряд ли будет похоже на развлекательную прогулку, но зато никому из их родичей и друзей не выпадало совершить подобного. Если они вернутся, то именно их истории будут пересказывать у походных костров молодняку и именно им будут завидовать дружинники других ярлов. Ну а что до опасностей – молодые люди склонны их недооценивать, ведь именно в опасностях по-настоящему познается мир и чувствуется жизнь.

Глаза Ингвара меж тем вновь начали слипаться – он был слишком утомлен для долгих разговоров. Темнело. Остатки Хельговой дружины ютились под рёбрами жёлтых прибрежных скал, костра на ночь разводить не стали, и морской холод всё наглее залезал под лохмотья, заставляя северян теснее жаться друг к другу. Ингвар натянул до подбородка отданный ему кем-то плащ, который успел высохнуть, но от соли теперь хрустел и почти не гнулся. Сквозь наваливающийся сон он слышал, как отец говорит, мол, к утру надо выступить, ибо края эти от северян успели хлебнуть всякого, и встреться им отряд арабов или хазар – дружелюбия и гостеприимства ждать нечего. «Ну а местные – отцовский голос звучал тихо и убаюкивающе, – хотя арабов с хазарами не жалуют, так и нас им любить не за что».

Наутро костерок всё-таки разожгли и сварили из остатков спасённых припасов скучную полупустую похлёбку. Подкрепившись, выступили. Решили пробираться на Север, к Атши-Багуану, острова близ которого русы превратили в свой лагерь. Хельг вновь вёл людей наугад, и на сердце у него было темно. Чутьё уже подвело его среди волн, а в море ему всегда везло больше, чем на суше.

* * *

Последние следы бури, принёсшей северянам столько бед, наконец рассеялись. Теперь молодым казалось, что всё плохое уже позади. Несколько дней пути, и горячо запылают для них костры у шатров братьев, жир будет течь на руки с кусков жаренного мяса, а чужие небеса дрогнут от родных северных песен.

«Покойники на дне, а живым и прогуляться пора» – беспечно сказал Первуша, бросив последний взгляд на оставшееся позади море.

Однако опытные воины знали: за каждой кряжистой бурой скалой и изумрудным кустом, сколь бы ни тешили они глаз, может скрываться враг. Враг, превосходящий числом, полный сил и готовый к бою.

Этот край, раскинувшийся от скалистых берегов Каспия до самого Понта, сотни лет был полем для множества кровавых битв. Могучие империи Запада и Востока сталкивались именно здесь. Белеющие вдали вершины гор ещё помнят блеск наконечников копий, что держали в руках закованные в латы парфянские всадники, а зелёные долины хранят в себе отзвуки тяжёлых шагов римских легионеров. Здесь, на стыке эллинского мира и дикой Скифии, иногда мечом, а иногда хитростью и набитым золотом кошельком византийские басилевсы стремились одолеть властителей Сасанидской Персии. Здесь высекали кресты из камня и поднимали к небу остроконечные купола церквей армянские христиане и принявшие новую веру вслед за ними обитатели Картли, Абхазии и Албании.

Эпоха сменяла эпоху, и вот уже и могучая держава иранских шахов канула в лету под ударами новых завоевателей – арабов. Мусульмане пришли, когда ослабленные непрерывной борьбой друг с другом персы и греки не смогли оказать им достойного сопротивления. Когда пали великие, армянам и другим народам, живущим у подножий Кавказского хребта, также пришлось покориться пришельцам. Многие тогда были убиты, многие взяты в плен, а прочих обложили данью.

Нет, жизнь осталась сносной, да и привыкнуть можно ко всему – это лишь вопрос времени и цены. В обмен на покорность мусульмане обещали защиту от внешних врагов и поддержание порядка внутри страны. Поначалу так оно и было, однако порядок этот на поверку оказался чужим. Налоги становились всё тяжелее, а наместники халифа всё бесцеремоннее. Христиане, от владетельного князя до последнего рудокопа, во всей полноте познали, какова она – участь проигравших. Во все годы арабского владычества восстания и освободительные движения, возглавляемые князьями знатных армянских родов, вспыхивали повсеместно. Обходились они дорого: халиф посылал войска, которые оставляли после себя разрушенные города, сожжённые деревни и пустые амбары.

Но никакая сила не может господствовать вечно; к середине IX столетия от Рождества Христова Арабский халифат уже раздирали внутренние противоречия. На востоке державы эмиры из мощной династии Саджидов, признавая на словах власть Багдада, основали своё государство со столицей в Мараге. Местных христианских князей, подвластных арабам, новые владыки продолжали считать своими вассалами, однако достаточных сил для постоянного поддержания своей власти над ними уже не имели.

Тогда князья из древнего армянского рода Багратуни сплотили вокруг себя представителей других знатных домов и в жестокой борьбе завоевали независимость для своей земли, а вместе с ней и право на царскую корону. Впрочем, долгое время их свобода всё же не была полной – корону цари получали от халифа и вынуждены были платить ему дань, приходилось им считаться и с саджидскими эмирами. Борьба продолжалась – то затухая, то вспыхивая вновь ярко и кроваво.

Тем жарким летом, когда остатки дружины Хельга спасли свои жизни от гнева Каспия, спокойствия во всём краю не было. Царь Ашот II, прозванный Еркат, что на армянском означает «Железный», вёл войну с Саджирским эмиром Юсуфом, желая окончательно избавиться от посторонних вмешательств во внутренние дела армянского царства и сделаться суверенным правителем на подвластных ему землях. Были у него и личные причины ненавидеть арабов – они убили его отца, царя Смбата. Убили страшно, обманом захватив в плен, обезглавили и распяли тело над крепостной стеной Двина – древней армянской столицы.

Северянам войны и усобицы земель, в которых они оказались, были неведомы. Да и забросило их во владения шахов Ширвана, далеко от основных мест событий. Тем не менее, русы справедливо полагали: кто бы ни встретился им на пути, дружеской помощи от него ждать не стоит.

Поэтому двигались быстро, избегая лишнего шума. Короткие привалы делали через каждую восьмую часть солнечного круга, а немногочисленную поклажу несли по очереди, освободили от этой повинности только наиболее пострадавших во время шторма, вроде Ислейва, который хотя и мог идти на своих двоих, оставался смертельно бледен и глухо постанывал, когда приходилось карабкаться по камням вверх.

– Как доберёмся – живо отлежишься, – попытался обнадёжить кормчего Лидуль.

– Не забивай мне голову всякой чушью, мальчик, – огрызнулся Ислейв. – Это будет долгий и унылый путь, который для нас, вероятно, кончится смертью. Тогда и отлежусь.

Ингвар мрачного настроя не разделял, отоспавшись за ночь, он чувствовал, что, помимо лёгкого шума в голове и стертых ног, здоровье его налаживается. Ясная погода, морской воздух и необъяснимое предчувствие нового, от которого дух захватывает, – всё это вовсе не располагало к продолжению болезни и унынию. «Но я вряд ли был бы веселее Ислейва, сломай себе, как он, всё нутро» – подумал Ингвар.

Уже сгущались сумерки, когда путь отряда перерезал озорной ручеёк, весело бежавший в сторону моря, как будто насмехаясь над суровыми оборванцами. Вид пресной воды – ведь в запасах её почти не было – поднял настроение и усталым северянам; все напились вдоволь, и Хельг объявил привал. Общим советом решили отдыхать до полной темноты, после чего вновь выдвинуться в путь. Идти ночью безопаснее, поэтому длительный отдых отложили до рассвета нового дня. Сейчас главное – уйти подальше от первой стоянки – следы крушения могли привлечь непрошенных гостей.

Утолив жажду и умывшись, Ингвар повалился на слепленный вместо ложа ком тряпья. Стоило прекратить движение и лечь, как усталость накатила со всей силой.

«Спать! – пронеслось у него в голове, – Хотя бы немного, пока есть такая возможность».

Но Рори, на которого, казалось, усталость не действовала вовсе, водрузился рядом и мечтательно произнес:

– Занятный край, а? Ни одной живой души, но занятный…

Желающих поддержать беседу не нашлось, но Рори это не расстроило.

– Оно, конечно, нам и лучше, что ни души, но хотелось бы хоть одним глазом взглянуть, как тут люди живут… – продолжал он, словно не замечая усталых лиц товарищей и всеобщего нежелания обсуждать пустяки.

– Ты бы жить здесь хотел? – повернулся он к другу. – А, Инги? Ты бы уж наверняка хотел! Как думаешь, чем можно заняться, если родился в такой дыре? Твоя ставка, чем бы занялся я?

– Думаю, что ты бы продолжал доставать всех дурацкими вопросами, – буркнул ему в ответ расположившийся рядом Эйнар, раздражённо взлохматив свою густую копну седеющих волос.

– Ты старый и скучный, и обращался я не к тебе, а к Ингвару. – Рори закинул ноги на подернутый мхом валун. – А, так что ты скажешь, Инги?

– Рори, у меня в башмаках месиво из морской соли и стертых мозолей. Кажется, что пока мы тут шли и тащили поклажу, асы тебя на руках несли… Так что будь добр, заткнись и спи.

– Да ладно тебе, я вот уже представил старика Хельга в цветастом тюрбане и тебя такого, бьющего башкой в пол по пять раз в день, как делают смуглолицые южане Серкланда, когда молятся своему Богу. Хотя, может, местные делают это и по-другому… Тебя, Эйнар, я тоже представил, но с тобой так скучно, что родись ты хоть в самом Асгарде, собеседником останешься так себе.

Рори рассмеялся и чересчур громко, чем заработал тяжёлый взгляд Хельга. Ингвар же разразился отповедью:

– Послушай, тут все до смерти спать хотят, а ты никак решил составить прядь о нашей судьбе и причудливых сплетениях нитей трёх норн, не иначе! Даже не знаю, существуют ли под солнцем вещи, о которых я бы сейчас желал говорить; но уж точно не существует ничего, что занимало б меня меньше твоего проклятого любопытства!

Отвечая так, Ингвар однако немного лукавил, потому что вопрос Рори не показался ему таким уж неуместным. Ингвар с юных лет ходил в походы с отцом, и повсюду, где ему встречалось нечто новое, отличное от обыденности его ладожского детства – везде ему хотелось остаться дольше. Погрузиться в неизведанные материи, разобрать их до нитки и понять, почему люди в тех краях живут именно так, а не иначе. Его интересовали языки, обычаи, боги, легенды; во всей дружине Хельга не было слушателя благодарнее, чем юный сын ярла. Как-то Сдеслав стал подтрунивать, мол, Ингвар только и живёт тем, что донимает иноземцев расспросами, но быстро перестал, когда в ответ услышал: «Лучше много расспрашивать иноземцев, чем отпрашиваться в поход у жены». Тогда в дружине Ингвар едва не обрёл славу острослова, но подтвердить её после так и не сумел.

Одним из самых удивительных событий своей жизни Ингвар считал путешествие в Константинополь. Будучи частыми гостями в греческих городах Тавриды, русы охотно водили дела с ромеями – причём как торговые, так и военные. Несколько лет назад Хельг увёл свои ладьи вниз по Днепру с большим грузом добытой у чуди пушнины. Разменять меч на купеческие весы – обычное дело для варягов, если предприятие сулило выгоду. В тот год им удалось заключить в Корсуни славную сделку с одним из греческих торговцев, а после тот предложил северянам за хорошую плату сопроводить его по пути на родину. Конечно же, ромей рисковал, сделав такое предложение, – нередко случалось, что русы из охранников во время длинного пути превращались в грабителей, но Понт и без того небезопасен, а Хельг пользовался в Корсуни репутацией хорошего воина и честного купца. Поэтому Ставрос – так звали грека – решил рискнуть, хотя и попросил, чтобы для вящего спокойствия сын Хельга, Ингвар, плыл в одной ладье с ним в качестве гаранта верности русов.

Оказалось, обе стороны остались в выигрыше от этого союза, а более всех – Ингвар. За дни плавания он сдружился с купцом; тот не отличался тонкостью ума, но рассказывал всякие интересные истории. В основном забавные или страшные небылицы о путешествиях, но иногда и вещи правдивые: о жизни на родине, о вере и о прошлом своего народа. Купец обучил смышленого северянина объясняться по-гречески, рассказал ему про распятого на кресте, а потом ожившего Бога, в которого все верят в Царьграде, и в придачу множество невероятных сказов о святых, которых ромеи тоже почитали и которых оказалось куда больше, чем богов в Асгарде. Рассказывал Ставрос живо, но путано и несвязно, а ответы на всё новые вопросы Ингвара подчас просто придумывал. Поэтому Ингвар решил для себя, что греки верят в какую-то околесицу, сами не могут определиться, один у них бог или трое и чем все эти сотни святых отличаются от презираемых ими северных богов (кроме странной христианской любви к страданиям). Да и сам по себе Бог ромеев (если предположить, что он всё-таки один) не вызвал у него расположения – мрачный, с множеством запретов и правил. Один только рассказ Ставроса о них уже утомил юношу, страшно было и представить, каково всё это соблюдать. Словом, христиане – любители многократно усложнять себе жизнь – к такому выводу в итоге пришёл Ингвар. Эту же мысль он озвучил и греческому другу, на что тот рассмеялся и в штуку обозвал его грубым дикарем. Ингвар же вознес хвалу богам матери и отца (он чтил и тех и других), что ему повезло с рождения носить на шее молот Тора и избежать этого обилия нудных правил, мешающих просто радоваться жизни.

Впрочем, религиозные разногласия не слишком затрудняли его общения с попутчиками. Вскоре он завёл множество друзей среди членов команды, и всех по очереди донимал расспросами о цели их путешествия – Константинополе. Недостатка в рассказчиках не было, и ближе к концу пути голова Ингвара ломилась от историй о великолепии города, былых днях могучей ромейской державы, а также от баек попроще: о красивых женщинах, хмельных кабаках и шумных базарах. Чувствовалось, что истории второго рода вдохновляют людей Ставроса куда сильнее, нежели первые, не говоря уже о рассказах про святых.

Но когда их корабли наконец вошли в бухту Золотой Рог, и Ингвар ступил на берег, сокрушительно прекрасный вид знаменитого Миклагарда превзошёл все его ожидания. Юноша понял, что описывать этот город словами – всё равно что пытаться обстоятельно рассказать слепому, как выглядит солнце или море – несколько мгновений настоящего созерцания сотрут всё рассказанное в порошок.

Плодотворное сотрудничество варягов со Ставросом продолжилось и по прибытии. Купец всегда брал с собой на сделки нескольких воинов – для пущей убедительности – в число которых всякий раз входил Ингвар. В те дни юноша увидел много нового, торговые переговоры – вещь и так интересная, но крайне любопытно оказалось и взглянуть на тех, с кем Ставрос их вел. Именно тогда молодой северянин научился легко отличать плавную и немного рычащую арабскую речь от лёгкой, словно чуть-чуть вздыхающей, персидской; именно там впервые увидел упитанные маслами бороды иудейских купцов, перстни светловолосых, похожих на самого Ингвара франкских воинов, чёрные лица рослых и губастых выходцев из Серкланда.

Дыхание огромного города никогда не оставит молодого человека равнодушным, оно либо повергает его в ужас, либо пленяет навсегда. Бывает, что эти впечатления дают о себе знать не сразу, но для Ингвара всё решилось, как только он увидел очертания ромейской столицы с борта ставросова корабля. Константинополь захватил его без остатка, юноше нравилось тут всё: шум городских площадей, заинтересованные взгляды необычных местных женщин, крики уличных торговцев. Он видел подобное и ранее, ведь города уже встречались в его жизни, однако размах и восточная яркость, увиденные в Константинополе, просто вскружили ему голову. Вечерами, возвращаясь с торговых сделок на постоялый двор, целиком занятый дружиной Хельга, юноша порой нарочно петлял по улочкам и даже разговаривал с людьми, применяя в деле полученные от купца языковые знания. Из любопытства он заходил то в увеселительные заведения, то в церкви, причём делал это с такой регулярностью, что и там и там его вскоре стали признавать за постоянного гостя. В кабаках его привлекали люди и их истории, в церквях же – таинственные службы и лежавшие на деревянных аналоях книги.

Недавно выучившись понимать и говорить по-гречески, постигнув таким образом впервые в своей жизни тайну человеческого языка, Ингвар испытывал чувство священного благоговения перед книгами и умеющими читать людьми. Беседы с купцом, его прислугой и уличными незнакомцами утроили в голове юноши число вопросов о прошлом и о настоящем, на которые каждый норовил выразить отвлечённое мнение и никто не мог дать точных ответов. Ингвар чувствовал неполноту этого обрывочного знания и ему казалось, что научись он распознавать загадочные знаки на страницах виденных им книг и свитков, всё сразу же станет на свои места и образ мира чудесным образом приобретет полноту. Но, увы, на это он не имел ни времени, ни, как ему казалось, достаточного таланта – ведь задача была поистине не из лёгких.

Но как-то раз молодому северянину представилась возможность приблизиться к разрешению тяготевших над ним вопросов. Пристыженный собственным незнанием Ставрос решил устроить ему встречу со своим старшим братом Николаем. Николай как нельзя лучше подходил на роль открывателя вечных истин: на жизнь он зарабатывал преподаванием истории и философии в одной из константинопольских школ средней ступени – в них учились дети чиновников.

Разговор с этим спокойным, в меру полноватым и в меру морщинистым человеком оказался плодотворным и интересным, но ожиданий Ингвара не оправдал. Длинную речь о могуществе греков и великом наследии Рима он в целом понял (как и то, что сам он, со слов Николая, проявляет странную любознательность, несвойственную таким варварам, как его земляки). Но вот религиозная сторона беседы только укрепила его во мнении, что христианский Бог и все его последователи – существа более чем странные. Закончил беседу юноша тем, что вновь вынес ромеям (в лице Николая и Ставроса) предложение для начала определиться сколько у них в конце концов богов. Ставрос на это расхохотался, а его брат многозначительно покачал головой, как бы говоря: «Ну а чего вы ещё ожидали от северного дикаря». Тогда же, вняв горячим просьбам гостя, хозяева позволили полистать несколько книг и свитков из обширной библиотеки Николая. Ингвар с трепетом переворачивал страницы и вглядывался в неведомые знаки и символы. То, какие смыслы за ними скрывались, оставалось для него тайной, ну а многообещающий разговор с Николаем дал ничтожно мало ответов по сравнению с количеством вопросов, волновавших северянина.

Однажды, почувствовав острую необходимость с кем-то поделиться, он обратился со своими мыслями к отцу. Хельг слушал внимательно, а когда Ингвар закончил, ответил ему так: «В нас с тобой немало общего, и всё-таки мы друг от друга сильно отличаемся… ответов на твои вопросы у меня нет. Найдется совет, хоть ты, по обыкновению, и сочтёшь его бесполезным. Глядя на чужих богов, помни, кто даёт в бою силу нам. Может быть, христианский Бог и хорош чем-то… для христиан, но для защиты они ищут наших мечей, а это многое значит. Христианский Бог в нашем деле без надобности, это Бог книжников, но не Бог воинов. Посему мы следуем завету предков и не ищем помощи у богов, которые позволяют себя распять».

Эти слова действительно не стали для Ингвара откровением, но глубоко врезались в память. Старый Хельг боялся, что иноверцы запутают сына и уведут от почитания богов предков, не зная, что Ингвар и так уже достаточно запутался. С детства он жил окружённый богами матери и отца, очень похожими, но всё же разными. Славянское в сердце юноши смешивалось с варяжским, что делало невозможным полное обращение ни к тому, ни к другому. Отсюда и происходили корни увлечения всем неизвестным и чужестранным. Смешение двух миров стало для Ингвара живым примером, сколь по-разному можно смотреть вокруг, сколько причин тому есть и сколь многое надо понять и почувствовать, чтобы объять мироздание целиком.

И вот, товар был распродан, непосредственного основания дел Ставроса с северянами не стало, и купец щедро расплатился с Хельгом. Ставрос знал, что удержать варягов на больший срок ему не под силу, но надеялся, что ярл выполнит одну его просьбу.

Просьба эта была об Ингваре, купец просил Хельга оставить ему сына в качестве телохранителя, хотя бы на время. Ставроса развлекали разговоры со смышлёным юношей, а его любознательность вкупе с суровой северной наружностью обещали превратить варяга в незаменимого помощника в торговле. Хельг от этого предложения наотрез отказался, сославшись на излишнюю молодость своего отпрыска, а Ингвар узнал об этом, лишь когда попутный ветер погнал их драккар в сторону устья Днепра. Новость эта повергла его в замешательство. С одной стороны, он почувствовал жгучее желание вернуться к шуму и тайнам ромейского города, а с другой, он понимал, что не готов оставить родителей, братьев, дружину. Да и правду сказать, сквозь восхищение древней столицей уже начала пробиваться тоска по дому: по крутым волховским берегам, по родным лицам, которых он уже больше года не видел, по багровым закатам на Нево-озере.

Поэтому он смиренно согласился с решением отца, лелея в душе надежду, что извилистые варяжские пути однажды вновь приведут их в этот удивительный город. С собой помимо многочисленных подарков Ставроса он увозил ещё один, который он подарил себе сам – украдкой вырванную страницу книги из библиотеки Николая. Он не удержался и сделал этот не вполне приличный жест, как бы подтверждая слова собеседников о собственной дикости. Однако, делая это, Ингвар твёрдо верил, что наступит день, когда он сможет самостоятельно понять значение написанного.

* * *

Теперь же этот листок, бережно сложенный вчетверо и упрятанный в непроницаемый кожаный мешок с железными спайками, висел у него на груди. До Константинополя – многие месяцы пути, они от него так же далеки, как и от дома, а вокруг совершенно неведомый край. Но в неведомом и прелесть, пусть иная, но в чём-то даже более притягательная, чем в уже известных ромейских землях.

Воспоминания смешались со снами, хотя гудящие ноги и не позволили в полной мере насладиться ни тем, ни другим. Ингвару показалось, что за время отдыха он и до двадцати-то не успел бы сосчитать, но на деле времени прошло куда больше – на небо уже влезла полная луна. Северяне сочли это за удачу: в совершенной темноте пробираться стало бы совсем невозможно.

Перекусили сырой рыбой – её успели запасти за время стоянки у берега, пусть и немного. Рори рядом недовольно рассуждал, что в краю, где яблоки наверняка вырастут даже на воткнутой в землю палке, они вынуждены есть такую гадость. Остальные ели молча. Покончив с трапезой, варяги как смогли замели следы своего присутствия, благо их осталось немного, – разжигать костёр дураков не нашлось.

Вскоре пришёл черёд Ингвара нести поклажу. Вес её оказался удручающе мал: пара мешков рыбы, чаячьих яиц, спасённых от морской воды лепёшек, шерстяные плащи и утратившее хозяев оружие. И всё же идти с ней оказалось гораздо тяжелее – день пути оставил от утренней бодрости лишь воспоминания, горели стёртые ноги и противно поднывали полученные в бурю ушибы. Ингвар держался крепко; постанывание Ислейва, стариковское кряхтение Бора и недовольный бубнёж Рори – всё это придавало ему сил, их слабости заставляли юношу забыть о своих. Вместе с усталостью накатывали и воспоминания о тех, кто не пережил плавания: Искро, Гудни, Злоб, Снеульв, Кётви, Мер, Ярунд, Орлик, Умил, Кнут, Ярви, Оффи… – их тени словно поджидали на лунных бликах чужого ночного мира. «Их здесь быть не может, толстолягая Ран уже утащила их на остров к своему дикому отцу…». Ингвар не знал, верит ли он в это по-настоящему, но пусть уж лучше будет так. Встряхнувшись, юноша напоминал себе, что лучшее из посильного ему сейчас – убедить себя радоваться походу. Свежий запах моря, ещё доносившийся до его ноздрей, смешиваясь с тонким ароматом пряных трав, идущих с материка, придавал ему сил. Ингвар находил радость и в клекоте не слышанных ранее птиц; в ночной темноте его слух и обоняние обострились, поэтому звуки и запахи теперь кружили голову, словно плотно сваренное пиво. Далекие зелёные холмы были в этот час абсолютно невидны, но для Ингвара они не потеряли ни капли своей притягательности. Просто манящее чувство перешло из зримого мира во владение слуха, обоняния и воображения.

Под утро западнее их пути показались очертания небольшой деревушки – не больше пары десятков дворов. Место, где ютились хижины, с двух сторон обрамляли скалы; к юго-востоку темнел лес с густым кустарником, дорога же проходила через юго-западный край и исчезала в предрассветных сумерках. Дома не отличались особенным богатством, однако крытые загоны для скота и обилие садовых деревьев свидетельствовали – там есть чем пополнить запасы. Глаз выхватывал и небольшие пахотные участки, зерно на которых уже заколосилось… Ингвар подумал, что для него с товарищами это как будто мучения того грека, который мучился от жажды, стоя по горло в воде, а глотнуть не мог… как бедолагу звали, он забыл. В шаге от них лежало всё, чем так славно набить желудок и что так нужно им для дальнейшего пути, но сделать этот шаг нельзя. Желанный грабёж мог привлечь к «путникам» внимание и других обитателей этих мест, предпочитающих плугу и пастушеской дудке мечи и копья.

Отряд замер в ожидании решения Хельга.

– Устраивать привал здесь нельзя, – тихо, но отчётливо произнес старый ярл. – Нас легко заметить, и ежели кто торопится в чертог владыки Одина – оставайтесь, прочих же я поведу дальше.

Волх и Фрелав недовольно переглянулись, Хельг, перехватив их взгляды, добавил:

– Мы легко одолеем пару дюжин увальней-крестьян, но, кажется, в ваши зелёные головы не вмещается, что даже самая малая схватка может выдать наш след какому-нибудь жалкому местному князьку с сотней воинов. Боюсь, знакомство с ними окончит наше путешествие раньше времени, и вряд ли это будет славный конец…

– Но Хельг, – вскричал Волх, крутя пальцем в широких прорехах своей изодранной рубахи. – Нам хоть бы припасы пополнить ночью, у нас хватит сноровки сделать это незаметно…

– Да, ведь нам ещё идти невесть сколько, а с нынешними харчами такой путь поди одолей! – подхватил стоящий рядом Рори.

Тут закивали и некоторые из опытных. Ингвар решил пока остаться в стороне и подождать, что ответит отец.

– У меня в брюхе так урчит, что в самом Миклагарде слыхать, – проворчал негромко Борг.

– Да, нам и правда предстоит идти с пустыми животами. – снова отчётливо, почти по слогам произнёс Хельг, – Да, вам известно, что легко нам не будет. – Хельг медленно обводил взглядом своих людей. – И всё же с пустым брюхом пройти наш путь легче, чем с пропоротым… Мы не станем рисковать и сегодня уйдём от деревни как можно дальше. Припасы пополним дичью.

Оранжевое зарево сначала робко тронуло вершины скал, а потом яростно заплясало в дрожащих под ветром кронах деревьев. В поселении пели петухи и жители уже начинали свой тяжёлый ежедневный труд. Русы, придя с востока, смотрели на деревню с невысокого холма, оставаться на котором было нельзя, потому как, чем больше светлело небо, тем виднее для жителей становились их силуэты.

Решили вернуться назад, попробовать при свете дня отыскать подходящую тропу в скалах и добраться до леса, минуя открытую местность. Лес казался тяжёлым для переходов, что красноречиво подтверждала колючая копна кустарника, выползающая от подножия деревьев и тянущаяся редеющей полосой к хижинам селян. Тем не менее это самый безопасный путь: продираясь через кустарник, северяне могли быть уверены, что по их следу не отправится погоня.

Нужная тропа отыскалась, пусть и не сразу, но довольно быстро. После нескольких неудачных изматывающих подъёмов по ложным путям Рори заприметил, что если вскарабкаться по камням на высоту в рост человека чуть дальше их последнего поворота, то открывается относительно пологий подъём. Тропу было не проследить до самых вершин, поэтому Рори сам слазал на несколько локтей вверх, дабы убедиться в своей правоте. Эйнар, Сдеслав и Фрелав, не без основания считавшие Рори ненадёжным болтуном, выразили сомнения: разумно ли идти по тропе, обнаруженной абы кем (Рори тогда обиженно скривился), мало ли, она вовсе не такая длинная, как кажется.

Сомневались и другие, но временем на споры они не располагали. Окончательно убедил всех прислушаться к другу Ингвар; пока другие препирались, он присел на землю, пользуясь возможностью перевести дух перед неминуемым подъёмом. Сын Хельга облокотился на скалу, и что-то насторожило его, как будто едва заметный шум отдавался в камне. Ингвар приложил ухо к земле, и слова Рори мигом обрели весу.

– По дороге скачут лошади, – выпалил он, – несколько десятков, не меньше!

Хельг тут же припал ухом к земле, следом за сыном.

– В нашу сторону скачут.

Помолчав пару мгновений и окинув взглядом тревожные лица дружинников, он приказал:

– Наверх!

Повторять несколько раз не пришлось, один за другим все тринадцать воинов, подсаживая друг друга и подтягивая сверху следующих за собой, взобрались к началу тропы. Труднее всех пришлось Ислейву, но дюжий Лилуль бережно поднял поломанного кормчего и взлетел с ним наверх с ловкостью рыси. «Глянь, какова валькирия», – ядовито шепнул Ингвару на ухо Рори. Тропа не отличалась шириной, двигаться приходилось гуськом, и всё же она оказалась достаточно пологой, чтобы не опасаться случайного падения вниз. Вскоре тропа свернула и маленький отряд скрылся за камнями; тогда напряжение, царившее с момента выхода к деревне, немного убыло. Хельг объявил короткий привал.

В этот раз отдыхали молча. От скалы тянуло утренней сыростью, пробивающиеся из трещин пучки травы набухли росой; жалея запасы воды, воины смачивали росой губы и растирали капли по лицу. Ингвар растерянно оглядывал товарищей, в голове крутилась бесполезная мысль: «А змеи тут есть?» Такие мысли не требуют ответа… Юноша тоже запустил пальцы в зелёный клок травы у себя над головой; ладони горели, чувство влаги приятно холодило. Хельг велел выступать. Размазывая по щекам воду пополам с пылью, Ингвар встал на ноги.

После отдыха подъём перестал казаться таким мучительным, а уход от основных троп добавил приятное чувство какой-никакой, но безопасности: на узкой скалистой тропке да в такую рань встреча с врагом казалась сомнительной. Готовились, впрочем, ко всему – край чудной, расслабляться нельзя.

Путь до вершины занял довольно времени, чтобы запыхаться, ободрать пальцы и поразбивать колени, наградой за его преодоление стал удивительной красоты вид на окрестности. Лес пестрел всеми оттенками зелёного с лёгкими вкраплениями синевы. Судя по тому, что варягам не удавалось даже примерно различить, где он кончается, переход через него будет делом посложнее, чем показалось изначально. Северные леса, в которых каждый из них с детства охотился на пушного зверя, тоже погубили не одного путника, однако узор земель, куда русов теперь забросили боги, многократно усложнял задачу. Покрытые деревьями холмы, как пузыри в кипящем котле, возникали один за другим, насколько хватало глаз – этим зрелищем сложно не залюбоваться, но идти этим путём не хотелось никому. Ингвар с Рори невесело переглянулись.

Лес, будучи воплощением их грядущих страданий, приковал к себе всё внимание. Из-за этого варяги не сразу увидели движение в деревне, невзрачные строения которой лежали теперь у подножия скал подобно игрушечным фигуркам, что отцы вырезают своим детям из дерева во всех концах света.

– Гляньте-ка, а вон ведь и наши друзья с дороги, – присвистнул Первуша. – В село въезжают. Пожалуй, хорошо, что мы их не встретили…

Все обернулись. В село въезжали несколько десятков воинов, расстояние не позволяло хорошо рассмотреть их вооружения, но сталь кольчуг и лат, виднеющихся из-под плащей, помогло распознать яркое утреннее солнце. В деревне был переполох, но гости явно пришли с миром: всадники держали оружие в ножнах, а их предводители говорили с группой селян, по-видимому деревенских старейшин.

– Тут точно что-то будет, Инги! – прошептал Рори.

Ингвар кивнул. Юноши придвинулись ближе к камням на краю скалы.

– Они ехали всю ночь и решили остановиться на отдых утром, да ещё в этом забытом богами месте, я не силён в местных обычаях, но выглядит это странно, – вновь шёпотом заметил Рори.

Ингвар устало пожал плечами:

– Возможно, они и сами чужаки здесь или же просто рассчитывают, что не встретят лишних глаз, забравшись так далеко.

– В любом случае нас это не касается. – вступил в разговор Хельг, который, несмотря на старания юношей говорить тихо, всё слышал. – Всем отойти от края; снизу нас заметить проще, чем вам кажется.

Северяне расположились за камнями – перед спуском решили снова сделать короткий отдых. Лежали молча. Кто-то думал о воинах в деревне, кто-то о предстоящем пути, а кто-то просто прикидывал, велика ль удача – в целости вернуться домой, гнев ли богов все эти невзгоды или же напротив – испытание, свидетельство вышнего благоволения и внимания…

Ингвар думал о том, что в такие отрезки вся жизнь выстраивается вокруг коротких возможностей перевести дух. Остальное время просто не замечаешь, оно целиком уходит на преодоление внешних преград. Ещё недавно, в первую ночь пути, у него были силы думать о приключениях и новых землях, сегодня же он чувствовал в теле и в уме один большой комок усталости, которая уже не перебивалась никакими привалами. Головой он понимал, что этот ожидаемый упадок духа пройдёт – так бывало и в прошлых походах, но в данный миг он ничего не мог поделать с острым чувством накатившей грусти.

Очередная передышка закончилась, Ингвар, встав, подошёл к расщелине в скале и окинул долину прощальным взглядом. Внизу воины ставили шатры, некоторых принимали в домах, но жизнь, казалось, шла своим чередом. Вдруг Ингвар заметил новое движение: с запада в деревню въезжал ещё один отряд. Юноша немедля сообщил об этом отцу, на что тот ответил: «Не будь мы сборищем из полутора десятков оборванцев, то б узнали об этом побольше. Не сомневаюсь, есть люди, готовые дорого заплатить за знания об увиденном нами, но сейчас мы слишком слабы для подобных сделок». Ингвар тогда подавил лёгкое раздражение на отца; с одной стороны, он понимал: у них и правда нет выбора, влезать в эти таинственные переговоры – самоубийство, не иначе. А с другой, то, как легко люди, умудрённые опытом, могут предпочесть безопасное интересному, у молодых всегда вызывает досаду.

Тем не менее спорить было не о чем, и Рори с Ингваром понуро потопали вниз, вслед за остальными. Когда скалистый склон остался позади, от леса северян отделяла лишь небольшая полоска открытой земли, её отряд тоже миновал без происшествий. На подступах к лесу их наконец встретил кустарник, к счастью, оказавшийся неколючим, и чем глубже они забирались, тем чище становился лес. Вскоре кустарника стало так мало, что их путь грозил превратиться едва ли не в прогулку. На всех это подействовало ободряюще; Волх отпустил какую-то шутку, на что Сдеслав гоготнул громче, чем следовало, а Фрелав и вовсе прыснул со смеху. Даже угрюмый Эйнар стал насвистывать какую-то песенку, привезённую им из краёв к западу от ромейской державы. Рори тоже хотел было о чём-то потрещать Ингвару, но тот спугнул его суровым взглядом – сын ярла чувствовал: отец не доволен. Хельг вскоре и правда резко оборвал развеселившихся, напомнив, что пусть они и потратили немало времени на переход через скалы, деревня всё ещё близко, а в ней, на их удачу, – под сотню скучающих без дела бойцов.

Чтобы остудить опасное веселье людей, Хельг приказал ускорить шаг. Вместе с нагрузкой к северянам вернулось и досадное понимание: отдохнуть по-настоящему они смогут, только когда деревня останется далеко позади.

Трава под ногами вся искрилась каплями росы, башмаки стали влажными. Хотя обувную кожу пропитывали рыбьим жиром и льняным маслом, слишком долгое пребывание в морской воде вновь сделало её проницаемой. Ингвар снял эти башмакми с распухших ног Кётви, тело которого вынесло на берег прибоем, ведь свои юноша успел скинуть во время шторма. А Кётви вот не успел. Хорошая обувь, хотя и не совсем по размеру, из-за чего до клочьев натирала ступни. Кётви теперь лежал закопанным под скалой на безымянном берегу, а башмакам его выпало целое приключение. Опять насмешка богов.

Путь становился всё свободнее, Хельгу удалось даже отыскать тропу, почти полностью заросшую травой и нехоженую, но ведущую на юг, как им и надо. Приятной неожиданностью стало обилие в этом лесу птицы – вот и надежда на добрый ужин. Толстый фазан рванулся вверх прямо из-под ног Хельга, старый воин по привычке схватился за меч, но тренькнула тетива, и птица рухнула наземь. Фрелав, первый лучник Хельговой дружины и худший её мечник, опустил своё оружие и самодовольно ухмыльнулся. Многие считали его трусоватым, но Ингвар знал, что это не так – отец нипочём не взял бы такого к себе. Фрелав просто любил делать вещи, которые ему хорошо удавались, и не любил делать вещей, которые удавались ему плохо. Все люди таковы.

Тетива тренькнула ещё трижды, и всякий раз наземь с глухим стуком, роняя перья, падала птица. Их первый за много дней вкусный ужин теперь обещал стать ещё и чрезвычайно сытным.

– Их выпотрошить надо, – прошепелявил Рулав, – а то не дотянут до завтра.

– Д-до завтра? – разочарованно протянул Рори и посмотрел на стоящего рядом Хельга.

– Именно, – кивнул ярл, – сегодня разводить костёр нельзя.

– Жары нет, значит, до вечера протянут без свежевания, – заметил старый Бор, облизываясь.

– Да я такой голодный, что хоть с дерьмом их сожрать готов, – оскалился Первуша.

Дальше двигались почти бегом, каждый шаг приближал их к еде и отдыху, а потому не жалко было и последних сил. Хельг приказал Ингвару, Рори и Лидулю стать замыкающими, на случай если кто-то из воинов постарше начнёт отставать, да и за всё ещё слабым Ислейвом требовался пригляд. Ингвар повиновался, как часто бывает, бег разогнал остатки хандры и дурных мыслей – остался только стук висящего за спиной топора.

Ветки хлестали бегущих по лицу, цеплялись за оружие, а сучья и колючки окончательно превращали в лохмотья остатки одежды, отмечая обнажающиеся участки тела ссадинами и царапинами. Но встреть русы здесь, как ожидали, стену колючего кустарника – всё б обернулось и того тяжелее. Впрочем, и вероятность погони за ними теперь сильно возрастала.

Первым упавшим стал Сверр – не самый старый, но самый грузный из дружины Хельга. Рори с Ингваром втихую посмеивались, каким образом он сумел не пойти ко дну ещё во время крушения. Толстяк зацепился ногой за древесный корень, а в падении в добавок ударился головой о ствол дерева.

– Сверр, боров! – выругался Хельг, – Ты так пробьёшь своей башкой дверь в Утгард!

Сверр, наморщив лицо, одной рукой потирал ушибленное место, а другой вытаскивал из русой бороды колючки. В дружине его звали Куницей, что тоже очень веселило молодняк, но те, кто знал Сверра с десяток лет, не смеялись. Своё прозвище тот получил за невиданную ловкость: он чрезвычайно хорошо лазал по деревьям, мог одолеть прыжком шагов пять и бежать без продыху целую вечность, всё это он мог, покуда «боги не прокляли», как говорил сам. Проклятие Сверра сводилось к его нежданно нагрянувшей полноте – лет десять назад он стал всё больше округляться, хотя ел, казалось, не обильней прежнего; вместе с грузностью пришла и вечная усталость, и перед каждым походом Сверр теперь говорил, мол, в последний раз идёт.

Хельг хорошо знал ещё Сверра-Куницу, умел разглядеть его и в Сверре-Кабане, тем паче, что толстяк всё равно оставался надёжным человеком и за веслом драккара, и в стене щитов. Поэтому, отпустив досаду, ярл потрепал воина по плечу и молча присел рядом. Остальным он устало махнул рукой, предлагая перевести дух, покуда Сверр в себя придёт. Ингвар отошёл в сторону и облокотился на ветвь раскидистого бука; остальные – кто остался стоять, кто повалился меж корней на мох и листву, тяжело дыша, кто возбуждённо прохаживался взад-вперёд. Передышка оказалась кстати не для всех. Ноги юноши гудели, сердце постепенно стало биться спокойнее; он понял: теперь снова заставить себя бежать будет куда труднее…

Внезапно Ингвар почувствовал чей-то взгляд. Юноша порывисто обернулся и понял, что не ошибся. В паре десятков шагов, в зелени опутанной вьюном ольхи стояла девушка. Она застыла на месте, точно не зная, кричать ей, или бежать, или пытаться спрятаться, или же заговорить первой; в её взгляде одновременно читалось и смятение, и любопытство. Тёмные кудрявые волосы незнакомки туго сплетались в длинную косу, простое полотняное платье, ладно сидевшее на по-женски статных плечах, у пояса перехватывала тонкая тесьма, крупные черты придавали её лицу выразительности – всё это делало её настоящей красавицей. Ингвар растерялся. Он бывал в бою, хорошо владел топором, мечом и копьём, да и в трусости уличён не был, однако молодые годы и внезапность сделали своё дело. Оборачиваясь, Ингвар готовился увидеть кого угодно, но только не её, взгляд этой простой девушки здесь, в лесу, застал его врасплох. Он потянулся было за топором, но быстро отбросил эту мысль. Подойти ближе? Она кинется бежать. Позвать остальных? Нет, только не сейчас… Он неловко качнулся, словно пьяный, тщетно перебирая в голове действия и стремясь выбрать подходящее, но в конце концов не придумал ничего лучше, чем мягко махнуть ей рукой, давая понять: вреда не причинит.

«Что она тут делает? Глупый вопрос, у нас деревня за спиной. Дура! Именно сюда пошла! – Путанные мысли мелькали в голове Ингвара острыми клинками искусных бойцов – не уследить и не остановить. – Бежать ей нельзя уже… ну да и не отпустит отец… А красивая ведь. Ну и дураком же я смотрюсь, с какой стороны ни глянь. Это совсем как дома, когда к сестре Нега приходила… а у ромеев… надо сказать ей…»

Девушка попятилась назад, миролюбивый жест Ингвара её не расположил. Да и кто поверит в лесу грязному чужаку в лохмотьях и с оружием… Покуда её заметил лишь он один, ещё можно бежать. Но одних страх словно бы окрыляет, помогает лететь быстрее ветра, других же напротив – приковывает к месту. Ингвар заметил, как подрагивает в руках у незнакомки плетёная корзинка…

«…кто она? А отец её? Жаль её будет мёртвой видеть… Ну да зачем же мёртвой, так ведь хуже ещё… И чего она здесь? Не бежит даже! Пусть бы побежала хоть. Красивая…»

Раздался знакомый свистящий звук, и девушка, неестественно вскинув руки вверх, упала. У неё из груди торчала стрела.

Обернувшись, Ингвар увидел Фрелава, в этот раз, опуская лук, тот не ухмылялся. Быстрым шагом лучник направился к Ингвару, хлопнул его по плечу и проронил:

– Пойдем, осмотрим её.

Ингвар встряхнул головой и пошёл к телу. Фрелав тем временем говорил как ни в чём не бывало:

– А ты чего стоял, смотрел? Промахнись я, и всё – ушла бы девка и не догнали б, хлопот-то было б!

– Да… – рассеяно протянул Ингвар. – А мёртвой, думаешь, не доставит хлопот? Куда мы её денем теперь?

– Глянулась тебе, что ли? – сально ухмыльнулся Фрелав, – Не горюй, раз виноват, десяток таких тебе притащу. Живыми! До ладей бы дойти…

Ингвар прервал его:

– Ты хмельной, нет? Здесь её деревня в двух шагах! Бросим её – найдут до заката ещё, а с ней и следы наши… – он почувствовал, что в нём закипает злость. – Во невидаль – девку застрелил, заячья душа! Чего довольный-то такой? Нам всё равно её теперь по лесу тащить, только мёртвую…

Лицо Фрелава под бесцветной бородёнкой покрылось красными пятнами. Ингвар понял, что сумел задеть парня.

– А тебя? Может, и для тебя стрелу найти? И папка помочь не успеет, а? – Первуша выпалил это порывисто, на одном дыхании и также резко замолчал. – Ты хотел, чтобы она с визгами металась тут по холмам, а мы её ловили? То-то потеха была бы тем ребятам в броне из деревни!

Ингвар отмахнулся, он знал, что зря надавил Фрелаву на больное, не говоря уж, что по-честному в словах лучника звучало немало правды. Но Ингвара точила странная досада на случившееся. Оставлять девушку в живых – глупость, но отчего-то ему хотелось эту глупость совершить. Всё равно ведь, тело так близко к деревне не оставишь, теперь придётся прятать его, или дальше уносить… Так почему не сохранить ей жизнь, хоть ради того, чтобы она этот путь на своих ногах проделала. Да и пользу она могла принести… Ингвар знал, что гнев его пустой – жизнь девчонки ничего не стоила, а со смертью он знаком уж не первый день. Но сейчас он бы очень желал ещё раз увидеть её живой.

Ингвар с Фрелавом склонились над телом; следом их обступили и остальные, мигом забыв про сверрову неудачу. Глаза девушки ещё выражали удивление и страх, но теперь всё это в них затмевало мёртвое безразличие. Корзина, которую она держала в руках, лежала рядом, голубые, доселе неизвестные северянам ягоды рассыпались меж стеблей кустарника, как галька на морском берегу. Хельг протянул руку, вырвал из груди покойницы стрелу и отдал Фрелаву. Тот молча обтёр её краем рубахи и спрятал в колчан – пригодится.

– Дурная баба, – хмуро сказал Хельг. – Что живой, что мёртвой, всё одно – неприятности нам.

– А как иначе, – хмыкнул Рори, – баба без неприятностей разве бывает?

Шутка одобрения не получила, и Рори смущённо замолчал.

– Надо решать с телом быстрее, – подытожил очевидное Хельг.

Решили, что Фрелав и Лидуль вернутся немного назад, спрячут тело, а потом соединятся с отрядом, сделав небольшой круг в сторону деревни. Отряд тем временем отправлялся по выбранному пути, просто медленнее. Так недолго заблудиться или отстать, но зато появлялась возможность запутать преследователей, если такие появятся. В конце концов в деревне полно воинов, мало ли кто пристрелил девчонку; главное, натоптать как следует на опушке, где и других следов много.

Решение казалось отчаянным, но других отыскать не удалось, да и не привыкать всем уже по краю ходить. Один Лидуль радовался: в поручении он увидал случай проявить свои дарования кормчего – отыскать верную дорогу и достаточно сноровки, чтобы ей пройти. «Да хранят боги ладью, в которой этот олух однажды сядет у руля», – пробормотал себе в бороду Ислейв.

Ингвар вновь шёл последним, смерть девушки – не то приключение, которого он ждал. В голове вновь кружил целый рой мыслей. Как много в мире больших случайностей! Для несчастной темноволосой красавицы поход в лес за ягодами сегодня стал последним, а русам он теперь может угрожать крушением всех их и без того зыбких надежд. Останься она сегодня дома или пойди в другую часть леса, всё могло бы повернуться и по-иному. «Вышла бы замуж, родила бы таких же мальцов, с кудряшками, наверное…». В походах, несмотря на возраст, ему довелось повидать всякое; страдания местных от рук его братьев – совсем не редкость. Но сегодня что-то было не так. Незнакомка остро напоминала ему и сестер, оставшихся на берегу Волхова, и веселых греческих служанок, виденных им в доме Ставроса, и девушек, существующих лишь в его мечтах, о которых он никому не рассказывал. Это одинокое и внезапное окончание жизни в лесу стало для него чрезвычайно личным. Смерть в нём как будто выступила из пелены мутного тумана и глянула змеиным зрачком прямо в сердце. Ингвар понял: когда встречаешься со смертью один на один, глаза в глаза – веришь в неё куда больше, чем когда мрут кругом десятки и даже тысячи.

Продвижение отряда замедлилось. Солнце уже начало клониться к закату, и редкие спицы-лучики, протыкая листву, упирались под ногами северян в мох. Небольшую, но резвую речушку встретили сдержанной радостью, которую усилили ждавшие на том берегу Фрелав и Лидуль – эти двое умудрились их даже обогнать. Добрая половина страхов теперь ушла. Тело спрятали без потерь, а проточная вода собьёт со следа любого, пусть хоть псов гончих за ними пустят. Для верности варяги прошли не меньше тысячи шагов вниз по течению, после чего, хлюпая набрякшими башмаками, вылезли на берег.

В первую ночевку разводить огонь побоялись – слишком неспокойный выдался день. Доели остатки еды, заготовленной на побережье, прибавив к ней лесные ягоды, и легли спать. Ингвар так устал, что даже голода не чувствовал, пожевав высушенную лепешку и заев её пригоршней ежевики, он повернулся на бок и проспал всю ночь сном без сновидений.

В ту ночь нести дозор ему не пришлось, а утром, только показалось солнце, они вновь двинулись в путь. Новый день прошёл спокойно и уныло. Путники продирались через кустарник, поднимали падающих, стирали кровь с исцарапанных лиц и упорно шли вперёд. Природа вокруг не менялась: деревья, колючие ветви, мхи и травы. Идти приходилось то вверх, то вниз, то снова вверх – это выматывало ещё сильнее. Мысли о погоне развеялись – только безумец мог предположить, что кто-нибудь отправится в подобный изнурительный путь, только чтоб узнать, кто убил крестьянскую девчонку. Хельг всё равно выглядел хмурым, но, когда солнце вновь стало из золотого закатно-медным, объявил долгий привал и разрешил развести костер.

С этим справились быстро, вчерашнюю дичь из-за страха погони выпотрошить не успели – слишком явный остался бы след, и мясо пропало. К счастью, Фрелав настрелял ещё, птицы в глубине леса меньше не стало. Освежёванную и разделанную дичь стали не торопясь жарить сперва на огне, а потом на углях, несколько лишних тушек прикопали на ночь с можжевеловыми ветками. Ужин получился восхитительным, мясо приготовили без изысков, но изголодавшиеся за много дней люди Хельга впервые почувствовали себя сытыми.

После ужина костёр затушили, Ингвар снял обувь, расстелил между корней изодранный плащ и растянулся на нем, положив голову на покрытый мхом древесный корень. Рори устроился рядом – он ковырял в зубах заостренной веточкой и ругал мясо за чрезмерную жесткость (хотя остальным оно показалось отменным). Отряд отдыхал, затушенный костёр превратился в границу меж опытом и юностью. Молодые воины расположились по одну сторону, а кто постарше – по другую. Ингвар слышал, как рядом Борг рассказывает истории про девок с каких-то там берегов, ведь только берега в его рассказах и менялись – девки и нравы их везде оставались одинаковы. Байки, конечно же, по большей части Боргом выдумывались, и все, включая его бездетную жену, об этом знали. Молодёжь борговым историям смеялась, хотя некоторые и находили это жалким.

Старики на привалах обычно играли в тафл, но и доска, и фигурки, которых из года в год всюду возил с собой Хельг, пошли ко дну вместе с драккаром. Без объединяющей доски многие заядлые игроки уже задремали, а Эйнар и вовсе уже храпел так, что деревья гнулись. «…левой рукой он дырку в черепе зажимал, а правой – рубил почём зря, пока замертво не рухнул…» – слышал Ингвар пришепётывающий голос Рулава, тот предался воспоминаниям о былых днях.

Ярл лежал в стороне от всех, и если бы маленький лагерь северян увидал посторонний человек, то родство Хельга с сыном распознал бы мгновенно. Одинаково хмурые мины на лице, одинаково застывшие серо-голубые глаза. У каждого имелись свои причины для тяжёлых раздумий, Хельг попросту выбился из сил – завтра ему вновь вести людей, опираясь лишь на ход небесных светил, да мох на деревьях и камнях. Ингвар в выборе пути полностью полагался на отца, но события последних дней не давали ему покоя. И отцу, и сыну не хотелось ни с кем говорить, но если прерывать размышления Хельга никто не дерзал, то Ингвара раз за разом отвлекали, силясь привлечь к общей беседе. Он боролся с этими бесцеремонными вторжениями молчаливым спокойствием, мерно перекручивая пальцами тот самый кожаный мешок с железными спайками, в котором спрятанным хранился неизвестный ему кусочек ромейских писаний.

Рори, не зная, как разговорить друга, решил прибегнуть к вернейшему способу. Напустив на лицо выражение полной непринужденности, он спросил:

– Ну что, Инги, ты ещё не оставил своей мечты выучиться читать по-ромейски?

Хотя расчёт был верным, Ингвар всё же продолжал молчать.

– Знаешь, если не оставил, то, наверное, тебе стоит поторопиться. Нам не шибко везёт в последнее время, и даже если мы, на удивление людям и богам, выберемся отсюда, та убогая харатья, что ты носишь на груди, после всех этих купаний и переходов скоро превратится в труху.

Ингвар хотел отшутиться и тем закончить разговор не начав его, но вместо этого ответил с неожиданной для себя серьёзностью:

– Я успею.

– А, так, значит, всё-таки не оставил! – Рори понял, что замысел работает и что теперь главное, не дать Ингвару снова уйти в себя. – Поражаюсь твоей целеустремленности, дружище, хотя напрочь не понимаю, зачем тебе это всё нужно… Впрочем… Всеотец ради подобного предпочёл лишиться глаза…

– Мы уже обсуждали это, Рори, – не поддавался Ингвар.

– Просто я видел грамотных мудрецов не меньше твоего, и зрелище это не из лучших, чаще всего они и меча-то удержать не могут, ищут защиты у подобных нам, а уважают их лишь в каменных тюрьмах, что они сами себе выстроили. В Царьграде…

– Видимо, в Царьграде мы с тобой смотрели в разные стороны.

– Но согласись, все они как один склонны к занудству! Я ромеев понял достаточно. Да, те, что из простых, мало отличаются от нас, особенно если речь о воинах, пусть они и слабее на порядок, но вот книжные дураки воистину самые невыносимые и необъяснимые дураки в мире…

– О, да! Ты успел понять ромеев, даже не выучившись говорить на их языке. – Ингвар пытался съязвить, но Рори уже слыхал это от него добрую сотню раз.

– Я выучил «налей мне выпить» и «плачу серебром», знание этих колдовских слов отлично помогало мне чувствовать, что жизнь не проходит мимо!

Рори подвинулся ближе Ингвару; остальная молодёжь давно потеряла к ним интерес, многие уже начали устраиваться на ночь. Солнце закатилось, и на лес, словно капюшон синего плаща Одина-странника, опустилась ночь.

Ингвар взбодрился и уже не избегал разговора с Рори:

– По-моему, самый необъяснимый дурак в нашем мире – это ты. Нужно постараться, чтобы среди всего, что мы видели в городе, разглядеть только выпивку да продажных девок!

– Просто я не такой впечатлительный, как ты, да и меня не таскал всюду с собой толстый ромейский купец. Так или иначе, даже если представить, что копание в этих знаках не свернёт окончательно твой беспокойный разум и ты не станешь таким, как те миклагардские мудрецы, я не уверен, стоит ли этот навык таких стараний.

Ночной воздух постепенно остывал, Ингвар поёжился и закрыл ноги плащом.

– Ну, ты не хуже моего знаешь, что это может пригодиться в ведении дел с ромеями, да и в прочей торговле… и если…

– Слушай, я тебя знаю, – Рори опёрся спиной на ствол дерева. – И знаю, что ты учишься не для базарных дел, разве не так? Ты любишь многозначительно вздыхать про свои вопросы и убеждён, что ответы отыщутся именно в этих пыльных свитках. Ты, конечно, как хочешь, но у меня от них только кашель и глаза слезятся…

– Мы всё время ищем ответы на какие-то вопросы, так чего плохого, если поискать их и там?

Рори полагал, что он не из числа тех, кто легко распаляется в споре, но раззадорить своего более серьёзного друга было его излюбленным развлечением, поэтому он продолжал:

– А почему ты считаешь, что те тощие старцы, что просиживают свои задницы в каменных башнях, знают об этом мире больше нас с тобой? Ведь мы видим волны, что стелются под борта наших драккаров или падают сверху на наши головы. Мы вдыхаем запахи трав и цветов, которые никогда не будут сохнуть в их душных комнатах, едим дичь, сочную или сухую – неважно, зато в краях, которые даже не снились ни им, ни их таким же скучным учителям и ученикам… Пока они пялятся в книги, мы по-настоящему пробуем жизнь, хотя её стряпня и не всегда приятна на вкус. Чему нам у них учиться-то?

– Взгляните-ка на него! Хорошо сказано! Жаль, что ты не умеешь писать, возможно, те самые тощие мудрецы в башнях разбирали бы и твои закорючки в свитках! – со смехом сказал Ингвар.

– А что толку, если ты-то всё равно не сумеешь прочесть!

Ингвар оставил колкость без внимания и сказал уже серьёзно:

– Знаешь, Рори, путь, который ты предлагаешь, представляется мне путём слепого или безногого по слишком длинной дороге. Глядя на моего отца и самых седых стариков нашей дружины, я понимаю: чем дальше идёшь по нему, тем меньше желания увидеть его конец и тем меньше страсть найти ответы, что важны для нас сейчас…

Рори раздражённо вздохнул:

– Для тебя важны, не для нас. Не говори за всех, друг мой.

– Ты любишь перебивать меня в самый важный момент, – Ингвар замолчал под выжидающим взглядом друга. – Словом, можно наесться жизнью хоть до колик в животе, но ничего в ней не понять, как большинство из нас и делает. Вот это и кажется мне самым обидным.

Ингвар смотрел мимо собеседника, на еле тлеющие под толстым слоем пепла угли костра. Ещё немного, и они погаснут окончательно – это будет негласным знаком, что пора отойти ко сну.

– Ну что, навестить-то в свою каменную башню пустишь меня? Духоту разогнать. – спросил Рори.

– Нет уж! Жизнь с топором в руках я на такое не променяю! – Ингвар метнул горячий взгляд в сторону друга. – Я просто… хочу знать немного больше, чем всего лишь Ингвар, сын Хельга.

– Ну хотя бы это радует, иначе на привале и поговорить будет не с кем.

– Не думаю, что всё так плохо. Ты бы стал славным собеседником Боргу, а то его истории о великих победах над продажными девками изрядно растеряли остроту, ему нужен вдохновитель.

– Нет, он не возьмёт меня в свои – там место любителям поговорить, я же предпочитаю действовать, – хохотнул Рори. – Так что даже ты туда впишешься лучше, ты же любишь чужие словеса, а то и сочинишь что-нибудь великое об этом!

– Пока что я не умею даже читать, – отмахнулся Ингвар.

– Так вот тем более странны твои нежные чувства к этой пыльной рухляди.

– Любовь к этой пыльной рухляди поможет не ходить в моих поисках нахоженной тропой – ведь на ней редко попадаются новые ответы.

– О! Ну тогда наша нынешняя дорога должна тебе нравиться – ей явно не ходил еще никто…

Ингвар не ответил на эти слова, и Рори, слегка ткнув друга кулаком, добавил:

– Любишь ты высокопарные словечки.

– Как будто ты ждёшь от меня чего-то другого! – воскликнул Ингвар. – Так не жалуйся, что я тебя развлекаю.

Ответив так, Ингвар повернулся на бок, давая понять, что развлечение окончено.

Рори вздохнул и тоже начал готовиться ко сну. Все остальные, за исключением дозорных, уже затихли, а кое-кто и крепко спал. Ингвар, отвернувшись, ещё долго лежал с открытыми глазами. Он знал: Рори использует его склонность к новому всякий раз, как пытается его разговорить, однако эти беседы ему нравились. Рори умен и хитёр, хотя в нём и нет той горячей жажды всегда добираться до сути. Жажда эта всегда мешала Ингвару наслаждаться простыми радостями жизни воина. Да, Ингвар искренне любил эту жизнь: и солёный морской ветер в парусах ладей, и звон оружия в схватках, и вид новых берегов – всё то, о чём они только что говорили. Но его, однако, жгла изнутри мысль, что это не вся жизнь – что можно чувствовать острее, познавать больше и смотреть глубже. Тягучее чувство внутренней пустоты усугублялось и тем, что в речах и глазах стариков-соплеменников он не находил ответов на вопросы, то и дело возникавшие в его голове.

В конце концов он уснул, и на этот раз сны, яркие и беспокойные, донимали его всю ночь, чего не случалось с начала той злополучной бури. Во сне Ингвар видел убитую накануне девушку и читал с ней диковинную книгу на пороге дома Ставроса в Царьграде, рядом был и насмехающийся Рори, и угрюмый Хельг; в какой-то момент Рори выхватил лук и выстрелил в раскрытую книгу, но стрела, проделав странный и неправдоподобный путь, вонзилась в горло Хельгу. Ингвар бросился к отцу, а безымянная красавица вдруг залилась весёлым смехом. Ингвар долго нёс куда-то истекающего кровью отца, пока в утреннем тумане не показался большой Хельгов дом в ладожских владениях, в котором прошло детство Ингвара. Потом он видел свою мать, изрядно постаревшую с их последней встречи, вместе с ней молился Мокуше и Хорсу и прыгал через костёр с сестрами. Следом шла череда неясных видений, которую прервал Хельг, на этот раз вполне живой:

– Вставай парень, выступаем.

Ингвар протёр глаза, отогнать сон не составило большого труда – хорошо выспаться ему не помешали и тревожные сны. Сквозь кроны деревьев пробивались робкие солнечные лучи: их было слишком мало, чтобы согреть озябших после сна на сырой земле русов, но достаточно, чтобы немного поднять настроение.

– Как спалось, мальчик? – бросил перевязывающий рядом пояс Рулав.

– Неплохо! Приснилось, что Рори застрелил моего отца, – в тон ему ответил Ингвар.

– О, славный сон! За прошедшие двадцать лет мне раза четыре снилось, как я снёс твоему отцу голову, то во время дележа добычи, то на тинге, то и вовсе просто так, но он, видишь, живучим оказался, не меньше моего…

Старики посмеялись в бороды, а Хельг с улыбкой толкнул в плечо Рулава и потрепал по голове сына – со времени выхода последнего из нежного возраста ярл делал так не часто. Видно, думы прошедшего вечера принесли свои плоды, хотя Хельг и не счёл нужным с кем-либо ими делиться.

Дорога не стала легче, но сытость и славный отдых повлияли на всех благотворно: сил прибавилось, шли весело, добрый настрой предводителя передался и остальным членам отряда. Утро сменилось жарким летним днём, и преграждающие путь палящему свету деревья теперь, напротив, сослужили хорошую службу. Затем настал вечер с отдыхом у костра и свежей дичью, а следующий день северяне вновь посвятили борьбе с этим как будто бескрайним лесом. Так продолжалось и в течение следующих двух суток; на третьи ветер со стороны моря пригнал чернильные, разбухшие точно от злости тучи, и полил дождь. Он начался утром, продолжался весь день и половину ночи, вымочив людей Хельга насквозь. Поначалу те пытались идти вперед – время по-прежнему стоило дорого, но ноги вязли в образовавшейся жиже, а мокрая обувь стирала ступни до крови. Местами вода доходила путникам до колен, настолько силен был этот ливень.

– Кажется, море скучает – наша разлука длилась совсем недолго, а оно уже идёт за нами следом, – проронил старый Бор, обычно молчаливый.

В конце концов северяне на самой вершине одного из холмов, где не скапливалась вода, соорудили несколько шалашей из веток и решили ждать, пока дождь не станет меньше. Самодельные укрытия ещё могли противостоять бьющим сверху ливневым струям, но против общей сырости оставались бессильны. Воины жались друг к другу, надеясь согреться. «Если кто устал идти – боги вновь посылают вам возможность утонуть», – сказал Хельг. Ингвар почувствовал, как трясутся спины остальных, но не понимал, то ли те смеются отцовской шутке, то ли не могут унять дрожь.

Когда непогода отступила, Сдеслав, за ним Эйнар и Хельг попытались развести костер, но в окрестностях стоянки не обнаружилось ни одного сухого листика для растопки. Остаток ночи провели в темноте и сырости, а на утро выступили в путь. Вскоре после полудня на привале Сдеславу удалось добыть огонь; пока сварили пустоватую мясную похлебку и просушили одежду с обувью – завечерело, и Хельг приказал устраиваться на ночлег.

После этого сырого приключения отряд продолжил двигаться прежним путём, вернее путём, который они таковым предполагали. После нескольких суток ходу через покрытые лесом холмы достоверно сказать, насколько они отклонились от изначального направления, не мог никто. Солнце вставало и садилось ещё дважды, и вот, деревьев вокруг них становилось всё меньше, а ветер, не ощутимый в чаще, посвежел и трепал порывами путникам грязные волосы. Вскоре северяне вышли на открытую местность с редкими разбросанными кустами. Солнце теперь немилосердно жгло их безо всяких преград, но зато с чувством открытого неба над головой даже дышать стало легче. Вдали блестели горы, по расчётам Хельга отряду предстояло обойти их с восточной стороны. Оглядев людей, ярл сказал:

– Сегодня долгого отдыха не будет до глубокой ночи. Мы должны пройти как можно больше, ну а дух переведём завтра, если отыщем подходящее место. Ходить при свете солнца снова опасно.

До заката оставалось всего несколько лучей, но прежде наступления полной темноты им удалось одолеть не менее десяти тысяч шагов, а после – вдвое больше. За всё это время они не встретили ни души, да и вообще какого-либо намёка на хозяев земли. Однако под утро перед едва держащимися на ногах русами вдруг возникли стоящие рядами деревья. Ряды стояли слишком ровно, чтобы предположить, что природа сама насадила их здесь – это был явно итог человеческого труда. Ветви деревьев гнулись к земле от тяжести поспевающих плодов, приковавших к себе внимание северян, снова порядком изголодавшихся. Охраны не было, но Хельг приказал урожай не трогать; казалось, только в нём вид этих сочных, слегка приплюснутых огненного цвета комков не усыпил природной бдительности. В конце концов он разрешил Волху с Фрелавом сорвать с десяток – но быстро и осторожно, чтобы пропажу не смогли обнаружить. Сделав дело, варяги двинулись прочь. Направление пришлось изменить, чтобы не встретиться с хозяевами рощи, если она всё же кому-то принадлежала. Когда солнце достигло полуденной высоты, пришло время искать обитель для привала. Вид вокруг снова стал меняться, сперва начали попадаться большие валуны, и чем дальше, тем более скалистый облик приобретала местность.

После долгих поисков место для дневки нашлось. Его выбрал лично Хельг: укромную поляну посреди невысоких щербатых скал, в стороне от троп, которых стало попадаться на пути всё больше. Она была защищена от вражеских стрел и достаточно неприметна, чтобы случайные прохожие не могли северян заметить. Расщелина с северной стороны позволяла людям Хельга скрыться при неожиданном нападении. Устроившись на отдых, они подкрепились остатками мяса, приготовленного накануне, и разделили добычу из заброшенного сада. Плоды оказались ещё недостаточно спелыми, однако приятными на вкус; сладковатые и слегка вяжущие рот, они сделали отдых немного красочнее, хотя и быстро закончились.

Заступать в дозор первым выпало Ингвару и Первуше. Молодые люди уселись меж южных камней – так они не упускали из виду спящих товарищей и в то же время сохраняли обзор на окрестности.

– До гор рукой подать, – мечтательно произнес Первуша, поигрывая засапожным ножом. – Как думаешь, долго нам ещё идти?

– Думаю, ещё прилично, но отец говорит: самое трудное прошли уже.

Ингвар посмотрел на серые верхушки гор. Он слыхал, что верхушки должны быть белыми, но, видимо, летняя жара растопила снег даже там.

Первуша тем временем продолжал:

– Да уж, хотя почём нам знать, что он не ошибается – он тут вроде впервые, как и все…

– Тогда, может, ты нам дорогу покажешь? – Ингвар раздражённо вздохнул. «Хорошо, что не мне принимать все эти решения, а то пришлось бы спорить с каждым подобным дуралеем», – мелькнуло у него в голове.

– Да ты не злись, я ж не к тому, что не прав твой старик, – суетливо пробормотал Первуша. – Просто в такой-то переделке любой ошибиться может, и тогда топать нам так до самого Великого Океана… Но если Хельг скажет – я пойду, не думай…

– Упорный же ты человек, Первуша! – Ингвар не сдержал улыбку.

– А то! Но с твоим отцом кто не пошёл бы? Его боги любят, а это дорогого стоит. Его сам Энунд уважал.

– Да не скажу я отцу, не переживай! Сомневаться всем свойственно, – вполголоса проговорил Ингвар. – А боги… боги создали нас себе на потеху, поэтому их милость – штука не менее опасная, чем гнев.

Первуша смешался, и разговор сам собой заглох. Юноши смотрели на горы, каменистую равнину, подавляя желание спать и то и дело вскидывая головы. Солнце уже становилось обжигающим, но утренняя свежесть ещё не прошла, всё в этой картине дышало бодростью, кроме двух измученных дозорных. Но вот их смена кончилась, и на камни уселись Сдеслав и выпавший ему в помощь толстяк Сверр.

Едва сменившись, Ингвар свалился без чувств. Когда уже на закате его начали будить резкими толчками, юноше показалось, будто спал он всего несколько мгновений. Продрав глаза, Ингвар увидел тревожные лица товарищей; отец с видом пасмурным, чернее тучи, стоял к нему вполоборота неподвижно. Ингвар спросил, в чём дело, у стоящего ближе всех к нему Фрелава. В ответ тот бросил коротко:

– Рори пропал.

«Побери его леший», – мысленно воскликнул Ингвар.

– Когда вы это узнали? – спросил он уже вслух.

– Ему выпало нести дозор вместе с Бором, старик, будь не ладен, задремал в самом конце, а когда мы его растолкали, Рори уже не было.

«Будто и вправду леший побрал», – вновь подумал Ингвар.

Меж тем Хельг обратился к дружине:

– Рори славный парень, хотя и болван большой. Времени на поиски у нас, почитай, нет. Рулав сказал, след на запад уводит – проследим его, и, если к полуночи дурака не отыщем, пойдём дальше без него.

Сердце Ингвара упало: Рори единственный из старых друзей, остававшийся рядом. Смерти и потери для варягов – дело привычное, но лишиться лучшего друга, да ещё теперь… самое отвратительное событие с начала похода, даже шторм по сравнению с этим чем-то более светлым казался. «Но оставить дозор… уйти – даже для него такое слишком. Отец ни слова об этом не сказал, не хочет людей злить, неужто Рори жалеет…»

В конце концов Ингвар отбросил плохие мысли, решив, что грустить рано – «От Рори можно чего угодно ожидать, глядишь, найдётся быстрее, чем думаем».

Тем временем все приготовились выступать. Перед этим Хельг отчитал Бора, устраивать разбирательство и выносить приговоры не стали – не ко времени; но ярл, не считаясь с давней дружбой, пригрозил Бору смертью, повторись подобное ещё раз. Никто не возражал, а некоторые даже сочли решение Хельга чересчур мягким. Однако тратить силы на споры никто не хотел, и северяне двинулись в направлении, обратном тому, по которому шли вчера.

Теперь шли ещё осторожнее, наготове держали луки, мечи и топоры – за дни пути оружие залежалось без дела, даром что из бури спасено. Так, от валуна к валуну – благо здесь их будто кучно разбросали могучие великаньи руки – варяги приближались к плодовитому саду. По следам Рори, ещё совсем свежим, отчетливо читалось – юноша бежал. Неровная каменистая местность ограничивала обзор, северяне прошли не меньше четырех тысяч шагов, когда вечернюю тишину вдруг разрезал звон тетивы и свист летящих стрел.

Старого Бора убило наповал, Лидуль получил стрелу в плечо, а Фрелав в ногу, остальных спасли сгущающиеся сумерки. Стрелки прятались за камнями вокруг места, куда уходил след Рори.

Северяне рассредоточились, укрывшись за двумя лежащими рядом валунами, – так заранее условились на случай опасности. Всё происходило быстро, точно с обрыва падало. Хельг отдал единственный возможный теперь приказ – отступать к месту стоянки, ведь оттуда ещё оставалась возможность уйти в горы.

Стрелу из фрелавовой ноги извлекли, ногу наскоро перевязали, то же самое проделали и с плечом Лидуля. Двое воинов выразили желание нести Фрелава на руках, но тот криво усмехнулся и покачал головой.

– Боги выбор сделали. Дальше вы сами. С такой ношей, как я, вам далеко не уйти.

Хельг хмуро кивнул и достал меч, но Фрелав остановил его:

– На ваше счастье, руки мои целы, и уж с луком управлюсь. Вам же нужно, чтоб кто-то вас прикрывал.

Вместе с Фрелавом вызвался остаться его родич Волх. Лидуль из-за ранения стрелять не мог, поэтому шёл на прорыв с остальными. Прощаться не стали – готовность к смерти не упраздняла стремления выйти из боя живыми. Каждый вознёс молитву богам, в которых верил, после, не говоря ни слова, воины выдвинулись к цели.

Их осталось слишком мало для плотного строя, стена щитов только облегчила бы задачу лучникам противника. Поэтому люди Хельга шли по одиночке и не по прямой – петляли, что хоть и замедляло скорость, но зато и предохраняло от прицельных выстрелов.

Вскоре их вновь начали осыпать стрелами. Однако ночная тьма и те простые уловки сделали своё дело: ни одна стрела не достигла цели, хотя из щитов Хельга и Эйнара торчали серые хвосты оперений.

Надежда на удачный исход становилась всё крепче. Судя по всему, стрелков насчитывалось человек двадцать и задача перед ними стояла чересчур сложная… Если впереди варягов не ждала засада, то враг мог добиться своего, только выйдя из укрытия и нанеся удар в открытую.

Понимал это и вражеский военачальник, поэтому после долгих неудачных попыток поразить беглецов стрелами из-за холма, шагах в пятистах от отряда, вынеслись десятка три всадников с факелами в руках. Тогда в дело вступили оставшиеся за камнями Волх с Фрелавом. Всадники наступали кучно, и стрелкам-русам дюжиной выстрелов удалось уложить не менее пятерых.

Но выбить из игры всех – дело непосильное, всадники приближались, топот копыт их коней отдавался в земле всё гульче. Обернувшись, Ингвар понял, что уже может различить тюрбаны на их головах, смуглые лица и кривые клинки в отсветах огня. Глупо тягаться в беге с лошадьми. Сын Хельга остановился и сжал топор, Он к врагу ближе всех, значит, это его судьба. Время как будто замедлилось; кинув последний взгляд на удаляющихся друзей, Ингвар метнулся навстречу противнику. Уйдя в сторону от первого коня и клинка всадника, Ингвар обрушил свой топор на круп взбудораженного животного. Брызнула кровь, всадник вылетел из седла и растянулся на земле, там его нашел меч Рулава – старый воин тоже решил, что его поход окончен и теперь наносил жестокие удары пытавшимся окружить его конникам. Этот бросок двоих северян растянул и замедлил удар врага.

Ингвар больше не думал ни об отце, ни о товарищах, в голове было только пьянящее чувство боя: ожесточение и возбуждение. Вокруг он видел конных и пеших врагов, увернувшись и пропустив двоих, он схватился с третьим, отразив удар его меча и крутанувшись кругом, изо всех сил рубанул его по спине. Топор пробил кольчугу, и хруст ломающихся костей возвестил северянину, что враг повержен. Ингвар двигался уверенно, полностью отдавшись обуявшей его ярости, уклонялся, нападал, шёл вперёд и отходил назад, выводя противников из равновесия. Краем глаза он заметил, что бьётся не один: не менее шести северян тоже схватились со смуглолицыми. Часть всадников спешились, а из-за холма и из-за камней появилось ещё десятка два-три воинов. Усталости Ингвар не ощущал, но врагов становилось всё больше, а пространства для движения всё меньше. Вскоре юноша оказался окружён плотным кольцом вражеских бойцов; он помнил основное правило кругового боя «Не стоять на месте», но кольцо сжималось. Судьба хранила Ингвара от чужих клинков, за исключением нескольких порезов и ссадин, он оставался абсолютно цел, но какой был в этом толк, если надежда прорвать окружение померкла.

«Так вот он каков, мой последний бой», – эта мысль прорезала сознание юноши сквозь горячку сражения. Последний бой! Это значит, что не будет ни подвигов, ни славы, ни новых походов, ни рассказов у костров; серые верхушки гор вдали так и останутся неизведанными; он не научится читать и больше не узнает ровным счётом ничего о мире, да и вообще – ничего и ни о чём. Его боевой топор не перейдёт к сыновьям и внукам, а достанется одному из низкорослых темнобровых южан. Да и что топор, ни детей, ни внуков, ни его рода больше не будет никогда на земле. Никогда на земле. Пустота неизведанного, Вальхалла, обитель праотцев – что будет после…

«Последний бой!» – мысли проносились в голове, и он складывал их на лад песни, созвучно ударам своего топора и движениям тела. Теперь, в этом чувстве собственного бессилия, начала накатывать усталость. Юноша собрал последние силы и с боевым кличем рванулся вперёд, прямо навстречу копьям и мечам противника. Боль ударила в затылок тяжело и тупо, словно в колокол. Лязг оружия, крики воинов начали удаляться, а ночной мир стал меркнуть и исчезать. «Последний бой!» – снова пронеслось в сознании последним всполохом гаснущего света.

Глава II

Тер-Андраник стоял на крепостной стене Багарана, крики петухов возвещали о начале нового дня. Взгляд его приковала к себе пышная кавалькада, медленно отдалявшаяся от города вдоль скалистого берега Ахуряна. То были люди католикоса Иованнеса – святейший владыка покидал город последним из многочисленных съехавшихся сюда со всех концов страны гостей.

Пожав плечами и усмехнувшись себе под нос, тер-Андраник развернулся и зашагал в сторону лестницы. Дозорные, до этого расслабленно опиравшиеся на защитные зубцы, завидев его, спешно прервали свою беседу и вытянулись по струнке. Он же, проходя, махнул им рукой, после чего шагнул в дверной проем под тёмные своды башни и спустился вниз.

Это был сухой, но крепкий мужчина средних лет, волосы его поседели почти на треть, и у лба уже виднелись залысины, зато борода его была густой и опрятно подстриженной, хотя и ей не удалось уберечься от седины. Задумчивые карие глаза прятались под толстыми бровями, крючками загибающимися вниз возле висков. Одна бровь всегда была чуть-чуть приподнята, что придавало его лицу легкий оттенок удивления. Одет мужчина был в потрёпанную коричневую рясу, что вкупе с висящим у него на груди деревянным крестом, украшенным резными узорами, выдавало в нём христианского священника.

Тер-Андраник происходил из древнего нахаррарского рода Аматуни, его отец Хамам был вассалом владыки Васпуракана Гагика Арцруни, теперь самочинно провозгласившего себя царём в своём княжестве. Впрочем, Хамам Аматуни этого уже не застал: он давно покоился в семейном склепе, оставив свои земли и титул старшему сыну – Ваану. Младшего же Андраника ещё до вхождения в возраст готовили к делам духовным, отчасти из-за набожности родителей, но в большей степени из-за возможностей, открывающихся священникам и монахам. Андраник, одарённый юноша, уже в детские годы мог цитировать наизусть обширные отрезки из «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци и псалмов царя Давида, но душа его тяготела к воинскому ремеслу и государственным делам. Тем не менее, не желая противиться воле отца, он поехал учиться сперва в Эчмиадзинский монастырь, а затем в город Двин, где его, к тому времени уже возведённого в сан дьякона, заприметил католикос Иованнес.

Католикос, будучи одним из самых образованных людей своего круга, да ещё и не лишённым внутреннего чутья, сразу понял, что в молодом человеке скрыты таланты, которые нельзя похоронить в обычном приходском служении, и взял его к себе как помощника и келейника. После он отправил молодого иерея ко двору царя Смбата II своим доверенным лицом, и там тер-Андраник впервые увидел, что такое власть вблизи. Давая Смбату взвешенные и разумные советы, тер-Андраник в скором времени завоевал и его доверие, после чего государь попросил католикоса оставить священнослужителя в своей свите. Войдя в ближний круг царя, молодой человек с успехом использовал обретённое прежде знание воинской науки, умение хорошо ездить верхом и выносливость. Он стал начальником над исполнением особых царских поручений, а такое положение требует от лица, его занимающего, идеального сочетания развитости умственных и физических способностей. Ему отчитывались соглядатаи, возвращающиеся из арабских или ромейских владений, и отряды воинов, нёсшие дозор на неспокойных границах. Вместе с царём тер-Андраник строил замыслы военных кампаний и ездил мирить повздоривших нахарраров.

Когда повзрослел наследник престола Ашот, царь определил тер-Андраника ему в наставники. При государевом дворе в Еразгаворсе сложно было найти человека, в котором опытность в политических и военных делах сочеталась бы с верностью и безукоризненным прошлым. Священник служил царевичу хорошо; после того, как Смбат встретил в арабском плену свою гибель и Ашот взошёл на престол, тер-Андраник по-прежнему оставался рядом с ним. Ведь задачи, стоящие перед молодым монархом, были ещё сложнее, чем те, что приходилось решать его отцу. Страну раздирали противоречия горделивых князей, а соседи – саджидские эмиры – подливали в огонь междоусобиц всё больше масла, попутно прибирая армянские земли к своим рукам.

Однако новый царь, несмотря на свой молодой возраст, проявил недюжинную воинскую отвагу и умение в государственных делах, сплотив вокруг себя влиятельные роды и заключив союз со многими окрестными христианскими правителями, включая даже ромейского императора. Это дало истерзанной стране силы приготовиться к борьбе и с иноземным игом.

Сам Тер-Андраник пользовался всеобщим уважением, хотя некоторые полагали, что подобный образ жизни не к лицу Божьему служителю. Ведь всё это время он оставался священником, а в перерывах между поездками и походами даже совершал таинства в церкви небольшого селения близ Вагаршапада, где он поселил семью. Также встречались и те, кто не мог простить ему васпураканского происхождения, близости его брата к Арцрунидам, коих почитали предателями и основными противниками Багратуни в деле объединения армянских земель. Тер-Андраник, впрочем, большого внимания ни тем, ни другим не уделял, иногда только замечая, что желал бы тихой жизни простого священника рядом со своей семьей и подальше от политических игрищ. Конечно же, это были только слова, потому что, несмотря на все усилия, дел при государевом дворе меньше не становилось.

Прошедшая неделя имела для короны особенную важность: в Багаран съехались люди, без которых мир в стране был просто немыслим. Среди них – великий ишхан Сюника Смбат, ишхан княжества Геларкуни Васак, владыка Гардмана Саак Севада и многие другие влиятельные люди, способные выставить на поле боя не одну тысячу воинов. Приехал даже дядя и тёзка царя Ашот сын Шапуха, прозванный Деспотом. Он приходился внуком первому царю из династии Багратуни, и эта генеалогическая деталь стала поводом для его всё крепнущего желания потеснить младшего родственника на царском престоле.

Дядя и племянник едва не рассорились безвозвратно, потому как первому было тяжело принять превосходство сына своего брата, но тут положение спас католикос Иованнес, своевременно решивший почтить съезд своим присутствием. Пристыдив родичей, он добился хотя бы видимости их примирения и даже взаимных объятий. Однако дальше дело не продвинулось: никаких конкретных договоренностей достигнуто не было и меж собой оба Ашота держались довольно сухо.

– Вражда между ними ещё долго не остынет, но, по крайней мере, сегодня она не будет смущать остальных нахараров, – сказал тогда тер-Андранику католикос.

– Зато иначе нам бы открылось, что в головах у остальных. Сын Шапуха выражает своё недовольство не таясь, а что скрывается за улыбками и добрыми речами других князей, нам неизвестно… – ответил священник, не разделявший благодушия своего духовного отца.

За исключением этой сокрытой ссоры, остальные встречи прошли хорошо: князья со всех концов страны принесли клятвы и положили свои мечи к ногам царя Ашота, признав его своим владыкой. Царь же в свою очередь щедро одарил каждого из ишханов подарками и с каждым попытался установить дружеские отношения, пользуясь помимо титула своим природным обаянием.

Тер-Андраник опасался, что страстность характера и вспыльчивость, отличавшие молодого государя, могут помешать переговорам. Но напротив, эти качества убеждали собеседников в искренности монарха и располагали их к нему. А тот, в свою очередь, сумел обуздать свой буйный норов и ни разу не пустил в ход кулаки – уж не молитвами ли католикоса Иованнеса?

Погрузившись в осмысление событий минувших недель, тер-Андраник направился от ворот Багарана в сторону царского дворца. На самом деле дворцом это строение называли скорее из-за того, что он принадлежал правящему роду, на вид это был обычный крепкий каменный дом, просторный, с высокими сводами, но всё-таки без изысков. Когда тер-Андраник впервые его увидел, то подивился скромности своего повелителя, ведь этот дом ни в какое сравнение не шёл с хоромами, которые строили для себя прежние государи в Двине или тот же Гагик Арцруни на острове Ахтамар. Тер-Андраник уже давно не бывал в родных краях и чувствовал, что теперь его дом здесь, во владениях рода Багратуни, однако сам Гагик не покидал его мыслей. Владыка западноармянских земель вот уже несколько десятилетий оставался головной болью для тех, кто мечтал объединить все христианские территории нагорья и окончательно разделаться с тягостной зависимостью от магометан.

«Если твоего господина одновременно попросят о ночлеге и пропитании сам Иисус Христос и десятитысячное арабское войско, то он предпочтёт того, кто заплатит ему больше», – такими словами тер-Андраник ответил своему брату, когда тот в последний раз уговаривал его вернуться на родину.

Гагик всегда умело использовал попытки арабского востикана вбить клин между влиятельными армянскими родами в свою пользу. Сейчас он был уже стар, но ни тер-Андраник, ни другие царские советники не верили, что возраст может смирить горделивого и жадного до власти владыку Арцрунидов.

⠀

* * *

Город просыпался, тер-Андраник шёл по главной улице; вокруг ремесленники уже открывали свои лавки, купцы завтракали на постоялых дворах, готовились к торговым встречам. Несмотря на неспокойные времена, жизнь в городе била ключом и торговцы прибывали сюда каждый день – в основном арабы, греки и персы. Военные дела властителей мало влияли на желание этих предприимчивых людей получить прибыль, поэтому, как только на дорогах становилось спокойнее, караваны и обозы вновь тянулись из разных концов Армянского царства и от его соседей. Конечно же, Багарану было далеко до Двина или Карса, но выгодные торговые сделки нередко заключались и здесь.

Дойдя до дворца, тер-Андраник поднялся в небольшую комнату, которую ему выделяли, когда он гостил в этой государевой обители. Там он прочитал утренние молитвы, после чего, отклонив предложение слуги о завтраке, проследовал прямо в близлежащую церковь святого Иованнеса к обедне. Его встретил настоятель храма тер-Аваг – уже немолодой священник с одутловатым лицом и длинными ухоженными волосами. Он только что закончил совершать проскомидию и, увидев тер-Андраника, первым делом спросил:

– Святейший владыка не почтит нас сегодня своим присутствием?

Тер-Андраник заметил, что в церкви всё готово для богослужения с епископом: постелены ковры и поставлены специальные деревянные троны. Да и служить отцы начали по недавно переведенному с греческого чинопоследованию литургии ромейского святого Василия – все знали, что католикос любит новые богослужебные опыты.

– Нет, владыка уехал ещё до обедни, но передал, что его святые молитвы всегда пребудут с вами отец Аваг, – тер-Андраник ответил расхожей фразой, потому что в своём последнем разговоре с католикосом они не вспомнили о тер-Аваге ни разу. Было множество куда более важных тем, а обещание святых молитв тот просил передать молодому царю. Но тер-Аваг – хороший человек, да ещё и очень тревожного характера, поэтому тер-Андранику хотелось его успокоить.

– Мы так надеялись, что он ещё раз удостоит нас чести сослужить ему за литургией… и трапезу прощальную для него подготовили… – грустно покачал головой тер-Аваг.

– Его святейшество выехал раньше, потому что ему предстоит длинный путь и ему хотелось одолеть хотя бы часть его до наступления дневной жары. Но не беспокойтесь, он был глубоко тронут вашим приёмом и обещал, что ещё обязательно посетит Багаран.

Лицо тер-Авага по-прежнему выражало обеспокоенность, но голос теперь звучал бодрее:

– Что ж, нам остаётся только смиренно ждать.

Тер-Андраник кивнул, взял из рук мальчика-пономаря расшитую золотом фелонь, надел её и пошёл к престолу. Было время начинать литургию.

Народу в церкви собралось немного по причине буднего дня. Тер-Андраник пытался оставить все мирские тяготы за пределами богослужения, но мысли всё равно лезли в голову. Царь двумя днями ранее уехал менее чем с двумя сотнями воинов в страну Гугарк к братьям Гнтуни – Васаку и Ашоту. Братья Гнтуни присягали ещё царю Смбату и ни разу его не подвели. Сейчас они уже привыкли за долгие годы междоусобных войн к жизни, не обременённой вассальными обязательствами, но если государю удастся заручиться и их клятвами, то страна будет окончательно готова к противостоянию арабам, и ни Арцруниды, ни дядя царя уже не сумеют внести разлад среди христиан. Подошёл его черед давать возглас и, отбросив в сторону все посторонние мысли, он вознес молитву Богу за его помазанника на этой земле.

К евхаристическому канону тер-Андраник собрался волей и провёл остаток литургии в усердной молитве. По окончании богослужения духовенство отправилось к завтраку – к той самой трапезе, что готовилась для католикоса. Стол ломился от множества блюд, и аппетит святых отцов не оставлял им никаких надежд, правда, среди присутствующих было немало монахов, и те уж проявляли соответствующую их статусу умеренность. Андраник ел быстро, попутно придумывая расплывчатые ответы для донимавших его расспросами собратьев. Все они знали о его близости к царю и политическим делам; несмотря на то, что за глаза многие осуждали подобный образ жизни, интерес к подробностям прошедшего съезда князей всё же перевешивал. Устав отшучиваться и менять тему, тер-Андраник на очередной вопрос прямо ответил:

– К сожалению, ничего более не могу открыть, не нарушив государева повеления.

За столом воцарилось неловкое молчание, и его виновник уже начал искать повод выйти до завершения трапезы, но он неожиданно отыскался сам собой. – В зал вошел Айк, слуга и келейник Андраника, и сказал ему на ухо, но всё же достаточно громко, чтобы окружающие слышали:

– Вараздат вернулся.

Это было хорошей новостью. Вараздат, один из лучших разведчиков царской дружины, числился еще и старым другом тер-Андраника. Вместе их свела служба царю Смбату, а пережитые во множестве вылазки и опасные поручения привязали этих двух разных людей друг к другу.

Тер-Андраник отодвинул тарелку, поклонился собеседникам и вышел из-за стола. На улице оказалось полно народу – городская жизнь шла своим чередом.

– Где он сейчас? – осведомился тер-Андраник,

– Как всегда, у дяди Мукуча во дворе, обедать собирались.

Дядя Мукуч – хозяин небольшого постоялого двора на юге города, люди тер-Андраника всегда останавливались у него, приезжая в Багаран. От церкви до него было неблизко, поэтому священник и его спутник поехали верхом, благо Айк заранее подготовил лошадей. Комья уличной грязи разлетались под копытами, а многочисленные прохожие разбегались в стороны заранее, чтобы дать дорогу всадникам и не получить увечья самим. Дом, в котором дядя Мукуч селил гостей, представлял собой просторное трехэтажное здание, сложенное из тесанных камней. Он построил его совсем недавно, раньше тут стоял его прежний дом из дерева и глины. Гостиница никогда не пустовала, поэтому в таверну на первом этаже не редко наведывались и местные жители – порасспрашивать приезжих о новостях или просто выпить кружку ячменного пива в хорошей компании.

Мукуча на месте не было, и пришедших встретил его сын Нарек, полный краснощёкий малый с вечно жирными руками и пышной шевелюрой.

– Ну что, святой отец, соскучились по нашей жареной свининке? Уж мы-то знаем, что тебе не по нраву та еда, которой тебя пичкают монахи!

– Возможно, ты удивишься, но они неплохо понимают в готовке, особенно когда в городе католикос. В конце концов все ж мы люди!

– А, вот, значит, почему тебя было не видно всю последнюю неделю, – рассмеялся толстяк.

– Сегодня ты знаешь, зачем я здесь.

Нарек посерьёзнел и неопределенно махнул рукой в сторону таверны:

– Я провожу.

Они зашли внутрь, их сразу обдало запахом вкусной еды и хмельных напитков. Многие люди за столами здоровались с тер-Андраником – он был единственным священником, который мог встретиться в этом заведении, поэтому его знали почти все. Вараздат с четырьмя спутниками сидел на другом конце зала, и, чтобы добраться до них, пришлось долго петлять между столов. Когда они наконец были на месте, четверо молодых воинов подошли к тер-Андранику под благословение, а Вараздат крепко обнял священника:

– Ну здравствуй, брат.

– Для тебя я святой отец, – с серьёзным видом мотнул головой тер-Андраник.

– И это не мешает тебе оставаться моим братом, хотя свой священный сан ты и носишь дольше, чем я имею удовольствие тебя знать.

Вараздат сел. Среднего роста и среднего сложения, во всей его внешности не было ничего приметного, друзья и сослуживцы частенько шутили, что именно из-за этого он и стал известнейшим разведчиком царской дружины. Волосы он стриг коротко, а борода росла так, как ей вздумается – её нечасто мыли, а подстригали и того реже. На нём была кольчуга до середины бедра, перетянутая ремнем, а на скамье рядом лежал серый, явно знавший лучшие времена плащ.

– Ты не явился ко мне с вестями и первым делом отправился в кабак. Объяснишься?

– Сегодня вторник, в этот день ты никогда не отлыниваешь от литургии, поэтому я решил подождать тут, – Вараздат не поверил в строгий тон друга. – За тобой мы сразу отправили Айка.

– Тем более мы умирали от голода, – вставил один из его молодых спутников.

Тер-Андраник, никак не реагируя на сказанное, сразу задал интересующий его вопрос:

– Новости есть? Если да, то выкладывай. И я не вижу Гора, Езника и Азата.

– Новостей много… Вернее, всего одна, но важная. Не буду томить: к северу от Багарана мы видели отряд арабов, человек восемьдесят.

– Разбойники востикана?

– Не похожи, – Вараздат отхлебнул из кружки. – Те, которых востикан тайком отправляет грабить наших крестьян, всегда имеют вид мерзкого отребья, а эти выглядели серьёзно, да и двигались слаженно.

– Это интересно… – тер-Андраник почесал подбородок.

– Ещё как! Их слишком много, чтобы быть обычным разбойничьим отрядом, но и слишком мало, чтобы считаться серьёзным войском. Они едут почти без остановок и любые сёла обходят стороной.

– Вероятно, у них есть местные провожатые.

Тер-Андраника новость озаботила, судя по сообщению Вараздата, арабы ехали в том же направлении, в котором утром направился католикос, а тремя днями ранее – царь всего с сотней воинов. Хорошо вооруженный отряд мог быть отправлен для покушения на одного из них или же для удара в глубине армянских земель, где нападения не ожидают. Впрочем, для последней цели больше подошли бы обычные разбойничьи ватаги, периодически докучающие местным крестьянам с негласного одобрения арабских властей.

– У них были знамёна или знаки какие?

– Нет, оружие и одежда арабские, но никаких знамен; при желании их можно принять хоть за головорезов самого халифа.

Андраник кивнул:

– Не исключено, что это они и были.

По лицу Вараздата пробежала тень удивления.

– Думаешь, всё настолько серьёзно? Вообще, сначала у меня мелькнула мысль, что это уловка, для отвода глаз, так сказать. Но потом мы увидели, что хотя они идут не слишком скрываясь, но всё-таки и чересчур внимание к себе привлекать не хотят. Спокойствия и наглости, словом, им не занимать… Загадка!

– Как долго следили за ними?

– Двое суток, мы ушли следом по меньшей мере на несколько тысяч шагов к востоку, а потом вернулись сюда.

– Какие места они выбирали для привалов?

Беседа постепенно приобретала вид допроса, но Вараздат спокойно относился к сухости вопросов друга, когда общение касалось дела, по-другому тер-Андраник не говорил ни с кем.

– В основном это были остановки на ночной отдых. Мы примечали эти места: вдалеке от селений и удобные для обороны, хотя нечто подобное им удавалось отыскать не каждый раз, поэтому зачастую они разбивали лагерь в местах, уязвимых для хорошего удара.

– Если складывать всё вместе, – скрестив руки на груди, протянул тер-Андраник, – то единственным разумным объяснением того, что ты рассказал, может быть только одно…

В этот момент на стол поставили большое блюдо с жареной свининой. Тер-Андраник остановился и выдержал значительную паузу. Потом взял с блюда кусок мяса и отправил в рот. Вараздат и его спутники напряжённо наблюдали за движением его челюстей, конце концов разведчик не выдержал и вскричал:

– Да имей ты совесть, святой отец, мы же ждём в конце концов!

Тер-Андраник проглотил мясо, вытер пальцы о скатерть и произнес:

– Просто они очень спешили.

Вараздат возмущённо выдохнул, а его молодые товарищи всё так же с напряжением следили за диалогом старших. Тер-Андраник тем временем продолжал:

– Ты можешь возмущаться, если хочешь, но взгляни на всю эту историю как бы сверху, их крайняя спешка действительно может объяснить многое: из-за неё они поехали через наши земли, хотя цель их вероятно не здесь и можно было обойти нас стороной; из-за неё они не предприняли никаких серьёзных попыток скрыть себя; из-за неё они почти не дают себе отдыха.

– И что теперь, помахать им рукой и пожелать доброго пути, раз они просто спешат?

Тер-Андраник усмехнулся:

– Разумеется нет, – наша обязанность узнать, какое дело заставило их спешить настолько, что они бесцеремонно топчут землю, которая им не принадлежит.

– С этого стоило начинать! Хотя нам, конечно, тоже придётся поспешить – мы долго их преследовали, чтобы узнать побольше и много времени потратили на обратную дорогу до Багарана. Гор, Езник и Азат остались следить на ними.

– Мы успеем прочитать их след?

– Если поспешим. Кони наших ребят переподкованы, теперь их следы оставляют две греческих «хи», – Вараздат начертил своими жирными пальцами на столе знак Χ. – Ну и они обещали проявить смекалку и не скупиться на условные знаки.

– Добро! – кивнул тер-Андраник. – Однако теперь мы не имеем права терять времени. Выступить нужно сегодня и постараться проехать пару фарсахов до заката.

Вараздат с силой пережёвывал свинину, обдумывая слова друга.

– Сколько людей возьмём? – спросил он наконец.

– Пятьдесят, ты отберёшь из наших, местных трогать не будем – всё равно в деле они будут только мешать.

Вараздат решение поддержал. Закончив обед, общим согласием постановили, что тер-Андраник до вечера переговорит с оставшимися царскими советниками, а разведчики пока подготовят людей к выходу. Расплатившись с Мукучем – он тем временем успел вернуться – все шестеро вышли на улицу и, поскольку им было нужно в разные стороны, без особенных церемоний распрощались. Тер-Андраник ехал верхом обратно и размышлял об услышанном, в разговоре он держался уверенно, и его точку зрения поддержали, однако у него остались сомнения. Что если это действительно маневр, который отвлекает внимание государевых дозорных от подлинной опасности; или же реальная цель отряда – засада для католикоса или царя… В любом случае возможность узнать истинные цели загадочных всадников можно только догнав их, а чтобы избежать роковых последствий в случае ошибки, нужно заранее принять необходимые меры. Времени откладывать встречу с верными царю людьми не оставалось, поэтому найдя Айка, тер-Андраник приказал ему спешно собрать их в малом зале для совещаний, на втором этаже царского дворца. В Багаране к тому времени уже оставались немногие: большинство либо отправилось с Ашотом в Гугарк, либо уехали по своим делам, коих в такое неспокойное время образовалось множество. Тем не менее игнорировать оставшихся всё-таки никак нельзя, если история с арабскими пришельцами обернётся бедой (а такие истории бедой оборачивались частенько) – помощи, кроме них, ждать будет не от кого.

В условленном месте собралось четыре человека. Старший из них – государев азарапет Погос – он ведал всеми делами казны и торговли ещё с царствования Смбата. Способность короны содержать войско уже много лет зависела от его находчивости и умения находить на это средства. Также пришел владетель крепости Ахталы Ерванд Кюрикян – он одним из первых признал власть нового царя и выставлял несколько тысяч воинов для всех его военных экспедиций. Третий – Аршак Содаци – весьма уважаемый военачальник царского войска. Самым, на первый взгляд, удивительным из призванных казался Самвел Бакан – торговец и меценат, один из богатейших двинских купцов. Никого более тер-Андраник приглашать нужным не счёл – далеко не всем, даже из тех кто присягнул царю, можно доверять.

Коротко поприветствовав собравшихся, тер-Андраник передал им рассказанное Вараздатом. Поднялся небольшой шум, Содаци предложил отправить гонцов князьям северо-восточных уделов, дабы те, послав отряды обойти дозором дороги своих земель, задержали бы нежданных гостей, обезопасив этим всю страну. Тер-Андраник прервал одобрения и возражения по этому замыслу, слегка постучав по столу.

– Да сохранит всемогущий Господь тебя и твою семью, достопочтенный Аршак, однако за верность скольких северных нахараров ты можешь поручиться лично? – обратился к нему тер-Андраник.

– Многим из них я не доверил бы и бочку солёной рыбы у себя в обозе, но, узнав, что рядом с ними хорошо вооруженный арабский отряд, думаю, большинство всё-таки проявит необходимое мужество.

Тер-Андраник усмехнулся.

– В этом я не сомневаюсь, но дело в том, что нам неизвестны цели этого отряда и мы не можем утверждать наверняка причины его непомерной наглости. Они идут с запада, может быть, из Малазджирда или через него, кто знает. Может быть, кружным путём из самого Багдада. Может быть, они гостили у Гагика Арцруни… И ещё сотня возможных путей. За этим может скрываться нечто более серьёзное, чем просто отряд конницы востикана.

– Думаю, тер-Андраник прав, – вмешался в разговор Ерванд Кюрикян, – даже я, будучи по происхождению из земель к северу от Севана, не готов твёрдо поручиться там за каждого.

Под выжидающими взглядами собеседников Ерванд помолчал немного и затем продолжил:

– Тем не менее за себя и своих ближайших родичей я поручиться могу, и именно к ним мы и отправим гонцов; сам я также выеду в Ахталы двумя днями позднее – нужно закончить дела здесь. Так будет надежнее, хотя это и не обезопасит нас наверняка.

Тогда тер-Андраник рассказал о замысле, который они сообразили с Вараздатом. Все кивали, но по напряжённым выражениям лиц становилось ясно: предложение кажется им рискованным. После недолгих споров, ввиду сложности положения и отсутствия времени, с тер-Андраником согласились. Порассуждав, к тому прибавили, что люди Кюрикяна отправятся с дозором в земли у границ с иберами и ширваншахом, а Аршак Содаци отправит два десятка воинов вдогонку католикосу и посланцев к царю, чтобы тот в своей поездке не терял осмотрительности. Также условились усилить надзор за южными и юго-западными рубежами на случай, если происходящее окажется уловкой и земли царства подвергнутся нападению со стороны востикана. Раскрыть подробности дела решили лишь ограниченному кругу людей, прямо вовлечённых в осуществление задуманного. Солнце только перевалило за полдень; закончив с делом, собравшиеся стали расходиться, не тратя время на долгие прощания. Задержался лишь Самвел Бакан. Он был мало знаком с остальными участниками совета, кроме тер-Андраника, и во время обсуждения по большей части молчал, из-за этого на него посматривали с подозрением, но из уважения к тер-Андранику приняли его присутствие как должное.

Когда все покинули зал, торговец присел на скамью напротив священника и бросил на него долгий вопросительный взгляд. Самвел был человеком высокого роста, плотным, с сильно выпирающим животом, его щеки немного свисали вниз, а если же он пребывал в раздумьях, то напротив, раздувались, как кузнечные меха у оружейника в разгар рабочего дня. Преимущественно лысую голову с двух сторон обрамляли остатки некогда густых волос, а карие глаза, казавшиеся меньше из-за крупных черт лица, всегда смотрели живо и пристально. Будучи известным своим богатством и удачливостью в делах, Самвел славился ещё и истовым умением жить: завсегдатай шумных праздников и пиров, на свадьбах, несмотря на свой почтенный возраст, без отдыху танцевал вместе с молодыми и десятки раз отправлялся в далёкие торговые странствия вместе со своими караванами. Многие его любили, многие осуждали (как и тер-Андраника, чаще за глаза), однако едва ли не все искали его общества и почитали за честь принимать в своём доме.

Утомившись молчанием священника, Самвел заговорил первым:

– Ты же не просто так меня пригласил, уверен, эти уважаемые люди обошлись бы и без моего вдохновляющего присутствия.

– Верно, – кивнул тер-Андраник, – однако мне хотелось, чтобы ты услышал всё это своими ушами, и мне не пришлось бы тратить время на очередной пересказ.

– Итак, я всё слышал, что предпримешь дальше? Если хочешь моего мнения, то с вашим решением я согласен – любой, обладающий рассудком, решил бы так же.

– Если бы я охотился за парой твоих одобрительных слов, то пригласил бы тебя на свадьбу, а не на совет!

Самвел рассмеялся:

– О, там бы парой слов не обошлось, но вряд ли бы я стал тратить время на разговор со стареющим занудным священником! – затем он прибавил уже без улыбки, – У нас у обоих мало времени, скажи, что тебе нужно.

– Как обычно, друг мой, я жду от тебя сведений. Мы достаточно поваляли дурака, а теперь давай серьёзно. Кем бы ни были эти восемьдесят человек, они предвестники чего-то большего, поэтому сейчас самое время обратиться за помощью к твоим людям.

Именно поэтому Самвел и был здесь, любой купец – всегда источник сведений, они много путешествуют, легко заводят знакомства, и их любопытство никогда не вызывает чрезмерных подозрений. Однако даже тут Самвел стоял особняком: он не просто многое знал, у него была целая сеть доносчиков, которые в случае необходимости могли добыть ответы на любые вопросы. Купец берёг эту сеть и потому не пользовался ей без крайней необходимости. Тем не менее, считая себя царским подданным, он нередко делился важными сведениями или же соглашался узнать необходимое через своих людей.

– Итак, полагаю тебе нужны вести от востикана и даже из самого Багдада, это можно устроить, думаю, скоро мы собьём этот запах тайны с наших нежданных гостей.

Тер-Андраник выдержал паузу и мотнул головой:

– На этот раз я прошу тебя о большем одолжении. Мне нужны вести не только из Мараги и Багдада. Я хочу знать, о чём шепчутся при дворах Ширвана, Иберии и даже Константинополя. Мне нужно знать все тайные сплетни царского двора наших союзников абхазов и даже слухи, которые ходят по северным дорогам там, где живут дикие горные варвары…

– А как же царские соглядатаи, которые тебе же, святой отец, и отчитываются? Они свой хлеб даром едят?

– Не даром, благодаря им накануне беды мы получим предупреждение, но сейчас этого недостаточно, мы должны знать не только ответ на вопрос когда, но и ответ на вопрос как.

Самвел упёр руки в жирные бока, приняв озабоченный вид:

– Понимаю тебя, и это тоже можно устроить, но и стоить это будет недёшево, придётся потратиться… – сказав это, он многозначительно замолчал.

– Ты богатый человек, – ответил тер-Андраник, хитро прищурившись.

– А тебе не кажется странным, что я из своего кармана должен оплачивать цареву разведку? – он проговорил это с деланным возмущением, и в голосе его улавливалась наигранность.

– На служение Богу и царю я положил всю свою жизнь, а тебе жаль мешок серебра? – вскричал тер-Андраник в том же тоне.

– На заработок этого серебра я тоже положил жизнь, так что в некотором смысле ты просишь равной жертвы.

После этого многозначительного заявления оба рассмеялись – они давно знали друг друга и работать вместе им уже не впервой. Тер-Андраник знал, что Самвел всегда с неохотой расстается с деньгами, а тот в свою очередь понимал, что в разговоре со священником его всегда необходимо спускать на землю, напоминая, что столь горячее и бескорыстное государственное служение – удел немногих. В конце концов тер-Андраник похлопал Самвела по плечу и произнёс обнадеживающе:

– Не переживай об этом, государь не останется в долгу.

Самвел поморщился.

– Не притворяйся будто купился на моё возмущение, ты знаешь, что я христианин и не останусь в стороне, а царская казна сейчас не в том состоянии, чтобы отплатить мне за труды. Так что нашему соглашению придётся держаться исключительно на крепости моих христианских добродетелей.

– Ну и на том основании, что тебе как купцу наше владычество в этих землях не в пример выгоднее, чем магометанское.

– Не хотел произносить этого вслух, – усмехнулся Самвел, – на всё нужно время, но через несколько месяцев вести ты получишь, я буду сообщать по мере поступления.

– Значит, решено, – тер-Андраник встал со скамьи, – спасибо тебе.

Самвел неопределенно махнул рукой.

– А тебе удачи, святой отец, вы затеяли не самое безопасное дело.

– Бывало и серьёзнее.

После купец и священник тепло простились, вышли из зала, и каждый направился по своим делам. Тер-Андраника ожидали сборы. Дневная жара спала, и до условленного срока выступления времени оставалось мало.

Разобравшись с этим делом, тер-Андраник мог вздохнуть спокойно, теперь, отдав все необходимые распоряжения, они подстелили себе соломку на случай неудачи. В дверях его встретил Айк и отчитался, что приготовил всё к выступлению. По правде сказать, достижение не очень большое, потому как священник всегда путешествовал налегке. Его личные вещи состояли из запасной рясы, смены белья и походного плаща. Также в дорогу он брал с собой плетёный кожаный кнут с металлическим подвесом на конце – единственное оружие, которое он себе позволял. Правда, те, кто видел как он с ним управляется, знали, что другого ему и не нужно.

Походный облик тер-Андраника никогда не располагал случайных встречных думать, что перед ним ближайший советник царя и человек, много лет проведший в управлении высокими церковными делами. Более того, предположить, что у этого человека есть семья и собственный дом тоже казалось сложно. Сильнее всего он походил на странствующего монаха, не обременённого как мирскими тяготами, так и вообще наличием какой-либо собственности. В некоторой степени это соответствовало и его внутреннему настрою: семья тер-Андраника никогда не бедствовала, потому что люди, которым он служил, всегда щедро благодарили за верность, однако деньги и материальные блага волновали его куда меньше дел службы и куда меньше его пастырского служения. В селе близ Вагаршапата, где стоял его дом и жила семья, имелась и церковь, клириком которой он являлся, однако полувоенный образ жизни и постоянное отсутствие делало это служение лишь условностью. Тер-Андраник ненавидел условности в личных отношениях, и ещё большим грузом была для него условность в отношениях с Богом. Поэтому, чтобы хоть как-то оправдаться, значительную часть денег он отдавал на нужды прихода, остальное же доставалось семье, но если паства и духовенство такой образ участия одобряли или, вернее сказать, равнодушно принимали, то в семье он него ждали большего – быть мужем и отцом, а не просто источником пропитания. Тер-Андраник же, в силу своего характера, рода деятельности и сложившейся годами привычки, просто не мог и не умел оправдать таких ожиданий, мирная жизнь из-за этого начала ему казаться куда более сложной материей, нежели дела государственные, а обустройство дома и хозяйства превратилось в обременительный и скучный труд, которым он занимался нехотя. Поэтому его полумонашеский облик являлся своеобразным отражением тайных качеств его души, с которыми, впрочем, он изо всех сил старался бороться.

Помимо необходимых бытовых вещей и оружия тер-Андраник неизменно брал с собой потрёпанное Евангелие, каждый день стараясь читать хотя бы по странице, несмотря ни на какие лишения и тяготы походной жизни. Эта книга странствовала с ним с самого начала его пастырского пути; на ней не было отметок, кто её переписал, но тер-Андраник не раз поминал добром того человека и к книге относился с вящей бережностью… Так, убедившись, что вся эта нехитрая кладь собрана, он спустился вниз и вышел на улицу через низкую арку ворот дворца. Айк уже подал лошадей, все вещи легко разместились в паре седельных сумок, и священник со слугой отправились к главным городским конюшням, откуда должен был выступить отряд.

Когда они прибыли, на месте уже ожидали пятьдесят всадников, готовых к походу. Лица большинства покрывала бурная растительность, под плащами скрывались кольчуги или лёгкие стёганые доспехи. Кожа многих из них напоминала поле в пахотный период: шрамы, молчаливые свидетели былых битв, покрывали её так густо, как будто по ней с сохой прошёлся трудолюбивый крестьянин.

– Как всегда, больше похожи на свору волков, чем на царских воинов, – усмехнулся тер-Андраник и подмигнул Вараздату.

– Это ли не лучшая похвала для нашего дела? – ответил тот, гордо поглядывая на своих людей. – Да и уж воины из них получше, чем из тебя священник!

– Я бы усомнился в твоей полезности, если бы ты привел других.

– Особо отмечу, что они одинаково хорошо бьются и в конном, и в пешем строю.

Тер-Андраник ещё раз оглядел ряды, многих бойцов он неплохо знал лично, но попадались и такие, с кем ему ещё не доводилось ходить в дело – в основном молодежь. Коротко поприветствовав отряд, он изобразил руками пастырское благословление, воины преклонили головы, некоторые даже сняли шлемы; затем, повернув коней, они направились к городским воротам.

⠀

* * *

Сразу по выезде из города воины пустили лошадей в умеренный галоп, чтобы набрать скорость, пока не начало смеркаться. Этот день до полной темноты решили ехать вдоль берега Ахуряна, назавтра после короткого ночного отдыха предполагалось отыскать брод и перебраться на восточный берег реки. Солнце светило всадникам в спины, а затем его лучи срывались вниз – в тень скалистого обрыва, где на самом дне блестела полоска воды. Над ущельем парили орлы, глядя на них, тер-Андраник думал, до чего же прекрасен созданный Богом мир. В пути он всегда позволял себе отвлечься от насущных дел и предаться глубокому миросозерцанию. «Всё-таки с возрастом взгляд на природу меняется, – думал он, – молодым чувствуешь только красоту и манящую неизведанность, но чем старше становишься, тем сильнее ощущаешь во всём этом великолепии божественную тайну, тем сильнее эта красота тебя поражает, заставляет задуматься о собственной незначительности и величии окружающего мира». Видимо, в этом и есть дыхание приближающейся смерти – внутреннее чувство собственного умаления. В юношестве он нередко слышал от старших, что годы как будто отнимают у человека право на природу, и каждое прожитое лето словно шепчет на ухо: «Смотри, восхищайся, но не привыкай – всё это придётся оставить», тогда это казалось ему вздором выживших из ума стариков, теперь же он всё острее понимал их справедливость. Земное уходит, утекает быстрее бурлящего потока Ахуряна, и нельзя позволять столь непрочным вещам владеть твоим разумом. «Впрочем, – Андраник про себя улыбнулся, – я никогда такого и не позволял и, если уж быть откровенным, чаще впадал в противоположную крайность».

Солнце садилось всё ниже и готовилось вот-вот исчезнуть за горами, превратив их на всю ночь в неясные очертания-призраки. Отряд ловил последние крохи вечернего света, следопыты Вараздата отменно знали эти земли и могли провести пять десятков всадников хоть в полной темноте с зажмуренными глазами, но это бы существенно сказалось на их скорости. Тер-Андранику более правильным виделось дать людям и коням отдохнуть после наступления темноты, а с рассветом выступить вновь. Так и поступили, на следующий день до полудня переправились через реку и вновь продолжили путь. Двигались быстро, пуская лошадей то рысью, то галопом, ведь пока что не приходилось тратить время даже на поиски условных знаков, оставленных Гором, Азатом и Езником. К вечеру следующего дня разыгрался сильный ветер и небо нахмурилось грозовыми облаками, по этому случаю на ночлег решили остановиться в одной из попадавшихся на их пути деревушек, чтобы последствия непогоды не стали помехой в пути на следующий день.

Местные жители сперва встретили нежданных гостей с опаской и недоверием, но, признав в них царских воинов, да ещё и в сопровождении священника, быстро сменили тревогу на радушие и нашли для них не только кров на ночь, но и устроили маленький пир, от которого тер-Андраник с Вараздатом предпочли бы оградить своих людей. В итоге решение нашлось: чтобы не обижать хозяев и в то же время не объедать селян, воинов отправили спать ещё до полуночи, однако обильно накормленных и напоенных. Благодаря этому жесту дисциплина и боевые качества отряда не пострадали, равно как и благосостояние гостеприимных хозяев.

Пересилив острое желание лечь спать, тер-Андраник вышел из дома, сел к догорающему во дворе костру, чтобы прочитать несколько стихов Евангелия. Он не забывал делать это каждый вечер, даже в дни, когда обращаться к чтению было затруднительно. Строки, которые ему попадались, он воспринимал как откровение на будущий день и всегда старался держать их в голове до того момента, пока не удастся открыть священную книгу вновь. Ветер раздувал угли, создавая необходимое количество света. До того, как священник начал читать, он услышал за спиной шаги и обернулся. Сзади, облокотившись на грубые доски крыльца, стоял Вараздат.

– Не спится? – спросил тер-Андраник.

– Да, как выпью много пива, постоянно приходится бегать во двор, не могу нормально уснуть.

– Буду иметь в виду.

Тер-Андраник перелистнул страницу в поиске места, на котором остановился.

– Я б на твоем месте шёл бы спать, завтра у тебя будет много возможностей помолиться.

– Ты почти на моём месте, так что можешь смело идти, – тер-Андраник с намёком дернул бровями.

– Ладно, добро, но всё же побереги свои молитвы до завтра, когда мы будем искать след наших… Дай Бог, он ещё окончательно не стерся.

Священник кивнул и подумал, что да, теперь позади самая лёгкая часть их пути и с рассветом одной из важнейших задач для них станет не сбиться со следа. Опустив глаза в книгу, он чуть не рассмеялся от совпадения – со страницы на него смотрели слова 7 стиха 7 главы Евангелия от Матфея: «Просите, и дано будет вам; ищите и найдёте; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Совпадение казалось поистине удивительным – как будто в ответ их тревогам и сомнениям. Тер-Андраник едва не окликнул Вараздата, чтобы поделиться с ним своим открытием, но не стал. Потом священник напомнил себе, что данные слова в значительно большей степени касаются поисков духовных, чем военных, но это не омрачило его настроения. В такие мгновения в нём как будто просыпалось острое чувство божественного присутствия, его диалог с Ним вдруг становился живым и накатывающее вечерами чувство одиночества отступало. Теперь и правда можно идти спать, до выступления оставалось несколько часов, и надо хотя бы немного дать отдохнуть телу и рассудку.

Ветер уже давно стих, напугавшая их вечером буря прошла стороной, ночь вошла в свою самую тёмную фазу. Тишина как будто не отпускала тер-Андраника в духоту дома, сделать над собой усилие ему помогли звуки шумного разговора двоих дозорных (один убеждал другого в своём умении вырывать зубы двумя пальцами), они сразу разрушили ощущение идиллии, и желание оставаться на воздухе прошло. «Странное дело – подумалось тер-Андранику, – ночь полнится звуками природы, но ни один и них не нарушал ощущения тишины и покоя, пока не послышалась человеческая речь…». Перебирая в голове эту мысль, священник добрался до приготовленной для него постели.

Наутро верный Айк разбудил его, когда отряд заканчивал приготовления к дороге. Наскоро позавтракав с Вараздатом, тер-Андраник отдал приказ выступать, несколько следопытов отправились раньше, чтобы разведать путь.

Вскоре после выезда добрались до места, где Вараздат расстался со своими людьми. Дорога, рыхлая, словно творог, и без каменей, следы крупного отряда сохранила хорошо. Следопыты шли на добрые полтысячи шагов впереди, дабы отряд двигался без промедлений. Помимо чтения следа опирались ещё и на условные знаки, оставленные тремя разведчиками. В основном знаки складывались из камней или веток покрупнее, нередко их портила непогода и дикие звери, поэтому следопыты по мере сил быстро проверяли все возможные направления пути и в итоге находили нужный. Отряд оставил далеко позади великую гору Масис и прошёл южнее руин древнего Арташата. След показывал, что арабы сделали серьёзный круг, чтобы обойти стороной Двин, потому как, приблизься они к этому большому и богатому городу, им вряд ли бы удалось остаться незамеченными.

– Мы прочно держим их след, но вот возможность догнать их становится для нас все призрачней, – сказал на одной из остановок тер-Андранику Вараздат.

– По моим подсчётам они опережают нас примерно на два дня пути, – невесело отозвался священник.

– Да, и движутся быстро, лукавый их разбери! Нам никак не угнаться, – Вараздат только что вернулся с проверки одного из путей, не обнаружив на нём следов, и от скоростной езды слегка запыхался.

– Быстро, но петлями, не находишь?

– Да уж, я диву даюсь, как они не рехнулись выписывать такие круги, иногда кажется, что мы преследуем чересчур разросшуюся ватагу двинских пьянчуг.

– Это вряд ли, скорее всего, они не пьют вовсе, – усмехнулся священник.

– Почем знаешь?

– Они магометане, Вараздат.

– Ааа! – разведчик смутился. – Забыл об этой их странной черте, так к чему ты клонишь?

Тер-Андраник откашлялся и произнёс пониженным голосом (он не хотел посвящать в свои догадки преждевременно слишком многих):

– Они идут к южному берегу Севана, возможно, за него – в Ширван, а возможно, у них есть дела и поближе, но я убежден, что их помыслы устремлены именно в этом направлении. Иначе Двин бы они обошли с северо-запада, а то и вовсе сделали ещё больший крюк, чтобы не приближаться ни к Двину, ни к Вагаршапату. Однако они предпочли идти южнее… Теперь у них дорог не так и много, к северу – Гарни, и уж эту крепость им не пройти незамеченными, а к югу – сюникские земли, которые нынче хорошо стерегут стараниями ишхана Смбата. Поэтому им непременно придётся продираться сквозь лес Хосрова, да ещё и в самой широкой его части, что само по себе – непросто, а такому отряду – тем более.

– Я бывал на тропах царского леса. Если наши друзья едут верхом не на горных козлах, то им придётся там туго.

– То-то же, а мы можем двинуться хорошей дорогой до Гарни, потом усилием пройдём через ущелье и горные тропы – и так хоть немного уменьшим наше отставание.

Вараздат задумался.

– А что если они всё же решат через Сюник уйти в востикану Юсуфу, или же у них к сюникскому ишхану дело какое есть? Ведь он, хоть присягу царю и давал, а вот сердце-то своё не открывал никому.

– И то верно, потому и не хочу пока перед всеми эту мысль раскрывать, нам нужно знать наверняка.

– Времени в запасе у нас немного, скоро поворачивать к Гарни станет бессмысленно.

– Даст Бог, всё решится раньше.

Когда двинулись, тер-Андраник не мог выпустить из головы евангельский стих «Ищите и найдёте, стучите, и отворят вам». След нашли… И всё-таки упущенное время брало своё: они ничуть не приблизились к ответам на вопросы. Снова сказав себе, что толковать писание, исходя из сиюминутных нужд, глупо, тер-Андраник стегнул коня, обогнал отряд и поравнялся со следопытами, прокладывающими тропу. Перекинувшись с ними парой фраз, он выяснил: те тоже думают, что преследуемая ими дичь, скорее всего, серьёзно задержится в лесу Хосрова. Но прав и Вараздат – не будет ничего глупее, чем если они будут искать по ту сторону леса людей, которые в него даже не входили. Что ж, значит, нужно подождать ещё. «Терпением вашим спасёте души ваши» – промелькнуло в голове, и он снова отчитал себя за привычку примерять ко всему библейские мысли. Ему никогда не нравились лицемерно благообразные святые отцы, умеющие рассуждать исключительно цитатами, и, замечая нечто подобное в себе, он старался немедленно это выкорчевать.

Всадники поднимались в гору, не слишком большую, но достаточную для того, чтобы лошади начали уставать, однако отдыхать было ещё рано и людям, и коням. Когда подъём был преодолён, отряду открылся путь не менее чем на фарсах вперед. Отсутствие сильной растительности позволяло увидеть, что тропа их уводит вниз меж двух холмов, выступающих вверх угловато, как костяшки у сжатых в кулак пальцев, ну а за этим их наверняка ожидает ещё одно восхождение. Они на считанные мгновения помедлили на вершине горы и уже приготовились пустить коней вниз, но вдруг несколько воинов сразу заметили, как небольшая фигурка выскользнула из расщелины между холмов-костяшек и устремилась к ним. Фигурка двигалась быстро, вскоре начали угадываться очертания всадника, и, чем ближе он подходил, тем более знакомым казался его облик. Когда до него оставалась пара сотен шагов, многие узнали в нём Езника – молодого следопыта Вараздатова отряда, одного из троих, оставленных следить за движением арабов.

Тер-Андраник приказал отряду остановиться, и они с Вараздатом отправились навстречу юноше, дабы первыми услышать долгожданные новости. Езник увидел их и погнал коня ещё пуще, в десятке шагов он осадил его, поприветствовал Вараздата и склонил голову под благословение священника. Это был красивый светлоглазый юноша с правильными чертами лица и бородкой, в другие дни явно коротко подстриженной, но сейчас сильно отросшей и потерявшей опрятную форму. Под потёртым и заляпанным грязью плащом скрывался лёгкий кожаный доспех, левую руку юноша по привычке задиристо держал на рукояти меча.

– Добрая встреча! Рад, что наши знаки сослужили свою службу! – приветствовал он.

– Мы на своей земле, здесь даже голые камни помогают найти след чужаков! – торжественным тоном ответил Вараздат. – Чего расскажешь?

– Мы шли за магометанами по пятам, они двигались так быстро, что скоро стало ясно – вам не догнать их, как бы вы не торопились. Азат, будучи старшим, послал меня сразу, как мы убедились, что всем отрядом они пойдут через лес царя Хосрова, это значит…

– Что мы настигнем их с восточной стороны леса, – закончил за него тер-Андраник.

– Истинно так, святой отец, с этой вестью Азат меня и послал.

– Благослови тебя Бог, мой мальчик, – довольный священник потрепал Езника по голове, чем немало его смутил, – ты принёс самые добрые вести за неделю!

– Времени терять нельзя, – скрипуче прервал их Вараздат.

Новость сообщили отряду и немедля повернули на Гарни, до крепости вела удобная и хорошо известная каждому дорога, поэтому воины готовились скакать во весь опор. Лошадь Езника совершенно выбилась из сил за тот путь, что ей пришлось проделать, свежих лошадей в отряде не было, поэтому его отправили обратно с известием к Азату. В одиночку он мог поспеть и раньше отряда. Троим разведчикам было приказано продолжить своё дело – следовать за арабами через лес, а по преодолении этого препятствия отправить гонца-провожатого к крепости Гехи, месту встречи. По всем подсчётам чужаки выберутся из леса слегка к востоку от неё. Едва ли посланец мог успеть в срок, но раздумывать об этом было не ко времени.

Повернув коней, всадники помчались по новому пути, скакунов теперь не жалели – нужно приложить все силы и добраться до Гарни к закату. Для воплощения задуманного движение придётся продолжить и ночью. Они неслись по дороге подобно древним Сасунским храбрецам, о которых сложены сказания и песни. Никто не решался их остановить, редкие путники на дороге да работающие на полях и в виноградниках крестьяне только провожали взглядом бешеную кавалькаду. В это неспокойное время люди отвыкли удивляться, и если пять десятков суровых и угрюмых воинов летят куда-то по дороге, значит, в этом есть необходимость. А если они пролетают мимо и не вмешиваются в твои дела, то, значит, нет нужды узнавать, свои это или чужие, пусть себе летят, куда их ведёт дорога. У каждого жителя этих мест хватало своих горестей и забот, и не то чтобы они были равнодушны к бедам и проблемам других, нет, нередко собирались они в княжеские рати и ополчения, чтобы отправиться на общую битву; и всё же каждый из них понимал: беречь нужно свой очаг, начнёшь растрачивать огонь на других сверх меры, и холод вскоре доберётся до твоих домашних. Это люди, сердца которых могли гореть ярко и горячо, но разгорались очень туго, промоченные гнётом повседневных тягот и бытовых забот. Глядя на них, тер-Андранику всегда приходило в голову, что одному человеку Бог отмеряет только половину возможной ответственности. Либо ты радеешь за весь мир, соплеменников, единоверцев, но забываешь о своих собственных домашних, либо ты строишь крепкий очаг, укрепляешь его год за годом своей заботой и любовью, но чем больше сил вкладываешь в него, тем меньше в тебе готовности стоять за благо других… Многие сильные люди тщатся совместить эти два поприща, но в конце концов на одном из них всё же терпят поражение.

Усталые лошади храпели, и уши их, уныло опущенные вниз, как бы говорили: сил осталось немного. Солнце уже спряталось за холмами, и свет дарили только самые последние его лучи. Отряд оставил за спиной крепость Гарни, пройдя севернее, и, не доходя до монастыря Айриванк, свернул вниз, к резво бегущей по камням речке Азат. Теперь им предстояло пройти ущельями и горными тропами, благо путь обещал быть недолгим и у них были хорошие провожатые. Тер-Андранику случалось ходить здесь и самому, но вести отряд он всё же предоставил людям Вараздата. Темнота сгущалась сильнее, но они продолжали путь, лошадей временами приходилось вести в поводу, а те, хоть и боялись трудной дороги, но всё ж радовались возможности отдохнуть.

– Эх, всего ничего до деревни моей здесь, – вздохнул один из молодых воинов.

– Что, скучаешь, поди? – отозвался другой, постарше, дремучего вида тавушец.

– А как не скучать, кабы не наша цель, то наведались бы к ним на ночлег, встречу закатили бы похлеще, чем давешней ночью!

– Как тебя зовут? – спросил его тер-Андраник, всегда прислушивающийся к случайным разговорам солдат.

– Петрос, отче, – почтительно ответил юноша.

– Послушай моего совета, Петрос, не подкармливай в себе мысли о том, что ты сейчас не там, где должен быть, они слишком прожорливы, и рано или поздно они поглотят тебя самого без остатка.

– Все в руках Божиих, отче, – воин ответил словами, которые могли покрыть тираду любой длительности и глубины, но зато парень не растерялся, и тер-Андранику это понравилось.

– Верно сказано, сынок, напоминай себе об этом почаще.

Они шли долго, мир погрузился в ночной сон, и большинство членов отряда валились из седел от усталости. На несколько самых тёмных часов их приютила небольшая поляна на склоне одного из землистых бурых холмов. Коней стреножили, развели костер, чтобы отпугнуть змей, перекусили и отправились спать до рассвета. Вараздат, устраиваясь, обсуждая вполголоса сам с собой слова молодого Петроса о семье, вспоминал свой последний отдых дома, который случился ещё аж на Пасху. Тер-Андраник разговор не поддержал – он не возвращался и того больше. Саркис, его старший сын, служил в царской дружине, поэтому с ним он по-прежнему сохранил близкие отношения, а вот с женой, младшим сыном и дочерьми он не виделся уже полгода. Тоска по дому предательски защемила сердце, в этот вечер он дал себе твёрдое обещание после благополучного завершения дела вырваться к семье, хотя бы на неделю. Успокоив так совесть, он смежил глаза и заснул чутким сном. Позади остался безумно длинный и сложный день, но тот, что ждал впереди, отнюдь не обещал быть проще.

Утром отряд продолжил путь, длинные и пологие подъёмы закончились, теперь впереди торчали коричневые каменистые горки, не очень высокие, зато частые – пейзаж напоминал шкуру гигантского дракона. Дорог тут не было, но кони бойко шли по твёрдой почве, им дороги и без надобности. Среди воинов царило особое настроение – предчувствие крови, затянувшаяся погоня грозилась закончиться сегодня, и все несказанно тому радовались. Хотя путь и отнял у них немало сил, руки сами собой тянулись к мечам, и никто из них не предпочёл схватке ещё один день безопасной дороги.

Солнце стояло уже высоко, когда позади, с юго-западной стороны, осталась крепость Гехи, старинное родовое владение дома Багратуни. Тер-Андраник многократно бывал здесь и хорошо знал её наместника Васака – человека безоговорочно верного царю и отважного. Имей они больше времени, возможно, удалось бы договориться о совместных действиях, однако сейчас, когда на счету каждый миг, тер-Андраник просто провёл отряд в непосредственной близости от стен крепости и отправил одного из своих людей к наместнику с просьбой о помощи.

Никаких следов посланников Азата не обнаружилось, что их задержало – оставалось только гадать, но времени на ожидание уже не осталось. Пять десятков всадников мчались во весь опор к месту, где по их предположениям должен состояться исход из леса вражеского отряда. Наверняка они знать не могли, но разведческое чутьё говорило: если выберутся, то точно здесь. Так они летели наугад, пока вдруг над холмами небо не разрезал жирной бороздой столб бело-сизого дыма.

– Вот оно! Теперь сомненьям точно конец! – счастливо воскликнул Вараздат.

Тер-Андраник напряжённо кивнул, поводил бровями вверх-вниз и приказал идти на новый ориентир. Оставалась вероятность ошибки, но источник дыма находился совсем близко. Вскоре они увидели скачущего им навстречу гонца, теперь это был Гор, и его узнали сразу.

– Они свернули к югу, да так резко, что нам пришлось помедлить с вестью, – выпалил он, приблизившись.

– Что там произошло? – спросил тер-Андраник.

– Они резко повернули, вошли в ближайшую деревню и учинили там дикую расправу.

Тер-Андраник нахмурился и молча смотрел, как клубы дыма окрашивают голубое утреннее небо в цвет спелой сливы… История очень странная, вероятнее всего их пытаются обвести вокруг пальца – что ж, если и так, то теперь уже не оставалось ничего, кроме как клюнуть на наживку.

– В Гехи, думается, уже заметили дым и скоро вышлют отряд, – произнес Вараздат.

– Но покуда они выступят – может слишком поздно оказаться, мы вмешаемся раньше, – после этих слов тер-Андраник жестом скомандовал отряду двигаться дальше.

Они почти достигли цели: от горящей деревни их отделяла только гряда каменистых холмов. Забираться наверх не стали, потому что Гор показал небольшой проход к деревне, который не требовал восхождений. Когда поселение открылось их взору, тер-Андраник окончательно понял: всё происходящее – не более чем уловка для отвода глаз. Неказистая деревушка, в которой не нашлось бы и сотни жителей, горела она не целиком – несколько строений, причём амбары и хлева. Для грабежа и боя возгорание необычное, наживу чаще ищут в домах, и дома в таких случаях загораются в первую очередь. Здесь же налицо намеренный поджог того, что станет как следует дымить, причём сделанный на скорую руку.

Тут подоспели Азат и Езник, вид они имели потрепанный и усталый, но с возложенной на них задачей следопыты справились, поэтому держались спокойно и уверенно. Тер-Андраник вместе с Азатом поднялись чуть выше по склону, откуда им открылось неутешительное зрелище: на узких улочках лежали неубранные трупы – преимущественно местных; несколько десятков воинов мастерили завалы на въезде, видимо, готовились к обороне. Восточный край деревни скрывался за выступающим к середине плато холмом, но Азат сказал, что ту сторону тоже укрепляют. В середине деревни происходило движение: группу местных жителей, очевидно тех, кто уцелел при нападении и не успел скрыться после, гнали к небольшой церкви из туфа – обычное дело в таких случаях. Когда все люди войдут внутрь, церковь, вероятно, подожгут, но, возможно, их просто оставят там на время боя, чтобы не оказывали поддержки врагу. В любом случае нет никаких оснований рассчитывать на милосердие грабителей и убийц; жизни христиан теперь повисли на истончившейся бечёвке, другой конец которой держали воины тер-Андраника.

Времени разгадывать загадку этого жестокого представления священник не имел, было необходимо нанести удар. Вполне возможно, они уже упустили то, что искали, и сейчас просто вцепились в приманку с наивностью крестьянской дочки, слушающей хвастливые речи нахарраского сына, ну что ж, это их осознанная жертва. Да, существовал и другой путь: обойти деревню и отправиться на разведку дальше, вполне вероятно, что ключ к разгадке всего скрывался где-то рядом. Но за это пришлось бы здесь и сейчас заплатить жизнями десятков ни в чём не повинных людей, пределы земных желаний которых наверняка ограничивались лишь стремлением к спокойной трудовой жизни – подальше от войны. Служа царю, тер-Андраник старался никогда не забывать о том, что он священник, а священник не может пройти мимо безвинно страдающих людей и оскверняемой церкви. «Впрочем, – сказал он сам себе, – сан тут ни при чём, тот, кто сможет взять и пройти мимо такого, не имеет права называть себя ни христианином, ни мужчиной».

Вернувшись к воинам, он увидел, что в отряде пополнение в лице двух дюжин деревенских мужиков – крепких земледельцев в возрасте от пятнадцати до пятидесяти, вооруженных охотничьими луками и всевозможными подручными средствами: топорами, вилами, дубинами и рогатинами.

– А, так у нас теперь появилась пехота! – сказал он весело.

Вновь прибывшие посмотрели на него с лёгким недоумением, возглавляющий войско священник не укладывался в их представления о должном устройстве мира, но они все как по приказу обнажили головы и склонились под благословление. Члены отряда также спешились и последовали их примеру, тер-Андраник прочёл молитву – девяностый псалом царя Давида. Теперь воины готовы к бою.

Первым вступить в сражение предстояло Вараздату, его ударным кулаком стали тридцать всадников, которым поставили задачу быстро преодолеть открытое расстояние до деревни, попутно поливая врага стрелами (с ним шли лучшие лучники). Никто не надеялся, что противник проявит желание ввязаться в бой на открытой местности, поэтому, достигнув недостроенного завала, они готовились смести его защитников, ворваться в деревню и оттянуть на себя как можно большие силы магометан. После этого в бой вступала недавно приобретённая «пехота». Тер-Андраник же вместе с Азатом и ещё двумя десятками бойцов отправлялся в обход поселения, чтобы напасть на неприятеля с востока. Разделив таким образом свои незначительные силы, они собирались обездвижить вражеский отряд, не дав ему ни оказать организованного сопротивления, ни воспользоваться преимуществами обороняемого места.

Атаку Вараздат исполнил с потрясающим мастерством, его тридцать воинов рассыпались по полю, как только вошли в пределы досягаемости вражеских стрел. Мчащих намётом всадников не просто достать стрелой, поэтому они миновали плато, потеряв лишь одну лошадь. На ближних подступах к деревне Вараздат подал знак, и всадники вновь собрались воедино. Недостроенный завал не стал им серьёзным препятствием, разгоряченные кони перемахивали через него с лёгкостью. Из животных выжимали последние силы, потому что знали: без этого броска весь проделанный ими путь потеряет смысл.

Вараздат нёсся впереди всех, перескочив через преграду, он увидел, что в шею его коня вонзилось вражеское копьё, вылетев из седла и чудом избегнув смерти под копытами коней своих же воинов, он вскочил на ноги и ударом тяжёлого сапога в грудь опрокинул навзничь первого двинувшегося на него араба. После, приняв на щит несколько тяжёлых ударов, он подрубил колени здоровенному мужичине, пытавшемуся в этот момент достать боевым топором одного из его всадников. Ринувшись дальше с мечом в руках, он поверг еще двоих, а третьего обратил в бегство. Первая цепь обороны противника оказалась целиком смята, но все понимали: это только начало. От сердцевины деревни в сторону нападавших двигался отряд из двадцати пяти конных воинов, соединившись с отступающими защитниками завала, они атаковали. На узкой улочке началась кровавая свалка, конные и пешие смешались между собой и в припадке звериного бешенства кололи, рубили друг друга, едва различая своих и чужих.

Половина людей Вараздата уже лишилась своих коней, собрав таковых вокруг себя, он криком приказал остальным отступить и спешиться. В этих условиях существовало много возможностей лишиться коня, но преимуществ от нахождения в седле оставалось мало. Сомкнув щиты, армяне, не давая противнику передышки, бросились вперёд пешим строем, многие из них вооружились подобранными у павших арабов копьями – ими они наносили колющие удары по лицам и шеям, не прикрытым доспехами. Вражеский строй выдержал, и дело могло бы обернуться худо, но тут подоспели ополченцы деревни, их простое оружие оказалось как нельзя кстати в лобовой схватке пеших отрядов, а свежесть их сил удвоила и силы бойцов Вараздата.

Набрав в легкие воздуха, он что есть мочи закричал:

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа, поднажмём, братья!

Удары участились, и напор нападавших ощутимо возрос, это сделало своё дело: строй арабов дрогнул и прорвался. Враг сделал попытку отступить, не потеряв порядка, но Вараздат допустить этого не мог. Строй арабов оказался рассечён надвое, теперь почти каждый воин сражался лицом к лицу со своим противником. В таком положении армяне смогли использовать своё численное преимущество, впрочем, так как достигалось оно с помощью необученных сражаться крестьян, цена тому была невелика. Улица покрылась телами убитых и раненых, и число их увеличивалось с каждым мигом, боковым зрением Вараздат видел, как с расколотым черепом упал Манук, молодой смешливый парень из Тайка, но в следующее мгновение его убийцу пронзил копьем Нерсес, опытный воин, шедший следом. Постепенно арабов становилось всё меньше и они отходили назад, к середине деревни. Армяне шли за ними следом, во рту каждый из них чувствовал железистый привкус крови, сердце каждого из них колотилось с бешеной скоростью, а силы их дрожали на пределе. Теперь до победы оставалась всего пара шагов, и каждый из них был готов идти до конца.

Тем временем тер-Андраник повёл свой отряд в обход деревни, вместе с ним ехал Азат, в сторону, где кипел бой, старались не оглядываться. Местами отряду приходилось вести коней в поводу, чтобы не выдать своего манёвра; вскоре они достигли восточного окончания деревни. Здесь низкорослые деревья подступали практически к самым домам, оставляя возможность ударить неожиданно. Пока что изначальный замысел взятия деревни работал: большая часть воинов противника оказалась оттянута к западному въезду, с востока дозор несли всего несколько десятков бойцов, но они были начеку. Завал и здесь остался недостроенным, поэтому, когда тер-Андраник с Азатом повели всадников на штурм, он не смог задержать их надолго. Расчистив проход, армяне схватились с бросившимися им навстречу захватчиками, которым по чёрной иронии судьбы на этот раз приходилось заниматься обороной поселения.

Тер-Андраник уклонился от летящего в него копья, приблизился к его обладателю вплотную и, схватив за плащ, резким движением вырвал того из седла вниз. После, оставив позади сражающихся, он пришпорил коня и поскакал к церкви. Руководство схваткой он заблаговременно возложил на Азата – тот, опытный не смотря на возраст воин, без сомнения справится с этим делом прекрасно. Когда священник оказался у церкви, арабы уже запирали ее тяжёлые, кованные железом двери. Атака армян немного спутала им карты, заслышав шум боя, их несчастные пленники сделали попытку вырваться, но среди тех практически не было мужчин – только старики, женщины и дети, поэтому бунт быстро подавили. Сейчас, когда все уже вошли внутрь, у входа в церковь остались лишь трое солдат; первого из них тер-Андраник поверг наземь, направив на него коня, второй схватился было за меч, но вокруг его руки обвился кнут, от резких движений из стороны в сторону араб потерял равновесие, тер-Андраник же, успев спешиться, высек у противника опорную ногу, и тот ничком упал на туфовые ступени. Последнего священник встретил мощным ударом в челюсть, чего оказалось достаточно, чтобы дорога к дверям осталась свободной. Сбросив засов, он распахнул двери, на него мгновенно устремился взгляд нескольких десятков испуганных глаз. Дети, женщины, старики – в их глазах читался страх, перемешанный с надеждой. Страх – что новый гость принёс им очередную меру злобы; надежда – что шум боя, слышанный ими ранее, принёс уже нечаянное избавление. Повисла тишина, спасённые не сразу осознали произошедшее, вид священника в дверях сперва показался им едва ли не сказочным, но с другой стороны, что может быть естественнее, чем посланный им Богом в ответ на мольбы о спасении христианский священник. Затем из дверей повалил живой поток, некоторые пытались облобызать и обнять тер-Андраника, выражая благодарность, но в основном все скорее рвались на свет – снова вдохнуть цветущий летний воздух родных краев, почувствовать жизнь и принести смерть и месть оставшимся из причинивших им столько боли за это страшное утро.

Тер-Андраник шагнул в густой полумрак опустевшей церкви, воздух её ещё хранил в себе запах недавно витавшего здесь страха. Солнечные лучи проходили от окон, как золотые ангельские клинки, и собирались воедино над престолом. Престол был в крови, заколотый на нём священник лежал рядом, загнанные в церковь люди прикрыли его наготу и положили на скамью, клочья седых волос мученика были раскиданы по алтарю. «Никогда не знаешь, какой венец готовит тебе Господь на старости лет», – подумал тер-Андраник и прочитал над убитым заупокойную молитву. «Впрочем, это нам здесь впору просить его молитв – он ведь уже созерцает лицо Отца нашего небесного». После тер-Андраник поднял напрестольное Евангелие и собрал раскиданную по апсиде богослужебную утварь. Церковь была освящена в честь святого апостола Фаддея, что ж, её настоятель сейчас вместе с главным святым его церкви, тоже мучеником, убитым язычниками в этих же землях почти тысячу лет назад. Тер-Андраник перекрестился и зашагал к выходу. На паперти взгляд священника задержался на трупах трёх арабских воинов, тех самых, что запирали дверь, когда он приехал. Он не убивал их, с принятия священного сана он даже никогда не брал в битву настоящего оружия – иерей не может отнимать чужую жизнь. Однако они мертвы, и когда-нибудь держать ответ за случившееся перед Богом придется именно ему.

Битва закончилась, люди, заполнившие улочки деревни стекались к храму, чтобы вознести Богу благодарственную молитву за дарование победы христианскому воинству. Впрочем, некоторые преклоняли колена прямо на улице. Побеждённые большей частью были мертвы, в плен удалось захватить лишь пятнадцать человек. Тер-Андраник распорядился запереть их по пятеро в нескольких разорённых домах и пристально охранять, не только чтобы не сбежали, но и чтобы исключить возможность самочинного суда со стороны жителей.

Навстречу тер-Андранику в окружении своих воинов шёл Вараздат, вид он имел весьма угрожающий: залитый кровью, но не раненый, в руках он нёс изрубленный в щепки щит, шлема на голове не было, и волосы, вымоченные смешанным с кровью потом, целыми прядями налипали на лоб. Завершала весь этот зримый апофеоз воинской доблести довольная улыбка, освещавшая лицо разведчика.

– Легко и просто, святой отец! – крикнул он тер-Андранику. – Все сработали в точности как задумано!

Вараздат потерял пятерых убитыми и ещё пятнадцать ранеными, также погибла половина ополченцев, но будучи бывалым воином он знал, что за каждую победу есть своя плата и скорбь лучше приберечь для должного времени. Тер-Андраник напротив сохранял серьёзность – он считал для себя неуместным проявлять излишнюю весёлость после битвы. Сосчитали общие потери: всего погибло восемь бойцов и два десятка получили раны разной серьёзности. Бой оказался не из лёгких. Тер-Андраника интересовали пленные, он подозвал Азата, которого назначили за них ответственным, и подробно расспросил его о сдавшихся. Выяснилось, что почти все они – из простых воинов, опытных, хорошо вооруженных, но всё же обычных исполнителей приказов, от них вряд ли можно узнать много о целях этого похода. «Кроме одного, – отметил Азат, – этот командовал обороной на восточном конце деревни, мы ударили стремительно, и в итоге некоторых всё же удалось захватить живыми». Здесь оживился и тер-Андраник:

– Вели привести его ко мне, попробуем разговорить.

– Я бы, святой отец, отвёз его в Гехи и там подвесил над воротами за то самое место, это очень быстро сделает его общительным.

– Вот, слова истинного христианина!

– А почему нет? Я христианин, поэтому люблю Христа и люблю ближнего, как заповедано, а вот этих нечестивых ублюдков просто ненавижу.

– Надо будет провести с тобой несколько душеспасительных бесед, – усмехнулся священник.

– Пустое! Если христиане разучатся их ненавидеть, то вся наша борьба не будет стоить и медного фельса.

Затем Азат вышел, священник же подумал, что нет, переживать юноше не из-за чего, христиане ещё долго не разучатся ненавидеть, причём ни здесь, ни в любом другом уголке мира.

Тер-Андраник расположился в одном из близлежащих домов, и именно туда ему привели пленного мусульманина, мужчину примерно одних с ним лет с резкими чертами лица и серо-стальными глазами бывалого воина. Приказав развязать пленнику руки, тер-Андраник отпустил стражу, после жестом указал на стул. Приглашение сесть было принято. Налив в глиняную чашку воды из кувшина, он обратился к допрашиваемому по-арабски:

– Где твои командиры?

– Мертвы, – безучастно ответил пленник.

– Тогда чьи следы уводят к востоку от деревни? Их только что обнаружили мои следопыты.

По правде говоря, то была ложь, тер-Андраник действительно дал указание обследовать восточный выезд, но доклада ещё не получал. Теперь же, заметив в лице собеседника лёгкое напряжение, он уже знал ответ на свой вопрос.

– Мы отправляли разведчиков, – воин понял, что допустил промах, и пытался поправить положение. – Они не вернулись.

– О, ну если у вас принято отправлять на разведку самых важных людей отряда, то ты, безусловно, не лжешь!

– Ты собака, и мне нет нужды убеждать тебя в своей честности, – оскорбительные слова он сказал бесстрастно, ровным голосом. «Этого и пытать бесполезно», – подумал тер-Андраник.

– Да, нужды нет, как и тебе нет необходимости хранить верность тем, кто бросил тебя на верную смерть, а сам ускользнул.

– Если бы я хотел свести с кем-то счёты, то сделал бы это без помощи христианского священника! – тон пленника по-прежнему оставался спокойным, хотя в нём уже чувствовались нотки раздражения.

– Не стоит недооценивать помощь христианских священников, – усмехнулся тер-Андраник. – Но воля твоя, у тебя ещё будет время подумать.

После он подошёл к двери и дважды стукнул в неё кулаком, появились двое стражников, вновь затянули на руках пленника верёвку и увели его прочь. Тот, кажется, немало удивился, что допрос закончился так скоро, но времени выразить свои чувства уже не имел. Как только все трое скрылись, в комнату вошёл Вараздат.

– Ну, что рассказал араб? Вы быстро закончили.

– Он не араб.

– Он так сказал?

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Он перс, его выдало наречие.

– Хорошо. Что рассказал перс?

– Ничего, что могло бы запятнать его честь, но достаточно, чтобы мы сделали необходимые выводы.

– Ты опять говоришь загадками! – в ответственные минуты Вараздат не переносил склонности друга к созданию тайны.

– Никаких загадок, мы настигли отряд, за которым охотились, но упустили тех, из-за кого этот отряд проделал такой путь. Кажется, теперь у меня в голове сложился общий образ дела.

– Нуу, – протянул разведчик, – выбора у нас особенно не было, мы не могли оставить деревню.

– Да, они сработали ловко, видимо, на этот случай они и тащили за собой столько воинов, чтобы, когда их обнаружат, пустить пыль в глаза как следует. Они идут на переговоры, причём, судя по их пути, в Ширванские земли. То, что они пришли с запада, должно было ввести нас в заблуждение, но я уверен, что стоит за этим афшин Юсуф – халифу и багдадским интриганам дела до нас сейчас нет, у них свои игры. А вот для востикана мы слишком давние и слишком опасные враги, чтобы он не попытался при случае сломать нам хребет. Я сомневался, пока не услышал безобразный говор этого перса, воин из Багдада или Дамаска не может говорить по-арабски так скверно, а в Мараге и Ардебиле подобных ему полно, и все истовые мусульмане, хотя и недолюбливают арабов. Даже не верится, что всего несколько поколений назад их деды пытались принудить наших поклоняться огню…

– Но стой, – Вараздат нахмурился, – если это дела Юсуфа, то тут не обойтись и без Гагика Арцруни, иначе они пошли бы в Ширван через свои земли.

– Да, вполне вероятно, что они попытали удачу и у этого старого лиса, он всегда летит на измену, как стервятник к полю битвы, а, может быть, они всё же имели дела и в Дамаске… Сказать с уверенностью сложно, но в том, что это блюдо состряпано корявыми пальцами Юсуфа, я теперь не сомневаюсь ни мгновения.

На улице тем временем усилился шум и началось движение. Заросшее тёмными волосами лицо одного из воинов просунулось в дверь и произнесло:

– Святой отец, прибыл отряд из Гехи, – затем лицо исчезло.

– Вот так неожиданность! – воскликнул тер-Андраник. – Ну всё же они вовремя, теперь не придется думать, что делать с пленными.

– Своего перса тоже им отдашь?

– Пожалуй, да, я сомневаюсь, что он расскажет нам что-то ещё, у него на лице написано, что он скорее умрёт, чем пойдёт на сделку с христианами. Да и, кажется, нам больше не нужно его знание.

– Может, я попытаюсь поговорить с ним по-своему? – глаза Вараздата зловеще блеснули.

– Ну, тут ты опоздал, Азат уже предложил свои услуги, хотя я и не склонен их принимать.

– Ладно, тебе виднее. Надо поприветствовать прибывших…

– Пожалуй, чтоб никто там не натворил глупостей.

Они вдвоём вышли на улицу, всадников из Гехи вёл некто по имени Мовсес – он был плотен, лысоват, длиннобород и сразу узнал тер-Андраника. Окинув взглядом своих людей, деревню и людей священника, он воскликнул весело:

– Тер-Андраник! Только упоминание твоего имени гонцом сдержало моё недоумение, ведь твоё имя может оправдать любую несуразицу!

Тер-Андраник тоже узнал Мовсеса: в былые времена этот весёлый, но несколько глуповатый вояка бился в дружине царя Смбата, теперь же служил наместнику его сына в крепости Гехи.

– И ты здравствуй, Мовсес, мы уж и не ждали! Что ж, вы как раз ко времени…

– Да уж, по твоим воинам это видно. Но я не могу взять в толк, откуда эти арабы здесь взялись, такого уж несколько лет не случалось!

Из-за спины тер-Андраника подал голос Вараздат:

– Был бы мёд, а пчела и из Багдада прилетит, – то была старая поговорка, которую он сказал по привычке, только потом подумав, насколько она уместна.

– Да какой тут мёд! Голодные крестьянские хижины, да и только.

Тер-Андраник с Вараздатом вкратце описали Мовсесу дело, умолчав о своих подозрениях и выводах, дав только сухой ряд событий. Тому подобного рассказа оказалось вполне достаточно, и он в свою очередь поведал, что этим утром наместник Васак в крепости отсутствовал – уезжал в монастырь Айриванк помянуть своего отца, преставившегося в этот день год назад. Вместо него командовать остался сепух Гор, человек молодой и не имеющий достаточного опыта, посему, когда на горизонте появился столб дыма, а в воротах посол от тер-Андраника, вопрос с отправкой отряда решить быстро не смогли. В итоге Мовсес привёл сорок бойцов, но к битве опоздал. Теперь же он настаивал, чтобы люди тер-Андраника остановились на отдых в Гехи, тем более что уже к вечеру этого дня ожидали приезда наместника. Тер-Андраник ответил на предложение согласием. Отряд действительно нуждался в отдыхе, люди измотаны боем и долгим переходом, не говоря уже, что после утренних событий под его рукой появилось несколько десятков раненых и единственным местом, где их можно безбоязненно оставить, была эта крепость.

Перед отъездом отслужили молебен о погибших за веру воинах и жителях деревни. Власть была вновь передана местным старейшинам. Теперь, наверное, пройдёт пара дней и для уцелевших жизнь побежит своим чередом. Но не для всех. Об этом размышлял тер-Андраник, покачиваясь в седле на том же пути, по которому они во весь опор неслись утром. Всего какие-то полдня для одних обернулись смертельным горем, а для других – нежданным спасением. Одни захотят мести, а другие – очищения души… Но нет, теперь уклад жизни этих людей прежним сможет остаться лишь внешне, внутри он будет скрывать незаживающую рану.

Ехали молча, так всегда бывает после горячки боя – когда возбуждение проходит, накатывает усталость и воспоминания о павших товарищах. Понимая это, заставил себя помолчать даже говорливый Мовсес. В Гехи прибыли незадолго до заката, с их приездом в крепости поднялась суета, созывали лекарей для раненых, отпирали темницы для пленных, накрывали столы и готовили постели победителям.

Тер-Андраник вытерпел знакомство с юным сепухом Гором, которого, видимо, оставили за главного, только чтобы тот набрался опыта. После священник поднялся в отведённую ему комнату (он всегда останавливался здесь в ней) и повалился на кровать. Последние дни его волновала только мысль об арабском отряде, и вот он уничтожен, но какой в этом смысл, если главную загадку дела они упустили. Смысл в том, что спасены многие жизни… Да только вот как бы это спасение не обернулось ещё большими смертями невинных. Он знал, на что идёт, когда принимал решение, но это вовсе не означало, что сомнений в нём не осталось.

Тут не может не быть сомнений, потому что не может быть и правильного решения – он рискнул, положившись на Божественное провидение, веря, что именно так должно поступить христианину, а как оно будет верно на самом деле – время покажет. Человек предполагает – Бог располагает. В такие мгновения тер-Андраника больше всего тяготило отсутствие собеседника, того, с кем можно было бы обсудить всё на равных и услышать взвешенный совет. Вараздат – друг, воин, разведчик, одинаково надёжный во всех этих ипостасях, в качестве советника по моральным и личным вопросам оказывался абсолютно бесполезен. Пожалуй, это одна из самых больших потерь, что повлёк переход тер-Андраника из духовной среды в воинскую. Если раньше его окружали самые образованные и вдумчивые люди эпохи, то теперь рядом были настоящие бойцы с твёрдой рукой и простым сердцем, по-своему глубокие, но всё же чаще всего даже не владеющие грамотой… Что ж, как бы то ни было, выбор уже сделан, враг ускользнул, а воинам теперь необходим отдых. Остановив таким образом поток неприятных мыслей, тер-Андраник сел, подвинулся ближе к стоявшей на подоконнике свече и раскрыл Евангелие. Так, с книгой в руках он и заснул, наутро же священник проспал и пение петухов, и литургию, проснувшись, только когда солнце взошло настолько высоко, что уже приблизилось время обеда.

Как только он подал признаки бодрствования, к нему явился Айк с докладом: наместник уже в крепости и очень хочет его видеть. Тер-Андраник спустился, на улице стояла дневная жара, поэтому и гости, и обитатели Гехи предпочитали прятаться в прохладном сумраке замка. Священник с наслаждением втянул душный дневной воздух – это аромат расслабленности и отдыха, который он позволял себе крайне редко и который радовал его душу, но только когда не становился слишком долгим.

Васак встретил священника как старого друга (впрочем, он и был его старым другом): обнял и трижды расцеловал, не сочтя нужным или забыв подойти под благословение. Пригласив гостя к столу, он принялся расспрашивать его о новостях, причём не только последних дней. Тер-Андраник, будучи близок и к светской, и к духовной властям, являлся бесценным кладезем знаний, как полезных, так и увеселительных. Поскольку сам наместник интересных новостей не имел, то его участие в беседе ограничивалось замечаниями вроде: «Его святейшество видел в последний раз в Айриванке на Успение» или же «С ишханом Григором мы бок о бок сражались в Мокке». Услышав, что царь отправился в Гугарк к братьям Гнтуни, он весело рассмеялся и отметил, что в молодые годы был дружен со «своим картавым тезкой», разумея одного из гугаркских братьев. Васак явно скучал в крепости, и приезд тер-Андраника стал для него событием. Услышав, что на следующий день уже назначен отъезд, он расстроился, но отговаривать не стал и без каких-либо условий согласился заботиться о раненых, дать необходимое количество лошадей и еду в дорогу.

Остаток дня тер-Андраника состоял из бесед со старыми знакомыми, коих в многолетней багратидской обители оставалось множество, приготовлений к отъезду и чтения книг в обширной библиотеке Гехи. Последнее занятие – обязательная часть каждого его посещения крепости, удовольствие, в котором священник не мог себе отказать. В этот вечер внимание священника привлёк том «Одиссеи» Гомера, написанный по-гречески, он вероятнее всего попал сюда в качестве подарка одному из предшественников ныне царствующего монарха. Пролистав книгу, тер-Андраник остановился на главе, в которой Одиссей входит в царство Аида. Встречи царя Итаки в потустороннем мире напомнили ему минувший день, в течение которого он так же встречал многих людей, подобно теням из прошлого, пытавшимся выведать от него хоть немного о том, что творится за стенами крепости… Тогда тер-Андраник понял, что отдохнул достаточно. Лучше быть последним подёнщиком на земле, чем царём над тенями – так сказал Одиссею погибший под Троей Ахилл. Тер-Андраник понял, что это предельно точно отражает и его состояние. Чувство незавершённого дела висело над ним, как дамоклов меч, и каждое слово, сказанное в праздных беседах, напоминало ему, что он наслаждается спокойствием незаслуженно. Отдых, казавшийся вчера необходимым, сегодня представлялся уже излишним, как будто, имея возможность действовать и исполнять своё предназначение, тер-Андраник предпочёл добровольное погружение в мир теней.

Встряхнув головой и усмирив беспокойные мысли, тер-Андраник поставил книгу на место и нашёл Азата с Вараздатом. Он отдал им последние распоряжения насчёт завтрашнего утра и отправился спать. В вечернем евангельском чтении по удивившему его совпадению попалась притча о Лазаре и богаче, в которой последний, упустив возможность для исправления своей жизни на этом свете и оказавшись на том, тяжко страдал от невозможности изменить посмертную участь себя и своих близких.

– Потому что земная жизнь – это время, когда нужно действовать, – сказал сам себе тер-Андраник и задул свечу.

* * *

Утром отряд выступил в путь. Коней направили на восток, мимо дымчатых берегов озера Геларкуни, к зелёным холмам Арцаха и землям древней Албании.

Глава III

Мысли с шумом, отдавая пульсирующей болью, роились в голове. И первой из них была: «Неужели я жив и на этот раз». Сознание постепенно возвращалось к Ингвару, хотя он и не мог понять, где находится и как сюда попал. По правде говоря, бой, да и всё происходившее за сутки до него, представляли собой в голове юноши сумбурное месиво из обрывочных воспоминаний. Постепенно, как рука резчика по дереву создаёт из грубой доски тонкий узор, разум Ингвара восстановил образ и последовательность событий.

Приходить в себя из небытия во второй раз оказалось духовно легче, однако телесно тяжело, как и прежде. Безумно болела голова, и по сравнению с пробуждением после крушения добавился ещё и отвратительный привкус крови во рту. Ломота сковывала всё тело, чтобы хоть немного стряхнуть её, Ингвар попробовал пошевелить конечностями, после чего обнаружил, что его руки и ноги стянуты тугой верёвкой.

Веки слиплись от пота и запёкшейся крови – это сделало открытие глаз задачей не из простых. Со второго раза ему всё-таки удалось, правда, пользы принесло немного – вокруг царила непроглядная тьма. Когда глаза немного привыкли, Ингвар понял, что его тюрьма – это просто старый душный хлев. Через щели между досками, из которых хлев был сложен, пробивался слабый ночной свет, но его и различить-то казалось практически невозможно.

Снаружи тишину нарушали обрывки досужего разговора стражей. С уверенностью судить о наречии Ингвар не мог, но вероятнее всего они говорили на арабском. Северянин в достатке слыхал этот язык на торговых площадях от Корсуни до Константинополя и научился распознавать звучание, однако сейчас в ушах чересчур гудело… Судя по голосам, дозор несли трое воинов. Ингвар сперва усиленно двигал руками и ногами, пытаясь ослабить узлы и избавиться от верёвок, однако, прикинув свои силы, понял, что вряд ли может надеяться на благополучный побег сегодня. В столь расслабленном состоянии выстоять в одиночку против троих отдохнувших и здоровых бойцов не представлялось возможным. А требовалось не только выстоять, но и сохранить силы, чтобы выбраться из вражеского лагеря. Поэтому он решил, что время побега ещё не настало, раз его оставили в живых, значит, он им для чего-то нужен и в самом ближайшем будущем его вероятнее всего не убьют. Стоянка явно была временной, значит, пленивший его отряд скоро отправится в путь и уже через сутки Ингвар получит точное представление о численности и общем состоянии врага.

Как только насущные размышления о побеге оставили юношу, им на смену пришли мрачные мысли об отце. «Оставили в живых», – повторил он про себя. Какова участь остального отряда, можно только гадать. В этом хлеву кроме него никого нет, скорее всего, других пленных арабам захватить не удалось, нельзя тешить себя лишней надеждой, но, быть может, кому-то всё же удалось уйти в горы и спастись… Тогда об их переходе узнают другие – о нём сложат саги, песни и пряди, тогда весь этот мучительный путь не пропадёт напрасно. Что ж, возможно старику Хельгу в очередной раз удалось обмануть судьбу и вывести людей из опасности, если же нет… все они в этом случае уже наверняка мертвы. И даже отец.

Затхлый темничный воздух душил Ингвара, обуреваемый мрачными мыслями юноша лежал, не зная даже, сколько времени прошло с тех пор, как он очнулся. Голоса стражей смолкли, и звучало только пение птиц и стрекот цикад там, за дверью, где между юношей, его свободой, да и просто остальной жизнью, стояли по меньшей мере несколько десятков клинков.

Мысли о побеге вновь возвращались, перемежались с обращениями к богам, и вот, свет в щелях стен показал молодому северянину, что начало светать. Шума за дверью прибавилось, лагерь оживал, чьи-то голоса отдавали приказы, лязгало железо и ржали лошади. Через некоторое время дверь распахнулась, тогда в лицо Ингвару ударила приятная свежеть утреннего воздуха, а в глаза – яркий свет, от которого он уже порядком отвык. В дверях стоял воин в тюрбане и засаленном халате, из-под которого поблескивала кольчуга. Лица Ингвар различить не сумел: глаза ещё недостаточно привыкли к свету. Воин молча посмотрел на пленника, подошёл ближе и, убедившись, что тот пришел в себя, скрылся в проёме. Через короткое время он вернулся вновь, держа в руках миску похлебки и ломоть хлеба. Аромат от похлёбки быстро достиг ноздрей юноши, и хотя это явно не самое изысканное кушанье, но вместе с запахом Ингвара захлестнуло невероятно свирепое чувство голода. Араб поставил еду рядом с северянином, потом достал из-за пояса кинжал и перерезал веревку, связывающую ему руки, после чего так же, как и в первый раз, не говоря ни слова вышел. Ингвар набросился на эти дары жадно, стараясь не пролить ни единой капли, пил похлебку. Руки, онемевшие от долгого пребывания под верёвкой, слушались плохо, но чувство голода посылало им верные приказы, и в итоге непокорные конечности удалось обуздать. Когда он доел, то сразу ощутил, как силы его прибывают, а самочувствие улучшается: глаза легко открылись, шум в голове пошёл на убыль, и даже ломота в теле начала проходить. «Что ж, я всё же рано стал петь погребальные песни…» – подумал юноша и, как часто бывает после славного обеда, сразу допустил в голову обнадёживающие мысли о своём будущем и даже о судьбе дружины.

Если его накормили, стало быть, убивать не собираются, по крайней мере, не сегодня. А это значит, что он сбежит, надо только дождаться возможности. Если Хельг не пережил вчерашней битвы и не смог перехитрить опасность, значит, нужно сделать это самому, как никак – он его сын, и теперь настало время доказать родство делом. Да, отца может и нет в живых, но коли так – он сейчас пирует с боевыми товарищами в Вальхалле, к которой стремился всю жизнь, ни разу не опорочив честь воина и погибнув с мечём в руке. Интересно, если он и правда там, смотрит ли он на него сейчас и волнует ли вообще гостей чертога Одина судьба их сыновей здесь, в этом мире? Нет, отец точно не мог про него забыть, и сейчас мысли старого ярла, живого или мёртвого, с ним, с Ингваром… В душе он обратился к отцу с просьбой о помощи, чтобы тот укрепил его и дал дельный совет, его не смутило, что он не вознёс молитву ни к Одину, ни к другому богу, чтимому родичами, но именно к отцу. Боги ждали от него развлечения, для них путь Ингвара – зрелище, иногда занятное, а иногда нет – боги помогают сильным и тем, кто им нравится… Юноша не был уверен, что нравится богам. Он часто уделял им меньше внимания, чем принято, и часто интересовался другими богами, тут есть из-за чего разгневаться, отец же любит его вне этих условностей. Поэтому обращение к отцу показалось ему совершенно естественным в этом затруднительном положении, жив тот или мёртв, его образ всегда пребудет с сыном, и никто не вправе этого отнять.

На душе у Ингвара отлегло, теперь он решил ждать дальнейшего развития событий, ведь не оставят же его в этом хлеву навечно. Здесь он оказался прав: в скором времени дверь вновь отворилась. На пороге стоял сухощавый мужчина, одежда и оружие которого свидетельствовали об особом положении. Лицо его скуластое и довольно невыразительное, волосы (он обнажил голову войдя) тщательно уложены назад, борода подстрижена, смуглая кожа отливала медью. Особенностью, отличавшей это лицо от других, были шрамы, проходящие через все его черты белыми бороздами, а завершало облик отсутствие правого уха.

Незнакомец с ходу бросил Ингвару несколько вопросов на арабском, не услышав ответа, он начал задавать вопросы на других языках, но ни один из них не был известен его невольному собеседнику. Ингвар, решив помочь незнакомцу, сухо бросил ему на греческом:

– Ты пришёл похвастаться осведомленностью в чужих наречиях?

Незнакомец кивнул, кажется, он понял сказанное. Подождав немного, судя по всему подбирая слова, он произнёс:

– Тобой убиты многие.

Услышав это, Ингвар ощутил под сердцем тёплое чувство удовлетворения, но не из-за похвалы, а из-за того, что греческий этого араба оказался в разы хуже его собственного. В памяти всплыли замечания ромейских друзей о его дремучем варварстве.

– Недостаточно многие, чтобы ты не стоял передо мной, – ответил он.

– Ты дерзкий хорошо, но когда не стоишь на ногах – опасно.

– Поэтому я и не жду, что вы развяжете мне ноги.

Араб слегка улыбнулся, его лицо настолько блекло-безразличное, что улыбка скорее напоминала оскал, чем свидетельствовала о расположении.

– Я встречал таких, волосы как песок, свирепые – похожи на твоих братьев, но все мертвы теперь… Как и твои братья.

Кровь бросилась в лицо Ингвару – этот сухой араб пришёл к нему рассказывать, как убивал его отца и друзей, смотрит на него, связанного, со своей наглой ухмылкой, зная, что пленнику ответить нечем… В приступе ярости юноша схватил лежащую рядом глиняную миску из-под супа и что есть силы запустил в голову гостю. Араб молниеносно уклонился и в мгновение ока вновь такой же прямой и насмешливый стоял в двух шагах от Ингвара. Миска, не достигнув цели, ударилась о дверь хлева и разбилась, после чего в дверь обеспокоенно заглянул один из стражников, но был сразу же отправлен назад властным жестом господина.

– Злись. Это можно, – коротко заметил он, – мне всё едино.

Юноша не отвечал ему, он постепенно успокоился и теперь раздражался сам на себя за недавнюю вспышку гнева. Когда ему не удавалось сдержаться, в душе оставался лёгкий унизительный осадок. Видимо, из-за того, что в такие моменты внутреннее состояние слишком плотно соприкасается с внешним миром.

Араб тем временем продолжал:

– Откуда ты, мне неведомо и неважно. Равно как и все твои товарищи. Знаю точно, таких оборванцы, никто послать не мог. Наша встреча – случайность. Знаю также: такие, как вы, причинили много бед шаху Ширвана, но до этого мне нет заботы. Скажу так: я готов забыть всё, причинил ты и твой топор. Но взамен ты сделаешь то же.

Ингвар не смог сдержать удивленный взгляд, вместо допроса и смерти ему сделали предложение о поступлении на службу. Такого он не ожидал.

– Служить убийцам моих родичей? – северянин хотел, чтобы это прозвучало насмешливо, но получилось просто зло и нерешительно. Соглашаться на такое приглашение у него не было и в мыслях, но в целесообразности открытого заявления об этом он очень быстро усомнился.

– Мы сделали, и вы сделали. Мы убивали – вы убивали. Лукавства нет. Это был честно. Вам был нельзя уйти тогда.

– Так дайте уйти мне теперь, – тихо проговорил Ингвар.

В ответ араб улыбнулся шире обычного (правда, по-прежнему бесстрастно).

– Этого не может. Тебе отправиться только с нами или же к своим родичам. С которыми ты был вчера.

Ингвар не хотел умирать, особенно усугубили это чувства, перенесённые им в горячке боя, который он уже счёл для себя последним. В то же время воспитание, суровая походная жизнь и постоянная близость смерти научили его не бояться конца пути, но стремиться подойти к нему достойно. Все люди во что-то верят, кто-то ждёт после смерти пиров в чертоге Одина, кто-то – покоя и умиротворения, кто-то просто надеется на высшую справедливость на том свете, потому что отчаялся ждать её на этом. Ингвар слышал очень много предположений на сей счёт, не все были ему понятны, но одно было ясно как день: люди не хотят умирать, зная, что больше ничего не будет. Одни ждут продолжения Там, другие пытаются оставить после себя как можно больше Здесь, но страх смерти живёт в каждом, и каждого он, словно плеть, гонит своей дорогой. Может быть, в этом и скрывался ключ к отгадке великой тайны человеческой смерти. Так Ингвар, не будучи трусом, готовый принять любую участь, осознал, что миг, когда он сможет подписать сам себе смертный приговор, ещё не настал. Повинуясь этому комку чувств, он произнёс сдавленным голосом:

– Мне нужно подумать.

Араб удовлетворенно кивнул:

– Думай, есть время. Но долго – нет. Я – Мансур. Скажи позвать, как решишь.

Когда он вышел, у юноши заныло нутро. Во-первых, он проклинал себя за давешнюю слабость: нельзя было показывать, что слова этого мрачного араба на него подействовали, хотя, может, со стороны это и не читалось так легко, как ему кажется… Во-вторых, хотя и нет ничего позорного в том, чтобы примкнуть к предлагающим ему службу, ведь Мансур прав: его родичи погибли в честном бою, всё же невысока честь тому, кто стал товарищем убийцам отца и друзей. Впрочем, он не раз слыхал у походных костров историю дяди Эндура, того, что оставил ему топор. Дядя Эндур рассказывал, как, потеряв всю дружину и попав в рабство к печенежскому хану, он со временем вошёл к нему в доверие, стал одним из воинов ближнего круга, а через несколько лет перерезал ему глотку и бежал. Так он отомстил за бесчестное ночное нападение, в котором степняки вырезали его людей. Эта история прославила Эндура, и никто не дерзал упрекать его за службу своим врагам, так почему же молодому Ингвару непременно нужно отдать жизнь и нельзя прибегнуть к небольшой уловке. Северяне не столь искусны в интригах и заговорах, но и им знакомо слово хитрость. Другое дело, что будет очень сложно перебороть себя и улыбаться тем, кого хочется отправить на тот свет. Впрочем… можно им и не улыбаться, наверняка этого с него не потребуют. Он не был уверен до конца, но понимал: это его единственная тропа к спасению.

Ингвар хотел ещё немного подумать, но в душе его ответ уже обрёл форму. В итоге вместо дальнейших размышлений он прислушался к происходящему за дверью. Лагерь ожил, походные звуки войска мало отличаются друг от друга, даже если воины верят в разных богов и бьются за разных вождей. Все они в конечном счете похожи, и в первую очередь всегда воины. Этот лагерь исключением не стал, судя по звукам, всего тут оставалось несколько десятков всадников, причём разного происхождения: помимо арабского Ингвар улавливал и другие языки. Совсем рядом с местом его заточения слышался уже знакомый голос Мансура, однако речь была не арабской. Араб говорил на наречии своего собеседника, и, судя по всему, опять с ошибками, потому что в их общение постоянно вмешивался третий голос и повторял определённые слова то на одном языке, то на другом. Что же до второго, то он обладал неприятным каркающим голосом, да ещё и с сильно заметной картавостью. Язык их беседы Ингвар слышал впервые, хотя в нём и было нечто знакомое ему ещё по всё тем же царьградским воспоминаниям. Вскоре оба говорящих стали удаляться от хлева-узилища, и гул лагеря окончательно поглотил их голоса.

Топот копыт и конское ржание дали Ингвару понять: всадники покидают стоянку. Глупо надеяться, что они забыли его здесь, скорее всего, это просто означало, что пленивший его отряд разделился. А может быть, он и до этого вовсе не был единым. В сущности большого значения для юноши это не имело – представление об окружающих землях он имел весьма приблизительное, да и мысли занимало другое. Тем не менее от долгого сидения в темноте и одиночестве слух и общее восприятие окружающего обострились, а мир за стеной хлева оставался единственным доступным источником сведений.

Время тянулось долго, и юноша уже не представлял, насколько давно случился его разговор с Мансуром. С тех пор как решение было принято, ему не терпелось вырваться из мучающего его душного капкана. Дверь, через которую к нему утром заходили немногочисленные гости, стала чем-то вроде волшебного оберега, воздействующего на всю его дальнейшую судьбу. Когда молодой араб, приносивший ему утром еду, просунулся в проём вновь, Ингвар обрадовался ему как родному. Но в ещё больший восторг, хоть он сумел не выказать того внешне, его привело избавление от давящих узлов верёвки на ногах, ведь он их уже и так едва чувствовал – араб извлёк кинжал и освободил их. Встать с первой попытки Ингвар не смог, а когда гость рывком поставил его на ноги, удержаться на них тоже не получилось. После нескольких неудач, с опорой на своего помощника-тюремщика северянин наконец смог двигаться.

Так вдвоём они кое-как доковыляли до двери. Когда она открылась, утренний воздух, ещё свежий, не тронутый дневным зноем, ударил Ингвару в лицо вместе с лучами солнечного света. На глазах у юноши выступили слёзы. Конечно, это всего лишь ответ тела, успевшего привыкнуть к темноте и духоте, но в душе, увидев мир снова, Ингвар действительно был готов разрыдаться. Битва, постигнувшее после неё беспамятство, ночь в заточении отодвинули последние воспоминания о дневном свете не то что далеко в прошлое, а как будто и вовсе в другую жизнь. Потому ощутить себя живым снова оказалось очень приятно, настолько приятно, что на несколько мгновений Ингвар даже забыл обо всех тяготеющих над ним невзгодах.

Очередная встреча с Мансуром (звать его не пришлось – подошёл сам) прошла очень быстро. Ингвар дал понять, что предложение принято, и араб в своей бесстрастной манере выразил удовлетворение. В его ответе не читалось и намёка на удивление, напротив, во взгляде сквозило что-то вроде «я не ожидал ничего другого». Предводитель мусульман – в отряде к нему обращались с титулом «наиб» – неплохо разбирался в людях, Ингвар быстро понял это, как и то, что Мансур такую способность считал поводом для гордости. Хотя, может, юноша и ошибался.

Как только северянин избавился от участи пленника, ему привели лошадь и подали потёртый, но относительно чистый халат. В дополнение к этим щедрым дарам Ингвар попросил дозволения умыться и ещё что-нибудь перекусить. Когда его желания исполнились, он окончательно убедился в верности своего решения. Как-никак возможность героически умереть у него остаётся всегда, а вот остаться жить – это путь, который открывает в изобилии и другие возможности. Однако среди обнадёживающих событий осталось место и разочарованию – оружия ему не дали. Свой топор он увидел прикреплённым к седлу одного из воинов и в ответ на заданный вопрос узнал, что прежде чем его сочтут достойным носить оружие, придётся доказать свою надёжность. Эту отповедь он получил от одного из помощников Мансура, кажется, его звали Ариф, он единственный, помимо самого предводителя, кто мог связать хотя бы пару слов на греческом, остальные же говорили только на арабском или персидском.

Поскольку ни арабского, ни персидского Ингвар не знал, а постоянно звать в толмачи Мансура или Арифа возможным не представлялось, то объясняться с новыми спутниками приходилось в основном знаками. Недавний страж темницы теперь превратился в ближайшего товарища северянина. Из-за того, что он ранее других познакомился с пленником, он как будто чувствовал за него ответственность и по освобождении в следствии чего постоянно стремился оказать помощь или разъяснить что-либо, опять-таки знаками. Тем не менее у других воинов появление Ингвара одобрения не вызвало, в его сторону то и дело бросали злые взгляды, и до ушей юноши нередко доходило презрительное слово «кяфир». Впрочем, значения этого слова он всё равно не знал.

Снова сесть верхом впервые за долгий период также оказалось очень приятно. Полюбившиеся ему за последние дни пейзажи куда сподручнее наблюдать сытым из седла, чем волоча по камням и пыли распухшие ноги и умирая от голода. Они ехали на юго-запад, в сторону, обратную той, куда направлялся отряд Хельга. У Ингвара от этого немного щемило сердце. Чувства, которые он испытывал, сочетались столь противоречиво, что казалось, за всю свою недлинную жизнь он ещё ни разу не переживал ничего подобного. Радость от спасения, скорбь по потерянным родичам, трепет перед открытием нового и недавнее чувство близкой смерти – всё это бросало его разум в совершенно противоположные состояния. От этого путались мысли, и Ингвар решил, что нужно дать отдохнуть голове: ничего не предпринимать и не выдумывать хотя бы до вечера. Такое решение дало ему силы спокойно смотреть по сторонам, отряд, частью которого он стал, насчитывал порядка двух десятков воинов, хорошо вооружённых и опытных, – об этом говорили их суровые лица, потёртая броня и жёсткие, немного волчьи глаза.

Двигались быстро, привалы устраивали редко, на них все получали свою долю припасов: чаще всего по паре кусков чёрствого хлеба и вымоченной в воде солонины. Ингвара не обделяли, но рядом с ним никто не садился и дружелюбных жестов не делал. Исключение составлял один лишь Иса – так звали его недавнего тюремщика. Он как раз находился рядом почти всегда, даже во время движения, почти без перерыва лопоча что-то на своём языке, нимало не смущаясь тем, что Ингвар не понимал ни слова. Они были примерно одних лет, хотя по смуглому южанину сложно угадать возраст, в отряде больше таких молодых не оказалось, и юноши, несмотря на языковые преграды, чувствовали друг к другу дружеское расположение.

Иногда Иса показывал пальцем на те или иные предметы и называл их по-арабски. Так северянин узнал, что «птица» на этом чужом ему языке будет «тайр», хлеб – «альхубза», а горы – «эльджибаль». Когда Иса показывал пальцем на Ингвара, то, как и остальные, говорил: «Кяфир», но в его речи это не звучало презрительно. Показывая же пальцем на самого себя, он гордо говорил: «Муслим». Впитывая в себя эти капли языка, Ингвар понимал, что многое из сказанного имеет для его новых спутников значение более глубокое, чем просто пустое именование вещей.

На одном из привалов через несколько дней пути у Ингвара из-под грязного ворота рубахи поверх подаренного недавно халата выбился молот Тора, который он носил с малых лет по настоянию отца. Заметивший это Иса грустно покачал головой:

– Ингарь – кяфир.

Ингвар не обратил внимания на это замечание, но Иса ещё не закончил. Жестом показал, будто снимает шнурок с шеи друга и потом также жестом изобразил, что швыряет его в огонь, добавив следом:

– Ингарь – муслим, – потом, немного подумав, добавил недавно выученное им славянское слово, – брат.

Молодого варяга эти слова как будто привели в чувство, теперь становилось понятно, каким образом он должен будет зарекомендовать себя, чтобы получить назад своё оружие. Казалось бы, это проще некуда, стоит только признать себя одним из них; ещё от ромеев он слыхал, что тут и обрядов сложных не требуется, тем более что никто и не принуждает его быть искренним. Однако снять с шеи отцовский дар – вот это уже казалось ему настоящим предательством. Он ночевал у одного костра с убийцами отца и друзей, ел с ними из одного котла, и это всё казалось ему оправданным и допустимым, но из-за них предать отцовскую веру… Нет, не теперь. Есть вещи, которые не следует делать, даже если от них зависит жизнь – та жизнь, что наступает после содеянного, не стоит того. Ингвар с интересом наблюдал за магометанами так же, как когда-то наблюдал за христианами в их царьградских церквях, однако вера, в которой он вырос, была чем-то выходящим за пределы обычных житейских неурядиц. Хоть он и обращался к богам всё реже, он по-прежнему носил в сердце тёплые детские и юношеские воспоминания о праздниках, обрядах и духовных наставлениях отца, простых, но навсегда оставшихся в памяти.

– Ла («нет» арабск.), – Ингвар кяфир хорошо, – тихо сказал он Исе, на что тот понимающе кивнул и больше об этом не заговаривал.

Теперь мысли о побеге начали становиться всё навязчивее с каждым днём. Если раньше юноша полагал, что время у него есть и можно побыть с попутчиками подольше, тем более это интересно, то сейчас он ощущал растущее над головой чувство опасности, чему способствовала и затаённая блекло-серая злоба его окружения. Ингвар не знал порядков этих людей и не знал их планов, несколько недолгих бесед с Мансуром ни капли не прояснили его будущего, а на прямые вопросы он получал либо такие же прямые отказы, либо уклончивые ответы, от которых чувство неопредёленности только увеличивалось. Чаще араб сам задавал вопросы: его интересовало детство Ингвара, походное прошлое и земли, в которых он бывал. К удивлению юноши, наиб и так знал немало, особенно о походах русов на Ширван, о союзах и разногласиях с хазарами и торговле на Итиле. В разговоре Мансур вёл себя добродушно, однако его бесстрастность не позволяла Ингвару поверить в искренность собеседника.

– Рабы как ты – хорошо стоят, – заметил в одном из таких разговоров Мансур. – На Итиль за такими ездят.

– Единый цвет кожи не значит, что они как я, – угрюмо буркнул Ингвар в ответ.

– Такие как они – разный цвет кожи при рождении, но одинаковая душа на рынке.

Ингвар поёжился от этого разговора. На что намекал наиб? Да и намекал ли? Может, просто к слову пришлось… Впрочем, бывает ли, что человек с глазами Мансура говорит что-то просто к слову?

Самой большой трудностью побега оставалось полное непонимание Ингваром, где же он находится сейчас, куда направляется отряд и куда в случае успешного исхода направиться ему самому. Из обрывков незнакомой речи вокруг он слышал названия Марага, Ардебиль, Гугарк, но для него они значили не больше, чем арабские названия небесных звёзд, с которыми его пытался ознакомить Иса. Лучшим выходом в таком положении казалось дождаться, пока отряд поравняется с каким-нибудь селением, и попытать удачу там. Его спутники относились к местным с опаской, тем более что воинов в отряде осталось уже не так много – это не позволит им напасть на крупное поселение ради одного беглеца. Оставалось только надеяться, что подходящее место всё же попадется на их пути. В таком случае нужно будет действовать решительно и не помешало бы иметь хоть какое-то оружие. Но за ним постоянно наблюдали, даже во время ночёвок и привалов. Да ещё и Иса не отходил ни на шаг, порой Ингвару казалось, что его новый друг проводит с ним столько времени не из личного расположения, а по заданию Мансура. Доказать он ничего подобного не мог, но тревога подгладывала его изнутри, точно ведьма Гулльвейг водила там по его ребрам клюкой.

Из-за этих неприятностей более всего внимание Ингвара привлекали несколько лошадей, потерявших своих всадников в последней схватке. Их вели под уздцы, и они производили вид крепких и выносливых животных, но самое главное – к их седлам было приторочено оружие: мечи, кинжалы, щиты. Если бы удалось выкрасть одну такую – все сложности оказались бы решены. Но свободных лошадей надёжно охраняли, даже во время отдыха подойти к ним, не вызвав подозрений, не представлялось возможным. Имелась и ещё одна сложность: юноша не мог уйти, оставив свой топор. Здесь невозможны никакие уступки и допущения, расстаться с топором – настоящий позор, за который отец, будь он живой или мёртвый, никогда его не простит. Да и что отец, он сам никогда не простит себе такой слабости.

Меж тем пейзажи, открывающиеся взгляду, навевали мысли бежать прямо сейчас, немедля. Извилистая дорога временами уводила всадников на дно ущелий и тянулась там, обрамлённая жёлтыми скалами, потом же напротив – увлекала их наверх, к самым вершинам холмов, то зелёных, то блёклых и выцветших. Поросль кустарника сменялась приземистыми, широко раскинувшими ветви деревцами, а иногда их узкую и безлюдную тропу сдавливал с обеих сторон мрачный лес, подобный тому, которым недавно продирались остатки дружины Хельга. По утрам отряд ехал сквозь клочья густого тумана, делавшего ещё сонный и неразговорчивый мир вокруг удивительно таинственным. Затем влажную прохладу тумана вытеснял дневной жар, довольно утомительный и для коней, и для их всадников, однако вскоре после наступления темноты своим чередом вновь уступавший место свежести горной ночи. Этот дух пленил Ингвара, если во время пути с сородичами он чувствовал ответственность за отряд и разделял общую цель – пробиться к своим, то сейчас он ехал от своих в обратную сторону, и с новыми спутниками его не связывало ни общее будущее, ни чувство расположения. Поэтому окружающая его неизвестность манила с каждым днём всё сильнее.

На одной из остановок Ингвару удалось, не привлекая внимания, протиснуться к бесхозным лошадям. О том, чтобы украсть серьёзное оружие для ближнего боя: меч, копье или топор – не могло быть и речи, иначе планы юноши раскрылись бы слишком быстро. Он удовольствовался тем, что украдкой отстегнул с ремня, перекинутого через круп лошади, небольшой изогнутый кинжал и спрятал его под полу своего халата у пояса. Теперь он был вооружен, конечно, этого недостаточно для полноценного боя, да ещё и с несколькими противниками, однако всё же лучше, чем ничего. Чтобы ощутить холодную сталь клинка, северянин порой запускал руку под полу. Это давало ему чувство спокойствия и относительной защищённости в той враждебной обстановке, в которую его забросила Судьба.

Следующий день начался, как и всегда: отряд после скудного походного завтрака тронулся в путь. Ехали медленнее обычного, по приказу Мансура берегли лошадей. Для чего – Ингвар не знал, но как оказалось, это сослужило отряду добрую службу. Немного позднее полудня, когда солнце стояло высоко и накаляло оружие и кольчуги воинов едва ли не докрасна (тут Ингвар чувствовал своё превосходство), прямо по направлению их пути послышался стук копыт. По дороге летел большой отряд, разница в скорости позволила арабам услышать их первыми, Мансур парой резких жестов приказал отряду поворачивать в лес. Всадники повиновались, однако четверо из них, как было условлено на подобный случай, отделились и встали в тыл, готовясь прикрыть отступающих. Среди них и крепкий приземистый воин, к седлу которого был пристегнут топор Ингвара.

«Вот оно!» – молнией пронеслось у юноши в голове, он резко повернул своего коня и погнал его вслед четверым. Сосредоточив взгляд на похитителе, Ингвар нащупал кинжал и уже даже выбрал место у шеи, куда он поразит противника. Однако вдруг стук копыт лошадей встречного отряда начал становиться тише. Незнакомцы повернули, не доехав до людей Мансура пары сотен шагов. Замыкающие развернулись, возвращая оружие в ножны, и Ингвар, поравнявшись с ними, понял, что возможность он упустил. Без сумбура схватки его быстро догонят или просто всадят в спину стрелу. Арабы смотрели на него с удивлением, однако вскоре рассмеялись и похлопали Ингвара по спине. Это было самое дружелюбное действие членов отряда со дня их встречи. Северянин решил, что те приняли его поступок за попытку оказать им помощь в бою и не стал их разубеждать.

Их возвращение к отряду приняли молча, хотя северянина смерили пытливыми взглядами. Вскоре всадники вернулись на дорогу, продолжив двигаться как и прежде. Мансур, ехавший впереди, придержал коня и дождался Ингвара.

– Зачем хотел назад? – сухо спросил он.

– Биться хотел, – ввиду скромности запаса греческих слов у собеседника юноша тоже ответил коротко.

– Руками биться?

– Так оружия ж не даёте. Решил – сам возьму. Боялся, что другой возможности не будет.

Мансур удовлетворённо кивнул:

– Будет. Это уж обещаю. Успеешь себя проявить.

Когда наиб вновь направил своего коня вперёд, Ингвар облегчённо выдохнул. Кажется, его ложь вышла правдоподобной, и провалившийся замысел послужил укреплению доверия попутчиков. Впрочем, косых взглядов в его сторону меньше не стало, наоборот, даже Иса убавил свою разговорчивость и сохранял преимущественно мрачную мину на лице. Тогда Ингвар решил, что лучшим выбором будет окончательно перестать уделять этому внимание, тем паче что Глава отряда неудовольствия не выказывал. Осмелев, северянин даже вновь заговорил с Мансуром:

– Достойный Мансур, позволь задать тебе один вопрос, почему ты направил свой отряд против нас в ту ночь? Как вы нас нашли?

– Это уже не один вопрос, мальчик.

– Меня устроит ответ хотя бы на один из них.

– Что ж, мы с тобой встретились, потому что вы быть там, где не должны, и оставили следы, много очень для такой место.

Ингвар про себя невесело усмехнулся: «А мы-то воображали, что обвели всех вокруг пальца, ну зато, наверное, бедняга Рори был не так уж и виноват…» Вслух же произнес:

– Десяток плодов с дерева – это так много следов?

– Тебе знаешь прекрасно, о каких следы я сказал, – мусульманин очень пристально взглянул на юношу.

Ингвара осенило: «Та девушка!» Значит, её смерть и впрямь не обошлась без последствий. Яркие краски последних дней вытеснили её образ вместе со многими другими воспоминаниями, но сейчас он возник у Ингвара в голове как никогда ярко. Знакомые ему христиане назвали бы случившееся с отрядом возмездием за убийство невинного человека, однако северянам было привычнее назвать это шуткой богов. У богов особенное чувство юмора, итогом шутки стало то, что отец теперь с ними в Вальхалле. Хотя, возможно, это ещё и не итог. Интересно, а что стало с Рори? Об этом Ингвар спросил Мансура, на что наиб коротко ответил:

– Этот мёртв.

Мансур рассказал, что первого встреченного ими северянина сняли лучники, а его появление послужило знаком, что скоро будут и остальные. Значит, мёртв и Рори, удивительно это или нет, но вероятно, что никого из отряда нет в живых и Ингвар теперь – единственный северянин на много дней пути вокруг. Никогда прежде он не был так далеко от дома и никогда прежде он не оказывался в таком одиночестве. Подумать только, можно прошагать неделю в любую из сторон света и не встретить никого, кто смог бы понять твой родной язык. Как и любой молодой человек, Ингвар испытывал одиночество и прежде, но осознание, что могут означать слова «я совсем один» пришло к нему только сейчас. «Что ж, видно, боги решили, что эту часть пути мне назначено пройти одному, снова их сомнительные шутки». Подобная слабая попытка обнадёжить самого себя результата не принесла, посему юноша, вздохнув, посмотрел по сторонам и решил радоваться, впитывать в себя красоту окружающей его природы, коль скоро ему, единственному из северян, такая возможность выпала.

Для ночлега встали на вершине покрытого лесом холма, лужайка, отделённая от дороги небольшой полосой деревьев и абсолютно невидимая со всех сторон, вместила в себя не только воинов и их коней, но и несколько шатров. Отряд разбивал лагерь уже в сумерках, а когда с этим было покончено, спустилась густая тьма. Коней стреножили и пустили пастись, а рядом с ними устроились часовые. Все остальные начали готовиться ко сну, группы воинов по ходу дела о чём-то переговаривались, нехитрые припасы заносились в шатры, в них же готовили постели и Мансуру с Арифом. Ингвар кинул на землю позаимствованный у Исы плащ, подложил под голову седло и улёгся, закутавшись в халат. От возможного дождя его защищали раскидистые ветви грабового дерева. Юноша решил в эту ночь выспаться как следует – неполноправное положение северянина в отряде имело и свои преимущества, к примеру, его не ставили в дозор. Несмотря на лезущие в голову мысли, Ингвар не открывал глаз. Последующие дни потребуют от него наибольшей бодрости и силы. Исходя из своего крайне образного понимания речи попутчиков (по сути, оно ограничивалось именами, названиями и направлениями) он знал: скоро земли станут куда более опасными, отряду придётся обходить селения, крепости и прятаться от встреч с возможными врагами. Для него это означало появление новых возможностей побега, упускать которые уже нельзя. Походная усталость и стремление набраться сил боролись в сознании Ингвара с беспокойным чувством неуверенности в завтрашнем дне и воспоминаниями о прошлом. Так он долго лежал, перебирая в голове мысли об отце, Рори, убитой в лесу девушке, возможных будущих встречах и о том, останется ли он вообще в живых к началу зимы. Иногда юноша обращался к богам, хотя и чувствовал при этом неловкость, наряду с ними обращался к отцу, но успокоения ему это не приносило. Вспоминал он и о матери, которую не видел уже несколько лет. Мать и сестры жили там, на берегах Волхова, где прошло его детство, сейчас это всё казалось каким-то далеким сном. Слушая звуки тёмной южной ночи, вглядываясь в непривычное небо, Ингвар думал, а существуют ли вообще в действительности те родные места, не выдумал ли он их и не приснились ли они ему в одном из беспокойных снов, что он видел в последнее время. Вокруг только эта чужая земля и эти незнакомые люди, он одинок и не знает дороги. Вся жизнь представилась ему пыльной книгой из библиотеки Николая, брата купца Ставроса. Он смотрит в эту книгу, видит какие-то символы, закорючки и черточки, но совершенно не представляет, что с этим всем делать. И вроде бы вот, всё перед тобой, да только толку никакого, если не знаешь чего-то ещё, самого важного, что, конечно же, от тебя скрыто. Но если книгу можно закрыть и поставить обратно на полку, то в жизни нужно перелистывать страницу за страницей, прикладывая все силы, чтобы разобрать знаки, оставленные на них судьбой.

В таких противоречивых мыслях он и заснул. Во сне перед ним прошло несколько бессвязных и бессмысленных видений, вернее, это было скорее лёгкое забытие, дремота, чем сон. Неожиданно он открыл глаза и увидел над собой лицо Исы. Северянин вздрогнул: «Так и есть! Подлец следит за мной для господина!» Молниеносным движением он выхватил кинжал. Следующее движение закончилось бы на горле мусульманина, но тот не произнося ни звука отпрянул назад и, выкатив свои выразительные чёрные глаза, отчаянно и в то же время осторожно замахал руками. Этим он пытался призвать Ингвара выслушать его и только после переходить к решительным действиям. Увидев, что друг (или уже бывший друг?) ещё менее его самого заинтересован в поднятии шума, северянин опустил кинжал. Иса вновь подвинулся к Ингвару и начал путано на том самом, только им двоим понятном наречии, что-то рассказывать. Из его повествования Ингвар понял, что попутчики, участь которых он делит уже столько дней, с трудом терпят подобное положение. Их раздражала компания неверного, который ел из их котла и спал с ними у одного костра. Поначалу они мирились с этим, они и прежде принимали пополнение из чужаков, но недавняя «самоотверженность» северянина у многих вызвала подозрения. Возник стихийный заговор, участники которого постановили в ближайшее время поставить ребром вопрос о смене язычником веры. Если Ингвар будет упорствовать в своих духовных убеждениях – от него избавятся. Насколько в этом участвовал или одобрял Мансур – неясно, однако, учитывая безоговорочную преданность ему каждого члена отряда, велика вероятность, что вопреки его воле никто не пошёл бы на такое. Иса же, по его собственному грустному признанию, понимал: Ингвар – закоренелый кяфир и не додумается сделать верный выбор. Арабский юноша успел привязаться к новому другу, поэтому скрепя сердце решил его предупредить.

Ингвар спрятал кинжал и крепко обнял Ису, на глазах у него даже чуть выступили слезы, хотя в темноте их всё равно не увидать. К своему удивлению он не почувствовал страха, ведь это подозрение и так всё время сидело в его сердце, теперь же всё наоборот стало понятным и оттого простым. Легче Ингвару стало ещё и от ощущения, что он не одинок. Друг пошёл ради него на риск, и это предупреждение дорогого стоит.

Однако предупреждением Иса не ограничился, качнув головой, он позвал Ингвара за собой, на краю лужайки стоял осёдланный и готовый к дороге конь. Это был конь Исы, Ингвар помнил: по быстроте и выносливости с ним сравнится разве что скакун Мансура. Не зная, как благодарить Ису, он просто ещё раз обнял его, Иса, высвободившись, произнёс: «Не всё», затем протянул другу топор. Ингвар застыл в удивлении. Затем плавно, будто боясь спугнуть удачу, положил руки на рукоять топора, крепко сжав пальцы, почувствовал разливающуюся по телу силу грозного оружия (прежде он ощущал подобное только получив его от дяди). Подняв глаза на своего благодетеля, Ингвар с надеждой спросил: «Едём, Иса?» В ответ тот лишь покачал головой. Исе было некуда бежать.

Тогда Ингвар, перехватив топор лезвием вниз, нанёс мусульманину резкий и точный удар рукоятью в челюсть, тот почти бесшумно упал на траву без сознания. Иса не додумался попросить об этом сам, но он ещё поблагодарит Ингвара. Убедившись, что удар не имел последствий более разрушительных, чем хотелось, варяг вскочил на коня и через перелесок направил его к дороге. Выбравшись на неё, конь окончательно проснулся и понёс своего наездника во весь опор. Уже светало, и путь виделся хорошо, Ингвар дышал полной грудью и вместе с прохладным утренним ветром ощущал кожей непередаваемый воздух свободы. Главные мысли его были о том, как скорее убраться от своих недавних попутчиков, но, кроме того, сознание юноши захлёстывали и восторженные вымыслы о предстоящих ему приключениях и открывающихся перед ним далях. Юноше казалось, что теперь все новые земли, которые ему суждено преодолеть, лежат у его ног. Теперь ничто не помешает ему впитывать, пробовать, смотреть и узнавать. В какой-то момент он даже ощутил внутреннее чувство стыда: как можно радоваться, совсем недавно потеряв множество близких людей, а возможно и родного отца, даже не отомстив за них. Но опасности и потрясения имеют свойство вытеснять из головы многие переживания, поэтому скорбь Ингвара оказалась притуплена круговертью событий, случившихся со дня той злополучной бури.

Утро, как бутон яркого восточного тюльпана, распустилось и цвело во всей своей дивной красе, конь по-прежнему нёсся во всю прыть и не проявлял никаких признаков усталости. Лес кончился, дорога пролегла по насыщенному зелёному полю к голубеющим шапкам гор. Не чувствовал усталости и Ингвар, чтобы насладиться мгновением, придержал коня, заставив его пойти шагом. В этот миг он ощущал всю красоту жизни, этого чувства не понять ребенку или старику, в таких красках оно доступно лишь юноше, неизменно предполагающему весь мир как вереницу покровов, которые ему необходимо сорвать. То, что ещё ночью представлялось ему одиночеством, сегодня он видел как свободу, судя по всему, многие из подобных вещей зависят от освещения. Условия, ещё вчера казавшиеся ему непреодолимым испытанием, сегодня превратились в одну из самых удивительных возможностей в его жизни. «Всё-таки любое отчаяние преждевременно, если ты ещё жив», – сказал северянин сам себе и тут же отметил, что неплохо бы подкрепиться.

В седельной сумке обнаружилось несколько кусков чёрствого хлеба, пара горстей рыжих сушёных фруктов, названия которых он не знал, имелся и кусок солонины, но её точно пришлось оставить до привала. Не спешиваясь, Ингвар откусил (а если быть точнее – отколол) кусок хлеба и запил его водой из меха. Когда лепёшка размякла и даже обрела вкус, он пережевал её и проглотил. Немного колючие куски сухой пищи провалились в желудок, приятно царапая нутро. Чувство голода отступило, юноша достал из мешка десяток тех самых сухих плодов и стал поочерёдно, не торопясь отправлять их в рот. Поводья он закрепил у седла, и конь вышагивал самостоятельно, не обременяя при этом хозяина излишними проявлениями норова.

Ингвару вспомнилось, что в детстве он так же катался по бескрайним родным полям с отцом. Возвращаясь из дальних странствий, тот брал его, самого младшего из детей, с собой в седло и, проезжая вдоль обрывистых речных берегов по цветочным, с проседью серебристой полыни просторам, давал ему в руки вожжи. Ребёнок держал их как символ власти, думая, что конь обречён ему подчиняться уже из-за этого. Однако животное не имело такого и в мыслях (если, конечно, предположить, что у него были мысли). Почувствовав, что надзор ослаб, конь шёл так же, повинуясь собственным внутренним порывам, а отец тем временем вполголоса напевал старинную песню его пращуров, привезённую им с родных берегов Варяжского моря. Слуха у отца не было, а слова Ингвар едва разбирал, но песня врезалась ему в память. Намного позднее, уже на борту Хельгова драккара, он частенько напевал её и сам по просьбам друзей – ведь музыкальный дар он унаследовал от матери.

Неожиданно конь рванулся вперёд, прервав тем самым отрадный поток мыслей Ингвара и чуть не сбросив его с седла. Крепко обхватив рёбра коня ногами, юноша усидел и обернулся по сторонам – нужно понять, что заставило скакуна встревожиться. Ответ отыскался сразу: от зеленовато-синего пятна леса, оставшегося позади, отделились фигуры трёх всадников, они скакали во весь опор в сторону юноши. Ингвар в сердцах выругался и проклял свою беспечность, свобода ударила ему в голову, как можно так расслабляться, не уйдя на порядочное расстояние! Но причитать не время, северянин хлестнул коня, тот, почувствовав руку хозяина, успокоился и помчался рысью, после перейдя в галоп. Преследователи заметили юношу раньше, чем он их, – только чуткость коня, подарка Исы, дала Ингвару возможность уйти от них. Мысленно благословляя своего бывшего тюремщика, юноша гнал коня вперёд. Всадники не отставали: они успели изрядно сократить разрыв в расстоянии, пока он отдыхал. Считанные мгновения, и вот, поле кончилось. Теперь коню приходилось взлетать на холмы, и он делал это всё с той же необыкновенной скоростью, хотя в его повадках уже чувствовались первые признаки усталости. К счастью, догонявшие их арабы проделали тот же самый путь, поэтому и их кони не отличались свежестью.

Взметнувшись на очередной зелёный холм, Ингвар на спуске угодил в кустарник, конь с возникшим препятствием справлялся, благо поросль была невысокая и без колючек, однако это замедлило ход. Противники, заметив это затруднение, предусмотрительно пустили своих лошадей в обход и вскоре оказались на расстоянии выстрела из лука. Их стрелы засвистели у Ингвара над головой, одна из них чиркнула его по ноге. Боли он почти не почувствовал, но бросив украдкой взгляд на рану, понял: та обильно кровоточит. Было бы верхом неудачливости, пройдя столько опасностей, уйдя из плена и избегнув серьёзных ранений, умереть от потери крови, но и капли времени, чтобы заняться раной, Ингвар не имел. Тем паче что вражеские стрелы продолжали свистеть рядом и любая задержка могла перечеркнуть всё.

Наконец выбравшись из кустарника, северянин вновь что есть мочи хлестнул коня, животное и так мчалось на пределе сил, но этого не хватало, чтобы погоня оторвалась. Удалось лишь выйти за пределы боя арабских стрел. Достигнув этого утешительного, но не вполне достаточного результата, Ингвар улучил момент и, отрезав кинжалом кусок халата, не сбавляя хода, перетянул рану. Им удалось выйти на тропу, которая пролегала по ровной поверхности, теперь необходимость одолевать возвышенности отпала – их пришлось огибать, иногда описывая сложные петли.

Преследователи не отставали; видя, что конь теряет силы, Ингвар начал лихорадочно прикидывать, какова вероятность его победы в открытом столкновении. Всадников было четверо, Мансур видел Ингвара в бою и уж точно не отправил в погоню за ним самых слабых. Скорее всего, им дан приказ не ввязываться в схватку и убить северянина стрелой на расстоянии – ведь он не имел даже кольчуги. Тогда стоило сорвать их замысел и, притаившись в каком-нибудь укрытии, напасть на них первым – теперь, когда топор при нём, уверенности ему не занимать.

Как назло, холмы расступились и теперь обрамляли прямую дорогу лишь по краям, незаметно спрятаться было решительно негде. Что ж, впереди местность обещала больше: зеленел небольшой перелесок, а за ним на неизвестном расстоянии вновь возвышались подёрнутые снегом шапки гор. Время пути до них угадывалось с трудом. С одной стороны, подать рукой, но уже опытный Ингвар понимал: обольщаться нельзя, всё это может быть и простым обманом зрения.

Арабский скакун Исы превосходил все ожидания, казалось, ещё пара холмов проплывёт мимо и силы покинут его, но конь продолжал нестись, будто цверги подковали его волшебными молотками. Северянин, склонившись к холке коня, твердил одно: «Дайте добраться до деревьев, и я вам покажу». Эти смуглолицые ещё не встречались с загнанным в угол русом, и всегда дальновидный Мансур совершил огромную ошибку, отправив за ним лишь четверых. Последний рывок, и стая ветвистых и тонких деревьев вот-вот примет гостя в свои объятия. Ингвар ликовал: стрелы арабов его не доставали, замысел пока работал, в лесу всё уже будет зависеть только от силы его руки. Но божества судьбы – коварны и переменчивы, когда молодой северянин оказался в шаге от желаемого, его конь споткнулся. Возможно, это случилось из-за усталости животного, возможно, ему под ногу подвернулся камень, а возможно, и то и другое вместе. С диким ржанием конь упал, выбрасывая всадника вперёд, в этом ржании Ингвар услышал одновременно весть о крушении собственных надежд и ужасную боль его бессловесного помощника, даже имени которого северянин не знал (Иса в разговоре называл его просто «хисан» – конь по-арабски). Пролетев изрядный отрезок и сделав несколько кувырков через голову, Ингвар растянулся на земле. «Кажется, кости целы», – промелькнуло у него в голове, затем, вскочив на ноги, он кинулся к бьющемуся на траве коню. Голова кружилась от падения и продолжительной скачки, но юноша, взяв в руки топор, шагнул навстречу летящим к нему всадникам. Это было чистое безумие. Быть может, одного прикончить и удастся, но с остальными тремя будучи пешим и на открытой местности не потягаешься.

Воздух наполнился стуком копыт, он звучал как будто со всех сторон и будто всадников было множество, да ещё дополнялся шумом в ушах. Ингвар сделал ещё один шаг вперёд, дотронулся одной рукой до молота Тора и кожаного мешка, висящих на шее, обратился мысленно сначала к отцу, потом к богам и встал, широко расставив ноги, поигрывая топором. От летящих на него коней очень хотелось зажмуриться, но это значило – дать врагам преимущество. Стук копыт нарастал всё сильнее, и тут юношу обдало пылью от по меньшей мере десяти коней, которые вынеслись у него из-за спины. Ингвар ошарашенно глядел на происходящее: десять всадников во фронтальном строю летели прямо на арабов, те, понимая, что бегство бесполезно, готовились принять удар. Столкновение произошло, и бой длился недолго, пятеро из нападавших были вооружены длинными копьями, что позволило им мгновенно сразить наповал двоих арабов, третий, схватившись сразу с несколькими противниками, пал замертво от мощного удара мечом в область шеи сзади. Последнего из преследователей Ингвара попытались взять живьём, но тот бросился на врагов с таким ожесточением, что всадникам пришлось заколоть его.

Всё было кончено, а Ингвар так и стоял у бьющейся на земле лошади, сжимая в руках топор. Напряжение и неожиданность пережитого были так велики, что идеи биться с победителями у него не возникло, он отбросил топор и опустился на землю. Несколько всадников сошли с коней и начали осматривать убитых, другие неспешно направились к Ингвару. В этот момент со стороны леса показались ещё не менее десяти конных воинов. Всадники окружили северянина, и в их взглядах читалось удивление, ему задавали вопросы, но язык, хоть от него и веяло чем-то похожим, юноша не понимал. Ингвар смотрел по сторонам с полной безучастностью, лица пришельцев немного напоминали ему греков, но черты этих людей казались крупнее. Волосы их темны – такое у местных народов встречалось нередко, однако глаза, устремлённые на северянина, имели разные оттенки. Юноша отметил про себя, что раньше таких сочетаний не встречал. Светлое и тёмное. В целом незнакомцы настроены как будто благожелательно, видимо, из-за того, что он готовился в одиночку биться с четырьмя арабами, а произошедшее внезапное нападение убеждало, что к арабам они особой любви не питают.

Никаких сил на более глубокое исследование положения Ингвар не имел. Он хотел было, когда ему начали задавать вопросы, сразу пояснить, мол, «говорю по-гречески» – глядишь, найдётся среди них хотя бы один собеседник – всё проще станет. Однако, представив, как в случае успеха ему придётся отвечать на треклятые сотни вопросов, решил повременить и любые обращённые к нему слова пропускать мимо ушей.

Тут с ним поравнялся один из членов отряда, судя по повадкам, Главарь, но на воина он уж слишком не походил. При нём не было оружия, а чёрная долгополая одежда не имела никаких следов брони. Когда он спешился, Ингвар увидел висящий на груди этого странного вожака резной деревянный крест. «А, так это христиане», – живо смекнул он, – «ладно, этих чудаков я, по крайней мере, знаю…» Какое, впрочем, заблуждение; или же, что более вероятно – попытка успокоить себя, ведь знакомство юноши с христианами оставалось слишком поверхностным. Да и что ждать именно от этого отряда христиан, он не представлял ни на йоту.

Главный (Ингвар с удивлением для себя отметил, что он похож на христианского священника), смерив северянина пристальный взглядом, подозвал двоих воинов: одного постарше, другого помоложе – и указал им на его раненую ногу. Те принесли мех с водой, срезали набухший кровью кусок ткани и, распоров изодранные штаны, промыли рану, наложив затем новую повязку. После ему помогли подняться, северянин жестом показал, что идти может и сам, но этого не потребовалось – ему дали коня. К покалеченному арабскому скакуну подошёл воин с обнажённым мечом, увидев это, северянин подковылял к своему спасителю, опустился на одно колено и поцеловал животное в белое пятнышко повыше глаз. Потом, поднявшись, Ингвар протянул руку и взял меч у подошедшего воина, тот почтительно отдал оружие, и юноша с болью в сердце сделал то, что должен.

Покончив с этим, Ингвар, сохраняя молчание, забрался в седло и поехал вместе со всеми в сторону перелеска. Голова по-прежнему ужасно кружилась, и на всё тело накатывала слабость. Потеря крови, падение с коня, долгий путь и чувство голода – всё это не прошло бесследно. Покачиваясь в седле, Ингвар думал: «Только бы не потерять сознание», за последние недели он столько раз бывал в забытьи, что сейчас ему совершенно не хотелось последовать туда снова. Новые знакомцы то ли безоговорочно ему доверяли, хотя особенных причин тому не было, то ли его плохое самочувствие было слишком очевидно со стороны – никто не попытался забрать у него топор. Второй вариант казался, конечно, более вероятным объяснением подобной мягкости.

Тропа, заведя их под сень деревьев, вскоре свернула направо, Ингвару было так плохо, что ему не удалось определить даже сторону света, в направлении которой они теперь двигались. Яркие зелёные цвета переливались вокруг и смешивались в единую пелену, окутывающую глаза юноши. Дневной жар, немного сдерживаемый лесными кронами, всё же заставлял его обливаться ручьями пота. Продираясь сквозь помутившееся сознание, Ингвар отметил: за последние недели сокровищница испытанных им неприятных ощущений обогатилась настолько, что за все прожитые до этого годы он не испытывал и половины подобного. Счёт времени стал ему абсолютно неподвластен, однако перелесок всё-таки кончился, ещё недавно Ингвару казалось, что хуже быть уже не может, но теперь, когда сверху жгло неумолимое южное солнце, стало совсем отвратительно. Северянин, сжав зубы, продолжал покачиваться в седле, он дал себе слово не поддаться слабости и не выказать боли перед чужаками, но держать его оказывалось всё сложнее. Иногда задувал спасительный лёгкий ветерок, эти моменты были настолько потрясающи, что и по прошествии многих лет Ингвар вспоминал о них, как о чём-то, имеющем внеземную, не поддающуюся человеческому описанию природу. Потом ветер стихал и убийственный зной накатывал снова. Так, в лихорадке между адом и раем они ехали по равнине и меж зелёных холмов, пока не показалась деревушка. Она была невелика, не имела укреплений, а самым большим строением являлась маленькая церковь рыжеватого цвета, подобные селения Ингвар встречал в Тавриде, только церкви там выглядели иначе. Жители гостям не удивились, видимо, встречались уже не в первый раз, однако редкие прохожие на улочках с интересом глядели на северянина.

В итоге они въехали во двор, за одну из плетёных изгородей, увитых каким-то растением. Хозяин, маленький седобородый старичок, выскочил из дома навстречу предводителю отряда, тот сказал ему пару слов и показал на Ингвара. Старичок утвердительно закивал, воины тем временем начали спешиваться. Ингвар тоже сошёл с коня, правда, не успели его ноги коснуться земли, как голова закружилась с утроенной силой, а вокруг всё завертелось. Рот наполнился слюной, и юношу вырвало, не обращая внимания на усмешки окружающих, Ингвар выпрямился и проследовал в дом по приглашению хозяина. Там ему дали какого-то жидкого, но наваристого супа, воды, вновь промыли рану и даже наложили под повязку какой-то раствор из яичного белка. После всех этих действ ему указали на кровать, и Ингвар, стащив с себя одежду, почти без чувств повалился на неё. «Спать во что бы то ни стало», – подумал он, смысла сохранять бдительность уже не осталось никакого. Если против него задумали злое, то он вряд ли сможет помешать. «Всё в руках богов, а мне нужно отдохнуть», – с этой мыслью он закрыл глаза и уснул, а когда проснулся, над его кроватью стоял уже не хозяин дома, а тот священник, предводитель отряда. Ингвар чувствовал себя значительно лучше, а потому, не откладывая, посмотрел в глаза очередному гостю своей судьбы и произнёс со всей доступной ему отчётливостью:

– Я говорю по-гречески.

Гость улыбнулся, видимо, заявление ему понравилось, а затем сказал на языке ромеев с прекрасным произношением:

– От тебя воняет.

Ингвар смутился, впрочем, от чего? В походах воняет от всех, а от некоторых воняет и в промежутках между походами. Однако, если на этом заостряют внимание, значит, есть и возможность исправить недоразумение. Сев на кровати, он с вопросительной и в то же время наглой миной на лице ответил:

– Именно.

– Справа от дома, за плетнём, течёт ручей, сходи смой с себя это.

Совет не просто дельный, но и приятный, следуя услышанному напутствию, Ингвар добрёл до ручья. Встав на ноги, он почувствовал, что его всё ещё немного покачивает, хотя уже совсем не так, как до сна. Чтобы добраться до воды, пришлось спуститься по каменистому склону, ручей живой, да только воды в нём маловато. Место оказалось укромным, потому юноша спокойно разделся догола и, стараясь не задеть повязку на ноге, старательно смыл с себя многодневную дорожную пыль и копоть. Вода ледяная – до мурашек, покончив с омовением, Ингвар зачерпнул её ладонями и жадно выпил – от этого зубы приятно свело, теперь он чувствовал себя по-настоящему свежим и возродившимся. Единственной неприятностью оставалась необходимость надевать на себя старую одежду, но тут уж делать нечего – не являться же обратно в гостеприимный дом в чём мать родила.

Когда он вернулся, его проводили в одну из самых просторных комнат дома. Там был накрыт стол, и за ним сидел всё тот же священник.

– Меня зовут Андраник, – представился он. – Поешь, а после поговорим.

– Хорошая мысль, – с улыбкой ответил Ингвар. – Ненавижу говорить на голодный желудок.

– Как и большинство, – кивнул священник, – по крайней мере, из тех, с кем приходится говорить мне.

Ингвар давно не ел так хорошо, простые кушанья: яйца, пшеничные лепешки, мёд, зелень – однако свежее и много. Уже привыкнув к постоянному недостатку еды, Ингвар насытился быстро и поднял взгляд на терпеливо ожидающего тер-Андраника.

– Теперь можем и поговорить.

– Что ж, тогда начинай, – тер-Андраник отломил кусочек лепёшки и себе. – Сперва расскажи, откуда ты знаешь ромейский. Ты не похож на грека, да и твоя речь выдаёт, что этот язык тебе не родной.

Ингвар ответил честно:

– Бывал там с отцом – торговые дела в основном. Но иногда к ромеям в стражу нанимались.

– И ты выучился говорить будучи простым стражником при купеческих сделках? Это не многим удается.

– Я старался.

Тер-Андраник посмотрел на собеседника с интересом и сказал:

– Это весьма похвально. Я люблю людей, которые не душат то, что в них заложено, – затем он выждал, видимо, чтобы дать Ингвару переварить похвалу, после чего спросил:

– Как думаешь, почему ты, чужак, даже не говорящий на нашем языке и наверняка не верующий в нашего Бога, жив, твои руки свободны, а живот полон?

– Вы убедились, что я не представляю опасности? – с деланным простодушием улыбнулся Ингвар.

– О, я бы так не сказал, четверо арабских воинов не станут загонять коней, преследуя безопасного человека. Да и вряд ли безопасный человек будет таскать с собой это, – священник указал взглядом на топор Ингвара, прислонённый к стене в углу.

– Тогда подобной странностью я наверняка обязан тому, что при первой встрече нам не пришлось сражаться на разных сторонах.

– Верно, пролитая кровь оставляет неприятное послевкусие, – кивнул тер-Андраник. – Итак, откуда ты, и как ты оказался здесь, да ещё и в таком незавидном обществе?

Ингвар задумался, подобные вопросы всегда поначалу ставят в тупик своей обширностью.

– Я Ингвар, сын Хельга, – начал он затем, – мы называем себя русами, от ромеев я слышал, как нас именовали скифами, склавенами, но чаще просто варварами…

– Да, полагаю, ты не врёшь… – тер-Андраник рассеянно взглянул в угол, где тускло поблёскивало лезвие северного топора. – Я слышал о вас. Могу долго предаваться рассуждениям об истинности и ложности известного мне, но ограничусь лишь тем, что знаю: ваши земли лежат к северу от моря, называемого ромеями Понтом, и дальше вплоть до «внешней окраины Западного океана…» Вы умельцы ходить по морям и охотники наведаться в гости к тем, кто не побоялся построить свой дом близ морского берега. И сила, и слава хоть самого константинопольского басилевса вас не пугает…

«Священник, кажется, поумнее Ставроса…» – подумал Ингвар. Под взглядом этих пристальных карих глаз было сложно придумать и определить для себя, что же стоит рассказать, а о чём лучше умолчать. Ингвар благодарил богов, что в свою последнюю встречу с человеком, обладавшим похожими познаниями, держал язык за зубами и не болтал обо всём подряд. Неплохо бы и сейчас не теряться… С другой стороны, а чего ему скрывать? Он оказался абсолютно один в землях, о которых ничего не знал. Может быть, у него и нет другого выхода, кроме как довериться этому священнику. Свои далеко, без помощи тут не обойтись, может быть, искать её у тех, кто враг убийцам его отца, – не такая уж плохая мысль. Да и прежде ему удалось найти общий язык с христианами из Царьграда, возможно, удастся найти и с этими…

– Мы с остальной дружиной моего отца и со многими кораблями наших братьев – их вёл Энунд сын Эймуда – прошли в Хазарское море, заключив договор с хазарским каганом, а затем пошли в набеги по всему побережью, но взбушевавшееся море расстроило наши планы…

Тер-Андраник вновь кивнул.

– Ваше появление порядком перепугало ширванского шаха, твои братья пролили там много крови, впрочем, как и в прошлый раз, несколько зим назад, когда вы явились впервые.

«Опять ширванский шах», – подумал Ингвар.

– Про то мне неведомо, – ответил он вслух, – потому как в том походе не было ни меня, ни моего отца, а в этом же мы успели увидеть только шторм.

– Но это не отменяет того, что приплыли вы сюда с кровавыми помыслами, – тер-Андраник словно с беспокойством задвигал бровями, а затем прибавил:

– Но не мне вас судить. Убийц не может судить убийца.

Когда Ингвар продолжил рассказ, то почувствовал, что замечания собеседника приходятся настолько к месту и настолько точны, что скрыть ничего не получалось, хотя юноша каждый раз и зарекался внутри себя, мол, «об этом я умолчу точно». В результате же он поведал и об убитой девушке, и об исчезновении Рори, и даже о своих константинопольских воспоминаниях. Когда он дошёл до описания арабского плена, лицо тер-Андраника приобрело особенную озабоченность, он начал расспрашивать об их численности, замыслах и даже разговорах. Если о первом из этого Ингвар мог говорить с достаточной точностью, то вот обо всём остальном он не знал ничего, кроме обрывков разрозненных сведений.

– Их вел наиб Мансур, – не преминул отметить юноша.

Тер-Андраник дотронулся рукой до уха и предал взгляду стеклянное выражение.

– Именно! – усмехнулся Ингвар. – Вы похожи. Знаете много похожих вещей.

Священник поморщился.

– Некоторые вещи должен знать каждый, кто чего-то стоит.

Ближе к концу рассказа тер-Андраника несколько раз спрашивали его воины, но он торопливо отсылал их обратно. Звук их языка, ещё вчера не вызвавший у Ингвара ничего, кроме смутных мыслей о сходстве, сегодня прозвучал в его просветлевшем сознании как совершенно знакомый. И тут он вспомнил! Остановившись и выжидательно посмотрев на священника, северянин произнес:

– Мне на память пришло ещё кое-что. Возможно, это важно. В лагере мусульман звучал не только арабский язык.

– Готов спорить, ещё и персидский был, – безразлично пожал плечами священник. – Среди них сейчас многие принимают веру Мухаммеда.

– Да, я слыхал, как звучит и персидский, но готов поклясться, что слышал, как там говорили на вашем языке.

Тер-Андраник, услышав это, резко подался вперёд и вскричал:

– Так чего же ты молчал о таком! Что они говорили?!

– Полагаю, если бы я знал ваш язык, мы сейчас говорили бы не по-гречески.

Ингвар подивился такой страстности собеседника, но тот уже успокоился, и, движением руки показав северянину, что всё в порядке, продолжил разговор.

– Может быть, что-то врезалось тебе в память, голос, слова какие-то? Много ли было тех, кто говорил по-нашему?

– Голос был гнусавый, в нём слышалась яркая эмм… не знаю, как это сказать… картавость, что ли. Других голосов не было, но я их и просто не услышать мог.

– Картавый, говоришь… Что ещё? Имена? Названия? Если повторялось что-то по нескольку раз – наверняка имена и места, не иначе.

Священник знал, о чём спрашивать. Явно сведущ в искусстве допроса… «Не даром исповедь принимал», – усмехнулся про себя Ингвар.

– Названия слышал точно, если позднее я правильно уловил смысл, они говорили о вестях из Мараги. Потом арабы по пути о ней тоже говорили.

– Марага? Что же, неплохо, а другие? – тер-Андраник вскочил со скамьи и принялся ходить по комнате.

– Багаран? – спросил священник резко, затем замолчал, опершись руками на столешницу.

Ингар помотал головой. Тер-Андраник вновь заходил по комнате.

– Двин? Вагаршапат? Васпуракан? – спрашивал он в такт своим шагам, но северянин всё нахмуренно мотал головой. – Гугарк?

– Гугарк! Было такое! – вскрикнул Ингвар, услышав знакомое слово, волнение священника передалось и ему. – Для меня ваш язык сложен, но Гугарк на слух приходило!

– А имена? – священник говорил всё быстрее. – Иованнес? Ашот? Гагик? Саак?

Он назвал ещё с десяток имен, пока Ингвар не замахал руками.

– Имена для такого, как я, почти неотличимы от названий, тем более если говорить их так же быстро. Однако точно припоминаю что-то про Ашота… Может быть, если ты перечислишь мне другие и вдвое медленнее, то вспомню и ещё что-нибудь.

– Саак? Было такое? Саак? – с расстановкой теперь говорил тер-Андраник. – Григор? Ерванд? Давид? Васак?

– Да! – хлопнул по столу Ингвар. – Это было и часто! Васак – было!

Тер-Андраник всё ходил по комнате взад-вперёд, проделав это не менее двух десятков раз, он наконец повернулся к юноше и сказал:

– Я скоро вернусь. Ты открыл нам чудесные вещи, в которых, однако, мало приятного. Необходимо принять меры.

Затем он вышел из комнаты, предоставив Ингвара самому себе. Северянин же остался в размышлениях переваривать минувший разговор. С одной стороны, этот новый христианин казался немного гордым и высокомерным, с другой, с первых слов он вызывал доверие и желание поделиться. Очень противоречивые впечатления. Так или иначе, теперь этот человек знает всё. Конечно, эти знания рук Ингвару не связывают, но вот к примеру Мансуру он такого не рассказывал… Однако подобные мысли уже начинали раздражать, и северянин решил, что вернуться к ним стоит только после того, как им удастся закончить разговор.

* * *

Тер-Андраник вышел из дома взволнованный и попросил ожидавшего у порога Айка поскорее найти Вараздата. Ну конечно! Вот, кажется, и ключ ко всему, ну или почти ко всему, что мучило его с самого выезда из Багарана. Кажется, на этот раз его поиски действительно дали ему что-то стоящее. В голове крутились слова этого юноши и недавние воспоминания наместника Гехи Васака о «своём картавом тезке». Конечно же, корни всех этих странностей уходили в Гугарк. Если братья Гнтуни давали клятву царю Смбату, из этого вовсе не следует, что они будут служить его сыну. Всё это значит, что царь сейчас едет не на переговоры, а прямо в сердце предательского заговора.

Они долго петляли по горам Арцаха в поисках потерянного арабского следа, его остывшие обрывки вели их к Ширвану, но не предвещали никаких серьёзных плодов – до вчерашнего дня. Теперь казалось ясным, что намеренно запутанный след отвлекал внимание от князей Гугарка, указывая на Гагика Арцруни. Хотя доподлинно выяснить это ещё только предстояло. То, что на эти переговоры приехал сам безухий Мансур, ближайший поверенный востикана Юсуфа, говорит само за себя, однако, вероятно, в этом замешаны и шахи Ширвана и, возможно, кто-то ещё из армянских князей.

Поиск корней заговора сейчас был задачей второстепенной, в первую же очередь нужно было предупредить царя. Путь Ашота в Гугарк пролегал через обширные земли с остановками у верных вассалов, что оставляет тер-Андранику малую возможность успеть к нему на помощь. Так или иначе, даже если им удастся предупредить его, времени избежать столкновения уже не останется, потому нужно привести государю хотя бы пару десятков воинов.

Тут из-за плетня показался Вараздат и, как всегда, в своей слегка бесцеремонной манере вместо приветствия спросил:

– Ну что, как парнишка?

– Смышлёный. Но есть вести и поважнее.

Вараздат выслушал новости с весёлым выражением лица, а когда тер-Андраник закончил, воскликнул:

– Благослови Господь этого парня! Хотя он, скорее всего, просто грязный язычник, это подняло мне настроение. У меня в печёнках сидят эти бесплодные странствия по здешним оврагам.

– Я рад, что тебе это так по душе, – тер-Андраник откашлялся, – но не забывай, что мы вновь можем остаться без царя.

– Шутишь? Нет, я в это не верю. Что бы судьба не готовила нашему царю, но его правление не закончится под клинками проклятых гугаркцев. Вот ей-богу, арабские головорезы никогда не получили бы и трети наших земель, если бы за спиной каждого их эмира не прятался бы целый выводок подлецов из наших князьков.

– Царю нужны воины.

– Я знаю, к чему ты клонишь, – Вараздат скрестил руки на груди. – Слишком далеко до царских земель, чтобы посылать туда за подмогой… Но я б обратился к владыке Гардмана, это по пути.

– Старику Севаде?

– Да, он же давно метит в тести царя и будет рад оказать ему помощь.

– Этот старик не так прост, как кажется. Не забывай: у него две дочери и вторую он выдает за князя Сюникских земель, так что известие о возможной гибели царя помимо желания помочь может пробудить в нём и другие желания…

Вараздат кивнул, но явно остался при своём мнении:

– Попробовать стоит, я считаю. Чтобы не вызывать подозрений, я с парой человек наведаюсь в Гардман и попытаюсь вытянуть из него хотя бы пятьдесят клинков, не посвящая глубоко в происходящее. Вы же идите прямо, мы нагоним.

Подумав, тер-Андраник согласился, до Саака Севады ближе, чем до Ахталы, владений Ерванда Кюрикяна, и в условиях спешки это весьма весомый аргумент. Да и Вараздату он доверял как себе, он умеет не болтать лишнего, и отправить его к гардманскому князю с таким поручением было вполне разумным решением.

– А что сделаешь с парнишкой? – прервал затянувшееся молчание Вараздат.

– Ещё не решил. Он сослужил нам неплохую службу, чем вполне расплатился за своё спасение, возможно, его роль в этой истории уже сыграна.

Разведчик покачал головой:

– Знаешь, будь моя воля, я бы взял его с нами. Он боец – это по всему видать, не только из его рассказа. Да и кому, как не тебе, священнику, знать, что такие встречи редко бывают случайными.

– Все встречи в этой жизни неслучайны, – священник задумчиво провёл рукой по траве, вымахавшей здесь, у плетня, едва ли не в человеческий рост. – Но иногда мы поддаемся соблазну вкладывать в них тот смысл, который нам хочется.

– Что ж, увидим, – кивнул Вараздат.

На этом они простились, Вараздат решил, что выедет немедля, тогда как остальной отряд отправится только с рассветом. Себе в провожатые он выбрал Гора и Азата.

Вернувшись в дом, священник застал Ингвара за тем же столом в глубокой задумчивости. Когда юноша заметил вошедшего, он встряхнулся и поднял на него вопросительный взгляд.

– Ты нам здорово помог, – начал тер-Андраник, – однако теперь мы должны действовать в спешке. Что касается тебя, то можешь выбирать: или ты получаешь коня, мешок с едой и дорогу на все четыре стороны с моим добрым напутствием, или же отправляешься с нами. В этом случае в придачу ко всему перечисленному ты получишь кольчугу и возможность погибнуть за царя, которого ты никогда прежде и не видел. Но если нам повезет, то будь уверен, ты сможешь увезти отсюда нечто гораздо большее, чем мешок солонины. Если нужно подумать – у тебя есть время до завтрашнего рассвета.

Ингвар опёрся спиной на стену и медленно произнес:

– Мне нет нужды думать.

C улицы донёсся стук копыт – это Вараздат покидал деревню. Ингвар прислушался, проводил всадников взглядом, точно видел их сквозь стену и продолжил:

– Мне нет нужды думать. Я слишком долго не носил кольчугу и успел по ней соскучиться.

Глава IV

«…Как бы то ни было, в положении, с которым мы имеем дело, нет ничего сложного. Наш государь Ашот по праву наследования – единственный законный монарх в Армении. Власть его отца признавалась большинством наших князей, и даже арабы с ромеями воздавали ему должные почести. Но законным царям верны не все, поэтому государев дядя (его тоже зовут Ашот) так и остался вечным возмутителем спокойствия, даже за маской преданности он плетёт против своего венценосного родича интриги. Через своего отца он унаследовал титул великого спарапета, то есть военачальника Армении, ну а через деда – претензии на царский титул. Сейчас он затаился, но мы знаем, что от него всегда можно ожидать подлости. Однако едем мы не к нему, не хочу тебя запутать ещё больше, но наш путь лежит в княжество Гугарк – ты слышал про него, оно стоит на самой границе с землями иберов. Его князья Васак и Ашот – вассалы нашего царя, и, так как ты нас любезно предупредил, мы знаем, что и они плетут против него заговор… Кому нынче доверять, ты спросишь? Разве что Всевышнему… Но ты в него и не веришь! Так что государева поездка к ним может обернуться весьма худо, если мы не подоспеем вовремя…» Отряд взбирался на каменистую гору верхом, выстроившись по двое друг за другом. Ингвар ехал рядом с тер-Андраником, и священник обстоятельно посвящал его в суть истории, в которую северянин ввязался парой дней раньше. Юноша пытался не потеряться в повествовании, которое пестрело подробностями и незнакомыми именами, однако всего он, конечно же, не запомнил. Выражая общее впечатление, Ингвар спросил:

– Послушай, а у вас в стране есть хотя бы один Ашот, который не стремится завладеть царской короной?

Тер-Андраник рассмеялся, юноша ему нравился.

– Да, полагаю, один найдется, например, вон тот улыбчивый парень, что едет позади тебя.

Ингвар обернулся, ехавший за ними следом молодой воин, услышав своё имя в разговоре на незнакомом ему языке, поглядел на них непонимающим взглядом. Да, у него и правда был слишком простодушный вид для тайных политических амбиций.

– А Гагик Арцруни? Вы говорите о нём едва ли не чаще, чем о своём царе, – северянин хотел разобраться в деле не на шутку.

– О, об этом старом лисе тоже забывать нельзя, он владеет большой частью армянских земель и не прочь прибрать к рукам оставшуюся. Тут стоит сказать, что когда-то нашему народу принадлежали земли от моря, которое ты называешь Хазарским, до Киликийского моря на западе и самого Понта на севере. Наши соплеменники до сих пор живут там в своих городах, но лишь малая часть этих земель управляется независимо. Что-то прибрали ромеи, что-то – арабы и другие народы, с которыми мы теперь соседи. Княжество Васпуракан отстояло свою свободу, я и сам оттуда родом – это прекрасные земли, там сердце нашей истории… Вокруг озера Ван столетиями стоят наши древние столицы, и когда-то, много веков назад, именно туда наш предок Айк, прародитель всех армян, привёл свой народ. В твои годы я часто видел это во сне: как три сотни мужей с семьями и дорожными вьюками выходят к голубым водам моего родного озера. Отчего-то мне всегда казалось, что это случилось зимой, когда горы и холмы кругом покрыты снегом и синева воды смешивается с небом, играя бликами на белой прослойке нашего мира между двумя стихиями… Я не был там много лет и иногда ужасно скучаю по пронизывающим ветрам, которые обдувают берега озера в зимние месяцы. Именно в зимние, летняя жара убивает величие природы…

Ингвар не умел с достаточным чувством реагировать на подобные речи, хотя тоска священника по родным местам была ему понятна.

– А почему не хочешь вернуться? – спросил он, чувствуя, что нельзя позволить повиснуть молчанию в такой момент.

– Не хочу? Да нет, я бы почёл за счастье погостить там немного, но теперь мне, слуге дома Багратуни, путь туда заказан. Васпураканом правит дом Арцруни, их древность и сила вкупе с обширностью подвластных земель даёт им основания бороться за первенство среди армянских князей, а Гагик, Глава дома, честолюбив без меры и не погнушается ничем, если это приведёт его к ещё большему могуществу… Когда-то он предал Смбата, отца нашего государя, а после того принял от арабского халифа царскую корону, заявив таким образом, что он ровня Багратидской династии.

– Там, откуда я родом, такое происходит сплошь и рядом, – пожал плечами Ингвар, – ярлы и князья могут делить меж собой города, воинскую добычу, да хоть бы и жён, они достаются тому, кто оказывается сильней, но это всех устраивает – ведь значит, такова воля богов.

– Люди везде одинаковы, мой друг, просто скрывают свои стремления под разными личинами.

Подъём кончился, и путь стал шире, всадники подстегнули коней, и разговоры смолкли. Для Ингвара это означало возможность вновь остаться наедине с собой. Последние дни научили его, что всё, виденное человеком своими глазами, может быть столь же обманчиво, как и то, что рассказывают другие. С армянами ему нравилось больше, чем с арабами, но, вероятнее всего, только из-за подробностей их первой встречи. Здесь в его сторону металось меньше косых взглядов, и здесь он чувствовал себя свободным, хотя новые товарищи (их он действительно мог назвать товарищами, ведь на этот раз он не имел никаких скрытых замыслов) не стремились принимать его как своего. Предводитель отряда ему нравился, правда, временами он был слишком многословен; беседы его занимательны, но Ингвару казалось, что священник больше рад возможности поупражняться в греческом, чем предоставить юноше дружеское общение.

Дружелюбие священника после истории с Мансуром всё равно вызывало у Ингвара подозрения. Обосновать он этого не мог, ведь взаимоотношения северянина с этими христианами строились на добровольной основе и лукавить просто не было причин, но один раз обжёгшись, сложно сразу обращаться с огнём без опаски. Поэтому Ингвар держал ухо востро. «Как ни крути, привычка к бдительности не помешает», – думал он и не искал ни с кем лишнего общения.

За дни, прошедшие с тех пор, как он ответил согласием на предложение тер-Андраника, Ингвар нередко размышлял, а верно ли он поступил. Быть может, стоило взять предложенные дары и отправиться восвояси? Однако в миг решения он со всей ясностью осознал, что это та дверь, которую он не ведая ждал в течение стольких лет, и если смалодушничать, то она захлопнется навсегда. И вот теперь он скачет на север вместе с очередным отрядом воинов, языка которых он не знает, чьи традиции ему чужды и которые сами также не выказывают ему особенного радушия. Положение неоднозначное, но ряд очевидных достоинств в этом всем был: под потёртым арабским халатом северянин теперь носил крепкую железную кольчугу, на ноги ему достались довольно поношенные, но лёгкие и удобные сапоги, ну и главное – множество великих саг, слышанных им, начинались именно так.

Вскоре отряд достиг места, в котором тер-Андраник с Вараздатом условились о встрече – небольшого поселения на окраине гавара Ташир. Местных жителей тут обитало немного, зато имелся обширный постоялый двор, никогда не пустовавший за счёт пересечения в этом узелке нескольких дорог. Здесь всегда собиралось полно купцов, воинов, княжеских посланников и других проходимцев всех возможных происхождений. За столами этого заведения запросто могли встретиться армяне, абхазы, иберы, арабы, персы и даже греки, других мест со столь же разнообразной братией не сыскать на многие версты вокруг. Тер-Андраник не боялся быть узнанным. Даже если найдутся те, кто узнает его и сможет выдать, путешествием государева советника со скромным отрядом никого не удивишь.

Места для воинов отряда отыскались без усилий, а вместе с ними прилагался и сытный горячий ужин. Ингвар, предупредив священника и заняв у него пару медяков, решил выйти на свежий воздух, чтобы пройтись и поискать торговцев – он хотел прикупить себе что-нибудь из верхней одежды на смену пресловутому халату. В столь поздний час все лавки оказались уже закрыты и северянину удалось разве что привлечь внимание уличных зевак, да пары пережидающих путешественников. Дело заключалось в его необычной внешности – юноша всё больше сознавал, что для этих краев его облик в диковинку. Русые волосы и борода, голубые глаза, скуластое лицо и кожа, от постоянного солнцепека налившаяся яркими оттенками красного цвета – если в Царьграде привыкли видеть всякое, то здесь такие черты позволяли юноше наслаждаться своей неповторимостью.

Вернувшись на постоялый двор, Ингвар ощутил, что настало время ужина. В зале набилось полно народу, но несколько свободных столов оставалось. Сперва северянин намеревался сесть к кому-нибудь из товарищей, но увидев, что те сидят уже сложившимися кружками, выбрал один из свободных столов. Тер-Андраника нигде не было видно, а навязываться к людям, с которыми и разговор-то поддержать не сумеешь, казалось как-то глупо. Поэтому он сел один и стал ждать еду, за ужин для всего отряда уже заплатили, и трактирщику оказалось достаточно знака, чтобы всё устроить. Принесли жареное на углях мясо с подливой из приготовленных таким же образом острых овощей. Зная, что перед ним чужестранец, трактирщик гордо произнес: «Хоровац» и не отходил от стола, пока юноша не попробовал кусок и не закивал одобрительно. Мясо и правда оказалось отменным: хорошо пропечённое, однако сочное, с приятным ароматом дыма. По примеру окружающих Ингвар заворачивал куски в очень тонкие пшеничные лепёшки вместе с овощами. Сочетание острого, пресного и солёного оказалось неслыханно вкусным, так что и оторваться нельзя. Наслаждаясь ужином, северянин слушал разговоры вокруг в большинстве своём на незнакомых наречиях, но иногда доносились и уже известные слова. В пути тер-Андраник, видя интерес и способность Ингвара к языкам, начал потихоньку учить его армянскому. Вышло много плодотворнее, чем языковые уроки с Исой, хотя бы из-за того, что теперь общение поддерживалось обоюдным знанием греческого. Юноша делал успехи, хотя, конечно же, объясняться и полностью понимать новый язык он пока не мог.

Вдруг из гула перед ним возник человек, по наружности армянин, который, присев за стол напротив Ингвара, обратился к нему на своём языке. В потоке слов северянин распознал только «гареджур» и «гини», что на армянском означают «пиво» и «вино». Вероятно, незнакомец предлагал выпить, но Ингвару пить без возможности пообщаться не хотелось, он ответил только недавно выученным «я плохо говорю по-армянски» и выражением лица дал понять, что разговор окончен. Человек не стал упорствовать, улыбнулся и сел за другой стол.

Ингвар тем временем прикончил ужин и потягивал из чашки вино – его в этих краях любили больше пива. Как и на улицах, здесь на северянина глазели многие; чтобы отвлечься и не чувствовать себя ярмарочным товаром, юноша и сам решил больше смотреть по сторонам. Люд в заведении тёрся самый разнообразный, многие где-нибудь в другом месте показались бы подозрительными, но тут и говорить о таком бессмысленно – потому как где ещё собираться подозрительным людям, если не в придорожных трактирах. Впрочем, Ингвар нашёл себе зрелище поприятнее: в зале были женщины.

Не считая толстой жены трактирщика, между столами сновали несколько девушек, судя по всему, дочки и служанки хозяина. Они собирали грязную посуду, протирали столешницы, помогали разносить блюда и напитки. Посетители частенько провожали их нецеломудренными взглядами, однако причинить им какую-либо обиду никто не решался: хозяина постоялого двора уважали, а он за такие вещи нещадно выставлял посетителей прочь. Из трёх девушек – одна совсем юна, правильнее назвать её девочкой, а вот другие две уже вошли в возраст и смотрелись если не красавицами, то вполне привлекательными особами. И уж тем более они являлись таковыми для Ингвара, многие месяцы жившего походной жизнью и видавшего женщин только в особенно сладких снах. Обе девушки, темноволосые, кареглазые, сильно напоминали ему ту, убитую в лесу. Ингвар с тревогой отметил, что теперь каждая мысль о женщинах, ведёт его к ней, как бы интереса к прекрасному не потерять… Наблюдал он незаметно, так робкие дети украдкой поглядывают на запретные сласти; если появлялась возможность встретиться взглядом, то всегда отводил глаза. Дома, да и в былых походах, Ингвар не раз убеждался: женщины отчего-то находят его красивым, и всё-таки осознание этого хотя и тешило самолюбие, но никак не влияло на его умение с ними общаться. Нет, конечно же, на славных праздничных играх и вечорах он вместе с остальной ладожской молодежью веселился, однако, когда ему приходилось общаться с девицами лицом к лицу, в одиночку, у него резко возникали сложности даже с построением слов друг за другом. Со временем неловкость проходила, но из-за этого он обычно не стремился к знакомству первым, по крайней мере, если девушка не увлекала его настолько, что и стерпеть нельзя.

В Царьграде один из стражников Ставроса как-то раз взял северянина с собой в публичный дом. Ингвар, тогда ещё совсем подросток, запомнил этот поход надолго, пожалуй, даже навсегда, но желания оказаться там вновь у него не возникало. Чувство чего-то ненастоящего, постановочного преследовало его там повсюду, он будто бы оказался на площадных театральных подмостках. В дальнейшем ему стоило большого труда избавиться от мысли, что теперь он знает о женщинах всё необходимое.

И вот сейчас он молча наблюдал, предаваясь воспоминаниям, и изо всех сил старался не встречаться с незнакомками глазами. С одной из них это никак не удавалось. Старшая из троих, по виду самая бойкая, частенько смотрела в сторону Ингвара, и если ей при этом удавалось поймать его взгляд, то губы её трогала озорная улыбка. Кажется, для неё это представляло своеобразную игру, в которую северянин, сам того не желая, вовлёкся. Застенчивость юноши было легко распознать, и девушку это очень забавляло. Пристальный женский взгляд иной раз может заставить мужчину делать совершенно неожиданные для него вещи. А долгое пребывание мужчины в среде исключительно себе подобных легко может тому поспособствовать. Поддавшись и вступив в предложенную игру, Ингвар мгновенно оставил за пределами памяти все тревожащие его вопросы. Поймав взгляд девушки, Ингвар удерживал его, долго не отводя глаз. Не отводила глаз и незнакомка, потом, заметив, что их состязание не укрылось и от остальных посетителей таверны, она прикрыла глаза большими, как крылья бабочки, ресницами, постояла несколько секунд и скрылась за стойкой на кухне. Ингвар разочарованно проводил её взглядом – кажется, это маленькое приключение закончилось. Но вскоре она вновь появилась в зале, только иначе одетой. В этот раз, не тратя времени на игры, она направилась прямо к столику Ингвара, пройдя мимо него, как бы невзначай задела юношу, и тот, посмотрев ей в глаза, распознал немой призыв. Подождав, пока южанка достигнет двери, Ингвар встал и направился за ней следом, выйдя на улицу, он увидел, что она ждёт его в тени ограды, видимо так, чтобы не быть слишком заметной остальным. Северянин выпил достаточно вина, чтобы смущение его не беспокоило, тем более он не знал местного языка, а значит, говорить ему с ней не придётся. Когда он подошёл ближе, девушка улыбнулась и поманила за собой. Они вышли за калитку и направились куда-то по тёмной улице, Ингвар не знал куда, но полагал, что так надо. Мысли в голове путались, и порой ему казалось: он совершает какую-то несусветную глупость, однако за последние недели столько всего произошло, что никаких глупостей он больше не боялся. Уход же от постоялого двора, учитывая пристальное внимание, оказываемое там незнакомке, представлялся верным решением.

В водовороте путанных мыслей Ингвар не заметил тень, метнувшуюся к нему от сточной канавы на краю улицы. Когда он всё же почуял неладное, стало слишком поздно: клинок в руке нападавшего бил ему прямо в область сердца. Выйдя из оцепенения, Ингвар рывком убрал тело с полосы удара, и кинжал, распоров халат, с лязгом скользнул по кольчуге, не причинив ему вреда. Схватив нападавшего за запястье, северянин продёрнул его руку вперёд, вывернул суставом вверх и ударил кулаком против его сгиба. Рука хрустнула, и нападавший взвыл от боли, это длилось всего несколько вздохов. Однако нападавший был не один, ещё несколько фигур, уже с мечами наголо, стремительно летели на него. Ингвар, используя движение неудачливого убийцы, швырнул его под ноги теням с мечами. Расчёт сработал: тело, прокатившись по дорожным камешкам, заставило врагов разойтись в стороны, и северянин живо этим воспользовался. Из оружия у него с собой был только арабский кинжал, топор он оставил на постоялом дворе под присмотром стражей, в схватке с вооруженными мечами воинами ему оставалось только оказаться как можно ближе, настолько, что длинный клинок станет бесполезным. Схватив одного из нападавших за рукав и куртку на спине, юноша огорошил его несколькими рывками и повернул спиной ко второму. Следом он нанёс ему мощный удар в пах коленом, соперник оказался опытным и подставил бедро – удар не достиг цели. После же убийца засадил Ингвару головой в лицо, да так, что варяг почувствовал, будто череп его сейчас расколется. Левой рукой прижимая противника изо всех сил к себе, Ингвар исхитрился правой достать кинжал, которым он нанёс нападавшему два неровных удара в спину. Нападавший обмяк, и северянин выпустил его из объятий, едва успев увернуться от клинка второго. Как будто в танце он отскакивал и уклонялся от ударов меча, выгадывая время для побега, но за спиной его стояла высокая изгородь, а возможности направить пляску в своём направлении всё не представлялось. Помощь пришла неожиданно, вновь из темноты, только уже со стороны харчевни, появились Езник и улыбчивый Ашот. Увидев разыгравшийся бой, они живо извлекли клинки из ножен, и последний из убийц вскоре упал с парой больших рубленных ран.

Запыхавшийся Ингвар произнёс им длинное армянское слово благодарности. Ашот и Езник начали на армянском пополам с немыми знаками его расспрашивать, но северянин был так взбудоражен, что ничего не мог понять. Вскоре из темноты появился и тер-Андраник.

– Ну и какого чёрта тебя сюда понесло? – спросил он не столько сурово, сколько насмешливо.

– Позвали… Не подумал… – сбивчиво ответил Ингвар, рассказывать про девушку ему стало как-то неловко.

Из троих нападавших в живых остался лишь первый, он пытался унести ноги, но Ашот не дал ему завершить замысел. Когда Ингвар пригляделся к нему, то узнал того самого незнакомца из таверны, что предлагал ему выпить вместе. Тер-Андраник, услышав об этом, рассмеялся и поучительным тоном заметил:

– Знаешь, когда тебе стоило заподозрить неладное? Когда он спокойно сел за другой стол. Настоящий армянин, если проявляет гостеприимство, то не остановится ни перед чем в желании тебя угостить, будь ты хоть мёртвый – он бы справился. А этому хватило лишь того, что ты не знаешь языка.

Затем, обернувшись к покойникам, тер-Андраник рассмотрел их внимательно, перекрестился и прочёл отходную молитву. Ингвара это удивило.

– Они меня только что убить замышляли, а ты своего Бога просишь за них?

Священник подвигал бровями и сказал серьёзно:

– А что с них, они уже никому зла не сделают. А вот с этим, – он указал на пленника, – разговор иной будет.

Пленник, которому Ингвар сломал руку, сейчас получил несколько ударов от Ашота и выглядел совсем потерянным. Когда его встряхнули и поставили на ноги, он выразил желание говорить, не ожидая, пока беседа приобретёт принудительный характер. Он говорил на армянском, Ингвар сути не понимал, но пристально смотрел ему в глаза.

Тер-Андраник слушал внимательно. Пленник рассказывал, что лично он против чужеземца ничего не имеет, однако люди, сведущие в его промысле (здесь он неловко пожал плечами, а затем передернулся от боли), сказали, что за голову северянина готовы очень хорошо заплатить. Предложение, скорее всего, исходило от арабов, но убийца клятвенно заверял допрашивающих, что ни за что не пошёл бы на такое, если бы плату предложили за смерть армянина.

– Ты цепной пес у магометан, – процедил в ответ священник, – чью жизнь ты отнимаешь за их серебро – разница невелика.

После пленник пытался набить себе цену, предлагая рассказать всё о подозреваемых заказчиках убийства, но тер-Андранику это было без надобности. Он указал на него Ашоту и Езнику, и те, взяв его под руки, потащили в темноту. Варяг и священник же зашагали в другую сторону. По дороге до постоялого двора тер-Андраник пересказал Ингвару исповедь пленника.

– Хорошо, что парни заметили, как ты вышел. Видишь, не прошло и недели, как ты с нами, а за твою голову уже объявлена награда. Я же обещал, что без награды не останешься.

В ответ Ингвар спросил:

– Скажи, а почему ты молился за тех мёртвых подлецов?

– Потому что мы с ними воюем на земле, а их земной путь окончен.

– Но разве низкие люди не заслуживают низкой участи после смерти?

– А вот это уже не нам решать. Больше не уходи далеко один и без топора.

После священник хлопнул юношу по плечу и направился внутрь дома – они уже дошли до постоялого двора. Последовав совету, Ингвар сходил на конюшню забрать топор. На улице он понял, что идти спать пока не готов, и присел на скамью вблизи от входа в таверну. Голова полнилась впечатлениями. Из-за своей доверчивости он едва не расстался с жизнью, тяжело это признавать, но он сейчас поступил ничем не лучше Рори. Что бы на такое сказал отец? Но отец, скорее всего, мёртв, пирует в Вальхалле. Юноша вспомнил, как тот говорил, что право умереть с мечом в руках и войти в Вальхаллу нужно заслужить и недостойным людям такого позволять нельзя. А этот священник просит своего Бога за подлых наёмных убийц… Но отец много чего говорил, например, что боги дают силу их мечам и делают их сильнее других. Что ж, видимо, боги отвернулись в тот день, когда арабы разбили их отряд. А потом христиане побили арабов, но арабы, судя по всему, ещё могут дать христианам сдачи. Так не мудрено и ошибиться с поиском божественной воли. Боги развлекаются, и им ничего не стоит отдать своих верных служителей клинкам чужеземцев и почитателей ложных богов. Слабый Бог христиан может дать им победу в бою и силу возводить потрясающие города, да и Бог мусульман не оставляет без побед своих служителей… И всё так запутанно, что кажется, будто боги попросту насмехаются над своими творениями. Или их, богов, просто выдумали. «Просто выдумали!» – Ингвар подивился этой мысли, она оказалась очень тяжёлой, и её захотелось отбросить. Но ведь не из-за этого ли каждого иногда посещает ощущение бессмысленности всех его действий? Люди из кожи лезут, чтобы угодить своим богам, сверяют с их правилами каждый шаг, но что если это только плод их воображения? Быть может, глупо надеяться на что-то, кроме силы собственных рук и остроты собственного разума? Но как миру существовать без богов? Без гнева Тора в грозовых сполохах? Разве шёпот травы и журчание ручья могли бы быть такими пленительными, не говори через них древние духи? Разве может быть мир таким прекрасным и завораживающим сам по себе? Трудно поверить, что этот мир пуст, – подобная мысль ломала привычный порядок вещей и просто не укладывалась во всё, что северянин видел вокруг себя. Тем не менее с этого времени она часто всплывала в сознании Ингвара неразрешимым противоречием. «Кажется, слишком многое меняется в моей жизни», – подумал юноша и громко, хотя и невесело рассмеялся. Выходящие из дверей таверны посетители смотрели на него с удивлением, но списали всё на обычные странности гостей из дальних земель.

В задумчивости Ингвар чертил в пыли носком сапога знаки и рисунки, пока не заметил, что кто-то идёт прямо к нему. Подняв взгляд, он увидел девушку из таверны, ту самую, которая сегодня помогла ему попасться на удочку убийц. Она смотрела на него уже без прежнего задиристого огонька, но со смущением и даже едва ли не с благодарностью. Кажется, она поняла, что Ингвар ничего про неё не сказал. Откуда ей было знать, что он не сделал этого из смущения. Шагнув к нему ближе, она взяла его руку, что-то вложила в неё и торопливо направилась обратно к двери. Когда северянин разжал пальцы, то увидел, что в его ладони остался маленький деревянный крест. «Значит, она тоже не хочет верить в пустоту». Может быть, это стало знаком благодарности за молчание, а может, просьбой о прощении – ответа Ингвар так и не узнал. Но о её роли в покушении он не рассказал ни слова. Возможно, она и не замешана, просто исполняла чью-то вполне обыденную просьбу – привести человека на встречу. В конце концов женщины часто подводят мужчин к краю гибели, сами того не подозревая. Он сунул крест в карман. «В последнее время случайные встречи с женщинами приводят меня к весьма неожиданным событиям…» Однако время было отправляться спать.

Когда все, кроме часовых, уже погрузились в сон, в деревню влетел Вараздат с отрядом из пятидесяти пяти воинов. Поездка в Гардман увенчалась успехом. Утром, ещё до завтрака, разведчик встретился с тер-Андраником и рассказал о том, как прошла его миссия.

– Саак Севада знает меня лично. Ну а каждый, кто знает меня лично, также знает, что я всю свою жизнь служу дому Багратуни. Поэтому ни у кого не возникло сомнений, что я и правда говорю от имени царя. Я сказал старику Севаде, что царю не помешают добрые воины в поездке по неспокойным землям и что царь решил позвать для этого молодцов-гардманцев, дабы все вокруг увидели: союз князя Саака и царя Ашота крепок как никогда. Я попросил всего пять десятков, но потом понял, что промахнулся, мог и больше прочить, Севаде так польстило предложение, что он дал бы и всю сотню. Клянусь, он уже видит, как пирует на царской свадьбе в качестве отца невесты.

– Возможно, не без оснований… – протянул тер-Андраник, задумчиво глядя, как его воины, перешучиваясь с гардманцами, готовят коней к походу.

Потом священник поделился с другом историей о покушении на Ингвара, и Вараздату она пришлась весьма по душе. «Теперь он совсем наш», – удовлетворённо отметил он, а чуть позже, встретив северянина лично, дружески похлопал его по плечу.

Северянин с трудом представлял, какие дали они оставили позади. Когда движешься по располосованной горами и холмами местности, замерять расстояния довольно сложно. Особенно человеку, привыкшему к совершенно иным видам. Их отряд числом достигал почти восьми десятков, вновь прибывшие воины из Гардмана, облачённые в кольчуги, а некоторые и в чешуйчатые доспехи, выглядели весьма серьёзно – Саак Севада знал, что им сопровождать царя. Хотя рядом с головорезами Вараздата, которых на дороге порой принимали за разбойников, гардманский блеск смотрелся не так уж и угрожающе.

Очень часто путь пролегал через местность, по которой скакать во весь опор было невозможно, тогда отряд пускал коней шагом или медленной рысью. Ингвар продолжал свои беседы с тер-Андраником, и они давали плоды: ему уже казалось, что он через отдельные слова и обороты понимает общий смысл разговоров воинов. Однако после проверки выяснялось, что чаще всего его переводы оказывались далеки от истины. Вскоре растущая усталость вынудила их прекратить эти познавательные беседы. Они ехали непрерывно, и тратить силы ещё и на разговоры в седле оказалось не с руки. Жизнь воина во все времена – в первую очередь движение и ожидание и лишь после этого – битвы и рубки, иногда ради боя в десяток ударов приходится преодолевать расстояния во много дней пути. Часто путь к сражению выматывает даже больше самого сражения.

Ингвар заговорил с тер-Андраником вновь только к концу следующего дня, когда они наконец сделали длительный привал. Вопрос, который он задал, вертелся на языке уже давно:

– Расскажи мне про царя, к которому мы едем, – попросил юноша без обиняков.

Священник ответил уже почти сквозь сон:

– А, так ты всё же решил осведомиться, за кого получил возможность сложить голову?

Ингвар не стал отшучиваться. Ему действительно было интересно, что за встреча ждёт его впереди. Он чувствовал любовь воинов к своему монарху, и это подогревало его интерес, причём восторженное отношение к царю ощущалось даже у гардманских всадников, не бывших прямыми подданными Ерката. Ингвар знал, за что ценят хороших предводителей: за щедрость по отношению к воинам, за удачливость в бою, за личную храбрость. Без этих качеств за вождём никогда не пойдут или же покинут его при первой неудаче. Молодой киевский князь Игорь, которому доводилось служить Хельгу с дружиной, имел всего этого в достатке, однако войско никогда не питало к нему такого обожания, как армяне к своему железному царю. Когда о нём заговаривали, Ингвар скорее слышал сходство с историями отца о предшественнике Игоря, старом князе Олеге, с которым Хельг и сам прошёл множество походов и которого боготворил. Дело здесь было не просто в щедрости или храбрости – это особенное свойство, сила, страстность человека, увлекающего за собой других. Такое давалось немногим, поэтому предстоящее знакомство вызывало у юноши нетерпеливое любопытство.

Тер-Андраник встряхнулся и заговорил:

– Наш царь молод и весьма горяч нравом, но подданные видят в этом скорее достоинство, чем недостаток. Век искренних людей часто бывает коротким, однако это с лихвой возмещается народным доверием. А доверие Ашот заслужил вместе с прозвищем, ведь, когда он унаследовал титул своего отца, он не имел ни страны, ни войска, ни поддержки. Ашот был юношей, которого судьба бросила в бурлящий водоворот войны и смуты, а он, на удивление и горе всем врагам, выплыл оттуда, воссоздав из руин новую державу. Когда от рук арабского востикана погиб отец нашего царя, государь Смбат, страна погрузилась в хаос. Некогда сильное войско Багратидов рассеялось, князья всех домов спрятались за стены своих крепостей и не помышляли воспрепятствовать арабам в разорении родной земли. Единственным властителем, достаточно сильным для того, чтобы возглавить борьбу с арабами, оставался Гагик Арцруни, князь Васпуракана, но он всегда беспокоился только о своих землях и силе своего дома, поэтому вёл игру, в которой крах дома Багратуни выходил ему только на руку. Земли, по которым мы сейчас проезжаем, лежали в запустении, крестьяне не могли сеять хлеб и пасти скот, орды мусульман бродили по всей стране и безнаказанно брали всё, чего бы ни пожелали. Множество церквей было разорено, множество женщин изнасиловано, в городе Двин, в нашей древней столице, на главной площади казнили плененных армянских храбрецов за отказ отречься от христианской веры. Про сыновей царя Смбата все забыли: слишком те были юны, хотя уже и проявили себя в битвах, но никто из врагов царского рода не думал, что в ближайшее время мальчики смогут заявить права на наследство своего отца… Всё внимание досталось их дяде – Ашоту Деспоту. Видя, что он достаточно честолюбив, арабы стали оказывать ему всяческую поддержку, в обмен на отказ от мести за брата они обещали ему царскую корону. Но этим замыслам не суждено было сбыться…

– Неужели царевича просто так выкинули из игры и забыли? Ведь сын царя в любом возрасте представляет угрозу для тех, кто хочет занять его трон… У нас если кто-то замыслил убить правителя или даже просто человека влиятельного рода, то он стремится уничтожить всех его родичей, потому что оставишь хоть одного – и он будет мстить всю жизнь, – Ингвар поёжился.

Андраник покачал головой:

– Нет, к ним не раз посылали убийц, наподобие тех, что давеча встретились тебе. Оба царевича были вынуждены беспрестанно переезжать с места на место, и я тогда скрывался вместе с ними. Однако никто не предполагал, что двум юнцам удастся сыграть роль в партии, где каждый отдельный игрок крупнее их вчетверо. Пока все они занимались друг другом, мы собрались с силами. Сперва мы разослали письма христианским государям, нашим соседям: ромейскому императору, иберийским князьям и абхазскому царю. В письмах мы просили поддержки в борьбе с магометанами, все соседи наши заверили, что в этой борьбе они вместе с нами, но, как водится, тем дело и кончилось, войска не прислал никто. Я настаивал, что наследнику должно уехать в одну из этих стран, переждать, сохранить свою жизнь, а заодно и лично договориться о военной помощи, но Ашот и слышать об этом не хотел. Вопреки моему совету, он собрал несколько десятков храбрецов и вторгся в пределы гавара Багреванд, область западнее Двина. Впрочем, это сложно по-настоящему назвать вторжением. Область кишела арабскими отрядами, и царевич со своими воинами проник туда тайно. Ранним осенним утром они напали на занятый арабами монастырь Багаван, перебили магометан и освободили пленных. После же, не откладывая, нанесли молниеносные удары ещё по нескольким крепостям. Я знаю наследника с самых ранних лет и никогда не сомневался в его силе, однако такой потрясающий успех удивил даже меня. Юсуф пришёл в ярость и послал войско, чтобы уничтожить дерзкого царевича, а Ашот меж тем, избегая прямого столкновения, продолжал метаться по стране, освобождая крепости, рассеивая арабские отряды и наращивая собственные силы. Я оставался рядом с ним, помогая устраивать вылазки, продумывать стратегию дальнейших военных действий, иногда только отлучаясь для встреч с князьями, чтобы найти нам союзников. Союзники теперь отыскались быстро, прежние вассалы царя Смбата, увидев успехи его сына, проявили готовность встать на его сторону, и вскоре у нас уже собралось войско. С его помощью удалось отбросить арабов, и появилась возможность немного перевести дух. Угрозы по-прежнему нависали со всех сторон, в лице не только арабов, но и пресловутых Гагика Арцруни и Ашота Деспота. Презрев всё это, мы короновали царевича, а народная молва наградила его знаменитым прозвищем. После он внял моему совету и отправился к ромейскому императору, с которым они сделались друзьями, тот признал его властителем Армении и даже даровал от себя корону.

– А, так он тоже бывал в Царьграде! – перебил рассказчика Ингвар.

– Да, с тех пор как он вернулся, прошло несколько лет.

– Значит, мы гостили с ним там почти одновременно, что ж – мне есть что обсудить с вашим царем.

Тер-Андраник усмехнулся:

– Думаю, ты ему понравишься.

– Он мне уже нравится. Ладно, пора спать, заканчивай свой рассказ и пойдём, а то клянусь, наутро я не смогу встать, как бы занимательно это ни было.

– Это и есть конец истории. Царь вернулся из Константинополя с войском, которое окончательно отбило у его врагов желание воевать. Князья большинства земель дали Ашоту клятву верности, правда, что у них в головах на деле, мы не знаем. Никуда не делись и старые враги, сейчас мы скачем уже столько дней из-за того, что те, кого мы полагали за друзей, составили против царя заговор… Ну а как глубоко уходят корни этого заговора, пока судить сложно.

– Сдаётся мне, ты сказал неверно – вряд ли это конец истории, – сонным голосом подытожил Ингвар.

– Пожалуй, что так. Но теперь, и правда, ступай спать, парень.

Ингвар устроился в паре шагов, все внешние звуки постепенно исчезали, как исчезают ближе к берегу круги от брошенного в озеро камня. Конечно, сумбурный водоворот незнакомых имён и названий слегка смешался в его голове, однако желание увидеть этого необычного государя стало жгучим побуждением продолжать поход. В полудрёме он перебирал в голове образы: отец, Мансур, девушка из леса и девушка из таверны, ставшие вдруг одним, Ашот Еркат, тер-Андраник – всё это вновь слилось для него в сильнейшее душевное впечатление. Поэтому когда он погрузился в сон, то видел мириады несвязных картин, в которых люди из его прошлого объединялись с людьми из настоящего и людьми из будущего… Ночь пронеслась, как одно мгновение, и вот, более семи десятков воинов снова в полном составе тряслись в сёдлах.

Рассвет только начал заниматься над гребнем далёких холмов и открывшейся перед отрядом зелёной равниной. Ингвар отметил, что хотя местность стала менее гористой и появились даже родные его глазу поля, в воздухе чувствовалась какая-то новая прохлада.

– Это потому что теперь мы забрались куда выше, чем были, – пояснил тер-Андраник. – Да, здесь много пологих далей, но ты просто не заметил, что все прошлые дни пути мы неизменно шли вверх, и теперь забрались достаточно высоко, чтобы почувствовать холод.

– Здесь всё равно не так холодно, как там, где я вырос, – насмешливо бросил юноша.

– Народ верит, что в тех горах, – священник указал вдаль, – живут злые дэвы и вишапы, что они нападают на случайных прохожих и торговые караваны. Говорят, некоторые из них особенно любят беременных женщин, к счастью, таковых среди нас нет.

– Это духи? Ты веришь в них?

Тер-Андраник посмотрел на юношу прищурившись.

– Духи и громадные чудища. Но я таких не видел ни разу, а как христианин не могу себе позволить их бояться.

– У нас все верят в духов, мать говорила, что на болотах, рядом с землями отца, водятся ичетики и болотники, которые могут запросто утащить в трясину. Отец смеялся над ней, но на болота нас одних не пускал, пока не выросли. Сам он верил в альвоф, бильвизов и гномов, но не очень-то их боялся, скорее просто любил нам о них рассказывать.

– С тех пор, как святой Григорий принёс нам свет истинной веры, духам здесь жить не с руки, – Тер-Андраник произнес это ровным тоном, и было непонятно, действительно ли это начало проповеди или священник просто подшучивает. Ингвар, зная, что у христиан за такими словами может последовать нечто скучно-хвалебное, тронул коня и поскакал быстрее.

* * *

Вскоре отряд вновь нёсся во весь опор по горным лугам. Время летело вместе с их скакунами, только выносливости у него было на порядок больше. Иногда им встречались и путники: конные и пешие, путешествующие в основном не в одиночку. Те, завидев большой отряд воинов, стремились скорее убраться с дороги. Однажды вдали, там, где колея сворачивала вниз, к востоку, показалась внушительная группа всадников. Завидев её, тер-Андраник слегка встревожился, однако Вараздат успокоил его – купцы. Когда они подошли ближе, правота разведчика сделалась очевидной. Ингвар смотрел, как испуганные люди, судя по одежде, мусульмане, разворачивали к обочине свои телеги и гружёных товарами ишаков. С ними ехало человек двадцать охраны, но их надёжность вызывала сомнения, причём не из-за недостатка воинственности, скорее напротив – из-за дикого и непредсказуемого вида. Толстый человек, ехавший верхом на хорошем арабском скакуне, прокричал приветствие на ломаном армянском, а затем спросил, всё ли спокойно впереди. Тер-Андраник ответил ему, что с ними на дороге бед не приключалось, затем они обменялись обычными любезностями и продолжили путь. Увидев, что отряд идёт дальше, не посягая на их имущество, купцы явно успокоились, хотя и провожали воинов тревожными взглядами.

– Из Тхписа идут, а стражу взяли из дикарей с севера гор. Тхписский эмир нам не враг, но могли среди них оказаться и соглядатаи Юсуфа.

Ингвар смотрел вслед уходящему каравану.

– На границах Хазарии нам доводилось биться с людьми, которых называли у нас касогами, так вот, эти стражники, – он кивнул на удаляющихся воинов, – выглядят точь-в-точь как они.

– У нас их называют кашагами и считают отменными бойцами, – отозвался тер-Андраник, прибавив затем: – Что, по родине затосковал?

– Те, с которыми встречался я, знали толк в драке, – кивнул северянин, – но родина тут ни при чём, они скорее ближе к вашим землям.

Дорога позволяла отряду пустить коней во всю прыть, серые горы меняли желтоватые сухие поля, а за ними шли зелёные холмы. Временами, будто продолжение земли, как выпирающие из её сухой плоти кости, над скалами возвышались монастыри. Их купола были острее ромейских, они дерзко смотрели в небо и как будто силились дорасти до подножия Божьего престола. Некоторые из монастырей выглядели совсем древними: крыши построек поросли травой и молодыми деревцами, однако в них крылась какая-то глубинная мощь, и Ингвар думал, что, несмотря на внешний вид, они нерушимо простоят здесь ещё не одну сотню лет. Изнутри монастырская жизнь поражала тишиной и размеренностью, отряд делал в обителях остановки, чтобы убедиться в верности пути – царь любил монастыри, и там могли помочь с его поисками. Ингвар смотрел по сторонам на насельников, и ему казалась удивительной их уединённая жизнь, далёкая от всей мирской суеты. Монастыри всегда находились под угрозой нападения арабов или разбойников, многие из них уже подвергались разграблениям, однако задумчивых служителей христианского Бога это волновало мало. Они сделали свой выбор в пользу вечности и с таким же удивлением смотрели на посланников бренного временного мира с их мелкими земными заботами.

Эти посещения были кратковременны, Ингвару хотелось задержаться в одном из таких мест, чтобы глубже проникнуться новым для него духом, но тер-Андраник ясно дал понять, что этого не случится. Поскольку во время стоянок священник всегда занимался переговорами, а юноше не хотелось всё время проводить одному, он отбросил прежние сомнения и решил попробовать сблизиться с молодёжью отряда, благо тут его сверстников оказалось больше, чем у арабов. После истории с покушением взаимное недоверие христиан и язычника почти прошло, и молодые воины великодушно принимали Ингвара в своё общество. Полноценно участвовать в беседе северянин не мог, да и понимал далеко не всё, однако каждый говорящий иногда обращался к нему, давая таким образом возможность показать свои успехи в изучении армянского. Представление знаний, как правило, сводилось к односложному замечанию, вызывавшему бурю веселья у остальных, но Ингвара это не смущало.

Помимо разговоров всеобщей любовью пользовалась игра с персидским названием нэв-ардашир, доску и кости для неё носил с собой у седла воин по имени Арташ. Он был немолод, но эта игра привлекала всех, независимо от возраста. Когда два игрока садились за доску, вокруг них моментально собиралась толпа, раздающая советы, поддерживающая разные стороны и бурно реагирующая на успехи и неудачи. Выдающимся мастером игры признавали Вараздата, он быстро оценивал обстановку на доске, просчитывал ходы и, что немаловажно, – ему везло. Ингвар навсегда запомнил, как во время игры разведчик бешено тряс кости в кулаке, а затем бросал их на доску с криком «Тико!». Иногда заставляли играть и северянина, после первой же партии он понял, что главная задача – собрать круглые фигурки своего цвета (белого или чёрного) сначала на своей половине доски, а потом вывести их за поле. У него даже стало получаться, но он думал слишком медленно, поэтому рядом с ним во время игры всегда садился Азат и подсказывал ходы, в итоге дело Ингвара сводилось только к бросанию костей. Играли даже в монастырях, за что получали неодобрительные взгляды монахов, однако виноватым себя никто не чувствовал, Ингвар не любил таких игр, но дух всеобщего азарта ему нравился.

Так вскоре они достигли пределов страны Гугарк, тер-Андраник с Вараздатом уже разведали, где искать царя, и уверенно вели отряд. Теперь остановок почти не было и все постоянно держались наготове – земля недружественная, и в любой момент можно ожидать нападения. Встречающиеся селяне оказались хорошо осведомлены, и по их указаниям царский лагерь отыскали быстро. Он стоял в низине, с двух сторон обрамлённый скалами, Ингвар насчитал несколько десятков шатров; всего при царе оставалось чуть более полутора сотен воинов. Дозорные заметили отряд издали и приказали остановиться, однако, когда тер-Андраник выехал вперёд и оказался достаточно близко, чтобы его узнали, все подозрения отпали. Судя по приподнятому настроению стражей, те не знали об угрозе, но лагерь был огорожен рядами направленных вовне деревянных кольев, что давало ему защиту от развёрнутых атак конницы. Тер-Андраник с Вараздатом удовлетворённо переглянулись, увидев это, – значит, царь ведёт себя мудро и не пренебрегает безопасностью.

Из шатров высыпали воины. Все смотрели на вновь прибывших с удивлением, но скорее радостным. Некоторые даже узнавали среди всадников своих знакомых, пытались до них докричаться, и их голоса тонули в общем гуле. Ингвар из седла оглядывал лагерь: бородатые лица, конские морды, блеск оружия и доспехов – всё смешалось, новый отряд встречали так сумбурно, что никто даже не обратил на северянина внимания.

Среди десятков шатров в середине выделялся один, обшитый золотой парчой и превосходящий остальные размером. Над ним трепетал стяг, где на фиолетовом поле золотой орёл держал в руках овцу. Ингвар уже знал: это герб дома Багратуни. Азат за спиной северянина проговорил придыханием: «Царь».

Тер-Андраник уже был в этом самом шатре, с ним отправился и Вараздат. Разведчик сделал северянину знак, чтобы тот держался ближе к входу. Ингвар надеялся, что ему удастся познакомиться с царём сегодня. Когда столько слышишь о человеке, всегда не терпится увидеть его, посмотреть в его лицо и понять, преувеличивала ли молва или преуменьшала.

По приказу одного из начальников на огонь поставили котлы, чтобы накормить уставших с дороги воинов. Ингвар не знал имени приказавшего, но решил: раз он не в шатре с царем, значит, человек не очень важный. Весть об угощении быстро облетела отряд, и все вскоре потянулись ближе к кострам, площадка перед царским шатром опустела; ушёл даже Азат. Он звал Ингвара с собой, но тот предпочёл остаться у шатра согласно совету Вараздата. Мысль отойти поесть и вернуться казалась весьма соблазнительной – он успел порядком проголодаться, однако желание познакомиться с царём пересилило.

Оставшись один, северянин сел на землю и уныло уставился вниз, от нечего делать вырывая пучки травы, а затем складывая из них небольшой холмик. Усталость и голод накатили, и варяг пребывал не в лучшем настроении. Порой как будто бы сверху опускается ужасное ощущение бессмысленности всего – думалось ему. Отец хотел порадовать богов – а зачем? Мать учила искать лада с живущими во всём духами – а зачем? Христиане – истязают себя ради своего Бога – зачем? Зачем он проплыл, прошёл, проскакал верхом такие расстояния с разными людьми? Зачем он столько думал о чтении и познании нового? Бесконечная суета и беготня, которая ни к чему не ведёт – разве что только к смерти. Да, после смерти все жаждут воздаяния и описывают на свой вкус пиры в чертогах Одина или же блаженство в райских садах, но что если всё это только от того, что люди боятся неизвестности? Да в общем-то, даже если они говорят правду – не надоест ли человеку вечно пировать или же вечно наслаждаться спокойствием, которого, судя по заявлениям христиан, они ожидают после смерти? Никогда такие вопросы не находили у Ингвара ответа, окружающие же отвечали прописными истинами: им самим было страшно, что их мир сломается, когда они начнут отвечать; юноша отчётливо понял это в ночь после покушения. Вот что рождало гнетущее чувство, ощущение, что все старания и усилия уходят в никуда, что нет никакой судьбы, определённой богами, а человек мечется в одиночестве по своей жалкой жизни, чтобы потом потеряться во тьме веков. Потом это чувство проходило и казалось смешным и несущественным, но в глубине души Ингвар знал: оно вернётся вновь ещё не раз.

Меж тем полы шатра откинулись, оттуда выскользнули два воина, и, не попрощавшись, отправились в разные концы лагеря. Ингвар ждал уже немало и постепенно начал сожалеть о своем решении. Судя по всему, про него забыли, а ведь он мог поесть и отдохнуть вместе с остальными… В таком мрачном состоянии духа он смотрел по сторонам, на отвесные скалы, окружающие лагерь. Эти скалы не дадут врагам подойти незаметно и ударить превосходящими силами, но с другой стороны, в этом ущелье царский отряд легко похоронить, перекрыв два выхода, ведущие к нему с севера и с юга…

Вскоре из шатра выглянул и Вараздат и пригласил Ингвара внутрь. Юноша был раздражён долгим ожиданием, да ещё и на пустой желудок – к нему проявили неуважение, и он готовился ответить тем же. В шатре ожидала целая толпа людей, среди них он увидел нескольких священников, в остальных же угадывались воины: молодые, старые, но все ещё крепкие. Посередине стоял стол, на котором лежала доска, и тер-Андраник что-то ожесточённо чертил на ней куском угля. За столом стоял человек, и в нём Ингвар мгновенно узнал знаменитого государя. Ашот Еркат был молод, лет на шесть-семь старше северянина, высок и широкоплеч. Глядя на него, Ингвар подумал, что прозвище «каменный» подошло бы царю больше: черты его лица, массивная фигура – всё это было как будто высечено из твёрдой горной породы, из какой-нибудь скалы, что они видели по пути. Ашот пригладил чёрные, цвета воронова крыла, волосы и дружелюбно кивнул Ингвару. Юноша поклонился царю и сделал шаг вперёд.

– Прости, что заставили ждать, покуда мне про тебя рассказали, прошло много времени, ты, верно, голоден? – царь обратился к Ингвару на языке ромеев, он говорил хорошо, правда, много останавливался, подбирая нужные слова.

– Да, государь, – Ингвар ответил сдержанно, – у меня было время устать и проголодаться.

– Не дело, чтобы пришедший в гости к царю армян оставался голодным, пройди к столу, – он указал на небольшой стол у полога шатра, на нём стоял графин вина и угощения, – подкрепись, а вы, – царь обратился к нескольким слугам, – принесите ещё чего-нибудь горячего.

Ингвар послушался, но, понимая щекотливость положения, обуздал свой голод и съел немного. Тер-Андраник и Вараздат смотрели на северянина ободряюще, однако юноша и так чувствовал себя довольно раскованно. Этот царь не внушал смущения, северянин с первых слов ощутил, что с ним можно смело говорить о своих соображениях, не боясь несправедливой кары. Когда он это понял, его раздражение прошло – ведь если это чувство не встречает сопротивляющейся силы, то уходит само собой.

– Наш достойный тер-Андраник рассказал мне твою историю и о той услуге, которую ты нам оказал, – продолжал тем временем царь. – Я благодарен тебе, как и он, но теперь ответь мне честно…

Ингвар вопросительно посмотрел на Ашота.

– …Ты пришёл сюда, рассчитывая на награду? – спросив, Ашот замолчал и, сведя свои могучие брови, пристально смотрел на варяга.

– Полагаю, наградой было уже то, что твои люди спасли мне жизнь, иной награды мне не нужно.

Царь кивнул:

– Тогда почему ты здесь?

Ингвар пожал плечами, похожие вопросы ему уже задавали, но внятного ответа он не имел и сам.

– Признаться честно, я и сам до конца не знаю, просто я увидел в этом случай найти в жизни что-то такое, что не открывалось прежде моим соплеменникам… А теперь у меня ещё и личные дела к арабам.

– Ну тогда мы с тобой сможем быть друзьями! – царь шумно и заразительно рассмеялся. – Ты же не против увезти с собой мою дружбу, когда мы разберёмся с делами здесь?

– Нет, – ответил Ингвар, – совсем нет.

– Прекрасно! Однако у нас есть дела и поважнее нашей с тобой дружбы. Хотя это спорный вопрос, что важнее… – царь сделал вид, что задумался. – Так или иначе, вы говорите мне, что нас ждёт схватка с предателями из Гугарка, верно?

– Верно, мой государь, – подал голос тер-Андраник.

– В одном переходе от нас стоит крепость Шамшулде, если поторопимся – доберёмся за полдня, когда мы её возьмём, у картавых братьев поубавится желания нарушать свою клятву.

Предложение стало для собравшихся неожиданностью, это особенно чётко читалось на озадаченных лицах седых советников, помнящих ещё царя Смбата.

– Но у нас всего лишь две сотни воинов, этого не хватит для штурма, – Тер-Андраник тоже глядел тревожно.

– Мы управлялись и с меньшим, ты-то должен помнить, отче, – ответил царь.

– На твоём месте, государь, я бы, пока не поздно, увёл отряд на юг, а после вернулся бы сюда с войском. Это самый верный способ напомнить мятежному вассалу о преданности.

Воины постарше одобрительно закивали, молодёжь, как казалось, более склонялась к решению царя. Разговор уже шёл на армянском, и тер-Андраник кратко переводил северянину сказанное. Ашот Еркат меж тем продолжал:

– Если ничтожные братья Гнтуни смогут хвастать всем подряд, что они заставили бежать армянского царя с войском, то от нашей славы и нашего уважения, завоёванных с таким трудом, не останется и следа.

– Но у тебя нет войска, мой государь, – возразил тер-Андраник.

– Тебе ли не знать, что люди любят преувеличивать, и, когда эта весть пройдёт через несколько языков, нам уже будут приписывать многотысячную рать.

Тер-Андраник покачал головой:

– Однако славу можно восстановить, но если ты погибнешь или попадёшь к ним в плен – всё будет потеряно уже безвозвратно.

– Если попаду. Но этого в моих замыслах нет. Когда мы возьмём крепость, то вновь сможем говорить с предателями с подобающей высоты.

– Хорошо, допустим, нам даже удастся взять крепость, но сможем ли мы её удержать, хватит ли нам для этого припасов, и не завязнем ли мы здесь настолько, что собранные тобой земли вновь начнут распадаться? – распаляясь, спросил тер-Андраник.

Все присутствующие следили за спором с напряжением, священник так увлёкся, что уже не имел возможности переводить сказанное Ингвару. На счастье юноши, некий молодой человек, стоящий в шаге от них, придвинулся ближе и принял обязанности толмача на себя.

– Абас приведёт войско – это не займёт много времени. Впрочем, давай послушаем и других, – царь оглядел присутствующих, и его взгляд остановился на Ингваре. – Вот, к примеру ты, язычник, что ты думаешь? – спросил он уже на ромейском.

Все уставились на северянина. Тот подобных вопросов не ждал, но ответ у него был:

– Какое бы решение вы ни приняли, нам точно нельзя оставаться на этом месте. От врага требуется всего несколько простых действий, чтобы мы оказались взаперти на этом клочке земли.

Присутствующие зашептались: некоторые обсуждали слова Ингвара, другие требовали перевода, третьи уже заспорили о своём.

– Юноша прав, – подытожил тер-Андраник. – И сказано уже достаточно, решение за тобой, государь.

Ашот помолчал, затем многозначительно прочистил горло и сказал:

– Да, сказано было с излишком. И да, оставаться здесь действительно опасно. Поэтому мы идём на Шамшулде.

Люди зашумели, тер-Андраник недовольно покачал головой, но спорить не стал. Распуская совет и отдав приказ готовиться к выступлению, Ашот ещё раз взглянул на Ингвара.

– Я действительно рад нашей встрече, Ингвар, сын Хельга, жаль, что не можем оказать должного приёма, но тебе всё известно не хуже нашего.

Ингвар в ответ поклонился, а царь, указав на северянина, прибавил, вновь обращаясь к своим приближённым:

– И дайте парню нормальную одежду, а то в этом халате как будто совершали Хадж, причём трижды.

Сам царь был одет без роскоши, но изысканно: в шёлковую тунику и узорчатые штаны ромейского покроя. Когда Ингвару перевели монаршие слова, он сперва немного обиделся, но потом, посмотрев на свой халат, понял, что они справедливы. На этом приём закончился.

Все потянулись к выходу, военачальники отправились готовить людей к броску, священники – собирать богослужебные принадлежности, а Ингвар, Вараздат и тер-Андраник ещё надеялись как следует поесть горячего, потому что на приёме у царя обстановка не позволила воспользоваться его гостеприимством в полной мере. За ними следом вышел и молодой человек, помогавший северянину с переводом, оказавшись на площадке перед шатром, тер-Андраник крепко обнял юношу и троекратно его расцеловал.

– Позволь представить тебе моего сына Саркиса, – гордо сказал он Ингвару.

Ингвар слегка опешил, но радостно пожал протянутую руку и обнял нового знакомого. Теперь, вглядевшись в лицо молодого человека, он понял, что тот действительно похож на тер-Андраника, только черты сына были более мягкими, чем у отца.

– Отец любит заводить странных знакомых, – заметил Саркис в штуку, но беззлобно.

– Я могу этому только порадоваться, – не остался в долгу Ингвар.

Тер-Андраник спросил о насущном:

– И как тебе царь? Оправдал ожидания?

Ингвар с такой постановкой вопроса не согласился:

– Цари редко заботятся об оправдании чьих-то ожиданий, кроме своих собственных, но этот мне понравился.

– Да, я знал, что вы приглянётесь друг другу, – закивал головой тер-Андраник. – Хотя царь и расстроил меня своим решением. Мы не можем позволить себе так рисковать, я бывал в Шамшулде – её не возьмёшь вот так, наскоком, она крепче, чем добрая половина багревандских замков, что государь штурмовал со своим братом…

– Отец, не забывай, что скоро вернутся и разведчики, возможно, их вести ещё изменят решение царя, – заметил Саркис.

Священник не ответил. Оглядевшись по сторонам, он призвал всех поторопиться – лагерь закипел, воины готовились выступать, и вскоре возможность подкрепиться исчезнет до первого привала. На их счастье, после трапезы основного отряда еда ещё осталась, и вскоре все четверо уже сидели на прогретых солнцем камнях вокруг кострища. Тер-Андраник без умолку говорил с сыном – у них оказалось множество новостей друг для друга. Отец рассказывал о подробностях погони за арабами, сын – о его путешествии с царём, о переговорах с князьями и о «презабавном многообразии их характеров…» Когда разговор их коснулся положения дел дома, тон обоих изменился. Тер-Андраник стал скованнее, в его словах как будто зазвучало чувство вины, Саркис же, наоборот, стал с отцом более резок. Оба давно не навещали семью, но сын бывал там всё же чаще отца и явно вменял ему в вину подобное, как ему казалось, пренебрежительное отношение. Закончить разговор им не удалось: прибежал посыльный от царя и возвестил, что вернулись разведчики и священник срочно нужен для совета. Выслушав приглашение, тер-Андраник позвал с собой и своих спутников.

Царь выглядел напряжённым – разведчики принесли неутешительные вести. На подступах к месту стоянки были замечены передовые отряды гугаркцев, а за ними и основные их силы, по примерным подсчётам очевидцев – не менее четырёх тысяч человек.

– Слишком поздно для броска на Шамшулде, – сказал один из присутствующих военачальников. Ашот молча кивнул.

– Можно попробовать ускользнуть от них, – предложил другой. – В нашем отряде нет пехоты и нет большого обоза – мы наверняка легко обгоним гугаркцев.

– Они слишком близко, возможность уйти есть, но куда более вероятно, что нас ударят на дороге, где мы либо растянемся, либо легко попадём в кольцо, – Тер-Андраник озвучил суровую правду.

Затем вновь последовали споры, однако большинству предложений остро недоставало связности. Царь с хмурым видом наблюдал за пререкающимися советниками, но ничего не говорил. На сей раз отмалчивался и тер-Андраник, по их виду сложно было судить, в чём причина этого молчания. Только те, кто знали их достаточно хорошо, понимали: и царь, и священник уже приняли внутри себя решение и ожидают только времени, чтобы его огласить. Когда споры начали утихать, царь произнёс:

– Передайте отряду мой приказ: остановить сборы, мы остаёмся здесь.

Священник, не сводивший с государя глаз, облегчённо выдохнул и кивнул – их решения совпали. Среди остальных собравшихся приказ вновь вызвал обсуждения, но Ашот вскинул руку, и все разговоры смолкли:

– Ежели кто боится – никого не держу и мстить не буду, у вас есть возможность уйти. С оставшимися мы встретим предателей здесь. Наш лагерь стоит так, что можно держать оборону малым числом против любого числа врагов. Боя не избежать, а поиски места получше теперь обернутся нам только во вред.

– Государь, у тебя есть право звать нас на смерть, но не наносить оскорбление, подозревая в трусости, – воскликнул один из присутствующих, Бабкен из дома Апахуни, после чего тишина опять сменилась одобрительным гомоном.

⠀

* * *

Вновь выйдя из царского шатра, Ингвар сказал друзьям, что хочет побыть один. Он действительно устал от людей. Столько всего произошло, а с тех пор, как его отношения с окружающими стали выравниваться, времени осмыслить происходящее совсем не оставалось. К вечеру здесь будет вражеская армия, а это значит, что, возможно, времени побыть наедине с собой больше и не представится. Утреннее раздражение и опустошённость сменились странным чувством умиротворения. Теперь он знал, что скоро будет бой, а ничто так не способствует успокоению, как прояснение хотя бы ближайшего будущего после затяжной неопределённости.

Теперь лагерь суетился с утроенной силой, его укрепляли и готовили к обороне, к небольшому роднику в центре приставили охрану, на случай если враг зашлёт отравителей воды. Надежду побыть в одиночестве пришлось оставить: вскоре Ингвару встретился Азат с кучкой товарищей из их отряда. Азат бросился к северянину и объявил, что с ног сбился его искать. Молодые люди шли помогать делать заграждения на границе лагеря и увлекли Ингвара за собой. Все уже знали, что вскоре их ожидает битва, поэтому времени даром не теряли. Для возведения укреплений срубили каждое дерево, росшее в лощине, и даже сделали вылазку за её пределы, так как брёвен не хватало. Стволы деревьев и наиболее толстые ветви заостряли, затем скрепляли на манер рогаток для защиты от конницы. Северянин, не раз участвовавший в построении засек для защиты от степняков, выбрал несколько срубленных деревьев, у которых ещё не успели обрубить ветви, и показал, как превратить их в непроходимое заграждение, заострив каждый сук и вкопав верхушкой к неприятелю. Нововведение вызвало общее одобрение; к северянину стали прислушиваться, впрочем, нашлись и те, кто не преминул вставить, мол, знали о таких вещицах и так. Но Ингвар понял: здесь его опыт битв со степняками может пригодиться и, оглядев оборонительную линию, попросил у военачальника, руководившего строительством, дозволения использовать часть стволов. Когда тот разрешил, пусть и довольно нехотя, Ингвар с несколькими помощниками отобрал наиболее длинные из оставшихся брёвен и начал равномерно раскладывать их вдоль оборонительной черты. Сначала за ними наблюдали с лёгким недоумением, но, как только северянин спросил, найдётся ли в лагере верёвка, замысел его разгадали. Когда верёвка нашлась, каждое бревно обвязали с заострённой стороны, а конец протянули за ограждение. Ловушку забросали песком и камнями, чтобы скрыть до нужного момента. Для Ингвара это стало мигом своеобразного триумфа. Из чужеземного гостя, чьей главной и единственной особенностью была лишь инаковость происхождения, он превратился в знатока оборонительных сооружений, а по совместительству и в мастера по отражению конных атак. Позднее юноша удивился, что в ходе строительства они легко нашли общий язык, как будто всю жизнь говорили на едином наречии – видно, те, кто занят одним делом, всегда друг друга поймут. Правда, когда он поделился этим соображением с тер-Андраником, тот вспомнил ветхозаветную историю, опровергающую данное утверждение, но язычник остался при своём.

С работой покончили к сумеркам, и вскоре выставленные вперёд дозорные вернулись с известием о приближающемся войске. Как и следовало ожидать, оба выхода из низины оказались закрыты, однако нападать братья Гнтуни не торопились. Зная, что сила на их стороне и не желая рисковать людьми в ночной атаке, они решили дождаться утра, тем более что к утру вполне можно было ожидать от армянского царя попытки начать переговоры – так поступил бы любой в его-то положении.

Воины сидели у шатров, держа оружие наготове – опытные мужи, посвятившие свою жизнь боевому ремеслу. Каждый из них был безоговорочно верен своему царю, поэтому все восприняли приказ оставаться в ущелье спокойно, точно так же, как могли бы воспринять приказ пойти и принять смерть за государя. Ингвар стоял у оборонительного рубежа и смотрел на мелькающие огоньки вражеского лагеря. «Вражеского? – подумал он. – Да я даже не знаю, кто они такие». Северянин понимал, что он вновь попал в затруднительное положение, однако дороги отсюда ему не было. Армянский царь настроен биться, и, так как его противники имеют превосходство в числе едва ли не в несколько десятков раз, особенных надежд выбраться живым питать нечего. «Ну, по крайней мере, я знаю, что эти люди хотели моей смерти и причастны к гибели моего отца, значит, я пущу в ход топор уже не попусту», – рассуждал про себя северянин.

Его размышления прервал царь Ашот собственной персоной. Подойдя со свитой к линии укреплений, он заметил юношу и спросил:

– Ну что, язычник, не жалеешь, что завёл дружбу с этим священником?

Стоящий поодаль тер-Андраник усмехнулся. Ингвар же только бросил на царя взгляд, говорящий, что такие шутки могут обидеть его не меньше, чем других воинов в отряде.

Неловкое молчание нарушил прибывший с докладом к царю разведчик.

– Говори здесь, – приказал Ашот. – Нам уже нечего скрывать.

– Государь, – начал разведчик, – как мы и предполагали, проход в ущелье закрыт и с севера, и с юга, но с юга подлецов побольше будет, и там над шатром стяг дома Гнуни подняли. С северной стороны нелегче: путь закрыт, но воинов там меньше, и, скорее всего, наёмники – видом и оружием не похожи на армян.

– И как ведут себя?

– Ведут себя уверенно, да настолько, что ни ям, ни валов для обороны копать не стали, только про дозорных не забыли. Достали котлы – мясо варить, наверное, шатры поднимают…

– Значит, совсем не боятся нас? – усмехнулся царь.

– Могут себе позволить, учитывая сколько их, – подал голос кряжистый, отяжелевший воевода средних лет по имени Арам, один из царской свиты.

– Возможно, это останется их главной ошибкой, – Ашот понизил голос. – Мы ударим сегодня на рассвете, передайте воинам – костров лишних не жечь, чтобы не привлекать внимания, после наступления темноты поспать, кольчуг не снимая, оружие держа подле себя.

Усталая рассеянность слетела с государевых приближённых, на Ашота вновь устремились внимательные взгляды.

– Мы нападём в последние ночные часы, – продолжал царь. – Конным строем через южную сторону, сожжём Васака и Ашота живьём в их шатрах.

И вновь тер-Андраник посмел возразить:

– Но государь, хотя я и согласен, в нашем положении внезапное нападение может быть единственным выходом, не разумнее ли ударить на север, коль скоро там враг слабее?

Ашот Еркат подошёл к священнику ближе и, по-дружески приобняв его за плечи, сказал:

– Мой дорогой отче, твой совет, как всегда, разумен, однако наши враги ждут от меня именно этого. Вернее, они ждут, что я приползу молить их о пощаде, но знают, что если этого не случится, то я, движимый разумом, нападу там, где их силы меньше. Но тебе, святой отец, как никому другому должно быть известно: я никогда не оправдываю ожиданий моих врагов. Иначе я уже не был бы царем Армении.

Ингвар понимал лишь отдельные слова, но видел, что речь имела успех. Позже она понравилась и ему, когда он услышал цельный перевод.

– Чтобы нам не ударили в спину, – продолжал царь, – мы выставим с севера заслон в шестьдесят человек, они дадут нам выиграть время. Им придётся нелегко, поэтому выберите добровольцев. Впрочем, нелегко придётся всем.

Число стоящих кругом воинов пребывало, царь Ашот вновь повернулся в Ингвару.

– Северянин, – обратился он на ромейском, – после твоих слов никто здесь не имеет большего права выбирать первым. Ты пойдёшь со мной жечь вражеский лагерь или останешься здесь прикрывать нас с севера?

Ингвар дал ответ без сомнений:

– Государь, мне привычнее биться пешим, да и прежде не раз доводилось отбиваться так от конницы, поэтому полезнее я окажусь здесь.

Ашот Еркат с согласием кивнул:

– Я слышал, ты немало поспособствовал укреплению лагеря, за что я вновь тебе благодарен, и уверен: ты тут будешь ценнее многих. Мой добрый друг Арам, – он указал на того самого полноватого воеводу, – тоже останется здесь, думаю, вы друг другу пригодитесь. Ему, как и тебе, милее сражаться стоя на ногах.

«Потому что он слишком толст, чтобы сидеть на коне», – подумал Ингвар. Как они с Арамом могут друг другу пригодиться, не имея даже понятного обоим языка для общения, северянин не знал, однако возражать не стал. В условиях той кровавой свалки, которая начнётся здесь на рассвете это будет уже неважно.

Вскоре царь, простившись с Ингваром и ещё несколькими знатными воинами, оставшимися на северном рубеже, направился в свой шатёр. Тер-Андраник за ним не последовал. Священник и варяг долго стояли молча, и первым тишину нарушил Ингвар:

– Ну что, мы окружены и скоро будем выбирать, под который клинок подставить брюхо. Кажется, ваш Бог сегодня принял другую сторону.

– Утром нам придётся биться с христианами, мусульманами и язычниками, здесь сложного говорить о «сторонах», – пожал плечами тер-Андраник, не обращая внимания на мрачную мину собеседника.

– Ну тогда вашему Богу милее разнообразие, раз он позволил им взять нас в кольцо. С нами Он неминуемо потерпит поражение.

– Терпят поражение люди в армии, с Богом такого не бывает, – вздохнул тер-Андраник. – Он просто выше наших поражений и наших побед. За последние годы мы не раз одерживали верх и удача не раз улыбалась нам. Однако о Боге это не говорит ровным счётом ничего.

– Тогда зачем вы молитесь перед битвой? Я часто видел это, и даже сегодня другие священники трижды собирали вокруг себя молящихся, – спросил юноша.

– Все делают это по разным причинам. Я – в первую очередь, чтобы Господь дал мне сил принять Его волю, как должно, какой бы они ни была.

– И как, Он отвечает на твои просьбы?

– Ответом на мольбы становятся годы жизни, чем ты старше – тем очевиднее превосходство божественных замыслов над твоими собственными.

– Замыслы наших богов зачастую развлекают только их одних… Отец говорил, что наша судьба уже предрешена, но её нити выплетают слишком сложный узор.

Вопреки ожиданиям северянина, священник не разразился проповедью о превосходстве христианской веры в ответ на упоминание о богах. Проведя рукой по шершавой поверхности заострённых брёвен на только что выстроенных заграждениях, он сказал:

– Ты хозяин своей судьбы куда больше, чем тебе кажется. Если бы ты был христианином, я бы спросил тебя, зачем Бог дал тебе возможность оказаться здесь?

– Если бы я был христианином, то я бы предположил, что для победы его людей над врагом, – в тон ему ответил Ингвар.

Тер-Андраник коротко рассмеялся:

– Чушь! Если есть Его воля – победим и без тебя. Ищи корень внутри себя. Причины нашей встречи кроются в тебе, во мне и в каждом воине нашего отряда, а ещё в каждом воине вражеского войска. Все самые великие и интересные вещи случаются внутри, в душе человека, а не снаружи, там где сталкиваются воинства.

– Но что это меняет? Ведь ты сам сказал, что я здесь оказался по Его воле, стало быть, всё предопределено, – воскликнул северянин.

Священник вглядывался в движение теней в бликах костров. Там за свободной полосой, в лагере неприятеля, люди ели, пили, бросали кости и смеялись. Помолчав так, он ответил юноше:

– К примеру, то, что внешние обстоятельства нам могут посылаться различные, однако, как поступить, каждый из нас решает сам внутри себя. Поэтому то, что ты оказался здесь, – результат твоего свободного выбора, а Он лишь давал тебе возможность этот выбор сделать.

– Мне доводилось говорить с христианами, и все вы любите различные путаницы. Вернее, ты, конечно, понятнее, чем те ромеи, однако почему ж по-вашему я здесь, не стало для меня меньшей загадкой. Удивляюсь, как только вам удаётся убеждать людей, – у вас же нет ни одного ясного ответа!

На становища уже спустилась глухая ночь, и звон кольчуг, панцирей и оружия наконец уступил место стрекоту цикад. Тер-Андраник с наслаждением вдохнул густой прохладный воздух и сказал, положив Ингвару руку на плечо:

– Мой дорогой любознательный друг, ты оказался здесь, потому что Бог дал тебе такую возможность, а ты решил ей воспользоваться. Ничего не случается просто так, поэтому будь зорок, особенно по отношению к тому, что происходит внутри тебя. Другого ответа тебе не сможет дать никто.

– Что ж, спасибо за совет, он был бы ещё ценнее, если бы я верил в вашего Бога, – хмыкнул варяг.

– Однако я надеюсь, что Он сохранит тебя в этом бою, – священник вновь пропустил мимо ушей попытку Ингвара сдобрить беседу колкостью.

Затем он обнял юношу и, развернувшись, пошёл прочь. Ингвар наконец остался в столь желаемом им одиночестве. Как когда-то (ему казалось будто бы уже очень давно) в арабском плену, северянину совсем не хотелось умирать. Ещё вчера, проезжая меж заснеженных горных вершин и одолевая залитые солнцем зелёные холмы, он думал, что приближается к разгадкам так давно тревожащих его вопросов. Что его ждут новые люди и новые знания, новые пути, которые изменят его жизнь. Однако, судя по всему, за этими заманчивыми картинками его ожидала только смерть. Достойная смерть, с оружием в руках, с возможностью отомстить за себя и за близких, но в конце концов мало отличающаяся от той, что настигла воинов Хельговой дружины. Ощущение бессмысленности его метаний по этой чужой стране не прошло после разговора с тер-Андраником. Если ему суждено умереть, то правыми окажутся лишь те, кто считает, что боги просто смеются, глядя на людей с высоты. Или же их просто нет – эта мысль по-прежнему сидела в сознании занозой. Повинуясь внезапному порыву, в котором насмешка граничила с чувством безнадеги и отчаяния, он сказал про себя: «Послушай, Тот, в кого верит мой друг священник, купец Ставрос и его брат, я не понимаю Тебя, и мне кажется, будто все якобы Твои мысли они придумывают сами от безысходности своей жизни, однако если в их словах есть хоть малая доля правды, то к завтрашнему вечеру я ещё останусь жив. Это будет настоящее чудо, и тогда мой Путь сможет обрести смысл». Сказав так, Ингвар рассмеялся, ибо не верил в то, что говорил. Но молитва неверующего подчас оказывается самой искренней. Выплеснув так переживания, юноша почувствовал, что ему стало лучше. Было нужно поспать, поэтому он зашагал в сторону шатров.

Лагерь погрузился в тишину, воины спали во тьме, все костры были потушены. Были и такие, кто никак не решался уснуть, потому что известие о скорой битве как всегда подбросило мысли, что она будет последней. Однако для стороннего наблюдателя эти две с половиной сотни мужчин как будто исчезли: ни звуки, ни шорохи не нарушали ночное спокойствие, только мерное дыхание спящих.

Как и было условлено, вскоре, по прошествии середины ночи, воинов принялись будить. Делалось это тихо, и так же тихо готовили лошадей к бою. Вскоре сто восемьдесят мужчин с оружием сидели в седле и были готовы ударить. На северной границе лагеря отряд, втрое меньший по численности, выстроился за линией укреплений, готовясь отражать удар, прикрывая тыл атакующих.

Ашот Еркат в шлеме с серебряными насечками, кольчуге и чешуйчатом доспехе занял место во главе строя. Всадники образовали клин и шагом вышли на открытое пространство между лагерем и вражескими позициями. Затем лошадей пустили лёгкой рысью. Теперь всякой тайне конец, бой копыт и надвигающиеся из темноты воины мигом подняли ото сна всё войско противника. Но их время было упущено, и когда царь Ашот со своими людьми влетел в расположение гугаркцев, они не успели построиться и принять должные меры для защиты. Большинство их воинов метались по лагерю, многие из них даже не смогли толком вооружиться из-за нехватки времени. Царские конники рубили и кололи без разбора всех, кто не сидел верхом. Также, используя угли и головни из горящих здесь костров, они поджигали шатры, продолжая сеять смятение. Замысел царя удался, он хохотал в безумной радости и, оторвавшись от охраны, врезался в самую гущу неприятельской пехоты. Сказать по правде, в охране он и не нуждался, напротив – защита не помешала бы тем, кто попадался его клинку. Он сам и его конь были залиты кровью, но никто не видел в нём усталости – только ярость и жар сражения. Несмотря на успех атаки, численный перевес гугаркцев не мог рассеяться так легко. Как только прошло первое потрясение, обороняющиеся начали сбиваться в стихийные очаги сопротивления, их отряды ощетинивались копьями и закрывались плотными панцирями из щитов. Воины царя Ашота поливали их стрелами, забрасывали горящими факелами, в дело шла и ткань от шатров – её тоже поджигали и обрушивали на головы несчастных. Попытки гугаркцев создать единый строй пресекались любой ценой, всадники, разбившись не несколько отрядов в два-три десятка человек, наносили молниеносные удары в разных частях лагеря. Самым отчаянным было сопротивление у шатра князей-мятежников. Не меньше сотни воинов окружили его плотным кольцом, а за их рядами метался сам Васак Гнтуни с обнажённым мечём в руке. Заметив его тучную фигуру, Ашот Еркат погрозил ему кулаком, а затем, изрыгнув проклятия, с горстью храбрецов бросился на вражескую стену щитов.

Тем временем Ингвар и Арам с тревогой наблюдали за происходящим с северного края царской стоянки. Светать ещё не начало, поэтому они видели лишь столпы пламени от горящих шатров и мечущиеся между ними тени – судить по этим знакам об успехе нападения было сложно. Но вот движение началось, и с другой стороны войско, закрывавшее северный путь, готовилось ударить. Среди них и конные, и пешие: армяне, язычники горцы, мусульмане из Тхписа – кто только не пришёл сюда за славой победителя железного владыки Багратидов.

Первой шла волна всадников, они неумолимо приближались, выстроенных заграждений не хватило, чтобы полностью перекрыть проход в лагерь. Некоторые участки оставались абсолютно голыми, а на некоторых колья создавали лишь видимость обороны. Поэтому всадники неслись смело, зная, что эти сооружения не станут для них серьёзной преградой. Шестьдесят воинов, прикрывшись щитами и сжимая в руках оружие, жадно смотрели на Ингвара и Арама, ожидая приказа. И вот, когда кони приблизились вплотную, а узоры на их сбруе и попонах стали различимы даже в царящей ночной темноте, Ингвар что есть мочи закричал: «Кащек!», что по-армянски означает «Тяни!». Назначенные бойцы потянули за верёвки, подняв вверх спрятанные в пыли колья. Ловушка сработала, кони не успели остановиться и напоролись на хорошо заостренные бревна, распарывая себе грудь и горло, сбрасывая всё на те же колья всадников и создавая небывалую сумятицу. Часть животных ринулась назад, топча пехоту и ломая ноги.

Теперь настал черед Арама, он скомандовал атаку и сам бросился вперёд, увлекая шесть десятков воинов за собой. Последнее, о чём Ингвар успел подумать перед боем, было, что Арам, несмотря на свой выдающийся вес, удивительно быстро бегает. Затем ему стало уже не до того: двумя первыми ударами он прикончил пытающихся встать всадников из первой шеренги. Затем он ловким движением топора выбил из рук бегущего на него горца меч, но тот, невесть откуда выхватив маленький боевой топор, едва не вспорол ему брюхо. Увернувшись, северянин сбил его на землю ударом ноги под колено и предоставил довершать начатое идущим сзади. Дальше началось кровавое месиво, слуги царя не давали врагам опомниться и убивали всех: раненых, лежащих, молящих о пощаде, однако отряд защитников был слишком мал. Когда первый натиск отбили, времени на передышку тратить не стали, освободившиеся мгновения пустили на то, чтобы свалить оставшиеся ограждения по краям прохода. Теперь в середине оставалось лишь небольшое открытое пространство, которое могло защищать и малое число воинов.

Едва они успели претворить это в жизнь, как на них обрушилась вторая лавина. Армяне и варяг встретили её плотной стеной щитов. Ингвар перед этим подобрал с земли брошенный кем-то щит, также у одного из павших он забрал короткий меч – в плотном строю двуручный топор почти что бесполезен. Отражая и нанося удары, обороняющиеся стояли на месте, бойцы противника забирались на заграждения и пытались прыгать внутрь их строя, но всегда напарывались на недружелюбную сталь. Счёт времени потерялся, северянин видел вокруг себя плечи товарищей, и всё его внимание сосредотачивалось на поиске брешей в защите противника. Как только чей-то щит опускался слишком низко или, наоборот, задирался высоко, как только юноша видел незащищённое лицо, или живот, или шею – он наносил туда молниеносный удар. Атака сменяла атаку, силы обороняющихся таяли, и вот несколько мусульман подхватили увесистое бревно, одно из тех, что накануне заостряли под руководством Ингвара. Используя его на манер тарана, они раскололи строй защитников. Кинувшись туда с утроенной яростью, они рассеяли и оттеснили армян в лагерь. Оборона была прорвана, Ингвар бросил щит и меч и вновь извлёк топор, теперь каждый сражался за свою жизнь и ничем не мог помочь остальным товарищам. Северянин даже не знал, сколько из них осталось в живых. Используя освободившееся место, он бешено работал топором, снося головы, раскалывая щиты, отбивая удары. Сплёвывая вязкую, смешавшуюся с кровью слюну, он вновь ощутил это упоительное чувство тающей надежды, как во время последней его схватки с арабами. Он вновь хрипящим голосом напевал песню, на этот раз слова принадлежали его матери, она часто пела ему её в детстве… Песня пелась светлая, о земле, о родных лесах и озёрах, варяг не знал, почему именно она пришла ему на память, но сейчас лад её звучал в голове и вырывался хрипом наружу.

Небо светлело, начинался погожий летний день, Ингвар видел вокруг себя множество врагов и горы изуродованных трупов. Ему не хотелось умирать, и он всё ещё надеялся на помощь; чем дальше – тем призрачней становилась эта надежда.

Однако помощь пришла. Изрядно поредевшая и измотанная царская конница, как ржавеющий, но всё ещё острый серп, налетела на разбежавшихся по шатрам неприятельских воинов, живо превратившихся в грабителей. Ингвар встретил её радостным кличем из последних сил. Рискованный замысел царя обернулся успехом, когда его тёзка Ашот Гнтуни пал в бою, а брат мятежного князя Васак обратился в бегство, уводя с собой часть людей, остальные же, оставшись без предводителей, рассеялись по окрестностям. Разноплеменное войско, нападавшее с севера, также пришло в смятение, как только стало ясно, что южный лагерь разгромлен.

Чтобы преследовать толпы отступающих, не доставало сил, особенно из-за тяжёлых потерь, понесённых в сражении. Бой был окончен; Ингвар взглянул по сторонам: из шестидесяти воинов, оставшихся защищать шатры, на ногах стояли лишь десять, прочие были либо убиты, либо тяжело ранены. Поодаль, прислонившись к созданному им завалу, сидел Арам, из груди у него торчало копьё, а через всё лицо проходил огромный кровавый рубец. Северянин понял, что военачальник мёртв, продолжая озираться, он видел множество знакомых лиц, ничего теперь не выражавших… Стеклянные застывшие взгляды, искажённые оскалом лица.

Юноша стоял, опираясь на окровавленный топор, вдали он видел царя Ашота, живого и невредимого, радом с ним на коне сидел и тер-Андраник. Северянин чувствовал, что сейчас говорить со священником и его государем ему не под силу. Известие, что оба они не пострадали, успокоило юношу. Он чрезвычайно устал, однако хотел выяснить и судьбы других своих спутников, к которым успел привязаться. Ковыляя, спотыкаясь о тела, он приблизился к рядку воинов; среди них он узнал Азата, тот радостно, точно к родному, кинулся ему на встречу. От Азата Ингвар узнал, что в бою пал их друг Гор, а Езник и Вараздат ранены. Ингвар знаками предложил пойти к раненым, но Азат (тоже наполовину знаками) убедил его, мол, это плохая идея, потому что теми сейчас занимаются лекари. Тогда северянин понял: надо передохнуть, ему тяжело было даже дышать. По острой и резкой, как молния, боли, он понимал: поломаны ребра. Крепкая кольчуга не пропустила сталь, однако костям досталось. Ему помогли снять кольчугу, оставшись в одной рубахе, юноша почувствовал себя легче. Он присел на ткань поваленного рядом шатра, алое рассветное солнце сделало вид раскиданных мёртвых тел ещё более жутким, Азат сел рядом. Не заботясь о том, поймёт ли его собеседник, Ингвар произнес по-русски:

– Мне нужно прилечь во что бы то ни стало, – после чего повалился на спину и долго не мигая смотрел в небо, ноющие кости и усталость не дали бы ему уснуть, да он и не пытался.

В голове у него воспоминания смешивались с мыслями о настоящем. «Боги хранили меня. А может быть, Бог. Как бы то ни было, я жив, и то что случилось – чудо». Он вспомнил совсем ещё недавний разговор с тер-Андраником. «С другой стороны, произошедшее – это ещё и удача, и то, что я умею обращаться с топором. Я же выжил не один, есть и другие такие; так как же? Это, значит, для всех чудо? Ладно… Я жив… и ладно».

* * *

В раздумьях Ингвар не заметил, как боль пошла на убыль, мысли успокоились и замедлились и он уснул. Долго спать ему не пришлось, когда он открыл глаза, увидел над собой всё то же голубое небо и солнце, не достигшее ещё и полуденной фазы. Между небом и юношей всунулась голова тер-Андраника, испортив тем самым умиротворяющий вид.

– Рад видеть тебя живым, есть над чем подумать, верно? – произнёс священник, увидев, что глаза северянина открыты.

Ингвар медленно сел, ребра по-прежнему ныли, но в общем его самочувствие улучшилось. Тер-Андраник выглядел так же, как и во время их последнего разговора, отгремевшее сражение никак не повлияло на его облик.

– По тебе и не скажешь, что у нас за спиной битва… – юноша произнёс это к слову, но ответ его удивил.

– Да, – кивнул священник, – это потому, что я и не сражался.

Северянин посмотрел на него с удивлением. Тер-Андраник имел такой бывалый и боевитый вид, что в возможность его уклонения от схватки верилось с трудом. Прочитав во взгляде молодого язычника недоумение, тер-Андраник объяснил:

– Видишь ли, я священник и потому не имею права проливать кровь и убивать людей. За такое у нас лишают сана.

– А за то, что ты посылаешь сражаться других, сана не лишают?

– Иногда посылать сражаться других куда сложнее, чем просто встретить свою судьбу с оружием в руках, – с горечью в голосе сказал священник, – однако речь сейчас не об этом. Тебя хочет видеть царь. После этой битвы тебя сочтут великим воином, не иначе.

Ингвар окончательно проснулся, оглядевшись, он живо припомнил события минувшей ночи. Кругом искали раненых и оттаскивали мёртвых, стараясь отделять друг от друга христиан, мусульман и язычников. Увиденная картина пробудила в нём острое чувство стыда, ведь он завалился спать, не удосужившись даже помочь товарищам в этом скорбном деле и не разузнав об участи всех друзей.

На другой стороне поваленного шатра мирно спал Азат, тер-Андраник пресёк попытку разбудить его: «Пускай спит пока, его черёд ещё настанет», и к царю они направились вдвоём. Дорогой священник рассказал последние новости. Главной было, конечно же, полное рассеяние врага, Ашот Гнтуни погиб в битве, а Васак не смог обеспечить даже организованного отступления, поэтому, бросив войско, скрылся с отрядом телохранителей в неизвестном направлении. Причём настолько неизвестном, что даже его ближайшие нарочные не имели об этом предположений. В подтверждение такого исхода прибыл гонец из крепости Шамшулде. Он приехал на загнанной до полусмерти лошади и принёс клятвенные заверения её управителя (вассала Гнтуни) в безоговорочной верности царю и дому Багратуни. О своих уже бывших сюзеренах он ничего не знал и говорил только, что ворота крепости всегда открыты для законного господина армянских земель. По рассказам пленных в войске гугаркцев видели и самого одноухого Мансура, но неотложные дела вынудили его несколькими днями ранее выехать в Тхпис. «Это для нас большая удача, – рассуждал священник. – Будь Мансур с ними этой ночью, воплощение царского замысла имело бы серьёзные преграды». Для Ингвара это известие оставило смешанное впечатление: с одной стороны, так как это стало одной из причин их победы, он был рад, но с другой – желание поквитаться со своими прежними пленителями и отомстить им за смерть родичей до сих пор жило в его сердце. Тер-Андраник был полностью согласен с язычником по части причины победы, однако к этому добавлял ещё и утверждение, что произошедшее – чудесная часть божественного замысла. Северянин полагал, что священник не преминет напомнить об их вчерашнем разговоре, но тот, однако, ограничился лишь суждениями о чуде.

Так вскоре они достигли царского шатра – он не пострадал в бою и по-прежнему стоял на том же месте. Ашот Еркат выглядел усталым, если не сказать измотанным. После битвы ему ещё не довелось отдохнуть. Тем не менее появлению Ингвара он обрадовался.

– А вот и тот, чьи сила и отвага закрывали наши спины! – воскликнул он громогласно.

– Я был не один, государь, – Ингвар вспомнил израненного Арама с копьём в груди и остальных погибших.

– Знаю, всем павшим будут оказаны должные почести, а их семьи, покуда правлю я и мои наследники, ни в чём не будут нуждаться. Но я хочу говорить о живых. Ты вновь заслужил великую награду и вправе просить у меня, чего пожелаешь.

Из саг и прядей, слышанных им с детства, Ингвар знал о таких предложениях. Обычно герои легенд в подобных случаях всегда находили остроумные ответы, которые позволяли им не продешевить и в то же время не прослыть алчными и мелочными. Северянину ничего подобного в голову не приходило, конечно же, оставалась возможность попросить серебро. В его положении оно не могло быть лишним, однако, сочтя положение не уместным для такого, он предпочёл продешевить и коротко ответил:

– Мы уже говорили, государь, что твоя дружба будет достойной наградой.

Ашот кивнул:

– Что ж, быть по сему. В знак моей дружбы я, конечно же, щедро отплачу тебе серебром, и тут не вздумай отказываться – иначе я сочту это за оскорбление. Но это не всё, в знак моей дружбы я также хочу, чтобы ты был почётным гостем на моей свадьбе, которую мы справим этой осенью в нашем замке в Еразгаворсе.

Это удивило даже тер-Андраника, он, конечно, знал, что царь не просто так был частым гостем у владыки Гардмана Саака Севады, и священник даже сам неоднократно высказывался одобрительно о юной дочери оного, но о том, что это дело решённое, слышал впервые.

– Мой добрый тер-Андраник, – тут же обратился к нему Ашот, – не сочти за неуважение, что я отправил сватов, не посоветовавшись с тобой, но ты тогда был далеко, а я хорошо помнил, как ты расхваливал княжну Саакануйш, поэтому решил, что ты точно одобришь мой выбор.

Когда прошло первое удивление, стало очевидно, что священника эта новость обрадовала, однако для вида он всё же произнёс насупленно:

– Царь правит единолично и не нуждается в одобрении простого божьего слуги.

Ингвар пребывал в замешательстве: предложение оказалось неожиданным. Недолго думая, он согласился – царской дружбой не пренебрегают попусту. Выходя из шатра, северянин поймал себя на мысли, что сейчас он вовсе не хочет пробираться к Хазарскому морю, к стоянкам русов. Чувство внутреннего подъёма, наполненности и предвкушения нового вновь вернулось к нему, ровно противоположное тому, что он чувствовал вчера накануне знакомства с царём. Вспомнив об этом, он сказал сам себе: «Таково уж свойство человека, чёрная туча у него внутри может смениться солнечным светом так же неожиданно, как и в природе, да и то, что вчера ещё казалось чудом, сегодня на поверку может выглядеть самым обычным совпадением».

Дальше им предстояло навестить Езника с Вараздатом, всю дорогу до лекарского шатра тер-Андраник сбивался от радости за своего царственного воспитанника до недоумения, как это он сам узнал обо всём так поздно. Зайдя к раненым, они увидели Вараздата в полном сознании и явно выздоравливающего, он шумно приветствовал гостей, чем заслужил неодобрительное шиканье лекаря – тщедушного лысоватого монаха. Понизив голос, он рассказал друзьям, что завтра уже хочет сесть в седло. Лекарь, по-прежнему всё слышавший, смерил разведчика едким взглядом. Вараздата нашли на поле боя без чувств, с разбитым шлемом и несколькими колотыми ранами, и хотя он восстанавливался быстро, торопить события не следовало. Езник же выглядел куда хуже: пропущенный удар топора в область бедра и несколько стрел заставили его истечь кровью и теперь юноша был очень бледен и слаб, вошедших он поприветствовал только натужной улыбкой. Тем не менее в его отношении лекарь наоборот заверил, что всё будет в порядке, а могло быть намного серьёзнее – не будь на молодом человеке кольчуги, он бы наверняка лишился ноги. В шатре лежали и другие раненые знакомые, варяг и священник обошли всех, проведя здесь куда больше времени, чем сперва собирались, когда они уже направились к выходу, полог откинулся и вошли Азат с Саркисом.

– С ног сбились вас искать, – возвестил Азат, как обычно, и лекарь вновь осуждающе сверкнул глазами – раненые нуждались в покое, а его постоянно кто-нибудь нарушал. Набрав в лёгкие побольше воздуха, он начал шёпотом выговаривать всем пришедшим, что здесь храм врачевания, а не кабак, чтобы все заваливались сюда и горланили, о чём вздумается. В итоге он вытолкал всех четверых на улицу и вновь исчез за тканью шатра.

– Ну, мы-то всё же зайдем, пожалуй, – сказал Саркис тер-Андранику с Ингваром, когда лекарь скрылся. – Я ведь обещал Вараздату сыграть с ним в нэв-ардашир.

Тер-Андраник весело поднял одну бровь:

– Хм, ну удачи тебе, сынок… Лекарь будет очень рад, кстати, если что, его зовут тер-Месроп.

Все рассмеялись, даже Ингвар, который понимал разговор лишь отчасти. Тут Саркис, как будто вспомнив что-то, спросил:

– Отец, а когда мы выезжаем?

Тер-Андраник на мгновение задумался, а затем сказал:

– Задай мне этот вопрос вечером – тогда я уже буду знать ответ.

Саркис кивнул, их кружок разделился надвое, и тер-Андраник с Ингваром вскоре остались одни. Они шли по лагерю и слышали, как пение птиц перемежается со стонами раненых, дружеский смех накладывается на стук лопат и кирок, копающих новые могилы. Принято считать, что жизнь и смерть – непримиримые враги, но здесь, в лагере, после сражения они казались скорее дружными соседями, полюбовно делившими общий дом.

– Как думаешь скоротать время до царской свадьбы? – Спросил тер-Андраник, выводя Ингвара из задумчивого оцепенения.

– Ещё не решил, но думаю, для меня найдётся место в его охране на пару будущих лун.

– О, тут не сомневайся, царь согласится на это с радостью. Но у меня к тебе вновь есть предложение, если, конечно, после всех этих событий мои предложения ещё могут тебя привлечь.

– То, что ты предложил в прошлый раз, обернулось замечательным приключением и интересными знакомствами, так что любое новое я готов по меньшей мере выслушать.

– Надеюсь, моё новое предложение поможет хотя бы в незначительной степени исправить последствия предыдущего. По случаю минувшей победы я попросил у царя отдых, и теперь нам с сыном представилась возможность поехать домой и проведать семью. Для меня будет большой честью, если ты согласишься до царской свадьбы погостить у нас. Ведь битвы последних недель не прошли для тебя бесследно, тебе нужен отдых и лечение, а у меня в доме ты найдёшь всего в достатке. Так что соглашайся и даже не думай отказываться.

Ингвар смутился второй раз за день и одновременно был очень тронут.

– Кто будет в силах отказаться от такого заманчивого предложения, да ещё сделанного с таким чистым сердцем, – как мог любезно ответил он. – Я с радостью поеду с тобой и Саркисом, но вот только… – юноша замялся.

– Только что?

– Как твои домашние отреагируют, что ты привёл в дом гостя-язычника?

Тер-Андраник рассмеялся:

– На этот счёт не беспокойся! Знаешь, я не буду тебе сейчас ничего объяснять, но когда-нибудь, я верю, ты всё же выучишься читать и тогда сможешь сам прочесть в нашей главной книге, кого же всё-таки стоит принимать в доме добрым христианам.

Северянин ничего в этом ответе не понял, но ещё раз сердечно поблагодарил священника. Затем они оба отправились подкрепиться; пообедав, тер-Андраник оставил юношу – многие дела здесь требовали участия священника. Северянин же, оставшись один, раздобыл себе кирку и присоединился к копающим могилы. Этот, казалось, скорбный труд, воины выполняли весело. Они были привычны к смерти и знали, что в их ремесле нельзя допускать в сердце излишнюю грусть. Погружая кирку в каменистую почву, варяг думал о том, сколько теперь его с ней связывает: возможно, в ней лежит отец, Рори и остальные члены отряда, в ней лежит застреленная в лесу девушка и люди, пытавшиеся его убить, сегодня в неё положат Гора и Арама. Откашливаясь от пыли, юноша понимал: эта пыль уже совсем не та, что была несколько недель назад, с этой пылью он связан кровью и друзьями, и кто знает, может быть, в этой пыли придётся лежать и ему. Воины проработали до тёмноты, рядом с варягом копали и подошедшие Саркис с Азатом, подобно северянину не разделявшие веселья остальных.

Когда ямы были готовы, в них положили мертвецов, и священники начали поминальную службу. Ингвар сидел на бревне чуть поодаль и слушал пение молящихся, вдыхал доносящиеся до него клубы ладана, думал о жизни, глядя на тех, кто свою уже прожил и отправлялся в последний путь. «В жизни много совпадений, – думал он, – много странных поворотов, и никогда не знаешь, что ждёт тебя за следующим. И всё-таки – она никогда не бывает бессмысленной».

Глава V

Всадники изрядно устали, ночная тьма сгустилась настолько, что едва можно было разобрать путь. Однако, по заверениям тер-Андраника, до деревни оставались считанные шаги и стоило немного напрячь силы, дабы встретить утро в постелях. Веса этим словам добавляло и прекрасное знание им дороги. Священник и его сын, несмотря на окутавший мир мрак, вели их скромный отряд, казалось, исключительно силой обоняния. На самом же деле в этих краях им был знаком каждый камень и каждый поворот, поэтому ночевать под открытым небом на траве в такой близи от дома казалось попросту обидным.

Ингвар всецело доверял товарищам, и, если они призывали потерпеть, он готов терпеть, да ведь и есть из-за чего. Последние несколько дней они ехали не торопясь, наслаждаясь заслуженным отдыхом; живописные горные местечки давали им ночлег, а едой помогали местные. Всё, чего ему не хватало по пути в Гугарк, теперь воплотилось в жизнь. Они успели выкупаться в мутных водах Куры, прожить целые сутки в близлежащем монастыре, проехать под самыми шапками высокомерно дремлющих гор. Юноша чувствовал себя настолько отдохнувшим и наполненным, что нужда оставаться в доме у тер-Андраника как будто пропала. Разумеется, отказываться уже поздно, да и в целом не учтиво, но чем ближе они подъезжали к искомой деревне, тем сильнее варяг опасался, что ближайшие месяцы будут если и не совсем скучны, то уж точно однообразны.

И вот, селение, едва различимое меж обнимавших его с трёх сторон холмов, впустило их на свои тёмные улочки. Воины, проделавшие весь путь с тер-Андраником, Саркисом и Ингваром сами были родом из здешних мест, поэтому, мягко отклонив предложения священника воспользоваться его гостеприимством, поспешили к своим семьям. Во двор просторного дома в несколько жилых ярусов, близ церкви, путники въехали втроём. Привратники, узнав хозяина и его сына, хотели поднять на ноги всех обитателей жилища, однако тер-Андраник их остановил и попросил только приготовить комнату для гостя. Ужинать не стали – слишком хотелось спать. Северянин, умывшись, отправился в сопровождении слуги в свои покои, а отец с сыном задержались у дверей, обсуждая что-то вполголоса.

Комната Ингвара находилась наверху, она была невелика, но для одного вполне подходила. Окна смотрели на запад и были по-летнему прикрыты циновками. Варяг разделся и лёг под тонкую ткань, заменявшую тёплыми ночами одеяло. Он закрыл глаза и в полудрёме слушал доносившееся с улицы пение цикад, пока крепкий и сладковатый, как кубок красного вина, сон не поглотил его целиком.

Юноша проснулся наутро от звучного стука в дверь, незнакомый голос настойчиво приглашал его к завтраку. Прочистив горло, Ингвар, со сна с трудом вспоминая недавно выученные армянские слова, ответил, что скоро явится. Через циновку пробивался солнечный свет, а стрекот цикад сменился дневным деревенским шумом: гомоном скота, голосами пастухов, боем железа о железо. Северянин встал с кровати и, подойдя к окну, резким движением отдёрнул ткань. Увиденная картина заставила его застыть на несколько мгновений в изумлении. На фоне голубого неба, одновременно и близко, и далеко, поднимались вершины могучей двуглавой горы. На склонах той, что повыше, каким-то нездешним светом серебрились снега, а облака синеватой дымкой проплывали мимо, будто не решаясь дотронуться до этого грозного великана. Ингвар узнал гору сразу, многократно он слышал о ней едва ли не от каждого своего попутчика. Всякий раз, когда он пытался подробнее расспросить, какова она из себя и почему разговоров о ней так много, ответ был одинаков: увидишь – не перепутаешь. Теперь он понял, почему никто не решался взяться за подобное описание: великан Масис, или как его ещё называли – Арарат, непреодолимо возвышался над всеми возможными словами всех возможных языков. Пытаться описать его человеку никогда не видевшему – совершенно пустое занятие, ведь его вековая мудрость, мощь и величие – вещи, которые стоило воспринимать чувственно, а не с чьих- то слов.

Оторваться от зрелища северянина вынудил очередной стук в дверь. Когда он открыл, внутрь вошел слуга. В его руках был таз с подогретой водой и небольшая стопка чистой одежды. Ингвар слегка ополоснулся, оделся, а затем всё тот же слуга повёл его вниз, в просторную трапезную. Они спускались по винтовой лестнице, которая успела повернуть не менее шести раз, прежде чем привела к нужной двери. У входа в трапезную их встретил тер-Андраник и чинно возвестил, что рад принимать такого гостя. Затем он поочередно познакомил северянина со всеми присутствующими:

– Рад представить тебе мою супругу Седу, – священник указал на невысокую женщину с большими печально-карими глазами. Немолодая, одних лет с мужем, но в её облике ещё читались следы былой красоты. Она поклонилась Ингвару, во всём виде её сквозило тщательно скрываемое напряжение, но лицо лучилось доброжелательностью. Ингвар подумал, что такое лицо не может быть неискренним, и смущенно пробормотал слова приветствия.

– А это моя дочь Ани, – на этих словах подошла красивая девица, северянин сразу узнал карие глаза матери, хотя они, видать, в силу молодости, печальными ещё не были. Держалась она горделиво, и во взгляде чувствовалось любопытство к пришельцу. Она не торопилась по примеру матери отвечать радушной улыбкой первому встречному, и сло́ва отца для неё оказалось явно недостаточно, чтобы сразу составить о госте положительное мнение.

Затем северянина познакомили и с младшими детьми: озорным мальцом лет шести, названным в честь отца Андраником, и застенчивой девчушкой – младшей дочкой хозяина Егине. Кроме членов семьи, в доме этим утром не было никого, за исключением старого управляющего Давида и ещё одной гостьи, о присутствии которой не знал и сам тер-Андраник. Ей оказалась Ануш, дочь одного из богатейших двинских купцов и близкая подруга Ани, гостившая в доме. Ануш тоже была красива: копна чёрных вьющихся волос, задумчивые умные глаза; Ингвар, устав коверкать армянскую речь, приветствовал её молчаливым поклоном. Когда со знакомствами было покончено, женщины покинули трапезную, а мужчины сели за стол.

– Ну, как ты находишь мой дом, северянин? – спросил тер-Андраник, накладывая себе в тарелку кашу.

– Мне тут хорошо спалось, а значит, это хороший дом, – ответил юноша, затем, перемешав содержимое тарелки, добавил. – Но твоё истинное сокровище в живущих здесь – у тебя потрясающая семья.

– Спасибо, что напомнил ему об этом! – с усмешкой подал голос Саркис. – Отцу полезно слышать такое от кого-то, помимо нас.

Тер-Андраник не ответил, укол попал в точку. Он действительно чувствовал вину, ведь созданный в доме уют ни в коей мере не являлся его собственной заслугой… Завтрак провели в праздных разговорах, Саркис, видя неловкость и стеснение северянина в новом доме, развлекал его рассказами о детских годах, проведённых в этих краях. Это оживило беседу – тут и Ингвару было чем поделиться. Как выяснилось, жизнь детей мало чем отличается: будь она у подножия Арарата или же на берегах холодных северных рек – дети любят игры, озорство и когда их родители счастливы. Тер-Андраник слушал разговор молодых людей с улыбкой, его трогали воспоминания сына, и ему нравилось, что они с Ингваром подружились. Священник не знал до конца, почему он решил пригласить язычника в свой дом. С одной стороны, виной тому были законы гостеприимства и его искреннее расположение к северянину, но с другой – так он пытался спрятаться от мучавших его домашних неурядиц, хотя сам он и не решался себе в этом признаться.

После завтрака тер-Андраник отправился в церковь, тяготившие его обязанности хозяина и настоятеля никуда не делись, и ему следовало решить массу накопившихся дел. Саркис же приказал оседлать коней и позвал Ингвара на конную прогулку по окрестностям. Предложение оказалось слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться, и вскоре юноши уже были за оградой. По деревне ехали шагом, немногочисленные встречные прохожие добродушно кивали Саркису, а с некоторыми он коротко переговаривался. Вопросы и обороты из раза в раз повторялись: селяне постарше говорили, как юноша возмужал, молодые просто выражали радость о возвращении друга и все без исключения приглашали зайти в гости. Саркис на все приглашения отвечал утвердительно, но затем требовал, чтобы с ним звали и его «нового друга с севера». После этого толика радости Саркисовых друзей перепадала и варягу, а тот смущённо улыбался и бормотал слова благодарности. Когда они достигли околицы, Саркис отметил:

– Боюсь, тебе придётся приехать сюда и после царской свадьбы…

– Не чересчур для вашего гостеприимства?

– А мы тут и ни при чём, – хмыкнул Саркис, – просто иначе ты не успеешь побывать в гостях у всех, кому только что пообещал.

Ингвар рассмеялся, приглашение в гости – дело серьёзное, раз уж оно поступило, не ответить – значит обидеть людей. Однако почему-то до слов Саркиса северянин не думал, что это правило распространяется здесь и на него.

Деревня утопала в зелени и, будучи окружена с востока холмами, по отношению к западу стояла на возвышенности; когда молодые люди выехали за её пределы, им открылся изумительный вид на долину. Она пестрела виноградниками, садами и пашнями, от одного взгляда на это великолепие душа как будто расцветала. Двуглавый Масис всё так же молчаливо возвышался над всем, и казалось, что именно он является виновником царящих вокруг спокойствия и красоты.

– Сразу узнал вашу гору, – негромко сказал Ингвар.

– Да, я же говорил, что как увидишь – не спутаешь.

– Так все говорили…

– Потому что это правда, – Саркис с блаженным видом огляделся. – Куда бы тебе хотелось отправиться?

– А мы не можем съездить к самой горе?

– О, дружище, это не так близко, как кажется, до вечера нам не поспеть даже к его склонам и уж точно не вернуться обратно.

– А мы можем однажды выбрать время и добраться до вершины?

Взгляд Саркиса стал серьёзным, он посмотрел на Ингвара, а потом на Гору, как будто бы замялся, но потом сказал всё-таки:

– Нет, это невозможно.

– Отчего же? – недоумённо спросил Ингвар.

– Потому что вершина священной Горы недосягаема… Когда-то, ещё не зная истинной веры, наши предки верили, что там обитает царь вишапов и змей, поэтому не решались туда ходить. Были и другие, ещё более мрачные легенды. Вера в заключённые в горе древние злые силы переходила из поколения в поколение, но теперь мы знаем: это была просто дьявольская уловка. Или не дьявольская. Гора священна, и я рад, что страхи не дали язычникам осквернить её своими обрядами… Именно здесь когда-то остановился ковчег самого праотца Ноя, и именно отсюда вновь началась история рода людского. У подножий Масиса… Ты посмотри на него внимательно. Разве может такое место быть злым?

Ингвар и так смотрел на Гору не отрываясь.

– Нет, он прекрасен, – с чувством ответил северянин. – Но если там нет ничего злого, то почему мы не можем подняться?

– Потому что это священное место. Где-то там, недоступный глазу, почивает Ковчег, переживший Великий потоп. Были люди, пытавшиеся подняться и разыскать его, но Бог всегда указывал им, что делать этого не нужно. Ты знаешь историю Ноя?

Ингвар пожал плечами:

– Приблизительно.

Историю ему рассказывали в Царьграде, и смысл он понял. Ной – единственный человек, уцелевший после того, как христианский Бог смыл с лица земли всех грешников огромным дождём. Что ж, глядя на эту Гору, можно в полной мере поверить христианам, если где и до́лжно закончиться такому небывалому событию, то только в таком удивительном месте.

– Знаешь, – голос Саркиса вновь стал привычно-спокойным, утратив нарочито благоговейные ноты, – я до конца не понимаю, почему нам нельзя подниматься на вершину Масиса, но нутром чую, что это верно. На него хочется смотреть со стороны, а не топтать ногами.

Объяснение вполне устроило северянина, они тронули коней и вскоре уже летели галопом по цветущей долине. От быстрой езды потоки воздуха хлестали по лицу и заставляли глаза слезиться, но есть в молниеносной скачке что-то такое, что снимает усталость и наполняет грудь силой. Ингвар не думал ни о чём. Вернее, в его голове роилось великое множество мыслей, но юноша даже не пытался собрать их воедино и направить. Он просто наслаждался ветром, красками окружающего мира и глухим стуком копыт. Саркис держался в седле увереннее и вскоре начал отрываться от друга. Заметив это, северянин рассмеялся и с азартом пустил коня быстрее. Состязались они отнюдь не ради первенства, их гнало вперёд стремление как можно ярче и сильнее почувствовать миг, выпить его без остатка. Такие мгновения позволяют стряхнуть хотя бы на время весь груз житейских забот и увидеть мир в его первозданной красоте.

Так они внеслись на край высокого скалистого обрыва, едва успев придержать скакунов. На дне ущелья щебетал поток, это была река Храздан. Щадя после такой скачки коней, юноши двинулись вдоль берега шагом. Раскрасневшиеся и довольные, они долгое время ехали молча, пока Саркис не нарушил молчание:

– Вот теперь, наконец, я чувствую, что дома…

Ингвар не сказал ни слова, ему слишком хорошо сейчас молчалось, чтобы портить всё разговорами. Вскоре на пути молодых людей попался пологий спуск, и они, не сговариваясь, отправились к воде. Там, спешившись, они дали коням вволю напиться, а затем умылись сами.

– Спасибо, что согласился приехать к нам, – вновь первым заговорил Саркис.

– Ты меня благодаришь? Это я должен радоваться, что впустили!

– Пустяки! Но сдаётся мне, наш дом нуждался в твоём присутствии куда сильнее, чем на первый показаться могло…

– Почему?

– Думаю, скоро ты и сам заметишь… Отцу и матери давно пора встряхнуться. И ещё… чего бы обидного тебе не довелось услышать в ближайшие недели – не принимай близко к сердцу.

Ингвар совсем запутался:

– Объясни, – попросил он.

– Понимаешь, в войске люди видали многое и ко многим вещам относятся проще, чем здесь. Местные же все безусловно люди незлые, но некоторые вещи остаются за гранью их взгляда на мир.

– Ааа, кажется, я начинаю понимать, – северянин догадался, что дело кроется в висящем у него на шее молоточке Тора. – Твой отец перед выездом от царя заверил, что тут беспокоиться не о чём.

– В этом он точно прав! – рассмеялся Саркис. – Такие вещи никак не стоят твоего беспокойства! Я просто решил: лучше сказать тебе заранее, чтобы потом это не превратилось в неприятную неожиданность.

– Забудь, – махнул рукой Ингвар. – Я немного повидал мир, христиан, да и неприятностей тоже. Меня не удивишь – чего я только не слыхал о себе!

– Тем лучше! Однако нам пора ехать, а то опоздаем к ужину – тот ещё пир будет.

Юноши взяли коней под уздцы и повели их наверх, когда подъём закончился и можно было сесть в седло, Ингвар обернулся ещё раз к реке. Вода маняще перескакивала с камня на камень, под рубахой от крепкой жары выступил пот, и очень хотелось остаться тут выкупаться. Но пир так пир.

– А кто будет на пиру? – спросил он у Саркиса.

– Да кого только не будет, отец позовёт всех, хочет разом отмучиться.

На самом деле Ингвара интересовало, будут ли допущены на пир девушки, у Саркиса сестра – он должен был знать, но задать вопрос напрямую северянин не решился. Вот так вот спрашивать у человека, которого знаешь совсем недавно, о сестре – верный способ закончить эту едва начавшуюся дружбу.

Они скакали между душистыми садами и виноградниками, временами выезжая на отрезки сухой и белесой, как волосы северной детворы, травы. Через лёгкое чувство отдыха в голову Ингвара пробирались мысли-сомнения, и посыл их оставался прежним: «А должен ли я быть здесь?» События, случившиеся после встречи с Ашотом Еркатом, убедили северянина, что происходящее ему по нраву – долгожданное исполнение давних желаний. Однако только он разобрался с этим, на смену пришёл вопрос «А должен ли я таким желаниям следовать?» Ведь дом его далеко, и, возможно, его долг перед боевыми товарищами и павшим отцом – вернуться к своим, продолжить сражаться с ними рядом, рассказать им всё, что он узнал. Может ли он ставить себялюбивые желания выше помощи родичам? Такие мысли варяг подавлял, приводя множество разумных доводов: его одинокий топор ничего существенно не изменит, а значит, не грех сделать то, чего ему так хотелось самому, – остаться. В прошлом отец уже отнял у него похожую возможность, а Ингвар как послушный сын подчинился… В конце концов это его путь, а не других! Подобные мысли создавали пренеприятное чувство иголки, которая вонзается в кожу где-то под одеждой и которую никак не удаётся обнаружить. Устав мучить себя, Ингвар решил считать отсутствие сомнений в собственных желаниях уже большим достижением, дальше – глядишь, и от чувства вины удастся избавиться.

Когда они добрались до дома, солнце уже стало клониться к закату, хотя сумерки ещё не начались. У самых ворот им навстречу пронеслась гнедая кобыла, случай не самый обыденный для небольшой деревушки, и молодые люди обернулись, пытаясь разглядеть всадника. К их удивлению, это оказался не всадник, а всадница – Ануш, с которой они встречались утром.

– Это в порядке вещей? – спросил Ингвар с сомнением в голосе.

– Необычно, – пожал плечами Саркис. – Но в долине нынче безопасно, поэтому, наверное, и закрывают глаза, что она одна.

В доме священника царила суета. Тер-Андраник не любил гостей, но понимал: по случаю возвращения после столь долгого отсутствия устроить пир для ближайших соседей просто необходимо. Чтобы отсеять хотя бы часть гостей, он решил не откладывать дело и устроить всё сегодня же. Теперь перед домом дымились тониры, на заднем дворе резали скот и повсюду сновали мальчишки, помогающие с приготовлениями. Во всеобщей сумятице Ингвара с Саркисом никто не заметил; они отдали скакунов конюху и пошли в дом.

– Ну, теперь у нас даже есть немного времени, чтобы перевести дух, – сказал Саркис.

Ингвар поднялся к себе в комнату, умылся и проспал до ужина. Утренняя история повторилась вновь: его разбудили стуком в дверь и пригласили к трапезе. В большом зале за расставленными и устланными столами сидело множество гостей, во главе восседал тер-Андраник. Для замужних женщин и юных девушек столы были поставлены поодаль, как позднее узнал Ингвар, на пирах в чертогах наиболее обособленных горных родов женщин в зал могли и вовсе не пустить. Во дворе раздавали угощение остальным жителям деревни. Тер-Андраник, не забывая и о своих служебных делах, главным поводом для праздника сделал знаменательную победу царя над неверными вассалами. Люди, от которых не укрылось, что жизнь в долине за последние годы стала не в пример спокойнее (хотя случалось всякое), повод восприняли с воодушевлением – молодому царю доверяли, как всегда доверяют победителям.

Ингвара посадили ближе к голове стола, представив почётным гостем, участником той самой «знаменательной победы». Рядом по своему желанию сел и Саркис. Перед началом трапезы громогласно спели молитвы, на северянина стали посматривать с подозрением, заметив, что он не крестится. Впрочем, когда подали печёного поросёнка, о том быстро забыли. Поглощение беспрестанно подаваемых яств регулярно прерывалось поднятием кубков, Ингвар отродясь не любил тостов, но на пирах с сородичами они, по крайней мере, заканчивались. Здесь же говорили много и витиевато, а поскольку армянский варяга был далёк от совершенства, подобные перерывы в еде становились особенно утомительными. Коротая время, юноша рассматривал соседей. Напротив сидели несколько крепких мужчин, как он узнал, воинов дружины одного из местных нахарраров, рядом с ними безучастно пережёвывал мясо худой молчаливый юноша по имени Ваграм – сын наместника Амберда. Также в зале оказалось полно священников; некоторые – аж из самого Эчмиадзина, что оказались здесь проездом, но кроме них пригласили и настоятелей церквей из окрестных деревень. В крайней близости от себя Ингвар насчитал пятерых служителей христианского Бога, а один из них сидел прямо по правую руку от юноши. Саркис не давал окружающим скучать, а северянину попадать в неловкое положение. Сын священника беспрестанно поддерживал разговор с каждым из сидящих вокруг, шутил и иногда обращался к Ингвару, создавая ложную видимость вовлечённости последнего во всеобщую беседу.

Общение пирующих прервалось из-за неожиданного сумбура среди музыкантов. Вскоре выяснилось, что сумбур был вовсе не так уж и неожидан, просто среди играющих появился певец – молодой мужчина с сухим обветренным лицом. Он, выразительно размахивая руками, но не повышая голоса, ругался с музыкантами, кажется, предметом ссоры стал вопрос, кто же будет аккомпанировать его пению. В результате им пришлось смириться, что певец решил оставить только человека с небольшой дудочкой. Саркис, тоже с полуусмешкой наблюдавший за перепалкой, увидев исход событий, оживлённо сообщил Ингвару:

– Циранапох. Послушай, тебе должно понравиться.

Ингвар не понял, и Саркис продолжил:

– То, на чём он будет сейчас играть, называется циранапох. Тот, кто никогда не слышал, как поет одинокий циранапох, считай, что и жил зря.

Затем он взял с блюда небольшой жёлто-рыжий плод, разломил надвое и протянул его северянину.

– Съешь.

Ингвар повиновался, плод был мягким и сладким, буквально таял на языке, лёгкие оттенки кислого приятно освежали.

– Вкусно, – подытожил он.

– Ещё бы, – ответил Саркис. – Это называется циран, и нигде, кроме наших краёв, ты его не найдёшь, а если и найдёшь, то вкус никогда не сравнится с нашим. Но лучше, чем есть его, это видеть весной цветы его дерева. Ты сочтёшь мои слова чересчур высокопарными, но как плоды цирана освежают язык, так его цветы освежают душу и наполняют её бодростью.

Ингвар восхищённо покачал головой:

– Воистину – это повод задержаться здесь до весны!

– Но есть ещё кое-что получше и его плодов, и цветов…

– Что же? Клянусь, если ты затянешь с ответом, то мне придётся ломиться за ним к твоему отцу.

Они посмотрели на тер-Андраника. Роль хозяина священник исполнял через силу, но справлялся неплохо. «Так ему и надо», – шепнул себе под нос Саркис, и юноши рассмеялись. Затем Саркис продолжил:

– Сейчас ты узнаешь душу этого дерева. Эти трубки делают из стволов цирана, и мелодии, которые они поют в умелых руках, прекраснее вкуса плодов и вида цветов. Слушай!

Музыкант заиграл. Сначала мелодия лилась однотонно, словно натянутая струна, потом резко заиграла переливами, струна превратилась в струйку дыма, завитками тянущуюся вверх и рассеивающуюся в вышине, выше потолка, ночных звёзд и иссиня-чёрного южного неба. Вдруг звучание снова поменялось, и дым сменился свежестью раннего утра, когда рассвет вот-вот настанет и роса уже холодит босые ступни. Ингвар увидел всё это настолько явственно, как будто мелодия чудодейственной силой вытащила его за пределы душных стен, подальше от шума пирующих. Звук циранапоха проникал в самое сердце, юноша даже не подозревал, что слова Саркиса будут настолько правдивы. Ингвар заворожённо следил за музыкантом, который мерно раскачивался в такт музыке, надутые щёки и закрытые глаза превращали его в магическую фигуру, проводника в мир теней и образов, своей яркостью превосходящих окружающую реальность. Затем вступил голос певца, высокий, чистый и насыщенный – прежде северянин слышал много певцов, но этот не был похож ни на одного из них. Нет, дело не в том, что он пел лучше или хуже, просто его голос и манера пения были совершенно иными, чем у северян или же у ромеев. Протяжный голос певца сливался с голосом инструмента, и песня эта навсегда осталась одновременно незаживающей раной и цветущим садом в сердце Ингвара. Он понимал лишь отдельные слова: о снегах на вершинах гор, зеленеющих кронах деревьев, одиноких пастухах со стадами в предгорьях. Песня была совсем иной, но для Ингвара она почему-то стала продолжением песни, слышанной в детстве от матери, песни, которую он, не помня себя, пел во время последнего сражения…

Когда музыка смолкла, возвращение в настоящий мир стало подобно падению с лошади. Речь людей вокруг казалась каркающей и царапала слух. Ингвар сидел как человек, которого только что разбудили, но всем своим существом пребывающий в прекрасном сне. Потом пелись и другие песни, исполнили даже одну совсем свежую о победе царя Ашота в Гугарке, но такой прекрасной, как первая, больше не звучало. Саркис с улыбкой смотрел на Ингвара, он радовался, что его друг оказался достоин, верно понял и почувствовал необъяснимое…

Он не был единственным, кто следил за Ингваром. Из дальнего конца зала за откликом северянина следили умные карие глаза. Вынырнув из музыкального потока, юноша встретил этот женский взгляд, совсем не такой, как у той, из харчевни… В нём не было никакой игры и пустого любопытства, это был удивлённый и даже немного восхищённый взгляд. Ингвар не знал, за что он получил такую награду. «Не каждому дано услышать душу цирана и почувствовать её», – произнёс сидящий рядом Саркис, но варяг не связал эти слова с увиденным им во взгляде Ануш. Позже он искал её глаза вновь, но более она не посмотрела в его сторону ни разу. Тогда северянин решил, что ему просто показалось, в конце концов, знатоком женских взглядов он не был.

Из задумчивого оцепенения его вывел вопрос сидящего рядом священника:

– Твоя родина лежит севернее Константинополя?

– Намного севернее, – улыбнулся Ингвар.

– Я всегда мечтал побывать в краях подальше отсюда, но никогда в жизни толком не уезжал за пределы видимости Масиса…

– Многие сочли бы это счастьем!

Священник слегка наклонил голову, отдавая должное учтивости северянина, и ответил затем:

– Да, но если хочешь видеть новое, то приходится чем-то жертвовать… В ваших краях Христа славят по ромейскому обряду?

Ингвар смутился, священник говорил по-гречески, и он достаточно хорошо его понял, однако не вполне представлял, как следует отвечать на такой вопрос. Тут на помощь пришел Саркис:

– Наш северный друг не христианин, – просто и коротко пояснил он.

Вновь установилась тишина, вопрошавший казался обескураженным, видимо, он ещё никогда не сидел за одним столом с язычником. Когда дар речи вернулся к священнику, тот стёр со своего лица следы терзавших его внутренних противоречий и продолжил разговор.

– Значит, ты впервые делишь трапезу вместе с христианами?

– Отчего же? Нет, я довольно долго прожил в Константинополе и христиан видел немало.

– Ромеи не в счёт, – отмахнулся новый знакомый, – я говорил о настоящих христианах. Кстати, моё имя тер-Погос.

– А моё – Ингвар. Я не слыхал, чтобы христиане бывали настоящими и ненастоящими.

– Печально, но вот уже несколько сотен лет ромеи упорствуют в своём заблуждении во взглядах на природу нашего Господа Иисуса Христа. Меж нами нет единства, и мы не можем считать их веру истинной.

– Вот как… – протянул Ингвар. – Стало быть, ромеи веруют в другого Христа?

Тер-Погос рассмеялся:

– Ты язычник, твой бог – окровавленный меч, вряд ли ты сможешь понять что-то в этих материях.

Ингвар пожал плечами, а про себя подумал: «Может, оно и к лучшему». Дальше разговор скользнул в другое русло. Тер-Погос живо интересовался подробностями битвы с братьями Гнтуни, и северянин описал её во всех подробностях. Саркис дополнял его рассказ и не преминул отметить подвиги Ингвара, с его слов выходило, будто тот остановил атаку на лагерь чуть не в одиночку. Ингвар смущённо отнекивался, и, чтобы скрасить ложное, на его взгляд, впечатление, рассказал о подвиге Арама. Потом вспомнили и о Вараздате, священник был с ним знаком… Когда в разговоре всплыло имя Азата, тер-Погос выразил удивление, что юноши нет среди гостей, и многозначительно отметил, глядя на Саркиса, что многие ожидали его приезда. Саркис сказал лишь о делах юноши в царском войске и вновь переменил предмет беседы. Оказалось, что тер-Погос служит в святом Эчмиадзине и потому знает тер-Андраника и его семью очень давно. Его рассказ о красотах монастыря весьма впечатлил Ингвара, а после нескольких кубков вина тер-Погос заверил, что ожидает язычника в гости.

– Купола соборов под тенью Масиса! Особый дух! Особая благодать! Уверяю тебя, только увидишь – сам захочешь креститься…

В зале было весело, и каждый нашёл себе занятие и общение, однако священник и седовласый мирянин, сидевшие напротив юноши и его собеседников, смотрели на компанию осуждающе, в конце концов они с деланным возмущением вышли из-за стола. Ингвар заметил это, но Саркис сказал, хлопнув его по плечу:

– Я предупреждал тебя. Не обращай внимания.

В зале становилось душно, выпитое вино с непривычки ударило в голову, и Ингвар решил выйти на свежий воздух. Оставив священника и Саркиса вдвоём, он выскользнул из зала. Голова кружилась, а живот распирал неприятный груз переполненности. Как только он ступил за порог и вдохнул свежий вечерний воздух, самочувствие улучшилось. Этот безумно долгий день подходил к концу.

Чуть поодаль Ингвар заметил фигуру в плаще, человек сидел на ступенях и, казалось, не отрываясь, вглядывался в сумрак. Подойдя ближе, северянин узнал в нём певца. Сидящий почувствовал присутствие Ингвара и обернулся, прищурившись, он разглядывал пришельца, а затем обратился к нему на неизвестном языке. Варяг не понял ни слова, тогда певец заговорил на греческом:

– Я думал, ты из Франкии, и обратился к тебе на твоём языке, ты похож на одного из них. Но раз этот язык тебе не знаком, мне подумалось, может, подойдёт язык ромеев.

– Да, – кивнул северянин, – мне крупно повезло, что и здесь встречаются те, кто говорит на нём.

Ингвар к торжеству оделся на местный манер, но в нём без труда угадывался чужак. Певец продолжал с улыбкой разглядывать северянина и наконец заключил:

– Хоть ты и не из Франкии, тебя, кажется, забросило далековато от дома.

– Да, мой дом лежит далеко к северу отсюда. Греки называют те края Скифией, но им и не снилось, насколько дальше к северу живут мои сородичи.

– Я исходил пешком всю державу ромеев и земли к западу от неё, был даже в самом Риме. Думаю, мне встречались твои братья – купцы с весами в одной руке и с мечом в другой…

– Песня, которую ты пел в зале. Она поразительна… – прервал его Ингвар.

Певец снова улыбнулся:

– Спорить не стану. Я никогда не расстаюсь с циранапохом – частица дома со мной, ты-то уж должен понимать…

– Ты написал её в странствии?

Певец небрежным жестом указал на свои стоптанные сапоги и потёртый плащ. Словно говоря таким образом: «Я всегда в странствии», но вслух ответил:

– Именно! Музыка её довольно проста, её легко перенять, а слова я сочинял строчка за строчкой после дней пеших переходов и ночлегов под чужим небом. Мне нравилось новое, но я ужасно тосковал по родным краям. Прекрасные вещи очень часто рождаются в тоске.

– Быть может, это достойная плата за них… – Ингвар вслушался в идущие из-за ограды звуки южной ночи. – Я сейчас так далеко от родных мест, что и не знаю, существуют ли они вовсе.

– Тогда не бойся грусти, но раскрой глаза как можно шире и смотри вокруг как можно больше. Однажды и ты создашь что-то прекрасное.

– Пока такое сложно представить… – протянул Ингвар без особенного доверия.

– Увидишь! – певец собрался уходить. – Что ж, может быть, ещё и встретимся.

– Постой, как тебя зовут хоть? – остановил его северянин.

– Меня называют Гишеро, – улыбнулся тот, и в его улыбке читалось, с одной стороны, искреннее дружелюбие, а с другой – явное отсутствие стремления продолжать разговор.

После этой краткой беседы с певцом Ингвар решил, что пришёл черед отправляться спать. Поднимаясь по узкой лестнице, он вспоминал сказанное Гишеро и думал, а тоскует ли он сам по родине. Да, в памяти всплывали картины: морозный утренний туман над рекой, снежные сугробы у отцовского дома, забеги на коньках по льду, тёплые платки матери и сестёр. Однако впечатления нового всё же пересиливали, да и сам юноша как будто боялся давать волю мыслям о доме… В этих раздумьях он лоб в лоб столкнулся с тер-Андраником. Священник с раскрасневшимся лицом спускался вниз и, кажется, был очень рад, что ему удалось вырваться от гостей хоть ненадолго. Ингвару он обрадовался ещё больше, а когда северянин похвалил утроенный пир, удовлетворённо кивнул.

– Завтра утром я жду тебя в библиотеке, пора продолжать твоё обучение.

Ингвар не имел ничего против; странное слово «библиотека» оказывало на него чарующее действие. Затем он отправился в свою комнату. Голова кружилась, когда он поднялся к себе, в дверях с лестницы его встретил здоровяк огромного роста, широкоплечий и в кольчуге.

– Куда собрался? – резко спросил он юношу по-армянски.

– Спать, – ответил северянин, с трудом вспомнив нужное слово.

– Проваливай, шутник, или я спою тебе такую колыбельную, что не проснёшься.

Ингвар не совсем понял слова, но тон ему не понравился. Да и наглость этого громилы заслуживала ответа. Северянин огляделся по сторонам и тут осознал, что он поднялся по лестнице выше, чем следовало. Выругавшись про себя и одновременно посмеявшись своей рассеянности, он решил, что не начнёт драки в приютившем его доме из-за своей же ошибки. Поэтому, взглянув на воина, он примиряюще произнёс:

– Расхотелось спать.

Страж никак не отреагировал. Хотелось бы знать, что он тут охраняет?

– Вино в голове всё спутало, – добавил северянин. Затем, поднявшись к себе в комнату, налил в деревянную чашку воды из кувшина, залпом осушил и повалился на кровать. Спал юноша крепко до самого утра и даже дольше. Проснувшись, он осознал, что солнце уже высоко и завтракать ему придётся в одиночестве.

Подкрепившись, он вышел на улицу, чтобы взбодриться, постоял под лучами уже обжигающего полуденного солнца и, никого не встретив, вернулся в дом. Там на пути ему попался Айк. Тер-Андраник по приезде отпустил слугу домой к родным, но тот всё равно каждый день наведывался к хозяину, справляясь, не нужен ли он для какого дела. Молодые люди обрадовались друг другу, но выученных Ингваром слов не хватило на содержательную беседу. Ограничились тем, что Айк проводил северянина до библиотеки и ушёл. Некоторое время варяг в нерешительности стоял перед закрытыми дверями, в последний раз он входил в подобную обитель знания в далеком Царьграде. Затем он толкнул дверь, и она легко поддалась. В лицо пахнуло сухим пыльным воздухом; ещё в гостях у Николая, ощутив этот запах, Ингвар сказал себе: «Так пахнет мудрость». Возможность прикоснуться к этой мудрости вновь привела его в радостное возбуждение.

Библиотека тер-Андраника оказалась значительно меньше Николаевой – в Константинополе достать книги куда проще, да и труд переписчиков стоит дешевле. Однако она всё равно несказанно впечатлила Ингвара. Осмотрев длинные ряды полок, он сунул руку за пазуху и нащупал заветный кожаный мешочек; время открывать его ещё не пришло, но как хотелось бы знать, уцелело ли его содержимое. Священника юноша нашёл на другом конце комнаты, целиком погружённого в чтение. Кажется, хозяин решил как следует отдохнуть от столь утомительного для него пира и приёма гостей. Даже Ингвара он заметил не сразу, только через некоторое время, оторвав глаза от текста, он расплылся в улыбке и пригласил юношу сесть.

– Выспался? – спросил он.

Ингвар кивнул.

– Скоро уж будет пора обедать, но я ещё вчера вечером, встретив тебя, понял, что раньше полудня тебе не встать.

– Мне и вовсе казалось, что просплю весь день, однако я здесь.

– И очень кстати! – тер-Андраник встал и жестом пригласил Ингвара следовать за ним. – Коль скоро тебе довелось стать моим гостем, надо проводить время с пользой.

Священник повёл юношу по узкой тропе меж полок к окну. Там их ожидал стол, на котором покоились несколько книг и свитков, чернила с перьями, а также, к сдержанной радости Ингвара, блюдо с виноградом и другими плодами. Тер-Андраник указал гостю на стул, а когда тот сел, развернул свиток с греческим алфавитом. Так начались их занятия. Когда священник принялся разъяснять значение греческих букв, Ингвар чувствовал: исполнение его мечты близко, как никогда прежде. Теперь он радовался, что когда-то не остался в Константинополе со Ставросом. Да, быть может, останься он тогда – уже давно бы легко читал любые книги, но зато за несколько лет, что минули с тех пор, его желание научиться грамоте оформилось и стало серьёзным. Тогда он пребывал в восхищении от первой встречи с городом и таким количеством нового, возможно, после первых трудностей изучения букв его постигло бы разочарование. Теперь же стремление его стало взрослым и уверенным, он был готов преодолевать неудачи, без которых здесь никак не обойтись. Ведь, к удивлению северянина, язык, на котором ромеи писали книги, разительно отличался от того, на котором они говорили.

Лучшего учителя чем тер-Андраник сложно и желать, он терпеливо объяснял северянину значение каждой буквы, если требовалось, он делал это снова и снова. Затем он раскрывал перед Ингваром книгу и приказывал найти на страницах уже знакомые символы. Любимой частью занятий для Ингвара стало чтение вслух, ввиду того, что читал поначалу, конечно же, тер-Андраник. Чтобы ход обучения не становился однообразным, тер-Андраник читал разные книги, хотя чаще всего – Священное Писание. Они много останавливались, чтобы разобрать значение новых слов, да и в целом обсудить написанное. Ингвар прежде слышал многое из Евангелия, но в различных пересказах; сейчас, когда тер-Андраник читал ему историю рождения Иисуса Христа и козней царя Ирода, юноша вспомнил, как захватывал его этот сюжет на борту Ставросова корабля… Вдруг он остановил священника и спросил:

– На пиру священник тер-Погос сказал странную вещь. Из его слов следовало, что вы с ромеями веруете в разного Христа.

Тер-Андраник рассмеялся:

– Думаю, ты неверно понял доброго отца Погоса, однако допускаю, что он объяснил тебе всё в таких красках, что иного вывода ты сделать и не мог!

– Так он сказал неправду?

– Разве что ненамеренно. Просто история тут куда сложнее твоего описания.

– Да-да, и он говорил об этом, только менее учтиво…

– Горло пересохло, – тер-Андраник потянулся к кувшину с вином. – Ладно, постараюсь исправить его ошибку. Ты уже слышал немало о Христе и христианах. Как ты думаешь, что в Христе самое главное?

– То, что он ваш Бог, – северянин знал, что тут наверняка кроется какой-то подвох, но решил играть по-честному.

– Наверное, нет единственного верного ответа на этот вопрос, но твоего уж точно недостаточно, – подтвердил опасения Ингвара священник. – Дело в том, что Христос одновременно – и Бог, и человек. Для нас это одна из важнейших вещей.

– То есть он полубог?

– Нет, не полу. В этом суть. Он целиком абсолютный Бог и одновременно абсолютный человек.

Ингвар со вздохом потёр виски:

– Звучит сложно. И почему это так важно?

– Потому что наш Бог, когда создал первого человека, дал ему возможность стать подобным себе, подобным Богу. Однако тот не захотел воспользоваться этой возможностью и с тех пор пути человеческие почти не пересекались с божественными. Ты наверняка слыхал про то, как Христа убили?

– Да-да, а потом он ожил.

– Он не просто ожил! – священник замер, дразня внимание юноши. – Умерев страшной смертью, не имея никакой вины, а затем воскреснув, он исцелил тот самый раскол между Богом и человеком, говоря простым языком – исправил ошибку первого человека Адама. Но для того, чтобы это великое событие состоялось, он должен был быть совершенным Богом и совершенным человеком. Поэтому мы придаём такое большое значение этому определению и никогда не соглашались с теми, кто пытался приписать Христу только одну из природ.

– Так делают ромеи?

Тер-Андраник, смакуя, потягивал из кубка вино.

– Видишь ли, смолоду меня учили, что ромеи утверждают, будто Бог и человек внутри Христа действовали порознь. Мол, Бог творил чудеса, а человек ел, пил, спал и так далее. Для истинных христиан это вопиющая несуразица, ведь как можно говорить об исцелении раскола между Богом и человеком, если сам Спаситель расколот внутри себя. И когда я оказался в Константинополе, я с ожесточением кинулся спорить с ромейскими священниками, доказывая их неправоту. Но чем больше мы спорили, тем очевиднее мне становилось, что я обвиняю их напрасно. Мы с ними говорили если не об одних и тех же вещах, то уж точно о схожих, только разными словами. Причём греки были уверены, что я сам и моя церковь поражены ересью Евтихия, считающего Христа исключительно Богом. На деле же оказывалось, что и я, и они находим Христа совершенным Богом и совершенным человеком по природе. Именно поэтому наши споры не дали никакого результата.

Ингвар расхохотался:

– Вот в этом все христиане! Вы постоянно спорите, сами не зная о чём, даже если смотрите на вещи одинаково!

– Нет, – покачал головой тер-Андраник, – расхождения всё-таки есть, просто они не столь значительны, как может показаться издалека.

– Но зачем вы вечно всё усложняете? Почему вы заводите эти бесконечные споры, которые ссорят вас между собой?

– Из любви к истине, друг мой, – священник вздохнул. – Мы силимся познать Бога, насколько Он нам себя открывает. Описать человеческим языком то, что он открывает о Своей непознаваемой сущности лучшим из нас.

– Возможно, в этом и есть ваша главная ошибка. Мой отец говорил, что вера в наших богов даёт воину уверенность и вносит в его разум ясность и простоту. Ведь всё в руках богов и только. От вашего Бога всё только сложнее становится.

– Наша главная ошибка в том, что, помня о стремлении к истине, мы часто забываем о любви. Тогда как Тот, о природе которого мы спорим, заповедовал нам в первую очередь любить друг друга. Борьба за истину никогда не должна становиться выше любви, нам следует меньше спорить и больше надеяться на Бога. Рано или поздно он сам рассудит, в чьих словах о Нём больше истины. Можно ведь жить, не превращая свою верность догматам в орудие ненависти ко всем остальным…

Ингвар долго молчал, затем, выбрав с блюда грушу посочнее, сказал задумчиво:

– И это говорит человек, который большую часть своей жизни проводит в кругу закованных в железо вооруженных людей…

– К сожалению, это так, – вздохнул тер-Андраник. – Я чувствую в этом лицемерие, но не стоит смешивать божественное откровение с теми занятиями, в коих мы вынуждены коротать наш земной век. Даже будучи таким, каков есть, я стараюсь делать свою жизнь достойной звания христианина. Хотя и плохо получается. Пожалуй, продолжим чтение.

– Отменная, кстати, груша! – заметил Ингвар.

Тер-Андраник молча перелистнул страницу и вновь принялся читать, но внимание Ингвара теперь рассеивалось, и ему никак не получалось сосредоточиться. Они сделали небольшую передышку; когда же вновь вернулись к уроку, священник снял с полки другие книги. «Теперь время армянского», – сказал он и рассмеялся, глядя на озадаченное лицо варяга. На самом деле, тот не возражал, ему нравился армянский язык, да и вообще он находил удовольствие в этом постепенном открытии новых для себя миров. Ведь каждый язык – это точно новое разноцветное стекло, через которое можно смотреть на всё, что происходит вокруг. Так они прозанимались много часов, пропустили даже обед и закончили, лишь когда солнце приобрело густой закатный оттенок.

Во дворе, куда Ингвар вышел, чтобы оправиться от пыльного воздуха библиотеки, он встретил Саркиса. Завидев северянина, тот смеясь произнёс:

– Я думал, отец не отпустит тебя до воскресной обедни! Ты, поди, устал?

– Умираю с голоду, – проговорил северянин. – Но было интересно. С тех пор, как я узнал, что такое буквы, я мечтал научиться их разбирать.

– Прекрасно, когда мечты сбываются. А я вот завтра собираюсь поупражняться в борьбе – прекрасный способ не раскиснуть на отдыхе. Присоединишься?

Саркис поигрывал мышцами, его день явно прошел скучнее, чем у северянина, и он готов был побороться хоть сейчас.

– Я бы с удовольствием… – начал Ингвар, раздумывая, – в родных краях меня считали хорошим борцом, да только вот мои ребра, кажется, ещё не слишком готовы к таким развлечениям.

– Начнём осторожно, а там ты втянешься, твоим ребрам точно не будет лучше, если ты всё время будешь сидеть в духоте за книгами!

Ингвар ощупал бока и повертел плечами, разминая спину.

– Пожалуй, ты прав, – решился он, – тряхну костями, мне полезно.

Затем юноши обсудили успехи первого дня Ингваровой учёбы, Саркис вспомнил, как отец учил в детстве и его. «В том возрасте чаще вгоняло меня в тоску, да и отец не отличался умением работать с теми, кто ещё по малолетству не выучился понимать древних эллинских мудрецов, однако впитанное тогда принесло свои плоды после…» Тут Ингвар приметил, что Саркис пристально смотрит ему через голову, на ворота, к которым северянин стоял спиной. Обернувшись, Ингвар увидел двух всадников и в одном из них узнал вчерашнего бдительного здоровяка, а во втором – Ануш.

– Она любит конные прогулки, однако, – улыбнулся Саркис.

– Да, но что рядом с ней делает этот тролль?

– Кто?

– Ну, великан, громила…

– Он её охраняет, как несложно догадаться.

Девушка и её спутник тем временем спешились и передали лошадей конюху.

– И ни у кого не вызывает смущения, что незамужняя девица путешествует вдвоём с мужчиной? – по-прежнему недоумённо вопрошал Ингвар.

– О, в этом случае – нет. Ваган – её дядя, брат матери.

– Так он знатен? По нему не скажешь.

– И снова мимо! Ануш – дочь одного из богатейших наших купцов, однако знатностью рода их семейство не отличается, – Саркис унаследовал от отца раздражающую привычку говорить полузагадками. – Ваган был простым воином в дружине царя Смбата, потом сопровождал караваны своего зятя. Жена и дети Вагана умерли от страшной горячки, тогда же, когда и мать Ануш, с тех пор у него и близких кроме неё не осталось… Он привязался к племяннице, пока она ещё была ребенком, и его зять решил доверить вдовцу охрану дочери. С тех пор он везде ездит с ней, хотя, как мы видели вчера, ей удаётся и сбежать иногда.

– Вот так история! – северянин смотрел на Вагана и Ануш, точно сопоставляя услышанное и увиденное. – И давно он её вечный спутник?

– Ну, сколько я себя помню. По делам отца мы с детских лет знакомы, и вот с тех самых пор я помню и Вагана, хотя он несколько раз уходил в походы, когда того требовал долг. На самом деле, он больше охраняет Ануш от назойливых женихов, чем от внешних опасностей, ибо необходимость в первом куда заметнее.

– Это, должно быть, очень радует её отца? – обстоятельство, удивившее сначала, теперь уже не казалась Ингвару таким сумасшедшим.

– Никогда его об этом не спрашивал, – хмыкнул Саркис. – Но думаю, он считает это большой удачей, ему не хочется запирать дочь под замок, и такой преданный и бескорыстный страж пришёлся весьма кстати. Отец Ануш любит её, но, к сожалению, не может проводить с дочерью довольно времени – наверное, поэтому и такой богатый, – последние слова были сказаны с издёвкой.

Ингвар проводил пару взглядом; дядя и племянница, проследовав через двор, скрылись в дверях дома. Подходил к концу всего лишь второй день его пребывания в гостях у тер-Андраника, но обилие событий и впечатлений вновь отдалили всё, что было прежде, как будто в другую жизнь. Северянин стоял вблизи ворот, радуясь вечернему солнцу, и ощущал, как каждая частица его тела отдыхает. Ощущал, как срастаются его кости, как постепенно падает с плеч груз потерь, понесённых за последний месяц. Зайдя в стойло, он попросил оседлать для себя коня. Когда просьбу выполнили, он выехал за ворота и с наслаждением проскакал несколько вёрст верхом по окрестностям.

После ужина в большом зале с камином собрались домочадцы тер-Андраника вместе с немногочисленными гостями, оставшимися после вчерашнего пира и приехавшими уже сегодня. В зале не было такой толпы, как накануне, поэтому тер-Андраник чувствовал себя куда веселее и раскованнее. Внимание собравшихся занимали два торговца воском из Гаваррни, ехавшие в Двин; айриванкский монах-паломник, попросившийся на постой, да возвращавшийся из Вагаршапата в Еразгаворс государев гонец – они делились новостями и слухами. На побережье, говорили, стало неспокойно, но то далеко и потому неважно; а в Татевском монастыре стены храма апостолов Петроса и Погоса стали расписывать дивной красоты фресками, хотя работе ещё и конца-края не видно; царь же готовился к свадьбе, и шептались, поздравления с помолвкой ему прислали даже востикан Юсуф и Ашот Деспот. Тер-Андраник, услышав это, покачал головой, и среди собравшихся пробежал гул, дескать, поздравления поздравлениями, но доверять таковым волкам всё равно не стоит. Когда с новостями покончили, старый князь Давид Вахевуни, тоже поспевший к тер-Андранику только сегодня к вечеру, принялся рассказывать истории: о былых днях, о военных проходах – в основном давнишних, о прежнем государе Смбате и о его отце, государе Ашоте… Мало-помалу беседа разошлась, зазвучали и другие истории: о святых мучениках и подвижниках, далёких землях и обитающих там чудных созданиях… Говорили мужчины, а женщины, предоставив тем наслаждаться своими познаниями и складными речами, общались между собой. Когда некоторая торжественность, присущая началу встреч, прошла, гости стали больше слоняться по залу и уютно беседовать уже вполголоса один на один или втроём.

Ингвар вызывал неизменное любопытство, но присутствующие уже привычно поделились на два лагеря: на тех, кто искал беседы с варягом – расспрашивал о его родных землях, вере, знакомстве с царём, пути в их края; и тех, кто предпочитал холодное равнодушие, проявляемое с таким усердием, что его неискренность сразу становилась очевидной. Ингвара это не трогало, ещё во времена поездки в Царьград он понял: местные всегда будут видеть в нём язычника и дикаря, не ведающего законов истинной веры, но при этом – человека из иного мира, которого нельзя оставить без внимания. В итоге принадлежащих ко второму лагерю оказалось больше, и северянина попросили во всеуслышание рассказать что-нибудь о его народе. Юноша послушался, но он говорил по-гречески и понимали не все; образованные люди громко поражались варвару, говорящему на языке ромеев, а один эчмиадзинский священник и вовсе принялся на все лады расхваливать его выговор. Закончил северянин, по просьбам гостей, песней. Он спел старинную походную песню, которую узнал от родни отца и которую не раз запевал прежде, орудуя тяжёлым веслом на борту ладьи. Звучный голос северянина разносился под сводами зала, а гости одобрительно шумели, вслед за Ингваром петь начали и другие; всё это особенно пришлось по душе тер-Андранику, и он распорядился позвать музыкантов.

После пения настроение собравшихся совсем поднялось; все повставали со своих мест, и Ингвар невольно оказался рядом с частью зала, в которой сидели женщины. Тут ему бросилось в глаза, что среди веселья гостей хозяйка дома остаётся печальной. Она отвечала на вопросы, порой улыбалась, была любезна с гостями, словом, делала всё, что приличествует её положению; взгляд же её по-прежнему дышал грустью, и никакие разговоры, и песни не могли её развеселить. Юноша догадывался о причинах этой печали. Саркис и тер-Андраник вечно недоговаривали, однако их недомолвки свидетельствовали и без того красноречиво… Отчего же ещё грустить женщине? Истины юноша не знал, лишь догадывался… Через несколько мгновений его вывел из этой задумчивости неожиданный вопрос:

– О чём была песня, которую ты пел?

Обернувшись, Ингвар увидел Ануш. Он видел её вблизи второй раз и теперь вновь убедился в её тонкой красоте. Причём тонкость выражалась скорее не в облике девушки, а в том чувстве, что возникло у Ингвара, когда она оказалась рядом. Это была красота, которую хотелось оберегать и которой не хотелось ни с кем делиться. Юноша попытался унять все нахлынувшие мысли, ведь он должен был дать ответ. Зная, что в таких случаях стремление сказать нечто особенное приводит лишь к изречению глупости, северянин ответил коротко:

– О море. Она о цвете его волн и чайках, которые провожают наши корабли в поход.

– В этом была красота… Я никогда не видела моря, только читала о нём, и этого совсем не достаточно. Ты решил спеть именно об этом… Почему?

Тут Ингвар заметил, что его собеседница не одинока, в шаге от неё стояла дочь тер-Андраника Ани и смотрела на подругу с плохо скрываемой тревогой. А ближе к двери, на другом конце зала, к стене прислонился Ваган. Он, не отрываясь, смотрел на молодых людей, и взгляд его не предвещал ничего хорошего. Подобное внимание к их разговору спутало мысли северянина и, отвечая, он начал неправильно подбирать слова, чего не случалось даже в арабском плену.

– Просто… Я скучаю по воде… Ну, тут, конечно, тоже есть вода, но море… Оно просто… Солёное оно, что ли… Ну дело-то не в том!

Ануш рассмеялась, а Ингвар мысленно проклял свою глупость. Знать, что в этом зале они едва могут обменяться несколькими фразами и пороть такую чушь… Чтобы как-то закончить мысль, он добавил:

– Ты поймёшь, если сама увидишь.

Ануш снова улыбнулась, но на этот раз грустно.

– Вряд ли такое случится, мы живём слишком далеко от всех морей.

Ингвар хотел ответить, что не так уж далеко, раз ему удалось проделать этот путь, но он не успел. Седа подошла к дочери, что-то сказала ей на ухо и знаком показала, что им нужно идти. Та взяла под руку Ануш, и девушке ничего не оставалось, как попрощаться и последовать за хозяйкой.

Ингвар проводил её взглядом до дверей и там же встретился глазами с Ваганом. Тот по-прежнему стоял, прислонившись к стене, и было непонятно, кто из них кого подпирает. Страж не последовал за своей племянницей, остался в зале в обществе кубка вина. Он ни с кем не говорил, и Ингвар в этот вечер постоянно чувствовал на себе его тяжёлый взгляд.

Нежданный разговор остался для северянина яркой вспышкой в памяти, после того, как он прервался и девушка ушла, вечер как будто потускнел. Беседы вскоре перестали приносить удовольствие, и варяг вышел из зала. По пути в свою комнату он много думал об Ануш. В том, что она ему интересна, сомнений у юноши не было. Только он никак не мог понять, в какой же момент это случилось. Почему он не замечал за собой этого интереса, а потом обомлел и потерял способность связно говорить, увидев её за своей спиной. Может быть, это началось с первой встречи, но тогда он был слишком взволнован своим новым местом обитания и знакомствами… Может быть, в тот миг, когда он поймал её долгий взгляд на пиру. А может быть, он поймал тот взгляд, потому что искал его. Так или иначе, сегодня, несмотря на всю свою глупость и неловкость, он бы предпочёл выставить себя дураком ещё с сотню раз, лишь бы продолжить тот разговор. Что толку выяснять, когда всё началось, главное, что теперь это вдруг заняло все его мысли.

Ложась в постель, Ингвар мысленно приказал себе: «Остановись! Нельзя столько думать об этом, нельзя создавать в голове образ после нескольких взглядов и одного разговора». Но мысли не слушались, в сознании юноша повторял сказанные ей слова и рисовал её лицо. Заснул он с мыслью, что нужно во что бы то ни стало найти способ поговорить с Ануш вновь.

Но способ не представился ни на следующий день, ни на второй, ни даже на третий. Ануш всегда была в обществе дяди или женщин, или всех вместе взятых. Несколько раз он вновь ловил её взгляд, но как толковать его, понятия не имел. Ждать удобного момента не хватало терпения, однако ничего лучше он придумать не мог. Поэтому Ингвар рассудил так: ему просто дано время присмотреться к себе и убедиться, что его внезапное чувство – не морок и не вызвано лишь образом, который он сам придумал. Он много размышлял, перебирал прошедшие события и в итоге пришёл к выводу: для настоящего понимания своих чувств разговор всё же необходим.

А жизнь тем временем шла своим чередом. Каждое утро северянин выходил вместе с Саркисом упражняться в борьбе. В этом с ними участвовали и несколько местных парней, после того, как Ингвар пару раз опрокинул их на лопатки, они живо приняли северянина за своего. Рёбра юноши постепенно заживали, а сам он чувствовал, что с каждым днём становится сильнее и крепче. Жители деревни всё ещё часто смотрели на варяга с подозрением и сплетничали про странного священника, пригревшего у своего очага язычника, однако и язычника, и священника, казалось, это мало беспокоило. Домашние тер-Андраника к Ингвару привыкли, мужчины частенько с ним заговаривали и спрашивали, как он находит их край; женщины из служанок улыбались ему и здоровались по утрам. Из женщин более высокого происхождения чаще других юноша видел хозяйку с грустным взглядом.

Занятия с тер-Андраником давали свои плоды, и северянин вскоре уже сам по слогам разбирал греческие писания. Армянский давался тяжелее, но поддержать разговор Ингвар уже мог. Они по-прежнему много читали. Самое большое впечатление на северянина произвел «Анабасис» древнего греческого мыслителя и военачальника Ксенофонта. История воинов-наёмников, заброшенных в сердце чужой им персидской державы, за тысячи фарсахов от родной Эллады, тронула северянина. Он почувствовал нечто общее с этими отчаянными людьми, не сдавшимися в трудный час и употребившими все силы для возвращения на родину. Одновременно «Анабасис» вновь заставил его задуматься, а отчего же он сам не стремится, подобно греческим гоплитам, вернуться домой. Почему тоска по родным краям не заставляет его сорваться с места и вернуться через горы, реки и моря к крутым берегам Волхова. «Видать мой черёд ещё не пришёл», ведь афинянин Ксенофонт ощутил знамение свыше: его боги дали ему знак, что настал его час брать на себя руководство войском… Ингвара же мысль о божественных знаках всё больше удручала. После той ночи на постоялом дворе, когда унаследованный им от родителей духовный образ мира пошатнулся, юноша всё чаще видел в мире череду событий, никем не управляемых. Ему все сложнее было вернуться к мысли о неслучайности всего сущего и нитях судьбы, витки которых ведомы лишь богам. Мир представал перед ним сгустком событий и движений, не имеющих никакого порядка и последовательности. Боги представали даже не жестокими и своевольными, а скорее просто безразличными.

В беседах с тер-Андраником Ингвар этого вопроса не касался. Ему не хотелось, чтобы священник вспомнил о битве в Гугарке и о том, как северянин спасся в самой гуще сражения. Ингвар с течением времени утвердился в уверенности, что событие, опрометчиво названное им чудом, по сути, не было чем-то сверхъестественным. Просто накануне опасной битвы он посчитал возможность спасения чудом со страху.

Тер-Андраник об этом и не упоминал, более того, он редко выступал в роли проповедника. Священник рассказывал юноше об основах христианства и читал с ним Библию, однако никогда не навязывал своих суждений. Библию он считал «лучшим учебником», но кроме нее Ингвар познакомился с трудами Платона, Аристотеля, Гомера и Софокла. Были и другие греческие имена, которые северянин не запомнил из-за их похожести друг на друга. Не забывал тер-Андраник и про своих соотечественников, когда он рассказывал про армянских философов, Ингвар с удивлением заметил, что в их трудах библейские мысли тесно сплетаются с идеями древних греков, образуя единое целое, совершенно притом новое по своей сути. Священник несказанно обрадовался этому наблюдению юноши и похвалил его за пытливость ума.

– Справедливости ради, тебе стоит знать, что это не только армянская черта – сплетать Библию и философию древних, так делали многие христианские мыслители и прежде, – будто немного нехотя подытожил священник.

Из всего услышанного тогда северянину более другого запомнились слова Давида Анахта: «Философия – есть уподобление Богу». Не то чтобы он её понял, но сама мысль о возвышающей природе знания пришлась ему по душе, это как будто дало оправдание его давнему стремлению познавать новое и тяготившему его решению повременить с возвращением к своим. Под руководством тер-Андраника юноша выцарапал фразу на глиняной дощечке и сунул в карман.

Интересно только, какому богу это уподобление?

Постепенно непонятное ранее христианское учение обретало в уме северянина логику. Но и только. Идеи милосердия, прощения и обретения в себе через это божественных черт казались ему любопытными, но не более, чем платоновский миф о пещере или стоическое учение о жизни в согласии с природой. Ему казалось непонятным, зачем вкладывать в интересную идею больше, чем в ней содержится. Он увидел в христианстве логику и смысл, но не ощущал в нём ничего божественного и уж точно не питал любви к многочисленным христианским ограничениям. Слишком много новых мыслей обрушилось на него сразу.

* * *

Тер-Андраника редко видели за стенами библиотеки, и так вышло, что Ингвар стал его самым частым собеседником. Их продолжительные занятия дали северянину возможность ждать от священника откровенных ответов и на более личные вопросы. Истории Тер-Андраника о молодости, об учёбе в монастыре, о женитьбе и семейной жизни точно приоткрывали Ингвару дверь в совсем другую судьбу, а заодно и в душу его наставника. Ведь не даром говорят, что каждый человек есть история его жизни.

– Послушай, давно не решался тебя спросить, – Ингвар измучился чтением и искал повод отложить пыльный том Ксенофонта. – Почему твоя жена – самый грустный человек в этом доме? Взглянешь ей в глаза, и кажется, что тебя прямо-таки захлестнёт тоской.

Тер-Андраник смутился и долго задумчиво смотрел по сторонам, затем же ответил:

– Возможно, из-за того, что ей достался такой муж, как я… Устроит тебя такой ответ?

Ингвар понимающе кивнул:

– Моя мать тоже часто бывала печальной. Ей было жаль, что отец всё время проводит в походах или в делах своих земель. Но это женская доля, она всё понимала и не жаловалась никогда… И отец её любил. А ты любишь свою жену? Ведь ты никогда не рассказывал о ней прежде.

– Но ведь и ты не рассказывал о своей матери, – вновь медленно, растягивая слова, сказал тер-Андраник. – Знаешь, мне кажется, у всякого мужчины в душе есть нечто сокровенное, эдакий раскалённый слиток золота – его всегда хочется скрыть от всех, но иногда его жар настолько нестерпим, что мы ищем, с кем бы этим поделиться. Ищем беседы, которая немного остудит огонь и сделает нам легче. Как правило, это сокровенное связано с женщинами. Чаще с жёнами. Но иногда и с матерями, особенно если у последних в жизни было много боли.

Ингвар молча водил пальцем по строкам, сказанное было правдой. Он редко позволял себе такие мысли, но глубоко внутри и он чувствовал вину перед матерью за то, что она так часто бывала брошена одна. Конечно же, она не бедствовала, да и участь её была не хуже участи других жён воинов, но мысли об её одиночестве саднили в груди юноши, действительно, словно настоящий кусок раскалённого металла.

– Я люблю мою мать, – ответил он тихо и коротко.

– Вот и я люблю мою жену. Но ничего не могу с собой поделать. Это страшная закономерность: женщина часто влюбляется в огонь мужчины, тот, что светит у него внутри, тот, что заставляет действовать и двигаться вперёд, а потом она всю жизнь тратит на то, чтобы этот огонь погасить. Я любил её тогда, много лет назад, когда мы только встретились, люблю и сейчас. В наши юные годы она была как свет яркого весеннего утра, могла заставить улыбнуться даже самого угрюмого и занудного человека. Правда, если она вдруг грустила, никакие подарки и разговоры не могли развеять её чёрную тоску. Теперь многое изменилось… Это моя вина, это из-за меня она чувствовала, да и чувствует себя брошенной. Но самое жестокое с моей стороны – то, что я знаю: будь у меня возможность прожить мою молодость иначе, я бы ей не воспользовался…

– А как же те слова, которые мы читали? «Прилепится человек к жене своей» или про то, что двое становятся одним? Разве не ответственность христианина, чтобы его жена улыбалась?

– Ты быстро учишься, но иногда всё не так легко, – тер-Андраник развёл руками. – Возможно, я плохой христианин. А возможно, просто не во власти каждого христианина заставить улыбаться своих жен.

– Как у вас удобно: сказал «я плохой христианин», и всё, никаких вопросов больше! – в голосе северянина звучала издёвка.

– Остаются вопросы, которые ты задаёшь себе.

– А толку-то? В целом ведь всё никак не меняется.

Тер-Андраник не ответил, ему не хотелось оправдываться, он знал, что в таком случае стал бы выглядеть окончательно жалко. В комнате повисла тишина, северянин молча смотрел в окно и вдруг вскочил, быстро распрощался с наставником и бросился к выходу. Священник остался в одиночестве, наедине с горькими размышлениями. То, что этот язычник уже в который раз говорит ему правду в лицо, обличая несоответствие его жизни христианскому идеалу, казалось не случайным. В этом тер-Андраник видел ростки божественного провидения.

А Ингвар летел вниз по лестнице. Он увидел, как из ворот выехала гнедая кобыла Ануш со всадницей в седле. Девушка ехала одна, видно, дядя не уследил, поэтому северянин понял: случай упускать нельзя. По дороге он оставил без внимания несколько приветствий, но, добравшись до стойл, остановился и решил выждать хотя бы чуть-чуть, не желая вызывать подозрений. На долгое ожидание его не хватило, и вскоре коня уже седлали. Когда с этим было покончено, юноша вскочил верхом и помчался к окраине деревни. Он знал, что конные прогулки Ануш обычно совершает в долине, среди виноградников и садов цирана.

Ингвар узнал Ануш издали, и хотя он множество раз представлял себе их новую встречу, все продуманные ранее слова вдруг показались ему смешными и неуместными. Поэтому он просто старался догнать девушку, не загадывая, что делать и о чём говорить после. И вот, цель достигнута, их скакуны замерли шагах в двадцати друг от друга, а взгляды встретились.

– Я поступил неправильно! – охрипшим голосом крикнул Ингвар.

– Да уж, преследовать меня одну в безлюдной местности, действительно… довольно странно… – ответила Ануш.

– Нет, я поступил неправильно, когда позволил прервать наш разговор… А прогуливаться верхом одной – это уже не моя глупость!

Девушка поправила прядь волос, выбившуюся из-под головного убора.

– Мне уже пора возвращаться.

Ингвар не поверил этим словам, уж слишком походя они были брошены.

– Ты спрашивала, почему я пел про море? Так вот, потому что море – это путь домой, потому что море – как живой человек, то доброе и тёплое, то гневное и суровое. Море – это то, без чего мой народ не может, хотя мы и живём иногда вдали от него. Поэтому в тот вечер мне захотелось спеть именно о нём! – северянин собрал воедино всё красноречие, на которое был способен в этот миг.

Ануш слегка тронула лошадь, и та поднесла её ближе к Ингвару.

– Да, в тот вечер мне стало интересно… Мне доводилось видеть чужестранцев в доме отца, но ты отличаешься от всех. Чувствуешь музыку… И сам можешь наполнять звуки чувством, хотя ты и из варварских земель.

– Вы слишком много внимания уделяете тому, кто из каких земель. Петь с душой умеют во всех землях, где я бывал.

– Похоже говорит мой отец, – девушка осеклась, но затем продолжила. – Он тоже много путешествует. Наверное, нам, живущим на месте, стоит чаще прислушиваться к тем, кто видел мир…

Беседа, которую Ингвар так ждал и боялся одновременно, завязалась сама собой, и вскоре необходимость подбирать слова и напряжённо думать о сказанном пропала. Беседа полилась легко, о множестве вещей, северянин почувствовал, что раньше и не представлял себе даже возможности так непринуждённо болтать с едва знакомой девушкой. Ингвар рассказывал о Царьграде, о том, каково это – неделями находиться в море, рассказывал всеразличные истории, приключившиеся с ним в пору службы у Ставроса. Разговор их переходил с мысли на мысль, но о многом северянин и умолчал: о родине и грусти по ней, о богах и своих сомнениях, не рассказал он и о кровавом поте сражений и тех тяжёлых днях, что выпали ему до встречи с тер-Андраником. Хотя даже теперь, в первый их разговор, его и тянуло многим с ней поделиться, юноша чувствовал так много света в душе у этой девушки, что он не хотел своими мрачными раздумьями уменьшить его и на йоту. Слыша её смех, Ингвару хотелось думать о светлом и говорить о светлом, а мрачные мысли тогда становились не более чем тенями, исчезающими при полуденном солнце.

Когда они приблизились к деревне, Ануш посерьёзнела и сказала:

– Дальше я должна ехать одна, будет глупо вернуться в деревню вместе.

Ингвар кивнул, сама мысль дать Ануш возвращаться одной, да и скрывать их прогулку, была ему неприятна, тем не менее он понимал, что, настаивая, он лишь окажет девушке медвежью услугу.

– Ну, прощай, – сказала Ануш, улыбнувшись. Вечерело, и снега на вершине Масиса приобрели нежно розовый оттенок. Девушка обернулась к горе и добавила:

– Ты счастливый человек, Ингвар, сын Хельга.

– Сегодня – уж точно…

– Не только сегодня. Ты видел море, а теперь вот видишь Масис – это даётся далеко не всем. Радуйся своему счастью.

– Обещай мне повторить эту прогулку ещё раз! – порывисто сказал юноша, он чувствовал, что, если не ударит верно в завершение встречи, всё будет бессмысленно.

– И вновь неправильный поступок, – Ануш сказала это почти игриво, Ингвар внутри себя ликовал. – Требовать от меня таких обещаний – это очень грубо.

– Я же варвар, не забывай, это даёт мне некоторые послабления по части грубостей.

Ануш рассмеялась:

– Каким бы грубым варваром ты ни был, для меня это не может стать причиной оставлять мои конные прогулки…

Затем Ануш повернула лошадь и поскакала к деревне. Ингвар смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида, а затем хлестнул коня и полетел по долине в сторону Масиса. Он был в восторге, и ему требовалось выплеснуть куда-то эту силу, а для такого нет ничего лучше оглушительно быстрой езды. Почувствовав, что лошадь начинает уставать, северянин пустил её шагом и остановился. Теперь у него не осталось сомнений: он был влюблён в эту девушку. Конечно же, он влюблялся и прежде, но подобного не чувствовал никогда. Раньше любой его интерес к девушке легко уничтожался внешними неудобствами. Как только он понимал, что близится поход или же что девица горда и расположения её придётся долго добиваться, в его сознании сразу же возникал вопрос «А оно того стоит?» И всегда ответ был однозначен: «Нет!» Теперь же всё оказалось иначе, он чувствовал непреодолимую тягу встретиться с Ануш вновь, говорить с ней, коснуться её волос (хотя об этом он и мечтать не смел). Все существующие меж этим сложности представлялись мелкими и незначительными, пропасть, которая пролегала между ними, казалась ему не шире локтя.

Ослепительный диск солнца плавно оседал за вершины двуглавой горы. Ингвар любовался этим зрелищем. «Ну что, Великан, – думал он, обращаясь к Горе, – даже если она твоя любимая дочь, я всё равно её заберу». Закатные лучи в этот миг окрасили небо за вершинами в нежно-розовый цвет. Северянин счёл это добрым знаком и поскакал назад. Когда он достиг ворот дома священника, на долину уже опустилась ночь. Во дворе его встретил Саркис:

– Ты сегодня припозднился, мой северный друг, почему не взял меня с собой?

Ингвар не ответил, он попросту не услышал вопроса, будучи погружен в свои мысли. Лишь на третий оклик он вздрогнул и спросил в ответ:

– Куда не взял?

– В долину. Какой-то ты чудной весь, ладно, ступай спать, завтра утром увидимся.

И Ингвар пошёл спать.

Теперь все свои дни он измерял тем, удалось ли ему поговорить с Ануш. Конечно же, он старался не подавать вида и ничего не изменил в своём дневном распорядке. Однако всё своё внимание он обратил на ворота, чтобы всегда знать, когда девушка из них выезжает и удалось ли ей избавиться от своего свирепого дядюшки. Иногда северянин, зная примерное время её прогулок, сам брал коня первым и дожидался Ануш, укрывшись в листве одного из душистых садов. Встречи были нечастыми, и Ануш никогда не говорила о следующей, напротив, оба они притворялись, будто всё выходило случайно. Бывало, их замечали крестьяне, тогда Ануш начинала волноваться, Ингвар же не обращал на это внимания. Тем не менее со временем он стал чувствовать в глазах девушки тревогу. Задав прямой вопрос, он понял: их встречи не были такими уж незаметными, как ему казалось, и вскоре могли перестать быть тайной. Ануш переживала, что, дав своё молчаливое согласие на эти тайные свидания, она совершила поступок недостойный, который теперь может лечь тяжёлым пятном на честь её отца и всей её семьи. Ингвар успокоил её, как мог, но затем понял: это ещё не всё. Путём сложных уговоров он выпытал, что о встречах начал догадываться и дядя Ваган. Тот, конечно же, души не чает в племяннице, и если узнает всю правду, то ярость свою обратит именно на северянина, Ануш не могла говорить об этом без дрожи в голосе.

Сам Ингвар ярости Вагана не боялся, однако прекрасно понимал: столкновения лучше не допускать. Эти встречи стали для него безмерно дороги, чтобы рисковать ими. Тревожных знаков же появлялось всё больше.

Однажды утром северянин уже по традиции вышел на задний двор, по дороге разминая мышцы для борьбы. На месте собралась привычная ватага: Саркис, братья Арам и Арташ, великан Гор и тощий Аваг. Со всеми Ингвар был хорошо знаком, и хотя общались они немного, но вполне могли назвать друг друга товарищами. Северянин гостил здесь уже не менее полутора месяцев, боль в рёбрах прошла окончательно, и теперь он считался едва ли не лучшим борцом их небольшой дружины. Дважды уложив на лопатки обоих близнецов и выстояв вничью длинную схватку с Гором, вдвое превосходившем его в весе, Ингвар прилёг передохнуть под раскидистое тутовое дерево. Последние плоды с него уже давным-давно осыпались, и сейчас оно просто радовало глаз своей зеленью и закрывало от солнца. Саркис, тоже изрядно запыхавшийся после схваток, присел рядом.

– Послушай, Ингвар, – начал он вдруг тоном не свойственным для разговоров между упражнениями, – мы теперь с тобой видимся куда реже, поэтому я хочу поговорить сейчас.

Ингвар насторожился, но виду не подал:

– Выкладывай.

Близнец Арам в этот момент судорожно вытянул своего брата за ноги вверх и с силой опрокинул неподалёку от юношей. Саркис несколько раз хлопнул в ладоши, выражая одобрение, а затем вновь повернулся к Ингвару.

– Я знаю, куда ты ездишь, и хочу тебя предупредить: будь осторожнее. То, что ты делаешь, опасно и для тебя, и для неё, не говоря уже о том, что кончится это только твоим разбитым сердцем.

– Смотрите-ка, время дружеских советов! – желчно ответил северянин. – Радуюсь твоей наблюдательности, но в плодах её нужды не имею! Друг…

– Я так говорю, именно потому, что ты мой друг, – прервал его Саркис. – А чего ты ждёшь? Картинку из песни бродячих гусанов, в которой ты увозишь её домой на север и все поют вам славу? – он говорил с жаром, не замечая, как кровь приливает к лицу Ингвара. – Или что ты построишь хижину в горах, будешь охотиться, а она разделывать туши? Ты – язычник, у которого за душой нет ничего, кроме тяжёлого топора с зазубренным лезвием, а она – дочь богатейшего из купцов всех армянских княжеств и даже самого Двина. Но все богатства её отца ничего не значат по сравнению с тем, что ты веришь в ложных богов, и ни один армянин, будь он хоть свинопасом, никогда не отдаст за тебя свою дочь!

Ингвара обуял гнев, по правде говоря, он действительно не знал, как он поступит дальше. Его счастье от внезапного чувства и возможности им наслаждаться было столь велико, что о будущем он не думал. Ему было нечего ответить, поэтому он начал с обвинений:

– Так значит, я подвергаю её опасности? Может быть, вы, добродетельные слуги истинного Бога любви и всепрощения, выпорете её плетьми за несколько невинных разговоров? Или какая опасность грозит ей из-за меня? Я ничем не запятнал ни её чести, ни своей, и мне нечего стыдиться.

Саркис с озабоченным видом надул щёки и шумно выдохнул сквозь сжатые губы.

– Вот это всё ты будешь объяснять Вагану, когда он захочет проломить тебе голову и, кстати, будет абсолютно прав в сложившихся условиях. Ты, конечно, крепкий орех и сможешь постоять за себя, но ты не видел этого медведя в гневе. Он не будет разбирать, в чём ты виноват, а в чём нет. Я друг тебе и потому уверен, что ты не сделал ничего пятнающего её чести, но кому до этого будет дело, если христианин обвинит язычника, да ещё и попробует сам свершить возмездие? Я друг тебе и потому говорю: остановись, ради неё и ради себя.

– Можешь оставить свою дружбу себе или предложить злобным чаркам и чивалам, мне она без надобности! А ещё я помню, как ты сам смотрел на Ануш! – северянин чувствовал бессмысленность этих слов и знал, что пожалеет о них, но не мог остановиться. – Уж не свою ли выгоду ты скрываешь под этой заботой? Мог бы придумать предлог и получше!

Затем он встал, затянул пояс и пошёл прочь. Хотя они говорили на ромейском, тон их звучал весьма однозначно, поэтому остальные борцы, хоть и не поняли ни слова, проводили Ингвара тревожными взглядами. Саркис с досады сплюнул и выругался, а Ингвар уже проклинал себя за то, что дал волю языку, да ещё и разыграл эту сцену абсурдной ревности.

Придя в чувство, северянин вышел за ворота, отыскал валун поудобнее и долго сидел на нём, свесив ноги вниз и тупо уставившись в одну точку. «Саркис осуждает, – думал он, – даже Саркис. Нечего и думать, чтобы рассказать об этом ещё кому-нибудь. И всё-таки он говорит об этом не зря… Почему стоит только подумать, что ты счастлив, как сразу найдётся тот, кто испортит всё своей беспощадной правдой?» Поймав на себе не меньше десятка удивлённых взглядов прохожих, он наконец встряхнулся и направился в библиотеку. Там он, к своему удивлению, застал Ани, сидящую с отцом. Когда она увидела его, то молча, с непробиваемым выражением лица вышла из комнаты, не сказав даже приветствия. Ингвара обдало таким холодом, что ему стало ясно: она тоже о чём-то догадывается. Он сел за книги с тяжёлым сердцем, что, конечно же, не укрылось от тер-Андраника.

– Не задался день? – спросил священник.

– Да, пожалуй, что так. Вы, христиане, всё-таки иногда ужасно грубый народ.

– Христиане – тоже люди, хотя соглашусь, что оправдание это не слишком крепкое. Садись, налей себе вина – оно поможет настроиться на нужный лад.

«С христианами сложно», – подумал Ингвар, любуясь, как кроваво-алая влага наполняет кубок. Его родители тоже поклонялись разным богам, но это не помешало им пожениться. Это стало затруднением только для христиан. Да для христиан вообще всё, чем живут обычные люди, становится затруднением…

– Ты часто упоминал о том, что ваша страна не всегда была христианской, что ваши предки, подобно моим, поклонялись многим богам, – произнёс он вслух. – Теперь же все здесь верят только в Единого. Да и во многих других краях тоже. Как так вышло? Почему я, столько времени проведший среди вас и узнавший уже так много, не испытываю ни малейшего желания надеть на шею ваш крест? Какими угрозами и какими обещаниями вы заставили стольких людей склониться перед вашим Богом? Зачем им в здравом уме обменивать свой привычный уклад на ваши бесконечные запреты, правила и нравоучения?

У Ингвара не шли из головы слова Саркиса, едкость, с которой северянин спросил, была во многом вызвана досадой на них, однако сам вопрос он задал искренне. К удивлению юноши, ответ тер-Андраника не имел и тени возмущения:

– Если говорить о наших днях, то, действительно, появилось немало людей, строящих из себя христиан, чтобы выслужиться перед царём или просто из страха перед окружающими… – начал он вкрадчиво. – С тех пор, как христианство стало главной верой нашего народа, это частый случай. Но прежде долгие столетия ко Христу приходили вопреки страху. Ведь не только Армения некогда была языческой, вся держава ромеев поклонялась многим богам. А за поклонение Христу людей травили дикими зверьми, сжигали живьём и секли мечами. А люди всё равно шли за Крестом, и их становилось всё больше. Святой Григорий Просветитель, обративший к Богу нашего царя Трдата шесть веков тому назад, за свою веру просидел тринадцать лет в тесной и душной яме, в которой и солнца то не видно – не побоялся и не отступился. Почему люди так делали? Ответов сейчас дают множество. Но мне представляется, что всё дело в Христе. За многочисленными житиями святых, преданиями и правилами, хоть и несомненно важными, мы часто не замечаем Христа. А ведь он центр всего в нашей вере…

– Но почему всем так важен Бог, который дал ничтожным людям себя распять? – вскричал Ингвар. – Мой отец всегда говорил, мол, это всё, что следует знать о христианстве. Что вера в такого слабого Бога – это не для воинов.

Тер-Андраник задумчиво покачал головой.

– Напротив – мы верим в величайшего из воинов, когда-либо являвшихся миру. В воина, победившего смерть.

– Да, я помню про связь между Богом и человеком, это твоя любимая история. Однако умирать вы от этого меньше не стали.

– Для христиан смерть – это жизнь без Бога, жизнь вдали от Него, в разладе с Ним. Начало этого разлада, а значит, начало смерти, положил Адам своей ошибкой. А исправил это Христос своим подвигом.

«Тогда для них я точно мёртв», – подумал северянин, ведь последние месяцы он только и чувствовал, что холодное безразличие и отдаление от любых вышних сил.

– Я помню, рассказывал тебе, отче, историю о боге Одине, который тоже был пригвождён, только копьём к мировому древу, мучился, а потом вновь воспрял и обрёл силу. – Ингвар вспомнил историю, которую в дружинах северян знал всякий, но странно, что там никто не придавал такого значения играм Одина со смертью, как христиане воскресению своего Бога.

– Да, я припоминаю. Но зачем он сделал это? – Тер-Андраник прищурился.

– Из любви к мудрости.

– То-то и оно… А Бог, в которого мы верим, сделал это из любви к людям. Возможно, поэтому люди, в свою очередь, приняли и Его. Он явил им истинное благородство, и они ответили Ему, хотя пока нам, конечно, не дано впитать в себя его учение хотя бы на малую толику. А что до ограничений – священник испытующе смерил северянина взглядом – то очень многие полагают, что суть христианства – в воздержании. Это заблуждение. Его истинная цель – в благом действии. В воздержании же рождается наша свобода, без которой истинное действие невозможно. Свобода от тягостной власти нашей собственной плоти. Ты спрашивал, почему ты не стремишься последовать за тысячами надевших крест? Потому что Бог ещё не коснулся твоего сердца. Я сказал очень много, но это всего лишь ответ на твой вопрос и не так уж и важно… Важно, что Господь каждому готовит свой собственный путь, на котором однажды нам предстоит встретиться с Ним. В такой миг главное его узнать.

– Одина хотя бы можно узнать по шляпе и плащу…

– Думаю, если открыть душу, Христа тоже узнать несложно. Пожалуй, довольно на сегодня разговоров о священном, обратимся к Ксенофонту.

* * *

Ануш в этот день была весела и ничем не обнаруживала своего прежнего беспокойства. Тем не менее они всё равно предпочли отъехать подальше от деревни – так, чтобы узнать их было сложнее. Ингвар боялся спрашивать о причинах её внезапного спокойствия, потому что ему казалось, спроси он – и её веселость растворится вновь. Ануш, словно заметив эти невысказанные опасения, не стала дожидаться вопроса:

– Я решила не обременять себя тревожными мыслями, – девушка соскочила с лошади. – К чему всё это, раз… раз мы не делаем ничего постыдного.

Она говорила смущённо и как будто неуверенно, а Ингвар всё кивал ей в ответ, надеясь, что так он укрепит её в этом убеждении.

– Или же, – продолжала девушка, – что постыдного в том, что нам нравится друг с другом говорить. Пускай таких вещей стыдятся те, кто не уверен в себе.

«Нравится говорить, – подумал северянин, – ей нравится со мной говорить, а я бы хотел перекинуть её через седло и увезти с собой. Саркис был не прав в одном: мне всё равно, на север или на юг». Наверное, поэтому отцы и не в восторге, если их дочери видятся с кем-то наедине, каждый из них уже слышал прежде такое «нравится говорить». Северянин не открывался ей в своих чувствах, потому что не знал, как это сделать правильно, и потому что внутренне боялся всё испортить. Он не знал, что в таком случае ответит Ануш, и он не хотел конца всего, что у них было сейчас. Поэтому вслух он произнёс:

– Вот и славно, что ты это понимаешь! – голос его звучал натянуто и неискренне. – Мне было невыносимо видеть тебя грустной и беспокойной; сегодня, когда ты вновь стала весёлой, я даже боялся об этом всём спрашивать, чтобы не напоминать.

Ануш присела на разноцветный живой ковёр, что был у них под ногами, и сорвала несколько цветков.

– Хорошо, что ты об этом думаешь. Это значит, тебе не всё равно. Иначе всё это было бы будто ты просто любишь, когда я с тобой смеюсь, а всё остальное тебя и не волнует…

– Но я люблю, когда ты смеёшься со мной, – невпопад возразил юноша. – А когда дома вижу, как ты смеёшься шуткам других, то меня это злит. Даже если ты смеёшься с Ани… – Ингвар оборвал собственную речь, прибавив уже иначе:

– Тебе идут эти цветы!

– Ну, прав злиться на такое у тебя нет, – улыбнулась Ануш. Затем она вставила небольшой жёлтый цветок себе в волосы и добавила: – Они всем идут, глупый.

– Ани, кажется, что-то знает о нас или подозревает, по крайней мере.

– Почему ты так решил? Я вижу, моё беспокойство никуда не пропало – оно просто передалось тебе, – Ануш вновь легко рассмеялась.

– Сегодня, когда я пришёл к тер-Андранику в библиотеку, я почувствовал от неё ужасную волну злости. Должно быть, ей не по душе, что ты ведёшь себя так безрассудно, да ещё и в компании язычника.

– Всё-таки иногда ты очень-очень глупый.

– На что ты намекаешь? – Ингвар вновь мысленно ругал себя за свою дотошность и за то, что он портит дурацкими расспросами прекрасный день, но, как и в разговоре с Саркисом, остановиться не мог.

– То есть ты не догадываешься, за что она может на тебя злиться?

– О своих догадках я уже всё сказал…

– А ты не думал, что она может злиться на тебя из-за того, что её отец, пропадав на дорогах и в сражениях многие месяцы, наконец приехал домой, а всё свое время проводит в обществе чужестранца-язычника, которого он нашёл на одной из этих дорог?

Ингвар опешил, действительно, почему он не подумал об этом сразу? Видимо, свою роль сыграла ссора с Саркисом; ведь он помнил и о печальных глазах Седы, и о рассказах самого тер-Андраника.

– Выходит, я тот ещё дурень! – воскликнул северянин. – Напридумывал себе всякого, а самого очевидного не заметил. И мне должно быть стыдно. Никакие законы гостеприимства не дозволяют гостю похищать хозяина дома у его домашних!

Ингвар привязал поводья коней к тонкому деревцу и прибавил ещё несколько цветов к букету Ануш.

– Скоро мы увидим осень, и от этих цветов ничего не останется до весны… – девушка говорила точно сама с собой. Потом другим голосом, уже обращаясь к северянину, она добавила:

– Думаю, что стыдно должно быть не тебе. Да и кто знает, может быть, всё это ещё и обернётся добром. Ты можешь стать для этого дома маленьким камешком, с которого начнётся камнепад. А камнепад им нужен очень давно. Я каждый день молюсь, чтобы это было так.

– А просто за меня ты молишься?

– И просто за тебя молюсь, – голос её дрожал неловкостью.

Ингвару стало хорошо на душе, хотя он и не возлагал больших надежд на христианские молитвы, ему было приятно, что Ануш вспоминает о нём, да ещё и в разговоре со своим Богом. В последнее время его беседы с возлюбленной становились всё серьёзнее. Так всегда бывает, ведь сначала нужно узнать, может ли человек делить с тобой мгновенья радости, если это ему не по силам – и время на него тратить не стоит. Только после мы очень осторожно начинаем проверять, способен ли человек понять и более глубокие чувства нашей души. По-прежнему с трудом Ингвар начал рассказывать Ануш о семье, о тревожащих его мыслях, обращённых к отцу, родичам и о собственных сомнениях. Очень многие наши тревоги часто не требуют лишних советов и долгих обсуждений, их лишь надо высказать, увидеть, что тебя слушают и что слушателю не всё равно. Северянин боялся говорить о серьёзном не только из-за собственной скрытности. Он боялся, что девушка, ставшая для него столь важной, разочарует его, не сумев понять, но вскоре убедился в своей неправоте. Ануш слушала Ингвара мудро, отвечая ему чаще своими воспоминаниями и своими сокровенными мыслями. Так, переплетая истории, юноша и девушка ощущали, как растёт чувство их духовного родства, и хотя никто из них не произносил признания, казалось, всё было понятно без слов.

Встречи с Ануш оказывали на северянина умиротворяющее воздействие, словно летний полдень на лесной опушке после звона стали и криков сражения. Вернувшись в дом, Ингвар ощутил: единственное, что его теперь беспокоит, это Саркис. Следующую встречу для борцовских упражнений варяг пропускать не стал. Поздоровавшись со всем обычным кругом и как следует размявшись, Ингвар кивнул Саркису, предлагая схватку. Саркис согласился, остальные тоже разбились по парам, и борьба началась. Сын священника обладал ловкостью рыси, и хотя Ингвар был сильнее, с ним у него никогда не выходило лёгких побед, а нередко он и сам оказывался в пыли, поверив обманному приёму. Северянин хорошо боролся, в дружине отца среди молодёжи всегда оставался одним из первых, но в лице Саркиса он встретил достойного соперника. После продолжительного и изнуряющего поединка каждый имел на счету по одному падению, следующее должно было стать решающим. Оба борца порядком устали, в особенности это сказалось на ловкости Саркиса, теперь вместо резких обманных движений он всё больше наседал на северянина телом. Ингвар воспользовался обстоятельством и, крепко прихватив соперника за штаны на поясе, нырнул ему под ноги, увлекая за собой. Под собственным весом Саркис сделал кувырок через голову и больно растянулся на земле, Ингвар навалился сверху, удерживая его. Бросок был за варягом, отдышавшись, он отодвинулся от друга и бросил коротко:

– Прости.

– Если бы за каждый бросок приходилось просить прощения, то вскоре не осталось бы желающих бороться, – ответил тот.

– Прости за вчерашнее, я наговорил всякого, а в твоих словах было много правды, – Ингвар не любил извиняться, но когда должное было сказано, ему стало легче.

– Тебе можно, – примирительно сказал Саркис, – надо же как-то оправдывать образ варвара, которым тебя наградили.

– Да, я решил этим пользоваться, – усмехнулся северянин.

– На самом деле, я тоже был не так уж и прав. Я сказал правду, увиденную мной с моего холма, но я не взглянул на всё это твоими глазами, а такая правда не так уж много стоит.

– А теперь взглянул?

– Нет, – Саркис рассмеялся, и Ингвар подхватил.

– Я попытался, но у меня ничего не вышло, – продолжил затем Саркис. – Вчера я услышал в твоих словах долю ревности…

– Влюбленные часто ревнуют без повода, – прервал его Ингвар.

– Да, это верно, однако дело в том, что переживаний, подобных твоим, мне в жизни никогда испытывать не доводилось, – Саркис говорил будто с трудом, возможно, он просто ещё не отошёл от схватки, а возможно, ему тоже было трудно говорить о личном. – Прежде я мечтал о монастыре, но отец не пустил, сказал, что для такого решения я должен набраться опыта. И вот, меня занесло на царскую службу. Но в таких вот безрассудных вещах меня это опытнее не сделало.

– Тогда прошу тебя, друг мой, будь моим холодным разумом во всём этом, – взмолился Ингвар. – Как ты верно заметил, я варвар, и мне не обойтись без твоих советов.

– Боюсь, – проговорил Саркис, вставая, – мой разум будет чересчур уж холодным, что в таком деле никак не годится.

– Я хочу жениться на ней, поэтому чем холоднее будет твой разум – тем лучше.

Саркис не торопясь молча пошёл в тень деревьев, и северянин следовал за ним, наконец сын священника произнёс:

– Скажу честно, задача не из лёгких. Пожалуй, самый дельный тут совет: стань, дружище, христианином.

– Легко сказать, – усмехнулся варяг.

– Да, сделать сложнее, а если уж становиться христианином совсем по-настоящему, то почти невозможно, тут немногие преуспевают. Но что невозможно человеку – возможно Богу, так что, может, выход и найдётся.

– А пока он не нашёлся, что делать? Я понимаю, что вам лишь бы крест на шею надеть человеку, но ведь даже и это всех трудностей не решит… – иногда варяга раздражало, что у христиан на всё одно лекарство.

– Всех не решит, это правда, но многие может. Ладно, раз уж такой путь тебя не устраивает, я, пожалуй, повторю совет сказанный вчера: просто будь осторожнее. Если разразится скандал и её отец сочтёт себя оскорбленным, то это едва ли поможет тебе заполучить свою красавицу. Научись ждать.

Остаток дня Ингвар провёл в размышлениях, несколько месяцев назад он уже задавал себе вопрос, возможна ли для него смена веры. Тогда его ответ казался однозначным. Что изменилось с тех пор? Многое. Тогда он не был знаком с Ануш. Как всё меняет появление женщины! Вещи, которые совсем недавно казались такими простыми и ясными, вдруг приобретают причудливую форму и поворачиваются неизведанными гранями. Всё запуталось, но молот Тора на шее по-прежнему остаётся подарком отца, и Ингвар никогда его не снимет. Юноша по-прежнему иногда обращался к отцу в мыслях, теперь, когда столь сильно пошатнулись его духовные убеждения, образ Хельга оставался для него единственной незыблемой величиной в мире.

Влюбленный молодой человек – это всегда клубок противоречий. Сладостное чувство блаженства в нём наистраннейшим образом сочетается с постоянной тревогой о будущем, а стремление наслаждаться мгновением – со страхом, что всё вот-вот закончится. И хотя Ингвар наслаждался каждым днём, назойливая мысль «скоро что-то должно пойти не так» не давала ему покоя.

Как часто бывает, эта мысль оказалась пророческой. Ануш вдруг перестала приходить на встречи. Ингвар ждал её в обычное время несколько дней, но её пегая кобыла так и не выехала за ворота дома. Тогда Ингвар решил, что если он будет в долине с утра и до вечера, то наверняка застанет девушку. Так остаток недели он выезжал из ворот после завтрака и возвращался лишь к ужину, пропуская и упражнения с Саркисом, и уроки с его отцом, чем немало обеспокоил обоих. Однако и это оказалось бесплодным – Ануш не приезжала. Северянин видел её в доме и во дворе. Она здоровалась с ним, словно ничего не произошло, но взгляд девушки свидетельствовал: у её отсутствия есть веские причины.

Во время одной из встреч во дворе Ануш украдкой передала северянину маленькую записочку. Это стало для Ингвара экзаменом к его занятиям с тер-Андраником – прежде варяг ничего не читал без помощи священника. Когда он сумел разобрать текст, это принесло ему небывалое удовлетворение, как если бы он одолел в поединке соперника, прежде казавшегося непобедимым. Он думал, что, наверное, то же чувствовал в детстве, когда научился крепко сидеть на лошади и впервые пустил её в галоп. Только вот содержание послания радости ему не доставило. Ануш писала, что дядя пригрозил: если она ещё раз выедет за пределы двора одна, то он немедленно заберёт её в дом к отцу, видать у него наконец и правда появились подозрения.

Подтверждение сказанному не заставило себя долго ждать. Варяг, хотя и понял, что его надежды на встречу тщетны, в условленное прежде время продолжал выезжать в долину. Конные прогулки, лишённые теперь бесед с Ануш, не доставляли былого удовольствия, однако помогали проветрить голову после долгих занятий с тер-Андраником. В одну из таких прогулок Ингвар, всё ещё обращавший с надеждой взгляд к деревне, заметил отделившуюся от околицы фигуру всадника. Ануш он бы узнал с любого расстояния, но тут и менее искушенный глаз даже издалека понял бы – в седле мужчина. Северянин сразу догадался кто это, конечно же, Ваган, кто ж ещё, и скачет он напрямик к нему.

– Погожий сегодня день, господин Ваган, – прокричал ему Ингвар по-армянски, когда они сблизились; юноша был рад пустить в дело свои недавно приобретённые знания.

– Господь милостив, позволяет солнцу греть и мерзких Ему язычников, – старый воин не разделял любезного настроя северянина.

– Ваш Господь, как мне удалость узнать, вообще с благоволением относится к язычникам и возлагает на них большие надежды, – не спустил ему Ингвар.

– Не богохульствуй, свинья! Не то мне придётся вырвать твой грубый язык с корнем. С его помощью ты многим можешь задурить голову, но меня в их числе нет. Знай, я слежу за тобой, и очень пристально.

Внутри себя Ингвар с долей язвительности подумал, что, вероятно, недостаточно пристально, вслух же произнёс:

– Не мне хулить Бога, в которого верят мои друзья, я лишь поделился с тобой тем, что читать в вашей Книге. А язык, позволь предупрежу: надумаешь вырвать, следи внимательно – откушу пальцы. – Северянин пытался строить простые предложения, но понимал, что даже в них он делает ошибки.

Ваган сплюнул в сторону Ингвара.

– Ты ходишь по краю очень глубокой пропасти, на дне которой тебя ожидает гряда острых камней. И самый опасный среди этих камней – я. Я не убью тебя за то, чего не видел сам и чего не знаю наверняка, – это недостойно воина и христианина. Но как только ты дашь повод, я позабочусь, чтобы ты об этом крепко пожалел.

Ингвар пожал плечами, помня совет Саркиса, он решил не лезть на рожон, но и на откровенную ложь юноша был не способен. Зная, что подозрения и угрозы Вагана взялись не на пустом месте, он не стал спорить.

– Как пожелаешь, – проронил он и погнал коня прочь.

* * *

Меж тем время царской свадьбы всё приближалось. Вскоре всем обитателям дома тер-Андраника предстояло отправиться в царский город Еразгаворс, где шла подготовка к бракосочетанию. Незадолго до отъезда девушки изъявили желание совершить паломничество в святой Эчмиадзин. Саркис, как только прослышал об этом, сразу предложил, чтобы они с Ингваром взяли на себя труд сопровождающих. Делал он это, разумеется, не ради себя, а ради друга, и он же первым принёс северянину радостную новость. Дорога в Эчмиадзин позволит Ингвару беспрепятственно наслаждаться обществом возлюбленной, причём совершенно законно. Да и самому северянину было любопытно посмотреть, как выглядит главная святыня местных христиан.

Вскоре, однако, поездка вдруг оказалась под угрозой, потому что Ваган высказал опасение, что молодёжь не успеет вернуться до выезда гостей на свадьбу. Времени действительно оставалось немного, и страж решил сыграть на этом. Такое паломничество, да ещё вместе с язычником (что было основной причиной), отнюдь не казалось ему благочестивым. Но усилия его оказались тщетны, чтобы не опоздать на бракосочетание, решили позволить всем паломникам выехать в Еразгаворс прямо из Эчмиадзина.

Так незаметно подошёл и последний день в гостях у тер-Андраника. Ингвар слегка грустил, но предвкушение будущей поездки рядом с Ануш затмевало грусть расставания. Он знал, что многих людей, к которым привык, увидит на свадьбе, но сам дом, ароматные сады долины и дремлющий под лёгкой пеленой тумана Масис – по этим вещам он будет очень скучать. Как бы ни сложилась его жизнь дальше, красота и сладость последних месяцев больше не повторится никогда. В эти месяцы юноша постигал знание древних рукописей и открывал для себя любовь к женщине – прежним он уже не будет. Садясь на коня ранним утром в день отъезда, Ингвар понял: теперь вся его жизнь будет разделена на «до» и «после» этого мирного, но волнительного приключения.

* * *

«Зря Ваган за ними увязался, зачем портить молодежи настроение своей мрачной рожей?» – подумал тер-Андраник, когда паломники отправились в путь. Оживало ранее утро, и хотя священник собирался после вернуться к себе и доспать – накануне он допоздна просидел за книгами – утренние напевы птичьего хора сделали невозможным возвращение к забытью. Масис, склоны которого ещё хранили отпечаток ночной тьмы, безоговорочно приковывал к себе внимание. Тер-Андраник любил смотреть на Гору, потому что к её виду нельзя было просто привыкнуть. Каждый, кто хоть раз в жизни её видел, оставался под её сенью на всю жизнь, по каким бы дорогам он не ходил и в каких бы краях не бывал.

Юноша-язычник, к которому священник успел привязаться, теперь тоже оказался под сенью двуглавой горы. Неизвестно, осознал ли это он сам, но тер-Андраник не сомневался: для парня последние несколько месяцев стали особенными. Чуднее казалось, что особенными эти месяцы стали и для самого тер-Андраника. Северянин впитывал основы христианского учения с поразительной быстротой, но как вызвать у него сердечный отклик, священник не знал. При этом язычник живо схватил видение мира, исповедуемое христианством, и стал для тер-Андраника постоянным обличителем. Юноша изрекал свои краткие филиппики неумышленно, а так, из любопытства. Его незамутненный повседневным христианским благочестием взгляд мгновенно распознавал поблажки и соглашения с совестью, подчас привычные в давно воцерковленном кругу.

«Никогда бы не подумал, что язычники так сильно нам нужны, – внутренне усмехнулся тер-Андраник. Без них наши слова очень быстро начинают расходиться с делом, а мы всегда находим оправдания, почему же это было необходимо. За долгие годы я привык разводить руками и говорить себе „я плохой священник“, настолько привык, что как будто смирился с этим…»

Поднявшись в свои покои, тер-Андраник написал несколько писем и приказал слуге отправить их до обеда. Всё время отпуска он не переставал работать: к нему приходили вести, он отправлял гонцов и соглядатаев и непрестанно писал царю о тех мерах, которые ему следовало принять, готовясь к великому празднеству. На границах было удивительно спокойно, чего священник не ожидал, никто не нарушал мирной жизни крестьян, в пределы армянских земель не вторгались грабители и налётчики, а некогда мятежные князья предавались развлечениям в своих замках. Значит, их усердные труды наконец принесли плоды, и в напряжённой череде воин с соседями и мятежниками появилась передышка, как раз для царской свадьбы. Однако приходили и настораживающие вести.

Тут тер-Андраник ощутил чьи-то руки у себя на плечах. Обернувшись, он увидел Седу; он не слышал, как она вошла в комнату, её поступь по-прежнему была удивительно легка, словно и не было тех двадцати лет, что она разделила с ним.

– Ты опять уснул за столом? – спросила она мягко.

Он взял её ладонь в свою, обернулся и сказал тоном кающегося грешника:

– Даже мирное время не приносит спокойствия царскому советнику, любовь моя.

– Все ещё любовь? Вчера я надеялась, что ты придёшь… Если даже здесь я занимаю в твоих мыслях так мало места, то боюсь представить, каков ты вдалеке от меня.

– Чем дальше я от тебя – тем больше я о тебе думаю, – тер-Андраник хотел, чтобы это прозвучало успокаивающе, но когда услышал свои слова, то сразу понял, какую глупость сморозил.

– Что же, тогда мне, наверное, стоит выйти за дверь, – едко сказала Седа. Неловкое молчание. Женщина вздохнула и направилась к двери.

Она выходила так множество раз, но потом всегда возвращалась. Тер-Андраник отпускал её множество раз, ведь он знал, что она его неминуемо простит. Простит, потому что любит, потому что дала клятву перед Богом и людьми, и простит, потому что «знала, за кого выходила замуж» – ведь их брак – тот счастливый случай, когда желание юной невесты совпало с желанием её родителей. Однако каждый раз, когда он позволял ей вот так вот уйти, а потом вёл себя как ни в чём не бывало, будто размолвки и не было – каждый раз он чувствовал, что кладёт между ними небольшой кирпич. Со временем этих кирпичей хватило на целую стену. Иногда он разбивал какие-то части этой стены, иногда это делала Седа, но разрушить преграду до конца уже не удавалось. Тер-Андраник проводил жену взглядом; он вдруг отчётливо ощутил, что сегодня хочет, чтобы всё прошло иначе. Священник порывисто встал и вышел, вернее, почти выбежал вслед за женой.

– Постой, только ты вышла, и сразу ни о ком другом думать не могу – значит, и правда всё так работает! – сказал он. Обратить всё в шутку – последний выход для мужчины, когда ссора неизбежна.

Седа помедлила мгновение, и муж взял её за плечи, а затем прижал к груди. Она обхватила его руками и тихонько всхлипнула.

– Наконец-то ты вернулся!

– Уж две луны прошло, как я здесь.

– А вернулся только сегодня! – Седа продолжала всхлипывать.

Тер-Андраник не был мастером по утешению рыдающих женщин, но к своей жене подход знал. Тихим и вкрадчивым голосом он начал говорить с ней о прошлом, об их молодости и о том хорошем, что их связывало. Прошлое – вернейшее снадобье, если в нём есть хоть что-то общее, то этим можно залечить любую рану. Вскоре жена смогла отвечать тер-Андранику, а затем и улыбаться.

– Я думала, ты так и променяешь нас на общество своего северянина, – сказала Седа, совсем успокоившись, когда они вошли с ней в их совместные покои.

– Он смышлёный парень, да и здорово помогает мне взглянуть на себя со стороны, – отозвался тер-Андраник.

Седа задумчиво посмотрела в окно и обвела взглядом комнату, словно перебирая в голове возможные слова для ответа.

– Да, я и хотела на него злиться, но у меня не получалось, у него очень светлое лицо. Поэтому я злилась на тебя. В конце концов, виноват во всём именно ты.

– Да, это моя святая обязанность – быть во всём виноватым, – священник усмехнулся.

– И как язычник, делает успехи?

– О, да! Временами мне казалось, что я нашёл ученика, о котором мечтал всю жизнь, даже с нашими детьми я не занимался с таким удовольствием.

Это снова был промах, но Седа уже растеряла настроение ссориться.

– Потому что то были дети, с ними тебе не хватало простора для полёта твоей мысли, а тут взрослый, да ещё и язычник, – всё что нужно, чтобы почувствовать себя святым апостолом.

– Знаешь, это не так-то просто, чувствовать себя апостолом… – тер-Андраник вспомнил все их споры с северянином. – У парня на всё своё мнение и своё понимание, он путается, но ещё с первых наших бесед я понял, что его так просто не убедишь.

– Поэтому тебе и было с ним интересно. И, кажется, не одному тебе.

– Ты про Саркиса? Да, я рад, что они подружились.

Седа спрятала усмешку в плечо мужа.

– Нет, я не о нём, а о нашей гостье.

– Ануш?!

– Мужчины вечно блещут своей мудростью, но иногда не видят того, что у них под носом!

Тер-Андраник шумно вздохнул и даже встал на ноги. Он вновь всё упустил, если со сватовством царя он, по крайней мере, подозревал, то здесь его поразила полная слепота.

– Бедный мальчик! Нет ничего удивительного в его влечении, но красавица наверняка осадила его чересчур резко.

Теперь Седа рассмеялась в голос.

– Как я уже заметила, не ты один нашёл его занятным. Я порой закрывала глаза, хотя и знала, что они видятся в долине. Но не бледней так, и я сперва разволновалась, но теперь подлинно знаю, что ничего страшнее невинных бесед во время их прогулок не случалось, – женщина искоса взглянула на мужа. – Я тоже была молода, потому не стала лишать бедную девочку этого, тем более что её дядя относится к своим охранительным обязанностям чересчур уж серьёзно…

– Пускай молитвами святых Гаянэ и Рипсимэ ты окажешься права. Ваган ведь ещё и с ними сейчас поехал. Как бы не было беды!

Священник выглядел обеспокоенным и даже нервным, жена нечасто видела его таким, и сейчас это её даже немного забавляло. Она радовалась, что мужа может встряхнуть нечто помимо государственных дел.

– Не будет, не причитай! – махнула она рукой на мужа. – С ними Саркис и Ани – ребята не дадут им делать глупостей.

– Если бы наш разговор слышал кто-нибудь ещё, то все соседи навеки перестали бы с нами разговаривать.

– Слишком поздно оглядываться на соседей, тебя и так многие считают странным, а с тобой – и всех нас.

Утренние лучи уже заливали всю комнату; даже такие неожиданные новости всё равно не испортили настроения тер-Андраника, ему впервые за долгое время стало спокойно.

– Для одних я не совсем священник, для других и вовсе не совсем христианин. Я нарушитель традиций в глазах многих, и то, что у меня хватает на это смелости, приводит их в ярость, – священник вздохнул и добавил:

– Хотя далеко не во всём они неправы.

– Зато ты честен и искренен. Возможно, ты видишь в жизни самое важное, в отличие от них.

В голове у тер-Андраника мелькнуло, что он успел забыть о житейской мудрости жены. Всё-таки он непроходимый дурак, что не говорил с ней по душам так долго.

– То, что наиболее важно, – скрыто от современников. Семена грядущего произрастают во тьме. Так что только время рассудит нас. А сейчас я могу лишь раскаяться в том, что так мало говорил с тобой и успел позабыть, какую радость это мне приносит!

Священник не видел лица Седы, она сидела, облокотившись на него сзади, но даже так он живо почувствовал, как от неё накатило волной радости. Иногда женщинам нужно совсем немного, чтобы преобразиться.

– Твой сын говорил мне, что ты вспомнишь об этом рано или поздно, – прошептала Седа.

– Саркис? С тех пор как он вырос, мы беседуем с ним всё реже и меньше. Мне кажется, между нами выросла преграда, называемая «уважение к отцу», – он невесело усмехнулся. – В последний раз мы говорили, когда он заикнулся о постриге. Он не возвращался к этому?

Седа ответила со вздохом:

– Об этом он не рискует говорить и со мной, знает, что если он примет такое решение, то разобьёт мне сердце.

– Он ещё мальчик. Нужно подождать. Но если это стремление сохранится и в зрелом возрасте, то мы не имеем права его останавливать.

Жена молчала. Она слишком любила сына, чтобы представить его бездетным и отрешившимся от мира иноком. Затем она заговорила, и в голосе её чувствовались вновь подавленные слёзы.

– Я не вынесу ещё одного странствующего божьего слугу в нашей семье.

Вновь повисло молчание, тер-Андраник, нарушив его, сказал:

– Это моя вина. Перед тобой и перед Богом. Из-за меня ты боишься решений нашего сына. Я священник, семья которого несчастна. Священник, из-за которого боятся священников… И что уж… священник… по вине которого умирают люди.

– Но не от твоей руки, – быстро и суетливо вскричала Седа. – Прости меня, милый, мы только хорошо заговорили, а как всегда. Не думай об этом…

– Мне не под силу об этом не думать. И ведь нет и дня, чтобы я об этом не вспоминал хоть на миг. Я часто вижу их лица перед сном, ведь почти каждый раз, после каждой битвы, когда я смотрю на павших, я понимаю: их кровь лежит и на мне. Я вижу их лица и когда подхожу к престолу… Но не будем. Довольно тебе и других забот.

Седа несколько раз жарко поцеловала его шею и затылок, а после, пересев так, чтобы видеть лицо мужа, прошептала:

– Вот уже двадцать лет все твои заботы – мои, поэтому не смей так говорить. Не кори себя. Ты заблудился, Андраник, но если жизнь – это путешествие, как ты говоришь, то можно ли осуждать того, кто однажды сбился с проторенной тропы? Меня выдали замуж за самого искреннего мужчину в мире, и сейчас я вновь убедилась, что это правда.

– Буду молить Бога, чтобы это действительно оказалось правдой.

Он не хотел выпускать жену из объятий. Нет, выстроенная прежде стена никуда не делась. Супруги знали, что недалёк день, когда священник вновь сядет в седло и уедет надолго, и их снова будут разделять обиды, недопонимания и десятки пыльных фарсахов пути. И всё же в это мгновение каждый из них сознавал: судьба скрепила их жизни не просто так и никаким стенам не под силу разрушить эту связь. Солнце взобралось высоко, и двуГлавая гора подёрнулась жаркой дневной дымкой. В голове у священника пульсировали тысячи тяжёлых мыслей, но вместе с ними была и одна светлая: этим утром он поборол свою гордыню не зря. Такие маленькие победы часто бывают самыми сложными… Но маленький поступок грел его душу не из-за религиозных заветов и правил. Просто он любил свою жену.

Глава VI

Древний город Вагаршапат изнывал в лучах полуденного солнца. Всего в дне пути от него расположился Двин – древняя столица, самый оживлённый и богатый город Армении. Ингвар сокрушался, что они там так и не побывают, но успокоился, когда Саркис дал обещание сопроводить его туда после царской свадьбы.

– На Двин не смотрят второпях, там нужно задержаться хоть на пару дней – иначе ничего не поймёшь, – заверил северянина друг.

Дорога до Вагаршапата заняла у них двое суток; под арку городских ворот они въехали затемно, перед этим долго объясняя стражникам причины своего позднего прибытия. В Эчмиадзинском монастыре знали Саркиса, и это решило исход дела, паломников не только пропустили в город, но и сразу нашли им комнаты для ночлега.

Утром, едва рассвело, спутники Ингвара отправились в главный собор монастыря на литургию, и северянин из любопытства пошёл с ними. В Царьграде он уже бывал на таких службах, но это не умалило его впечатлений. Дивное, тягучее, точно надмирное пение, размеренные жесты священников, кадильный дым – всё это завораживало. Однако выстоять литургию целиком язычнику было не под силу. Он долго любовался ходом службы и украдкой посматривал, как шевелятся, произнося молитвы, губы Ануш там, в женской половине храма; но когда подошла к концу литургия оглашённых, язычник вышел из церкви и решил пока посмотреть город.

Топор северянин оставил в комнате, хоть ему и не хотелось этого делать. Древний старец-монах, провожавший их от ворот до келий настоял, чтобы язычник «ходил по святой обители без оружия и не гневил Бога». Видя, что Ингвару не хочется расставаться с топором, он с укоризной взглянул на юношу и сказал:

– Сынок, то всего лишь кусок железа на деревяшке, не давай ему владеть твоим сердцем.

Северянин сдался и теперь исследовал окрестности безоружным. Город Вагаршапат и Эчмиадзинский монастырь под толщей веков существования срослись воедино. За невысокой, но крепко сложенной городской стеной соседствовали церкви, каждая из которых стояла здесь уже не одну сотню лет, и дома с монашескими кельями. Жилища мирян строились поодаль особняком, но всё же достаточно близко, чтобы создавать для монахов постоянные искушения мирской жизнью. Как рассказывал Саркис, дух здесь всё же возобладал над плотью и благотворное влияние монахов на горожан оказалось сильнее соблазнов. В городе не было публичных домов, а на постоялых дворах не упивались вином даже приезжие гости, словом, здесь безраздельно царили мир и спокойствие, порой даже чрезмерные. Это не лучшим образом сказалось на делах торговых. С течением времени почти все сделки перетекли в близлежащий Двин, который был на полторы сотни лет моложе Вагаршапата, но быстро обошёл его в размерах. Жители по сему поводу беспокойства не выказали, а монахи так и вовсе тихо радовались. В конце концов в Двин перенесли даже престол католикоса армянской церкви, и больше уж ничто не нарушало монастырского умиротворения этого солнечного святого города. Пока политические страсти, амбиции завоевателей и алчность купцов разрушали и приводили в запустение армянские столицы, Вагаршапат стоял себе век за веком, а если и становился добычей недругов, то всякий раз отстраивался заново.

На улицах то и дело встречались монахи, воины и паломники – местные миряне подчас терялись среди них. Ингвар бесцельно бродил между зданий, и на душе у него было хорошо. Дорога от дома тер-Андраника прошла славно; хотя с ними и ехали Ваган, несколько служанок и две пожилые воспитательницы, молодые люди весело общались между собой, презрев всяческие условности. Даже Ани показалась Ингвару довольно любезной, чего раньше за ней никогда не водилось. День избавил северянина от неприятных переживаний прошлых дней, ведь Ануш была рядом, и теперь северянину снова не хотелось пускать в голову тяжёлые мысли. Он счастлив сейчас, а уж потом что-нибудь придумает.

В задумчивости юноша сам не заметил, как сделал круг и вернулся к собору, из которого вышел. От величественного здания с остроконечным куполом веяло седой стариной. Прежде христианского храма здесь был алтарь поклонявшихся огню язычников, но когда святой Григорий узрел на этом месте сошествие Небесных Сил, то будущее святилища изменилось коренным образом. Теперь всякий армянин, будь то князь или крестьянин, относится с трепетом к каждому камню, что лежит в основании Эчмиадзинского собора, ставшего отныне символом победы креста на этих землях.

Судя по пению, служба ещё не кончилась. Дверь отворилась, и из синеватой полутьмы собора потянуло сладким ароматом ладана, в проёме появилась Ани. Узнав Ингвара, она улыбнулась и кивнула ему, а затем подошла ближе.

– Устаю, – проговорила она. – Службы такие длинные, что у меня не выходит выстаивать их целиком, приходится делать передышку.

– Мне об этом можешь не рассказывать, – отозвался Ингвар. – Я уже давно тут разгуливаю.

Беседа оборвалась, молодые люди почувствовали неловкость, и тут Ани будто невзначай обронила:

– Знаешь, что бы там кто ни говорил, я думаю, что у вас есть будущее…

У Ингвара немного перехватило дыхание, к подобным разговорам с Ани он готов не был.

– Какое будущее? – спросил северянин, пытаясь изобразить спокойное удивление.

– Какое будущее! – передразнила его Ани и рассмеялась смехом своего отца. – У тебя совсем не выходит притворяться, и ты меня прекрасно понял…

Северянин не нашёлся с ответом, а девушка продолжила:

– Сейчас на службе я вдруг совершенно точно ощутила, что у вас есть будущее, каким бы сложным это всё ни казалось. Молодые люди не так уж и часто женятся по любви, но вся ваша история настолько удивительна, что мне просто не верится в случайность этого.

– Но откуда ты всё знаешь? – то, что Ингвар полагал тайной, судя по всему, знал уже всякий прохожий. – Неужели я настолько глуп, что один пытаюсь скрыть очевидное? И почему тогда Ваган до сих пор всего лишь злобно смотрит на меня исподлобья… Мне казалось, что он привык действовать решительно!

Ани поправила расшитое золотыми узорами платье и жестом пригласила Ингвара пройтись. Глядя на девушку, северянин понял, что всеми своими повадками она куда больше похожа на тер-Андраника, чем её брат. Те же резковатые движения, живая мимика, движения бровей, от Седы дочери достались только глаза.

– Не бойся, – спокойным голосом продолжила разговор Ани. – Ты прав, если бы об этом знали все, то Ваган уже попытался бы лишить тебя головы. Но я – не все. Ты недооцениваешь откровенность разговоров между подругами, – она снова рассмеялась.

Ингвар стёр рукавом пот со лба. Солнце начинало припекать.

– И Саркис тоже знает, – Ингвар говорил утвердительно, но в его взгляде читался вопрос, ему было любопытно, как девушка отреагирует на это.

– Правда? – удивилась Ани. – Мне он об этом не рассказывал. Что ж, значит, мы с моим братцем совсем потеряли прежнюю доверительность, впрочем, оно, наверное, и к лучшему. Только не слушай его очень уж внимательно, он никогда не был силен в таких делах.

– Тебе ещё не пора внутрь? – спросил Ингвар, обернувшись в сторону храма.

– Да… – немного рассеянно ответила Ани. – Скоро пойду. Хотя наверняка ещё довольно рано. В общем… Я сказала, что хотела, можешь мне и не верить.

– Теперь уж нет… – протянул северянин; в словах девушки ему вдруг привиделась надежда на то, что все сложности их с Ануш положения разрешатся сами собой. Он знал, что твёрдых оснований для этого немного, потому прятал свои страхи за радостью и счастьем текущего момента. Всякий раз, когда юноше приходилось выбиваться мыслями за его пределы, на душе становилось тоскливо. Но на сей раз этого не произошло, быть может, от того, что Ани дала Ингвару соломинку, за которую тот был рад схватиться.

– Такие истории, как ваша, должны заканчиваться красиво. Вернее, не заканчиваться, а продолжаться… – Ани пристально посмотрела на него. – Ты знаешь, что ты похож на моего отца?

Ингвар ожидал услышать что-нибудь более обнадёживающее и ясное, не говоря уже о том, что при всём расположении к тер-Андранику именно сходства с ним юноша не ощущал.

– Лестное сравнение! Хотя и несправедливое, – покачал он головой. – Мне с твоим отцом есть о чём говорить, а ещё он лучший учитель, что мог мне попасться, но общего у нас очень мало.

– А то, что ты так молод, а тебя уже занесло на другой край мира от твоих родных земель? И главное, что тебе это нравится? Отец и сам жил именно так, оттого вы и сошлись легко, – Ани умолкла, точно определяя, действуют ли её слова. – Так вот, моя мать вышла за него замуж по своей воле, потому что любила, и, как она рассказывала, никто бы не смог помешать ей в этом желании. По большой любви выходят замуж именно за таких, как вы… – она осеклась. – Только в остальном не будь как мой отец. Бог ведь неспроста дал вам эту любовь.

– Возможно, ты и не знаешь, о чём говоришь… – замечание пришлось некстати, но Ингвару отчаянно хотелось, чтобы разговор перестал быть таким откровенным. – Даже друг с другом мы не говорили о любви, откуда тебе всё это знать?

– Ты снова недооцениваешь откровенность подруг, – хитро улыбнулась Ани в ответ и подняла бровь точь-в-точь как её отец. – Мне пора идти, я и так позволила себе слишком длинный разговор, да ещё перед походом к святой чаше.

Девушка отправилась к тяжёлым дверям собора, а Ингвар задумчиво провожал её взглядом. Он опустился на туфовый парапет в дюжине шагов от храма. Переливистое богослужебное пение ласкало слух, юноша чувствовал тепло прогретого солнцем камня, о том, что лето кончилось, напоминали только порывы ветра, день ото дня становившиеся холоднее. Осень здесь наступала позже, чем в родных краях Ингвара, и была теплее, даже чем лето, к которому он привык с детства. По сути, настоящая осень здесь начнётся только к тому времени, когда родной ему Волхов подёрнется льдом, а пороги отцовского дома заметёт снегом на несколько саженей вверх.

Эту зиму юноша точно проведёт вдали от дома; как бы ни повернулась его изменчивая судьба, путь до отчего порога займёт немало месяцев. Даже если он сейчас вернётся к стоянкам русов… Ингвар бесцельно смотрел по сторонам; на каменные плиты под его ногами опустился неведомой породы жук. Жук постоял на месте, а потом начал метаться по плитам взад-вперёд, никак не сумев определить, в каком же направлении ему всё же двигаться. Немало времени прошло, прежде чем жук вновь расправил крылышки и улетел. Впрочем, недалеко: он сел шагах в пяти от прежнего места и принялся за старое. Ингвар наблюдал за насекомым с вниманием скучающего человека, пресытившегося видами местных красот. «Вот глупая тварь, – подумал юноша. – Век этих букашек – всего-то пара недель, а он тратит столько времени на метания по одинаковым плитам без всякого смысла». Повторив эти слова про себя ещё раз, он вдруг рассмеялся. «А чем мы лучшего его? – думал он. – Просто наши плиты чуть-чуть побольше, а сам-то жук наверняка воображает о себе не меньше нашего. Интересно, если кто-то смотрит на нас сверху, ему не хочется также крикнуть нам: „Глупые твари, чем вы занимаетесь всю свою жизнь?“ Отец всё же ошибался, если боги видят нас так же, то им должно быть всё равно, кто сильнее, кто храбрее и кто лучше владеет мечом, как и мне совершенно наплевать на внутренние качества этого жука. Тут поневоле захочешь, чтобы был Бог, от которого не веяло бы равнодушием. Тер-Андраник верно сказал, что христиане любят своего Бога за то, что он принял в их судьбе личное участие, пожертвовал собой. От богов такого нечасто дождёшься».

– Ингвар, сын Хельга! Вот так гость! – прервал его размышления знакомый голос. Со стороны домов для братии с улыбкой от уха до уха к нему направлялся тер-Погос, с которым они познакомились ещё на «победном» пиру у тер-Андраника.

Ингвар махнул ему рукой, подойдя, священник произнёс весело:

– Всё-таки решил лично убедиться в моих словах? Очень рад, очень рад! Хоть ты и язычник, ты должен иметь возможность насладиться обителью истинного Бога.

Ингвар пропустил мимо ушей это проповедническое замечание и спросил:

– Мои друзья выстаивают вашу непомерно длинную литургию, а почему ты не в храме?

– Сегодня не моя череда, – наморщил лоб тер-Погос. – Да и служу я, собственно, не здесь. Моё место – храм святой мученицы Рипсимэ, вы должны были видеть его, въезжая в город, он стоит у самой крепостной стены.

– К сожалению, мы приехали уже за полночь и кругом была кромешная тьма, но я наслышан об этом месте и непременно хочу там побывать.

– Побываешь! Это великое место, именно там в тёмные времена казнили святую мученицу Рипсимэ, а с ней ещё четыре десятка девушек-христианок. Ты же знаешь, за что их казнили?

– Да, Саркис рассказывал, – как будто нехотя ответил Ингвар.

– Прекрасно! Да, за отказ выйти замуж за язычника девушку и всех её спутниц побили камнями. Ну, вернее, прекрасно, что ты это знаешь! В том, что её убили, ничего прекрасного нет. Хотя… Смерть за Христа – это тоже прекрасно, теперь эти мученицы – пример для всех армянских девушек.

«Да уж, надежд у меня всё больше и больше, – подумал Ингвар. – Хотел бы я знать, каким образом Ани удалось разглядеть наше счастливое будущее?»

– У вашего народа достойные женщины, – ответил он затем, и эти слова были сказаны от всего сердца.

– Не стану с этим спорить, – довольно закивал тер-Погос. – Все они – добрые христианки.

Ингвар не знал, радует ли его последнее замечание священника, но решил, что выражать своё мнение вслух не стоит.

– А тер-Андраник почтил нас своим присутствием? – спросил тер-Погос, видимо, почувствовав, что молчание затянулось.

– Нет, ему нужно уладить много дел перед поездкой на свадьбу царя Ашота, я приехал в обществе его старших детей.

– Ох уж эта царская свадьба, не знаю, откуда на неё золото, но, кажется, торжество планируется великое! Хотел бы и сам присутствовать, но боюсь, что не предложат. Сегодня обедаю у князя Петроса, государева наместника в Вагаршапате, быть может, он пригласит присоединиться к его свите.

– Буду рад встретиться с тобой и там! – несмотря на слегка пренебрежительный по отношению к северянину тон священника, Ингвару тер-Погос нравился. Этот священник вёл себя искренне и добродушно. Сложно злиться на человека, даже когда он не прав по отношению к тебе, если не чувствуешь в нём внутренней злости.

– Кстати, – вдруг встрепенулся его собеседник, – а вы уже знакомы с князем Петросом?

По дороге Саркис успел рассказать, что с наместником Вагаршапата он хорошо знаком через отца и к нему непременно стоит заглянуть в гости.

– Нет, лично не знаком, – тут Ингвар вспомнил, что слыхал имя наместника и до их поездки. – Говорят, он приезжал к тер-Андранику с месяц назад, но я его не застал, поэтому знакомство с ним ещё впереди.

– Так зачем его откладывать? Уверен, князь будет рад… Нет, он даже будет оскорблен, если вы не уважите его встречей. Решено! – громко заявил священник, и по тону было ясно, что мнение северянина и его спутников уже значения не имеет. – Сегодня мы отобедаем у князя Петроса вместе!

Ингвару ничего не оставалось делать, как согласиться. Саркис нередко припоминал ему, мол, они ответили далеко не на все приглашения, из полученных за последние несколько месяцев, так что нечего прибавлять к ним ещё одно неотвеченное.

– После полудня я пришлю за вами человека, – подытожил тер-Погос, но потом замялся. – Я же не знаю, где вы остановились… Ладно! Узнаю у отца-гостиничего.

На этом они распрощались, и юноша вновь остался один. «Да когда же кончится эта служба», – мрачно подумал он. В Царьграде северянин любил христианские богослужения, однако они всё же куда приятнее, когда нет необходимости дожидаться их конца, словно цепному псу. Царьград раньше казался ему самым ярким приключением его жизни, но, судя по всему, тогда он ничего не знал о приключениях. Да, такого пышного великолепия и таких восхитительных контрастов, как в Новом Риме, здесь не было, но зато здесь его пронесло через столько головокружительных событий, что царьградские открытия и откровения поблекли. Даже местные христиане нравились ему больше, в отличие от безопасной столицы ромеев, тут им приходилось бороться за право свободно чтить своего Бога. Их упрямая вера подкупала, как и их упорство, с которым они вновь возводили разрушенные церкви и ставили на обочинах дорог камни-кресты.

Ветер трепал его волосы, проходящие мимо монахи ёжились под резкими порывами, но Ингвар радовался. Ни одно лето на его родине не обходилось без такого ветра. Северянину он вовсе не казался холодным, скорее освежающим, как в детстве после жарких дней на вечерних соботках. Когда девушки плели венки и вся молодежь собиралась к кострам в дни Ярила и Мокоши. Воспоминания. Давно он к ним не возвращался. Треск горящих бревен, девичий смех, незатейливые мотивы пастушьих дудочек… его сестры вместе со всеми смеются и перешептываются… Нет, сейчас не время вспоминать об этом. Ещё не один кулачный бой на Волосов день он пропустит, и не один костер на Мокошу сгорит без него. Наверное, так Гишеро и написал свою песню.

«Странная штука – тоска, – подумал Ингвар. – То кажется, что столько всего вокруг происходит и неоткуда ей взяться, а она вот – тут как тут». Никогда не знаешь, в какой момент она накатит и когда пройдёт. Всё-таки сколько ни смотри по сторонам и сколько ни разгоняй мир вокруг себя – всё равно, если захочет, она явится и никого не спросит. Скорей бы Ануш вышла», – вздохнул он внутри себя, с ней тоска не мучила его никогда.

И вот двери собора раскрылись, и наружу повалил народ, впрочем, повалил – громко сказано, день был непраздничный, и на литургию пришли пара десятков человек. Увидев друзей, Ингвар устало помахал им рукой.

– Ты как, не умер тут от скуки? – спросил Саркис.

– Нет, – ответил Ингвар, хотя правдой это было лишь наполовину. – Я даже провёл время с пользой, можно сказать.

– Многое успел увидеть?

– Дело не только в этом – я раздобыл нам приглашение на обед.

Все оживились, когда Ингвар изложил суть дела, Саркис деловито кивнул:

– Хорошо. Князя уже и так известили о нашем прибытии, и обед у него – самое то. Но пока было бы неплохо отдохнуть.

Они двинулись по мощёной площадке в направлении гостевых домов. Молодые люди шли все вместе, Ваган держался чуть поодаль, ближе к служанкам Ани – в монастыре было безопасно, и охрана его племяннице не требовалась. Слева от них раскинулся сад, где над пёстрыми цветами высились раскидистые кроны каштанов, а справа лежала коричнево-зелёная равнина, за которой едва угадывались очертания Масиса – день задался солнечный, но гора скрывалась, точно за пеленой тумана. Чуть ближе, играя разными оттенками бурого и рыжего, поднимался остроконечный купол церкви святой Гаянэ.

– Вон туда, к югу, – проговорил Саркис, указывая в сторону равнины, – уходит дорога в Сюник. Как-то раз в детстве отец взял меня с собой в Ехегяц-Дзор, мне было ужасно любопытно, но мать выступала против. Дело в том, что стояла уже поздняя осень и в такое время в горах опасно. В тот год зима наступила рано, и на обратном пути нас так завалило снегом, что кони едва могли переставлять ноги. Я думал, что мы замёрзнем насмерть, но отец нашёл пещеру, и в ней оказались три вязанки дров. Как выяснилось, это не было чудом, они специально держат такие пещеры для своих людей. В итоге уже дома я слёг с жаром и простудой, но это путешествие запомнилось мне таким захватывающим, что я стал проситься с отцом всякий раз, когда он уезжал.

– И как? – спросил Ингвар. – Брал?

Саркис покачал головой:

– С тех пор почти что нет, очень редко, пока я не повзрослел. А уезжать он стал напротив – часто.

– А когда ты повзрослел, – вмешалась в разговор Ани, – то и сам стал пропадать с отцом, предоставив нас с младшими матери.

– Таков путь всех мужчин, – поморщился Саркис. – Хотя наш отец этим и злоупотребляет.

Ани усмехнулась:

– Мужчины любят этим прикрываться, но пути у них у всех разные, – голос её звучал дерзко и с вызовом.

– Меня вот отец и вовсе оставлял дома всё детство, – Ингвар предпринял отчаянную попытку повернуть разговор в более мирное русло. – Пока мне не исполнилось тринадцать, я всегда был дома, с матерью и сестрами, а походы за море длятся долго. Но мне нравилось, детей было много, и мы умело находили себе приключения, даже не уезжая далеко.

Ануш поняла замысел Ингвара и тоже поведала историю о том, как её отец отсутствовал целых три года, совершая путешествие в Иерусалим. Оно в итоге не привело к выгодным сделкам, но зато отец оставил вырезанный из ствола цирана крестик прямо у Гроба Господня и заплатил одному монаху-египтянину, чтобы тот поминал всю его семью у подножия Голгофской горы каждый день.

– Наверное, лучше всего выходить замуж за пахаря, – не успокаивалась Ани. – Они всегда дома и привязаны к своему урожаю, им нельзя сбегать от жены на три года.

Саркис раздражённо цокнул языком:

– Можешь попробовать, сестра, то-то отец порадуется, – затем он прибавил тоном настоящего старшего брата: – Мы находимся в святом месте, воздвигнутом в память о терпении дев-мучениц, так что будь добра, найди и в себе самую малость этой христианской добродетели.

Ани обиделась, Ингвар улыбнулся. Ему вспомнились недавние хвалебные рассуждения тер-Погоса об армянских христианках. Вполголоса северянин обратился к Ануш:

– Я успел заметить, что многие христиане мечтают о мученическом венце. Для тебя пострадавшие здесь девушки тоже пример для подражания?

Ануш ответила не сразу, точно думала над каждым словом:

– Они пример для всех нас, но боюсь, что я бы, как они, не смогла…

Здесь девушкам пришлось свернуть к женским дворам; солнце подступало к зениту, и воздух прогревался всё сильнее. «В этом и заключается женская сила, – подумал Ингвар. – В отличие от мужчин они не бахвалятся и не обещают больше, чем могут. Поэтому они всегда и будут превосходить наши ожидания».

– Скорее бы уже обедать, – рассеянно произнес Саркис.

* * *

Обед не заставил себя долго ждать. Едва юноши успели вздремнуть, как явился посланник от князя Петроса и попросил следовать за ним. От предложения подать носилки или арбу они отказались. Хотелось пройтись пешком. Дом наместника стоял в самом центре города, он был, как большинство жилищ богатых людей, сложен из туфа и украшен барельефами и портиками в эллинском стиле.

Когда они вошли, выяснилось, что хозяин задерживается по делам города, поэтому гостей встречала его жена. Её звали Астхик – грузная, внушительная женщина с зычным голосом. Она расцеловала Саркиса и Ани, точно это её родные дети, и сказала, что нарадоваться не может, какими они стали взрослыми и красивыми и как изменились с их последней встречи. Ануш она тоже приветствовала тепло, а северянина смерила испытующим взглядом и сказала:

– Про тебя мы наслышаны, ты тот язычник! Но за нашим столом рады любому гостю.

Ингвар поклонился, Саркис же не стерпел и вступился за друга:

– Он герой, сражался в царской дружине с предателями Гнтуни – для вас честь принимать его у себя!

Вошедший последним Ваган на этих словах напустил унылую мину на лицо. Астхик словами юноши не впечатлилась.

– Про дружины и битвы больше известно моему мужу и сыновьям, – сказала она. – Но уверена, мой мальчик, что у твоего северного друга есть и свой собственный язык для защиты.

Возможности, что кто-то может не знать родного ей языка, Астхик не допускала. У Ингвара один только вид этой женщины вызвал крайнее расположение, поэтому он ответил ей как мог учтиво:

– Боги, в которых верует мой народ, всегда благосклонны к радушным хозяевам; я рад, что и христианский Бог не воспрепятствует нам разделить трапезу.

– Ну вот и славно, – просто закончила хозяйка, и Ингвар понял: свою учтивость он собирал попусту.

Гостей повели к столу, ломившемуся от разнообразных кушаний. У Саркиса с Ингваром сразу потекли слюнки – не зря они толком ничего не ели всё утро. По одну сторону стола посадили мужчин, а по другую – женщин. Почувствовав немой вопрос северянина, Саркис шёпотом объяснил, что сажать женщин за стол с мужчинами или нет – дело хозяина, а в этом доме женщины (а точнее – Женщина) имели большое значение.

Хозяйка ничуть не смущалась отсутствием мужа, вела беседу с гостями и руководила слугами. В её манере поведения было что-то очень громкое и властное, поэтому все присутствующие чувствовали себя в её обществе точно малые дети. Исключение составлял разве что Ваган, но он вообще сидел с обычным хмурым видом и в разговор не вмешивался. Астхик интересовалась всем, что могли поведать гости, словно мать, чьё любимое чадо возвратилось домой от дневных игр со сверстниками; она расспрашивала о каждом человеке, месте или событии со всей внимательностью. Но в то же время ни на что она не реагировала с чувством. Детские игры – это прекрасно, если они могут развлечь детей, хорошей матери пристало выслушать весь этот вздор как следует, но не относиться к нему чересчур серьёзно. Ингвар думал, что и в этом тоже заключается сила женщин: они никогда не ставят желания внешнего мира выше уюта их родного гнезда. Хотя, может быть, как раз в этом заключается и их слабость, по крайней мере, очень часто именно из-за этого они не могут понять мужчин… «Хватит!» – приказал себе юноша, самым правильным будет признать, что женщины все разные и собирать их качества воедино – большая глупость. Но какая-то сила у них есть, как ни крути, сила, которая всегда будет удивлять мужчин.

Он решил вернуться к общему разговору – его молчание затянулось – такое могли принять за неуважение. Впрочем, добавить к обсуждаемым делам ему было нечего. Астхик выслушав всё, что удалось вспомнить гостям, сама пустилась в воспоминания о молодости, в которой она, оказывается, была близка с Седой, женой тер-Андраника.

– Тогда на плечах у нас лежало куда меньше забот, а в голове ещё не скопилось достаточно рассудка. Мы мечтали о свадьбах, семьях, о том, что будем жить поблизости и когда-нибудь поженим наших детей. А потом она решила выйти замуж за молодого почти священника, что учился здесь. Именно что решила, так-то она та ещё скромница и нечасто проявляла характер, но тут прямо-таки упёрлась… К счастью, Андраник сумел очаровать её отца, он был ужасно обаятелен тогда, а ещё проницателен и хитёр… Я ужасно ей завидовала тогда, потому что меня выдавали замуж за смурного воина из стражи владыки католикоса, он был знатного рода, но до чего скучный! Я боялась, что он будет пропадать, сопровождая владыку в его вечных поездках, но в итоге выяснилось, что у него добрый нрав и что воины из стражи любят оставаться дома побольше, чем иные священники.

– Матушка рассказывала похожую историю, – вздохнула Ани. – Жаль, что в этой жизни так мало зависит от нас.

– Во внешней жизни, – неожиданно проговорил Ингвар. – Но всё самое интересное происходит внутри человека.

Все удивлённо обернулись к нему, и северянин смущённо добавил, обращаясь к Ани:

– Так говорил твой отец. Не знаю, почему вспомнил.

– Значит, годы не смогли отнять у вашего достойного отца остроты языка! – вздохнула Астхик.

На этих словах в коридоре послышался шум, означавший, что наконец явился хозяин. Князь Петрос – крупный, под стать жене, человек с одутловатым лицом, которое обрамляла окладистая чёрная борода лопатой. Он сдержанно поздоровался со всеми и справился о здоровье родителей. Когда очередь отвечать на этот вопрос дошла до Ингвара, северянин сказал, что мать он не видел уж больше года, а отец, вероятно, мёртв. Князь Петрос на несколько мгновений застыл с каменным выражением, близкие ему люди знали: это признак размышлений над ответом; когда мысли отхлынули от лица, он повёл бровями и проронил:

– Понимаю.

Низкий, басовитый голос и размеренный говор не оставляли сомнений: Петрос действительно взвешивает всё, что говорит. После этого содержательного диалога он представил гостям своего сына – высокого пухлощёкого парня лет семнадцати с мягкой редковатой щетиной. Дети тер-Андраника уже были с ним знакомы. Вместе с ними вошел и тер-Погос.

После появления хозяина обед начал развиваться по застольному распорядку, с которым Ингвар уже неоднократно имел дело: произносилось много тостов, давалось много дружеских обещаний, а блюда поедались с утроенной быстротой. Астхик осталась за столом, но говорила значительно меньше, зато её место в разговоре неожиданно занял Ваган. Прежде воин сидел за столом хмуро, ел без аппетита и пил молча, но с появлением на обеде ещё одного мрачного человека неожиданно оживился. Теперь на пару с хозяином они обсуждали прошлые походы, армянских князей, в именах которых (сплошь Васаках, Ашотах и Смбатах) Ингвар снова запутался, и варваров-соседей, коими считались все, кроме, пожалуй, греков.

– А правда, – обратился князь Петрос к Ингвару, – что в северных предгорьях Кавказских гор живут народы столь дикие, что у них в обычае спускать своих стариков в горящих телегах с горы, когда те становятся слабыми и бесполезными?

Ингвар пожал плечами, тут все знали, что он гость издалека, и в этой связи любые вопросы по далёким землям, вне зависимости от того, был он там или нет, направлялись ему.

– Мир велик, – ответил он. – Я видел лишь малую его часть, быть может, мой отец и его прежние соратники и бывали в этих краях. На рубежах Хазарских земель мне приходилось биться со свирепыми касогами, а некоторые из нас прежде ходили вместе с хазарским царем Аароном против царя ясов. Но ясы чтут вашу христианскую веру, а те касоги, которых я встречал, относятся к старикам с почтением. А что за их землями – мне в точности неведомо. Говорят, что там живут исполины и карлики и что там есть колдуны и провидцы, которые заговаривают духов, собирают ядовитые и целебные травы и гадают по бараньим костям.

– Вполне возможно, – кивнул тер-Погос. – Для язычников это обычное дело. В языческие времена их обряды и жертвоприношения совершались даже здесь, на местах наших святых церквей. Слава Богу, что это осталось в далеком прошлом…

Тер-Погос был из тех христианских священников, что каждую свою мысль заканчивают проповедью. Поэтому Ингвар, по-прежнему оставаясь расположенным к нему, от избытка общения с ним успел устать. Слушая, как тот сводит всё к единой максиме, северянин скучал по беседам с тер-Андраником, глубоким, но ненавязчивым.

– Не так уж и в прошлом, – отозвался князь Петрос. – Люди до сих пор иногда отправляются искать старую ведьму по дороге в Ширак. Мы запретили ей приближаться к обжитым местам, но, по слухам, она ещё жива.

Ингвар оживился.

– Ведьма? А почем знаете, что она ведьма? – у него на родине тоже встречались ведуньи и колдуны, а отец перед каждым походом отправлялся к волхвам, чтобы те по жертвам определили, будет ли предприятие удачным. Ингвар помнил их избы: со звериными черепами и резными мордами-оберегами над окнами и дверями. Однако здесь – совсем другое дело, каковы ведьмы у христиан и как она сумела уцелеть – это было куда занятнее званых обедов.

– Я тоже слышал о ней, – сказал тер-Погос. – Она ведьма, потому что не чтит истинного Бога, дурит людей колдовскими шутками, а главное – она знает толк в ядах. За этим к ней приходят едва ли не чаще, чем за предсказаниями.

– К ней ходят и за более мерзкими вещами, – подала голос Астхик, она говорила с содроганием, и Ингвар понял, что речь идёт о чем-то поистине отвратительном. И всё же это было любопытно.

Посчитав, что обсуждать такие вещи в присутствии женщин не пристало, заговорили о царской свадьбе. Это считалось главным делом во всей стране, и любой неудобный разговор теперь всегда сводили к ней. Много говорили про невесту царя, княжну Саакануйш; расспрашивали Саркиса как человека близкого к Ашоту Еркату, действительно ли государь влюблён, или ему понадобились мечи и поддержка гардманского князя. Саркис отшучивался и отмалчивался – не в его правилах было перемывать своему царю кости за спиной. Говорили и о том, что празднество готовится пышным, и о том, что старый хитрец Саак Севада теперь станет одним из самых могучих князей страны. Он выдал младшую дочь за владыку Сюника, а старшая вот-вот станет царицей – его внуки смогут поделить Армению надвое, если только им удастся договориться.

Но до внуков оставалось ещё далеко, княгиня Астхик резонно заметила, что и дожить-то до тех самых дней непросто; её муж горячо поддержал это замечание тостом за молодёжь.

– Я искренне рад видеть ваши свежие и юные лица за моим столом! – выпитое и съеденное превратило сурового толстяка в самого радушного хозяина в мире. – Вам предстоит жить после нас! Вам предстоит заканчивать наши дела, но это не главное. Главное, чтобы вы успевали жить. Бывает, что молодые люди теряют истинный путь и упиваются жизнью, разрушая себя. А бывает напротив: юноши так пекутся о своём сытом будущем, что забывают чувствовать мир, созданный для нас Богом… И только если вы сумеете уклониться от двух этих пагубных путей – только тогда вы увидите, что есть истинная жизнь. Единственная жизнь, которую стоит прожить! Выпьем!

Ингвар осушил чашу, ему понравились эти слова – он не ожидал услышать их здесь. Правду говорят: «хочешь узнать человека – сядь с ним за стол». Князь Петрос производил впечатление человека грубого и замкнутого, но он оказался способен на удивительно глубокие мысли. Северянин расчувствовался, наполнил чашу вином и, встав, горячо поблагодарил хозяев за гостеприимство – на армянском и на родном языке.

Обед плавно перешёл в ужин и продолжался до слепой темноты. Ближе к вечеру Астхик увела девушек к себе, чтобы не мешать за столом мужчинам. Те же допоздна сидели за кубками, говорили, пели песни, и даже Ваган казался Ингвару дружелюбным в тот вечер. На улице поднялся ветер, поэтому хозяин настоял, чтобы гости остались у него. Разошлись спать глубоко за полночь, в голове у северянина шумело, но зато душа пребывала крепком чувстве, что в его жизни прибавилось настоящих людей, а это дорогого стоит.

Наутро хозяин вновь напустил на себя непроницаемую броню спокойствия, однако тоном, нетерпящим обсуждений, заявил, что гости должны остановиться у него в доме. Отказать ему оказалось невозможно, и вскоре он отправил слуг перенести вещи, а проследить за этим поручил сыну.

Последующие несколько дней паломники провели в молитвах и путешествиях по окрестностям. Язычник Ингвар сперва чувствовал неловкость. Он не мог участвовать в духовных упражнениях своих друзей, но со временем понял: пока христиане молятся, ему ничто не мешает думать о жизни, смотреть внутрь себя и изучать новое. Переезд к Петросу позволил ему продолжить обучение – библиотеки у князя не было, но несколько книг нашлось. Ингвар выбрал «Историю Армении» Мовсеса Хоренаци и единственную имеющуюся книгу на греческом – собрание псалмов царя Давида. Читать без помощи тер-Андраника оказалось сложно, но с каждым днём у северянина получалось всё лучше, а чем лучше у него получалось, тем более захватывающим становилось чтение. Однако раньше Ингвар и представить себе не мог, как долго приходится извлекать из книг знание. Даже если читать бегло (а этого ему пока никак не удавалось), чтобы одолеть одну книгу, могло потребоваться несколько недель или даже месяцев, а он видел полки с сотнями книг. С горькой усмешкой юноша вспомнил свои споры с Рори – тот пророчил ему заточение в пыльной башне с книгами до конца дней. Теперь ему стало ясно, почему тощие учёные мужи из Царьграда не тратили времени на упражнения с мечом, ведь им и так не хватало его для чтения книг. Впрочем, слабый луч надежды давало существование и обратных примеров. Полюбившийся ему Ксенофонт стяжал себе славу мыслителя и писателя, но не меньшую известность он приобрёл и с мечом в руках, как воин и полководец. Тер-Андраник с Саркисом рассказывали ему, что и многие другие древние мыслители перемежали изучение наук с занятиями борьбой. «Эти люди были выдающимися, – думал Ингвар, – да и жили они давно». Но себя-то выдающимся северянин не чувствовал, единственным примером удачного сочетания двух начал, позволяющих умело обращаться и с книгами, и с оружием, он видел в тер-Андранике. Но даже священник, хоть он жил не столетия назад и дышал тем же самым воздухом, представлялся юноше недосягаемой величиной. Недосягаемой величиной с множеством сложностей в своей собственной жизни.

И всё же Ингвар упорно каждый день разбирал слова на иссохшем пергаменте и всё чаще сжимал в кулаке бережно хранимый на груди запечатанный листок. «Скоро придёт его время», – думал он. Не забывал северянин и совет Гишеро: смотреть вокруг как можно больше. Долгие часы они проводили с Саркисом в седле, оставив девушек в монастыре. Разъезжали по окрестностям, говорили с людьми и купались в речках и озерцах, иногда к ним присоединялся даже Ваган. Воин, как обычно, молчал, однако Ингвар, к своему удивлению, заметил, что злости в нём поубавилось. Может быть, причиной тому стал обед (вернее, обед-ужин) у князя Петроса, а может быть, ему стало спокойнее, когда он увидел, как Ануш и Ингвар общаются между собой в обществе детей тер-Андраника. В беседах молодых людей не нашлось ничего предосудительного, убедившись в этом самостоятельно и сняв с них завесу тайны, Ваган избавился от необходимости додумывать их содержание. Ведь самые страшные и неприятные вещи людям свойственно додумывать, в реальности их может вовсе и не существовать.

* * *

Дни в Вагаршапате пролетели быстро, и задерживаться было нельзя – тер-Андраник уже выступил к месту встречи. Саркис посмеивался, что его отец, наверное, никогда не путешествовал с таким большим обозом, ведь с ним сейчас едет жена, прислуга и несколько десятков человек охраны.

По сравнению с этим процессия, выдвинувшаяся из Вагаршапата, выглядела более чем скромно. Трое всадников-мужчин и три крытые арбы, одна из которых постоянно пустовала, ибо девушки тоже предпочитали ехать верхом.

Погода стояла хорошая, Ингвар обернулся в сторону городских стен и в последний раз окинул взглядом гостеприимный город. За крепостными зубцами блестели на солнце кресты, венчавшие остроконечные купола церквей. Вглядевшись ещё дальше, к востоку, он точно различил и величественную фигуру храма Небесного воинства. Его некогда показал северянину Саркис со словами: «Гляди, такого ты не видел и у ромеев». Действительно, собор поднимал свои своды к небу, и его великолепие не терялось даже на фоне величественного Масиса, который с паперти казался совсем близким.

Всё это осталось позади, и очертания строений постепенно исчезали, смешиваясь клубами дорожной пыли. Ингвар снова вглядывался в эту пыль и вспоминал, как в неё погружали тела павших в Гугарке воинов. Теперь в ней тают очертания мест, в которых он был счастлив, а затем появляются новые места, ещё неизведанные. Будет ли он счастлив в них? Неизвестно. Когда рядом Ануш, он может быть счастлив даже во льдах и туманах Нифльхейма. Так что пока оставались поводы для радости.

К вечеру маленький караван достиг города Талин, здесь условились встретиться с тер-Андраником. У крепостных ворот выяснилось, что они не единственные путники, решившие переночевать здесь, во владениях князей Пахлавуни. Множество всадников, повозок и пеших странников толпились у подъёмного моста через ров: представители знатных домов, купцы, простые воины и наёмники. Многие, не чая возможности пробраться за стены, разбивали шатры прямо на зелёных лужайках, ниже города.

– Имеет ли смысл искать ночлег внутри? – спросил Ингвар. – Кажется, что там и яблоку негде упасть.

– Имеет, – заверил его Саркис. – Отец всю жизнь провёл в седле и на постоялых дворах; при всех трудностях такого образа жизни есть и достоинства: он успел приобрести немало друзей.

– Значит, искать нам не придётся?

– Да, один из этих друзей уже приготовил для нас комнаты и горячий ужин, а женщинам, возможно, ещё и горячую воду для омовения.

Саркис самодовольно ухмыльнулся и тронул своего коня – они уже приближались к воротам. Девушек попросили пересесть обратно в арбу, чтобы многочисленные гости города не глазели на них попусту. Солнце уже на треть опустилось за холмы, когда они наконец проехали мимо стражи и оказались на просторных улицах Талина. Ещё пару столетий назад этот город был столицей княжества, одним из крупнейших и наиболее оживлённых поселений края. Теперь же, хотя и утратив свой прежний статус, он всё ещё оставался важным центром для торговли. Здесь никогда не смолкал шум, ведь особенно любили Талин ромейские купцы – для них он был последним перевалочным пунктом на пути к Двину. Некоторые особо предприимчивые армянские торговцы даже заключать сделки предпочитали именно здесь – пока лучшие товары ещё не успели разобрать.

Теперь же, накануне царской свадьбы, тут, в одном дневном переходе от Еразгаворса, собралось великое множество разнообразнейших гостей. Ингвар глазел по сторонам: повсюду сновали торговцы и разносчики, тут и там труппы бродячих актёров наспех сооружали театральные подмостки, и на некоторых из них уже шли выступления. Питейные заведения полнились воинами, купцами и просто всяческими проходимцами, коих привлекают большие скопления народа. Северянин почувствовал словно он в Киеве в дни сбора дружин или же в одном из городов Тавриды в разгар мореходной поры.

Вскоре караван добрался до постоялого двора. Это был большой дом из обожжённого кирпича, вернее даже, несколько домов. Внутри двора их встретил хозяин – жилистый скуластый мужчина, череп которого блестел и искрился несколькими неравномерными залысинами. Мушег – так звали хозяина – увидев Саркиса, невероятно обрадовался. Как выяснилось, он ожидал гостей с утра и уже готовился грустить о потерянных деньгах, ведь половина гостевых комнат стояла пустая, дожидаясь тер-Андраника с семьей, а между прочим, желающих их занять было хоть отбавляй.

– Что мой отец? – спросил Саркис. – Ещё не объявлялся?

– Нет, – помотал головой Мушег. – Я уж и не знал, ждать ли вас в конце концов, ну сейчас-то хоть у меня на сердце отлегло.

– Думаю, отец прибудет ближе к ночи, они в этот раз слишком уж неповоротливы.

Саркис уже собирался уходить, как вдруг Мушег его вновь окликнул:

– А, забыл, постой, Саркис! – он сказал это громче, чем требовалось, поэтому все разом обратились к нему. – Чуть не забыл, вас сегодня уже спрашивали здесь.

Саркис вопросительно посмотрел на хозяина, и тот продолжил:

– Днём спрашивал про вас молодой воин, молодцеватый такой, по его виду можно было сказать, что…

– Что он загнал свою бедную лошадь и весь день глотал дорожную пыль, потому что соскучился! – прозвучал за их спинами знакомый голос.

Все обернулись, в дверях стоял молодой человек, в котором Ингвар сразу же признал Азата. Это неожиданное появление его очень обрадовало, он не видел разведчика с того дня, как покинул царский отряд, а ведь они уже успели сдружиться. Саркис тоже не скрывал радости, Азат подошёл, изящно поклонился девушкам, а затем крепко обнял Саркиса и Ингвара.

– Рад, что мы до сих пор не наскучили тебе, мой северный друг, – с улыбкой сказал он Ингвару.

– Царская свадьба – моя награда, до неё я точно никуда не денусь! – в тон ему ответил Ингвар.

– Бог ты мой! Ты становишься настоящим армянином. Когда ты успел выучиться так говорить?

– У меня были хорошие учителя.

– Не скромничай, у тебя куда больше талантов, чем размахивать твоим страшным топором, – Азат хлопнул его по плечу.

После того, как всем приехавшим показали их комнаты, юноши решили спуститься вниз, в трактир. Девушкам находиться вечером в таком месте было неприлично, поэтому Саркис попросил хозяина принести им еду прямо в комнаты.

В трактире стоял шум, с трудом отыскав свободное место, юноши сели, и, подозвав помощника управляющего, заказали себе настоящий царский ужин – все успели как следует проголодаться. Затем им принесли ячменного пива, и Азат стал делиться новостями из царского войска. Прошедшие несколько месяцев Ашот Еркат занимался подготовкой к свадьбе и посольскими делами. Множество гостей было приглашено, множество писем написано и отправлено. Стране нужен мир и кроме побежденных врагов – этого царь дал в достатке – нужен настоящий праздник. Событие, которое запомнится людям независимо от их происхождения, о котором будут рассказывать в пиршественных залах замков и в кабаках по всем уголкам всех княжеств. Денег на подготовку не жалели, будущий государев тесть Саак Севада тоже раскошелился и оплатил половину расходов, как сплетничали при дворе, но чему многие предпочитали не верить.

– Мне кажется, – сказал Азат, утирая с усов капли ячменного напитка, – если кто-нибудь задумает прогуляться, скажем, по Арцаху, то он может пройти сотню фарсахов и не встретить ни одного человека – все будут на царской свадьбе.

– Ну, тут ты преувеличиваешь, – возразил Саркис. – Отец говорил, что отправил отряды на все рубежи по царскому указу.

– Точность – враг красноречия. С тобой и приукрасить нельзя, – проворчал Азат. – Ну разумеется, никто не бросит границы голыми, я просто хотел показать, какой размах будет у торжества.

Принесли зажаренную на углях свинину, укрытую ломтями лаваша и щедро посыпанную зеленью. Беседа на время смолкла: юноши с увлечением утоляли голод. Следом за хоровацем была подана рубленая баранина, сдобренная травами и завёрнутая в виноградные листья – её тоже прикончили быстро. Завершили трапезу жирным наваристым супом с мясом и хрящами. Слегка осоловев от съеденного, молодые люди, откинувшись на спинки стульев, лениво прикладывались к кубкам. Когда желудок полон и даже чуть-чуть больше чем полон, очень сложно восстановить нить разговора и вообще его поддерживать. Прошло немало времени, прежде чем Азат вновь заговорил.

– Но, честно говоря, я рад, что я всего лишь разведчик государева войска, – сказал он. – При дворе эта подготовка сделала всех ужасно склочными. Даже в войну и то спокойнее, там все хотя бы понимают, что время для ссор и дрязг прошло. А тут сейчас каждый считает своим долгом выпятить свою непомерную гордость. Меня аж злоба берёт. В кои-то веки в стране мир, а этим знатным задницам только дело есть, кто где будет сидеть на царской свадьбе, кого первым пригласили и правильно ли написаны его титулы…

– Ну ты и сам не простой рубака, будь помягче к этим «знатным задницам», – заметил Саркис, опуская очередную обглоданную кость в приспособленный для них горшок. – У твоего отца в землях не меньше трёх замков, верно?

– Верно. Однако мой батюшка предпочёл отправить меня скитаться по горам и лесам в затёртом до дыр плаще, и у меня есть сомнения, что он уступит мне хоть один. Сейчас я – простой следопыт, поэтому имею право злиться на этих гордецов.

– Когда ты женишься, уверен, твой отец не даст тебе пропасть, он просто хочет, чтобы ты повидал жизнь, прежде чем начнёшь зарастать жиром за крепостными стенами.

Азат рассмеялся:

– Одному Богу известно, чего хочет мой отец, поэтому хватит его защищать. Да и тебе хорошо известно, почему я до сих пор не женился.

Ингвар не так близко знал Азата, поэтому слушал больше, чем говорил. Глядя на собеседников, он размышлял, как меняет образ человека знание его родного языка. Во время похода они с Азатом стали неплохими друзьями, но тогда Ингвар не понимал его речи. Теперь же, когда слышишь слова, которые он предпочитает, шутки, которые он рассказывает, совсем по-новому открывается характер человека.

– Да и чёрт бы с ними, с нахарарами, – продолжил тем времен Азат. – Даже царь успел повздорить с братом Абасом.

– Никогда не встречался с царевичем прежде, но тер-Андраник нередко говорил, что он достойный человек, – подал всё-таки голос Ингвар.

– Да, это справедливо, он достойный муж с твёрдой рукой, – кивнул Азат, не видя противоречия.

– Но из-за чего они могли поссориться? – спросил Саркис. – Абас был верен государю во всех начинаниях, и он верил в брата, даже когда у них едва набиралась сотня воинов…

– Да повод будто бы пустячный. Государь не ответил на поздравления с помолвкой от тестя Абаса. А Абас любит свою жену, и тесть его, как известно, сам Гурген Гемрекели. Он хоть и присягал абхазскому царю, но человек влиятельный. Может быть, жена Абаса надоумила, а может, и само собой всё случилось – вы же царский нрав знаете, но в итоге Абас этого не стерпел и сказал, что и самого его на свадьбе не будет. Царь рвал и метал, сказал Абасу убираться, тот уже коней седлал, но потом Ашот сменил гнев на милость. Это похоже на него, он отходчивый же, знаете, сам пошёл к Абасу, и они помирились. Мало того, государь послал брата к князю Гургену с благодарностью и приглашением на свадьбу; вряд ли Гурген явится, но хоть ссору уладили.

Я половину пути сопровождал Абаса, потом мы свернули на Тхпис – нас отправили с посольством к тамошнему эмиру, он тоже поздравления и подарки присылал. Когда ехали, мне показалось, что Абас всё равно обижен на брата… Я даже опасался, что он останется у тестя и не вернётся, но, когда я уже отправлялся к вам, пришла весть, мол, он едет назад с посланниками и подарками от царя Гургена.

– Всё хорошо, что хорошо кончается, – подытожил Саркис.

– Надеюсь, что кончается. Среди тавушских родов тоже есть недовольные, да и в Хачене, как говорят, их не меньше.

Азат огляделся по сторонам, словно выискивая, не подслушивает ли кто, но слова тонули в трактирном шуме, и опасения были излишни.

– Недовольные есть всегда, – срезонировал меж тем Саркис.

– Да уж, пока они кланяются и приводят своих всадников, это не так уж и важно.

– Рано или поздно недовольство кончается мятежом, – заметил Ингвар.

– Думаю, что после того, что мы учинили в Гугарке, желание поднимать мятежи против Ашота Ерката появится нескоро, – Саркис хлопнул кубком по столу.

– Повод выпить! – вскричал Азат, и юноши выпили пиво до дна.

Хмельного народу в трактире становилось всё больше, некоторые кружки, не найдя сидячих мест, располагались ближе к выходу стоя. Тем не менее все вели себя мирно, за весь вечер не случилось ни одной драки, наиболее ретивые начинали петь песни, и им никто не мешал. Большинство людей ехало на праздник, и настроение у них было соответствующее.

– А как тебе Тхпис? – спросил Ингвар. – Я слыхал о нём даже в наших краях, арабские купцы называли его Эль-Тифилис, говорили, что этот город стоит увидеть, ведь из тех, что лежат к нему поблизости, равняться с ним может только Дербент.

– Ничего особенного, – хмыкнул Азат. – Ты Двин видел? Вот это город. А Тхпис – так, красиво, но не более того. Да ещё там одни мусульмане; доброму христианину так жить сложно – и лба перекрестить негде.

Услышав слова «добрый христианин», Саркис спрятал едва заметную улыбку. Ингвар же вспомнил своё путешествие с мусульманами. Как жить с ними всеми, он не знал, но вот и Исой ему было вполне хорошо. Интересно, как он там, жив ли? Северянину даже стало немного стыдно, что он так быстро забыл своего спасителя. Чтобы унять совесть, он возразил Азату:

– Мне кажется, что и с магометанами жить можно, если того требуют обстоятельства. Я заметил: на рынке христиане, язычники, магометане и даже иудеи умудряются находить общий язык. Когда речь заходит о выгоде для всех, а не о догматах – договориться намного проще.

Азат отпил из кубка и, глотая, замотал головой.

– Нет, – отрезал он и поставил кубок. – Когда в городе поровну, скажем, христиан и мусульман, то жить можно. Но когда их больше и когда они у власти, то они по горло нагрузят иноверцев налогами и сделают так, что проще будет уехать или принять их веру. Мы пытались с ними жить три сотни лет, но ничего не вышло. Они предлагают защиту от внешних врагов и всегда говорят, мол, плати налог и только, тебе ничего не сделают, если веришь в единого Бога. Да вот только будут ли они эти обязательства соблюдать, зависит от того, сколько чести в душе у их правителя, а правители всегда разные.

– По-моему, так везде, – пожал плечами Ингвар.

– Верно, – согласился Азат. – Кто правит, тот может ввести налог, или силой поставить своего правителя, или заставить идти на войну. И с ромейским императором тут не проще. Он христианин, но ему дороже свои замыслы, он пойдёт вместе с нами воевать против арабов, только если увидит в этом выгоду… Но последние триста лет нам куда больше мешают арабы. Может быть, ты и прав и при каких-то других условиях мы бы договаривались с ними так же легко, как на базаре. Может быть… Только сейчас они предпочитают говорить языком мечей и копий, и мы отвечаем им тем же.

– На самом деле, тебя спрашивали про город. Ты так толком и не ответил, – вмешался Саркис, избавив Ингвара от необходимости продолжать спор.

– Мутная река, крепость, пара церквей и много мечетей – вот и всё. Из занятного: в день моего отъезда на главной площади рубили голову колдуну с севера.

Ингвар оживился:

– С севера? Откуда?

– Не настолько с севера, – усмехнулся Азат. – Он был среди дикарей, которые совершили набег на северные рубежи владений эмира, горец, судя по виду.

– В Вагаршапате князь Петрос говорил, что и в этих краях живёт старая ведьма…

– Да, – подтвердил Саркис. – Помнится, тер-Погос очень сокрушался по этому поводу.

– Это недалеко, – тоном знатока сказал разведчик. – Мне показывал это место Вараздат, уж не знаю, откуда он об этом знал, но с его опытом немудрено. Сомневаюсь, что в этих землях есть хоть одна пещера, о которой он бы не знал…

– Было бы интересно её увидеть, – проронил северянин, чем явно расстроил Саркиса.

– Зачем? – вскричал сын священника. – Возможно, у тебя другое представление о мерзком, но, по-моему, никак иначе дела таких людей не назовёшь. Ну а уж тому, кто только что называл себя «добрым христианином», – он исподлобья взглянул на Азата, – тем более там делать нечего!

Азат рассмеялся и захлопал в ладоши, несмотря на окружающий шум, на него всё равно обернулись несколько человек.

– Он святоша, Ингвар, – сквозь смех сказал Азат. – А вот я не прочь съездить.

– Вам ячменное в голову ударило, – недовольно сказал Саркис.

– Тогда тем более нужна прогулка!

Саркис ничего не ответил и пошёл заплатить трактирщику за ужин. Когда он вернулся, его друзья уже собирались идти на конюшню.

– Стойте, – проговорил он. – Уже поздно, а моего отца так и нет, если вам очень хочется выехать на дорогу, то лучше поедем им навстречу и посмотрим, не случилось ли чего.

Азат с Ингваром выглядели разочарованно, но, поразмыслив, оба спорить не стали. Саркис, удовлетворённый принятым решением, решил подняться к женским комнатам и предупредить Вагана, стоящего там на страже. Вид полного гостей города произвёл на стареющего воина неприятное впечатление, и он по своей воле решил у дверей охранять покой Ануш и вместе с ней всех её спутниц. Сам северянин тоже предпочел бы провести вечер с Ануш, но как он ни старался, путей осуществления подобного не находил. Оставалось найти утешение в поездке под луной с друзьями.

Вскоре кони были готовы. Молодые люди, прихватив на всякий случай с собой оружие, шагом проехали по городу к воротам. Хотя время уже шло к полуночи, улицы стали только оживлённее. При желании приключения можно найти и здесь, в пределах городских стен, но приключения такого рода друзей не интересовали. Ворота оказались открытыми, однако стражники внимательными взглядами изучали всех въезжающих и выезжающих. Саркис сказал им, что они в скором времени вернутся, ответом стал ленивый кивок начальника караула.

На плато вокруг дороги горели костры, слышался смех, песни, звуки зурны и барабанов, межу шатрами виднелись силуэты людей. Иногда всадников окликали и предлагали присоединиться, но юноши всякий раз отказывались. Вскоре гомон пирующих и веселящихся людей тоже остался позади. Подстегнув коней, Ингвар, Саркис и Азат понеслись по дороге, едва различимой в ночной тьме. Однако путь их оказался недолгим – среди мрака показались огоньки. Их свет приближался, и, когда они оказались совсем близко, стало ясно: это светильники на повозках и факелы в руках всадников.

Две тени отделились от каравана и направились к юношам. У одного из них в руке блеснул обнажённый меч.

– Кто вы такие и почему стоите у нас на пути? – крикнул он.

– Благослови, отец! – крикнул Саркис в ответ. Тут Ингвар тоже узнал в безоружном человеке облачённую в чёрную рясу фигуру тер-Андраника.

– Добрая встреча, Саркис! Но не стоит так пугать, да ещё и ночью! – воин спрятал меч в ножны.

– Не сидится дома, юноши? – улыбнулся тер-Андраник. – Я уж думал, мы никогда не доедем. Пятитысячное войско с обозом и то быстрее движется. Но уж теперь-то мы в одном шаге от ужина и хорошей баньки!

– Боюсь, что все бани в городе переполнены, отец. Гостей так много, что едва ли можно надеяться и на чан кипятка себе в комнату, – ответил Саркис.

– Я в любом случае вижу постоялый двор Мушега, как только закрываю глаза, – тер-Андраник был весел, гнетущие его заботы точно отступили. – Ну, иди с матерью поздоровайся.

Саркис повиновался, а священник, поравнявшись с Ингваром и Азатом, начал расспрашивать их о подробностях минувшего путешествия. Сам он обмолвился лишь, что ужасно устал и изредка вставлял шутливые замечания в повествование молодых людей. Так они быстро достигли городских ворот. Стражники, увидев, что беспокойные ночные скитальцы, выйдя втроём, привели с собой целый караван, с ворчанием запалили факелы и осмотрели повозки. Вскоре все были допущены в город.

На въезде Ингвар украдкой посмотрел на своих спутников, подумав, что раз и эта прогулка сорвалась, видимо, придётся возвращаться спать. Справедливости ради, он действительно ощущал усталость и примирился с мыслью, что ничего интересного в этот день уже не случится. Но Азат, точно почувствовав, о чём думает северянин, сказал:

– А не рановато ли мы собрались разойтись по постелям?

Саркис посмотрел на него недобрым взглядом.

– Мы встретили твоего отца, но прогулки не получилось… Чуете, о чём я? – продолжал разведчик.

– О том, что это знак выкинуть из головы дурацкие замыслы? – спросил Саркис.

– Как всегда, неверно! Думаю, северянин окажется догадливее. А, Ингвар?

Ингвар, разумеется, понял суть намёка. Ему действительно было интересно зайти к настоящей местной ведьме. Он не знал, на чём она и подобные ей основывают свои пророчества; быть может, правы те ромеи, что обвиняли провидцев и колдунов в надувательстве, а может быть, им и правда известна воля богов, если таковые существуют. Но варяг хотел видеть ведьму не для пророчеств. Величайший интерес в нём разжигала возможность увидеть человека, стоящего на пороге чего-то иного, человека, на котором истончается грань зримого и незримого миров. Он никогда ничего не спрашивал у таких людей, только вдыхал воздух их жилищ и смотрел в их непроницаемые глаза, было в этом что-то такое, от чего захватывало дух.

Когда Азат сказал тер-Андранику, что они хотят проветрить голову, тот удивился, но возражать не стал. В конце концов, ведь со дня на день будет праздник, юноши отдыхают, кто знает, когда им в следующий раз выпадет возможность делать, что вздумается. О том, что за место юноши выбрали в качестве цели прогулки, ему никто не сказал. Саркис угрюмо молчал до тех пор, пока кони не унесли их на достаточное расстояние. Затем он проронил:

– Должен же среди вас быть хоть один человек, для которого молитва истинному Богу не пустой звук.

– Ну, во-первых, ты несправедлив. Я тоже верю в нашего Создателя искренне, – заявил Азат. – А во-вторых, неужели тебе никогда не хотелось отдёрнуть полог заката и заглянуть в завтра?

– Довольно для каждого дня своей заботы. Я не хочу слышать ничего о своём будущем, даже если от этого будет зависеть моя жизнь.

Азат придержал коня, чтобы Саркис поравнялся с ним.

– Верно, от судьбы не уйдешь… Но если кому-то это помогает, почему Бог должен быть против?

– Богу нет дела до предсказаний, – Саркис произнёс это очень тихо, так что Ингвар едва расслышал. – Когда мы узнаём что-то важное о будущем раньше времени, мы можем из страха отказаться от того, что нам дорого, или не сделать того, что собирались. Вот так мы и предаём себя. А Бог не любит, когда мы предаём себя.

– Жизнь приятнее, когда не знаешь, чем она кончится, – поддержал его Ингвар.

Саркис явно обрадовался поддержке:

– Язычник и тот рассуждает разумнее тебя, «добродетельный христианин»!

– Он слишком долго общался с твоим отцом, – усмехнулся Азат.

Затем, немного помолчав, он добавил:

– И с нашим северным другом я согласиться не могу – мы все прекрасно знаем, чем кончается жизнь, – сказав это, Азат пришпорил своего скакуна и вырвался вперёд.

Щербатая луна то разгоралась ярким светом, освещая юношам дорогу, то пряталась за облака. Азат вёл друзей уверенно, ориентируясь по звёздам, ручьям и скалам. Время от времени он спрыгивал с коня и рассматривал дорожную пыль и камни. Несколько раз они всё же сворачивали не туда и приходилось возвращаться. Уже давно минуло за полночь, а они всё ехали и ехали. Глаза Ингвара стали слипаться, и в душе он уже много раз пожалел, что поддержал эту безумную хмельную идею. Если хмельную идею не претворить в жизнь до того, как хмель выветрится из головы, то желание закончить задуманное уменьшается с каждым новым шагом. Но сознаваться в этом и тем более поворачивать назад было уже поздно. Саркис молчал и начинал клевать носом, как только их кони сбавляли ход. К его чести, он ни разу не упрекнул друзей, с тех пор как они закончили свой спор о природе прорицания будущего. Даже неутомимый следопыт выглядел куда более понуро, чем прежде.

Несколько раз Ингвар думал, что они точно заблудились, однако Азат каждый раз всё же находил нужную тропу. Когда у них на пути возникла посеребрённая лунным светом глазница небольшого озера, Азат воспрял духом и сказал:

– Я помню эти воды, мы почти на месте. По правде сказать, ещё недавно я думал, что мы идём неправильно, но мы всё равно вышли к озеру. Значит, в ту пещеру ведёт не один путь.

Они поехали вдоль берега не торопясь. Ингвар любовался бликами на воде и безучастной тишиной озера. Отблески и мелкая рябь не могли потревожить его тёмных глубин. Северянин знал: что бы ни творилось на поверхности, дно глубокого водоёма всегда темно и жутко, а до дна этого озера был не один десяток саженей – это читалось в исходящих от него волнах холода.

За озером быстро отыскалась тропа – она петляла и уходила вверх; за очередным поворотом направление изменилось, и юноши уже ехали вниз. Вскоре тропа превратилась в дорогу, узкую, но достаточную, чтобы три всадника ехали в ряд. Луна, покинувшая их в начале тропы, вновь вышла и осветила путь. Опустив глаза под копыта коней, Саркис заметил, что на песке видны следы копыт по меньшей мере десятка коней. Он обратил на это внимание Азата, но тот шутливо отмахнулся:

– Видишь, видения этой старушки волнуют добрых христиан куда больше, чем ты предполагал.

– Откуда тебе знать, что они добрые христиане?

– А других в этих краях и не живёт.

Сын священника в ответ пожал плечами.

– Я вдоволь повидал христианской добродетели и думаю, нашему проводнику не стоит быть столь скорым на слова, – вставил Ингвар.

Основная дорога резко свернула влево, по прямой же она вновь превращалась в узкую тропу. Юноши остались на дороге, и сразу за поворотом им открылся вход в пещеру. Он оказался небольшим, даже человеку среднего роста пришлось бы нагибаться, чтобы войти внутрь. Над входом вверх росла пологая скала со множеством щербин и уступов. Неискушенный глаз мог и не заметить следов пребывания человека, они выражались в первую очередь в сильно примятой траве на лужайке у проёма. Приблизившись, юноши увидели связку неиспользованных факелов – возможно, они лежали здесь специально для таких же полуночных гостей.

– Интересно, а она не спит? – спросил Ингвар, поднимая факелы с земли и протягивая товарищам.

– Насколько я знаю ведьм, им не положено спать ночью, – сказал Саркис.

– Исходя из нашего недавнего разговора, мы можем заключить, что ведьм ты знаешь не очень, – ответил Азат.

Затем он достал огниво и, ударив кресалом по кремню, высек на один из факелов целое созвездие искр. Обильно пропитанная маслом ткань разгорелась без труда, от неё зажгли ещё два факела.

– Надеюсь, подглядывать тут за нами некому, – сказал Азат. – Но в любом случае мы должны оставить кого-то следить за лошадьми.

Разведчик и варяг взглянули на Саркиса, тот тряхнул головой.

– Мне там делать нечего. Идите!

Отсветы огня плясали на обрамлявших вход в пещеру скалах, от них веяло сыростью, юноши поёжились. Место было жутким, и Ингвару хотелось скорее оказаться подальше отсюда. Переглянувшись, они высвободили из-под плащей рукояти мечей и по очереди полезли внутрь.

– Удачи! – крикнул им вслед Саркис. – Не задерживайтесь!

Когда Ингвар залез в пещеру и разогнул спину, то увидел лишь Азата, стоящего в замешательстве и озирающегося вокруг. Ведьмы видно не было, зато в комнате царил настоящий разгром. Грубо сработанные стулья и лавки валялись перевёрнутыми, по всему полу были раскиданы грязные тряпки, осколки битой посуды и всевозможный мусор.

Аккуратно, стараясь не споткнуться и не касаться ничего, Азат начал обходить пещеру вдоль стены. Достигнув небольшого, расколотого надвое стола, он сообщил Ингвару:

– А вот и наша ведьма.

Северянин подошёл и увидел лежащую на полу женщину с расколотым черепом. Чёрные волосы с седой прядью были залиты кровью, но лицо не пострадало. Вопреки ожиданиям, женщина вовсе не была старухой, её молодость прошла, но она казалась даже привлекательной, как бывают привлекательны женщины в конце четвёртого десятка. На пальцах её красовались серебряные кольца, нетронутым было и ожерелье из разноцветных камней с серебряной змейкой.

– Её убили топором, – озвучил очевидное Азат.

– Но грабить не стали, – это показалось Ингвару более важным.

– Мало кто рискнёт просто так грабить ведьму… Они искали что-то определённое, но ты прав: точно не её драгоценности.

Юноши ещё раз обошли пещеру, факелы уже начали догорать, поэтому зажгли ещё два. Среди многочисленного хлама трудно было понять что-то достоверно. Но тут внимание молодых людей привлекли подобия полок рядом с очагом в углу. Кто-то разбросал угли из очага, видимо, в надежде устроить пожар, однако сырая пещера не поддалась огню. Между углей лежало несколько разбитых склянок и пузырьков. Внимательно осмотрев полки, Азат заключил:

– Тут были её снадобья, за ними и приходили.

Ингвар счёл предположение разумным, а разведчик продолжил:

– Всё остальное они просто разбросали и попортили, а это взяли. Старуха… Хотя какая она старуха – это я по привычке. Женщина славилась своими ядами и снадобьями, многие приезжали к ней не за предсказаниями, а именно за отравой…

Северянин кивнул. Сделать вывод, действительно, было несложно. Накануне царской свадьбы в одном дне пути от места торжества крадут яды, да ещё так, чтобы никто не мог выдать похитителей. Это не могло быть совпадением. Ингвар присел у тела ведьмы.

– Она ещё мягкая, – сказал он, потрогав её руки. – Значит, умерла недавно совсем.

– Да, – подтвердил Азат. – Я тоже смотрел.

– Что будем с ней делать?

– Надо посоветоваться с нашим праведником.

Саркис ждал их снаружи. Он стоял спиной к скале, сжимая рукоять меча и вглядываясь в ночь. Оставленный ему факел догорел, и теперь фигура юноши сливалась с темнотой. Когда Азат с Ингваром вылезли из пещеры, Саркис смерил их пытливым взглядом и спросил:

– Что случилось?

– Кто-то наградил нашу ведьму тяжёлым ударом топора, – сообщил Азат.

Саркис перекрестился.

– Эту женщину можно только пожалеть. А вот вас Бог уберёг от опрометчивого шага.

– Мог бы выйти прекрасный повод для спора, но её смерть не единственная беда. У неё украли все яды. Чуешь, какое дело? – Азат втянул воздух и смачно сплюнул, он всегда делал так, когда волновался.

Саркис воспринял новость спокойно, расспросив друзей, он предложил ничего не трогать и скорее вернуться в Талин. Разведчик и варяг согласились с ним. Пещеру должны осмотреть более опытные следопыты, и серьёзность дела не давала им права задерживаться. К утру им нужно доложить о случившемся тер-Андранику. В спешке они двинулись обратно. По дороге Ингвар перебирал в голове различные объяснения случившегося и думал, совпадение ли это всё. Саркис сказал, что его уберег их Бог. Почему именно сейчас, почему он не берёг его от провидцев прежде? Тер-Андраник бы на такое ответил, мол, прежде в том не было смысла, ты бы не увидел тут божественного промысла… Но ему и сейчас всё представляется совпадением. Очередным совпадением. Интересно, после какого совпадения он всё-таки признает, что всё было неслучайно? Каждое совпадение требует большой доли веры, чтобы стать чудом или чьим-то промыслом. И из-за этого «чуда» на свадьбе могут отравить кого-то из христиан, возможно, даже самого царя. Это тоже промысел их Бога? «Смысл происходящих с тобой событий ищи у себя внутри». Глупо искать в действиях высших сил закономерности, объясняющие жизнь всего мира, нужно внимательнее смотреть, что всё это значит для тебя, и делать выводы. Что же, чем все эти совпадения обернутся для Ингвара, пока что судить рано… Юноша пришпорил коня, близился рассвет, и не было времени медлить.

* * *

Тер-Андраник смотрел в заспанные виноватые лица молодых людей; он внимательно выслушал их историю и не стал отчитывать. Как бы то ни было, они принесли важную весть, и теперь не время для поучительных речей. История могла обернуться скверно, если не предпринять меры.

– Азат, тебе седлать коня первому, – обратился он к разведчику. – Мы будем тащиться медленно, а эти вести не терпят отлагательств. Сегодня до полудня ты должен быть в Еразгаворсе, о случившемся расскажешь царю, с моим письмом тебя должны допустить. Кроме него можешь сказать ещё князю Геворгу – он вдумчивый человек, имеет влияние на царя и поможет с решением. Но самое главное – разыщи там Вараздата, пускай он сам съездит на место и внимательно всё осмотрит.

Азат залпом допил из кружки молоко, – они говорили за завтраком – устало кивнул головой, затем вскинулся, точно рассчитывая таким образом найти утраченную бодрость, и поднялся на ноги.

– Всё сделаю в точности, – ответил он. – Прошу передать мои извинения твоей дочери… И её матушке… Ну то есть твоей супруге и всем, кого я не буду иметь чести сопровождать, к сожалению.

Тер-Андраник кивнул, когда Азат скрылся, священник повернулся с оставшимся юношам:

– Вам повезло чуть больше, доедайте и вернитесь в постели. У вас есть немного времени, покуда женщины соберутся. В таком виде ехать негоже.

Юноши повиновались, Ингвар очень обрадовался этой возможности. Азату предстоит конная прогулка с ветерком, и вскоре он сможет отдохнуть в царской резиденции, а вот им ещё не меньше чем полдня неторопливо трястись в седле. Глаза слипались – друзья вернулись на постоялый двор с первыми рассветными лучами и спали всего ничего.

Лишний час сна добавил молодым людям бодрости, и, когда маленький караван наконец оказался готов выступать, Ингвар и Саркис уже перестали тереть глаза и крепко сидели в сёдлах. Хотя, конечно же, они слегка осунулись, что не укрылось от Ануш. Выходя и садясь в повозку, девушка внимательно посмотрела на Ингвара; тот прочитал в её взгляде тревогу.

– Вы допоздна сидели в таверне? – спросила она украдкой, и в её голосе читались одновременно надежда и подозрение.

– Немного проехались верхом и не успели отдохнуть, – как можно более небрежно сказал Ингвар.

На улицах толкалось полно народу: конные и пешие, в арбах и телегах, всех возрастов и сословий. Казалось, хмельное веселье накануне никого не заставило поспать подольше. На облупленных щитах и трепещущих под ветром знамёнах красовались фамильные гербы: львы, орлы, быки, башни, скрещённые клинки и множество других символов и сюжетов. У Ингвара рябило в глазах от такого количества суетящихся людей. Саркис рядом, указывая то на одного, то на другого, а точнее на их гербы, называл их дома по именам. «Вон садятся верхом Вазген и Арташ Мокаци, князья из Мокка, родичи царя. Граничат с Васпураканом и часто бьются с арабами, но тем до них добраться сложно – их замки высоко в горах… А вон герб дома Таронеци, славные воины, но по именам их не знаю… О, если глаза и память меня не подводят, то эти всадники принадлежат дому князей Рштуника, это васпураканский дом, что странно, – они ведь признают сюзереном Гагика Арцруни, не знал, что и они приедут. Не удивлюсь, если ночная история – их рук дело…»

Ингвар не запомнил и половины имён и гербов, но зато запоминающиеся лица имели все: чёрные бороды, шрамы от сражений и суровые взгляды. Многие уважительно кивали тер-Андранику, за годы службы двум царям мало какой нахарарский дом не успел завести с ним дел. Кивки в основном были степенными и полными горделивого достоинства. Однако один крепкий, коротко стриженный мужчина, отдававший приказы десятку воинов, завидев священника, бросил поводья коня слуге и быстрым шагом вышел на улицу.

– Святой отец, добрая встреча! – крикнул он.

Тер-Андраник обернулся и тут же расплылся в улыбке.

– Добрая, князь Ерванд, давно не виделись!

– Почитай, с того совета в Багаране. В Гугарке было три десятка моих воинов, вернулась едва ли половина, но это повод для гордости!

– Верно! Не будь их там – из Гугарка мог бы не вернуться царь.

– Многие не любят вспоминать о таких вещах, но я помню день совета… Если бы не ты, всё и правда могло бы иметь иные плоды! – Ерванд Кюрикян говорил немного сбивчиво.

– Пустяки! – ответил тер-Андраник, придерживая лошадь. – Благодарить надо моих разведчиков. Рад был встрече, князь Ерванд, надеюсь видеть тебя и на грядущем торжестве!

– Непременно! Затем и приехали ведь.

Процессия тер-Андраника двинулась дальше. Пока они не оставили город позади, разговоров, подобных этому, случилось не меньше десятка. Некоторые из них здоровались и с Ингваром, но таких было немного. Северянин вскоре осознал, что, живя в кругу соседей тер-Андраника, составил слегка преувеличенное мнение о своей известности. От этого ему почему-то стало легче, как и от того, что вокруг городские строения сменились горными пейзажами и зелёными лужайками.

– Не люблю больших скоплений народа, – сказал Саркису с Ингваром тер-Андраник, а затем добавил: – Если это, конечно, не армия, превосходящая неприятельскую. Во всех остальных случаях мне становится дурно от их гомона.

– Тогда тебе, должно быть, трудно будет перенести царскую свадьбу, отец, – усмехнулся Саркис.

Тер-Андраник задумчиво погладил бороду.

– Думаю, с этим я справлюсь. Я знаю царя с его детских лет, я знал его даже до рождения моих собственных детей. Ты мой сын, но видит Бог, детство и юность государя прошли у меня на глазах. Я давал его отцу клятву, что буду помогать, когда настанет его черёд править. И день его свадьбы значит для меня не меньше, чем если бы ты женился, Саркис.

– Это очень похоже на тебя, отец! – Саркис сказал это с усмешкой, но никакой обиды в его словах не звучало. Он и сам чувствовал точно женится его ближайших родственник, если не брат, то не менее чем двоюродный брат.

– Ты же не твоя мать, – усмехнулся священник, а затем продолжил прежний разговор. – Мне спокойнее от того, что я рад его выбору! Пока что у него получается принимать верные решения – вы оба видели это сами. И что самое главное, он умеет принимать сложные решения.

– Помнится, накануне битвы ты нередко перечил его словам, – вставил Ингвар.

– Знаешь, – тер-Андраник понизил голос, – в годы моей учебы у настоятеля Эчмиадзинского монастыря служил казначей тер-Давид. Так вот, у тер-Давида был осёл, страшно упрямое и своевольное животное, хотя и трудолюбивое. Чтобы тот с удовольствием пошёл вперед, его перед этим приходилось тянуть за хвост назад. С государем всё проще, но мне приходится брать на себя обязанность главного спорщика, чтобы он взял на себя труд разъяснить своё видение другим. Он слишком горяч и вспыльчив и часто требует беспрекословного подчинения, со мной он просто более выдержан, чем с другими.

– Не опасно сравнивать царя с вьючным животным? – спросил северянин.

– Ох, мой друг, как ни прискорбно это признавать, но хорошие правители похожи на вьючных животных куда больше, чем ты думаешь.

Ингвар улыбнулся под нос, священник был взволнован, и непривычным казалось видеть его таким. Ашот Еркат ему воспитанник и близкий человек, тер-Андраник не лукавил, когда говорил, что царская свадьба для него всё равно что свадьба сына. Масла в огонь подлила и история с убийством ведьмы. На вопрос Саркиса, как они поведут себя на празднике в свете случившегося, тер-Андраник ответил:

– Я буду смотреть в оба, усилим охрану. А вы, вы – веселитесь. Праздники нынче редки. Однако будьте бдительны, не напивайтесь и будьте готовы пустить в дело клинки. Съедется полно подозрительного народу: васпураканские нахарары, абхазы, а то и арабы; и чего от них ждать – неизвестно. Государь хочет, чтобы праздник стал символом мира в стране и добрых отношений с соседями, а вот истинные желания соседей – уже вопрос куда посложнее. Но вы веселитесь, если вы не будете веселиться, то на вас начнут смотреть с подозрением, и тогда пользы от вашего присутствия не будет вовсе. Поэтому ведите себя так, как положено молодым, но слушайте вокруг в оба уха.

– А я уж было подумал, что ты и правда желаешь, чтобы мы хорошо отдохнули, – рассмеялся Саркис.

– Я и желаю, – подмигнул тер-Андраник сыну. – Просто это не все мои желания.

Их путь пролегал меж небольших деревенек, крестьяне собирали остатки урожая, и всадники с повозками на дороге их мало интересовали. Тем более что в последние дни путешественников стало слишком много – эка невидаль. Под стать деревням были и церкви, приземистые, прямоугольные с маленькими куполками. Они разительно отличались от тех, что Ингвар видел прежде. При взгляде на них становилось ясно: эти церкви стоят здесь не по богоугодному желанию местного князя или епископа – они были нужны людям. Поэтому и строили как могли. В этих церквях было меньше величия, чем в соборах Эчмиадзина, но от них веяло необъяснимым уютом.

– Народ здесь так набожен. Как они терпели в своих краях ведьму? – спросил северянин.

– К сожалению, в деревнях самые набожные жители бывают самыми частыми гостями у ведьм. То от неграмотности! Священники в этих самых церквях каждое воскресенье произносят проповеди о вреде суеверий, но всё без толку. Люди продолжают верить в дэвов, задабривать паев в своих домах и делиться зерном с духами амбаров, – тер-Андраник окинул взглядом людей вдали, собирающих сено в снопы. – Христианство прочно поселилось в их сердцах, но то, что было там до него, не исчезло бесследно.

– Я просто подумал, не случилось ли, что добрые христиане сочли оскорблением её присутствие рядом с их домами, ну и решили избавиться от её общества?

– А яды взяли, чтобы хоровац приправить! – с издёвкой закончил за него священник.

– Может, звучит и нелепо, но иногда, чтобы разобраться, нужно предполагать и самые нелепые вещи.

– Солнце-то припекать начинает, – сказал тер-Андраник. – Не подашь мне мех с водой?

Ингвар отвязал мех от луки седла и протянул собеседнику, тот продолжил:

– Видишь ли, яд – извечный спутник того, что эллины называли политикой, вернее, очень искажённого образа этого понятия. Там, где политики нет, и яды спросом не пользуются. А в деревнях никому нет дела до дрязг князей и притязаний на престол. Жизнь простого народа устроена так, что они редко выходят за пределы своих пашен, пастбищ и виноградников. Они знают князя своих земель, знают имя царя, а остальное их мало заботит. Им неведомо даже, как далеко на запад и на восток говорят на их языке. Есть, конечно, память о чужаке-магометанине, который может уничтожить всё, что ты любишь, но в мирное время чувство это расплывчато. Они не читали Хоренаци и других, у них в жизни иные заботы…

– Но ведь именно их призывают под знамёна князей умирать на чужих войнах, – сказал Саркис; по пути он иногда впадал в задумчивость, а потом резко выныривал из неё с вопросом.

– Ты верно сказал, эти войны для них чужие. Умирать за одного знатного нахарара в битве с другим – от такого они лишь больше убеждаются, что сбор урожая – важнее войны. Битвы с захватчиками – другое дело, но и они не привлекают простой люд к делам политическим. Во время таких войн, когда горят деревни и вытаптываются пашни, всё больше простых людей задаётся вопросом, отчего грызня князей за земли и титулы важнее защиты их семей от клинков иноверцев…

– Вот так вот и случаются восстания, – заметил Саркис.

– Восстания, уходы в дремучие еретические общины, массовые исходы крестьян со своих земель, – невесело согласился тер-Андраник. – Однако никому из них не придёт в голову перевернуть мир вверх дном и сделать своей долей шёпот в дворцовых коридорах и выступления в залах советов.

Ингвар пришпорил коня, обогнал повозки и поравнялся с воинами, скакавшими в голове отряда. Тут беседы оказались повеселее, все предвкушали праздник, столы с дичью, вино, состязания в борьбе и стрельбе из лука. Над вопросами серьёзными они предпочитали не размышлять. Разве что Ваган составлял исключение. Что творилось у него в голове, никто не знал, но вид у него был, как обычно, мрачный.

– Неужели тебя совсем не радует, что ты едешь на праздник? – спросил у воина Ингвар, с тех пор как их отношения немного выправились, он иногда задавал вопросы для поддержания благожелательного настроя старого воина.

– Не всем же радоваться, как псу перед прогулкой, – буркнул тот. Большей любезности ждать не следовало.

Дальнейший путь тянулся в молчании, пейзаж оставался прежним вплоть до появления на горизонте бело-жёлтых крепостных стен Еразгаворса. То, что путники видели в Талине, ни в какое сравнение не шло с увиденным здесь. Казалось, точно в окрестностях Багратидской резиденции собралась величайшая армия в истории Армянского царства. Повсюду реяли стяги, высились пики шатров, собирались длинные столы. Наверное, не существовало ни в арабской, ни в ромейской державах такого товара, что нельзя было купить здесь в эту свадебную неделю. Торговые караваны стянулись со всех княжеств и сопредельных государств в надежде сделать небывалую выручку.

Еразгаворс стоял на холме, своё место в длинной череде армянских столиц город занял при царе Смбате. Прежней столицей был Багаран, и Еразгаворсу за несколько десятилетий так и не удалость столкнуть предшественника в непроглядно-тёмную пучину истории. Багаран остался родовым гнездом правящего дома, и своих вассалов Ашот нередко собирал именно там. Однако гулять свадьбу решили здесь; какой город может подойти для такого торжества, кроме действующей столицы?

Городские стены, выстроенные ещё во времена царя Смбата, более не вмещали всех, потянувшихся к шуму и блеску столичной жизни. Ещё до вступления Ашота Ерката на царство люди начали селиться вне крепостного скелета, и теперь вокруг города вырос внушительный посад. Глиняные хижины стелились до самого берега Ахуряна. Больших домов никто не строил, ведь даже наиболее самонадеянные переселенцы знали: если на город нападёт враг, от всего, что находится вне стен, не останется и камня на камне.

Чем ближе караван приближался к городу, тем отчетливее Ингвар видел ряды домов, узенькие улицы и праздничную суету на них. Саркис показал северянину виднеющийся на вершине холма собор Спасителя, где и будет проходить венчание. Рядом с ним находился царский дворец. Тер-Андраник заметил, что, в отличие от того, что называют дворцом в Багаране, тут действительно жилище, достойное царя, настоящая крепость в крепости.

Заразительная весёлость воинов вскоре передалась северянину, и он едва сдерживался, чтобы не послать коня в галоп быстрее к этим пропитанным духом торжества улицам. Сладкое предвкушение прервал коробящий нутро треск, обернувшись, Ингвар увидел, что у одной арбы переломилась ось. Лошади испуганно заржали и дёрнулись вперед, несмотря на попытку возницы удержать их. Ингвар находился ближе всех, поэтому молниеносно соскочив с седла, схватил готовых взбеситься животных под уздцы; ему на помощь кинулись ещё несколько воинов, и вместе они утихомирили упряжку.

– Прости, святой отец, я, кажись, виноват, ямы не углядел, да и ось, поди, с трещиной была… – каялся виноватый возница.

– Запасная есть? – спросил тер-Андраник.

– Как не быть, есть и запасная.

– Тогда меняйте, – приказал священник, а затем повернулся к сыну и развел руками. – Вот так вот, только представишь отдых явственно, как что-нибудь приключается! Ну, на всё воля Божья!

Из повозки выходили женщины, для них это была долгожданная возможность отдохнуть от дороги. Ануш выбралась вслед за Седой, оглядевшись, пошла не торопясь вдоль дороги, взъерошивая успевшую по-осеннему пожелтеть полевую траву.

– Хочу ноги размять, – сказала она спутницам, – устала столько сидеть.

Ингвар пошёл за ней, он ужасно соскучился. За время их вагаршапатского путешествия он привык, что может всегда запросто с ней поговорить. Его раздражало, что всю дорогу между ними была лишь тонкая шторка повозки, но они и слова друг другу сказать не могли.

– Всю дорогу злилась на тебя, – сказала Ануш, когда он догнал её.

– Что я успел натворить?

– Сам знаешь, – ответила она сердито. – Пропадал где-то всю ночь… У вас там что-то приключилось, и никто мне не говорит ничего. И весь день мы едем там взаперти. А ты не сказал мне ни слова!

– Когда бы я сказал? – удивился Ингвар. – Ты не хуже моего знаешь, что у нас и возможности посмотреть друг на друга не было!

– Захотел бы – нашёл время, – отрезала Ануш.

Даже самые мудрые из женщин не могут удержаться от необоснованных претензий в мгновения плохого настроения и усталости. Это бывает не так просто распознать, но каким-то внутренним чутьём Ингвар понял: дело не в нём и принимать эту обиду всерьёз не стоит.

– Скоро мы будем на месте, – увещевательным тоном произнёс он. – Там будет праздник, в этой суете у нас будет больше времени, может быть, мы даже вновь сможем видеться вдвоём…

– Очередные встречи, где я буду чувствовать себя воровкой! – пылко сказала девушка. – Их не должно было быть! Это… постыдно! И, если кто-нибудь узнает о таком, мне лучше умереть, чем смотреть в глаза родным! Да даже госпоже Седе я не смогу смотреть в глаза после этого…

Ингвар тревожно обернулся в сторону вставшего каравана. Слуги и несколько воинов водрузили арбу на придорожный камень и возились под ней. Убедившись, что их некому подслушивать, Ингвар сказал:

– Мы с тобой уже говорили об этом – тебе не за что стыдиться… Ты просто устала. Хороший отдых и окончание этой бесконечной дороги расставят всё по своим местам.

Ануш смотрела на него молча. Она была прекрасна, дорожная усталость и простой наряд не делали её хуже. Всё те же глаза, всё те же кудри, выбивающиеся из-под платка. «Отрезать бы себе хоть одну прядь», – украдкой подумал он…

– Это не всё, – вдруг порывисто сказала девушка.

Северянин посмотрел на неё вопросительно.

– Ладно, пора возвращаться…

Ингвар не тронулся с места. Они неловко стояли молча, боковым зрением юноша видел, как мастер молотком загоняет колесо на новую ось. Юноша насчитал десять ударов, прежде чем Ануш заговорила.

– Там будет мой отец, – сказала она наконец.

«Всего-то!» – пронеслось в голове у Ингвара. Он уже давно смирился с мыслью, что рано или поздно подобные встречи произойдут. Да, они могут оказаться неприятными, но они – необходимое условие на пути к обретению желаемого.

– Ты боишься? – вопрос не требовал ответа, он требовал самых простых слов. – Бояться нечего. Я ничего не испорчу, просто поверь мне.

Глаза Ануш стали влажными, варяг видел, что ещё немного и девушка разрыдается. Но она сглотнула ком в горле, смахнула несколько непокорных слезинок рукой и улыбнулась.

– Спасибо, – тепло сказала Ануш.

Потом они медленно пошли обратно. Ремонт арбы близился к концу. По дороге их то и дело обгоняли всадники и повозки, все как один предлагали свою помощь, но мастера управились и своими силами.

Остаток пути одолели быстро, закатное солнце заржавило стены города и слепило глаза стражникам у ворот. Те, хотя и смотрели на въезжающих пристально, пускали всё равно всех. Саркис и Ингвар на этот раз решили остановиться в шатре за стенами. Там в грядущие дни были обещаны состязания борцов и лучников, да и просто – больше молодежи осталось, а значит, интереснее.

Караван тер-Андраника достиг Еразгаворса к концу первого дня торжества. Невеста уже была в городе, простому народу раздавали угощение, а по улицам ходили праздничные процессии. Венчание назначили на завтра в главном соборе. Священнику с семьёй заготовили место в государевом дворце; благословив сына и потрепав по плечу язычника, он направил коня к зиявшим, словно пасть вишапа, воротам. За ним потянулись повозки, телеги и вереница всадников, словом, все, кого он привёз на праздник своего царя. Большей части этой свиты вскоре придётся вернуться за ворота, но явиться тер-Андраник обязан со всем должным блеском, как бы его это ни раздражало.

Несколько воинов остались с юношами – помочь разбить шатры и устроиться. Не успели они закончить работы, как рядом возник приземистый мужичок с крючковатым носом и бегающими глазками.

– Ночи нынче стали до ужаса холодны! – сказал он Ингвару с приветственным кивком.

– Я видал и похолоднее… – усмехнулся юноша.

– Вероятно! Ваш говор выдаёт неместного. Меня зовут Левон, – незнакомец явно старался придать голосу дружелюбные нотки. – На случай если наш гость издалека всё же благоразумно захочет защититься от холода последующими ночами, у меня есть чудесные одеяла и плащи из шерсти.

«А, так он просто торговец. Как я не догадался сразу», – северянин понял, что наказы тер-Андраника «смотреть в оба» сделали его излишне подозрительным. Пришелец тем временем продолжал:

– Ваш рябой пояс выглядит угрожающе… Но если захотите новый для торжественных случаев, то мой маленький прилавок через три шатра отсюда, ближе к воротам, – узнаете по толпе покупателей. Есть к ним и пряжки, руками лучших мастеров сработаны…

– Или украдены, – сказал подошедший Саркис. – Если возникнет нужда, мы вас разыщем.

– Возможно, господин тоже желает приодеться? – переключился на него Левон.

– Господин даст тебе знать, чего он желает, если будет нужда.

– Господин наверняка желает выпить! – произнёс новый голос, он принадлежал смуглому человеку с курчавой бородой и озорным лицом.

Вновь подошедший оказался торговцем вином. Кроме него рядом с шатрами юношей оказалось ещё не менее пяти торговцев всякой всячиной, наперебой предлагавших свой товар. В конце концов Саркис купил бочонок вина. Расплатившись за него куском серебряного дирхема и выслушав пламенную речь торговца о том, что это вино «из плодов виноградников, что впитывали солнце у самых склонов Масиса, а не какие-то чужеземные помои», Саркис разочаровал всех остальных дельцов, решительно отказавшись покупать ещё что-либо. Воины смотрели на бочонок с завидным интересом, заметив это, Саркис подозвал одного из них:

– Варо! – крикнул он. – Возьми пустые мехи или найди ведро и раздобудь нам воды. Вино пить только разбавленным и в меру, за остальное – буду пороть.

Воины понурились, но возражать не посмели. Варо смиренно побежал на поиски воды. Саркиса уважали, несмотря на молодость, он проявил себя в битвах, сражался рядом с царём и к тому же был сыном тер-Андраника. Поэтому, когда кто-то оказывался под его рукой, сложностей не возникало.

– Пить неразбавленное вино – варварский обычай, – деловито сказал он Ингвару. – Тем более напиваться нам сейчас нельзя никак.

Ещё одного из воинов отправили на поиски ужина, предварительно снабдив серебром. В ожидании вскрыли бочонок, разбавили остатками воды с дороги и улеглись на застланные постели. Ингвар потягивал разбавленное вино и наслаждался мгновением – напиток получился не крепче эля, но сладковатый и ароматный. Букет в разбавленном вине чувствуется лучше и ярче, потому что теряется хмельная терпкость. Торговец не соврал, солнце, впитанное у склонов Масиса, и впрямь давало о себе знать, грело нутро и расслабляло всё тело. Лежать вот так после целого дня дороги было истинным наслаждением.

Снаружи слышался смех, досужие разговоры воинов и стук игральных костей о доски. Саркис прислушался, осушил кубок и обратился к северянину:

– Отец велел смотреть в оба и слушать все разговоры, но ума не приложу, что тут можно услышать.

– Шум лагеря и веселье отдыхающих людей, больше, боюсь, ничего, – ответил Ингвар.

– Когда ты был пленником у Мансура, у тебя получилось многое, хотя ты и языка-то не знал.

– То-то и оно, что я был пленником, и каждая косточка моего тела желала оказаться на воле, поэтому я и услышал больше, чем мог тогда представить. Теперь я хочу спать, и все звуки, даже эти вопли вокруг, действуют убаюкивающе.

Саркис кивнул, затем стянул с ног сапоги и завернулся в одеяло.

– Не засыпай до ужина, – сказал он, зевнув. – И я постараюсь.

Ждать долго не пришлось. Вскоре вернулся посыльный с корзинами, в них было жареное мясо, стопки лаваша, зелень, спелые плоды из местных садов и огородов. Немного после объявился и Варо с двумя ведрами воды. После сытного ужина покой юношей нарушили воины тер-Андраника, вернувшиеся из города. Они принесли царский привет и благодарность за прибытие. Также в послании Ашот передал, что и Саркису, и Ингвару найдётся место во дворце как его близким гостям, но ежели они предпочитают оставаться за стенами, то государь поймёт. На отказ северянина Саркис усмехнулся:

– Вот как легко ты отказываешься от царского подарка! Это ведь награда за твои воинские подвиги!

– Там нечего делать, да и государю сейчас не до нас, – ответил Ингвар. – Он точно не сочтёт это оскорблением?

– Разве что только позавидует, – заверил Саркис. – Его бы воля – он и сам остановился здесь. Царь любит борьбу, лучников и солдатские шутки. Ещё при его отце…

– Кстати, об отцах, – резко перебил Ингвар. – Возможно, на днях мне предстоит встреча с отцом Ануш.

– О, как пить дать предстоит, – рассмеялся Саркис. – Он любит всё новое и диковинное, в эти дни в Еразгаворсе, конечно, много диковинного, но ты его любимый вид – чужестранец.

Ингвар сел на постели и поводил плечами, чтобы размять спину.

– Так значит, есть вероятность, что знакомство не обернется крахом?

– Смотря что понимать под знакомством… – Саркис почесал заросший щетиной подбородок. – Как славный воин из далеких краёв и смышленый парень ты ему понравишься. Но если тебе вдруг взбредёт в голову заявлять о намерениях в отношении его дочки, то я понятия не имею, как всё обернётся.

– Я не совсем дурень, чтобы выкидывать подобное с первой встречи! – возмутился Ингвар, а про себя подумал, что вообще у него такие мысли были.

– Да кто тебя знает, – Саркис хитро взглянул на него. – Как бы там ни было, будь осторожен, но оставайся собой. Её отец похож с моим… Хотя бы тем, что не прячет дочь за тяжёлыми замками и не отдаст её замуж против её воли. Да и любознательности ему не занимать – для тебя это добрый знак. Могло быть и хуже. Отцов, подобных, к примеру, Вагану, я встречал куда больше. Так что не унывай, ты нравишься моему отцу, значит, сможешь понравиться и её.

– Отцы подобные Вагану – не всегда плохо, – протянул Ингвар задумчиво.

– Верно, – согласился Саркис. – Но как говорится, месяцев в году много и в каждом свои ягоды. Посмотрим, как всё сложится.

Воцарилась тишина, Ингвар молча смотрел в потолок, с ложа Саркиса послышалось мерное сопение спящего. Северянин размышлял, и мысли его сливались со сном, он видел Ануш, видел своего отца, живого и весёлого, говорил с матерью и скакал куда-то на коне. Всё это, не теряя до конца сознания и чётко ощущая грань между реальностью и сновидением. «Бессмыслица какая-то», – крутилось в голове через вереницу сменяющихся картинок. Внешний шум проникал в сон и сливался с предстающим перед глазами. Звуки за тряпичными стенами шатра усилились, в криках тонула ругань и глухой звук ударов, лязг одиноких мечей, выхваченных из ножен. Тер-Андраник предупреждал! Вот и наступил час! Ингвар вскочил с постели, неучтивым пинком разбудил друга и кинулся натягивать сапоги. Саркис продрал глаза.

– В чём дело? – бросил он сонно, но затем сам услышал звуки, переменился в лице, и юноши, полуодетые, но с оружием, выскочили из шатра.

Реальность оказалась куда прозаичнее их воображения. Воины из разных земель повздорили друг с другом, юноши не сразу поняли причину, но дело могло дойти и до мечей. За Ингваром и Саркисом сгрудились два десятка бойцов, что тер-Андраник привёл с собой; расталкивая зевак, они вместе кинулись в гущу дерущихся.

– Стойте! – громогласно кричал Саркис. – Остановитесь! Не пятнайте руки кровью в такой праздник! Что скажет государь и ваши князья, узнав об этом?

Поскольку большая часть собравшихся предпочитала смотреть, как пятнают кровью руки другие, драку удалось остановить быстро. Разделив повздоривших, стали выяснять причины. Оказалось, дрались воины князя Амрама (или же Цлик Амрама, как его называли) и люди из княжества Геларкуни, пришедшие с князем Васаком. Подрались, как водится, из-за лагерной девки. Мовсес, племянник Амрама, притащил её себе невесть откуда, но пока он решал какие-то дела в городе, Ваче, воин князя Васака, умудрился сманить её в свой шатёр. Взбешённый Мовсес, не прихватив и меча, кинулся к обидчику, сломал ему нос да выбил несколько зубов, а тот, в свою очередь, схватился за меч, но был остановлен. Общим судом постановили, что девку нужно вернуть Мовсесу. Ваче недовольно огрызался, но не сопротивлялся правосудию. Когда с ссорой было покончено и народ начал расходиться по своим шатрам, Саркиса с Ингваром остановил рослый утикец по имени Степанос:

– Идти спать после ссоры – дурной знак, а? У нас есть бочонок доброго вина, присоединяйтесь к нашему костру. И язычнику место найдётся, верно? – покосился он на Ингвара.

– Почём знаешь, что я язычник? – спросил тот.

– Да, видишь, торговец вином сказал. Сказал, что северянин-нехристь и тот его вино нахваливал, когда выпил чашу. Ну а я ему говорю, мол, да что северянин в вине-то понимает, а он…

– Соврал, собака, – усмехнулся Ингвар. – Не хвалил я его вина.

– А это зря ты! Доброе вино!

Ингвар не стал спорить, они переглянулись с Саркисом и пошли к костру. Народу прибывало, и вскоре круг получился довольно тесным, сидели даже в несколько рядов. Вино полилось по кубкам, и здесь никто не трудился его разбавлять. Среди собравшихся были воины из Тарона, Геларкуни, Гардмана, Вайоцдзора и других краёв, ссора часто оказывается мостом к хорошей дружбе или, по меньшей мере, к хорошему вечеру. Так и вышло, о былых обидах больше не вспоминали. Суровые ратные мужи в эту ночь веселились: рассказывали истории, поднимали тосты за государя и его наречённую, за князей, за будущие победы, за родителей и за самих себя. Те, кто прежде, не задумываясь, шли убивать друг друга из-за данной своему князю присяги, теперь чувствовали, что общего у них у всех больше, чем различного. Они говорят на одном языке, верят в одного Бога, у них похожие шутки, и даже жизненные стремления у всех имеют много схожего. Каждый из них сознавал: в будущем им ещё не раз предстоит сойтись в бою под знамёнами разных высоких домов, но в эту ночь они ощущали странную радость от сознания своей похожести.

Повсюду под стенами города танцевали свой танец весёлые хмельные костры. За какими-то из них воины сидели своим кругом, за какими-то знаменосцы разных домов перемешались, как там, где сидел Ингвар, но мало кто остался спать в эту ночь. Пронзительная и задиристая зурна резала ночной воздух то тут, то там, и, вторя ей, люди пели песни и стукали кубками с вином. Только хмурые затянутые в кольчуги воины городской стражи, государевы воины, молча наблюдали за происходящим с крепостных стен. Им выпало нести дозор, и, чтобы не загрустить, глядя, как весело другим, приходилось держать в сердце и на лице суровую мину.

Ингвар влился в общее веселье. Хотя разговор показывал ему, насколько же он отличается от этих людей, северянин при этом не чувствовал себя чужим. С этими людьми он проливал кровь, с этими людьми он дышал пылью дорог и горными снегами, и сейчас с ними он пьёт и смеётся. Впервые с той ночи, когда отряд Хельга схватился с арабами, Ингвар чувствовал не просто тягу к новому, творящемуся вокруг него, но ощущал, что люди вокруг него – это и его люди тоже.

Степанос оказался человеком любознательным и подробно расспрашивал Ингвара, откуда он, во что в его краях люди верят и как живут. Ингвар вспомнил, что в былые времена так же выспрашивал всё у Ставроса и его моряков.

Ингвар рассказал утикцу о родных зимах и весенней слякоти, о том, что люди в его краях чтут разных богов, но в походы ходят бок о бок. Вспомнил, как дед по матери просил Стрибога не гнать на них тучи и дать попутный ветер, отправляясь в плавание. Вспомнил и отцовские истории о сотворении мира асами из тела великана Имира. Когда северянин рассказал, как Один с братьями разделил кости, мясо, мозг и череп великана, чтобы использовать их в создании разнообразных земных поверхностей, Степанос несколько раз истово перекрестился, но смолчал. А история о сотворении людей ему даже понравилась:

– Выходит, боги-то ваши сообща людей слепили, так? – спросил он с немного самодовольным видом. – Кто чем богат, того и положил, верно?

– Верно, – кивнул Ингвар.

– Вот! А наш-то Бог их от начала до конца сам завернул. Понимаешь теперь?

Ингвар не стал спорить, таких доводов он когда-то вдоволь наслушался в Царьграде. Сейчас его даже забавляло, что он знает о христианском Боге побольше многих христиан. За месяцы занятий с тер-Андраником знания у него, конечно, остались поверхностные, но то, что тут верят в Бога, который выше человеческого разумения, он уяснил. Также он уяснил, что каждый здесь всё-таки силится разуметь Бога в меру своих способностей и духовного роста, и это ему нравилось.

Выслушав о разных капищах, богах и священных рощах, Степанос наконец спросил у Ингвара:

– Послушай, про мать, отца и других родичей я понял, а сам-то ты каких богов чтишь?

Ингвар к этому моменту уже порядком развязал язык вином и с откровенностью, с какой не всегда и тер-Андранику-то отвечал, сказал:

– Да по правде, я и сам не знаю, в каких богов мне верить и верить ли вообще!

Степанос взглянул на него нахмурив брови, от его тяжёлого взгляда, казалось, смолкла даже зурна и песни окружающих. Затем он тихо, но с расстановкой произнёс:

– Это зря ты. Совсем без Бога никак нельзя. Бог – он ведь премудро всё создал, хоть из великаньей туши, хоть как считай. Смотришь: и звёзды, и небо, и горы, а без Него ведь, считай, чёрная дыра одна, не вокруг – так внутри, нет? С Ним ведь всё смыслом наполняется.

Высокомерие Ингвара как ветром сдуло. Юноша наслушался умных вещей от тер-Андраника и свысока поглядывал на многих христиан, мол, они-то и не знают под час, во что верят. Но этот простоватый мужик двумя словами описал всё его внутреннее состояние. И всё, из-за чего он так долго и так старательно слушает, говорит и рассуждает о Боге или о богах. Потому что иначе внутри остается пустота. Да, может, он уже и знал об этом, только слов не мог подобрать. А может быть, просто через эту пустоту надо и прожить.

Саркис, сидевший рядом и долгое время молча слушавший разговор, задремал. Завтра будет праздник, венчание, пир – нельзя заявляться туда совсем без сна. Тихо распрощавшись со Степаносом и не прерывая остальных (да и прервать их было бы непросто), Ингвар тряхнул друга, и они оба отправились в шатёр спать.

* * *

Тер-Андраник, облачённый в новую, ни дня не ношенную чёрную рясу, стоял совсем близко к алтарю и вместе с остальными ожидал начала таинства. Своды собора Спасителя, обычно мрачные, сегодня были освещены сотнями свечей. Из-за множества народа, осветительных огоньков и топления воска становилось душно, однако никого это не заботило. Люди проделали далёкий путь, и маленькие неудобства не могли их смутить.

Такого великолепного общества стены этого собора не видели уже очень давно, разве что на коронации государя случалось нечто подобное. Но и тогда стольких гостей не было, да и не все ведь признали Ашота Ерката царём сразу. Сегодня же на таинстве блистали шелком и золотым шитьём посланники ромейского императора, они любопытно смотрели по сторонам, поглаживая умасленные курчавые бороды; эти люди помнили Ашота всего лишь безземельным гостем при императорском дворе. Армянские князья, покрытые шрамами старые забияки, стояли тут и терпеливо ждали начала, а ещё лет пять назад они могли посмеяться над старшим сыном Смбата Багратуни и назвать его смешным мальчишкой – теперь он их царь. Картлийские и кахетинские князья тоже были здесь и тоже признавали себя вассалами армянского царя. Но тер-Андраник давно жил на свете и давно занимался государственными делами – он знал, что, несмотря на их показную покорность, на самом деле они верны лишь собственной выгоде. Если вдруг окажется, что хранить верность царю теперь невыгодно, их присяги и клятвы тут же обратятся в прах. Этот день – истинный день триумфа, будет ли он долговечным, зависит от многого… Радуясь в этот день и в последующие, нужно оставаться осторожным, а такого царь не любил.

Даже когда царю принесли весть о событии в ведьминой пещере и возможных последствиях, он отмахнулся. Приказал усилить охрану, но чтобы допустить проверять свои блюда и напитки на торжестве – нет, это для него слишком мелко, он сказал, что не станет тратить на такое время. Случившееся заставляло тер-Андраника волноваться. Государь увлечён своей свадьбой; Вараздат, осмотрев место, не нашел никаких достойных зацепок. Из тех, кому священник поведал тайну, лишь князь Геворг Мамиконеан отнёсся к этому с должной серьёзностью. Князь Багреванда, чья верность не вызывала сомнений ни у царя, ни у тер-Андраника, велел своим людям проверить всех, кто занят на кухнях и у столов, и следить за ними во все дни торжества. Однако каждый котёл и каждый бочонок с вином не отследишь наверняка. Оставалось только молиться.

Начало затягивалось, тер-Андраник стоял на возвышении относительно остального собора, пользуясь этим, он обернулся и вновь окинул взглядом присутствующих. В женской части храма священник видел, как в молитве шевелятся губы его жены, рядом с ней со скучающим видом стояла Ани, а ещё дальше, задумчиво подняв глаза к подкупольным окнам, ждала Ануш. У самого входа священник разглядел лица сына и Ингвара рядом с ним. Он порадовался, что северянин сможет посмотреть венчание, да ещё такое…

И вот к престолу вышел епископ Мхитар. Его длинная борода серебрилась сединой ближе к кончикам, а у корней, напротив, была чёрной, как у двадцатилетнего. Царь и его окружение хотели, чтобы таинство проводил владыка Католикос, но святейший пребывал в одной из дальних поездок, и возраст не позволял ему вернуться быстро. Стремительность, с которой развивались события от помолвки до свадьбы, не дала Католикосу принять в этом деятельное участие, и всё же передать своё благословение молодым он успел. В его отсутствие провести венчание попросили верховного вардапета и епископа кафедры Еразгаворса Мхитара. Это был не только мудрый руководитель, с достоинством управлявший одной из главных епархий страны, но и человек обширных знаний, видный богослов и учёный. Народ же любил его за то, что он не облагал их непосильными налогами, но даже напротив, значительную часть церковных доходов в трудные годы пускал на помощь малоимущим.

И вот, Ашот Еркат появился в дверном проёме. Могучий, в расшитой львами шёлковой тунике, красном плаще, увенчанный царской тиарой – все гости разом обернулись на него и застыли. Грянул хор. Царь прошествовал через середину собора навстречу епископу. Епископ стоял неподвижно, величественно, точно изваяние древнего властителя. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда царь приблизился к ступеням, ведущим в апсиду. Епископ по-прежнему смотрел вдаль, точно вокруг не было ни души, сквозь стены собора, сквозь городские строения, сквозь горы и продуваемые осенними ветрами перевалы. Владыка Мхитар никогда не лебезил перед царём, всегда был с ним прям и искренен, и сейчас он знал: единственное, что он может сделать и что он должен сделать, – молиться за государя. Молиться, чтобы Бог даровал ему мудрости, сдержанности, терпения, как в браке, так и во всех других делах.

В собор вошёл князь Саак Севада – крепкий суровый старик с пепельными волосами, пышными усищами и стальным взглядом. Владыка Хачена по титулу и один из самых влиятельных людей во всех армянских землях по существу, он одним своим словом о союзе мог привлечь под знамена государя до восьми тысяч клинков. Дважды поддержав Ашота в минувших усобицах, он не упустил своего – теперь его внуки возглавят два самых могущественных рода Армении, а один из них будет называться царём и князем князей. Дружба этого человека стоила дорого.

Саак Севада вёл под руку свою полную противоположность – хрупкую грациозную девушку в белом струящемся наряде с серебряными узорами. Она смотрела вокруг без тени суровости, само слово «суровость» становилось бессмысленным набором звуков, едва только стоило на неё взглянуть. Длинные ресницы, ладный стан, чёрные глаза – княжна Саакануйш, которой через пару мгновений было суждено стать царицей, дышала свежестью, красотой и юностью. Когда отец подвёл её к алтарю и девушка заняла место рядом с женихом, все присутствующие воочию убедились, что невеста достойна Железного царя.

Сердце тер-Андраника сжалось от необъяснимого сочувствия к красавице. Она была ровесницей его Ани, возможно, поэтому ему так хотелось, чтобы у неё всё сложилось хорошо. Этого священнику хотелось даже больше союза государя с Сааком Севадой, одним из главных архитекторов которого был он сам. Он поднял глаза к запрестольному окну, из которого луч солнечного света рвался к престолу, но таял в огнях свечей, и взмолился: «Помоги им! – со всей страстью обратился он. – Помоги им и особенно ей. Дай ей сил. Укрепи её. Имена царей остаются в истории, но быть царицами подчас гораздо сложнее. Особенно царицами таких царей, как Ашот Еркат».

Наблюдая, как владыка Мовсес неспешно, выверяя каждый жест, венчает молодых, тер-Андраник не раз вспоминал и собственную свадьбу. Образы, точно яркие короткие вспышки, возникали в его голове и убегали прочь, туда, в давно поросшие полевой травой годы молодости. Он вспомнил то счастливое чувство, трепет и сознание важности момента, когда Седу вёл к алтарю его будущий тесть… Какая гордость одолевала его тогда. Он нашёл себе невесту сам, ту, которую хотел. Родители, на которых обычно ложится обязанность выбора невесты сыну, были к тому времени уже мертвы. Все ближайшие родственники остались во владениях Арцрунидов, чьи отношения с домом Багратуни становились всё сложнее. Сам Андраник ещё не рукоположился и во дпиры-дьяконы, однако он нашёл себе невесту, да ещё красавицу, да ещё в которую был безмерно влюблён. Многие могли ему позавидовать, особенно те из его друзей, что впервые увидели своих суженых только на пути от дверей храма к алтарю… Седа его любила и до сих пор любит, но разве это принесло ей счастье? Разве не случилось так, что она бывает печальнее, чем те, кого родители выдали замуж по своему разумению, не спросив? Да, многие мужья бывают дома не чаще тер-Андраника. Возможно, их жён это не удручает так сильно, потому что они с самого начала не имели никаких ожиданий. А любовь заставляет ждать многого, и это не всегда легко оправдать. Теперь тер-Андраник молился за свою жену, чтобы Бог пощадил то, что у них осталось, как бы он, тер-Андраник, ни ломал это своими действиями. После свадьбы у него ещё останется время вернуться домой, главное, не потратить это время бесцельно.

Обрамлённые венцами головы молодых соединили друг с другом, и епископ вознёс над ними крест. Самый красивый момент венчания. Символические глотки вина. Обещания молодых. Чтение главных молитв. На каждом венчании тот, кто уже проходил через это таинство, вспоминает себя. Каждое венчание для гостей – это повод ещё раз вспомнить свои обещания и задать себе вопрос «А смог бы я без стыда посмотреть в глаза тому юноше, что стоял перед алтарём годы назад?»… По крайней мере, так считал тер-Андраник.

Замерший в возбужденном ожидании город всколыхнул колокольный звон. Он возвещал жителям и всем, приехавшим на торжество, что венчание состоялось и настало время праздника. Начались гуляния, на улицах вновь раздавали угощение, на вертелах жарились целые стада забитого скота. Многие из пришедших, в особенности воины, что стояли за городскими воротами, остались слегка разочарованными – они рассчитывали, что кушаний будет больше. Однако насытить, да ещё и с праздничным изыском, такую бездну народа не представлялось возможным. Впереди ждала зима, и хотя сборы урожая ещё не завершились, нельзя было спустить разом все запасы… Даже особый случай не мог лишить государя и его советников благоразумия – тратили много, но с умом.

Самых важных и дорогих гостей усадили в главном пиршественном зале царского дворца. Столы стояли плотными рядами, музыканты играли весёлую, почти плясовую музыку, а князья, послы, купцы и военачальники с подчас напускной весёлостью поднимали наполненные кубки. На деле же они приглядывались к соседям, вкрадчиво заговаривали с ними, прощупывали, кто из них может оказаться полезным. Говорили с осторожностью, взвешивая каждое слово, но были и те, кто, не имея таланта к дипломатии, предпочитал утолять чувство голода. Многие из присутствующих знали друг друга, поэтому не обошлось и без шумных приветствий, воспоминаний и обменов новостями. Время от времени поднимались тосты, чаще простые, с пожеланием «счастливого и плодовитого союза», но те, кому посчастливилось получить образование, говорили долго и красиво. Хорошее сюникское вино скрашивало любой тост. Молодым подносили свадебные дары: богато украшенное оружие, иконы, книги в драгоценных переплётах и просто драгоценности, изысканные ткани, вина; от абхазского царя поднесли красавца-кречета в серебряной клетке – этот подарок пришёлся особенно по душе царю. Даров было много, под них даже выделили отдельную комнату во дворце и приставили к ней стражника.

Тер-Андраник устал от пиршества, едва оно успело начаться. Шум, люди, тосты – с возрастом это всё быстрее вызывало в нём дремоту. Он любил дорогу, встречи с глазу на глаз и военный лагерь. Но долг требовал, чтобы он находился здесь: наблюдал, слушал и говорил. Священник вглядывался в непроницаемые медные лица арабских послов. Те знали, что за ними пристально следит не одна пара глаз, поэтому сидели спокойно, с тщеславным видом. Тер-Андраник не боялся их козней. Что амиропет, что востикан – прислали мелких сошек. Он боялся за их жизни. Кто знает, во что выльется неприятность с ведьмиными зельями? Отравить гостя на свадьбе – вот история, которая будет на руку всем врагам царя. А ещё она сможет стать прекрасным поводом для начала войны. В зале были Ингвар с Саркисом, он наказал им приглядывать за тем, что творится вокруг, но на молодёжь надежды мало, да и что они могут тут поделать? И вновь оставалось только молиться… За жизнь царя, за жизнь магометан, да и просто за жизнь каждого из присутствующих в этом зале. Его мрачные размышления прервал вопрос:

– Святой отец, а танцы-то будут?

Тер-Андраник обернулся и увидел позади себя Самвела Бакана собственной персоной. Купец был одет празднично, в руке держал кубок с вином. Свадьба была его стихией, причём неважно, корона ли на голове у жениха или пастушья шапка.

– Оглянись вокруг, ты выбрал самое неподходящее место для поиска танцоров, – ухмыльнулся священник.

Действительно, те немногие, кто может и не прочь был размяться (в основном молодые), не рискнули бы делать это в присутствии старших. Танцевать будут снаружи, ведь для настоящего танца нужен простор, а здесь из-за столов и развернуться было негде, особенно таким грузным, как Самвел.

– Да, прежде танцев меня ждут разговоры с одним скучным священником.

Они вдвоём сели ближе к углу одного из столов, подальше от любопытных ушей. Да и света здесь было поменьше – привлекать лишнее внимание незачем и без толку.

– Ну, чего скажешь теперь? Давненько мы не виделись… – начал тер-Андраник. В его голосе жгучее любопытство смешивалось с деланным спокойствием. Минул уже не один месяц с их последнего разговора, а вести теперь были ох как нужны.

– Сперва спасибо тебе, что мою дочь привёз, – непривычно глухо сказал Самвел. – А то с Ваганом в друзьях ей недолго и говорить разучиться.

– Жене моей спасибо, – честно ответил священник. – Я и не знал, что она у нас гостит, но был рад. Так и моим женщинам веселее хоть.

Самвел кивнул. Затем они замолчали, выжидая пока князь Севордиков из Утика уберётся подальше. Он подозрительно надолго задержался в их углу, но потом всё же проследовал к выходу.

– Мои люди возвращаются и рассказывают разное, – наконец начал Самвел. – Ты можешь гордиться, если бы не ваша удача, царь уже был бы мёртв, а мы сейчас топили бы друг друга в крови.

Тер-Андраник согласно покачал головой. Он был рад, что его заслугу отметили, но выводы уже успел сделать и сам.

– Надеюсь, ты не думаешь, что на этом всё закончилось?

Ответ священника вновь был тем же. Он прекрасно понимал, что братья Гнтуни не решились бы на мятеж, не имей они сообщников.

– Царь должен был умереть в Гугарке. Его брат с войском кинулся бы мстить, и тогда ему бы нанесли удар в спину. Одни говорят, что это должен был сделать его дядя, Ашот Деспот, другие, что Гагик Арцруни. Но я бы поставил на дядю. Присоединиться должны были и многие из князей… Это хорошо, что над Тавушем и Гугарком теперь Цлик Амрам – этот бык сможет удержать их в повиновении, да и с новоиспечённым царским тестем он теперь поблизости. Надёжных и предателей найти будет непросто – в речах моих людей прозвучали имена решительно всех домов, и разобраться, кто действительно замышляет, а кого оговорили, поможет только время…

Веселье в зале нарастало. У стола молодых царевич Абас пил со своим царственным братом из одной чаши. Казалось, от их недавней ссоры не осталось и следа. Это было добрым знаком.

– Я ожидал большего от купца, у которого уши во всех концах земли и едва ли не за её пределами! – разочарованно протянул тер-Андраник.

Самвел не обиделся. Лишь сделал рукой жест, призывающий подождать.

– Ты не дослушал, – сказал он спокойно. – Есть ещё пара новостей. Начну с той, что кажется мне хорошей.

– Надеюсь, что наше понимание хорошего по-прежнему совпадает…

– Ни капли не сомневаюсь, – Самвел ответил в тон. – Хорошая новость состоит в том, что все мои гости из Багдада в один голос говорят, что халиф недоволен востиканом Юсуфом.

Тер-Андраник задумался, с одной стороны, Саджидские эмиры – сами по себе, власть халифа признают только на словах и войско у них своё. С другой же… он решил, прежде чем гадать, выслушать Самвела целиком.

– Что Юсуфу до халифа? Халиф знает, что Юсуф тут всё держит сам и помощь из Багдада ему без надобности.

– Помощь-то верно, но из Багдада может прибыть не только помощь! – Самвел уже говорил жарко, и чувствовалось, что идея сыграть в эту опасную игру ему нравится. Тер-Андраник начал понимать его мысль; священник одобрительно улыбнулся и сделал своё предположение:

– Востикан – всё ещё вассал багдадского Халифа, пусть и только на словах. Но действует он лишь во укрепление собственной державы. До наших бед Халифу никакого интереса, но вот если убедить его, что востикан Юсуф из нашей беды сможет стать его бедой, то он, глядишь, и переменится…

– Верно! – вскричал Самвел. – Мы отправим посольство в Багдад. Ну или не посольство, а, скажем, караван… Халифу нынче тяжко, у него врагов и так полно со всех сторон, и сильная магометанская держава под боком ничего хорошего ему не обещает, магометанские князья ведь меж собой грызутся не меньше наших. Даже наше царство, независимое от его державы, меньшая угроза для них, чем тщеславный Юсуф. Если ему это втолковать, то, глядишь, пообломает он нашему востикану зубы.

– А если не пообломает? – спросил тер-Андраник, теребя бороду.

– Так мы ничего и не потеряем – всё одно с востиканом воевать. Хотя для тех, кто это послание в Багдад повезёт, может выйти и рискованно.

Священник настолько погрузился в замысел Самвела, что даже не заметил, как влез локтем в одно из блюд.

– Решено, – сказал он наконец. – Кого пошлём с караваном?

– Меня, – коротко бросил Самвел.

– Государь своего человека послать захочет. Который у него на службе состоит, – с сомнением взглянул на купца тер-Андраник.

– Пускай поищет. Такого, чтоб бывал в Багдаде, знал, с кем говорить там, кому золото нести, а против кого готовить кинжал…

С этим спорить было сложно. Самвел обладал не только торговым чутьём, он прекрасно находил общий язык с государственными мужами, в каких бы богов они ни верили и на каком языке бы ни говорили. Да и в мире он повидал столько, что мало кто мог бы с ним тут тягаться.

– Ладно, это решим. Попробую его убедить. Но ты говорил, что не все вести добрые? – в этот момент, вопреки предсказаниям тер-Андраника, в зале появились танцующие и пульсирующие звуки зурны стали громче.

Самвел нахмурился, поглядывая в сторону танцующих. Было непонятно, осуждает он их или просто завидует.

– Плохие вести пришли уже с востока. Из Ширвана.

– Так я и думал, – тер-Андраник запил вином кусок печёного цыпленка. – Со слов северянина можно было догадаться…

– На той встрече, где невольно погостил твой северный друг… кстати, наслышан о нём, говоришь, он толковый? Так вот, на той встрече были послы и из Ширвана.

– Да, парень толковый… – священник налил из кувшина вина себе и собеседнику. – Воевать разом и с Юсуфом, и с шахом Ширвана у нас сил не хватит.

– Гибель царя должна была стать для них знаком напасть на Шакки, перейти Алазан, а там через Гугарк выйти к Севану. Тут нас выручают северяне. Пока они стоят лагерем у Ашти-Баугана, шах не рискнёт напасть, тем паче пока в Гугарке Цлик Амрам. Северяне, кстати, и Юсуфу головной боли добавили: в одну из вылазок до самого Ардебиля дошли и разграбили там всё вокруг него, Юсуф в бешенстве был, как рассказывают.

Тер-Андраник окинул взглядом зал, ища Ингвара. Варяг вместе с его сыном сидели на противоположном конце и вели беседу с каким-то картлийским князьком. Кажется, священник начал понимать, к чему клонит Самвел.

– Северяне не будут стоять там вечно…

– Конечно, не будут. И, когда они уйдут, дела наши будут плохи. Вот если бы у нас неожиданно оказался друг, который сможет уговорить их вождя задержаться подольше…

Подозрения тер-Андраника оправдались. Интересно, как Ануш отреагирует на такое предложение её отца. Самвел наверняка и не знает, что ей до того есть дело. Впрочем, если бы он знал, то наверняка бы только укрепился в поддержке этого решения.

– Но чем он убедит их остаться? Он молод, с чего им его слушать?

Тер-Андранику не хотелось отпускать язычника назад. Он привязался к нему, да и его проповедь только-только начинала давать плоды. Сердцем священник чувствовал, что если юноша уйдет к своим, то уже не вернётся.

– Ты думаешь, я бы мог рассчитывать лишь на это? – обиженно поморщился Самвел. – В Шехмалы не все довольны шахом Али. Он неудачлив в бою, не может выгнать северян или хотя бы договориться с ними. Против него зреют заговоры. Много. Я знаю лишь о нескольких. Если северяне помогут одному из заждавшихся родичей шаха занять заветный престол, то он не забудет их щедро вознаградить. Вот здесь-то им и пригодится совет от соплеменника, повидавшего край и знающего уже куда больше них.

Тер-Андраник молчал. Это предложение казалось правильным. Это возможность, и хороший советник сделает всё, чтобы её не упускать. А хороший священник? Ингвар по-прежнему язычник, и им он останется, если уйдёт. Зато этот поход может спасти жизни тысяч христиан. «Об одном грешнике кающемся на небесах больше радости, нежели чем о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». Разгладив бороду и стряхнув с неё хлебные крошки, тер-Андраник ответил уклончиво:

– Мысль дельная. Мы к ней вернёмся.

Пир шёл своим чередом. Купец и священник, покончив с делами, уже совсем с другим чувством принялись обсуждать вещи, более присущие свадьбам и мужчинам их возраста. Во-первых, это успокаивало подозрительно зыркающих в их сторону гостей, а во-вторых, им просто было нескучно друг с другом. В молодые годы их общение куда больше держалось на дружбе, нежели чем на деловом расчёте; теперь многое изменилось, но разговоры остались. Речь ожидаемо зашла и о замужестве уже взрослых дочерей.

– Времена нынче неспокойные, – посетовал Самвел. – Не знаешь, за кого дочь выдавать, чтобы на другой день она не стала вдовой или чего похуже.

– Неспокойным временам и женихи под стать, – многозначительно заключил священник.

Затем тер-Андраник налил в чашу воды, разбавив вино таким образом, чтобы оставался лишь пронзительный привкус. «Сегодня больше ни глотка неразбавленного», – подумал он. В зале становилось всё веселее и жарче; Цлик Амрам произносил тост. Лицо его уже было багровым, волосы блестели жиром, а чаша с вином едва виднелась из его огромной ручищи.

– Какое главное и величайшее свойство нашего Бога? – вопрошал Амрам, оборачиваясь по сторонам. «Цлик» означает «бык», выпитые чаши вина сделали это и без того меткое прозвище особенно красноречивым.

– Справедливость! – гремел князь, пропуская мимо ушей все прочие ответы пирующих. – Справедливость!

Тер-Андраник не был готов назвать указанное качество единственным и самым главным, но вполне понимал, почему оратор говорит именно об этом. Совсем недавно к прочим владениям Цлик Амрама государь добавил мятежный Гугарк. Конечно же, сейчас у князя сомнения в высшей справедливости отсутствовали.

– Господь всегда воздаёт нам по справедливости! И делает он это через своего возлюбленного слугу, нашего царя Ашота, прозванного Железным! За божественную справедливость и её голос здесь! За государя!

Все выпили, последние слова князя потонули в хоре согласных с ним. Хорошо бы, в князе говорило не выпитое вино, а чистый разум и верность… Цлик Амрам надёжнее многих, но уж больно громкие слова он выкрикивает.

Тер-Андраник повернулся, чтобы поделиться своими мыслями с Самвелом, но увидел, что тот уже встал из-за стола и лёгким шагом, пританцовывая, направился вдоль стены, здороваясь и похлопывая по плечам знакомых. Сын Саака Севады Григор проводил купца неприязненным взглядом. Этот не по возрасту желчный юноша не был доволен ролью царского шурина, и половина гостей вызывала у него отторжение. Неугасающее в течение последнего года внимание к женихам его сестер и постоянные разговоры о будущем могуществе внуков старика Севады заставляли его угрюмо молчать на всех пиршествах. Ему казалось, что все разом забыли о нём, старшем сыне и наследнике Гардмана, что будущее его дома теперь накрепко привязали к будущему царей-Багратидов и сюникских князей. Привязали, не взяв в расчёт его.

Самвел, привыкший не замечать пренебрежения высокородных юнцов, шествовал дальше. Тер-Андраник в задумчивости потерял его из виду. Он глядел на арабов и гадал, гости ли они здесь или актёры в огромнейшем спектакле. Изучал он и немногочисленных посланников из Васпуракана – они одним только своим присутствием напоминали священнику о брате и родных берегах. Может, послать с ними весточку? Нет, их разрыв с братом исчисляется уже десятилетиями, они уже и не узнают друг друга при встрече… Взгляд тер-Андраника снова поймал тучную фигуру Самвела. Присмотревшись, священник понял, что купец обстоятельно беседует с Ингваром.

* * *

На следующий день после венчания и пира в Еразгаворс точно вернулось лето. Дни и прежде стояли погожие на радость празднующим, но теперь все ветра стихли, точно мать у колыбели едва уснувшего дитяти, и ни одно шальное облачко не выбивалось в голубую вышину небесной полусферы.

Ингвар проснулся у себя в шатре абсолютно бодрым и полным сил. Сегодня был день борцовских состязаний, и накануне он решил, что постарается сберечь голову ясной. Участвовать в турнире его уговорил Саркис, у самого северянина имелись другие намерения. И хотя единственным доводом Саркиса было «мы зря готовились что ли?», Ингвар решил не бросать друга.

Весь вчерашний день походил на удивительный яркий морок. Христианское венчание, мрачное на вид, но полное потрясающих душу светлых символов, народные гуляния и танцы, пир в царском чертоге. Всё это запомнилось ему в подробностях, хотя теперь и казалось, что происходило не с ним. Среди основных событий минувшего пира оказалось несколько весьма навязчивых предложений ехать в Телави, погостить у новых кахетинских друзей. Уговаривать они умели, в красках описывая все прелести охоты в своих краях, достоинства тамошнего вина и огонь женских взоров. Для пущей убедительности смешливые и весёлые иверы заверили Ингвара, что из их земель северянину куда ближе до родины. Успел варяг и стукнуть чашей с государем – тот от души обрадовался, завидев Ингвара, расцеловал и подарил хорошо выкованный короткий меч с крестом на гарде, сказав, что не всех врагов можно достать топором. Несколько раз Ашот Еркат повторил, что с превеликим удовольствием примет Ингвара к себе на службу и не поскупится вознаградить за неё должным образом. Ингвар горячо выразил благодарность, но однозначных ответов давать не стал.

Все прочие знакомства затмил отец Ануш. Тот подошёл к северянину сам, и у юноши от волнения спёрло дыхание, хоть он и сумел этого не выказать. Сначала северянин подумал, что, возможно, Самвел знает или подозревает о них с Ануш, но затем понял: мысли купца о дочери вряд ли могут встретиться с мыслями о язычнике-северянине, потому что ходят эти мысли совсем разными тропами. Большинство вопросов касались сил русов на Хазарском море, планов их вождей и отношений с другими властителями побережья. Интерес Самвела был сугубо деловой, и Ингвар быстро его раскусил. Поэтому чересчур развязывать язык варяг не стал, отвечая сдержанно и не давая купцу всего, чего тот хотел. Делал юноша это от неосознанной обиды, что будущий тесть интересуется им только с военной стороны. Однако Самвелу такая аккуратность Ингвара, кажется, даже понравилась, он тряхнул юношу за плечи, прижал его к своему толстому брюху и сказал, что всегда рад северным мечам в своей страже.

Когда он пошёл дальше, Ингвар залпом опорожнил свою чашу и тут же налил ещё. Несмотря на всю свою осторожность с вином в тот вечер, после такого удержаться он не мог. Итак, все рады его сильной руке, все готовы предоставить ему место за своим столом, и это вызывало у юноши улыбку, но сейчас он нуждался в другом.

Ингвар хотел увидеть Ануш. В зале её не было. Варяг с Саркисом честно отпировали целый вечер, смотря по сторонам, слушая и общаясь. Когда же в окно заглянула полоска луны вместе со звёздной свитой, Ингвар понял: пора уходить. Саркис его удерживать не стал. Прогревшийся за летние месяцы туф, чад сотен свечей, сладкое вино – всё это отягощало воздух зала, и выходили из него многие.

Ингвар быстро нашёл нужный дом. Он шёл прямо к его дверям; никакого замысла, как и где увидеть девушку, у него не было. Он просто знал, что он ничего в жизни так не хочет, как взять её за руку и услышать её голос. Сегодня он видел её несколько раз и не мог отвести взор. Ослепительная, в праздничном наряде, в церкви она была задумчива и неподвижна, точно статуя из ромейского сада, в кругу подруг же становилась весела, как горящий уголёк. Видел он её и в танце с остальными девушками, но движения наблюдал равнодушно – всё пытался разглядеть её карие глаза и выбивающиеся из-под убора волосы…

У самого входа он столкнулся со стражниками. Те, хоть и оказались малость навеселе, незнакомца пускать не стали. Понимая, что ссора до добра не доведёт, Ингвар отошёл в сторону и крепко задумался. Тогда-то ему в голову и пришло решение, не отличающееся благоразумием: он решил влезть в дом по стене. Выстроенный в эллинском духе особняк в несколько этажей украшала лепнина и вьющийся по стенам виноград, одолеть пару саженей вверх для юноши труда не составляло. Для начала Ингвар влез на дерево, растущее у самой стены, проскочив таким образом наиболее гладкий участок, северянин аккуратно ухватился за выщербленный камень и перелез на карниз окна второго этажа. Впиваясь пальцами в выступы, щели и рельефные фигурки, он карабкался наверх. Целью северянин выбрал балкон на третьем этаже, а как действовать внутри – станет ясно по достижении цели. Ноги соскальзывали, но юноша лез уверенно. Ещё несколько движений, и у него получилось ухватиться за каменный парапет, он подтянулся на руках и закинул ногу, как вдруг изнутри к нему метнулась до боли знакомая массивная тень. Ингвар резко сбросил ногу, попытался перехватиться руками так, чтобы скрыться на карнизе у соседнего окна, но пальцы его соскользнули, и он полетел вниз. Дерево смягчило падение, но его ветки изодрали нарядную праздничную тунику и оставили царапины по всему телу. Оказавшись на земле, северянин отряхнулся и скользнул в переулок, стараясь, чтобы его не заметили.

Теперь, сидя на постели, Ингвар вновь ощутил то жгучее чувство стыда, что познал вчера. Какую глупость он сотворил! Если бы его заметили и узнали, от такого позора было бы не отмыться. Нарушил тайну чужого дома! Лез ночью, через окно, точно вор! Даже понимающий тер-Андраник за такое взглянул бы на него с презрением. Теперь, представилась бы возможность, он бы расцеловал Вагана за то, что он появился так вовремя. Перелезь Ингвар внутрь, и ошибка стала бы необратимой. Ваган и тьма южной ночи, что укрыла лицо северянина, – этих двоих ему нужно благодарить изо всех сил.

Но вчера кончилось, а сегодня ему предстоит бороться. Несмотря на все свои «подвиги», чувствовал юноша себя отменно. Саркис ещё спал, ночного возвращения Ингвара он не видел, потому что спал он с тех пор, как вернулся сам. Разбудив друга, Ингвар раздобыл лёгкий завтрак: сыр, несколько пшеничных лепёшек и кувшин молока. Юноши быстро расправились с едой и вышли на свежий воздух.

Для борьбы всё было готово: отмеченные зелёные лужайки, сколоченные деревянные трибуны для государя с женой и пары десятков важных гостей. Борцы разминались в стороне, их оказалось немало, причём как со стороны жениха, так и со стороны невесты. Сегодня им предстоит помериться силами друг с другом, число побед не останется без подсчёта, и уж гости Ашота Ерката никак не могут ударить в грязь лицом. Бороться в этих краях любили, ещё дед нынешнего государя, тоже по имени Ашот, приказал устраивать в подвластных ему городах Армении арены и крытые площадки для борцовских состязаний и ежедневных упражнений юношей. В Еразгаворсе такие площадки тоже отстроили, но в этот день и борцов, и зрителей оказалось так много, что схватки решили организовать под городскими стенами. Среди собравшихся особенно выделялись важные старики – некогда каждый из них не раз прижимал к земле поверженного противника, они помнили ещё самого царя Ашота Первого, сегодня же им предстояло выступить судьями для молодых.

Отовсюду раздавалась музыка: зурны, барабаны и другие, незнакомые слуху северянина инструменты. Саркис начал разминаться, Ингвар последовал его примеру, так их и застали Азат с Вараздатом. Оба следопыта бороться не собирались. Первый – потому что предпочитал голым рукам меч, второй же – потому что лекари ему строго-настрого это запретили после недавних ранений, чтобы тот как следует набрался сил.

– Если кто из вас окажется в победителях больше пяти раз, то этот славный юноша обещал кормить меня сытным ужином всю следующую неделю! – вместо приветствия возвестил Вараздат.

– Им это не грозит, – уверенно ответил Азат. – Тут такая орава желающих, что им повезёт, если кости целыми сохранят.

– Не пугай парней, если сам трусишь! – осадил младшего Вараздат и пожелал Саркису с Ингваром удачи. – Хочу трапезничать за счёт этого выскочки, постарайтесь как следует!

Правила борьбы разнились в княжествах и землях, но сегодня все поединки постановили проводить по правилам, принятым в Шираке. Бороться предстояло раздевшись по пояс, оставив на себе только специальный кушак и широкие штаны. Ингвар разделся, для удобства он снял с шеи и мешок с грамоткой, но молот Тора оставил – пускай знают, с кем дело имеют, вон, кресты никто из них тоже не снимал. Прикоснувшись к отцовскому дару, он мысленно попросил Хельга быть рядом и помочь показать всем, как умеют бороться на севере. Юноше всё сложнее было верить в участие богов в земных делах, но дух отца он ощущал по-прежнему. Отец мог ошибаться и на мир иначе смотреть – в конце концов, он человек, но кому ещё довериться, как не ему.

Вот начались и первые схватки, бой барабанов стал в разы громче, и зурны залились неистовым хохотом. Борцы укладывали друг друга на лопатки и прижимали коленом к земле, выталкивали за края поля и швыряли оземь. Перед схваткой и после победы они танцевали. Крики и улюлюканье поддерживающих зевак заглушали и без того едва слышные оклики судей. Несколько десятков пар боролись разом, Саркису выпал черёд идти раньше, за считаные движения, увернувшись и подставив ногу, он выкинул дородного розовощёкого парня из Парисоса в толпу зрителей. Первый поединок Ингвара тоже прошёл легко, северянин больше боялся предваряющего танца. Он совершенно не любил танцевать, Саркис показал ему несколько движений накануне, но лёгкая скованность всё равно не прошла. Прижав к земле соперника, варяг почувствовал, как кровь по всему телу побежала быстрее, и победный танец он исполнил с завидной лихостью, да ещё добавив несколько родных славянских движений. От нагрузки открылось несколько ночных царапин, но он этого даже не заметил.

– Нечасто я радуюсь, когда язычник укладывает на лопатки христианина! – Вараздат в возбуждении аж выбежал Ингвару навстречу.

– Нет ничего лучше первых поединков состязания, – не дожидаясь ответа, продолжал он. – Кто ничего не смыслит в борьбе, толпятся, чтобы посмотреть заключительные схватки, где борются сильнейшие. Но там всегда совершенная тоска, борцы так сильны, что ни один из них ничего не может сделать с соперником. То ли дело в начале – тут всегда самый интерес. Больше рискуют и бросают красивее.

Ингвар с согласием кивнул головой. Пора выходить на нового противника. Сквозь музыку он слышал свист и крики – его поддерживают и бранят, как и всех. Вторая схватка оказалась труднее. Он боролся с парнем его лет, кажется, знатного происхождения, тот умело высекал ему ноги и все время норовил схватить за пояс через спину. В конце концов Ингвар позволил ему это сделать, а следующим движением прихватил его за ноги и вытолкал с поля. Следующие два борца тоже доставили хлопот, но оба оказались на лопатках.

Лицо северянина горело, он обливался потом и тяжело дышал, царапины сочились кровью, и добавилось несколько намятых синяков. Пятый соперник никак не выходил, и в чём заминка, было непонятно. Но тут, растолкав ряды зрителей, на поле влетел Ваган.

– Ваши борцы попрятались, я выйду за них, – буркнул он, сверкнув злым взглядом в сторону варяга.

– Но ты тоже гость от жениха, почтенный Ваган, – попытался остановить его старик-судья. Он был знаком со здоровяком и помнил, как в молодости тот расшвыривал первых богатырей княжеских дружин.

– Мне судьба такая – невест защищать, – веско бросил Ваган и принялся стягивать с себя рубаху.

Судья сохранял спокойствие, в такие моменты самым правильным решением бывает прислушаться к толпе, а толпа одобрительно гудела, поддерживая неожиданный поворот. Значит, поединку быть. Соперники шагнули навстречу.

– Я знаю, что за ветки оставили на тебе следы, молись своим богам! – Ваган еле сдерживал ярость.

Ингвар понял причины праведного гнева воина и принял схватку с ним как должное. Несмотря на возраст, Ваган боролся хорошо, он легко сбрасывал все захваты северянина и сам закидывал свои ручищи так, что тот несколько раз едва не попался в его ловушки. Решив использовать вес противника против него, Ингвар принялся кружить вокруг Вагана, раздёргивая его и навязывая свою скорость. Возраст и плохо контролируемая злость сделали своё дело – здоровяк стал выдыхаться. Но для Ингвара это был уже пятый по счёту поединок, он тоже дышал тяжело, и движения его тоже стали медленнее. Пытаясь зацепить ногу противника и толчком сбить его наземь, северянин попался в тяжёлые объятия Вагана, тот перекрывал ему воздух, укутывая лицом в своё могучее плечо, и незаметно сдавливал шею. Душить в схватке запрещалось, но злость Вагана оказалась столь велика, что правила его не волновали. Со стороны его действия были не видны – он душил умело. Ингвар, прижав подбородок к груди, двумя рывками высвободился, отдышался и резко нырнул сопернику под руку; ухватил его левую штанину, всем весом постарался загрузить ногу, а потом рывком дёрнул захват вверх. Проще было сдвинуть с места медвежью лапу. Штанина с хрустом оторвалась, и Ваган, обхватив северянина за шею, принялся сжимать руки, одновременно наваливаясь сверху всем весом. У Ингвара начало темнеть в глазах, он понимал: оскорбленный воин придушит его без угрызений совести. Они оказались близко к краю, и варяг увидел единственную возможность изменить положение. Обхватив силача, упираясь обеими ногами, он принялся толкать его за пределы поля. Тот слишком увлёкся, чтобы заметить это вовремя, и только когда они вплотную приблизились к ревущей толпе, понял: он вот-вот может проиграть. Тогда, развернувшись, он вышвырнул Ингвара за край; толпа вскипела, точно дёготь. Не остановившись на этом, Ваган кинулся вдогонку и уже открыто схватил Ингвара за горло. Его принялись оттаскивать. Среди тех, кто поддерживал северянина, поднялся недовольный ропот, кричали, что Ваган боролся нечестно и проиграл бой, сторонники последнего, напротив, шумно возражали. То, что хрипел сам Ингвар, никто не слышал. Наконец, вновь обретя голос, северянин крикнул:

– Стойте! Ваган выиграл честно! – все обернулись к нему. – Я проиграл.

Несколько человек, ярко жестикулируя, попытались убедить Ингвара, что он не прав. Но большинство зрителей успокоилось, раз сам борец признал поражение, значит, и им соваться не след. Воины Ашота Ерката похлопывали варяга по плечам, иные, наоборот, укоряли, но Ингвар не обращал внимания ни на тех, ни на других. Вскоре рядом с ним остались только друзья.

– Этот медведь совсем из ума выжил, – нахмурив брови сказал Вараздат. – Меня не одурачишь. Я видел, как он тебя душил.

Ингвар не ответил ничего.

– Ты всё сделал правильно, – украдкой шепнул ему на ухо Саркис.

Сам сын священника одолел семерых противников, проиграв восьмому, но всё-таки обеспечил Вараздату победу в споре.

– Я посмотрел на вас и ничуть не пожалел, что не участвовал, – заключил Азат.

Состязания ещё продолжались, но Ингвар сказался уставшим и побрёл к шатру. По пути ему попадались знакомые лица: с кем-то он говорил две ночи назад у шатра, с кем-то танцевал и веселился – здесь стало всё больше своих лиц. Однако перед глазами у него стояло лицо Вагана, когда их разнимали. Тот его не простил, может быть, он умерит свой пыл, а может, попытается отомстить ему снова. Это несколько портит праздник, но винить-то Вагана не в чём.

В шатре Ингвар умылся и лёг, вытянув ноги, даже не подложив ничего под голову. Хотелось распластаться по земле, чтобы её сырость вытянула усталость из мышц, ломоту из костей и дурные мысли из головы. Но здесь земля была сухой, прогретой солнцем, поэтому с мыслями приходилось справляться самостоятельно. Ваган. Ануш. Тысячи людей вокруг. Тер-Андраник с его подозрениями и осторожностью. Ингвар принял единственное верное решение для уставшего человека – уснул.

Проснувшись уже затемно, Ингвар понял, что не сможет весь вечер сидеть в шатре в одиночестве. Одевшись, он не торопясь побрёл в сторону городских ворот. Праздничный люд не обращал на него никакого внимания. Купив у торговца пригоршню цирана, юноша петлял по мощёным улицам, раскусывал плоды, а косточки кидал в карман. Ему нравилось их собирать. Высохнув, каждая становилась похожей на гладкий камешек с морского берега. Он незаметно взбирался всё выше и выше, пока не выбрел между царским дворцом и собором Спасителя. Тут он, наконец, перестал убеждать себя, что ходит бесцельно, на самом деле ноги вновь несли его к дому Ануш. В голове мелькнула мысль, что ещё одной встречи с Ваганом он может и не пережить, по крайней мере, если она случится сегодня.

Оказавшись там, где вчера он претерпел своё сокрушительное падение, северянин не стал повторять этот опыт; он просто тяжело опустился на ступени здания напротив, так, чтобы было видно окна. После борьбы болели мышцы, и, садясь, Ингвар по-стариковски кряхтел. Мимо проходили люди: кто-то возвращался домой с гуляний, для кого-то, напротив, всё только начиналось. Они проплывали мимо Ингвара, а он просто сидел, чувствовал схороненное про запас солнечное тепло камня и смотрел вверх. Туда, где должна была быть Ануш. Дом словно умер, ни единого огонька не виднелось из его глубины, и никто не входил и не выходил. Северянин уныло сидел, и надежда, что теплилась в его душе, становилась всё меньше и меньше. Чем больше он думал, тем яснее понимал: истинная вероятность, что случай сведёт их с Ануш здесь, до ничтожности мала. Тьма сгущалась всё сильнее. На улицах её разгонял подрагивающий огонь светильников и факелов, а выше серебряные светлячки звёзд роняли свой ровный немигающий свет на остальную землю, за городские стены, шатры гостей и горные хребты. Тут от дверей дома метнулась женская фигурка, Ингвар встрепенулся – она направилась к нему. Пока она шла, северянин судорожно повторял внутри себя: «Добрые вести. Добрые вести. Только принеси добрые вести. Пожалуйста». Это было продолжение ещё детской привычки молиться. Теперь, когда мысли о богах наполняли его сомнениями, он просто повторял слова. Повторял, общаясь к кому-то, но не ведая в точности к кому. Уже даже не к духу отца и точно не к его богам. Не ведая или не желая себе признаваться…

Женщина подошла ближе, судя по облику – служанка, но лицо казалось незнакомым.

– Тебе стоит обойти дом кругом, – шепнула она и тут же засеменила обратно.

Ингвар огляделся. Фасад дома выходил на улицу, но с остальных сторон его опоясывала ограда. Он пошёл вдоль неё. Дошёл до угла. Свернул. Щербатые камни многолетней кладки отбрасывали крошечные тени в тусклом ночном свете. Ещё один угол. Переулок за ним оказался совсем тихим. Калитка приоткрыта. Сердце бешено колотилось. Что там? Воображение рисовало Вагана с мечом, нависшего над входом. Ингвар не боялся боя, он просто чувствовал, что, если он станет с Ваганом биться теперь, в этом будет какая-то подлость. Он потянул за край двери и шагнул внутрь.

Там его ждала Ануш. Он так мечтал об этой встрече, что теперь растерялся. Так уже было, вспомнил он. Под сенью Двуглавой горы.

– Здравствуй, – сказал северянин, пребывая в странном состоянии между оцепенением и желанием крепко обнять девушку.

– Ты опять такой же робкий, как в нашу первую встречу, – Ануш и сама пыталась подавить волнение в голосе.

– В нашу первую встречу мы даже не говорили, как ты узнала?

– Я про нашу первую настоящую встречу, – сказала девушка, ударяя на предпоследнее слово.

– Тогда над нами был Арарат… – Ингвар взглянул вверх, с этой стороны в окнах дома теплились огни, но никто не смотрел.

– Он и сейчас над нами, глупый. Он свидетель всего. Кто побывал под его покровом – остаётся с ним на всю жизнь.

– Где бы он ни был, – закончил за неё Ингвар. – Я как будто это уже где-то слышал.

Он нащупал в кармане плоды цирана, один он протянул Ануш, а другой откусил сам.

– Ты неправильно его ешь, – Ануш посмотрела на него с укоризной. – Смотри, покажу.

Она взяла свой циран, аккуратно разделила его на две половины – себе и северянину. Косточку спрятала меж складок юбки.

– Вот так, трепетно. Это ж тебе не баранья нога.

Из-за туч выбралась ленивая луна. Ей пора было на покой, и теперь света от неё было немного.

– Что у вас стряслось с Ваганом? – спросила Ануш, пристально разглядывая северянина.

Ингвар не хотел это обсуждать, Ваган и без того истязал его совесть.

– Он просто не рассчитал силу в поединке.

– У тебя лицо в синяках. Разве в борьбе бьют по лицу? – её было не провести, кровоподтёки от хватки Вагана, не видные сразу после боя, теперь проявились на лице северянина. Впервые в жизни луна некстати.

Не услышав ответа, девушка проговорила:

– Я так и думала. Я знала, что это был ты вчера. И Ваган понял… – она замешкалась на мгновенье и добавила решительно:

– Уходи!

– Я не видел тебя, не говорил с тобой целыми днями! Я не могу! Тебе не стыдно прогонять меня именно сейчас? – Ингвар шептал возмущённо, почти с яростью.

– Стыдно за что?!

Где-то вдали залаяли собаки. Скоро улицы начнут пустеть. Люди пойдут отдыхать от праздника.

– Я искал встречи с тобой с нашего злополучного приезда в Талин, все эти дни я смотрел только на тебя и думать мог только о тебе. Даже когда думал, что твой любящий дядя меня придушит! – Ингвар сказал лишнего, но какая уже разница.

– Мне должно быть стыдно за то, что я выбежала к тебе всё равно что ночью и что меня могут хватиться дома? Да, возможно, но стыдно не перед тобой!

– Я люблю тебя! – выпалил Ингвар.

Заготовленные уже слова застряли у Ануш в горле, покуда она замешкалась, Ингвар бросился к ней и поцеловал в губы. На короткий миг ему показалось, что она ответила. Но только на миг. Резким движением она вырвалась и ударила его открытой ладонью по лицу.

– Не смей!

Потирая ушибленное место, Ингвар стоял как вкопанный на задеревенелых ногах. Он хотел сказать что-то, поправить каким-то образом положение, но не мог найти слов. Они говорили по-гречески.

– Сирум ем кез, – повторил он на армянском.

– А какой прок в этом? – горько спросила Ануш. Никогда в жизни Ингвар не слышал таких обидных слов.

– Я христианка, – Ануш сказала только это, остальные слова теперь смысла не имели.

Девушка не оборачиваясь пошла в сторону дома. Ингвар не остановил её. Он не мог её остановить, у него для этого не было слов. Да, он знал, что женщин останавливают действиями, но сердцем понимал, что иногда без нужных слов действия могут сделать только хуже.

Он прислонился к калитке. Даже после схватки с Ваганом ему было проще. Сегодня он побеждён дважды. Оба раза нечестно? Это как посмотреть… На город опустилась ночь. Ближе к окраинам пируют триумфаторы дневных состязаний. Ингвар пошёл прочь от голосов, туда, где его бы никто не побеспокоил. Дороги он не разбирал или, по крайней мере, не запоминал. Просто шёл и поворачивал наугад, из двух переулков он выбирал тот, что был тише.

Он не нужен Ануш. Он ей признался, а что получил в ответ? Он всегда отделял Ануш от всех виденных им ранее женщин. От ладожских девушек, от всех, кто встречался ему в походах, даже от царьградских. Выходит, он обознался? Она всколыхнула его жизнь и теперь должна из неё исчезнуть. Чем тогда она лучше той девчонки из трактира, последовав за которой, он едва не получил нож в сердце? Он поверил в судьбу, поверил, что встреча с Ануш неслучайна, но выходит, он обознался. Просто взял и придумал то, чего вовсе и не было.

Боги посмеялись над ним. Или Бог. Как бы то ни было, надо жить дальше. Что он может сделать, когда она отвергла его, даже не потрудившись выбрать слова помягче. Раз за разом в голове отдавались ещё обжигающие слова. «А какой прок в этом?» И правда, какой прок? Какое будущее? Что он может ей дать? Всё-таки Саркис был прав с самого начала, он сразу сказал, как всё будет. Вот поступок настоящего друга. Но ведь и она это знала… Знала, но это не останавливало её.

Иногда на осознание очевидного уходят многие дни и месяцы, а иногда и целая жизнь. Ингвару повезло больше: он осознал очевидное той же ночью. Он понял, что зря так легко поверил в холодность Ануш. Его больно ударили её слова, и он на несколько вздохов потерял душевную чуткость, поэтому дал ей уйти. Ануш маялась от сомнений, они мучили её и усугублялись от роскошной свадьбы, вопросов отца и невозможности говорить с Ингваром. Её напугал гнев Вагана, хоть она и не подала вида. Когда северянин понял это, ему стало легче.

Теперь он почувствовал усталость, ноги гудели, и голова наливалась тяжестью. Основаниями ладоней Ингвар надавил себе на глаза и немного потёр – боль на время отступила. За очередным поворотом ему попалась грубо сложенная из туфа скамья. Юноша присел на неё и закутался в плащ. Ночью ледяные клешни будущих зимних стуж забираются за крепостные стены и тянутся меж людских жилищ, напоминая: осень на дворе. Людей на улицах уже не было, по крайней мере, здесь, над головой хрипловато покрикивали какие-то птицы. Ингвар думал: «А что теперь?»

Чужая душа – потёмки, он распознал страх под маской отстранённости. Не поверил в равнодушие Ануш. Но что он теперь будет делать? Ведь это он и довёл Ануш до такого состояния. Ему нечего ей предложить, только бесконечные переживания. Снова прятаться, не зная, что будет дальше, ведь он не вправе просить её идти против воли отца. И не вправе требовать от неё всех жертв, которые повлечёт их воссоединение.

Ноги немного отдохнули, и Ингвар вновь зашагал по улицам. Близился рассвет. Безысходное положение тяготило юношу, оно было точно гигантская язва, чувствующая каждое движение, – о таком никак не забудешь. «Может быть, это знак?» – думал северянин. Но откуда ему знать, к чему этот знак. Так он ходил и думал до первых лучей солнца. Думал он и после, пока вновь не выбрел к царскому дворцу.

Здания, построенные из туфа, прекрасны в солнечных лучах. Ингвар смотрел, как всё большая часть фасада плавно выходит из тени. И вот, решение созрело. Он твёрдым шагом направился к воротам дворца. Облик юноша имел удручающий, последствия борьбы и ночная прогулка придали его лицу жутковатый осунувшийся вид. Караул у подножия лестницы остановил его, но вскоре среди царских стражников, несущих в эту ночь дозор, нашлись знавшие Ингвара в лицо, и они пустили его внутрь.

Северянин шёл к тер-Андранику. Он надеялся, что священник не изменил своей привычке вставать рано, однако понятия не имел, как это проверить. Страж Григор проводил варяга до двери и оставил, он познакомился с Ингваром ещё в Гугарке и доверял ему. Северянин сел подле двери, не имея даже предположений, сколько ему придется ждать. Конечно, он мог бы заглянуть внутрь. Священник всё равно там один, женщины размещены в другом крыле дворца, однако любой человек возмутится таким вторжением, даже такой терпеливый, как тер-Андраник. Барельефы и резьба на стенах водили хороводы в мигающем огне нескольких масляных ламп. Юноша вскоре начал клевать носом, он не знал, сколько времени он так просидел, но вдруг за дверью стало слышно движение. Ингвар понял, что ждать больше не в силах и три раза стукнул в дверь.

– Можно! – раздался изнутри знакомый голос.

Когда северянин протиснулся в комнату, тер-Андраника он узнал не сразу. Вместо привычной рясы священник был облачён в яркий халат, схожий с арабскими, а из-под него виднелась обычная белая рубаха. Волосы его были со сна взъерошены, и так в них ещё отчетливее виднелась седина.

– Смотрю, ты вовсю пользуешься государевым гостеприимством? – привычным тоном спросил тер-Андраник, пристально рассматривая разукрашенное лицо Ингвара.

– Да, а ещё твоим, отче, – виновато ответил северянин.

– Я бы и рад сказать, что такие, как ты, не дают мне выспаться, но с привычкой вставать спозаранку ничего не могу поделать… Проходи… – тер-Андраник рассеяно махнул рукой. – Я вижу, ты и сам спал неважно?

– Да… Почти совсем не спал, – на этих словах юноша протяжно зевнул.

Комната вид имела необжитой. Тер-Андраник как будто боялся привязаться к этому месту с мягкой кроватью, слугами и кушаньями. Поэтому никаких признаков жизни, кроме расправленной кровати да пары книг, Ингвар, оглядевшись, не обнаружил. Разве что кувшин вина и несколько глиняных чаш на столе. Очаг в углу давным-давно погас, и от взгляда на чернеющие в нём старые угли становилось ещё холоднее.

– Ну, говори теперь, – вздохнул тер-Андраник, наливая из кувшина в чашки вино. – Эх, развести нечем…

– Я хочу креститься, отче.

Винная струя скользнула по ободку и пролилась на стол. Тер-Андраник задумчиво взял расшитую узорами тряпку и промокнул лужицу.

– Почему решил?

Ингвар мялся, по дороге ему вновь казалось, что он продумал каждое слово своего объяснения, но сейчас к словам как будто подвесили якорные камни, слова не хотели срываться с языка. Как обычно.

– Я… думал. Долго и часто, – начал он с трудом. – Мне дорога вера отцов, но ничего большего я уже давно не чувствую. Память об отце… Я не хочу его предавать. И мне стыдно перед ним. Только перед ним. Но в жизни есть ещё много вещей помимо памяти. И я не знаю, стоит ли от них отказываться только ради этого!

Северянин замолчал, он не знал, как продолжать дальше. Рассказать всё как есть или соврать. Ему не хотелось говорить об Ануш тер-Андранику. Или даже хотелось, но он не мог. Ему вспомнился пример с раскалённым слитком золота. Кажется, Ануш и стала таким вот слитком.

– Ты решил креститься из-за Ануш? – спросил священник.

У Ингвара не было сил удивляться, последние дни измотали его похлеще битв и пеших переходов. В ответ на вопрос он просто коротко кивнул.

– И это все причины? – снова спросил тер-Андраник, голос его звучал мягко, он всегда очень осторожно говорил о вере, но сами вопросы были для северянина подобны ударам хлыста.

– Я не знаю. Я не хочу врать, – сказал он наконец. – Я только понимаю, что ничего не потеряю, если крещусь, но смогу обрести то, что сделает меня счастливым…

Теперь молчал тер-Андраник. Он подошёл к окну и долго сосредоточенно смотрел на крыши домов, улочки, в такой час ещё почти безлюдные. Его взгляд сейчас был похож на тот, которым смотрел владыка Мовсес в день венчания.

– Хорошо, что ты говоришь честно, – сказал он, повернувшись к юноше.

– Когда ты сможешь меня крестить? Я хочу, чтобы это был именно ты.

– Боюсь, я не смогу тебя крестить.

Тер-Андраник говорил по-прежнему мягко, но по его тону северянин понял, что тут бесполезно спорить. Разочарование и обида захлестнули его, он никак не ожидал такого ответа. Следом за ними в душе начал закипать гнев. Усилием воли подавив его, Ингвар выдавил из себя:

– Почему?

Тер-Андраник поставил чашу на стол, он так и не сделал ни глотка.

– Ты найдёшь не меньше сотни священников, а то и епископов, которые с удовольствием и гордостью наденут на твою шею крест, – тер-Андраник сделал характерный жест. – Может быть, это даже станет поводом для ещё одного праздника… Но меня среди них не будет. Крещение – не способ достижения земных желаний, но величайший дар. И дать его можно лишь тому, кто понимает его ценность.

Всё обрушилось разом. Ещё на пути к тер-Андранику Ингвару казалось, что случившееся прошлым вечером поправимо, что это, пусть и тяжёлое, решение всё исправит. Но нет, христианский Бог посмеялся над ним. Заставил его произнести вслух предательские слова, отказаться от веры отцов, а потом отвергнул его. Ему оказалось мало крещения из любви к христианке, ему подавай Ингвара целиком! Он не может удовольствоваться малым, он принимает лишь тех, кто готов отдаться Ему без остатка. Но Ингвар не понимал, почему христианский Бог требует так много. Почему именно он.

– Видишь ли, крестясь, ты вверяешь себя Богу, – точно подтверждая его мысли, вновь заговорил тер-Андраник. – А к такому ты пока не готов.

– Ваш Бог требует непомерно много, есть боги и посговорчивее, – едко бросил Ингвар.

– Верно, – спокойствие, с которым тер-Андраник это сказал, раздражало Ингвара. – Наш Бог ждёт от нас любви.

– Значит, все, кто надел себе на шею крест, просто по любви взяли и вверили себя вашему распятому Богу? Откуда у людей такая бескорыстность?

Из-за пределов комнаты стали доноситься шаги и прочие звуки. Дворец по-утреннему ожил.

– Не знаю, – пожал плечами тер-Андраник. – Но то-то и оно, что ты сказал «требует», а я говорю «ждёт». Бог терпеливо ждёт, чтобы каждый из нас вверил себя ему не из страха, земных чаяний или по случайности. А именно по любви, это дано немногим, но нужно хотя бы стремление. А у тебя сейчас нет и его.

В этот момент после торопливого стука в дверь в проёме показался сам князь Геворг Мамиконеан.

– Прости за ранний час, святой отец, но государь к себе зовёт, – сказал он.

Тер-Андраник сразу понял, что есть поводы для беспокойства – иначе приглашение царя принёс бы гонец попроще. Заверив князя, что вскоре явится, он начал торопливо одеваться. Мамиконеан сказал, что подождёт за дверью. Вскоре священник вновь принял свой привычный облик.

Он подошёл к сидящему неподвижно Ингвару, положил ему руку на плечо и попросил:

– Не брани ни себя, ни меня. И не отчаивайся. Неволить душу – самое последнее дело, ты б от этого добра не нашёл.

Затем он вышел, оставив северянина одного. Тот сидел в чужой комнате, чувствуя себя разбитым и уставшим. За минувшие сутки он испытал слишком много разочарований, чтобы ободриться словами священника. Желудок сводило от голода, а к горлу подкатывали приступы тошноты. Он сделал глоток вина, и напиток едва не вывернул его наизнанку.

– Да пропади оно всё пропадом, – в сердцах сказал Ингвар. – Нужно поспать.

* * *

Князь Геворг дожидался священника у двери. Тер-Андраник удивился, увидев, что тот до сих пор не ушёл, редкий нахарар сочтёт достойным себя ждать в таком месте и положении. Значит, повод серьёзный.

– Что стряслось, князь? – спросил он, поправляя крест на груди.

– Саака Севаду отравили, – эти слова прогремели для тер-Андраника, как приговор. Опасения оправдались.

– Вернее сказать, пытались отравить, он жив, – поспешно добавил князь, увлекая спутника вдоль ряда узких окон к лестнице.

– Почём знаете, что отравили? – от сердца немного отлегло, возможно, положение ещё поправимо.

– Саак Севада каждый день приказывает подать себе подогретого вина перед сном. Вчера вечером Геворг, мой тёзка, виночерпий Севады, блевать кровью начал, а к рассвету помер. Он всегда перед тем, как подать, пробовал, не отравлено ли. Видать, не зря. И повара его тоже мёртвым нашли, но того, судя по всему, удавили. В итоге всё, чем его двор кормить собирались, в помои свалили, а старый князь у себя заперся и никого не принимает. Вести через наших людей дошли.

Складывалось всё не лучшим образом. Севада прожил так долго и сосредоточил в своих руках такую власть не в последнюю очередь и из-за своей крайней подозрительности, и с годами она только усиливалась. Смогут ли они теперь доказать, что не хотят ему смерти? Станет ли он их слушать, и, что наиболее важно, станет ли государь что-то доказывать? Союз, подаривший стране мир, может развалиться, едва родившись. Кто бы ни отравил Севаду, расчёт он сделал верный, тень подозрения падёт на государя неминуемо. Сбросить эту тень окончательно уже невозможно.

Петляя по лестницам и коридорам, Геворг Мамиконеан и тер-Андраник подошли к покоям государя с внутренней стороны. Остальные посетители всегда приходили с внешней, сейчас двери там были заперты и за ними слышалась отборная ругань. Тер-Андраник узнал ревучий голос Цлик Амрама, тот возмущался, молотил в дверь и требовал, чтобы его пустили к государю немедленно. Стражи силились его утихомирить, но обуздать гнев тавушского владыки – задача не из лёгких.

Царь принимал в зале для советов, который располагался в западном крыле дворца, и поэтому природного света в нём в такой час не хватало. Жгли свечи. Тер-Андраник, входя, почуял дух не менее двух десятков сожжённых свечей. Ашот Еркат сидел в кресле, закинув ноги на стоящую напротив скамью. Он не готовился к торжественным приёмам, поэтому надел только узорчатые ромейские штаны да простую рубаху. Кроме него в зале тревожно переминался с ноги на ногу малхаз Мушег Хоруни; как командир государевой стражи он знал, что за ним ошибок нет, однако опасался попасть под горячую руку. Ближе к стене, куда свечные огоньки не доставали, почти невидимый, стоял Аршак Содаци, после гугарских событий он пользовался большим доверием царя. С тех пор ему пожаловали земли из домена Багратуни и назначили спарапетом всех войск, подчинявшихся царскому дому напрямую. Тер-Андраник поклонился Ашоту и боковым зрением заметил, что следом в зал вошли управляющий царскими погребами Давид, молодой человек в вычурной шёлковой тунике дорогого пошива, и ведающий царским столом Закар – тот был, как и положено его посту, толст, лысоват и напуган.

– Нашли травителей? – сурово спросил Ашот.

Все присутствующие украдкой бросали друг на друга взгляды, в итоге заговорил Мушег Хоруни:

– Нет, государь. Как их найдёшь, князь Саак двери затворил и со своим двором сам разбирается.

Царь раздражённо поглаживал свою чёрную кудрявую бороду, на последних словах он сжал её в кулак и гневно рявкнул:

– А у тебя, что ли, бабы служат? За закрытую дверь и носа сунуть не могут?!

Тер-Андраник почувствовал, как затрясся за его спиной бывший повар Закар.

– Не ко времени это, государь. Если так начнём дело решать, то вконец с твоим тестем рассоримся, – сказал тер-Андраник; он уже свыкся с ролью первого, кому следует открыть рот в сложных обстоятельствах.

– Знаю, что не ко времени, – нехотя, но уже спокойнее согласился Ашот. – Но и сложа руки сидеть не ко времени ведь. Чьё вино в эту ночь Севада пил? Он с собой его привёз?

– Нет, государь, – кашлянул Давид, он сохранял спокойствие, но из всех присутствующих ему царский гнев грозил более, чем другим. – По твоему указу всем знатным гостям мы вино из твоего погреба послали.

Царь вскочил с кресла, быстрым шагом приблизился вплотную к властителю погребов и процедил:

– Ну и угадай, чью башку мне теперь проще всего отправить тестю, чтобы ссору загладить?

– Не знаю, государь, – бледнея, проговорил Давид. – Бочонки мы, почитай, неделю как отправили, многое случиться могло.

«А ведьму-то ведь зарубили не более четырёх дней назад», – смекнул тер-Андраник.

Хотя это и не было абсолютным оправданием, яд можно достать не только у неё.

– Остуди гнев, государь, – вдруг сказал из тени Аршак Содаци. – Давида за неделю бы уж и след простыл, если б он решил такую подлость задумать.

Священник согласно кивнул, что не укрылось от глаз царя. Он медленно пошёл вдоль стола в центре зала, постукивая по нему ногтем указательного пальца. На столе лежали фрукты, явно не убранные со вчерашнего дня, не иначе как царь тут допоздна просидел.

– Без вины я и простого лучника не выдам, будь тут хоть сам ромейский базилевс в просителях, – на этих словах Давид наконец смог выдохнуть.

Сложность положения присутствующих усугублялась и тем, что среди них обоснованно винить было попросту некого. Саак Севада даже в гостях жил наособицу и полагался только на своих людей. Соглядатаи у него долго не задерживались, поэтому, как всё произошло и что князь Гардмана намерен делать, сейчас можно было только гадать.

– Государь, тех, кто это сделал, найти теперь непросто, – вкрадчиво начал тер-Андраник. – Сейчас куда важнее исправить последствия.

Царь вперил в него вопросительный взгляд.

– Нельзя допускать ссоры с Севадой, – закончил тер-Андраник.

Ашот Еркат кивнул, но выражение его лица говорило «мне ваши песни известны с самого начала».

– Отправили к нему людей наших, да только он их не принял, – сказал царь.

– Сходи сам, государь.

Когда эти слова сорвались с языка тер-Андраника, все присутствующие посмотрели на него с изумлением. Предлагать такое – сущий смех. Священник знал это, но и свой долг знал не хуже. Царь прислушивается к нему, но уж слишком он упрям, поэтому некоторые вопросы тер-Андраник задавал ему исключительно ради спокойствия совести.

– Мне к нему, может, босиком и в рубище явиться? – вновь громыхнул царь.

– Тогда брата отправь. Абаса он под дверями не оставит, – сказал молчавший до этого времени Геворг Мамиконеан. О задумчивости князя знал всякий, бывало, на советах он погружался в свои мысли настолько, что не слышал даже обращённых к нему вопросов, однако этот разговор он слушал со вниманием.

Ашот Еркат задумался на мгновение, отправить царевича и правда казалось мудрым решением. Это не унизило бы ни царя, ни князя Гардмана.

– Да! – решительно произнёс он затем. – Пошлите за Абасом.

Приказ относился к Мушегу, и тот, коротко поклонившись, направился к дверям. Едва он покинул зал и предваряющую комнату, как отдалённые крики Цлик Амрама вдруг стали явственно ближе. Теперь от него отделяли только одни двери.

– Впустите, – приказал царь. – Всё равно ведь вломится.

Его распоряжение ещё не успели исполнить, как Амрам уже показался в проёме. Лицо его раскраснелось, он был явно не в себе.

– Государь, я требую справедливости! – рявкнул он с порога.

Ашот посмотрел на него безо всякого любопытства. Напористость князя, недавно получившего из его рук во владение вновь приобретенные от мятежников земли, раздражала царя. Но верность Амрама и его поддержку в час нужды Ашот ценил.

– Что, и тебя отравили? – устало спросил он.

Цлик Амрам было опешил, такого вопроса он не ожидал, потом ответил с деланным спокойствием:

– Нет.

Все смотрели на князя. Оправдать своё столь бесцеремонное поведение он мог, лишь имея очень веские причины.

– Моего племянника ночью зарезали в собственном шатре!

Каждый присутствующий выругался про себя, царь сделал это вслух.

– Скорблю с тобой! – сказал он затем. – Какой справедливости ты хочешь теперь от меня? Разыскать виновных вы и сами в состоянии. Суд назначим после.

– Искать их не нужно. Его прирезал воин князя Васака из Геларкуни… – Амрам сделал несколько беспокойных шагов по залу, заорав затем. – Глотку! Как свинье, ночью перерезал! …Клянусь, я бы выпотрошил его прямо там, но из уважения к торжеству сперва пришёл к тебе!

Ашот Еркат подошёл к Амраму ближе и обнял его.

– Скорблю с тобой, князь, – повторил он. – У преступления есть свидетели?

Гость тяжело дышал, и ноздри его раздувались, воистину как у быка.

– Есть свидетели, которые говорят, что этот самый Ваче из Геларкуни два дня назад крепко повздорил с Мовсесом… Из-за девки. А потом злобу на него затаил, что рассудили девку за Мовсесом оставить…

Никто не вмешивался в разговор, все понимали, что от их слов проку мало. Говорить должен царь, правосудие – его право и обязанность.

– Так значит, свидетелей убийства не было? – нахмурился Еркат.

– Да кому ещё его резать ночью?! – вновь взорвался Амрам, брызнув слюной.

Подобное неуместное поведение хоть и вызывало сочувствие, но всё больше выводило из равновесия. Тер-Андраник бросил взгляд на крестообразные узоры на стенах и взмолился про себя, лишь бы всё миром обошлось.

– Ты мне покричи тут, – уже с суровыми нотами в голосе произнёс царь. – Только из-за горя твоего попущение делаю.

– А как мне говорить ещё? – Амрам не уловил скрытого предупреждения в словах царя. – Князь Васак своего воина отдавать отказался, я без мечей дело решить хочу. Поэтому пришёл.

«Скверно обернулось», – подумал тер-Андраник. Геларкуникский князь Васак – самый преданный из всех царских союзников. Будучи вассалом Багратидского дома, он ни разу не дал повода усомниться в своей верности и всегда по зову приводил людей первым, даже когда другие колебались. Цлик Амрам же, вспыльчивый и гневливый, но сильный владыка, тоже пользовался расположением царя и ссориться с ним – хорошего мало.

– Ты мне грозить будешь, князь? – Ашот Еркат по-прежнему стоял рядом с разгневанным гостем. Тот возвышался над ним, но все знали: царь не испугается и если надо, даст волю кулакам. В ожесточении Ашот Еркат никогда не ждал помощи от стражей или телохранителей, он не пускал в ход клинок, управлялся лишь парой мощных тумаков.

– Тебе нет, государь, но если убийцу не покарают, то слезами самой Божией Матери клянусь – без страха всё кровью залью!

Одному Богу известно, что случилось бы после этих слов, потому что кипучая ярость полыхнула в глазах царя, но тут в дверях показался царевич Абас Багратуни. Он был на пару лет моложе царя и намного спокойнее нравом. В лучшие дни он мог сдержать государев гнев, но часто и сам становился жертвой монаршей вспыльчивости, чего терпеть не мог. Весёлый и смешливый, любимец воинов, лихой рубака в битве, но рассудительный в мирных и семейных вопросах, Абас точно получил в этой жизни всё, кроме царской короны. Однако это его не тяготило, счастливо женатый на дочери царского абхазского рода Гемликери, он был доволен своей жизнью и умел ей наслаждаться. В этот день, к удаче Цлик Амрама, Ашот обрадовался Абасу и ярость его откатила.

– Братец, доброе утро! – Абас был единственным, кому Ашот позволял столь свободное к себе обращение. – Я и позавтракать не успел.

– Всё в твоём распоряжении, – царь кивнул в сторону фруктов на столе.

– Ступай, князь, – обратился он следом к Амраму. – Рассудим позже, не могу сейчас.

Но того такой поворот не устроил.

– Нельзя позже! – вскричал он. – Васак шатры соберёт и домой двинется с убийцей!

Абас с улыбкой свёл брови, наблюдая за разговором. Он знал своего брата и знал, что сейчас будет.

– Ступай! – взорвался Ашот, гнев разом вернулся к нему. – Ступай, а то силой выволоку! Чтоб я не видел тебя! Язык вырежу!

Цлик Амрам сжал кулаки, и лицо его из красного стало багровым, прямо как на свадебном пиру. Он едва не сделал шаг навстречу царю, но Содаци и Хоруни высвободили рукояти мечей, и благоразумие возобладало. В конце концов Амрам резко развернулся и, не поклонившись и не попрощавшись, вышел из зала.

– Аршак, – обратился царь к Содаци. – Подними наших воинов, чтоб не меньше двух сотен единовременно всегда стояли при оружии и были готовы к бою. Да проследите за этим судией израилевым.

– Крови, значит, не избегать? – спросил тот.

Царь утвердительно кивнул. Теперь настала очередь Абаса. Как только он узнал про отравление, вся весёлость разом слетела с царевича. Он слушал внимательно, иногда переспрашивал, задавал вопросы и без остановки прокручивал на пальце массивный золотой перстень. Узнав достаточно, он взял со стола грушу, разрезал лежавшим рядом ножом на четыре части, но затем положил их обратно на блюдо.

– Брат, мне кажется, тебе стоит помириться с Цлик Амрамом, – веско сказал он.

В ответ царь поморщился:

– Если каждый будет думать, что, вломившись и брызнув слюной на царя, добьётся желаемого, такой царь вскоре потеряет уважение.

– Боюсь, – вздохнул тер-Андраник, – теперь мир с Цлик Амрамом возможен только ценой ссоры с князем Геларкуни.

Путей выхода из сложившегося положения без потерь священник не видел. Пожалуй, самое главное – не допустить крови. Если государева свадьба закончится резней – от такого удара династия не оправится. Не оправится от него и страна.

– Князь Васак – мне друг преданный…

– Тогда прикажи Аршаку сначала дело миром решить попробовать, – настало время советов, к которым царь прислушается, тер-Андраник всегда готовился к ним, словно зверь к прыжку.

Расчёт был верным – государь согласился. Отдав последние указания, он отпустил посланников. Следом за ними отпустили и Давида с Закаром, о которых все уже успели позабыть. Напоследок царь сурово велел им помалкивать об увиденном и услышанном.

– А то велю в подземелье огнём пытать! – по лицам управителей стало ясно, что они готовы молчать и без угроз.

Теперь оставалось только ждать. Царь приказал приготовить его доспехи и меч, а сам отправился к молодой жене. Тер-Андраник невесело усмехнулся про себя: «Вон какие бывают семейные беды в первые же дни брака». Сам он, выйдя из зала совета, направился в выстроенную при дворце маленькую церковь, освящённую честь святого мученика Аствацатура. Там, припав к престолу, он долго и горячо молился о мирном разрешении дела.

Он вспомнил, что святой Аствацатур, будучи персидским магом-огнепоклонником, уверовал во Христа, увидев, как терпит страдания мученик-христианин, служивший в царском войске. Аствацатура тогда и звали иначе – Махож. Долгое время он скрывал свою веру, пока однажды не вспыхнул от жертвенного огня дворец наместника Двина. Дворец едва не сгорел дотла, но погас тотчас, как был вынесен к нему с молитвами христианский крест. Тогда-то Махож и объявил во всеуслышание, что теперь он чтит Христа как единственного истинного Бога. Сейчас Еразгаворс, а с ним и все армянские земли могут сгореть так же, как дворец двинского владыки. Тер-Андраник молился, чтобы Господь остановил пламя, как и тогда, сотни лет назад в Двине…

Махожа, уже ставшего Аствацатуром, мучили и распяли на кресте за его выбор. А он и с креста славил Бога, потому что всем сердцем его полюбил. Легко ли полюбить Бога, едва встретив его? Этот вопрос всегда занимал тер-Андраника… Священник вспомнил об Ингваре, у северянина любви к Богу не было, зато была честность и была любовь к познанию. Юноша не обманул ни себя, ни священника, он продолжил искать, и за это Господь неминуемо коснётся его сердца. Тер-Андраник молился и за Ингвара, чтобы тот сохранил сердце открытым и не свернул с правильного пути. Молился он и за себя, потому что, продолжая служение священника и служение царю, он и сам чувствовал себя Махожем, обратившимся ко Христу, но продолжающим совершать огнепоклоннические жертвы.

Выйдя из церкви, тер-Андраник остановился на западной башне царского дворца. Стоя меж зубцов, он смотрел на городские улицы. Кое-где ещё слышалась праздничная музыка, но люди уже потихоньку возвращались к обыденным делам. Горожане жили своей жизнью, и никто не знал, что сейчас во дворцах и особняках решается их судьба. Если Васак сойдётся в битве с Цлик Амрамом, кровопролитие не ограничится шатрами у городских стен… За этими мыслями его и застал верный Айк. Слугу тер-Андраник вызвал ещё утром, и тот незамедлительно прервал свой нехитрый отдых и вернулся к господину.

– Тебя государь ищет, святой отец, – сказал он как ни в чём не бывало.

– Как ты умудряешься? – рассмеялся тер-Андраник. – Ещё ночью же, поди, в кабаке распивал.

Айк не понял шутки и ответил серьёзно:

– Меня царские стражники нашли, всё рассказали, я тебя в церкви искал, но там не оказалось, поэтому сюда пришёл, вот.

– Ну пойдём тогда… – священник не стал объясняться.

В зале уже стоял Абас.

– Севада государю шлёт поклон и благодарит за участие, – сказал царевич, оглянувшись на вошедших. – Однако в гости идти отказался и шлёт извинения.

– За что извиняется? – спросил царь.

– За то, что срочные дела княжества вынуждают его забрать своих людей и выдвинуться домой.

Все переглянулись.

– Ишь, деловой старик… – сказал царь едко и добавил: – Знал я, что соврёт, но надеялся всё-таки.

– Не самое страшное, – сказал тер-Андраник. – Хорошо, хоть на открытую ссору старик не идёт. Что ж, отношения с тестем придётся тебе заново строить, но могло быть и хуже.

«И ещё может», – подумал тер-Андраник, однако вслух решил пока не говорить. Приберечь для личного разговора.

– Хочу сам видеть, как они с лагеря снимаются, – сказал вдруг царь.

Перечить ему не стали, тер-Андраник, как и большинство присутствующих, был не прочь размяться. Вскоре кавалькада из десятка всадников уже неслась по улицам города. Ашот не имел при себе никаких символов царской власти, однако многие, узнав его, встречали радостным кличем. Праздник удался, и народ пока помнил об этом. Путь до городской стены не занял много времени, и ещё до начала вечерних служб в церквях царь и его свита стояли на крепостной стене, а Аршак Содаци важно, с расстановкой объяснял, где расположены чьи шатры.

– Люди Саака Севады стоят к западу – там уже почти не осталось шатров, вероятно, до заката выступят.

Если прищуриться, то глаза различали и фигурку самого Севады – он ссутулившись сидел верхом и его окружали вооружённые всадники, не меньше двух десятков.

– Беспокоится… – буркнул себе под нос тер-Андраник, вглядываясь в серовато-зелёную даль. Кажется, зрение его уже не так остро, как прежде.

– А там чьи шатры? – резко спросил Ашот Еркат, указывая на расположение гораздо ближе к воротам, также с западной стороны.

Обернувшись туда, Аршак помедлил сперва, но потом ответил:

– Это Цлик Амрам.

В лагере Цлик Амрама тоже шло движение. Сворачивались шатры, нагружались арбы, а воины и всадники явно готовились выступить в дорогу. Цлик Амрам принял решение. Он не стал осквернять кровью светлый свадебный праздник и отложил месть, но он уводил своих людей. Уводил их и уходил сам, не простившись с государем и не оставшись до воскресного дня, когда должно было окончиться торжество. Самого худшего удалось избежать, но едва ли это могло кого-то утешить. Амрам и Севада – соседи, размолвка с ними способна лишить Ашота почти всего Утика, оставив зияющую дыру в кропотливо собираемом союзе армянских княжеств. Восточная граница перестанет существовать, на радость ширваншахам, саджидам и соперникам дома Багратуни. Если это был чей-то замысел, то действовал он отменно.

* * *

Беда не приходит одна. Спустя пару дней, на излёте ночи, тер-Андраника разбудил стук в дверь. Его вновь вызывали в зал совета. Священнику сообщили, что на загнанной лошади прискакал едва живой гонец, его хотели сперва накормить и уложить спать, но он потребовал провести себя к царю.

Вести, что он принёс, заставили померкнуть горечь всех тревог, что занимали их прежде.

Князь Ашот Деспот с войском занял Двин и там, в главном городском соборе, возложил себе на голову царскую корону. Оную ему прислал востикан Юсуф, тем самым признавая Ашота Деспота государем всех земель армянских и даруя ему право низвергнуть с трона его непокорного племянника.

Теперь войны было не избежать.

Глава VII

– …На этой дороге скоро не останется купцов. Да, они готовы продать дьяволу душу ради прибыли, но тут они могут расстаться и с жизнью. А свою жизнь эти люди ценят куда больше, чем душу… – Вараздат жевал сушёный циран и запивал его водой из кожаного меха, за поводья он не держался и направлял свою вороную кобылу точно силой мысли.

– Но мы кого-нибудь, да встретим, – уверенно продолжал он. – Война ещё не прокатилась по этим землям, и многие пока не знают, что тут скоро начнётся… Главное, чтобы в Двин пустили. Должны пустить… Накануне осады им хватит ума не отказываться от пропитания! …Так, здесь мы должны свернуть южнее.

Отряд из трёх десятков человек рыскал по дороге, тянущейся от ромейской фемы Халдия в пределы армянского царства, уже четвёртый день. Началась война, Ашот Еркат остался в Еразгаворсе собирать войско, а его дядя, склонив на свою сторону несколько айраратских князей, выступил с войском из Двина. Мятежник именовал себя законным царём Армении и хотел нанести удар как можно скорее. Он полагал, что его племянник расслаблен началом супружеской жизни с красавицей женой, а вассалы дома Багратуни не успеют собраться, прежде чем их царь будет разбит. И тогда они куда охотнее примут нового царя… Для пущей уверенности Ашот Деспот заручился поддержкой арабов и васпураканского владыки Гагика Арцруни.

Однако Ашот Еркат оказался не из тех мужчин, кому брак чересчур кружит голову. Как только пришли тревожные вести, он променял царскую спальню на военный совет. Царь хотел уже привычным молниеносным броском застигнуть мятежника врасплох и разбить, однако военачальники на этот раз его отговорили. Дело в том, что дядя неплохо знал своего царственного племянника и, вероятнее всего, ожидал от него скорого нападения малыми силами. Поэтому было решено не бросаться с головой в возможную ловушку, но дождаться прихода основных знаменосцев и только после этого выступить навстречу врагу.

Среди молодёжи немало сторонников нашло и предложение немедля атаковать Двин, покуда Ашот Деспот с войском оставил столицу, но в конце концов и этот дерзкий план был отвергнут. Двин – город-символ, его взятие укрепило бы Ашота Ерката как никого прежде, но город окружали мощные стены в несколько рядов, оборонять которые можно и малым числом, взять их нахрапом – задача не из легких. Если бы замысел не удался, то пришлось бы заключить город в осаду, а затевать осаду, имея за спиной свежее вражеское войско во главе с опытным полководцем, – верная смерть. Так, в случае неудачи царь оказался бы зажат между городскими стенами и клинками мятежников. Ашота Деспота надлежало разбить в поле, не дав ему спрятать армию за стенами, а уж потом браться и за город.

Тем не менее тень будущей осады занимала умы царских советников уже сейчас. Конечно же, Двин – совсем не та твердыня, что ещё сто лет назад, но взять его будет непросто, даже если Бог благословит их победой над войском врага в поле. Не говоря уже о том, что впереди зима, которая уравняет осаждённых с осаждающими – ведь последним придётся также добывать пропитание и дрова для обогрева, строить укрытия для воинов, лечить больных и обмороженных.

На совете, собранном для обсуждения будущей осады, прозвучало множество предложений: разделиться и бросить часть сил на Двин, отказаться от штурма города вовсе, подослать заражённых проказой или же подстрекателей к восстанию. После бурных споров совет отклонил большинство предложений, и только мысль о восстании не была отвергнута совсем… Однако приглашенный на совет Самвел Бакан резонно заметил, что в Двине живёт множество мусульман, иудеев и даже огнепоклонников – христианское восстание попросту захлебнется.

Неоднократно вспоминали и о разрушениях, причинённых городу великим землетрясением вот уже более двадцати лет назад. С тех пор стены хотя и были восстановлены, но кладка на многих участках стала слабее и тоньше. Князь Геворг Мамиконеан особо упомянул, что Северные ворота не окованы железом и держатся куда слабее, не в пример Западным, и через них в случае хорошо организованной атаки можно прорваться в город.

В ходе продолжительных обсуждений единого мнения так и не родилось. Но высказанные предложения не пропали втуне, решение пришло после, на негласном заседании ближнего круга государевых советников. Высказал его тер-Андраник. Крупное восстание в Двине невозможно – оно будет немедленно подавлено ввиду недостатка людей. Однако сторонников Ашота Ерката в городе достаточно, чтобы способствовать успешному штурму извне. Царь поразит оборону города в те самые Восточные ворота, а осадные орудия пробьют в слабозащищённых участках стен бреши. Именно туда и должны будут ударить повстанцы из числа жителей города.

Священник говорил живо и убедительно, и предложение поддержали единогласно; оставалось только решить, кто передаст этот план соглядатаям тер-Андраника в Двине. С началом войны проникнуть в древнюю столицу мог не всякий. Конечно же, ворота не запрут наглухо, напротив, ещё долго будут принимать торговцев провизией, но пускать в город теперь будут не всех, а уж из армянских купцов так и вовсе только тех, кого знают в лицо. Поэтому для осуществления плана нужен был ромейский торговый караван и надёжный человек, хорошо знающий греческий и не успевший намозолить глаза тамошним стражникам.

Ингвар попал на этот совет случайно, вернее, даже на конец совета. Его пригласили по настоянию Самвела, чьё мнение в свете последних событий приобрело особенный вес. Купец хотел предложить северянину возвращение к соплеменникам с целью склонить их к поддержке будущего переворота в Ширване. К его удивлению, варяг наотрез отказался от этого. Он заявил, что не откажется от участия в войне царя Ашота и к тому же ещё не видел Двин. А войско русов с берегов Хазарского моря, по его словам, ещё долго никуда не денется, впереди зима, и до весны домой они точно не уйдут. Ещё сильнее Самвел удивился, когда Ингвара поддержал тер-Андраник, который, казалось, прежде эту мысль одобрил. Ашот Еркат после всего сказанного со свойственной ему порывистостью обнял северянина и заверил, что его клинку с удовольствием подыщут работу и здесь.

Но окончательно намерения Самвела сломались, когда государь неожиданно выложил северянину весь план осады Двина и предложил ему восполнить упущенное, посмотреть древнюю столицу и передать нужным людям послание. Предложение нашло поддержку и у других членов совета, по крайней мере, тех, кто уже знал Ингвара. Внешние черты армянина непременно бросятся в глаза страже у ворот, да и армянский говор им будет распознать куда проще, нежели чем неведомую прежде грубоватую речь варяга. В ромейском караване северянин вызовет на порядок меньше подозрений, чем армянин, тем паче что Ингвар, уже нанимавшийся в охрану к купцу в Царьграде, знает об этом больше любого в царском войске.

Краеугольным камнем оставался вопрос доверия. Самвел не настолько верил язычнику с севера, но тер-Андраник поручился за него своей головой. Купец втайне подозревал, что священник обо всём договорился с царём заранее, а на совете они видели лишь красиво разыгранный спектакль…

И Самвел согласился.

Согласился, потому что понял: его выбор не так уж и велик, конечно же, он имел своих осведомителей в городе, но тем он просто платил, а любой, работающий только за деньги, ненадёжен. А этот варвар явно не гнался за обогащением и вид имел весьма крепкий; подобное нездешнее спокойствие Самвел уже видал – в путешествиях таким попутчикам доверяли. «Хмурая уверенность – лучшее лекарство от сомнений», – вздохнул в бороду купец и не стал спорить.

Ингвар же напустил на себя непроницаемую личину, но внутри у него всё рвалось на тысячи частей. Он решил, что возьмётся за любое, даже невыполнимое задание и будет готов не вернуться из него живым. Ануш не искала его, не передавала ему писем, и северянина терзала тоска; что с этим делать, он решительно не знал, поэтому выбрал самое очевидное – опасность. Отвергнутые юноши всегда стремятся к опасности, тайно надеясь повлиять этим на решения своих избранниц, ну или хотя бы пристыдить их. Ингвар убеждал себя, что готов к любому делу, однако, когда прозвучало предложение отправиться к своим, юноша сразу осознал своё лукавство. С побережья он бы уже точно не вернулся, возвращение оттуда представлялось ему сном, в котором судорожно силишься нагнать свою цель, а она непостижимым образом ускользает. Он боялся, что если уедет и выпадет из этого мира, то всё, что ему тут дорого, исчезнет, точно пустынный мираж, о котором он слышал от купцов в Царьграде. Смерть северянина не пугала, но смерть в этом мире. Жизнь же вдалеке от Ануш представлялась серой и не имеющий ни щепоти смысла, точно ладьи его родичей и правда оплетали корни Иггдрасиля, уходящие в мрачный Хельхейм. Отец рассказывал о корабле мертвецов Нагльфаре, который выплывет из Хельхейма в день гибели мира. Тёмный корабль, выстроенный из ногтей мёртвых… Ингвар стряхивал с себя этот морок, но не мог избавиться от мысли, что вернуться к родичам он теперь просто не может. Его наконец покинуло чувство вины, но, по закону жизни, как только наше сердце покидает одно щемящее чувство – это верный знак, что вскоре появится другое.

Так юноша оказался в отряде, который под главенством Вараздата днями и ночами, лишь с краткими передышками, искал заветный ромейский караван. Пока им не очень-то везло, дорога как будто вымерла, несколько раз им встречались арбы одиноких местных торговцев, случайные путники, паломники, но ни одного каравана. Все понимали: когда по дорогам начнут мерно выстукивать, поднимая пыль, сапоги воинов и копыта боевых коней, надежды у них не останется. Надо искать сейчас. За прошедшие несколько дней люди Вараздата успели вдоволь наглотаться дорожного песка, изойти потом в последних деньках истовой, ещё летней жары, вымокнуть под первыми осенними дождями.

Простая жизнь, полнящаяся походными трудностями и новыми пейзажами, сделала внутреннее чувство тоски менее острым. Осенние краски постепенно возобладали: зелёные деревца, растущие из облупленных скал песчаного цвета, начали скалиться золотом, трава превращалась в солому, а лица людей становились всё серьёзнее. Ингвару не хватало леса, осеннего – с сыростью, грибами, клюквой на болотах и волчьим воем… Нет, возвращаться вот так ему не хотелось, но осколки родных мест иногда больно занозили сердце…

– О, едут! – привстав в стременах, сообщил Азат.

Возвращались дозорные, Вараздат отправил их на несколько фарсахов к востоку и к западу. «Наши глаза должны увидеть каждый тенистый уголок этой дороги», – говорил он. И вот, с запада скакали всадники. Все следили за ними с напряжением, ведь от их новостей зависит, продолжатся ли их скитания или же путешествие, наконец, обретёт четкую цель. Надеяться всерьёз побаивались, слишком часто посланники, возвращаясь, разводили руками.

– Ромеи к вечеру здесь будут! – первым выпалил хорошую новость Ашот, давний знакомый Ингвара. – Караван небольшой, но есть пустые повозки, видать, хотят побольше здесь товара набрать.

Купцы из Трапезунда покупали в Армении шелка, прибывающие в Двин с востока, и специи, которые привозили с юга, из диковинной Индии. Из Трапезунда на кораблях редкие товары везли на рынки Константинополя и в города поменьше. Из Ромейской державы в Талин, Двин, Вагаршапат и другие города везли изделия из золота и серебра, пошитую в столице одежду, красивые и ценные вещи, которые затмевали произведения местных мастеров.

– Что с охраной? – спросил Вараздат.

– Полтора десятка насчитали, в кольчугах, по виду – неместные.

Вараздат кивнул.

– Крови не лить, – приказал он.

Затем разведчик огляделся по сторонам. К востоку дорога сворачивала и ныряла меж двух скал вниз.

– Это место подходит, – заключил он.

– Здесь и здесь расставим лучников, – Вараздат указал на скалы. – И нужно устроить завал.

Выслушав распоряжения, воины споро принялись за работу. Там, где проезд становился наиболее узким, вниз сбросили несколько камней. Теперь каравану точно придётся задержаться, это даст нападающим нужное время и позволит обойтись без жертв. Начинать деловой разговор лучше, никого не убив, Ингвар вспомнил своё путешествие с арабами.

– Может, перекусим пока? – спросил Азат.

Многие после этих слов посмотрели с надеждой на Вараздата.

– Не лучшее время, – хмыкнул Саркис, он тоже поехал с отрядом, хотя мог, как и прежде, остаться среди ближних царских всадников.

– Сделаем дело – тогда набьём животы и выспимся как следует. А пока – держите луки и мечи наготове и следите за поворотом, – отрезал Вараздат.

Все понуро разбрелись по местам и принялись ждать. Азат сидел рядом с Ингваром у самой дороги и грыз какие-то орехи. От этой драки никто многого не ожидал и уж тем более не боялся. Худшее, что могло случиться, – зарубят одного из охраняющих караван, но они на то и деньги получают, чтобы смерть на обочине одной из многочисленных пройденных дорог не была для них неожиданностью.

Тут от дальней скалы послышался крик сыча. Эти птицы здесь встречались редко, но так было условлено. За голос сыча всегда отвечал Завен Сыч-Молчун, или же просто – Молчун. Его прозвали так из-за крайней нелюбви к пустым разговорам, но зато отменного подражания крику сыча в нужных условиях. Сейчас это значило, что караван близко.

Вараздат присел за одним из камней, выкаченных на дорогу. Когда повозки и всадники показались из-за поворота, он подал знак готовиться к схватке, если понадобится. Караван приблизился, теперь он стал досягаем для стрел, несколько всадников, заметив завал, стегнули коней и подъехали ближе. В этот миг Вараздат резким движением встал из-за камня.

– Поговорим? – спросил он, разводя руками, свой меч он оставил в ножнах.

Один из коней испуганно заржал и встал на дыбы, другой проявил большую выдержку и, подчиняясь всаднику, попятился, развернулся и понёс его к повозкам. Второй всадник, успокоив животное, последовал за ним. Воины отряда повыхватывали мечи, возницы начали суетливо пытаться составить повозки кругом для защиты. Лучники на скалах натянули тетивы.

– Стойте! Никто не умрёт! – Вараздат кричал по-армянски.

Ингвар, Азат, Саркис и ещё с десяток воинов, прикрываясь щитами, кинулись к Вараздатау.

– Мы не будем биться, и ваш товар не пострадает! – прокричал Ингвар по-гречески, выскочив вперёд.

– Не рискуйте напрасно жизнью! Стойте! – выкрикнув это, северянин с удивлением увидел, что его высокопарно звучащий призыв сработал. Воины стражи, хоть и не спрятали оружие, но замерли, не метнув ни одного копья и не выпустив ни одной стрелы.

– Что вам нужно? – крикнул широкоплечий мужчина в синем тюрбане с огромным шрамом вместо глаза. Судя по тому, как он держался, – командир наёмников.

– У нас есть предложение, которое сделает вас богаче! Кто главный? – Вараздат снова говорил по-армянски, Ингвар перевёл его слова.

Среди наёмников послышался шёпот, затем он перекинулся за незамкнутое кольцо повозок. Отряд терпеливо ждал. Азат успел разгрызть не меньше дюжины орехов, прежде чем через отвязанные оглобли крытой двухколесной арбы не перевалился толстый дядька с упитанной маслами кудрявой бородой и глубоко посаженными глазками.

– Это мой караван! – сказал он на плохом армянском. – Но почем я знать, что это не ваша уловка?

«Он не похож на Ставроса», – отметил Ингвар, но среди тех, с кем тот водил дела, встречалось немало подобных типов.

– Желай мы вас ограбить, перестреляли бы из луков, и я уж точно не вышел бы к вам безоружным! – ответил Вараздат. – Но если боитесь, замкните для спокойствия круг, и поговорим.

Возницам передали его слова, и они снова по-муравьиному закопошились, распрягая лошадей, толкая повозки и передавая друг другу щиты и копья. Хотя платили за драку только страже, в миг опасности за свою жизнь были готовы драться все.

– Возьми двоих, если боишься, и давай присядем! – сказал Вараздат, как только с работой покончили.

Хозяин каравана, не отпуская с лица недоверчивого выражения, подозвал командира наёмников и ещё одного крепкого бойца. Вараздат взял с собой Ингвара и Саркиса, и так они направились к желтоватым валунам примерно посередине между двумя отрядами. С собой следопыт прихватил мех сюникского вина и несколько деревянных чаш.

– Присядем! – вновь призвал он, указав на камни.

Купец присел, но стражники остались стоять.

– Выпьем? – Вараздат потряс сосудом и сам показательно к нему приложился. Затем Ингвар с Саркисом подставили чаши и пригубили. Купец смотрел на них внимательно, затем, куснув нижнюю губу, кивнул.

– Я – Прокопиос. Хозяин товара, – по-армянски сказал он, отпив из чаши. – Вино по нраву.

Вараздат довольно ухмыльнулся.

– Это Васил, – кивнул Прокопиос в сторону одноглазого. – А это… Как там тебя? – добавил он уже по-гречески, указав на второго спутника.

– Христо, – подсказал Васил.

– Чёрт, как я не запомнил, – выругался Прокопиос снова на родном языке.

Войны сделали по глотку, и теперь повисла тишина, все внимательно смотрели на Вараздата.

– Вам было впору испугаться, но мы здесь, чтобы помочь вам стать чуть богаче, – хитро начал Вараздат.

– Богаче нас сделает двинский рынок и восточные шелка! – Прокопиос явно волновался, он то и дело проводил рукой от корней волос на лбу до кончика бороды.

– Не в этот раз, – мотнул головой Вараздат.

Говорить было сложно, по сути, из всех присутствующих только Вараздат не знал греческого, но, так как он оставался главным, говорили по-армянски, а Саркис переводил. Ингвар вмешивался лишь изредка, поправляя друга.

– Я даже не ручаюсь, что вы в целости вернётесь назад, – продолжал разведчик. – Скоро тут всё будет кишеть войсками, а грабителей на дорогах станет не в пример больше.

– Их и так хватает, – хмуро ответил купец, недвусмысленно кивнув в сторону армянских воинов.

– Мы не грабители, – Вараздат похлопал собеседника по локтю, от чего тот поёжился.

– А кто же вы?

– Я уже сказал, мы те, кто хочет сделать вас богаче.

Прокопиос обернулся на Васила, тот согласно моргнул ему целым глазом, и купец, шумно вздохнув, заявил:

– Мы готовы слушать ваше предложение.

Саркис энергично повёл бровями и кинул взгляд на Ингвара. Вараздат начал без обиняков:

– Вам будет сложно пробраться в Двин, но мы этому поможем. Сейчас там никому не нужны тряпки и золотые побрякушки, город готовится к осаде.

– У нас в городе друзья, которые смогут за нас поручиться, – возразил Прокопиос.

– Это прекрасно. Но пара повозок с зерном и солёным мясом работку вашим друзьям заметно упростит. Мы дадим это вам. Ну а вы скажете, что за бесценок купили у местных, ну или уж сами придумаете, что сказать, не мне вас учить…

Во взгляде ромея стало больше любопытства, но стражники по-прежнему смотрели недоверчиво.

– Дальше, – продолжал Вараздат. – Возможно, вам удастся хорошенько разжиться в Двине товаром, но торговля там сейчас прихворает, уж точно говорю. Встреча с нами – большое везение, друзья. Вам знакомо имя Самвела Бакана?

Прокопиос кивнул.

– Его знают в Константинополе. Хорошее говорят.

– То-то же, – осклабился Вараздат. – Так вот, когда вы направитесь из Двина назад, господин Самвел готов продать вам шелка и специи по цене, которую вы сочтёте справедливой.

Когда это перевели, Васил и Христо перекинулись несколькими фразами на своём языке. Слова их показались Ингвару смутно знакомыми, хотя смысл и ускользал. Затем Васил наклонился и что-то прошептал на ухо Прокопиосу.

– Почём нам знать, что Самвел согласен на это? – задал закономерный вопрос купец.

– Придётся поверить! – сказал Вараздат, разведя руками и сжав губы в немом жесте, который означал «ничего с этим не поделаешь».

Ромейский купец видел вооружённых и закалённых в боях людей, численно превосходивших его стражу. Что толку спорить?

– Продолжай, – кивнул он.

– Ну теперь последнее и самое интересное! – следопыт нагнулся и вынул из-за голенища сапога золотой, украшенный рубинами перстень со львом на печати, он потёр его о край плаща, понюхал и протянул Прокопиосу. – Обратно дорога у вас ещё веселее будет, с этим перстнем напасть на вас решатся немногие. По крайней мере, уж точно не те, кто служит царю Ашоту Еркату! Но если от вас измена будет – тогда уж точно назад не вернётесь.

– Почём нам знать, что перстень этот честно получен? – не унимался Прокопиос, в видимость предложенного ему выбора он не верил, но не хотел соглашаться вот так сразу. – Может, украл ты?

Вараздат расхохотался и забрал перстень обратно.

– Украл?! – он искренне хохотал и тыкал локтём стоящего рядом Саркиса. – Украл! Вы послушайте его! Да если бы я мог украсть этот перстень, то уж точно на разговоры с тобой время бы не тратил!

Прокопиос нахмурился, но Вараздат хохотал настолько добродушно и по-домашнему, что Васил с Христо начали невольно ухмыляться, а Саркис с Ингваром тревожно переглянулись, опасаясь, как бы такая весёлость не повредила переговорам.

– Мы обсудим предложение, – прервал веселье Прокопиос.

– Не тяните с ответом, – кивнул следопыт. – И не выкидывайте глупостей, осла фиалками не накормишь.

Купец кивнул, кажется, несмотря на ужасный говор, запас армянских слов у него был неплохой. Все шестеро допили вино и направились к своим лагерям.

– Они согласятся, – уверенно сказал Ингвар.

– Конечно, согласятся – им деваться некуда, – усмехнулся Саркис.

– Его наёмники говорили меж собой, что-то вроде «или жирдяй согласится, или мы подвесим его вниз башкой», – эти слова Ингвара вызвали удивлённые взгляды обоих спутников.

– Ты и их язык знаешь?! – вскричал Вараздат, сами по себе слова наёмников его не удивили.

Ингвар обернулся вслед удаляющимся фигурам купца и его людей.

– Не то чтобы знаю… Есть в их словах что-то очень знакомое, если напрячься, то понимаю, о чём они… Похоже на язык моей матери.

– Твоя мать часто подвешивала тебя вниз башкой? – Вараздат открыл мех и вытряс себе в рот остатки вина.

– Придержи язык! – сверкнул глазами Ингвар. – Я это из отдельных слов сложил.

– Когда останешься с ними, делай так чаще, – посоветовал Саркис. – В подобных походах слова стражи будут повесомее слов хозяина каравана.

«Когда останешься с ними», – повторил про себя Ингвар. Сейчас он понял, что оставаться с ними у него нет никакого желания. Он только привык, только нашёл друзей, только осознал себя частью этого далёкого мира, как его снова забросит в многолюдное одиночество. Но он пошёл на это сам, так что нечего жаловаться. Зато так в его голове останется меньше места для Ануш.

– Всё-таки посмотришь на тебя, Ингвар, – дикарь дикарём, а сколько в твоей голове полезного умещается! – примирительно сказал Вараздат.

Ингвар улыбнулся, неожиданное знание языка ни в коей мере не являлось его заслугой, но всё ж приятно.

– Ну как, договорились? – ещё издали крикнул Азат, он немного обижался, что его на переговоры не взяли, но виду старался не подавать.

Вараздат сделал жест рукой, мол, всё в порядке. Большинство воинов не знали их задачи целиком, им рассказали только о том, что нужен ромейский караван и что купцам будет сделано предложение, от которого те отказаться не смогут. Знать что-то сверх этого никто и не стремился, ведь эти люди служили под началом Вараздата не первый день и хорошо понимали: кто знает меньше – живёт дольше. Знание полезно и спасительно не для всех.

Время неприятно тянулось, Прокопиос не торопился, обозначая тем свою важность. Но в конце концов посланник всё-таки пришел, им оказался Васил. В развалку наёмник шёл к камням, на которых расположились воины-армяне. Оказавшись вблизи, он на греческом, не трудясь, чтобы поняли все, объявил, что хозяин каравана принимает условия. Дальше события стали развиваться отрадно быстро, ромейские наёмники и бойцы Враздата за считанные мгновения расчистили дорогу и двинулись к условленному месту. Там их дожидались обещанные арбы с провизией.

Заночевали там же. Ингвар лежал у костра и пялился в карту Двина, выданную ему перед отъездом тер-Андраником. У него оставалось в запасе ещё несколько дней, чтобы как следует её выучить, но терять время не хотелось – в Двине помочь будет некому. Вараздат у другого костра разговорился с Прокопиосом, Ингвар наблюдал за ними краем глаза, и было непонятно, кто из них кого пытается заболтать. Среди купцов каравана оказалось несколько армян, оттуда, из ромейской Армении, они везли свой товар, но платили Прокопиосу долю. Теперь, расположившись у костров, они расспрашивали соплеменников, что же творится здесь, в краю, некогда павшем под ударами арабов, но теперь независимом. Ингвар поинтересовался у одного из них, почему тот не хочет переселиться под власть своего армянского царя, на что купец, которого звали Давид, ответил:

– Там тоже наша родная земля, и мы не хотим с неё уходить. Многие поколения наших предков жили там, и не земля ж виновата, что теперь ей владеют другие цари.

Затем Ингвар с удивлением узнал, что, оказывается, армян в Ромейской державе живёт очень много и живут они там очень давно. Армяне там становятся полководцами, епископами, чиновниками и богатейшими купцами. Даже среди царьградских императоров в прошлом было немало армян – вот уж этого-то Ингвар никак не ожидал. Он наивно полагал, что это он в своём далеком путешествии открыл армян и их удивительную страну, а они, оказывается, живут едва ли не во всех девяти мирах.

– Армяне умеют жить на чужбине, – с долей грусти заметил Давид, а затем прибавил хитро: – Может быть, когда-нибудь мы научимся извлекать из этого выгоду.

Давид пошёл к своим, а к костру рядом с Ингваром присели Саркис с Азатом. Азат жевал жилистый кусок свинины, а Саркис притащил какие-то сушёные плоды. Он настойчиво угощал Ингвара, видя, что тот невесел.

– Ну что, дух захватывает на пороге неизведанного? – с добродушной издёвкой бросил Азат.

Ингвар вспомнил, как эти самые горы, холмы и города за ними манили его прежде, ещё совсем недавно. Стоит полюбить кого-то, и всё меняется. С одной стороны, это чувство точно даёт крылья, с другой – в полёте тебя словно сшибают наземь тяжёлой палицей. Ещё вчера весь мир казался таким открытым и интересным, а теперь он точно загибается вокруг одного человека. «Ничего нового», – подумал Ингвар. В этой мысли нет ничего нового, он слыхал о таком прежде, и не раз. Так говорили после пары кружек эля опытные воины из дружины отца, ромейские купцы и моряки… да кто только не говорил! Но, оказывается, любой вопрос, прежде казавшийся простым и избитым, предстаёт совсем в ином свете, стоит прожить его самому.

– Раньше больше захватывало, – суховато улыбнулся северянин в ответ.

– Тогда надо выпить ещё, – Азат долил вина в чашу Ингвара, Саркис от такого предложения отказался.

– Не грусти, – ободряюще продолжил Азат. – Двин – город стоящий, я тебе давно говорил, сам бы не прочь поехать, но меня там живо расколют, чего уж греха таить. Тебе везёт, покуда мы тут будем на сырых камнях дожидаться, ты в городе будешь, а в городе что? Вино, крыша над головой и женщины.

Азат напоминал Ингвару Рори, уж очень схожими казались их жизненные предпочтения. Наверное, люди всё-таки похожи друг на друга куда больше, чем думают, невзирая на то, откуда они родом и на каком языке говорят.

– Больше его слушай, – сварливо проскрипел Саркис. – Особенно если хочешь, чтобы твою голову насадили на копьё у городских ворот.

– Не хочешь – не слушай, – пожал плечами Азат. – В конце концов, мы же в Двин ещё вернёмся, но там будет много крови, снасилованных женщин и прочих неприятностей, так что лучше уж воспользуйся первым разом…

– Вот же гад ты, – Саркис был краток и неумолим.

– Ох, святой ты наш, ну северянину-то уж можешь не рассказывать, он и сам прекрасно знает, чем заканчиваются взятия городов.

Ингвар кивнул, когда разгорячённые битвой воины врываются в осаждённую крепость, привычные сущности людей остаются где-то за её разбитыми воротами. Кровь пьянит не хуже вина, даже хорошему человеку нужны силы, чтобы сдержаться.

– Ты, верно, и без моих слов знаешь, что он не так низок, как порой хочет казаться, – обратился Саркис к Ингвару. – Особенно передо мной старается, оскорблённый в лучших чувствах.

Северянин непонимающе, но в общем не утратив безразличия, посмотрел на Азата.

– По-моему, многословие – грех, нет? – качнув головой, спросил тот. – Для великого праведника ты говоришь слишком много.

Саркис самодовольно развёл руками, он был рад, когда и ему хоть изредка удавалось поддеть друга.

– Чего скрывать, – меж тем продолжал Азат, – не ты один, Ингвар, терпел отказы от женщин.

Ингвар жевал сушёный циран, он застревал меж зубов, и вкус у него был какой-то приторно-скучный. Не сравнить со свежим. Об этом он и сказал вслух.

– Что, даже не удивишься? – Азат не ожидал такой реакции.

– А чему удивляться? Отказать тебе, наверное, самое разумное решение той женщины. Ну а насчёт меня – я удивляться перестал… Не удивлюсь, если и у Двинских ворот со мной захотят обсудить дела моего сердца!

На самом деле с того утреннего разговора у тер-Андраника он только мельком перебросился парой слов о случившемся с Саркисом. Он знал, что тот не будет болтать об этом на каждом углу, однако заботиться о своей тайне чересчур северянин уже не собирался. Главное, чтоб его чувства не бросили тень на Ануш, а всё остальное – неважно.

– Ну, после всего, что мы видели на свадьбе, догадаться было несложно.

– Подожди, – Ингвар встряхнулся и ещё раз повторил про себя минувший разговор. – Саркис сказал, что Азат старается перед тобой. Какая связь?

– Вот! – воскликнул Азат. – Теперь ты хоть вопросы верные задаёшь. На самом деле, ты тут сидел такой тоскливый, мне хотелось тебя как-то подбодрить, ничего лучше не придумал, но не знал, как начать…

Саркис недовольно цокнул языком.

– Он всё ходит вокруг да около и никак не может сказать, что сватался к моей сестре!

– К Ани? – Ингвар впервые за вечер оживился.

– А ты много ещё моих сестер знаешь? – Саркис показательно загнул несколько пальцев, изображая счёт. – Почему он лошадь свою загнал, чтобы нас в Талине догнать? Если думаешь, что из-за нашего с тобой общества, – ошибаешься.

– Это, конечно, интересно всё, но только чем меня развеселить должно? – северянин вновь вернулся к прежнему тону.

– Людей обычно веселит, когда они понимают, что их беды знакомы не только им.

– Не всегда, – протянул Ингвар.

– Слушай, уже завтра тебе ехать без нас, с новыми друзьями, так что сегодня хватит хмуриться, – Азат подкинул несколько ветвей в костёр. – Знаешь, в твоей истории нет ничего трагичного. Ты язычник, какого роду-племени – неизвестно. Кто за тебя дочь отдаст?

Ингвар недовольно пожал плечами.

– Не сердись, сам же знаешь, что я прав, – продолжил Азат. – А вот моё сватовство в любом другом случае встретили бы шумным пиром… в любом, да не в этом.

– Се, страдалец, пострадал безвинно! – Саркис, издевательски усмехаясь, выразительно указал на друга.

– Ты не сердись, я же не со зла. Любой отец бы с радостью такого зятя, как я, заполучил! Да и твой отец не исключение, уж он-то меня знает хорошо. Но до этого никому нет дела, потому что он решил дать твоей сестре право самой решать…

Вдалеке подвывали волки, вкупе с осенней зябкостью это делало ночёвку совсем неуютной. Ингвар пошевелил обуглившиеся поленья и подкинул в костёр ещё несколько.

– Эй, ты дрова-то побереги, и так хорошо горит ведь, – ткнул его Азат. – Если холодно, налей вина ещё.

Ингвар подставил чашу, раздумывая над словами Азата. Интересно, как бы поступила Ануш, будь у неё воля решать самой. Может, и хорошо, что у неё этой возможности не было, так он хоть утешает теперь себя мыслью, что дело не в её сердце.

– Мне не до этого сейчас, – наконец ответил он Азату. – Грустить времени нет, а завтра станет и того меньше.

– Ну-ну, – в голосе молодого следопыта звучало недоверие. – Знаешь, но на самом деле всё не так уж плохо, правда. У нас есть история древняя про багдадского халифа и нашу царевну Цовинар. Она халифа не любила, но тот её силой заполучил, сделал своей женой. У неё родились два сына, но не от него.

– А от кого?

– Долгая история… Так вот, эти сыновья потом выросли и халифа убили. Вывод какой?

– Какой?

– Если женщина не хочет, может, лучше и оставить её в покое, а то потом случится всё как у багдадского халифа и чего похуже. Поэтому не время грустить.

Азат многозначительно замолчал, история показалась отдалённо знакомой Ингвару, возможно, кто-то уже успел ему её поведать… Да, простая истина в этих словах была.

– Ты вбил себе в голову, что я грущу, и всё пытаешься меня утешить. Глупость. Но спасибо.

Последние слова Ингвар произнёс совершенно искренне. Он был благодарен Азату; возможность обсудить это ноющее разочарование хоть с кем-то его радовала. В глубине души он надеялся, что разговор продолжится, однако из напускной гордости не смог подобрать лишних слов, чтобы задержать Азата. Ингвар с трудом открывался и с трудом говорил откровенно, хотя после таких разговоров всегда и приходило облегчение.

Остаток вечера они просидели у костра, каждый наедине со своими мыслями, лишь изредка отпуская малозначительные словечки. Затем спустилась и ночь, она проскользнула незаметно и, будто осторожно растолкав юношей, уселась с ними у костра, превратив пламя в тлеющие угли. Ночёвка прошла без происшествий, наутро воины Вараздата всё ещё приглядывались к караванщикам, но ничего подозрительного обнаружено не было.

– Ну, – сказал Вараздат, напоследок обнимая Ингвара, – вредить тебе они не станут – им невыгодно, но не расслабляйся.

Затем он передал Ингвару тот самый перстень Ашота Ерката, его следовало передать Прокопиосу по прибытии в город, но не раньше. Купец знал, что без перстня путь назад ему теперь заказан, поэтому крестился и божился, что свою часть уговора выполнит.

– Отец велел перекрестить тебя до того, как поедешь, – сказал на прощанье Саркис.

Ингвар послушно дал Саркису себя перекрестить. Вдруг поможет.

– Если дашь карту прямо сейчас, я ещё успею пометить крестиком места, куда б сам заскочил непременно, – смеясь, хлопнул его по плечу Азат.

Другие воины тоже желали Ингвару удачи, хотя и не знали, что ему предстоит сделать. Затем армянский отряд умчался прочь, стук копыт скоро стих, и оставшиеся могли подумать, а не привиделось ли им всё это. Только присутствие Ингвара, теперь одетого подобно стражам-наёмникам, напоминало им о прошедшем. Сам же северянин вспоминал, как всадники появились у него из-за спины, когда он готовился к смерти от арабских клинков. «Ещё увидимся», – твёрдо сказал себе Ингвар и сел в седло.

Чтобы не впасть в уныние, он слушал разговоры своих попутчиков. Говорили здесь на трёх языках, и, к своему великому удовлетворению, Ингвар понимал всех. Купцы объяснялись на греческом и армянском, а в стражах после некоторых рассуждений северянин признал болгар. С ними варягу и прежде доводилось видеться в Царьграде, да и в Киеве встречались посланники их царя Симеона. Среди последних было немало священников, болгары приняли христианскую веру всего пару десятилетий назад, но их проповедники всё чаще поднимались вверх по Днепру. Плодом этих поездок стало появление в Киеве целых христианских дворов. Язычники нередко рассказывали смешные и уничижительные истории о ромейских и болгарских проповедниках, однако даже в княжеских дружинах со временем стали всё чаще встречаться воины-христиане. Но то в Киеве, а Ингвар родился куда севернее, туда проповедников заносило реже, хотя случалось всякое… Так или иначе, до Ставроса о новой вере с юношей никто не говорил. Теперь же он украдкой поглядывал на этих болгарских христиан и большой перемены в них не наблюдал – те же головорезы, только с крестами на шеях. Тер-Андраник, наверное, сказал бы, что Христос их сердец ещё не коснулся. Пожалуй, поэтому священник и отказался его крестить.

Караван тащился до Двина целых четыре дня. За это время им встречались и другие купцы, ехавшие в обратную сторону. Вести они приносили тревожные: кого-то не пустили за городские ворота, кто-то распродал весь товар за бесценок в Талине и Вагаршапате, кого-то и вовсе ограбили на дороге. А новоиспечённый царь Ашот Деспот выступил из Двина с войском. Прокопиос всё больше радовался так напугавшей его сперва встрече, она давала ему возможность избежать участи этих несчастных и вдобавок неплохо набить карманы. В общении с Ингваром он теперь являл верх учтивости и обходительности, но северянину было плевать – он хотел скорее добраться до города, сделать дело и распрощаться с толстяком навсегда.

Ингвар любовался раскинувшимися кругом просторами, горы отступили, а зелень ещё таила в себе следы летнего великолепия. Но сердце предательски щемило. В последний раз он ехал здесь с Саркисом и Ануш, тогда у него накопилось столько сомнений и неуверенности, но из дня сегодняшнего они казались сущей мелочью. Утешением стал выплывший из-за горизонта Масис, Ингвар кивнул ему, как старому знакомому.

Городские стены показались на четвёртый день пути к вечеру. Легендарный Двин. Древний Двин. Ингвар вглядывался в сливающиеся в единый узор жёлто-коричневые крыши, и от этого у него начало рябить в глазах. Внешнее кольцо крепостных стен смотрелось внушительно, скоро воинам Ашота Ераката предстоит взбираться по ним вверх под потоками кипящей смолы. Сколько бы городов ни звались теперь столицами Армении, Двин всегда будет стоять особняком. Вот уже почти шесть столетий он возвышается здесь, на берегах речки Мецамор, принимает купцов с востока и запада, отстраивается после землетрясений и разрушительных иноземных набегов. А набегов было немало, с тех пор, как царь Хосров основал город, к нему многократно приступали и персы, и ромеи, и арабы. Последние задержались здесь особенно – долгое время Двин оставался резиденцией арабского востикана, наместника багдадского халифа. Сейчас таковым был Юсуф Саджи, однако он всё больше предпочитал собственную столицу. Багратуни и Арцруни тоже имели свои гнёзда, Двин же сохранял за собой значение великого символа прошлого, даже престол католикоса по-прежнему находился здесь. Потому Ашот Деспот и возложил на себя царский венец именно в этом городе…

Вдоль дороги тянулись виноградники, урожай уже собрали, и опустевшие лозы несли в себе отблеск осеннего увядания. Ворота оказались открытыми настежь, но перед ними выстроилась целая шеренга городской стражи. Не допущенные внутрь купцы устроили рынок прямо у самого края оборонительного рва – тут оказалось множество товаров и цены, на порядок меньшие, нежели на двинском рынке в мирное время; все торопились выручить хоть сколько-нибудь, прежде чем с городских стен полетят стрелы.

Когда Прокопиос заявил, что ему нужно в город, начальник стражи безучастно помотал головой. Купец перепробовал все просьбы, увещевания и даже угрозы своими «двинскими знакомыми», однако всё тщетно.

– Старик, торговцы с поясами побогаче твоего смиренно сбывают свои безделушки здесь. В городе же ты не сыщешь ничего стоящего, тебе там просто нечего делать.

Прокопиос шумно вздохнул, знакомым жестом провёл по лицу и заходил вокруг стражи.

– Ладно! – сказал он в конце концов. – В свой прошлый приезд я заключил в городе пару крупных сделок, и те друзья в городе очень ждут моего возвращения. Я бы оказался большим должником того, кто помог бы мне довести сделки до ума. И вот удивительно, начальник смены городской стражи как раз для этого дела очень подходит! С другой стороны, мы привезли целую уйму провизии и были бы рады продать её в столь гостеприимном городе… Но если в гостеприимстве нам отказывают, то мы, пожалуй, попытаем счастья в Вагаршапате, благо ехать не далеко!

Стражник задумчиво окинул взглядом вереницу повозок Прокопиоса, затем посмотрел на своих людей.

– Пойдём, обсудим, – бросил он наконец.

Когда они скрылись в боковой двери надвратной башни, стражники с обеих сторон остались стоять друг напротив друга в неловком молчании. На солнце становилось жарко, а от близкого соседства с рынком шумело в ушах. В такие мгновенья воины из разных лагерей чувствуют меж собой определенное родство, общие неприятности сближают.

И вот купец и стражник вновь показались в проёме. Прокопиос довольно похлопывал себя по животу. Кажется, переговоры прошли удачно.

– Которые? – резко спросил стражник.

У Ингвара перехватило дыхание, неужели Прокопиос предал его?

– Эти двое, – ответил купец, указав на Васила и Ингвара.

Начальник подозвал толмача, трапезунтского армянина, судя по говору.

– Кто такие и откуда? – спросил он через переводчика.

– Васил. Нанялся с родичами охранять караван. Служу тем, кто платит, —болгарин говорил хмуро и неохотно.

– Хельг. В Константинополе служил торговцу мехами Ставросу, там меня приметил почтенный Прокопиос и сманил к себе.

Эту легенду Ингвар слепил из правды на ходу. Судя по всему, она устроила вопрошавшего.

– Кто они такие? – всё же спросил он ещё раз уже у Прокопиоса.

– Варвары, – ответил тот. – Откуда-то с севера.

– Хорошо. Главное, что не армяне. Никаких армян, понял? Объясни это и своим людям, а то они не очень-то довольны твоим выбором, судя по их кислым рожам.

К воротам приблизилась вереница всадников, те недовольно покрикивали на загораживающие путь арбы и повозки. Прокопиос кинулся объяснять своим младшим торговым людям, что товар им придётся сбывать прямо здесь и в город они войти не смогут.

– Давай! Вон, весь путь закрыл! Разворачивай своих торгашей! – кричал ему вслед начальник стражи.

Суматоха усилилась, Ингвар стоял меж повозок и смотрел на всадников – магометане. Тут он пригляделся к вороному арабскому скакуну, что вышагивал впереди. Да это же конь Мансура! Тот самый, с которым ни один другой не мог сравниться в скорости и выносливости. Хозяин его не изменился, хотя ухо (вернее, его отсутствие) и было прикрыто лоскутом шёлковой ткани, вытянутую сухую фигуру Мансура сложно не узнать.

Северянин повернулся к вновь прибывшим спиной и постарался затеряться среди торговцев, возниц и наёмников. «Бояться нечего, – сказал он себе, – Двин – город, в котором живут десятки тысяч, хорошо, что эта встреча произошла здесь, более такого не повторится.

Много времени минуло, прежде чем Прокопиос как следует растолковал остальным, что произошло и почему везти товар в город не имеет смысла. Его убеждения купцов не обрадовали, многие из них тоже имели связи и договоренности в пределах двинских стен. Уступая их растущему гневу, Прокопиос разразился заверениями, что его воины постараются передать вести всем, кто ведёт дела с людьми из его каравана, если только привратник одобрит этот список. Предложение успокоило толпу, Ингвар усмехнулся в кулак, как ловко Прокопиос повернул всё в пользу их замысла.

Ещё до наступления темноты список был готов, и Прокопиос, утвердив его у начальника караула, пока тот не сменился, сказал Ингвару с Василом готовиться. Подготовка состояла из выслушивания множества подробных описаний их попутчиков: как найти того или иного городского воротилу и что ему передать. Большая часть этого знания покинула память Ингвара, едва только успев там оказаться, но некоторых он запомнил – это было очень хорошим прикрытием для прогулок, которые он собирался совершить.

* * *

Преодолев столпотворение на подъёмном мосту, Ингвар, Васил и Прокопиос наконец вошли в город. Через западные ворота они попали на одну из главных улиц Двина, рассекавшую его наискосок на две ровные части и упиравшуюся в просторную рыночную площадь в восточной половине. Прокопиос махнул рукой и пригласил их направиться прямо в том направлении.

– Заодно поймёте, как город устроен, чтоб не заблудились потом.

Но Ингвар уже и так неплохо понимал что и где – недаром он всю дорогу пялился в карту. Да и Двин оказался на порядок проще Константинополя, причём дело тут было даже не в размере. Просто здесь, казалось, народ жил куда более собранный: прямые улицы пересекались друг с другом под прямыми углами, образуя ровные четырёхугольники кварталов – всё это противостояло пёстрому беспорядку Ромейской столицы с её извивающимися улочками и хаотично разбросанными домами. Поневоле Ингвар сравнивал с Царьградом все виденные им города, и эта разнящаяся простота Двина его впечатлила. Широкая главная улица, по которой можно пройти через весь город, а если нужно, свернуть на улицы поменьше, но при этом не менее удобные, – о таком грекам только что мечтать! Заблудиться здесь было почти невозможно. Улицы шли параллельно одна другой, а глаз всегда цеплялся за какие-нибудь высокие строения-ориентиры. Прежде северянин никогда не встречал такого триумфа разума над древней человеческой склонностью жить как попало.

Хотя самая беднота селилась и вовсе за воротами, квартал, по которому они шли, в число богатых также не входил. Вокруг бугрились домишки из глины и песчаника, у порогов которых резвились чумазые запылённые ребятишки. К путникам и купцам они уже давно привыкли, поэтому на прохожих не обращали совершенно никакого внимания, да и прохожих-то было слишком много, особенно для города, в который гостей пускают крайне избирательно. Мальчишек больше интересовали торговцы фруктами, финиками и орехами, сидевшие под лохматыми кронами деревьев, ведь у них-то хоть можно было стянуть что-нибудь вкусное.

У окраины города домики стояли плотно, стена к стене, но ближе к центру они словно расправляли свои скрюченные плечи и согбенные спины – этажей становилось больше (впрочем, не больше трех), а вокруг вырастали ограды, увитые виноградом и какими-то красными цветами. Затем стали появляться и строения из туфа: особняки состоятельных людей, церкви, бани; чумазые ребятишки же, напротив, исчезали тем быстрее, чем богаче становилась улица.

С южной стороны за черепичными крышами блекло маячили в сумерках зубцы стен внутреннего кольца. Они были выше и пострадали от землетрясений значительно меньше, быстро их уж точно не возьмёшь… А если ещё бой закипит на улицах… Жаль этот чудесный город…

Они чуть не столкнулись с группой мужчин-магометан, те шумно что-то обсуждали, размахивали руками; стоящий у своей лавки гончар-христианин кивнул им: «Салам алейкум!», те, живо опознав знакомого, ответили учтивым длинным «Вааа! Ва-алейкум ас-саля́м ва-рахмату-Лла́хи ва-баракя́тух!»… Кто из них переживёт новую войну? Искренны ли они сейчас?

– Так мы и к утру не дойдём! – не выдержал Прокопиос, входить в город пешком ему было в новинку. – Так, вы ступайте по делам, как и условились, а я загляну к одному доброму другу – его дом ближе, чем эта проклятая площадь.

Он уже хотел распрощаться, но Ингвар поймал его за руку.

– Твои люди точно не проболтаются? – тревожно спросил северянин.

– Ваши слова сулят им выручку – это затыкает рот надёжней любых угроз, – ответил Прокопиос и скинул руку варяга с локтя.

Они с Василом остались вдвоём. Как и прежде, не говоря ни слова, они шагали вперёд, глазели по сторонам: на красивых женщин, бородачей-иудеев в долгополых одеждах, уличных воришек, снующих за спинами прохожих побогаче. Несколько домов, из указанных в списке, им встретились по дороге, воины в них не задерживались, передавали послание через слугу и шли дальше. Несколько раз они поворачивали в сторону внутренней крепости, после посещения очередного особняка они прошли двор насквозь и оказались с противоположной стороны, прямо у моста через ров. Несмотря на вечернюю темень, ворота оказались открыты, за ними возвышался собор святого Григория Просветителя, тот самый, в котором короновался Ашот Деспот, а рядом с собором ещё одно здание – судя по всему, прежде чей-то дворец, теперь перестроенный в мечеть.

Васил размашисто перекрестился на ромейский манер, кажется, ему до распрей меж церквями дела не было. Затем он толкнул Ингвара в бок, призывая идти дальше. Ноги гудели, а живот отвратительно тянуло с голоду, заветная рыночная площадь была по-прежнему далеко, и спасением оказалась небольшая харчевня, приветливо мигающая огнями масляных ламп.

– Зайдём? – сказал Ингвар по-гречески, нарушив их негласное молчаливое правило.

Васил тотчас кивнул, видимо, он хотел есть не меньше варяга, и они шагнули под запылённую литую вывеску. Внутри на них бросили несколько удивлённых взглядов, но свободные столы имелись, и никто не воспрепятствовал им сесть. Мигом подскочивший хозяин говорил по-армянски с явным говорком, который не опознал даже Ингвар. Из мяса оказались только жареные бараньи ребра, но голодных гостей это устроило, затем они потребовали ячменного пива, но хозяин их не понял.

– Пиво или вино! – раздражённо сказал Ингвар, изображая руками чаши с пенящимся напитком.

Хозяин нахмурился и помотал головой. Тут северянин обернулся по сторонам и его осенило: они пришли в магометанскую харчевню! Он не обратил внимания, но, за исключением нескольких услышанных краем уха реплик про то, как вскоре два Ашота Багратуни схватятся насмерть, кругом звучала только арабская речь.

Впрочем, хозяин уже понял, что произошло и, широко улыбнувшись, заявил:

– Мы рады накормить христиан, да ещё проделавших столь длинный путь! Я подам вам гранатового соку!

Ингвар сперва напрягся, но затем решил, что нет никакой разницы, где набить живот. Задерживаться тут надолго нет никакого смысла, и скоро ноги их здесь не будет. Отпив из только поданной чаши сока, юноша ещё больше убедился, что они остались не зря. Ну и открывать харчевнику тайну своих представлений о божественном он не стал, пускай себе считает его христианином – так безопаснее.

И тут, оглядевшись по сторонам, Ингвар увидел Ису. Тот смотрел на него из-за стола за проходом, в руке его застыла ложка, которой он черпал дымящуюся мясную похлёбку. Без сомнения, он его узнал. К чести северянина, первым его чувством оказалась радость. Он не знал, не заплатил ли Иса жизнью за помощь ему, и вот ответ. Однако потом радость сменил страх. Иса сидел за столом со старыми попутчиками Ингвара, северянин давно забыл их имена, но лица запомнил на всю жизнь. Побледнев, варяг встал из-за стола и быстро направился к двери, бросив на ходу Василу:

– Я вернусь.

Только выйдя за порог, он столкнулся лицом к лицу с одним из воинов Мансурова отряда. Ингвар сразу опознал его лицо, разбираться, понял ли то же магометанин, времени не было. Северянин уложил его тяжёлым прямым ударом в нос. Тот рухнул в пыль под хруст кости и с брызгами крови.

– Ингарь! – услышал он сзади. – Живой!

– Твоими стараниями, Иса, – обернувшись, глухо произнёс северянин, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Всё произошло так быстро, что позднее Ингвар даже не мог вспомнить, на каком языке они говорили, однако он был полностью уверен: они поняли друг друга.

В проёме показался Васил, подобно варягу, не пытаясь разобраться в происходящем, он с размаху припечатал Ису лбом о деревянную дверь. Тот сполз вниз. В руках у болгарина сверкнуло лезвие ножа.

– Стой! – крикнул Ингвар что есть мочи. Так кричала ему мать, когда он мальцом баловался на крутом песчаном берегу Волхова.

Наёмник удивлённо уставился на Ингвара, но руку остановил.

– Скоро пробудится, – заверил он.

Ингвар выругался под нос. Почему он всякий раз должен бросать Ису без чувств? Пошарив по карманам, северянин извлёк из них несколько серебряных дирхемов и сунул Исе за пазуху. Слабая благодарность, но другой сейчас он выказать не мог.

Вместе с Василом они пустились бегом по улице. За ними гнались, отрезали путь, но варяг и наёмник коротали расстояние через чужие дворы, крыши и сады. Подтягивались на руках, прыгали, перекатывались под заграждениями, царапались о ветки, падали на мощёную улицу, не рассчитав расстояние от крыши до крыши… Вконец обессилев, они забились в тёмный угол чьего-то сада и долго надрывисто дышали, с хрипами сплёвывая в траву.

– Тут нельзя быть долго, – сказал Васил, отдышавшись, а затем прибавил: – Мы с тобой всё понимаем, когда говорим на родном языке…

При этом сам болгарин снова говорил по-гречески, видимо, по привычке.

– Уйдём в разные стороны, – предложил варяг.

Васил кивнул, и они с трудом встали. Наёмник произнёс:

– Не доверяй толстому ромею.

– Но он ведь не откажется от выручки…

– Именно! Он захочет двойную и для этого продаст и тебя заодно.

Опасения подтвердились. Или почти подтвердились. Северянин напряжённо думал, как ему поступить.

– Мы говорим на одном языке. Поэтому помогаю. Я его знаю, даже остальные в караване куда надёжнее его.

Ингвар взглянул на небо и в сердцах произнёс: «Помоги поступить правильно!»

– Он тебя продаст, как только получит своё. Или даже заранее.

Ингвар решился. Стянув сапог, он взял переданный ему Вараздатом перстень Ашота Ерката и протянул Василу.

– Я доверяю тебе. Возьми. Если решишь, что купец сдержал слово, отдай ему. А если он солгал, перережь ему глотку, а перстень оставь себе. Но позаботься о караване.

Васил повертел вещицу в руках, кивнул и спрятал глубоко за голенище сапога. После они с Ингваром, как и было условлено, повернулись в разные стороны и бросились бежать. Перемахнув через забор, северянин оказался на тёмной улице, мало чем отличавшейся от бесчисленных других, по которым они петляли, убегая. Смотреть на карту смысла не имело, он всё равно не знал, где находится. Поэтому он просто побрёл наугад, надеясь, что внутреннее чувство на этот раз его не обманет. Время близилось к полуночи, и прохожих на улице стало куда меньше, однако все они бросали в сторону варяга недобрые взгляды. И неудивительно, он изодрал одежду, исцарапался до крови, из-под драных лоскутов поблёскивала надетая им для сохранности лёгкая кольчуга, а на поясе висел короткий меч. Свой топор он благоразумно оставил Саркису перед их отъездом, иначе это грозное оружие стало бы подобающим завершением подозрительного вида северянина.

Опираясь на чутьё и лунный свет, Ингвар направился туда, где по его предположениям должны были находиться стены внутреннего кольца. Там он бы смог оглядеться и понять, куда ему теперь идти. По дороге он несколько раз споткнулся, едва не упав в небольшие зловонные лужицы. Их тут попадалось немного, отходы сливали в устроенные для этого канавы, а то, что попадало на улицы, быстро присыхало благодаря сухой погоде и каменной мостовой.

Возможно, отдать кольцо Василу – самая большая глупость за последние месяцы… Потом Ингвар вспомнил попытку забраться по стене к Ануш и понял: глупостей он наделал побольше. Однако сегодня он не имел времени на раздумья, он принял решение, теперь остаётся только ждать последствий, как и всегда.

Ноги заплетались, мышцы пропитала усталая расслабленность, пара глотков гранатового сока в таверне не придала ему бодрости. Вскоре он всё-таки дотащился до уже знакомых стен. Присев на камни у берега рва, Ингвар смотрел на укрепления. Теперь при внимательном взгляде он понял: то, что сначала показалось ему внутренним поясом, стенами верхнего города, на самом деле лишь небольшой замок, закрывающий вход в верхний город. Древнейший и богатейший квартал Двина защищался ещё более тщательно, стены его оказались на несколько саженей выше, а ров шире раза в два. Интересно, есть ли у царя в городе люди, способные помочь пробиться и в эту твердыню?

Мерная поступь воинов из ночной стражи резанула слух, точно звон колокола. Ингвар обернулся – им попадаться не стоило. Он медленно встал и свернул на улицу, ведущую в северные кварталы города, но и там он увидел не менее десяти воинов, идущих навстречу. Возможно, это обычная мера предосторожности, а может быть, они ищут его. Стараясь не привлекать внимания, северянин пошёл обратно к замку, но избежать знакомства со стражей уже не получалось. Отряды двигались навстречу друг другу, а Ингвар стоял между ними. Оставив надежду уйти незамеченным, юноша рванулся к стене ближайшего дома, подпрыгнув, он чиркнул ногами по стенам и ухватился за оконный проём. Подтянувшись и перебросив тело внутрь дома, Ингвар сразу услышал чьё-то ворчание, перешедшее в сдавленный крик, затем юноша вскочил и, сделав шаг, споткнулся о спящего на полу человека, когда варяг упал, его попытались схватить, вырвавшись, он скатился вниз по лестнице и выскочил через заднюю дверь. Миновав ещё несколько подобных убогих жилищ, он вновь оказался на мощёной улице. Затравленно озираясь, юноша искал укрытие. Вокруг, наскакивая один на другого, росли дома обычных горожан. Наведаться в такой – значило поднять переполох и почти наверняка оказаться выданным страже. Вниз по улице северянин увидел куполок маленькой церквушки – на память пришли рассказы тер-Андраника, как в церквях от казней прятались даже преступники. Он бегом кинулся к ней – надежда слабая, но вдруг не заперто… Подбежал. Толкнул дверь. Открыто!

Внутри подрагивали огоньки свечей и масляных лампад, а каждый шаг отдавался гудящим эхом. На скамье близ алтаря сидел худощавый священник, казалось, он дремал, но пальцы его шевелились, перебирая чётки. Он встрепенулся и взглянул на Ингвара, прищурившись. Не выказав никакого удивления, священник встал, прошёл через весь храм к язычнику, так и застывшему у входа в нерешительности, и взглядом указал на его меч. Ингвар послушно отстегнул оружие с пояса и протянул его этому молчаливому слуге христианского Бога. Священник спрятал меч в сундуке у дверей в каких-то тряпичных лоскутах, затем он направился обратно к алтарю, поманив северянина за собой. Справа от апсиды оказалась небольшая дверца и ступени, уводящие вниз, в крипту. Ингвар спустился, выбирать ему не приходилось. Внизу оказалось чуть-чуть места, чтобы прилечь; над плитами, изрезанными письменами и крестами, схожими с могильными, горело несколько лампад… Вскоре явился и священник – он принёс юноше две пшеничные лепешки, кувшин воды и одеяло из овечьей шерсти.

Лепёшки северянин жадно проглотил, едва успев пережевать их, давно он не чувствовал вкуса еды так ярко. Чаши ему не принесли, поэтому он прикладывался к горлышку кувшина, смакуя воду, – после такой длительной и сложной пробежки напитка лучше и представить нельзя было. Закончив трапезу, Ингвар закутался в одеяло и лёг на спину – это оказалось чистым наслаждением. Враждебный город со всеми его опасностями остался там, за стенами крипты, впервые за долгое время юноше удалось расслабиться.

Однако от усталости сон не шёл, и северянин просто лежал, наблюдая, как отсветы огоньков пляшут на резных узорчатых крестах надгробных плит. Тут лежат не простые христиане, быть может, это прошлые священники этой церкви, а может быть, и настоящие христианские святые. Ингвар не знал наверняка, но слышал, что святых здесь нередко кладут под плиты именно у основания церкви. Святые… Тер-Андраник говорил, что святые – это христиане, у которых получилось быть христианами, отец и его воины уверяли, что святые у христиан – это асы, только послабее, чем их Бог. Ингвар усмехнулся в потолок; пожив с христианами, он воображает, что всё о них понял. Но это неправда, сейчас, лежа под мрачными сводами старинной церкви, он как никогда лучше сознавал: его знания о христианском Боге ничтожны и обрывочны. Про богов вообще никогда нельзя знать всего, но в христианском Боге крылась какая-то гигантская тайна, нечто, ускользающее от Ингвара раз за разом. Он не мог этого объяснить, но было в Нём что-то бесконечное. Как самое познание. Ингвар думал, что поймёт о Нём всё, когда будет кому это объяснить, но объясняющие менялись, а всего он так и не знал. Надежда, что ключом к пониманию станет чтение, тоже рассеялась. Он читал всё больше, но искомое всеединое знание всё отдалялось. А ведь существовали ещё сотни и тысячи других языков, в которых тоже по крупицам разбросана истина. У христиан многое записано в книгах, но главная вера теплится в их душах – это-то от Ингвара и ускользало.

Незаметно сон смежил его глаза, спокойный и ласковый, какого давно не было. Северянину виделось, как они с Ануш стоят рядом в стенах этого самого храма, а на душе поразительная лёгкость. Проснувшись, юноша увидел вокруг всё тот же полумрак и огоньки лампад. Сколько он проспал, понять, казалось, невозможно. Потянувшись, варяг встал, сложил вчетверо одеяло, допил из кувшина воду и, собрав все вещи, направился наверх. Судя по пробивавшемуся в окошки свету, утро уже наступило, и довольно давно.

– Лихая выдалась ночь? – спросил священник, завидев его.

– Нежданные встречи.

Священник вновь извлёк откуда-то лепешки и пригласил Ингвара пройти через дверь в трапезную. Северянин повиновался. Завтрак перед этим длинным днём точно лишним не будет.

– Встречи, – начал священник, когда Ингвар насытился. – Кисть, которой Господь рисует чудеса в нашей жизни. Тебя ждёт ещё немало добрых встреч. Ступай с миром, да захвати из сундука свою железяку.

Затем он добавил, немного помолчав:

– Я вчера пустил тебя только потому, что сразу понял: на ней нет свежей крови.

За порогом церкви в глаза ему ударил яркий солнечный свет, прохожие, подобно пчелиному рою, с шумом направлялись по своим делам. От людского гула кружилась голова, но зато среди них легко было оставаться неприметным. Поверх своих лохмотьев Ингвар натянул старый, многократно залатанный плащ, который ему вручил напоследок священник, юноша в нём исходил потом, но это немного скрадывало его вызывающий облик.

Сверяясь с картой, северянин оставлял за спиной квартал за кварталом. На карте были также отмечены места, где проживало много мусульман, Ингвар старался обходить их стороной, во избежание случаев, подобных вчерашнему. Опасность представляли и христианские кварталы. Для них он выглядел слишком подозрительно, и там жили семьи воинов Ашота Деспота. Поэтому, если удавалось, Ингвар старался идти там, где проживали иудеи – они не проявляли к нему никакого интереса.

Пару раз северянин сбивался с пути и сворачивал не туда, и всегда он мысленно благодарил строителей города – прямые углы улиц позволяли легко найти дорогу в нужную сторону. Но попадались ему и полуразрушенные кварталы, те, что уничтожило землетрясением и что после так и не отстроились. Там, в руинах, ютилась городская беднота, с помощью веток и соломы соорудив жалкие подобия крыш над остатками стен. Эти места зарастали сорняками и кустарником. «Вот они – первые признаки упадка», – думал Ингвар. Говорили, что при последнем, самом страшном землетрясении, буйство стихии унесло не меньше семидесяти тысяч человек. Весть об этом горе разлетелась так далеко по миру, что даже константинопольский патриарх написал жителям Двина письмо и заверил в молитвенной поддержке. Даже теперь, спустя два десятка лет, некоторые из этих кварталов не вернулись к прежнему облику. Таких мест попадалось всё больше, чем ближе Ингвар подбирался к восточным воротам.

Условленное место, где ему следовало отыскать собеседника из людей тер-Андраника, оказалось небольшой харчевней на улице, целиком состоящей из бедняцких домов с циновками вместо дверей на входе.

Внутри недоставало света, кроме глубоко посаженных окон, других его источников не было. Столы стояли пустыми, а из глубины доносились тянущие звуки циранапоха. Ингвар шагнул вперёд и громко произнёс заученную наизусть фразу:

– Мудрецы древние —

творцы суетных слов обольщающих,

Но от Бога идут и душе полезны

слова тебя возлюбившей,

Господин мой блаженный Ваан, меж воинов избранный…

Это стихотворение несколько сотен лет назад написала Хосровидухт – княжеская дочь, брат которой Ваан пал мученической смертью от рук арабов. За выбором таких слов сразу угадывалась воля тер-Андраника.

Музыка смолкла.

– Отважным воителем, на битву готовым,

Ты меж народов южных

поход свой закончил мужественно

И к бестелесным причислен,

Господин мой блаженный Ваан, в Гохтане княживший…

– прозвучало в ответ. Из сумрака под свет окон навстречу Ингвару шагнул Гишеро. Юноша тотчас узнал певца и, улыбнувшись, покачал головой:

– Так вот оно что…

– А ты думал у тер-Андраника дома бывают случайные люди? – усмехнулся в ответ Гишеро. – Я же говорил, что мы ещё свидимся.

– Ну, раз так – у меня для тебя новости, – сообщил Ингвар.

– Хорошие, надеюсь?

Ингвар молча залез за пазуху и оторвал от нижней рубахи зашитое там послание тер-Андраника, тщательно скатанное в трубочку. Он протянул письмо Гишеро, а сам присел на скамью в ожидании.

– Лучше не придумаешь! – вскричал певец, пробежав по листку глазами. – У меня с нашим общим знакомым давно всё заготовлено для такого случая!

– Меня в подробности не посвящали, я об этом сам попросил, так что и ты не сболтни лишнего.

– В тебе нет самоуверенности – это хорошо. Теперь понимаю, почему тер-Андраник тебя выбрал.

В том, как они говорили посреди пустой харчевни и покрытых пылью столов, чувствовалось нечто ужасно неловкое. Гишеро развёл руками и, обернувшись через плечо, громко позвал:

– Ваграм!

Ответом была тишина.

– Вагра-а-а-ам! – громче и протяжнее позвал Гишеро.

Сначала там, где предположительно пряталась кухня, раздалось неспешное шевеление, а затем они услышали и недовольный ответ:

– Чего?

– У нас гость, и он голоден, вот чего! – в тоне певца весёлость было не отличить от раздражения.

Гишеро сел за один из столов, но тут же встал, отыскал какую-то старую тряпку и оттёр со столешницы следы бывшей тут некогда трапезы. Покончив с этим, он пригласил сесть и Ингвара.

– Ваграм – старый лентяй, но стряпня у него отменная, скоро сам попробуешь.

Ждать пришлось долго, тем временем Гишеро расспрашивал Ингвара о новостях и в особенности о царской свадьбе. Он и сам проявлял неплохую осведомлённость, многое ему было известно, особенно о присутствующих гостях. Также он знал и скорбные истории об отравлении Саака Севады и обиде Цлик Амрама, порой Ингвар чувствовал, что это ему скорее стоит расспрашивать певца о произошедшем.

Наконец Ваграм, полный старик с седыми усищами, настолько огромными, что они едва не цеплялись за дверные косяки, принёс еду: запечённые в тонире мясо и рыбу с душистыми травами, пшеничные лепёшки, лаваш и плоский пирог с сыром и луком. Ингвар недоумевал, успел ли Ваграм всё это приготовить сейчас, или у него это было припасено заранее. Чтобы запивать, на стол старик поставил кувшин молодого вина и две глиняные чашки.

– Ну, угощайся, друг! – точно актёр на подмостках, произнёс Гишеро.

Они ели и непринуждённо болтали. Певец оказался не только любопытным, но и лёгким собеседником, с ним не возникало долгого молчания, тягостного поиска слов и стеснения. Гишеро рассказывал о своих путешествиях по миру, как он ходил на запад от ромейской державы и побывал в истинном древнем Риме, от которого, по его словам, ромеи теперь черпали мудрость и знание. Рассказал о том, как он жил с франкскими воинами и как они рассказывали ему о набегах язычников с моря. Описание этих язычников до боли напомнило Ингвару о его собственных родичах, и он тоже пустился в рассказы о своих приключениях. Он говорил о виденных им разряженных хазарских каганах, о бескрайних степях и свирепых касожских всадниках; о сыром воздухе его родины, холодных утренних росах полей и стальных серых волнах Волхова. Он поведал даже о землях, где никогда прежде не бывал – о суровой северной родине его отца, которую он знал лишь по его рассказам, да песням и историям о подвигах её славных ярлов и конунгов.

– Велика земля, – сказал, куснув нижнюю губу, Гишеро. – Каждый раз, когда слушаю людей из дальних стран, понимаю, что видел лишь её ничтожно малую часть… А большего, может, и не увижу никогда.

– Но почему? – удивился северянин. – Ты ещё не стар. Ты же не собираешься сидеть в пыльной харчевне большого душного города до конца своих дней?

– Нет, не собираюсь. Но и идти мне сейчас как будто некуда…

– Ты же говорил, что в мире видел всего малую часть?

– Верно, – Гишеро отбросил со лба кудрявую прядь и важно добавил: – Просто я понял мир.

Ингвар раскраснелся и вспотел от вина, на Гишеро он смотрел недоумённо.

– Я понял, что разные места этого мира – лишь расшитый занавес, рисунки. А всё остальное везде одинаково. Этому миру набили оскомину бесконечные повторения. Судьбы и надежды повторяются из поколения в поколения, лишь чуть-чуть меняясь на вид… И это не объяснишь, просто в конце концов, с возрастом, каждый понимает это сам. Несколько десятилетий, и никого из ныне живущих в мире не останется, будут совсем другие люди, но с теми же мечтами, мыслями и надеждами. А потом не будет и их. Чтобы понять, как похожа жизнь на земле год за годом, нужно её прожить. Сначала мир поражал меня своим разнообразием, а потом я понял, что он одинаков в своей сути.

– Но ведь каждому мир раскрывается по-своему! – запальчиво сказал Ингвар.

– И это верно. Потому и неважно, как живут люди в других уголках. Ты увидишь мир только своими глазами, и это останется твоим единственным взглядом на мир. А потом ты уйдёшь, и на мир будут смотреть другие.

– Тебя всё равно рано или поздно позовёт дорога.

Гишеро с улыбкой постукивал ладонью по столу.

– Такие слова звучат уж очень громко. Если позовёт – пойду, но, чтобы утолить зов дороги, вовсе не обязательно нестись на другой конец света! Кстати о дорогах, как ты собираешься отсюда выбираться?

Ингвар замялся, по правде сказать, он не испытывал уверенности в надёжности выбранного им способа.

– Выйду через ворота. Как я понял, желающим выйти из города препятствий не чинят.

Гишеро задумчиво покивал головой.

– Что ж, возможно, дело твоё. Дай только я сперва новости узнаю.

Он вышел из зала. «За весь день тут не было ни одного гостя», – подумал Ингвар. Видать, заведение служит другим целям в первую очередь. Пока певец отсутствовал, Ингвар размышлял над его словами. Да какая разница, сколько людей до него уже пережили эти чувства, какая разница, сколько людей успели о них сказать. Главное, что для него это впервые и никто не может чувствовать жизнь, как он. По крайней мере, уж точно никто не сможет этого доказать.

– В целом всё в порядке, – сообщил вернувшийся Гишеро. – Только пара мелочей, у ворот суматоха, потому что кто-то прирезал какого-то ромейского купца.

– Что?! – встрепенулся Ингвар.

– А? Так ты его знаешь? – нахмурился Гишеро. – Тогда идти через ворота – не лучший выбор.

– Других путей у меня нет.

– Ну ты ж не зря сюда-то пришёл! Скажи, ты сильно дорожишь этой кольчугой?

– Да нет, – рассеянно пожал плечами Ингвар. – Считай, совсем не дорожу.

– Там, где стены верхнего города смыкаются со стенами внешнего кольца, ров сливается с водами из реки. Там на стенах есть стража, но они больше следят, чтобы никто не попал сюда снаружи. Изнутри ты выберешься легко. Только кольчуга помешает. Ты же умеешь плавать?

– Если бы не умел, то мы бы с тобой не разговаривали сейчас, – Ингвар сказал это так гордо, что Гишеро не сдержал улыбки.

– Тогда стоит дождаться ночи.

И они вновь опустились на стулья и проговорили ещё много часов. Ингвар рассказал Гишеро о Прокопиосе и Василе и поделился своими опасениями насчёт их замысла, но певец махнул рукой.

– Да может, он из обычной жадности его прирезал. Бывало и пострашнее.

Его слова успокоили северянина. Напоследок он попросил Гишеро сыграть ему вновь ту песню, что он слышал в доме у тер-Андраника. Певец легко согласился. Музыка полилась по пыльным столам и вновь с головой захватила Ингвара. Он прилёг на лавку, закрыл глаза и сам не заметил, как уснул.

Гишеро разбудил его, когда вовсю светила луна и горели звезды.

– Пора! – шепнул он.

Ингвар стянул с себя кольчугу, накинул на плечи подаренный священником плащ, съел на дорогу поданную Ваграмом грушу и шагнул к двери.

– Береги себя, певец, – сказал он Гишеро, обняв его.

– И ты себя, язычник, ещё свидимся, даст Бог, – ответил тот, отпирая замок.

Ингвар шагнул в темноту ночной улицы и быстрым шагом направился к месту, отмеченному певцом. Завидев факелы дозорных, он резко сворачивал на соседнюю улицу. Изредка северянин поднимал с лица капюшон, чтобы бросить взгляд на карту, но делал он это скорее для собственного спокойствия – город теперь был ему знаком. Каждый город приобретает родные черты, как только научишься находить в нём дорогу. После этих насыщенных дней Двин занял в сердце Ингвара своё место среди других городов, с которыми его связывали воспоминания, хорошие и не очень.

Благополучно добравшись до стены, Ингвар, в подтверждение словам Гишеро, увидел, что стены внешнего кольца смыкаются над водой арками, пока что открытыми. Вскоре на них поставят решётки и натянут от берега к берегу несколько цепей в оборонительных целях, но пока что проплыть под ними труда не составит. Стараясь не стучать подошвами, юноша спустился по камням к реке, скинул с себя одежду, связал её в узелок, на груди закрепил меч и кинжал и вошёл в воду. Вода оказалась прохладной, но не леденящей. За день она обычно нагревалась, но к столь позднему часу успела существенно остыть. Ингвар в своей жизни плавал в воде холодной по-настоящему, и сейчас он ощущал приятную свежесть, которую не испытывал уже давно и которая пришлась очень кстати после обильной трапезы с вином. Северянин одной рукой держал над водой узелок с одеждой, а другой мощно и в то же время бесшумно загребал, оставляя каменистый городской берег позади.

* * *

Лезвие топора украшали узоры, а рукоять была окована железом, Саркис вертел в руках оружие северянина и думал, какую же сноровку надо иметь, чтобы с ним управляться. Армянские пешие воины и сами бились топорами не хуже других, но это оружие одним своим видом вызывало молчаливое уважение. Саркис взял топор на хранение, когда Ингвар отправился в Двин, и теперь не рискнул оставлять его без присмотра, зная, сколько эта вещь значит для его друга.

Воины скучали. Отряд ждал в условленном месте, расположившись в небольшой пещерке, вблизи от дороги. Дозорные дни и ночи напролёт высматривали купцов и одиноких всадников, потому что, каким образом Ингвар явится назад, никто не знал.

В свой прошлый дозор Саркис здорово промок под разразившимся вдруг ливнем, и теперь он, переодевшись в сухую одежду и замотав ноги подбитым шерстью плащом, сидел у тлеющего костерка. А ведь Ингвар мог и не вернуться – эта мысль точно гвоздём царапала душу. Саркис старался её отогнать, но он уже не первый день и даже не первый год жил воинским ремеслом, и ему уже приходилось терять друзей. Он знал, что это тяжело, дни, в которые случались такие потери, из обычных и ничем не примечательных превращались точно в облупленные могильные плиты и торчали из прошлого, как будто из сердца. Саркис верил, что однажды он совершит постриг и наденет чёрное, удалившись от мира и его выматывающих потерь. Лучше потерять весь мир с его мирскими радостями сразу, остаться с Богом, чем вот так вот по одному терять близких людей. Здесь, в миру, где он вынужден убивать и смотреть, как убивают других, он всегда чувствовал, что не может остаться с Богом по-настоящему один на один. Страх смерти гнал его друзей в кабаки и в постели к доступным женщинам, на Саркиса же он действовал иначе. Юноша боялся смерти, боялся, что он умрёт вот так вот, на пути к Богу лишь наполовину.

Но с этим он не хотел и нарушать волю отца. А отец настаивал, чтобы Саркис не спешил с постригом, покуда ещё молод. Отец всю жизнь страдал от неуверенности, прав ли он был, послушав родителей и приняв сан так рано… Судьба распорядилась смешно, теперь он также силой своей родительской власти оберегал от поспешного решения сына. Случается, что, когда не хочешь расстраивать отца и мать, приходится расстраиваться самому. Но Саркис старался не падать духом; раз всё так вышло, значит, так нужно, монастыри никуда не денутся. Вернулся бы Ингвар.

Северянин стал Саркису другом. И Саркис в душе не переставал удивляться, ведь северянин, родившийся и выросший совсем в других краях, всё чаще казался ему совершенно своим, если не родным братом, то уж точно другом детства. Нет, конечно же, язычник во всём отличался от него – так казалось на первый взгляд, но за налётом внешних привычек и усвоенных с детства взглядов виднелась всё та же человеческая сущность, одинаковая у всех, которая и позволяет людям с разных концов ойкумены чувствовать друг друга братьями. Такие встречи давали Саркису уверенность, что Бог и правда приглядывает за ним, несмотря на то, что до монастыря юноша так и не добрался, Бог всегда знает, каких людей послать навстречу.

Вернулся очередной дозор – вестей о северянине не было. Зато все дороги полнились слухами о битве, отгремевшей где-то меж Двином и Еразгаворсом. Говорили, что Ашот Деспот разбил царя и победоносно возвращается в Двин, что Ашот Еркат попал в плен и его ведут по дороге с верёвкой на шее и изрезанным лицом, а то и вовсе, что он пал в битве. Другие же, напротив, говорили, что Ашот Деспот бежит с поля боя и жалкие остатки его воинства рассеяны едва ли не до ромейских рубежей. Кто же из напуганных рассказчиков прав, ещё предстояло узнать, однако вести, идущие с юга, казались куда более волнующими. Востикан Юсуф с войском пронёсся вихрем по землям Сюника и разорил их, дойдя, как говорили, до самого берега Севана. Это значило, что ждать помощи от князя Васака не приходится, а значит, и сил для штурма Двина может не хватить. Поэтому даже если Ашоту Еркату удалось разбить своего мятежного дядю, радоваться пока рано.

Из-за всех этих кривотолков люди Вараздата выглядели подавлено. Они сидят в этой опостылевшей пещере и пялятся в один и тот же изгиб дороги, пока все остальные сражаются. Они ведь не были увальнями-крестьянами, оторванными от родной пашни, они умели обращаться с оружием получше многих и повидали на своём веку не одну битву, но теперь пребывали точно в ловушке, в которую поместили себя добровольно. Исключение составлял разве что Азат, который на все жалобы остальных резонно замечал: «Истинный воин умеет ждать, и уж тем более он умеет это делать, когда его хорошо кормят». А запасов действительно хватало, этим и утешались.

Минуло две недели, и вот даже обилие запасов перестало сдерживать общее недовольство. Исходя из прежних условий, две недели – крайний срок ожидания. Помня об этом, одним сыроватым утром Вараздат собрал весь отряд перед пещерой и сказал, что это решение они примут только вместе. Северянин не вернулся, однако это вовсе не значит, что он мёртв, может быть, нужно лишь подождать ещё сутки.

– Не многовато ли возни из-за одного язычника? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Этот язычник рискует жизнью, в том числе и за нас с вами! – резко оборвал поднявшийся гул Саркис.

Воины на миг стихли, но затем меж них вновь началось шевеление и шёпот. Многие в отряде искренне переживали за Ингвара, но, конечно же, не все. Для других он так и остался чужаком и язычником, чья жизнь стоила недорого.

– Мы не можем играть в прятки с язычником, когда наши братья погибают в настоящем бою! – вновь повторил тот же голос, теперь его обладателя можно было разглядеть – им оказался Давид, молодой таширец.

– Бой уже кончился, – спокойно ответил Вараздат. – Хорошо или плохо – нам этого не изменить.

Азат одобрительно кивал – это укладывалось в его воззрения об умении ожидать.

– То, что бой кончился, лишь повод поскорее отсюда убраться! – не унимался Давид. – Скоро здесь всё будет кишеть отрядами врага, победившего или проигравшего – неважно!

– Да! – крикнули сразу несколько воинов, а кто-то из них добавил: – Если долго ждать, эдак мы и к следующей битве опоздаем!

– Поверь, этого не случится, – скрипуче сказал Азат и сплюнул.

Чтобы пресечь споры, Вараздат объявил голосование. По его итогам семнадцать человек против тринадцати решили, что всё-таки стоит выступать. Когда решение было принято, пересуды и споры смолкли. Коней оседлали за четверть часа, и отряд выступил в путь. Ехали быстро, но всё время оставаясь в боевой готовности. Дорога эта не предвещала ничего хорошего. Когда отряд выбирался из низин, взгляду открывались осенние холмы и равнины, чуть поодаль острия гор уже покрывались снежными шапками. По земле клочьями стелился туман, но там, где видимость позволяла, воины иногда замечали пробирающиеся осторожно разрозненные группы конных и пеших людей. Те сторонились организованного отряда и заранее уходили с дороги, чтобы избежать встречи, Вараздат же всякий раз приказывал не обращать на таких внимания. И всё же внимание на них обращали, шептали, мол, раз отряды проигравших тянутся сюда, значит, скорее всего, Ашот Еркат одержал в бою верх, что бы там ни рассказывали распространители сплетен. Саркис тоже склонялся к этой мысли и внутри себя от всей души молился, чтобы это оказалось правдой. Пытаясь узнать об этих беглецах хоть что-нибудь, воины напряжённо вглядывались им вслед. Однако всадников издали было не разглядеть, виднелось лишь только, как конские хвосты мотаются из стороны в сторону вслед движениям животных.

– Ишь, удирают… – проронил сквозь зубы Азат, по обыкновению сплюнув в дорожную пыль. – Видать, крепко им досталось…

– Угу, – кивнул Саркис.

Казалось бы, есть повод для радости, но в душе у него саднило. Ингвар выбрался из штормящего моря, пережил всю дружину своего отца, выжил в битве близ Шамшулде. И всё для чего? Чтобы погибнуть невесть как, не стяжав ни славы, ни памяти о себе. Может быть, его голова сейчас продувается сырыми ветрами и обнажает белую кость черепа над двинской стеной. Может быть, он гниёт в застенках, там же, где когда-то арабы держали армянских пленников перед казнью на главной площади… Неприятные образы просачивались в воображение сами собой, Саркис не хотел верить в смерть северянина, однако смерть и мысли о ней не считались с желаниями юноши. Возможно, сказать о смерти Ингвара Ануш придётся именно ему. Саркис не верил, что отказ девушки связан с настоящими стремлениями её сердца…

– Гляди-ка, вон ещё скачут! – дёрнул его за локоть Азат. – Эти, мне кажется, не свернут!

Дорога плясала то вверх, то вниз, но просматривалась хорошо, едва ли не до самого горизонта. В паре фарсахов от них действительно показался конный отряд, он двигался уверенно и на отступающий сброд похож точно не был. Возможно, навстречу людям Вараздата скакал передовой отряд отступающего войска Ашота Деспота.

Вараздат зычным голосом отдал команду, и в голове отряда живо оказались воины с копьями. Саркис, копья не носивший, остался во втором ряду, он закрепил на левой руке щит и проверил, свободно ли вынимается из ножен меч. По крупу его коня тяжело стучал Ингваров топор, Саркис убедился, что тот держится крепко. «Ингвар жив и вернётся за ним», – сказал он себе. Когда расстояние между отрядами сократилось до двухсот шагов, один из несущихся навстречу всадников вырвался вперёд, а остальные, напротив, придержали лошадей.

– Христиане пролили довольно крови друг друга! – крикнул отделившийся, крепко сбитый мужчина со слегка вытянутым лицом, в шлеме с широким наносником.

– Решим всё миром! – вновь крикнул он. – Мы не варвары и не идолопоклонники, чтобы говорить меж собой лишь только языком стали!

Силы были равны, и открытое столкновение обернулось бы серьёзными потерями и неясным исходом. Вараздат тоже подался вперёд.

– Сперва назови себя и скажи, кому ты служишь. Тогда и поговорим! – прокричал он в ответ.

– Моё имя Вардан, – сказал после некоторого промедления всадник. – Я служу князю Степаносу Хавнуни, а он верен клятве, которую дал Ашоту, царю царей, армянскому и картвельскому, прозванному Железным.

Вардан изо всех сил вглядывался в приближающегося Вараздата, а потом вдруг расхохотался.

– Вараздат, лукавый тебя разбери! Я ожидал здесь всякого, но уж никак не думал, что встречу личность, столь легендарную!

– Я не знаю тебя, – без излишней радости ответил разведчик. – Впрочем, знать в лицо всех людей князя Степаноса не под силу никому.

Напряжение, набухшее грозовой тучей меж рядами всадников, спало, некоторые даже украдкой усмехались, слушая этот разговор.

– Зато тебя знают многие! Даже твоя неприметность уже не спасает. За минувшие годы слишком часто тебе приходилось являться ко дворам всех возможных князей, да ещё и в обществе одного необычного священника. Тяжело, наверное, быть известным разведчиком, а?

Вараздат слегка улыбнулся, если Вардан хотел польстить воину, то ему это удалось.

– Расскажи новости, Вардан, – сказал Вараздат уже совсем миролюбиво.

– Новость одна, узурпатор и самозванец разбит и тащит жалкие остатки своего воинства к стенам Двина, мы же преследуем его, жаля в пяту, точно библейский аспид…

* * *

До города оставался один дневной переход, походные костры воинства Ашота Ерката чадили осеннее небо, заставляя с тревогой вглядываться в него жителей окрестных деревень. Воины жарили мясо, варили похлёбку, чинили оружие в походных кузнях. Саркис рассматривал реющие над шатрами знамена, пытаясь угадать, кто же, в конце концов, откликнулся на зов господина. Вахевуни, Ванандаци, Абелеан, Ашоцкуни – их гербы удалось различить, остальные терялись в сумерках; каждый из упомянутых вряд ли мог привести царю больше нескольких сотен, может быть, полутора тысяч копий. Тем славнее победа.

– Сколько их? Тысяч десять? – спросил Вараздат.

– Тринадцать, – отозвался Вардан. – Чуть более двух тысяч в битве полегло, и ещё полторы тысячи ранеными мы потеряли.

– И с ними на Двин и пойдут? – с сомнением вставил Саркис.

– Обещают ещё.

– Теперь-то уж, конечно, чёрт бы их побрал, – выругался Вараздат. – На делёж добычи слетятся. Зверьё.

Саркис махнул рукой Вараздату и остальным и направился к центру лагеря, где виднелась золочёная верхушка царского шатра. Где-то поблизости должен был быть и отец. Примятая пожухлая трава глухо отвечала копытам его коня, воины вокруг не обращали на юношу никакого внимания. Грубая простота военной стоянки казалась Саркису почти родной – так всегда после долгого отсутствия, но возвращаться в государев ближний круг ему не хотелось. Дикая жизнь с отрядом Вараздата была всё-таки чуть ближе к его монашеской мечте, чем сутолока царской свиты, а скитание по горам представлялось юноше одним из воплощений христианского идеала. «Лисицы имеют норы, а птица – гнёзда, но Сын человеческий не имеет, где приклонить голову», – это любил повторять ещё тер-Андраник.

В десятке шагов от царского шатра Саркис увидел коновязь и спешился, поплутав немного меж кольев, знамён и парчовой ткани, он обнаружил и отцовское обиталище. Оно было не в пример скромнее окружающих, чем заметно выделялось. Неподалёку от входа сидел Айк и штопал заляпанный походный плащ, Саркис кивнул слуге и шагнул под полог шатра. Отца внутри не оказалось, вместо него навстречу юноше, отбросив вышивание, радостно вскочила с кресла Седа.

– Матушка! – вскричал удивлённо Саркис. – Неужели!

Седа прижала его к груди.

– Сыночек мой!

– Но как ты здесь оказалась? Вот уж где не ожидал тебя увидеть…

– Твой отец задолжал мне ещё один месяц дома, но дядя царя всё испортил, надо же, он никогда мне не нравился, – Седа наконец выпустила сына из объятий. – Поэтому я решила, что самое время вспомнить о долге истинной жены.

– Это о каком?

– Следовать за мужем.

Саркис рассмеялся, когда он видел, что родители любят друг друга, у него всегда теплело на душе.

– Полагаю, тебе не раз попытались объяснить, что ты заблуждаешься в толковании, но тщетно!

– Ещё как! И в первую очередь твой отец, но в конце концов он смирился, – Седа и не пыталась скрыть своей гордости. – Ты голоден? На блюде есть цыплёнок.

– Пожалуй, – протянул Саркис. – Ты приехала одна?

– Сперва со мной были Ани и Ануш, но потом мы их отослали. Незамужним девицам не пристало находиться в военном лагере, да и небезопасно это.

Саркис согласился, отщипнув кусочек холодного цыплёнка и утолив первый дорожный голод, он, наконец, вспомнил, зачем пришел.

– А где отец? – спросил юноша.

– Да пропадает с утра с вашим северянином.

– Что?! – Саркис поперхнулся. – С кем?! Ингвар здесь?!

– Явился вчера днём, весь драный, в сомнительном платье, но живой и невредимый.

– Что же ты сразу не сказала! – воскликнул Саркис и вынесся из шатра.

– Ещё один… – грустно вздохнула Седа, проводив сына глазами.

Выбежав наружу, Саркис остановился; где искать тер-Андраника с Ингваром, он не знал. Айка у полога уже не было, поэтому оставалось только попытать удачу рядом с шатром Ашота Ерката. По пути Саркис несколько раз ступил в тлеющие угли, запнулся о спящих и получил долю отборной ругани от одного из воинов. Царская стража его признала, но с поисками северянина не особенно помогла, ответ они дали неопределенный: «У внешних укреплений где-то». Ноги уже порядком устали, благо хоть цыплёнка успел перехватить. Лагерь уже начал затихать, когда в отсветах факелов дозорных Саркис увидел русую голову варяга. Тот полулежал с книгой в руках, завернувшись в плащ. Саркис окликнул его, северянин оторвал глаза от пожухлых листов и, завидев друга, вскочил на ноги.

– Наконец-то ты добрался, – сказал он с улыбкой.

– Добрался? – вскричал Саркис. – Да мы там пока тебя ждали, чуть плесенью не покрылись!

– Тем лучше, что вы добрались, – усмехнулся Ингвар. – С плесенью двигаться тяжело.

Юноши обнялись. Затем Ингвар сбегал к своей палатке и раздобыл сыр, пшеничные лепёшки и мех с вином. Так они устроились у одного из костров, воскресив его парой поленьев и спасаясь его дымком от комаров. Ингвар начал свой рассказ. Саркис слушал, и больше деловых подробностей ему нравились краски, которыми северянин расписал и без того знакомый город. Однако, когда речь зашла о Василе, отданном кольце и убийстве Прокопиоса, Саркис спросил:

– Отцу рассказал? Ему это стоит знать.

– Вчера ещё, – кивнул головой Ингвар. – Но он только руками развёл. На дорогах сейчас кутерьма, нашего болгарина с огнём не сыщешь, так что вопросы останутся без ответов до самого взятия города.

Более всего Саркис ждал объяснений задержки северянина, ставшей причиной их столь мучительного ожидания. Тут все оказалось довольно просто. Выбравшись из города, Ингвар остался один, без коня, а еды ему едва хватило бы на сутки. Он прибился к ромейским торговцам, те согласились взять его с собой, но коня не продали, даже по завышенной цене. Им предстоял долгий путь, и животных берегли. Пешком путь до условленного места встречи Ингвар не одолел бы и за несколько дней, да к тому же разговоры о битве и о поражении Ашота Деспота становились всё громче. Караван шёл в Трапезунд, встреча с одним из воинств была неминуема, и в конце концов Ингвар решил пойти с ними и попробовать отыскать царя, ведь последнему стоило знать о многом. Из царского лагеря и Вараздату весть послать проще, в итоге северянин опередил следопытов меньше чем на сутки. Ближе к концу рассказа у костра объявился тер-Андраник, радостный, что его сын наконец отыскался.

– Я думал, вы до конца войны не явитесь. Гонцы, которых мы отправляли за вами в последние дни, будут возвращаться ещё недели две! – приветственно возвестил священник и стиснул сына за плечи.

– И ты здравствуй, отец!

– Если в мехе вино, то плесните и мне, – приказал тер-Андраник.

Когда это исполнили, он вновь обратился к сыну:

– А теперь рассказывай.

– Нечего рассказывать, мы ждали, и только. Да и Вараздат отчитается о делах искуснее.

– Вараздата я уже видел, и дела меня не волнуют. Расскажи о впечатлениях, ты впервые вырвался из царской дружины на волю.

Саркис задумался.

– Это не вполне то, к чему лежит моё сердце, – сказал он, помолчав. – Но лучше того, что было прежде.

– Я надеялся на нечто более подробное…

– Отец, у тебя позади жесточайшая битва и важнейшая победа, а мне известно о ней только из сумбурных речей некоего Вардана из дружины Степаноса Хавнуни, поэтому подробностями сейчас должен делиться не я!

– Я священник, моя роль в битве чаще всего также сводится к ожиданию и молитве, – это заявление прозвучало не слишком убедительно, и тер-Андраник быстро добавил: – Впрочем, расскажу, что знаю.

Ингвар тем временем начал клевать носом и, кутаясь в овчину, сползать ближе к огню. Он уже слышал эту историю.

– Царю удалось собрать тринадцать тысяч копий. Подожди мы ещё неделю, быть может, собрали бы и не меньше семнадцати, сравнялись бы с врагом, но нам пришлось бы биться у самых стен Еразгаворса. Цлик Амрам послал весть, что придёт, но поспел только на следующий день после битвы. Севада был с войском в Сюнике, от него прискакал гонец с обещанием прислать старшего сына и полторы тысячи всадников, но до сих пор мы их в глаза не видели. После двух дней пути вдоль Ахуряна мы разбили лагерь на его восточном берегу. Место удачное: река и скалы не дали бы врагу воспользоваться превосходством в людях, но была опасность, что Деспот пройдёт ещё восточнее и просто прижмёт нас к воде, навязав свои условия. Поэтому государь взял две тысячи пеших и восемь сотен тяжёлых всадников и двинулся навстречу дяде. Повстречав передовые отряды узурпатора, наш государь смял их и обратил в бегство, Ашот Деспот, поверив, что перед ним основные силы племянника (благо, слава последнего тому способствовала), нанёс тяжёлый удар. Когда государь кинулся назад, не выставив никакого заслона, Ашот Деспот заглотил наживку и бросил за ним почти все свои силы, пока не налетел на всадников Абаса, то есть на наше левое крыло. Перед битвой Абас убеждал брата подождать и заманить узурпатора в ловушку: пропустить его к Еразгаворсу, а там размазать по городским стенам, ударив с тыла и из города. Но царь отказался, счёл, что осаждённая хоть на несколько дней столица покажет его слабым. В бою вышло, что основной удар на себя приняли именно люди Абаса, большинство наших мертвецов – именно они. Тогда-то Ашот Деспот и сообразил, что его обвели вокруг пальца, отвёл часть своих сил назад и ударил в середину. У него глаз всё же опытный, и нашу слабость он распознать сумел безошибочно. Там стоял Степанос Хавнуни и пара тысяч неуклюжих айраратских крестьян, удар получился крепким, и нас едва не рассекли надвое. Саак Хайказун, младший брат князя Васака из Геларкуни, презрел царский наказ оставаться в запасе и ударил. Князь Васак в Сюнике теперь бьётся с арабами, поэтому с братом отпустил всего две сотни всадников да пятьдесят лучников; вот они сначала засыпали врага стрелами, а потом бросились в самую сечу, но слишком их мало было. Царь тоже бросился в центр, но и это дело не спасло. Деспот прорвал нашу оборону, и силы наши стали разваливаться, государь сам едва не попал в плен. Под ним убило двух коней, но он смог выбраться – твоего меча рядом с ним не хватало. Когда солнце вошло в последнюю четверть, из Багарана подоспел Аршак Содаци с тысячей копий, они ужалили Ашота Деспота в спину, и тот дрогнул. Утренний успех узурпатора дался ему дорогой ценой, и удар Содаци оказался роковым, началась сумятица, Абас сбросил наседающие на него дружины с холма и перешёл в наступление, его легко ранило, но он остался в седле. Ашот Деспот начал отходить, а затем отступление превратилось в бегство, на серьёзное преследование у государя сил не оставалось, но победа была убедительная. Главными героями, конечно же, стали Абас и Аршак Содаци, только вот Абаса это мало порадовало – слишком многих ему после этого хоронить пришлось. Теперь дорога на Двин открыта, царь говорит, что пока мятеж не задавит – не отступится.

Саркис чувствовал лёгкую зависть после рассказа отца. Вот это битва! Ему не доводилось участвовать в таких. Многотысячные воинства, развёрнутые стяги – каждый мечтает увидеть подобное. Сражения, в которых доводилось рубиться ему, были хоть и не менее отчаянными, но уж точно не такими впечатляющими.

– Не грусти, – проговорил тер-Андраник, почувствовав настроение сына. – Мы на Двин идём, ещё будет что вспомнить, прежде чем ты укроешься от мира в какой-нибудь горной обители.

– Вараздата ты так же утешал? – улыбнулся Саркис.

– Вараздат и не такое видал, ему мои утешения ни к чему.

Ингвар уже храпел в голос, он наглухо замотался в овчину и устроился в опасной близости от тлеющих углей, из-под края одеяла торчал уголок книги.

– Ну вот ведь варвар! – кашлянул священник, вытаскивая книгу и пряча её под полу рясы. – Подарил ему книгу Псалмов, а он её у открытого костра держит! Невдомёк, сколько стоит она.

Саркис взял ломтик сыра и, нанизав его на тонкий прут, расплавил на углях, что погорячее.

– Ты, однако, не всё рассказал, – обратился он к отцу. – Как тут оказалась мама? Вот уж эту историю я хотел бы послушать.

Тер-Андраник усмехнулся.

– Женщины умеют брать своё, особенно когда у них выходит терпение. Хотя это не про всех, конечно же, только про тех, у кого есть характер. Я дал ей обещание провести ещё месяц дома, а может быть, и всю зимовку, но тот, кто служит царю и Богу, себе не хозяин. Поэтому твоя мать взяла всё в свои руки. Она уже в том возрасте, когда возмущение старцев можно оставить и без внимания. Да и я всю жизнь не шибко заботился о собственном благообразии.

– Ты и правда обрёл уважение не как Божий слуга, – голос Саркиса прозвучал озорно. – Но так рискуешь потерять его и как слуга государев. Что за военачальник боится прогнать из лагеря жену?

– Смирение – корень христианских добродетелей. Так что зато я наконец хоть что-то приобрету как священник.

Саркис рассмеялся.

– Я рад, отец.

Послышалось конское ржание – возвращались сторожевые разъезды, менялись стражники. Лагерь погружался в сон, но позволить застать себя в врасплох Ашот Еркат не мог, в такой близости от города ожидать следовало чего угодно.

– А сестра? И Ануш? – снова спросил Саркис.

Тер-Андраник покосился на спящего северянина – тот пребывал в крепком забытьи и не проявлял желания присоединиться к разговору.

– Приехали вместе с матерью, дома теперь опасно, да и не хотели её одну отпускать. Но уж такого выводка мне бы тут точно не простили, поэтому отослал их, как только возможность выдалась.

– Куда?

– В Ехегис, царь отправил туда отряд, чтобы укрепить Смбатаберд, на случай если арабы прорвутся из Сюника.

Саркис нахмурился, Смбатаберд – мощная крепость на границе с Сюником, арабы не раз ломали об неё зубы. Однако вести о вторжении в Сюник делали твердыню опасным местом.

– Почему не в столицу?

– Еразгаворс слаб, – вздохнул священник в ответ. – Мы идём со всеми силами на Двин и рискуем столицей. Если Гагик Арцруни переправится через Ван и ударит – столица не выстоит. Если арабы из Малазджирда ударят – столица не выстоит. Опасно нынче везде, но в Сматаберде их защитят полки Саака Севады, сюникские князья и стены, никогда не захваченные прежде. Да и отправлять их без хорошего сопровождения я не хотел, ехегисский отряд пришёлся как нельзя кстати.

Сын удовлетворённо кивнул. Отец прав, теперь нигде не отсидишься, разве что в Константинополе или у абхазов. Но это далеко, а от их затухающего костра казалось, что безопасных краёв нынче и вовсе не осталось.

– Ингвар знает?

– Да, вчера рассказал ему. Но на нашу удачу девушки отбыли прежде, чем вернулся наш северный друг и твой приятель Азат.

– Азат – хороший воин, – недовольно проговорил Саркис. – И не только воин.

– Да знаю я, – поморщился священник.

Разговор неловко оборвался. Саркис не умел обсуждать с отцом таких личных вещей, и хотя оба знали, о чём идёт речь, и тот и другой сочли за лучшее переменить ход беседы.

– Что слышно, когда выступаем? – Саркис старался, чтобы его голос звучал непринуждённо.

– Ещё день-другой постоим. Лагерь укрепили, рвы выкопали, – тер-Андраник окинул взглядом тёмные силуэты оборонительных сооружений. – К осаде подготовимся здесь и к городу подойдём во всеоружии. Авет-инженер уж голос сорвал приказы раздавать. Доски и шкуры для башен и черепах, камни для петробол, нефть в горшки – всё заготовлено. Для таранов четыре ствола железом оковали; Ашот серьёзно настроен, рассчитывает обойтись без осады, с пары приступов взять. Посмотрим…

– Прежде у него выходило…

– Прежде он к таким городам не подступал, – резко прозвучал ответ священника, следом он добавил уже мягче: – Но сила на нашей стороне.

Саркис не ответил, лишь смотрел перед собой задумчиво.

– Ты где спать-то будешь? – спросил тер-Андраник сына. – Если не обосновался ещё, можешь у нас с матерью заночевать.

Тот в ответ замотал головой.

– Азат палатку поставил, мне место там.

Тер-Андраник не стал спорить. Старая традиция, чтобы воины на стоянках делили кров с теми, с кем им плечом к плечу идти в бой. Он нарушил достаточно традиций в своей жизни, к чему ещё и сына с толку сбивать. Встряхнув за плечи Ингвара и прервав тем самым его сон, они встали и собрали остатки своей скромной трапезы. Варяг сонно тёр глаза и недоумённо глядел по сторонам, понадобилось время, чтобы он сообразил, что к чему.

– Как быстро вечер прошел, – проговорил он, зевая.

* * *

Следующее утро для Ингвара началось с перестука копыт и глухого, точно беззубого, позвякивания железа. Отбросив одеяло, северянин выбрался из палатки наружу, даже сапоги надевать не стал. Место его ночлега располагалось на самом краю лагеря, вместе с пехотой, вблизи главных ворот, которые на ночь каждый раз перекапывали. Место не самое безопасное, зато, что бы ни стряслось, узнаешь первым. Зябкий, но освежающий утренний воздух пробежал мурашками по плечам; в лагерь въезжали десятка два всадников. Новостью это было не назвать, в последнее время такое случалось часто; Ингвар спросил у стоявшего рядом воина:

– Чьи это?

– Государев тесть прислал, – ответил тот, приземистый широкогрудый мужик с волосатыми ручищами. – Вон и сын его, Севады то бишь.

Впереди отряда ехал молодой человек с бледноватым для армянина лицом, гладко выбритый, точно и не в походе, возрастом не многим старше Ингвара.

– И это все? – разочарованно протянул Ингвар. – Негусто для царского тестя…

– Да не, там ещё не меньше тысячи, – махнул рукой за рвы собеседник.

Приглядевшись, Ингвар, действительно, увидел, как несколько сотен воинов разбивают палатки и шатры, обустраивают стоянку. Всех было не видать, но северянин предположил, что Григор Севада привёл не менее тысячи копий, что выглядело весьма достойно, зная, что князь Гардмана сейчас и сам отправился на войну. Хорошее утро.

Однако ноги уже начали замерзать, и Ингвар шмыгнул обратно в палатку под овчину. Он хотел прочитать пару страниц из подаренной тер-Андраником книги, но никак не мог её найти. «Украли!» – пронеслось в голове. Чувство обиды вперемешку со стыдом неприятно проскребло душу. Это ж надо было так оплошать… Северянин знал, что за книги платят серебром и иные из них стоят дороже, чем хороший меч, но ему не приходило в голову, что в военном лагере на неё кто-то мог позариться. Да это ещё и подарок… Словом, нет, утро не так уж и хорошо.

Ингвару нравились псалмы, в них являлось что-то могуче-древнее, в них северянин чувствовал что-то родное и не мог этого объяснить. Читая тексты псалмов, было легко убедиться, что христиане умеют говорить не только про любовь и милосердие. «Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмёт другой. Дети его да будут сиротами, и жена его – вдовою». В этих словах он слышал плеск вёсел боевых кораблей и звон обоюдоострых мечей. Но в отличие от угрожающих песен северных скальдов тут в корне проклятия лежало отмщение нечестивому, не нажива и удача, а осуществление высшей справедливости, как её представлял псалмопевец; тут было о чём подумать. Впрочем, Ингвар всё равно не знал, как увязать всё это со словами тер-Андраника о прощении и любви. Рассказы о крови и жестокости нет-нет да и проскальзывали в историях христиан, варяг отметил это ещё давно, быть может, поэтому путь от увещеваний о смирении до выхваченных мечей оказывался у христиан столь короток… Раз уж книгу он потерял, то и обсудить её с тер-Андраником в ближайшее время не получится.

Это тоже вызывало у Ингвара досаду, потому что были в Псалтири и слова, которые потрясали его до глубины души своей простой красотой. «Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что́ есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?» Не те же ли вопросы занимали и самого северянина последние месяцы?

Спать уже не хотелось. «Жаль», – подумалось Ингвару, впереди поход и приступ, выспаться опять будет сложно. Но плоть – штука упрямая, выспаться впрок её не заставишь. Выйдя их палатки, уже обувшись и накинув новый, шитый разноцветными нитками запашной кафтан, северянин подошёл ко вкопанной в десяти шагах бочке с водой и поплескал себе на лицо. Затем гребнем, который он выменял у купцов по дороге из Двина, расчесал бороду, пригладил волосы, успевшие порядком отрасти, и собрал их назад. Окончив это нехитрое омовение, варяг хотел найти Вараздата с остальными – он успел соскучиться по ним. Но тут его окликнули:

– Ингвар, друг! – северянин обернулся и увидел Ашота Ерката, тот сидел в седле одетый по-походному, не менее десятка воинов его сопровождали.

– Государь!

– Мои ребята напали на след кабана сегодня утром и любезно позвали меня по нему отправиться. Присоединишься?

Варягу не хотелось менять планы, да и не завтракал он ещё, но предложение было чересчур заманчивым.

– У меня нет коня.

Ашот Еркат шумно выдохнул, показывая тем самым ничтожность вопроса.

– У нас есть один лишний, уже осёдланный. Приготовили для моего шурина, но он устал с дороги и отказался, – царь обернулся к воинам. – Приведите Пароха.

Те повиновались, и через мгновение перед Ингваром стоял замечательный жеребец серой масти с белым пятнышком на морде. Северянин провёл рукой по холке – конь ему понравился. Когда Ингвар сел верхом, Ашот удовлетворённо кивнул и дал рукой знак остальным; перед кавалькадой освободили проход за лагерные укрепления, и пятнадцать всадников вынеслись наружу. Варяг огляделся, среди охотников он узнал Аршака Содаци, Гургена Вахевуни и Саака Хайказуна, ещё троих знатных воинов он видел впервые, ну а воинов стражи в лицо узнал почти всех. Рядом с лошадьми, часто пыхтя и высунув языки, бежали охотничьи псы – их было с десяток. Когда сопровождающие вывели всадников на след, псы живо подхватили его и повели.

Охотники следовали за псами молча, подстёгивая лошадей и держа наготове лёгкие копья и луки. Местами следы виднелись на земле, их было много, кажется, здесь прошло целое семейство кабанов. Всадники не одолели и фарсаха, как неожиданно кусты по правую руку разверзлись, и оттуда вынесся здоровенный чёрный вепрь: торчащая в разные стороны грязная свалянная шерсть, клыки в целую пядь. Зверь заходился неистовым хрюкающим хрипом и без труда снёс со своего пути двух псов. Те, взвизгнув, разлетелись в стороны; царская лошадь шарахнулась так, что Ашот Еркат вылетел из седла. На кабана сподручнее охотиться пешком, но никто не ожидал, что логово зверя окажется так близко.

Всё это случилось за пару ударов сердца, Ингвар метнул своё копье, но промахнулся. Ашот Еркат уже вскочил на ноги и бросился вперёд с копьём наперевес. Вепрь попытался спастись бегством через кусты, но псы не дали ему уйти, оправившись от первого поражения, они принялись с лаем кружить вокруг свирепого зверя, норовя вцепиться ему в ноги. Бешеная попытка кабана прорваться завершилась для него на острие царского копья, Ашот вогнал его по самое древко в брюхо животного, но тот метнулся в сторону, вырвав оружие из рук царя. Ингвар одновременно с Сааком из Геларкуни вонзили копья в косматую шкуру, окончив схватку. Неподалёку Содаци и Вахевуни добивали ещё одного кабана, на вид помоложе, остальные животные сбежали.

– Быстро покончили, – тяжело дыша, сказал Ашот Еркат.

– Так разве это охота, государь? – усмехнулся Саак Хайказун, тоже силясь отдышаться. – Когда выбьем из Двина твоего дядюшку, приезжай к нам с братом погостить, уж там мы устроим настоящую охоту.

– Северянин, а тебе как? – спросил Гурген Вахевуни, он был незнаком с Ингваром и не скрывал любопытства.

– Это не первый вепрь, в которого я вонзил копьё, и не первый, в которого промахнулся, – с улыбкой ответил северянин.

Царь, подойдя, похлопал его по плечу.

– Найдём место, чтобы подкрепиться и восстановить силы, пока туши приготовят, – крикнул он, одновременно указывая воинам на убитых кабанов. – Хочу, чтобы их подали к ужину!

Рядом нашлась каменистая полянка на склоне горы, с неё открывался чудесный вид: к облакам, точно жёлтые кабаньи клыки, тянулись скалы, покрытые прожилками не то леса, не то кустарника, но белые клубы летели по небу, оставляя скалы ни с чем. Здесь и обустроились. Ингвар съел завёрнутый в лаваш кусок мяса с зеленью, сполоснул руки и подошёл к краю поляны, там вниз уходил косогор с редкими деревьями, от постоянного ветра корявыми, точно пальцы старой ведуньи.

– Мы зовёмся друзьями, но так ни разу и не поговорили, как подобает друзьям, – сказал, подходя, Ашот Еркат. Он махнул рукой остальным, чтобы продолжали трапезу без него.

– Здесь есть выпить, – царь тряхнул прихваченным мехом с вином. – Полчарки не повредит, но не больше, не то время сейчас.

Ингвар не препятствовал, любой разговор идёт легче, если есть к чему приложиться, даже если так, для вида. Царь присел на ствол поваленного дерева, северянин сел рядом.

– Я обещал тебе дружбу, язычник, но всё это время лишь брал в наём твой топор.

– И это немало, – Ингвар в задумчивости куснул нижнюю губу. – Цари редко могут позволить себе дружбу с наёмниками. Все это знают. Ну а наёмнику пристало радоваться царскому расположению…

Ветер перебирал травинки у них под ногами, от остальных трапезничаюших слышался хохот и шумный говор. Видимо, не все сочли необходимым ограничить себя в хмельном.

– Но я-то обещал дружбу! – вскричал Ашот, смешно дернув себя за бороду. – Я хочу, чтобы меня запомнили царём, который всегда даёт то, что обещает, – добавил он шутливо.

– Тогда станем друзьями, государь! – сказал Ингвар вслух и стукнул своей чашей о чашу Ашота.

Это было дерзостью, но царю понравилось.

– Другое дело! – он отхлебнул из чаши. – Я рад, что могу доверять тебе. По крайней мере, я с первой встречи хотел доверять тебе.

– Можешь, государь! Не меньше, чем любому из своих знаменосцев и князей.

– Тут невелика сложность, – снова усмехнулся Ашот. – Они рядом, только покуда им выгодно. Как только ветер дунет в другую сторону, их и след простынет.

– Ты не знаешь, государь… – начал Ингвар. – Раз я твой друг, мой долг сказать тебе, что нельзя сомневаться в клятвах своих людей накануне…

– Нет, это ты не знаешь! – оборвал северянина царь, сверкнув глазами. – Это ты не знаешь! Те же клятвы они давали моему отцу, а потом бросили его один за другим, когда дела пошли худо! Ставлю своего скакуна, что ты слышал, как умер мой отец.

Ингвар кивнул, царь же продолжал:

– Всеми покинутый, он бился до последнего, покуда враги не заперли его с горсткой людей в крепости Капуйт. С ним были последние верные люди, самые отчаянные… Но даже таких может оказаться слишком мало, чтобы свершить невозможное! Он сдался, чтобы спасти близких. И закончил жизнь на кресте, как наш Спаситель. Нет, востикан Юсуф, давший клятву пощадить отца, сперва сделал вид, что сдержал её… А потом казнил отца на виду у родных, а тело распял над стенами Двина… Униженный, побеждённый, преданный всеми… Да, его обманул Юсуф, но Юсуф – треклятый безбожник. А вот предали его те, кто прежде дал ему клятву верности.

Разговор получился отнюдь не беспечной дружеской болтовнёй, причём ни один из его участников такого, казалось, не ожидал. Ингвар уже слышал историю гибели царя Смбата от разных рассказчиков и с разными чувствами, в том числе и от тер-Андраника, который знал покойного лучше, чем многие.

– А разве твой отец не предался просто воле своего Бога? – спросил он. – Христиане, я заметил, любят так говорить. А царя Смбата и вовсе едва ли не как святого почитают.

Ашот Еркат вновь едва не зашёлся гневом, но сдержался.

– Христиане… Считают… – покачал головой он. – Недаром тебя так любит наш славный тер-Андраник. От христиан и правда можно часто услышать, что надо просто сесть и молча ожидать свершения славы Божией. Да только удаётся это немногим из них. Стоит посмотреть хотя бы на нашего милого общего друга. Такие, как он… Как я… Мы не можем иначе, не можем сидеть и ждать. Да, мы знаем, что многое, если не всё, в этом мире обречено. Быть может, и наши старания в том числе. Тер-Андраник всегда учил меня непостижимости божественного замысла… Поэтому единственное, что у нас есть, – это личная возможность поступать правильно. Делать выбор, не прячась за высоколобыми рассуждениями всякий раз, когда его сделать необходимо. Быть может, наш враг – лишь песчинка перед лицом Божьим и перед лицом столетий. Но мы здесь, потому что знаем, что так правильно, а остальное – Бог рассудит. Он дал нам эту жизнь, такую, какая она есть, дал нам любимых людей и нашу землю. Мы видим этот мир лишь своими глазами и не знаем, как его видят наши враги, поэтому отвечать можем только за себя.

Теперь нам некуда деваться. Мы – взявшие в руки мечи. И нам уже не вложить их в ножны, даже если в итоге единственным, что нам останется, будет лишь мрачная уверенность, что мы поступили правильно. Это знаю я, это знал отец. И он, и я предаёмся Божьей воле, но не Божья воля делает трусов трусами, а предателей предателями. Этот выбор каждый из нас делает сам.

Ашот выдохнул и сглотнул накопившуюся слюну.

– Вот это уже похоже на разговор с другом, – задумчиво проговорил Ингвар. – В твоих словах я услышал отголоски молний Тора…

– Христиане куда больше похожи на язычников, чем кажется, – Ашот стукнул по стволу дерева перстнем. – Просто христиане выбрали себе другой идеал, пусть и недосягаемый. «Невозможное человекам», – говаривал тер-Андраник в таких случаях.

Ингвар кивнул, всматриваясь вдаль окаменевшим взглядом. Затем он сделал глоток из чаши – этот краткий разговор заставил горло пересохнуть. Северянин почуял в нём то же противоречие, что в Псалтири и христианских речах о милосердии.

– После таких слов и в бой идти приятнее, – сказал он наконец.

– Мой отец знал обо всём этом, потому и бился до конца…

– Наши отцы погибли достойно.

Вновь повисла тишина; переходить теперь к каким-то пустяковым вещам казалось не с руки. Ашот Еркат дружески хлопнул Ингвара по плечу.

– Пора возвращаться в лагерь.

На обратном пути царь был весел, шутил, разговаривал с воинами и даже пел песни. Развеселился и Ингвар, среди ратных людей ему дышалось легче, нежели чем на мирных пирах. Да и Ануш здесь вспоминалась меньше; когда он только прибыл и узнал, что девушка гостила в лагере, он долго надеялся, что вот-вот тер-Андраник передаст ему от неё хоть что-нибудь – письмо или хотя бы прощальный дар. Но не дождался. Поэтому он запретил себе думать о ней и твёрдо решил жить дальше, оставив эту историю позади.

Глава VIII

Лязгали шестерёнки петробол, как будто кто-то водил остриём копья по каменной кладке; потом команда «р-раз», и камень, перекатываясь, летел темечком в городскую стену, кожаная петля, в которой он прежде покоился, прощально махала ему вслед. Всюду стучали топоры, гвозди впивались в дерево, строились осадные башни, лестницы и черепахи для штурма, укрытия покрывались досками, дублёными шкурами, листами железа. Царский инженер Авет метался между работниками и за два дня успел растерять остатки голоса, что старался возместить, неистово размахивая руками.

Ашот Еркат замкнул кольцо вокруг Двина, и город оказался в осаде. Городские стены на наиболее слабых участках защитники завесили сетями и матерчатыми полотнищами – чтобы смягчить удары камней. Но оставались и открытые места, в том числе те, где кладка пострадала от землетрясений, туда снаряды летели вдвое чаще. Как рассказывали беженцы и схваченные на подступах к городу вражеские воины, многие оставили Ашота Деспота и предпочли бежать из города до начала осады, но многие и остались. Сейчас за крепостными зубцами стояли армяне, арабы, курды, встречались даже евреи, впрочем, большая часть всех их соплеменников предпочитала оставаться в своих домах. Горожане знали, что смена одного Ашота Багратуни на другого не привнесёт разительных перемен в их жизни. Более других это понимали евреи, им не было никакого дела до распрей между христианами и мусульманами, поэтому, пока в город летели камни, они молились за свою торговлю. Арабы же с курдами справедливо полагали, что коронованный Юсуфом Ашот Деспот будет в случае победы более благосклонен к последователям пророка, чем молодой «Хадид» (араб. «железный»), прославившийся своими победами над мусульманами. Армяне Двина в большинстве своём тоже хотели мира, но десятилетиями они видели, как на городских площадях казнят христиан, а над стенами вывешивают их головы, и Ашот Еркат среди многих был почитаем как долгожданный отмститель. По городу стали расползаться осторожные шепотки сплетен, а люди бросали друг на друга подозрительные волчьи взгляды.

Расталкивая воинов, ожидающих назначенного на следующий день штурма и изобретающих себе покамест занятие, по лагерной грязи к царскому шатру шёл Абас Багратуни. Он застал брата одного, сидящего, опустив голову на стол, с начертанным замыслом осады, – сказывалась проведённая без сна ночь.

– Надо поговорить, – сказал Абас, без приглашения проходя внутрь.

– Говори, брат, – ответил Ашот, он таращил на гостя свои воспалённо-красные глаза, что выглядело довольно жутко.

– Дурные вести из Сюника: Юсуф разбил князя Васака и движется из Сисакана дальше.

Ашот вздохнул, потёр пальцами виски и произнёс:

– Серьёзно ему досталось? Почему гонец ко мне не пришёл?

– Это не его гонец, я посылал своего человека, чтобы он там ухо востро держал, вот сегодня и прискакал утром. Говорит, что Сюниды сохранили войско и отступают в Хачен, объединиться с Сааком Севадой.

– Ясно. Значит, трястись от страха пока рановато, – устало глядя точно сквозь брата, проговорил Ашот Еркат.

– Ты всегда так говоришь, но когда ты наконец поймёшь всю опасность, будет уже поздно, – Абас же глядел тревожно, исподлобья.

Д-д-дух – раздавались глухие стуки камней, бьющихся о городские стены.

– Трястись от страха?

– Нет, принимать меры.

– И каких же мер ты ждёшь от меня, братец?

Абас как будто замялся, но потом сказал уверенным голосом, с расстановкой:

– Мы должны отправиться в Хачен.

– Ты в своём уме, Абас? – вскинулся Ашот Еркат. – Мы разбили дядюшку, если дадим ему сейчас опомниться, то победа будет напрасной!

– Если арабы победят на юге и на востоке, то все прежние победы будут напрасными, – по-прежнему спокойно ответил Абас.

– Разбить арабов, избавившись от узурпатора и внутренних неурядиц, будет куда проще. Нам надо всего лишь сделать это быстро.

– В этом-то я как раз и сомневаюсь. Задержимся хоть на неделю и не успеем оглянуться, как арабы прорвутся через наших союзников и отбросят нас назад. И тогда в нас вцепятся и ширваншах, и эмир Малазджирда, будь уверен, не говоря уже о Гагике Арцруни. Если же мы отправимся на восток, то не только легко отбросим Юсуфа назад, но и избавимся от тени, пробежавшей между тобой и твоим тестем, восстановим союзы…

– Нам не создать ни одного прочного союза, покуда у нас за спиной узурпатор.

Абас вздохнул и покачал головой.

– Тогда не снимай осаду, оставь шесть тысяч здесь, а с десятью выступай в Хачен! Или оставайся здесь с десятью, а меня отправь к родичам на восток с остальными! – вскричал царевич с запалом.

– Завтра мы пойдём на приступ, – непреклонно проговорил Ашот. – И завтра мы возьмём город, потом же немедля отправимся на восток.

– А если не возьмём? Если штурм не удастся?

– Тогда мы снимем осаду и отправимся на Юсуфа, обещаю тебе.

Абас обрадовано обнял брата.

– Ты упрямый, как ишак, но это хотя бы что-то!

– Сам ты ишак… абхазский, – усмехнулся в ответ царь.

– Я не абхазский, – серьёзно ответил Абас.

– А какой ты?

– Скорее айраратский.

– Так айраратский ишак ещё хуже! – рассмеялся Ашот Еркат так задорно, что и Абас не смог удержаться.

Эта краткая вспышка веселья пронеслась меж ними, как отзвук детских дней, когда они играли вдвоём под стенами Еразгаворса и с завистью провожали глазами всадников их отца, царя Смбата, разлетавшихся во все концы страны… Через мгновение оба вновь стали серьёзны и толща военных забот вновь взгромоздилась на их плечи.

– Я не хочу снова платить жизнями своих людей такую цену, – сказал Абас, направляясь к выходу.

– Я не допущу, чтобы повторилось так, как на Ахуряне.

Абас коротко кивнул.

– И поспи, брат, в битву нельзя идти с такими глазищами.

Абас скрылся за пологом шатра, скрипнуло кресло, Ашот вновь склонился над столом.

* * *

По обе стороны крепостных стен служили литургии и молебны, воины-христиане причащались и выстаивали на ногах многочасовые службы – близость смертельной опасности делала несущественной усталость плоти. Ингвар чувствовал разливающийся по лагерю сладковатый запах ладана и с задумчивым видом точил топор.

– То есть вы сегодня ели вашего Бога? – спросил он у друзей, когда в сумерках они присели у костра.

– А ты хоть что-нибудь можешь пропустить мимо ушей без своих дотошных вопросов? – недовольно покосился на него Азат.

Вараздат промолчал, в богословских беседах он был почтительным слушателем, но не участником. Тер-Андраник служил службы и принимал исповедь, как и все священники в лагере, даже давний знакомый Ингвара тер-Погос прибыл из Вагаршапата с той же миссией. Ввиду отсутствия отца труд разъяснителя догматов и Писания взял на себя Саркис.

– Да, если тебе хочется говорить об этом именно такими словами.

– Звучит жутковато. Зачем Он так с вами? Говорит про милосердие, но заставляет пить кровь…

– Ты, ей-богу, научился играться словами не хуже монастырского писаря, – снова встрял Азат.

– А что тут немилосердного? Людям несвойственно пить кровь и есть плоть, и Он даёт её нам под видом хлеба и вина, очень даже милосердно… – Саркис говорил спокойно, подражая отцу.

– Но зачем?

– А затем, что это единственный путь свободной встречи с Ним, однако с которого ты можешь в любой момент свернуть, если передумаешь! Это возможность прикоснуться к тому, каким человек был в божественном замысле… Знаешь, я могу много рассуждать и объяснять, что тут к чему, но, пожалуй, это будет бессмысленно. Потому что Причастие – это тайна и дар. Когда тобой будет двигать нечто большее, чем праздное любопытство, Бог откроет тебе это и без меня. Один ромейский мудрец говорил, что есть вещи, о которых бессмысленно говорить с язычниками, так что вернёмся к этому вопросу, когда на твоей шее будет висеть крест.

– Вот так отповедь! – присвистнул Азат. – Ну, как тебе такое, северянин?

Ингвар усмехнулся и накинул на плечи плащ, к вечеру становилось зябко.

– Этому искусству он явно учился у своего отца, отповедям, я имею в виду. Что ж, предоставим христианам хранить их тайны.

Тон Саркиса его немного задел, и словно в отместку он добавил:

– Самой главной вашей тайной, должно быть, является то, что за словами о милосердии вы прячете Бога, который на деле зол и жесток, отсюда и такое различие между вашими словами и вашей жизнью.

От таких слов даже лежащий на кожаной подстилке Вараздат выплюнул изо рта травинку и жадно уставился на спорящих. Саркис вспыхнул и раскраснелся, до выдержки тер-Андраника ему было ещё далеко, но он всё-таки сумел себя обуздать и произнёс:

– И из чего человек с топором пришёл к таким выводам?

– Человек с топором читал ваше Писание, половина его книг полнится кровью похлеще, чем саги наших скальдов.

Саркис, казалось, выдохнул. Он точно ожидал совсем других слов, уже совсем спокойным голосом он продолжил:

– Кажется, ты, мой друг, допускаешь одну из любимых христианских ошибок, – это звучало настолько по-проповеднически, что Азат демонстративно зевнул.

– Ты смотришь и видишь христианство без Христа, – говорил тем временем Саркис. – Самая большая ошибка – не видеть разницы между Ветхим и Новым заветами, не проводить огненную черту между миром до Христа и после. Я думаю, что все, кто говорил с тобой прежде о нашей вере, допускали эту ошибку.

– Так уж и все? – язвительно спросил северянин.

– Ну кроме отца, разве что, – спохватился Саркис.

– Вот-вот. Но в чём разница-то, в конце концов? Бог, что ли, поменялся?

– Мир поменялся, люди поменялись.

В этот миг ветер донёс до них молитвенное пение с другого конца лагеря, оно перемешивалось с лязгом петрибол, ударами камней и треском огня.

– Мы слушаем Бога в меру нашего разумения, – Саркис указал жестом на всех сидящих и махнул рукой вдаль. – Возможно, что ошибки, которые мы приписываем Богу, коренятся именно в нашем разумении… У нас есть слова Ветхого Завета, в котором Бог открывался людям в меру их разумения, и есть слова Нового Завета. Он другой, и хотя не отменяет заповедей прежних, заставляет взглянуть на них по-новому. Через новый закон – те самые милосердие и любовь. Словом… Я плохо сказал, отец бы лучше справился… Так что задай этот вопрос и ему при случае, будь добр.

Ингвар задумчиво глядел поверх верхушек шатров, в сумерках ставших чёрными, и стягов владетельных князей, тоже растерявших цвета без солнечного света. Где-то рядом кузнец чинил оружие и священник читал молитву к Богородице.

– Да нет, – вздохнул северянин. – Всё это могло бы и убедить меня, не говори ты мне это накануне того, как пойдёшь убивать христиан.

Беседа затихла, молитвенные звуки лагеря тем временем сменились хохотом и шутками воинов у дальних костров. Держать себя в духовно собранном состоянии перед опасностью могут немногие, большинству же нужна возможность отвлечься и отвести душу. Излишняя серьёзность может убить ещё прежде сражения.

– Когда войдём в Двин, отправимся в одно местечко, где просто волшебно подают баранину, – Азат решил дать разговору новое русло. – Хозяин там мусульманин, конечно, но такого я нигде не ел, надеюсь, его не разграбят до нашей трапезы.

– Царь грабить запретил, сказал, мол, кто хоть одного петуха без спроса возьмёт, того он будет считать его личную собственность ограбившим, – Вараздат встал со своего лежбища и протёр кулаками глаза.

– Смело это – воинов без добычи оставлять, но, боюсь, недальновидно…

– Город жаль, царь не хочет, чтобы его запомнили как того, кто разграбил древнюю столицу, – сказал Саркис.

– Ночью будут бить по ней шарами, пропитанными горючим варевом, видать, что его запомнят как того, кто сжёг, царь не боится, – поморщился Азат. – Так или иначе, но, надеюсь, та харчевня не пострадает, страсть как хочу баранины!

Ингвар вспомнил, как и они с Василом ошиблись дверью, что едва не стало роковым. Интересно, как болгарин там? Сдержал ли он своё слово или просто перерезал врагу глотку из алчности, судя по его облику, могло быть как угодно… А Иса… Бедняга, каждая встреча с Ингваром заканчивается для него печально. Знать бы, в городе он или Мансур увёл свой отряд. Это, пожалуй, могло бы прояснить многое, в обречённом городе во главе с проигравшим армянским князьком наиб не остался бы.

– Пускай мысль о баранине греет твоё нутро, когда сверху на тебя будут лить смолу, но сильно не расстраивайся, если отведать её не получится, – сказал Вараздат.

– Что-то мне улыбка твоя не нравится, – Азат нахмурился. – Давай, говори, что тебе известно?

– Есть разговоры, – неопределённо начал разведчик, – что едва город падёт, нам дадут выплюнуть изо рта пыль да кровавую слюну и пошлют на восток биться с арабами в Хачене и Сюнике.

Азат прицокнул языком, но большого удивления не выказал. В лагере ходило много слухов, и в таких же разговорах у костров воины нередко поговаривали о тревожных вестях с востока и юга. Саркис подтвердил, что и он слышал нечто, подтверждающее слова Вараздата. А Ингвар думал о том, как же захлестнули его дела этой земли, – и не выбраться. Причём никто его не заманивал сюда серебром или обещанной наградой – сам пришёл. Быть может, вела его за собой жажда знаний, точно Одина к колодцу Мимира. А может быть, тащило его через смертельные опасности, уколы, удары и пощечины судьбы нечто большее, чем жажда знаний, и нечто большее, чем он сам, Ингвар, сын Хельга. Но вновь накануне битвы, точно острие копья, пронзило его чувство неслучайности всего сущего. Предательскую мысль о том, что поход в Хачен и Сюник приведёт его ближе к Ануш, он с усилием отогнал, как назойливую муху.

Обуглившееся ночное небо отражало зарево пожарищ за стенами, пока ещё не столь обширных, чтобы уничтожить город или заставить его сдаться, но достаточных, чтобы мирные горожане задумались: не в их ли силах приблизить конец злоключений. Ингвар вспоминал лица и голоса с двинских улиц. Кто-то из тех людей уже у бойниц, кто-то мёртв, а кто-то трясётся от страха или умрёт завтра. Ещё недавно они были недовольны закрытием рыночной площади и отсутствием купцов, а теперь хоронят своих близких. Всё познается в сравнении, всё уравнивает смерть. Юноша чувствовал, как раз за разом его мысли возвращаются к этим вопросам и что всякий раз они ведут его к раздумьям о божественном. Он ничего не мог с собой поделать, он видел, что того же Азата раздражают эти постоянные сползания к богословию, но как же быть, если любой мало-мальски серьёзный вопрос в конечном счёте приводил к спору о понимании вечного. Не нравится – пускай не слушает.

В нескольких шагах одиноко заиграл циранапох. «Как там Гишеро», – мелькнула мысль у северянина. Гишеро должен был уже точить меч и готовиться к удару. Удастся ли всё… Всё прояснится завтра.

– …Ну и тогда меня чуть и не женили, сам Католикос благословение давал, но я решил, что погостил и хватит. Молодой просто был и едва не забрался под юбку к дочке одного святого отца, ну из женатых, не монаха. К моему счастью и облегчению всех, успеха я не достиг, но больше с донесениями к патриаршему престолу меня не отправляли… – Вараздат рассказывал, как он впервые побывал в Двине. – Этот город для всех разный, но первый раз с ним не забывается ни у кого…

Затем наступила ночь, а следом за ней утро – свежее и прохладное; клочья тумана разлетелись под подошвами тяжёлых сапог, весь лагерь пришёл в движение. Осадные башни застыли посреди этой суеты, готовые по приказу двинуться к стенам; ждали своего часа и тараны, черепахи, лестницы, кропотливо строившиеся предшествующие несколько дней, ещё немного, и сильные мужицкие руки повлекут их вперёд, шаг за шагом, вздох за вздохом.

А метальные машины всё так же терпеливо и однообразно посылали в сторону города камни и огонь, со стен вниз свисали остатки вывешенного ранее тряпья, полотнища были изодраны и обожжены. Теперь снаряды били прямо в кладку, сотрясая её до дрожи и кроша, инженер Авет обещал, что сегодня на слабых участках стены падут. Таковых участков насчитывалось три: два с юго-восточной стороны и один с северной. Из южных уязвимых мест одно было хорошо защищено рвом, который, очевидно, недавно ремонтировали. Широкий, с отвесными стенами и хорошо заполненный водой – слишком сложная преграда. Другое же прикрывалось башнями. На северном участке ров почти что пересох, и его воины одолеют легко, туда должен был ударить Абас и вместе с ним Цлик Амрам, прорвавшись в город, с помощью восставших жителей им предстояло идти вперёд к цитадели и стенам внутреннего кольца. В то же время, если обрушить стену удастся сразу в нескольких местах, то туда на заготовленных плотах следовало отправиться воинам князей Гора Камсаракана и Нарека Габелеана. Слабые Северные ворота атаковал Аршак Содаци, он должен был разбить их тараном и пробиваться к цитадели вместе с воинами Абаса. О том, чтобы не случилось тяжёлых уличных боёв, должен позаботиться Гишеро и его люди.

Лестницы и осадные башни предназначались главным образом для восточной стороны. Стены там были крепкие и высокие, но из-за узости рва к ним можно подобраться почти вплотную, а самое важное – оттуда можно прорваться прямиком к цитадели, не спотыкаясь о стены внутреннего кольца. С запада город защищала река, и приступ там грозил чрезмерными потерями, но с юга уже готовили лестницы и крючья люди князей Васака Хайказуна и Филиппэ Ванандаци.

Ашот Еркат, взяв себе полторы тысячи воинов, остался в лагере, чтобы ударить туда, где враг окажется слабее. Он был готов кинуться с киркой в образовавшийся пролом, взбираться на стену под кипящей смолой, собственноручно раскачивать таран, но его долг – руководить и сохранять хладнокровие. Отдав основные распоряжения, он с завистью смотрел, как его воины, знатные и простые, проверяют оружие, надевают шлемы, истово крестятся. Они скоро окажутся в горячке боя, и волнения останутся позади, будет не до этого, а он будет наблюдать, как они гибнут. Ашот Еркат чертовски не любил быть наблюдателем. Также в запасе оставили и всадников из Гардмана, их разместили в виду крепостных стен, чтобы враг видел их и не мог действовать свободно.

Ингвар, Саркис и Азат шли вместе с Аршаком Содаци на Северные ворота. Северянин облачился в кольчугу и укрыл голову шлемом, помимо своего легендарного топора он взял и короткий меч, подаренный ему Ашотом Еркатом, а за плечами закрепил щит. Оружейник предлагал ему надеть ещё и пластинчатый доспех, но он отказался, так же как и Саркис. Зато не стал скромничать Азат. На нём был доспех, из-под которого виднелись кожаные птеруги ромейского образца, а на ногах блестели наголенники.

– Ты Трою осаждать собрался? – с издёвкой спросил его Саркис. Они с Ингваром ограничились тем, что попросили оружейника вшить себе в каждый сапог по железному пруту – неплохая защита от рубящих ударов и куда меньше сковывает движения.

Несколько тысяч воинов застыли вокруг громоздкого тарана, подобного диковинному зверю, укрытому множеством шкур, дерева и железа; наготове они держали лестницы, чтобы не дать врагу спокойно защищать ворота со стен и башен. Ашот Еркат верхом, с непокрытой головой объехал ряды, Ингвар проводил его взглядом, а затем до варяга донёсся его зычный голос:

– Воины! Вы узнаёте меня? Или трясётесь от страха? Нет! Это не про вас, я знаю! Я знаю, что вы узнаёте своего царя, клятвой которому связаны, но сегодня я зову вас в бой не ради неё! В какой-то сотне шагов – наша древняя столица, я отсюда вижу блеск крестов на куполах церквей, чувствую запах крови мучеников, что сложили здесь свои головы от нечестивых рук. А вы? – раскатисто прокричал царь. – Вы чувствуете?!

– Да! – заревели воины, стуча оружием по щитам.

– Посему я зову вас в бой не ради ваших клятв, а ради крови мучеников, что текла по этим камням! Ради истлевших и облупленных ветром голов христиан, что воздевались над этими стенами, ради памяти моего отца и вашего царя, пригвождённого здесь ко кресту! Сегодня до заката я войду в город вместе с вами, но не для грабежа и наживы, а во имя нашей совести и чести. И когда, покрытые кровью и копотью, мы вознесём молитву и попросим Бога простить наши грехи, я верю: Он ответит! Я верю: с нами сейчас апостол Варфоломей и Пресвятая Дева, отец наш, владыка Григорий и святые девы Рипсимэ и Гаянэ, святой Вардан и святой католикос Вртанес! Вам предстоит биться и с теми, кто зовётся христианами, но это ложь – они предали Христа и хуже магометан!

Ингвар слушал эту речь, и образы из прочитанных текстов и историй тер-Андраника проходили перед глазами. Как сражавшийся за персов эллин Ксенофонт, так и язычник Ингвар идёт сейчас сражаться за христиан. Против христиан же… Люди важнее идей, эллины выбрались из самого сердца персидской державы, потому что бились друг за друга. И здесь воины, несмотря на жаркие слова царя, будут биться за товарищей, стоящих рядом.

По знаку бойцы двинулись к стене, лишь только они оказались достаточно близко, как из крепостных бойниц на них обрушилась лавина стрел. Штурмующие прикрывались щитами, несколько десятков прятались под черепахами; лучники штурмующих, засев за переносными деревянными укрытиями, начали бить по стенам. Стреляли они прицельно, для этого остались только лучшие из лучших, их стрелы, подобно хищным птицам, залетали меж крепостных зубцов, поражая воинов в незащищенные лица, пробивая кольчуги и отпугивая малодушных. Но на стенах были готовы к встрече: грелись котлы с кипящей смолой, готовились зажигательные растворы, камни и специальные скользкие составы из жира – последние должны были привести лестницы в состояние, негодное для подъёма.

Ингвар двигался к стене под душным настилом, укрывающим таран и толкающих его воинов. Деревянные колёса махины тяжело перекатывались по камням и песку, воины обливались потом и надрывно дышали, но жуткое орудие пядь за пядью приближалось к воротам. Вместе с оружием бойцы тащили ещё и ведра с водой, чтобы не дать защитникам уничтожить таран огнём. Лучшие бойцы Вараздатова отряда были здесь, им предстояло первыми ворваться в город. Не хватало только командира отряда. Раны, полученные разведчиком в Гугарке, ещё давали о себе знать, и в свалке, что будет у ворот, ему участвовать запретил сам царь. Терять драгоценного следопыта по глупости при штурме он был не намерен. Ох, как Вараздат бранился! Даже недавно вернувшийся с лечения Езник и тот шёл с остальными; но царь был непреклонен, его угрозами да увещеваниями тер-Андраника следопыта всё-таки удалось усмирить.

Сам тер-Андраник во время битвы оставался при царе. Упрятав жену подальше от грохота боя и наказав не высовывать носа из шатра, священник занял своё место государева советника, для него это тоже был очередной день, когда он посылал на смерть других.

Чем ближе становилась стена, тем чаще бились о кровлю тарана вражеские стрелы, некоторые из них были зажжены, но этого не хватало – пламя не разгоралось. Однако когда о настил брякнул и разбился горшок с горючим веществом, огонь таки вспыхнул.

– Вода! – скомандовал Аршак Содаци.

Один из воинов, кажется, он служил князю Хавнуни, высунулся из укрытия и выплеснул воду из ведра, сбив пламя. Едва он это сделал, ему в горло вонзилась стрела, и он повис на деревянной балке, выронив ведро. Парень был мёртв, его подхватили за руки и за ноги и выкинули из-под настила – сейчас живые важнее. Место погибшего живо занял другой, Азат и Саркис, приглядевшись, узнали в нём того самого болтливого Вардана, что ещё совсем недавно провожал их с дороги в лагерь. Тот их тоже узнал и даже нашёл в себе силы улыбнуться.

– С Богом! – прокричал он.

Ему никто не ответил, воины толкали таран, и им было не до любезностей. Ингвар поднял голову и сквозь щель увидел, что к стене уже приставлены лестницы и воины карабкаются по ним вверх. Бой на стенах закипел в полную силу, несколько человек сумели перескочить через зубцы и схватились врукопашную с защитниками, прикрывая щитами идущих следом товарищей. С треском летели вниз столкнутые лестницы, бойцы падали с них на камни, расшибаясь насмерть, ломая руки и ноги, однако некоторым везло, они умудрялись приземлиться удачно. Уносить раненых было некому. Ингвар не мог видеть, но слышал, как скулят и мычат обожжённые, всхлипывают прибитые булыжниками и подстреленные из луков.

Колёса тарана вкатились на каменный предвратный мост, до кованных железом створ оставалось всего ничего. Тут кровлю пробил брошенный сверху увесистый валун, воины успели отскочить, но над ними теперь зияла огромная дыра, в которую тотчас полетели стрелы. Три из них достигли цели. Чтобы уберечь остальных, Езник скинул закреплённый на спине щит, распознав его задумку, Саркис с Азатом подсадили парня, и тот закрыл проём щитом, пристроив его умбоном вверх. Вернулась темнота, а с ней и ложное чувство безопасности; по кровле продолжили стучать камни поменьше и стрелы.

– Ворота! – прокричал Аршак Содаци, скомандовав затем: – Сто-о-о-й!

По команде движение остановилось, несколько десятков рук схватилось за прибитые к стволу перекладины и качнуло таран назад, затем ещё раз и ещё раз, с каждым движением «баранья голова» оказывалась всё ближе к створам. И вот, вся исполинская тяжесть орудия обрушилась на ворота, тявкнули подвесные цепи, полетели щепки, ворота тревожно завыли и заскрежетали, но выдержали. Оборонявшимся несколько раз почти удавалось поджечь махину, но ратники Ашота Ерката заливали огонь водой, засыпали песком, сбивали и гасили его циновками. Делая это, они падали под тучами стрел и камней, ревели от обжигающих углей и кипящих потоков, цедили сквозь зубы и кричали во всю глотку молитвы и проклятия. Таран же со спокойствием, уверенный в своей всеразрушающей силе, бил и бил в створы ворот.

Тут по всему внешнему поясу стен прокатилась краткая судорога – стена на северном участке рухнула точно по предсказанию Авета. Миновав мелкий, едва прикрытый мутной застоявшейся водой ров, воины царевича Абаса бросились к проёму. В руках первые из них держали не мечи и копья, а кирки и заступы, им предстояло превратить щербатую дыру в проход, если не удобный, то хотя бы преодолимый. Они знали, что от того, как споро они управятся, зависят и их жизни и жизни всех воинов Абасовых полков. Впереди шли не лучшие бойцы, а рослые и выносливые крестьяне-ополченцы; умение обращаться с мечом и копьём здесь уступало по значению рабочей сноровке и телесной силе. Ряд за рядом их поглощали клубы белёсой известковой пыли, из неё вылетали пущенные наугад стрелы, но стук металла о камень не утихал ни на миг. И вот, в запыленный всё ещё проход вошли и воины-пехотинцы с большими каплевидными щитами и тяжёлыми топорами. Абас вёл их сам; будучи человеком отчаянной храбрости, он, однако, никогда не терял рассудка и не позволял ярости боя взять верх над разумом. Царевич шёл осторожно, не позволяя своим людям очертя голову кинуться в ослепляющую пыль и требуя сохранять плотный строй, поэтому, когда перед ними выросла сваленная из камней преграда, он был готов. Преграда представляла собой завал в виде треугольника, основанием повёрнутого к нападавшим, а вершиной и пологим подъёмом – к защитникам. Пыль начала оседать, покрывая налётом шлемы, доспехи и щиты; вместе с этим улучшилась и видимость. Едва заметив преграду, Абас прокричал:

– Щиты вперёд! Лучники, готовься!

Благодаря этому полетевшие в сторону нападавших стрелы и копья не нанесли большого урона. Лучники Абаса, шедшие следом за тяжелой пехотой, торопливо дали ответный залп, сказать что-либо о его смертоносности было решительно нельзя, но дерзости врагу он поубавил. Когда атакующие стали взбираться на камни, их строй начал ломаться и в нём появились бреши, тогда-то враг и перешёл в наступление. Завязалась упорная схватка. Абас принял на щит удар копья, почувствовав, что наконечник зашёл в дерево глубоко, царевич дёрнул щит к себе и ткнул копейщика мечом в лицо. Меч с хрустом провалился в кровавое месиво, Абас отбросил щит – торчащее копьё сделало его бесполезным; перескочив на камень повыше, царевич рубанул по чьей-то ноге. Её обладателя он не видел – лишь ярко-жёлтые шаровары; удар оказался слабым и неточным, но и того было достаточно. Меч рассёк сапог на икре, перерубив ногу до половины и едва не застряв; араб с воплем припал на колено и рухнул вперёд. Тут один из дружинников забрался выше прочих, перехватив в одну руку и меч и щит, он двигался ловко и вскоре оказался на самой вершине насыпи. Отразив несколько ударов, он вновь вернул меч в правую руку и оттеснил от края четверых защитников. Абас кинулся ему на помощь, но не сделал он и трёх шагов, как храбрец с пробитым на груди доспехом свалился прямо на него. Царевич потерял равновесие и скатился по склону вниз, шлем с головы упал, и Абас остался в одном кольчужном капюшоне, в ушах звенело, и царевич стащил и его.

Окинув взглядом склон укрепления, Абас увидел, что его воины, даже одолев невредимыми подъём, не могут выстоять в схватке на краю завала, врага нужно было оттеснить дальше. Царевич проталкивался к лучникам, что обосновались на камнях рухнувшей стены, пыль уже осела, и стрелкам было видно достаточно.

– Кому под силу – бить прицельно! – кашляя, хрипло прокричал Абас. – Отгоним псов подальше!

Не каждый лучник мог стрелять настолько уверенно, что не рисковал зацепить своих, большинство посылали стрелы над головами, надеясь, что они найдут себе жертв дальше. Теперь самые опытные подолгу целились и били только наверняка, но оно того стоило! Нападавшие стали теснить воинов Деспота, Абас, подбадривая ратников, снова карабкался вверх, но уже не по камням, а по трупам своих людей.

Так, медленно, с боем они продвигались вглубь, камни были покрыты пропитанной кровью пылью, всюду лежали мёртвые тела, пробитые шлемы и изломанные топоры. «Только бы Амрам не ударил слишком рано», – думал Абас. Ещё на несколько сотен шагов от стены в город большое число воинов – бесполезно, лишь создаст давку и неразбериху, а эти несколько сотен шагов предстоит пройти, не вкладывая мечей в ножны.

Над городом поднимался дым: с запада через реку в него летели зажигательные снаряды, а на востоке полыхали осадные башни Ашота Ерката. Две из четырёх башен были сожжены защитниками, и лавина штурмующих откатилась. Неудача постигла и князей Хайказуна и Ванандаци, шедших на приступ с юга. Дважды они посылали воинов на стены и оба раза тщетно. Затем они попытались согнать защитников со стен дымом, но и здесь удача от них отвернулась – ветер изменился и дым стал бесполезен.

Ашот Еркат напряжённо всматривался в городские стены, вот он, Двин, город древних государей. К вечеру он войёт в него, чего бы это ни стоило. Пока дела складывались недурно: с северной стороны Абас уже ворвался в город и ворота вот-вот должны были пасть под ударами тарана. Неудачи на прочих местах – неизбежны, хоть и неприятны; они оттягивали силы противника, изматывали его – Ашот Еркат знал, чем жертвовал. Чем сильнее заняты осаждённые, тем лучше, царю хватило сил обложить город со всех сторон, но силы были распределены далеко не равномерно. За некоторыми участками стены следили лишь небольшие отряды, а меж тем из города вело много выходов, в том числе и тайных.

Тер-Андраник сидел в седле рядом с царём, они не разговаривали, лишь изредка обменивались словами о ходе битвы. Тер-Андраник молился и переживал. Переживал за старшего сына, брошенного в самое горнило сражения, переживал за дочь, которая хоть и должна уже находиться в безопасности, но всё ж неизвестно, добрался ли государев отряд до Смбатаберда… Переживал за младших детей, которых не взяли на царскую свадьбу, и теперь они прятались в одном из высокогорных монастырей, впрочем, из всех только они, пожалуй, были действительно укрыты надёжно. Переживал за свою упрямую жену, оставшуюся при войске, как только ни пугали её ужасами штурма. Переживал за Ингвара и Ануш, за несостоявшегося зятя Азата, за царя и их дело… Сердце тер-Андраника полнилось переживаниями, но сделать что-либо для этих дорогих ему людей он был не в силах и потому истово молился.

– Но не моя воля, но Твоя да будет… – проговорил он окончание полушёпотом.

– Сегодня Его и наша воли совпадают, – бросил через плечо Ашот Еркат.

Таран у Северных ворот обрушивался на створы снова и снова, лица воинов заливал пот, дыхание сделалось тяжёлым. Под настилом было жарко, несмотря на осеннюю прохладу, человеческое дыхание, жар тяжёлой работы, огонь со стен – всё это нагрело воздух и сделало его душным и затхлым. Защитники много раз пытались уничтожить орудие – огнём, камнями, спущенными сверху петлями, но всё тщетно. Приметив, что над зубцами десятки рук поднимают тяжёлое, покрытое шипами бревно, Аршак Содаци прокричал:

– Назад и держать!

Воины оттянули таран назад и все вместе навалились, удерживая его в этом положении. Бревно пролетело впереди и глухо упало на камни.

– Отпускай, – гаркнул Аршак Содаци.

Таран со свистом вонзился в ворота, раздался треск дерева и скрежет железа, ворота подались назад.

– Ещё раз!

Второй удар стал для ворот последним, измятые и искореженные, с жалким обиженным скрипом расползлись они в стороны. Блеснули клинки, воины Ашота Ерката вошли в Двин. Убирать от ворот таран не стали, напротив, протащили его немного вглубь. Если враг надумает опустить решётку и отрезать вошедших от их товарищей, таран этому помешает. Гулкий коридор надвратной арки разрывался от эха шагов и звона оружия, а с обратной стороны, где глаза вновь слепил дневной свет, уже продвигались плотным строем защитники. Тёмные силуэты шлемов, щитов и оружия безошибочно подсказывалии: это армяне. Впрочем, есть ли разница, когда кровь уже пролилась? Сомкнулись щиты. Ингвар шёл во втором ряду, топор он сжимал двумя руками; когда бой начался, северянин через плечи впередистоящих обрушил в полумрак удар такой силы, что лезвие разнесло в щепки вражеский щит и раздробило ключицу держащему его воину. Нападавшие всё больше теснили ратников Деспота, они кололи и рубили, давили щитами, выталкивая защитников всё ближе к дневному свету, в город.

Увидев, что его люди прорвались, Ашот Еркат отдал приказ своим пятнадцати сотням готовиться к атаке – близилось время поддержать своих на улицах. Но тут царь изменился в лице. Обходя юго-восточный край города, на лагерь катилась лавина в несколько сотен всадников, а может быть, и в несколько тысяч – теперь было сложно разобрать. Как отчитывались военачальники позднее, воины появились неожиданно, выйдя из города через одну из потайных дверей; их было немного, но хватило, чтобы смешать и оттеснить нападавших на юге. После же распахнулись Южные ворота, и оттуда вылетел внушительный конный отряд; разрушив осадные машины и башни, всадники из Двина обошли город и устремились к лагерю.

Ашот Еркат не стал тратить время на выяснение обстоятельств; отправив к Цлик Амраму гонца с приказом поддержать тех, кто уже ворвался в город, он велел своим людям перестроиться для атаки на равнине. Голос его был спокоен, но во взгляде проступала ярость.

– Отче, – обратился он к тер-Андранику, – поезжай в лагерь и подготовь его к обороне.

Священник кивнул и во весь опор помчался к шатрам и палаткам. Как бы ни сложилось столкновение у стен, лагерю всё равно достанется, и там тер-Андраник нужнее. Ашот Еркат же пришпорил коня и возглавил строй, как только он выдернул из ножен меч, на душе стало легко – он был дома! Его воины уже в городе, эта вылазка лишь отсрочит неизбежное падение врага.

Топот копыт, хруст ломающихся копий и конское ржание. В этих краях испокон веков знали толк в тяжёлой коннице. Солнце играло на остриях мечей и навершиях шлемов, капли крови запекались на броне всадников. За считанные мгновения оба отряда смешались меж собой; те, кто лишился коня или выпал из седла в пыль, находили там свою смерть. Сражающиеся превратились в единый ураган из стального блеска, звона оружия и клубов поднятого в воздух песка.

Ашот Еркат не прятался за спины простых воинов и не скрывал в бою своего титула. Богато украшенное оружие и знак дома Багратуни на плаще притягивали к нему всё новых охотников до славы. Но вместо славы они встречали лишь царский клинок, с которым тот обращался мастерски. Ашот Еркат не размахивал мечом без толку, он поражал врагов короткими точными ударами, как всегда бросаясь в самую гущу сражения. Ещё немного, и враг в бегстве рассеется по равнине; царский скакун вертелся, точно волчок, поднимая клубы пыли и град мелких камешков.

– Бейтесь! Гоните их! – кричал царь, хотя шум битвы и заглушал его голос.

Никто, кроме стоящих вблизи, не услышал царя и в тот миг, когда его всадникам в спину ударили полторы тысячи гардманцев, ведомых сыном Саака Севады. Однако многие по зову сердца кинулись к царю, образуя вокруг него кольцо. Ашот Еркат не думал теперь о причинах предательства шурина, он понял, что бой у стен проигран, всё висит на волоске и нужно попытаться спасти лагерь. Собрав вокруг себя выживших, он бросился на прорыв.

Тем временем отряд Аршака Содаци, окончательно сломив сопротивление у ворот, продвигался дальше. Предвратная площадь, усеянная трупами своих и чужих, осталась позади, воины двигались по мощёной улице, мимо опустевших домов с заколоченными окнами. Ингвар скинул щит со спины на левую руку, перехватив топор правой. Сквозь боевую сосредоточенность пробивались воспоминания о торговцах и уличных мальчишках – теперь здесь не было никого, только незрячие глазницы окон. Северянин мрачно усмехнулся своим мыслям, именно об этом он думал, когда шёл здесь в прошлый раз, именно такие картины рисовало тогда его воображение.

На пути воинов возник высоченный завал из камней, битого кирпича и различного мусора. Чуя неладное, Аршак Содаци приказал поднять щиты и быть наготове. На вершине завала появился человек, он был один, под серым плащом блестела кольчуга, по одежде было сложно сказать, армянин это или араб.

– Мы уж заждались! – крикнул он на армянском. – Рады приветствовать вас в Двине!

Затем он достал из-под плаща некий свёрток и швырнул его под ноги наступающим со словами:

– Есть для вас и подарок!

На лету сверток раскрылся, и из него выпала человеческая голова. Едва страшный дар стукнулся о мостовую, Ингвара пронзила догадка. Он узнал эту голову – она принадлежала Гишеро.

– Ловушка! – срывая глотку, проорал он. – Приготовиться к отходу!

Аршак Содаци кинул на него удивлённый и тревожный взгляд, мешкать было нельзя.

– Выполнять! – скомандовал он. – Щиты над головами и сохранять строй!

В этот момент на завале, в окнах и на крышах домов появились лучники. Стрелы вонзались в щиты, залетали в зазоры между ними, поражали воинов в незащищённые ноги. С каждым шагом воинов становилось всё меньше, раненых проталкивали в середину строя, наиболее тяжёлых несли на руках. И вот впереди снова замаячило тёмное облако ворот, тела погибших там воинов ещё не успели остыть, но живые вновь возвращались, чтобы тревожить их покой.

Ингвар увидел, как рядом с ним рухнул на одно колено Азат, северянин кинулся к нему, стрела попала в ногу молодого следопыта ниже подола кольчуги и выше наголенника. Едва Азат опустил щит, как в живот ему вонзилась ещё одна стрела. Саркис прикрыл друга щитом, покуда Ингвар, бросив свой, взваливал Азата на плечи.

– Пропади они пропадом, твои доспехи! – прокряхтел варяг, задыхаясь от тяжести.

– Они мне жизнь спасли, – сдавленно ответил тот.

– Нам с Саркисом это расскажи!

На предвратной площади царские воины заняли оборону. Прорвавшись с таким трудом через ворота, они не собирались запросто отдавать отвоёванное. Даже если теперь их постигла неудача, они всё ещё достаточно сильны, чтобы удержать за собой хотя бы долю утреннего успеха. Когда подойдёт подкрепление, они вновь смогут двигаться вперёд.

Аршак Содаци пал, сражённый пятью стрелами, его тело несли на руках двое сыновей. Старший из них Гор возглавил было оставшихся воинов, но вскоре на них обрушился такой тяжёлый удар двинчан, что единое управление стало невозможным. Отчаянная рубка захлестнула всю площадь. Оттащив раненого Азата под арку и перепоручив его заботам Варужана, одного из воинов, смыслящих в лекарском деле, Ингвар и Саркис вернулись в строй к остальным. Теперь уж тут было где разгуляться и мечу и топору, счёт убитых давно перешёл на сотни; арабы, армяне и курды, служащие Ашоту Деспоту, волна за волной катились к воротам, но воины Ашота Ерката встали здесь намертво.

Так продолжалось до тех пор, пока из-за кольца стен не стали доходить вести. Вести о том, что лагерь сожжён, что государь разбит на равнине, что Абас не то убит, не то предал брата, что во всём городе и окрестностях только они у Северных ворот и сопротивляются, а остальные же бегут… Поначалу никто этому не верил, но жуткие новости становились всё настойчивее и в конце концов стало ясно: что-то из этого точно правда. Как яд в колодце, сомнение расползалось среди бойцов, и вот, строй их начал редеть. Но не из-за павших в бою, как прежде, а из-за тех, кто решил ускользнуть, утратив надежду. И вот у ворот осталось всего несколько сотен, однако стояли они крепко, и враг медлил снова нападать на них.

– Бросайте мечи! – крикнул один из двинских начальников. – Государь Ашот готов принять вас на свою службу и платить щедро, если вы сдадитесь!

Но слабые уже ушли, а в стене щитов остались только те, для кого клятва иному государю Ашоту, кроме сына Смбата, была невозможна, они молчали. Тут Ингвар возвысил голос и ответил:

– Тот, кто желает нанять себе воинов, не требует, чтобы те сложили мечи. Ваш государь – лжец, а легковерных дураков ищите в другом месте!

Услышав это, воины Ашота Ерката одобрительно зашумели, поддерживая варяга.

– Ты язычник, – отозвался двинчанин, – тебя мы не пощадим, даже когда ты будешь об этом молить на коленях!

В ответ Ингвар затянул песню. Пение всегда придавало ему сил на поле боя, он всегда пел в смертельной опасности, словно стремясь оставить после себя хотя бы звук своего голоса… На этот раз он пел на родном языке отца песнь с далекого севера, о великом конунге, брошенном врагами умирать в яме со змеями. Это был отголосок великих битв, докатившийся и до его родных краёв, слова, которые он не раз слышал у походных костров старших Хельговых дружинников. Чистый мрачный голос варяга разносился над головами притихших воинов, но тут к нему присоединился ещё один – это был голос Саркиса. Сын священника не знал слов языческой песни, но уловил мотив и на ходу положил на него знакомые каждому христианину слова девяностого псалма. Пение понеслось над всем строем, вскоре голос Ингвара потонул в хоре других голосов. На последних стихах псалма Гор Содаци, Ингвар, Саркис, Езник и все, бывшие в первом ряду, кинулись в бой, увлекая за собой прочих. Этот последний рывок оказался таким яростным, что люди Ашота Деспота смешались и были отброшены назад к городским улицам.

Воспользовавшись передышкой, некогда шедшие сюда на приступ стали отходить. Окружив плотным кольцом раненых, подняв щиты и оружие, но оставляя врагу тела убитых братьев, ратники дома Багратуни вышли из городских ворот, и никто не решился их преследовать.

* * *

Оранжевое солнце трепетало на вершине Масиса, лучи разлетались по всему небу и, преломляясь в стелящихся облаках, делали его розово-алым. Розовели под солнечными лучами и двинские стены, Ашот Деспот, ухмыляясь, смотрел, как догорают осадные башни, бессмысленно и ненужно покачиваются на ветру остатки метательных машин, а его воины шарят по брошенным шатрам и карманам убитых. Ему удалось сбить спесь с племянничка, теперь тому хочешь не хочешь придётся считаться с дядей и его правами. Преследовать разбитого царя он не стал, и сам потерял немало воинов, вместо закреплённого успеха преследование могло обернуться мелкими, но досадными поражениями.

Ашот Еркат уводил из-под Двина едва ли несколько тысяч, многие погибли, но ещё больше – просто ушли сами. Увели своих людей князья Абелеан, Вахевуни, Ванандаци, Камсаракан и многие другие, воины Цлик Амрама так и не вступили в битву ни на одной из сторон. Не было с царём и Абаса. Сначала говорили, что он погиб, но потом бывшие в его отряде рассказали, что царевич жив и даже вывел из города несколько сотен воинов, – на улицах они тоже попали в засаду. Однако за братом он не последовал, а повёл своих людей куда-то на север.

Уйдя от стен на порядочное расстояние, Ингвар и Саркис пристроили Азата на одну из повозок с ранеными. Тот не мог идти из-за стрелы в ноге, ну а ранение в живот оказалось почти царапиной – доспех и впрямь спас Азату жизнь. После юноши кинулись искать родителей Саркиса, в отступающем воинстве царила полная неразбериха, и Саркис чуть не пришел в отчаяние. Сам тер-Андраник мог выбраться из любой опасности, но сегодня он был с женой… Всё разрешилось только на закате, когда глашатаи объявили царский приказ разбить лагерь. И тер-Андраник и Седа оказались невредимы. Вараздат вместе со священником сумели организовать оборону центральной части лагеря, спасти царский шатёр, серебро, раненых, часть повозок и жену тер-Андраника. Вараздат даже выглядел слегка ехидно. Его не пустили на приступ, и затея провалилась, зато он сам сумел принести больше пользы, чем многие, всем назло.

Саркис отправился в палатку проведать мать, а тер-Андраник вдруг обратился к Ингвару:

– Идём, царь ждёт.

– А Саркис?

– Сейчас царь ждёт тебя.

И они двинулись через весь лагерь, мимо подавленных и растерянных людей, которым повезло и не повезло одновременно. Повезло выжить и не повезло проиграть. Священник ничего не объяснял, он шёл молча, но внешне был абсолютно спокоен, в его взгляде не читалось и тени отчаяния. Вновь стучали молотки и звякали лопаты, стоянку укрепляли на ночь, ведь место, где они потерпели поражение, всё ещё оставалось слишком близко.

Воины у царского шатра расступились, пропуская пришедших, и священник с варягом вошли внутрь. Царь сидел на грубо сколоченной лавке по пояс голый, борода его была всклокочена, волосы растрепаны, над ссутуленной спиной орудовал монах с иглой и нитью. Увидев вошедших, царь двинулся было встать, но тут же поморщился от боли.

– Мягче, государь, – попросил монах.

– Целую вечность уже возишься, ты лекарь или портной, в конце концов? – раздражённо прикрикнул Ашот Еркат.

Монах-лекарь оставил этот вопрос без ответа, предпочитая упражняться в добродетели смирения.

– Подкрепись, пока он закончит, – кивнул царь на стол, обращаясь к Ингвару.

Северянина уговаривать не пришлось, за весь день он успел только позавтракать и погрызть какие-то орехи по пути от города. Он жадно съел несколько кусков холодного мяса и запил водой, о своём былом стеснении он даже не вспомнил. Вскоре монах кончил зашивать, наложил повязку и с поклоном удалился. Ашот Еркат нелепым движением напялил рубаху, прикусив губу от боли, затем повернулся к Ингвару.

– Даже не ранен, а, сын Хельга? Может быть, твои боги и правда хранят тебя?

– Рече безумен в сердце своём… – недовольно вставил тер-Андраник.

– Твоя рана глубока? – спросил северянин.

– Глубока, – покивал головой царь, а затем невесело усмехнулся. – Только не та, что на спине…

Ингвар промолчал, царь, несмотря ни на что, выглядел бодрым, если бы не глаза. Нет, решимости в них не убавилось, но теперь она была какой-то усталой, готовой на всё, как решимость того разбойника из христианской книги. Обоих разбойников.

– Расскажи ещё раз о своих родичах, что собрались зимовать в Ширване, – сказал наконец Ашот Еркат.

Ингвар вздохнул, ему уже приходилось говорить об этом, но царь спрашивал впервые, и на душе появилось тяжёлое предчувствие.

– Мой отец прежде ходил в походы с киевским князем Олегом, а потом с другим киевским князем… Но мой отец сам – ярл, владел землями далеко на севере, у берегов реки Волхов, хоть вам и вряд ли о ней что-то известно. А родина отца – ещё дальше на севере, оттуда он приплыл будучи юношей. То есть у отца своя дружина и свои корабли, хочет – служит князьям, хочет – воюет и торгует по своему усмотрению. Поход на Хазарское море ярлы обсуждали и прежде, старики-воины рассказывали истории о здешних богатствах. Князь Игорь затею не поддержал, но и без него нашлось много охотников, а за год слух разлетелся и желающих ещё прибавилось. Приходили ярлы с Руси, с севера, родины отца, приходили наёмники, что ромейскому императору служили, – кого только не было. Пришли и старики, бывавшие тут прежде, они рассказали об островах, где удобно разбить лагерь и отдыхать от набегов, названия я не знаю, отец знал…

– Ашти-Багуан, албанский край.

– Тебе виднее, отче. Дальше, государь, ты уж слышал. У нас был договор с хазарским царём о части добычи, за это он нас пропустил через Итиль в море. Предводителем выбрали Энунда, сына Эймунда, я прежде его не знал, но он успел разорить походами и набегами едва ли не целый свет, от земель франков до Ромейской державы, и ярлы выбрали его. Сперва мы шли вдоль берега, но рыбацкие деревушки нас не интересовали, нам нужна была добыча покрупнее. Потом был шторм, путешествие через неведомые земли и бой с арабами. Отец погиб, а я здесь, всё ещё жив, на удивление.

Ашот Еркат слушал молча, едва заметно кивая на некоторых словах. Когда рассказ завершился, он без долгих вступлений сказал:

– Ты должен отправиться к своим. Я не буду заговаривать тебе зубы и смущать сладкими речами, и, хоть мне и дорог твой топор, я тебя сейчас об этом прошу. Не приказываю, потому что ты мне не подданный и волен сам решать, но прошу как друга. Сейчас ты будешь там нужнее, чем даже здесь на поле битвы.

Ингвар вопросительно взглянул на тер-Андраника.

– Дела оборачиваются скверно, парень, – вздохнул священник. – Суламидский эмир с огнём и мечом пронёсся по окрестностям столицы, и это не конец. В Сюнике арабы разбили князя Васака, после сегодняшнего поражения остановить их будет трудно, князья разбегаются по своим углам, как тени в солнечный день. Ширваншах попусту рисковать не станет, но, если дело пойдёт так же, ему не составит труда прибрать к рукам и Шакки, выйти к Алазану, а там и выше, по Куре. Нет, пока ещё им не прорваться не то что к Еразгаворсу, но даже к Севану, однако арабское кольцо будет всё уже смыкаться, и однажды мы окажемся зажаты на ничтожной полоске земли вверх по берегам Ахуряна… Ты вольный человек и клятвой не связан, да и задача не из простых. Едва ли мы можем требовать от тебя этого, но, покинув наш лагерь, ты будешь сам в праве решить, помогать нам или нет. В конце концов, вернуться к своим родичам – это благо.

– Мне убедить Энунда напасть на этого вашего шаха? – прервал его Ингвар.

Тер-Андраник озабоченно вздохнул.

– Не совсем.

Стены шатра под вечерним ветром словно вздыхали в тон.

– Нынешнего шаха не любят, – продолжил священник. – А среди его родни есть немало желающих занять престол и готовых щедро заплатить за помощь. Ну а мы к этой плате добавим и свою долю, главное, поддержать нужного нам человека. Только и всего.

– Это ровно то же, что говорил Самвел в нашу последнюю встречу. Странно, что вы пришли убеждать меня без него.

– У него сейчас другие задачи, – сказал Ашот Еркат. – Впрочем, похожие на твою.

Северянин кивнул.

– Так кто же ваш человек?

– Абу Тахир Язид ибн Мухаммед, брат нынешнего шаха Али ибн Хайсама. Тоже не добродетельный христианин, конечно, но мы знаем, что его взгляд устремлён на север, к Дербенту, и нас это устраивает.

Тер-Андраник тяжело замолчал, молчал Ашот Еркат, молчал и Ингвар. Северянину было тяжело и досадно произнести слова, которые он в глубине души уже и так считал единственно верными. Ему придётся согласиться и отправиться к своим. Как ещё можно ответить на просьбу тех, кого он уже считал своими друзьями. Словно услышав его мысли, священник заговорил вновь:

– Ты можешь уйти, отвергнув наше предложение, а можешь остаться здесь, и никто не посмеет тебя прогнать. Решать тебе.

Язык северянина налился тяжестью, вся дневная усталость накатила точно разом. Так бывает всегда, когда нужно произнести необходимые, но нежеланные слова.

– Вы спасли мне жизнь. Однажды. Но за это я отплатил кровью, теперь мы в расчёте. Потом я был твоим гостем и ты открыл мне великую тайну, хоть я и не могу… – Ингвар осёкся. – Ладно, не хочу об этом… Ты открыл мне многое, был радушным хозяином и стал моим другом. Как и ты, государь. Поэтому я пойду и сделаю, что вы просите.

Ашот Еркат не изменился в лице.

– Обойдёмся без слёз, сын Хельга, верно? – и хоть сами слова были холодны, в голосе его звучала искренняя благодарность.

– У меня будет достаточно времени в пути, чтобы пролить их.

Тер-Андраник потрепал юношу по плечу.

– Тяжело мне далось это решение, друг мой, – сказал он, кашлянув в кулак, точно от смущения.

Царь приказал подать вина, когда внесли кувшин, он сам разлил его по кубкам.

– Нам немногое удалось спасти, но для такого дела не жаль. За твой успех, северянин, – сказал он, пригубив. – Араратская долина, урожай собрали в год смерти отца. Я думал, разопью его в двинской цитадели, ну да что уж вспоминать…

Тут его прервали, один из воинов стражи заглянул в шатёр и доложил:

– Нашли его, государь, привели, как и велено было.

Ашот Еркат помрачнел, поставил кубок на стол, не допив, и вышел из шатра, махнув рукой:

– Идёмте со мной.

Ингвар сделал несколько больших глотков, чтобы пощипывающее тепло разлетелось по нутру, и последовал за царём. Тер-Андраник тоже пошёл, не сказав ни слова. Уже по дороге священник вполголоса говорил Ашоту: «Не горячись, государь, держи сердце холодным». Так они прошли до обустроенной в одном из шатров походной кузни, в ней чинилось оружие и доспехи, перековывались клинки. Кузнеца тут не было, но в отсветах горна виднелись силуэты нескольких людей. Подойдя ближе, Ингвар узнал князя Геворга Мамиконеана, его кольчуга была все ещё в запекшейся крови, а чуть дальше, меж двух стражей, стоял князь Григор, сын Саака Севады. На юноше не осталось ни плаща, ни кольчуги, левая скула опухла от удара, а волосы перепачканы какой-то грязью. Он угрюмо смотрел перед собой и не обратил на вошедших никакого внимания.

– Ну, здравствуй, шурин, – проронил Ашот Еркат.

Ответом ему была тишина.

– Ты думал, твой час настал? – затем Ашот жестом приказал отпустить юношу. – Понимаю…

Тут царь кинулся вперёд и ударил Григора кулаком в челюсть, юноша рухнул наземь и попытался приподняться на карачки, выплёвывая сгустки крови и выбитые зубы. Царь поморщился от боли в спине и хотел было наброситься на предателя снова, но Геворг Мамиконеан удержал его.

– Спокойнее, государь, так могут открыться швы, – прибавил к тому тер-Андраник.

– Что, выродок, просчитался? – бросил ему царь, тяжело дыша, затем он обратился к стражам. – На колени его!

Те повиновались, Ашот скользнул взглядом по тлеющим в горне углям, взяв оттуда раскалённый докрасна клинок, он шагнул к пленнику.

– Государь, он ещё может понадобиться, – предостерёг князь Геворг.

– Знаю! – ответил царь, затем схватил юношу за волосы и с силой приложил к его глазам горящее острие. Тот попытался вывернуться и отползти к краю, но тщетно, по шатру разнёсся отвратительный запах палёной человеческой плоти и волос; наследник Севады сперва истошно завопил от боли, затем крик перешёл в мычание и рыдание. Вскоре всё было кончено, царь отбросил клинок в угол, а сам резким шагом вышел из шатра. Последнее, что Ингвар увидел, – пятна крови, проступившие на спине сквозь белую ткань царской рубахи.

Пленник лежал на земле, поджав колени, издавая не то вой, не то стоны, он был весь в крови и слюне и вид имел жуткий.

– Дайте ему воды, – приказал тер-Андраник, обращаясь к стражам, затем уже, обращаясь к Геворгу Мамиконеану, прибавил: – Пускай за ночь его приведут в порядок, князь, для него уже есть дело.

Варяг и священник, выйдя из кузни, долгое время шли молча.

– Что с ним будет? – спросил наконец Ингвар.

– Отправят к отцу с посланием, – пожал плечами тер-Андраник. – А что ещё с ним делать.

Северянин кивнул, неприятная сцена испортила настроение ещё сильнее. Утро этого дня сулило славу и восторженные взгляды, а вечер закончился ослеплением предателя и холодом очередной дальней дороги. «Может, и к лучшему, что не увидел Ануш, – мелькнула предательская мысль, – проще будет уходить». Теперь он вернётся к своим, но уже не юным сыном ярла, а бывалым воином, вскоре он и сам сможет собрать дружину и отправиться туда, куда захочет он сам: хоть в Царьград, хоть в легендарный Иерусалим, о котором столько страниц в книгах исписано, хоть во Франкию. Но на душе всё равно саднило – хотелось остаться. Ни родичи отца, ни двоюродные братья, близости с которыми он никогда не ощущал, не были для него причиной искать встречи с соплеменниками. Он скучал по матери, скучал по сёстрам, но в то же время знал, что им не дадут пропасть и жизнь их дома устроена, поэтому домой его тоже не тянуло.

– Не жалей, – прервал его размышления тер-Андраник. – Жизнь – это путешествие. Поэтому не стоит грустить и жалеть, что дорога твоя поворачивает в сторону, ведь прежние повороты дали немало доброго.

– Но так ни к чему и не привели… – угрюмо буркнул Ингвар.

– А не рановато ты решил пройдённый путь отмечать?

Северянин развёл руками:

– Может быть…

– Ну, договаривай.

– У царя не сказал об этом, но как-то глупо всё получается… Я мечтал научиться грамоте, ты учил меня многие месяцы, я читал сам, и я всё думал, что, постигнув эту науку, найду твёрдые ответы на свои вопросы. Мир, Бог или боги, древность, мудрость, история народов – сведущие люди говорили, что книги укажут путь в этом непроходимом лесу. Но чем больше я читаю и чем больше узнаю, тем сложнее всё становится. Вместо ответов – новые вопросы, мудрецы в книгах больше спрашивают сами, чем отвечают. Нет, узнал-то я многое, но, кажется, обучение не пошло мне впрок, потому что… Я ни к чему не пришёл. И сейчас вот хожу таким же варваром, как когда вы обдали меня дорожной пылью, схватившись с арабами.

Тер-Андраник посмотрел на него с усмешкой, нет, теперь священник не переживал за северянина. Духовный наставник должен уметь отпускать ученика, когда приходит срок, и положиться на провидение, а когда назначить этот срок, ведомо лишь Одному. Тот, кто принимает свою беспомощность в поиске истины, близок к Богу, как никто другой.

– Даже когда мы отыскали тебя в Арцахе, ты уже не был простым варваром. Ты начал задавать вопросы, и теперь они останутся с тобой на всю жизнь. Так что привыкай, я, кто-либо ещё, книги – мы можем дать тебе лишь орудия, которыми тебе придётся добывать ответы на эти вопросы. Знаешь, иногда нам кажется, что мы стоим у двери, за которой нам вот-вот откроется вся истина, нечто сокровенное, но за дверью оказывается только что-то совсем непонятное, и смысл его проясняется лишь с годами. Жизнь – череда таких дверей. Поиск истины – череда таких дверей. За каждой книгой скрываются десятки других, даже языки которых тебе неизвестны: латинские, арабские, и каких ещё только нет. За каждым мудрецом стоят десятки его предшественников, след которых теряется в веках…

– То есть все ищущие истину обречены блуждать впотьмах до конца жизни?

– Для христиан всё проще, для нас единственная абсолютная истина – это Бог, а всё остальное – лишь её тени и искажения, поэтому ищущий или находит Бога, или действительно блуждает впотьмах до конца жизни.

– Но ты сам говорил, что Бог непознаваем.

– Одним лишь умом – нет. Но ты и сам мог заметить, что ум не единственный источник познания.

Северянин впервые за вечер улыбнулся:

– Как всегда, сложные материи.

– А никто и не обещал, что христианство – это легко, один догмат о Троице чего стоит.

– Мне будет этого не хватать, – Ингвар говорил, то ли обращаясь к священнику, то ли ко всему, что случилось за прошедшие месяцы.

– Я не единственный священник в мире, друг мой, – тер-Андраник скрестил руки, кутаясь в рясу. – Пойдём, тебе со многими ещё предстоит попрощаться.

Воздух уже становился вечерне-синим, словно море, только не таким непроглядным, вместе с воздухом синими становились и люди, ходившие по лагерю взад-вперёд, как тени. Ингвару казалось, что эти люди движутся по привычке, не имея для этого причин и конечных целей, просто чтобы создать видимость жизни в этом лагере побеждённых. Но потом он понял: виной всему его собственное настроение, чувство, что этот лагерь больше не для него, чувство скорой дороги.

Найдя Саркиса, они втроём отправились к Азату, бывшему среди раненых. Тот уже осознал, что раны его нетяжелы, и тотчас приуныл – общее чувство поражения придавило и его. Справиться с унынием молодому разведчику помогал Вараздат, с самой остановки на ночлег не покидавший своего воина и развлекавший его незатейливыми шутками и игрой в нэв-ардашир. Ингвар не стал ходить вокруг да около и рассказал о своём отъезде сразу. Сначала повисла тишина, в которой можно было услышать отзвуки разочарования и даже обиды. Когда же дело дошло до слов, то каждый подбирал их по-своему. Азат, к примеру, попытался своё расстройство скрыть:

– Ещё вернётся, вот увидите, – пренебрежительно махнул он рукой и отвернулся, сплюнув в сторону.

Вараздат же, напротив, размахивал руками, сетуя, что талантам северянина в его отряде замены не найдётся. Он ругал Ингвара за то, что тот согласился, ругал тер-Андраника за то, что он не придумал другого решения, но в конце концов просто крепко обнял варяга. Молчаливее всех был Саркис, когда Ингвар уже сам обратился к нему, тот улыбнулся:

– Едва ли не впервые в жизни хочу, чтобы Азат оказался прав, – сказал он и тоже обнял Ингвара. – Я помню, ты скучал по солёному морскому воздуху, возвращайся, как надышишься.

Они проговорили весь вечер, не взирая на усталость и печаль, пока каждый не начал засыпать. Тогда тер-Андраник встал первым, сказав:

– Северянина пора отпустить, его завтра ждёт долгая дорога, впрочем, как и нас всех.

Священник проводил варяга до палатки, и там уже с глазу на глаз подробно разъяснил Ингвару дорогу, делая зарисовки, указывая на ориентиры и нужные тракты, броды, тропы. Не запомнив всего, северянин понял, что ему нужно двигаться на Партав, этот город стал главным ориентиром в предстоящем пути. «Там найдёшь немало тех, кто говорит на армянском, ну и знающие по-гречески тоже отыщутся, – говорил тер-Андраник. – Ну и если однажды нужда заставит тебя в одиночку добираться на родину, оттуда это будет сделать удобнее всего, и попутчиков найдёшь с твоими-то умениями, и голодным не останешься». Прокладывать путь от Партава до побережья священник советовал только после разговоров с местными и с опорой на то, что скажут они. «Твои земляки там порядком шороха навели, и не везде путь будет безопасным, особенно если местные сочтут твой топор знакомым». Тут священник взял в руки Ингварово оружие, поиграл с ним, перекидывая из руки в руку, а потом рассёк воздух несколькими великолепными ударами.

– Всегда хотел попробовать, – сказал он, ставя топор на место. – Похож на тот, с которым я упражнялся в молодые годы. Да и сейчас иногда не прочь размяться.

Северянин только удивлённо присвистнул. Тер-Андраник тем временем снова превратился в стареющего священника в потёртой рясе и принялся проговаривать имена ширванских вельмож и князей, которые составили бы пользу для дела Ингвара. В дорогу северянин получил того самого серого жеребца Пароха, на котором он выезжал с царём на охоту, вдоволь еды, тёплый плащ, но самое главное – серебро. Частично звонкие арабские дирхемы зашили в полы простого походного кафтана, но большую часть северянин должен был везти в кошелях под плащом. Эти деньги представляли собой и средства на необходимые взятки, и вознаграждение самому Ингвару, также в пояс он зашил и несколько серебряных ожерелий тонкой работы – в дар ярлу Энунду.

– Попадись я на дороге лихим ребятам с ножами и топорами – стану для них настоящим праздником, – криво усмехнулся Ингвар.

– Ну, тогда не попадайся им, – тер-Андраник выразительно поднял бровь. – А, вот ещё!

Он сунул руку под полу рясы и извлёк оттуда некогда уже подаренную им Ингвару Псалтирь. Ингвар подскочил на месте и вырвал книгу из рук священника.

– Где ты её нашёл? – вскричал северянин.

– На рубеже между огнём и сном.

– Ладно, не продолжай.

Ингвар, не то хмурясь, не то улыбаясь, переворачивал страницы и блаженно водил по ним пальцем. Затем он закрыл книгу и спрятал её в заплечный мешок.

– Спасибо, – с чувством сказал он.

– Это мой подарок, больше не разбрасывайся.

Северянин кивнул, тер-Андраник подал ему какую-то маленькую тряпицу и проговорил:

– Пока ты на армянских землях, то на постоялых дворах и в харчевнях можешь попытать удачу и поискать моих людей, но это на крайний случай. Прочитай эти слова, если в ответ услышишь «Мёдом для ушей и спасением душе оборачиваются строки Ахцеци», этому человеку доверяй спокойно.

Ингвар спрятал свёрток и снова кивнул, прощание затянулось, а ему уже хотелось отбросить всё прежнее и с головой окунуться в новую дорогу – чтобы не сомневаться и ни о чём уже не жалеть. Заметив настроение юноши, тер-Андраник спешно закончил объяснения – всего всё равно не расскажешь, а язычник достаточно смекалист, чтобы, случись что, найти выход самостоятельно.

– Ну, теперь прощай, – сказал он наконец. – Встань-ка передо мной.

Ингвар послушался, священник степенно благословил его и добавил:

– Да сохранит тебя Бог на всех твоих путях, а ты постарайся узнать его, когда придёт время.

* * *

Тер-Андраник вернулся в свою палатку, еле волоча ноги, далёкий рассвет, вместе с которым они через туман отправились на битву, казался чем-то из прошлой жизни. Поражение священника не сломало. Он видел падение и гибель царя Смбата, вот уж тогда-то казалось, что дом Багратуни никогда не поднимется к прежним высотам. Но Ашот Еркат вытащил его, хотя дело и казалось безнадёжным. Вытащит и теперь, а он, тер-Андраник, царю в этом поможет.

Седа лежала на разложенных вместо постели шкурах. «Спит», – подумал тер-Андраник, но она не спала. Глаза её были открыты, и муж заметил их влажный блеск.

– Устала очень? – спросил он, пытаясь придать голосу нежности и сразу же начиная ругать себя за глупый вопрос.

– До сих пор их всех слышу, – ответила Седа.

– Кого?

– Раненых, обожжённых, умирающих… Даже если уши затыкаю – всё равно слышу. Как ты можешь это выносить?

Тер-Андраник сел в ногах её ложа, на душе потянуло гнилой сыростью от сознания, что эти стоны сегодня никак не отложились в его памяти. Пронеслись мимо, точно их не было.

– Привыкаешь со временем, – ответил он, глядя в пол.

– Это возможно?

– Убийца быстро привыкает к крови и стонам.

Седа взяла его руку и поднесла к щеке, та была сухой, слёз не было.

– Даже плакать не могу.

– Это пройдёт, отдохни.

– Я хочу к детям, – она прошептала с мольбой, словно в том была её единственная надежда.

– Они в безопасности.

– В таком мире никто не в безопасности.

Тер-Андраник, не раздеваясь, сняв только наперсный крест, лёг рядом и натянул по самый подбородок овчину. Седа всё так же держала его руку и вскоре уснула. Этой ночью случился первый осенний заморозок.

Глава IX

Это всего лишь прядь, отрывок, малая толика чего-то большего, одной большой судьбы. Так думалось Ингвару. Пряди сливаются в единую косу, и вот она, твоя жизнь. Истории, которые казались важными, по прошествии лет могут вдруг стать ничтожными, а какие-то мелочи, напротив, обрести удивительное значение. Не об этом ли говорил тер-Андраник? До самой смерти ты идёшь и идёшь себе свой дорогой, и если вдруг тебе стало казаться, что в жизни твоей не будет участка важнее, то это только до первого поворота. Если показалось, что дорога подошла к концу, будь уверен: она просто сворачивает. За каждым поворотом будут ждать новые вёрсты, преграды, усилия, радости. Ингвар сунул руку под рубаху и повертел кожаный мешочек с железными спайками – однажды настанет и его время. Юноша пока не решался вскрывать этот драгоценный тайник, ведь это тоже был бы шаг за новый поворот.

Тщедушный костерок дрожал под каплями дождя, как побитый пёс, Ингвару едва хватало тепла, чтобы не замерзнуть, о том, чтобы высушить одежду, он уже и не мечтал. Северянин кутался в плащ, тоже набрякший водой, и пытался отвлечь себя мыслями о предстоящем. Впереди ещё будут земли и города, новые люди, боги и языки, в конце концов, теперь все и правда будут заворожено слушать его истории у костров, и он ещё как прославится. Всё это не могло не тешить душу молодому человеку. Мыслей о прошлом он тоже не отгонял. Не отгонял образа Ануш и уже не пытался убедить себя, что не скучает по ней, не отгонял воспоминаний о друзьях, их лихих приключениях и вечерних беседах – простых или возвышенных, уже и неважно. Раз всё это было, надо сохранить это в сердце, идти дальше и не забывать смотреть на мир с жадностью, как говорил Гишеро.

Северянин вспомнил голову певца, перекатывающуюся по камням двинской улицы. Гишеро говорил, что понял мир, и мир от него избавился, посмеявшись. Интересно, что он сказал бы о мире после того, как ему отрезали голову. Ингвар поёжился, ему было жаль певца, но тот всю жизнь шёл именно к подобному концу. Может быть, не так уж и плохо умереть за то, во что веришь, прожив перед этим хорошую жизнь. Тем более что в Вальхаллу-то Гишеро не стремился… Тут уж христианский Бог явно мудрее богов отца, раз уж ему невдомёк, был ли в руке погибшего меч. «Все взявшие меч – мечом погибнут», – так говорит христианский Бог, но сами-то христиане, бывает, годами мечей в ножны не вкладывают. Вообще, со стороны может показаться, что христиане на слова своего Бога очень часто попросту плюют. Так Ингвару казалось ещё в Царьграде, затем у армян он в этом вновь убедился. Но только прожив с ними дольше, северянин понял, что именно поэтому они так много говорят о милосердии, потому что, если мир и правда устроен так, как они думают, надеяться им особенно не на что. Только на милосердие их Бога. Милосердие к немилосердным. Понял он это, если быть точным, днём раньше, когда читал Псалтирь.

Ибо исполнилась зол душа моя, и жизнь моя к аду приблизилась;

сопричислен я был с нисходящими в ров, стал как человек беспомощный,

среди мёртвых – свободный; как сражённые, спящие в могиле, о которых Ты уже не вспомнишь, и они от руки Твоей отринуты.

Положили меня во рве глубочайшем, во тьме и тени смертной…

Прочитав это, Ингвар содрогнулся, древний писатель взывал к нему точно из глубин Нифльхейма, столько ужаса было в этих словах. Нет, так не говорят, когда тебе плевать, так говорят от осознания своего несовершенства. Христиане не дураки, придумавшие себе правила, которые сами не могут выполнять, они просто замахнулись на то, чтобы стать такими же, как их Бог, а Бога они себе выбрали самого сложного. Или это Он сам их выбрал.

Северянин не знал подлинно, дошёл он до этих мыслей умом или же сердцем, но зато точно знал другое: если христианский Бог и есть, то его, Ингвара, этот Бог отверг. Юноша перебирал пальцами молоточек Тора на шее и вспоминал отца. Тому проще, он твёрдо верил в своих богов и в нити судьбы, сплетаемые норнами, а что делать Ингвару? Он слишком любил во всё вникать, чтобы продолжать верить так же, как отец. А христиане говорят, что боги его отца – просто демоны, ну или что их нет, что их выдумали его дикие пращуры-варвары. В то, что отец поклонялся демонам, северянин не верил, Ингвара с детства захватывали истории о богах, и тут уж он точно знал: помимо худого в богах немало и славного, и честного, и даже мудрого. Поэтому похожи они скорее не на демонов, а на людей. Но в этом-то и был их промах, чересчур уж они похожи на людей. После встречи с Богом христиан северные боги казались точно малыми детьми по сравнению с Ним. Он был слишком большой, слишком загадочный, слишком мудрёный; это самое «слишком» и становилось, пожалуй, главным словом в описании Бога христиан. Христиане предлагают сложный путь к сложному Богу, и теперь Ингвару не казалось это таким уж странным и неправильным, а грубая простота северных богов и богов его матери более не представлялась ему достоинством.

Но только этот Бог его отверг, и теперь северянин держал путь обратно, к Одину и Фрейе или же к Перуну и Даждьбогу. Унося с собой обиду на Христа, Ингвар решил, что, вернувшись к родичам, в память об отце он будет чтить его богов и так поставит в этих терзавших его изнутри метаниях точку. Тут взгляд его упал на сверток с книгой. «Нет, – подумал он, – вера отцов не помешает упражняться в чтении».

За потоками дождя под серым небом ряды горных хребтов стали похожи на складки грязного дорожного плаща. Дождь то накатывал, то ослабевал, иногда вместе с водой налетал ветер, иногда сквозь прорехи облаков воровато щурилось солнце, но небо тут же вновь укрывало его лохмотьями туч. Ингвар смотрел, как капли воды пришибают к земле желтоватые увядающие травинки, одно слово – осень. Как бы поздно она сюда ни приходила, всё равно не спрячешься. Осень – она как смерть.

– Верно, Парох? – обратился Ингвар к жеребцу, ища у него поддержки.

Конь стоял понуро, весь мокрый, дождь стучал ему по носу и разлетался мелкими брызгами в стороны, отвечать на глупый вопрос хозяина в таком удручающем положении конь не стал.

– Надо погреться нам с тобой где-нибудь, – вздохнул Ингвар, вставая и проводя рукой по холке. – А то околеем от холода или утопнем.

На этот раз конь одобрительно ткнулся мордой в плечо варягу – совсем другое дело ведь. Ингвар взобрался в седло, мокрая одежда неприятно липла к телу и тяжело давила на плечи, оставив костерок угасать самостоятельно, северянин тронул коня и поехал дальше. Сегодня он хотел спать в тепле и под крышей, поэтому решил, что остановится в ближайшей деревне. Дорога дрожала частыми спусками и подъёмами – в этих краях обычное дело, но дождь скрадывал великолепные виды, заставляя больше смотреть под копыта коня. А там, меж камешков и валунов, вниз бежали струйки воды, и их весёлый бег вступал в спор с унылым однообразием ливня. По краям дороги иногда попадались крест-камни, хачкары, на которых причудливые, точно живые узоры сплетались в резные христианские кресты. Эти плиты из базальта и туфа точно дышали древностью, водяные струйки перескакивали по изгибам и линиям, которые ещё помнили тепло рук резчика, создавшего из безликого куска скалы образ Животворящего Древа Господня.

Ингвар трижды начинал надеяться на милость стихии и сухой плащ, но всякий раз тщетно, покуда на его пути не возникла маленькая деревенька. Она появилась неожиданно, точно из-под земли, взяла и выросла в одной из низин после долгого спуска. Хижины, хлевы, соломенные заборы, увитые пожухлым плющом, улочки с огромными лужами – место дышало миром и, из-за серости погоды, некоторым унынием. Северянин спешился и постучался в калитку одного из первых дворов, ему никто не ответил, и тогда юноша толкнул её и вошёл внутрь. Навстречу ему от двери дома вышел старик с рогатиной в руках.

– Ты кто такой? – неприветливо крикнул он.

– Мне нужен ночлег, – ответил Ингвар, пытаясь выговаривать слова как можно правильнее и принимая самый дружелюбный вид из возможных.

Старик смотрел на варяга с опасливым сомнением.

– Ты христианин?

– Я воин царя Ашота Ерката, – не растерялся Ингвар.

Старик всё равно смотрел на северянина без особенной радости, но всё-таки ему было важно не столько, христианин ли гость, сколько, не мусульманин ли он. Утверждение о службе царю Ашоту слегка успокоило хозяина, и он кивнул:

– Входи.

Коня отвели в хлев, насыпали ему сена и даже дали моркови, Парох восхищённо стучал копытами и мотал мордой от такого лакомства, Ингвара же проводили в дом. Жилище выглядело бедно: стены из грубого камня, крыша из соломы с глиной, но кроме главной комнаты с отверстием в потолке и вмазанным в пол тониром к основному зданию была пристроена кухня и даже комнатка для гостей. На последнюю старик указал северянину и дал ему сухую одежду, чтобы переодеться. Ингвар принёс с собой походные мешки с вещами, среди которых было запрятано и серебро, их он положил у изголовья постели, прикрыв плащом; из отсыревшего тряпья он не забыл извлечь кольчугу, чтобы та просохла и не поддалась ржавчине. Закончив с этим и ощутив приятное тепло сухой ткани, Ингвар вышел в глхатун; за столом его ждал старик, краем глаза варяг заметил женские тени, скользнувшие за перегородку, но глазеть не стал – старик и так был не слишком любезен.

Хозяин ждал его за столом, в глиняной миске дымилась похлёбка, въевшийся в стены от чёрной протопки запах гари добавлял этому зрелищу ещё больше уюта. Пока Ингвар ел, хозяин хранил молчание, когда миска опустела, старик пристально посмотрел на северянина, неодобрительно повёл бровями, не увидев на шее креста, а затем промолвил:

– Сыт?

Ингвар кивнул:

– Спасибо, отец.

– И как тебя, нехристя, занесло к царю на службу?

Дед смотрел сердито, но северянин уже понял, что это скорее способ отношения к миру, чем неприязнь к гостю. Поэтому он рассказал в общих чертах, что прибыл издалека, оказался полезен царю и остался до поры.

– Все там до поры, у меня двое сыновей так и не вернулись, теперь вот из шестерых внуков трое за князей бьются… Тоже до поры.

– А за кого бьются?

Старик сухо закашлялся.

– И за царя Смбата бились, и за сына его, нынешнего царя, значит, и за дядю оного, который в Двине нынче, а сыновья так и вовсе – с царём Ашотом, дедом нынешнего, в походы ходили и хаченским князьям служили, – черты лица хозяина расслабились, он усмехнулся Ингвару почти дружески. – Вон до каких лет Бог дожить сподобил, за какие заслуги – и не знаю.

С этих слов разговор между ними начал складываться. Звали старика Варужан; на вопрос о домочадцах он уныло махнул рукой:

– А, бабьё одно по лавкам; в доме хозяин – внук мой старший Меружан, но он по княжьему зову пошёл вместе с войском в Сюник арабов выгонять, вот я и остался за главного. Другой внук, тоже Варужан его звать, он так и вовсе давно к царю в дружину подался – горазд мечом махать потому как. Есть ешё Арташ, Артак, ещё один Меружан и ещё один Варужан… Дочки, внучки – все уж при мужьях давно, а сам я теперь за правнуками гляжу…

В именах Ингвар напрочь запутался, но старик Варужан уже пустился рассказывать ему, что один из внуков был на царской свадьбе, что два его правнука десяти и двенадцати лет от роду сами вдвоём отогнали огнём волков от стада однажды, а пастуший пёс Размик недавно обезумел и до полусмерти искусал соседа Тиграна, после чего Варужану пришлось прибить пса камнем. Истории про волков, стада, деревенские радости и печали следовали одна за другой, казалось, старику надо было выговориться. Он доживал свой век, мужчины пропадали на войне или работах, а он следил за женщинами да детьми; Варужан и сам сначала не предполагал, как нужен ему такой вот незваный гость. Когда северянин достаточно узнал о здешних событиях и нравах, настала и его очередь рассказывать. Всё с той же страстью Варужан интересовался подробностями распри в доме Багратуни и слухами об арабских победах на юге. Новости были не самые приятные, но старик взволнованным не выглядел.

– Опять нахарары грызутся, – прицокнул он языком и добавил: – Что те псы, всё неймётся им, вот дела, я жизнь прожил, а ничего не поменялось. Ну да не грустить же из-за этого, уж бывало и хуже.

Дождь на улице перестал, но зато ветер усилился, он разогнал облака, и теперь в дыру в кровле, через которую уходил дым, как холодные драконьи глазки, заглядывали звёзды.

– Бывало и хуже, – повторил Варужан, протягивая слова.

– Расскажи, отец, а? – попросил Ингвар, и голос его прозвучал хрипло, как будто ни с того ни с сего он заволновался. – Может, и мне легче станет.

– Чтоб легче стало, тебе понять надобно, что, кому победить, кому проиграть, одному Богу известно, а уж он со своими делами и без нас справится, нет у тебя власти над этим. Потому если самому стыдиться нечего, так и грустить не нужно. А мои годы были ещё в те времена, когда над нами и царя не было, а магометанский амирапет ещё крепко власть над землями держал, и даже местные его слуги исправно ему подчинялись. Да и князья, что Арцруни, что Багратуни, тогда ещё волками друг на друга не скалились. Я был твоих лет, когда князья привели отряды со всех уголков Армении и наломали кости арабским эмирам, – Ала и Муса их звали. С тех пор не один десяток лет прошёл, много чего случилось со мной и много чего я уж и забыл напрочь, но тех деньков я никогда не забуду. Тогда и покрепче тебя был в плечах, пожалуй; топора такого видного не имел, но с копьём управлялся, дай Бог каждому… Мы шли за ними и не чувствовали усталости, пока у одной деревеньки – она звалась Арчуч – не стукнули их так крепко, что едва ли пара сотен магометан спаслась. Я, парень, до сих пор помню солёный привкус под языком, и как мозоли на пальцах болели, и как солнце в тот день глаза резало…

Блёклые, как чашка воды, глаза старика на пару мгновений налились краской и точно блеснули молодой силой, но потом погасли снова. Он уставился в тёмный угол комнаты, будто забыв о госте. Ингвар ничего не говорил хозяину, тот, вдруг встрепенувшись, продолжил рассказ:

– Тогда я молодой был, счастливый, как медведь весной… Прекрасно к победе руку приложить, на всю жизнь потом душу греет. А после я хотел вернуться домой, жениться и уж детям эти байки рассказывать. Но обернулось всё иначе, а наши победы оказались и не концом вовсе. Про то, как случилось, что арабов бить стали по всем нашим землям, спроси у кого поумнее, я-то знать не знаю, но видать, у всех уже по самое горло сидели подати их да хозяйское поведение. Когда везде запылали магометанские дома, блеснули ножи, амирапет беспокоиться начал. Я ещё домой не успел вернуться, как из самой Самарры с несметным войском халиф прислал своего человека по имени Буга, верного, как цепной пёс, и злобного, как волк в клетке. И тогда хорошо бы ему всем миром ответить, как за год-другой до этого, но князья друг друга понять так и не смогли. Спарапет Смбат с Бугой договориться пытался, другие по своим родовым крепостям разбежались, да так поодиночке и побили их всех. Во всей этой неразберихе я оказался под знаменами Гургена Арцруни, васпураканцы Буге много крови попортили, но потом он князя Гургена на переговоры выманил и обманом схватил, и все мы по горам рассеялись. Так я с небольшим отрядом и зимовал и весь следующий год в горах провёл, покуда Буга из страны не ушёл, а уйдя, он с собой добрых десятка два нахарраров знатнейших увёл в магометанскую столицу, где, как рассказывали, все они приняли мученическую смерть за отказ от веры отречься. Так этот самый Буга всю землю нашу на три локтя вглубь кровью залил, высокие дома без отцов и наследников оставил, их пашни и виноградники своим воинам отдал. Худо было? Ещё как худо, а вот поди ж ты, я ещё седым не стал, как князья Багратуни себе царскую корону получили и магометан со всех концов выгонять начали…

Дед встал со скамьи и наполнил кувшин водой из глиняной бочки, затем налил себе в чашку, выпил залпом и обратился к Ингвару:

– Ты как, наелся хоть?

Северянин кивнул:

– Спасибо, отец. А чем дело кончилось? Как ты вернулся-то сюда?

Варужан опустился на лавку напротив кувшина с водой и налил себе ещё.

– Я сюда и не возвращался.

Он провёл морщинистой старческой ладонью по глазам и осушил чашку вновь.

– Когда добрёл я до своей деревни, она дальше, в Хачене была, то ничего уж кроме головёшек обугленных не нашёл. Ни деревни не нашел, ни людей. Ни отца с матерью, ни сестёр, из трёх братьев один только выжил, и то, как узнал он, что из всей семьи только мы с ним и остались, так чуть умом не тронулся. Ну а я – я ж хотел жениться, да вот Ануш…

– Невесту Ануш звали? – вздрогнул Ингвар.

– Да, так и звали, я всё пытался узнать, может, жива и в полон её увели, да не вышло ничего, искал, да не нашёл.

Старик остановился, он вновь смотрел куда-то сквозь Ингвара, но глаза его, напротив, теперь поблекли ещё сильнее.

– Потом вот сюда пришёл, корни пустил, да видишь, как крепко, до сих пор держусь, – усмехнулся он наконец.

Ингвар молчал, он понимал, что какие б слова ни выбрал, всё равно будет звучать неискренне.

– Ну что, стало тебе легче? – спросил Варужан.

– Стало, – соврал Ингвар.

Ночью, лежа на постели, Ингвар слушал, как за стенами дома лупит по плетню и дорожным камням дождь. Кровля набухала влагой, и воздух в гостевой комнатке становился сырым и холодным, северянин всё ворочался под кисло пахнувшей овчиной, раздумывая об услышанном. Тревога вновь ударила в его душу, как некогда таран в двинское ворота; тревога – вечный спутник тех, кто потерял своих богов и не обрёл ничего взамен. Тревога может на время спрятаться, она может быть незаметна со стороны, но всякий раз она способна вновь выползти на свет и обрести силу даже от незначительного удара. Ингвар отогнал тревожные мысли. Все, кто стал ему близок, свою судьбу выбрали сами, так пускай же примут её.

Наутро вновь светило солнце, в его лучах серо-коричнево искрилась прибитая дождём пыль. Северянин облачился в свою дорожную одежду, с облегчением ощутив, что за ночь она высохла и ему не придётся преть в мокром. Варужан вышел проводить его один, Ингвар так и не увидел никого из его домашних. Старик дал ему всякой снеди и напутствовал словами:

– Поезжай осторожно, лучше уж голову сбереги, а дело твоё подождёт, если что.

Пароху он напоследок сунул в зубы ещё одну морковку.

Ингвар поклонился, поблагодарил хозяина за постой и сел в седло. В своей комнате на лавку он положил три серебряных дирхема; зная, что дед ни за что не захочет взять, северянин решил их просто оставить, когда найдут – он уже далеко будет. Пустив коня шагом, Ингвар спокойно выехал из деревни. За плетнями жители уже давно начали работу, но на юношу никто внимания не обратил.

Ингвар ехал щадя коня, но и не слишком медленно, в общем, так, как ему было удобно. По сторонам то горы скребли облака вершинами, то разливались желтеющие луга, по которым плясало солнце. Небесные тени бежали по земле, обгоняя всадника; в небе порой северянин замечал парящих орлов, о человеке вокруг напоминали лишь редкие хачкары, хотя Ингвару и казалось, что эти кресты породила сама здешняя земля. Весёлые быстрые речки северянин переходил вброд, после обсыхая возле огня; жары больше не бывало, а воздух иногда становился таким свежим, что напоминал Ингвару родные места. Одолеваемые пространства юноша коротал в беседах с самим собой, изредка привлекая в качестве собеседника Пароха. Конь слушал внимательно, но ничего не отвечал, однако по глазам животного Ингвар читал, что новый чудной хозяин ему нравится.

Земля была пуста, то ли здесь никто и не жил, то ли люди сбежали от нынешней или прежних воин. Здешние люди знали много жестокости и крови, хотя «А где не знали?», – думалось Ингвару. Отец ушёл из родных земель почти мальчиком из-за кровной вражды, но и в Ладоге, и в Новгороде, и в Киеве, и в дикой степи, и в Царьграде всё сплошь одно и то же, люди кровь, что водицу, льют. Где-то меньше, где-то больше, однако льют-то везде. Но язычники научились этому радоваться и даже находить в этом счастье, а христиане плюются, «мир во зле лежит», говорят.

Ингвар скакал от христиан к язычникам, ещё не ударят морозы, как вокруг него уже будут те самые привычные белоголовые и русобородые варяги, полумесяцы драккаров и жареная морская рыба. Северянин вспоминал всё, что ему известно о ярле Энунде, с которым предстоит иметь дела, а известно ему было не так уж и много. Юноша помнил, как хмурился Хельг, когда Энунда избрали вождём, «бесчестный мясник» – только это и сказал отец, однако воле тинга подчинился. Выбор ярлов, впрочем, был вполне объясним. Энунд проявлял величайшую изобретательность в искусстве убийства и грабежа, а в схватках отличался звериной храбростью. По слухам, он был сыном берсерка и прорицательницы из Хлейдра, говорили также, что у него было два брата-близнеца и обоих он убил, ещё не будучи и четырнадцати лет от роду, что ел раз в год сырым сердце волка, что он трижды крещён и всякий раз ради военной уловки, после же разорения города или монастыря он находил священника, совершившего таинство, и пронзал его мечом. Доподлинно о нём знали, что он нанимался и к ромеям, но был перекуплен арабами, которых в итоге тоже предал, путешествовал по далёким полуденным землям, выживал в жарких пустынях Блоланда и чуть ли не на самом дне морском. Но при этом всём от него никогда не отворачивалась удача, а он сам никогда не отворачивался от своих воинов, а потому множилась его дружина и множилась его слава, дурная ли, хорошая – велика ли разница.

В кровожадной бесшабашности Энунда Ингвар видел одновременно и пользу, и помеху для себя. С одной стороны, такого человека сложно будет убедить разумными доводами и даже кошели с серебром и подарки, которые юноша вёз с собой, вряд ли сыграют значительную роль. Но при этом сам замысел вполне мог прийтись свирепому варягу по душе, Ингвар знал, что грабежи прибрежных городков – это вовсе не то, чего ждут его соплеменники. Ширванский заговор, поддержка семейной и государственной распри, наёмный разбой – вот тут-то уж точно будет чем поживиться.

«Но поверят ли мне?» – эта мысль была навязчивей прочих. Ведь, почитай, для всего воинства он только зелёный отпрыск одного из погибших ярлов; хотя убедительные доказательства его правдивости теперь и бренчали в дорожных сумах у седла, для бывалых рубак, слепленных из морской соли и колючих северных ветров, мальчишка – заранее ненадёжный свидетель. Конечно же, история его путешествия и возвращения прибавит его словам веса. Конечно же, он попросит помощи у двоюродных братьев, родственников и друзей отца, в них недостатка нет, но в душе он особенных надежд на это не возлагал. Ингвар – не Хельг, обрасти славой и уважением товарищей он ещё не успел, с двоюродными братьями близко не сошёлся. Все они куда старше него, и каких-то явных преимуществ для их убеждения он не имел. Оставалось вопреки всему надеяться на серебро да на десяток друзей из молодёжи. Ингвар очень хотел, чтобы всё получилось, не только из-за помощи друзьям, это стало бы для него первым настоящим делом, привело бы к настоящей славе и уважению, сделало бы его настоящим наследником Хельга, помогло бы забыть горечь недавних расставаний. Когда возникают сложности на пути к познанию истины и обладанию желанной девушкой, слава и уважение кажутся не такой уж плохой заменой. Если же дело не получится, что ж, тер-Андраник и Ашот Еркат должны были понимать, что вероятность успеха не столь уж велика.

В мыслях юноша уже примерялся к титулу ярла и думал о собственных кораблях и дружине. Он старался думать, что эти вещи – нечто заведомо ценное, о том, смогут ли они залатать его душевную дыру, Ингвар знать не мог. Неоспоримая неслучайность всего сущего, сочетаясь с невозможностью искреннего поклонения старым богам, давила на его разум, ему вновь казалось, что он едет в обратную сторону от искомых ответов. Он путано утешал себя то открывающимися насущными возможностями, то словами тер-Андраника о жизни-путешествии, в котором важен каждый поворот, но что от этого толку?

Дни тем временем сменяли ночи, луна гналась за солнцем, тучи проливались на землю дождём, травы и цветы увядали, а за далёкими северными перевалами собирала силы зима. На дороге стали попадаться люди, армяне, вооружённые и хмурые, некоторые со следами недавних битв на лице и одежде. Северянин не заговаривал с ними, у этих людей теперь своя дорога, а у него своя; да и удручающий их вид заставлял юношу опасаться за сохранность своих ценных грузов.

На перекрестье дороги из Двина, которой ехал Ингвар, с той, что пролегала от Нахчавана, северянин нашёл небольшой постоялый двор. Когда-то здесь была ас-сикка – место, где гонцы халифа могли сменить лошадей по пути в Партав. С годами гонцы халифа стали появляться здесь всё реже, и лошадей держать перестали, остался лишь постоялый двор для путников и купцов – это пока ещё приносило прибыль. Местечко выглядело убогим: за неказистой каменной оградой нарывами торчали несколько обветшавших домиков, в одном из которых располагалась харчевня, а остальные отводились на постой проезжающим. Ингвар находке обрадовался, он уже порядком намёрзся, ночуя под открытым небом, и упускать возможность провести хотя бы одну ночь под крышей ему не хотелось.

Хозяин, домочадцы которого занимались тут всем: от готовки еды до выпаса скота, на вопрос Ингвара о ночлеге помотал головой, прикусив пухлую губу и выпятив вперёд три своих подбородка:

– Не-не-не, не получится. Занято всё, ратный люд в последние дни валом валит… Накормить – накормим, но спать негде, занято всё.

Северянин посмотрел в его маленькие маслянистые глазки и проникновенно произнёс:

– Мне любая крыша сгодится, хоть с конём вместе, – строить из себя гордеца он был не в настроении.

– С конём, говоришь? Хм… С конём найдётся, но заплатить всё равно изволь дополнительно.

Ингвару было чем платить, и он мог сделать это, даже не торгуясь, но сорить деньгами означало привлечь внимание, а сообщение о многочисленном «ратном люде» к этому отнюдь не располагало. Лучше он тихо отоспится за ночь после плотного ужина, а утром чуть свет его уже и след простынет, да и за коня ему так будет спокойнее. Потому он сперва существенно сбил цену и только после этого позволил проводить себя к стогу сена в стойле. Когда он проскочил за обещанным ужином в харчевню, там тоже незаметно сел в углу, подальше от лишних глаз. Впрочем, дела до него никому не было, за каждым из столов говорили о своём.

Северянин ел быстро, желая поскорее уйти, но его взгляд привлекли трое тёртого вида мужиков, сидящих через проход от него. Как и большинство присутствующих, они были одеты воинами, двое сидели к Ингвару спиной, и их ему было не разглядеть, а тот, который сидел лицом, наружность имел неприятную. Спутанные чёрные волосы, клочковатая борода, над переносицей свежий шрам, поверх одежды он носил большой христианский крест, а висловатые щёки и овальные безучастные глаза делали его похожим на старого, но злобного пса. Эта троица бесцеремонно пересчитывала на столе монеты и серебряные безделушки, с шумом, ничуть не опасаясь грабежа.

– Это снял, когда она дышала ещё, – говорил пёс с крестом, деловито вертя меж пальцев серебряное кольцо. – Хорошо, что дышала, а то с покойницы тяжело б было тащить, пришлось бы палец отнимать, оно и несложно хоть, да кровью бы перемазался… А потом она сама и кончилась, хорошо, что добивать не пришлось.

– То-то и оно, что хорошо, ты ж не Овик, чтобы женщин добивать, – сипло просвистел один из его собеседников.

– Я не добивал, она отдавать не хотела и с ножом кинулась. Ты б что сделал? – равнодушно пробормотал третий, судя по всему, Овик.

Душегубы общались, иногда переругиваясь, иногда перешучиваясь, обсуждали свою кровавую работу, и, не особенно скрываясь, говорили о замыслах на будущее.

– И всё-таки вовремя мы утекли, – всё тем же деловитым тоном говорил пёс-с-крестом (Ингвар для себя обозначил его именно так). – Не выстоит Смбатаберд. Не утекли б, давно бы уж ворон кормили…

Ингвар насторожился, название было знакомым. Северянин стал внимательно вслушиваться в разговор, по его обрывкам он смог понять, что перед ним бывшие ратники сюникского князя, после нескольких поражений решившие сменить воинское ремесло на разбойничье и пробираться подальше от пожираемых войной мест. А полыхали под арабской поступью уже и Сюник, и Хачен, и Геларкуни, неприступный Смбатаберд оказался в осаде, и поговаривали, что он уже пал. Но разбойников больше интересовали собственные дела, их беседа изобиловала кровавыми подробностями убийств, грабежей, насилия над женщинами, впрочем, часть добычи пёс-с-крестом всегда жертвовал церкви… Ингвар стёр со лба выступивший пот, встал из-за стола и направился к выходу. За свои дела христиане пускай отвечают перед своим Богом, это не его, Ингвара, дело. Но в Смбатаберде была Ануш.

– Уходить надо или на восток, в Партав, или совсем на запад и к югу, в Дамаск, – слышал северянин, уходя, голос пса-с-крестом.

– А зачем нам в Дамаск? – спрашивал Овик.

– А мечта у меня детская есть…

Ингвар вдохнул ночной прохладный запах осени и двинулся к стойлам, там он дал Пароху несколько кусочков хлеба и завалился в стог сухого сена, укутавшись потеплее. В кармане он мял взятый для чтения со стола оплавившийся огарок свечи; себя он чувствовал таким же огарком, услышанное за ужином помяло его, словно чьи-то грубые немытые пальцы. Он прекрасно знал и раньше, что найти в этих краях безопасный уголок теперь нелегко, а ещё сложнее до него добраться, особенно женщине. Но неприступный Смбатаберд внушал ему доверие, признаться, у него на душе отлегло, когда он узнал, что Ануш и Ани отправились именно туда, а не в столицу. Воинства Хачена, Сюника, Геларкуни и неприступные стены надёжнее почти что брошенного Еразгаворса, да и Ашот Еркат, покончив с мятежом дяди, вцепился бы в глотку Юсуфу со всей силой. Но провал под Двином перевернул всё с ног на голову, идти на выручку Смбатаберду было теперь некому, и защитникам оставалось надеяться лишь на крепость стен и остроту своих мечей. Ингвар убеждал себя, что его помощь в ширванских делах поможет и остановить Юсуфа, причём плод её окажется куда более долговечным, чем если он останется махать топором. И всё-таки мысли о призрачности таких ожиданий не давали ему покоя – с каждым днём пути северянин всё яснее сознавал размах поражения Ашота Ерката. От царя отвернулись вассалы, от него уходили воины, а на древнем двинском престоле сидел его родич, который, в конце концов, устроит нахараров не меньше, чем сын царя Смбата. Чем бы ни обернулась поездка Ингвара к Энунду, это не поможет осаждённому Смбатаберду. Даже если Ашот Еркат сумеет поправить свои дела, для них это будет слишком поздно.

А в Смбатаберде оставалась Ануш. Как Ингвар мог уйти к морю, не зная даже, жива она или нет? Выбросить любимого человека из головы сложно, но ещё сложнее попросту бросить его, оставить в смертельной опасности и потом до самого конца жизни гадать, а спасся он или нет. Воск меж пальцев Ингвара совсем размяк, северянин чувствовал себя не лучше. Что ему оставалось делать теперь? Задача, за которую он взялся, велика, но и боль, перемешанная со злостью и коптящая его душу едким ядовитым дымом, не меньше. Уснуть бы, да не выходило, почитать Псалтирь – прихваченный со стола огарок пришёл в полную негодность, темень разогнать было нечем. Ближайший рассвет принесёт Ингвару необходимость тяжёлого выбора. Воспоминания обо всём разом одолевали, не давая вздохнуть, северянин вспоминал последний разговор с Ашотом Еркатом, рассказ старика Варужана, недавние затрапезные пересуды убийц и Ануш. Он больше не сдерживал воспоминания об Ануш, и только они прожигали густую темень, ночную и душевную, подобно той звезде, что привела восточных мудрецов к тем бесценным для христиан яслям.

Ингвар ворочался, сено под ним кололось и уже не казалось таким мягким, в конце концов усталость взяла верх и северянин заснул. Во сне ему виделся разбойник с крестом из харчевни и он всё говорил: «Езжай и ты в Дамаск, езжай в город», а за спиной у него горело тёмной синевой ночное небо и блестели серебряным шитьём звёзды. Когда первые лучи солнца стали пробиваться через щели меж бревнами конюшни, северянин проснулся, оседлал коня и поскакал на юг, к Смбатаберду.

* * *

Парох, за последние дни привыкший двигаться неспешно, выказывал некоторое удивление резкой перемене в хозяине. Ингвар гнал коня что было силы, делал короткие передышки, чтобы тот не валился с ног, и снова скакал во весь опор. Верхом он пролетал через горные речки, лески, лысые холмы и травянистые горки; северянин не знал точного пути, только направление, но людей встречалось немало, они подсказывали. Теперь попадались не только воины, но и арбы с женщинами, детьми, стариками и нехитрыми пожитками – спасаясь от войны, много не заберёшь. Ингвар придерживал коня и вглядывался в лица бегущих, надеясь найти среди них знакомое, но безуспешно. Рубахи, кафтаны, халаты, платки, штаны; хмурые брови, сжатые рты, серьёзные глаза и ни единой близкой черты…

На вопросы северянина беженцы отвечали скупо, смотрели на него, как на выжившего из ума. Он один ехал на юг, когда все бежали оттуда. Пробыв в седле до темноты, Ингвар свернул с дороги, развёл костер и завалился рядом с ним. Долго он следил остановившимся взглядом за колдовским плясом искр; голова болела, точно через правый висок из неё хотел выбраться цверх с молотком. Ингвар уснул, но спал беспокойно, наутро он проснулся весь в поту с по-прежнему раскалывающейся головой, да ещё и живот крутило. Варяг вновь сел верхом и понёсся по дороге, Смбатаберд был совсем близко. Встречный люд рассказал северянину, что крепость пока держится, хоть и в осаде. Это взбодрило его. Однако вскоре ему поведали и о пришедшем не так давно царском отряде, основная часть которого отправилась на прорыв к крепости, а другая, в которой остались женщины, раненые и больные, должна была двинуться обратно, искать места менее опасные. Говорили, что вторая часть отряда оказалась зажата в одной из местных деревенек, у которой и названия-то никто вспомнить не мог. Утверждать наверняка, что сталось с теми людьми, никто не брался, но дорогу Ингвару указали.

Путь пролегал вдоль небольшой речушки с каменистым берегом, проехав некоторое время в раздумьях, северянин выбрал раскидистое дерево на возвышении и остановился. Он снял с коня сумки, спустился к воде и начал разбирать булыжники, пока не образовалась вместительная яма, туда он положил всё серебро, кафтан с зашитыми монетами, подаренный Ашотом Еркатом меч. Насчёт книги Ингвар долго сомневался и в итоге класть её в тайник не стал. В такой близости от воды она попросту размокнет и придёт в негодность, а на поиски другого места для тайника времени не было. Уважение варяга к книге за месяцы чтения возросло многократно, и он решил, пусть уж лучше она достанется кому угодно, но будет жить, а не раскисать навеки под камнями. Ингвар вновь спрятал свёрток с книгой в сумку, затем облачился в кольчугу, сел в седло и направился в сторону деревни.

С того самого утра, как он выехал из постоялого двора к Смбатаберду, он пребывал в возбуждённом состоянии ума, при котором невозможно никакое последовательное и глубокое размышление. Мысли сменяли друг друга, как пролетающие в скачке мимо кусты и деревья; юноша вглядывался в лица людей, следил за петляющей дорогой, и единственным сильным образом в его сознании все эти дни была сжатая до крови из-под ногтей рукоять топора.

И вот, показалась деревня, сколько их было, сколько безымянных селений Ингвар уже оставил позади, во скольких ел хлеб и находил ночлег… Судя по тлеющим углям домов и заборов, здесь ему уже не найти ничего, кроме крови и золы. Деревенька сугробом тающего грязноватого снега сползала в лощину; глядя сверху, Ингвар видел, как меж домов снуют вооружённые люди, кажется, арабы, он насчитал десятка два и сбился. Дозоров на въезде он не встретил, да и в целом на него даже не обратили внимания, арабы занимались своими делами. Чтобы и дальше избежать лишних взглядов, Ингвар спешился, кинул наземь плащ, оставшиеся вещи и пошёл к центру деревни. Повсюду лежали мёртвые тела: воины, старики, женщины; смерть в своей свистопляске прибирала всех, оставляя без внимания такие глупости, как возраст, пол или сословие. Победители собирали добычу: искали драгоценности, собирали мечи, стягивали с воинов кольчуги. Три араба сцепились между собой за новенькие, без царапинки сапоги одного из павших; ещё двое перебирали домашний скарб на пороге чьего-то жилища; какой-то юнец притулился на пеньке у околицы с окровавленным мечом на коленях и переводил остекленевшие карие глаза от одного мёртвого тела к другому.

Ингвар смотрел на покойников, и ничто в его душе не шевелилось, только одна мысль раз за разом: «Не она». Пройдя шагов сто, близ кособокой церквушки без купола Ингвар увидел посреди улицы двоих, склонившихся над телом девушки, они были увлечены снятием колец с её пальцев. Когда Ингвар приблизился, у него перехватило дыхание, вместо уже привычного «не она» в голове пронеслось: «Это Ани, дочь тер-Андраника». Северянин узнал её сразу. Глаза матери – они были прежними, только теперь наполнились тем самым мёртвым безразличием, как у девушки из леса, которую убил Фрелав. В два прыжка Ингвар оказался у тела, он с ходу рубанул топором по открытой шее одного из склонившихся, лезвие отделило голову от плеч, замесив дорожную грязь с кровью. Второй успел вскочить, но поздно, топор варяга, описав в воздухе петлю, прошёл через кольчугу и разрубил плоть араба от ключицы до грудины. К ним тут же кинулись товарищи со всех концов улицы, Ингвар, крепко сжав топор, встал над телом Ани, зная, что не ступит ни шагу. Он рубился со страстью, как всегда, разрубая лезвием кости, круша обухом зубы и челюсти, отбивая и нанося удары. «Погибель крова Одина!» – вопил он в исступлении, раскалывая щиты врагов; кольчуга и сноровка до поры берегли его от ран, сквозь шум схватки северянин слышал смутно знакомый голос, отдававший приказы на арабском. Тяжёлый удар рукоятью меча в скулу развернул Ингвара кругом и бросил на колени, тут же следом его ребра свело от удара сапога. Ингвар силился встать, но удары сыпались на него один за другим, его не пытались убить, его пытались забить до смерти. В какой-то миг десяток рук принялись стаскивать с него кольчугу; чтобы голова скорее пролезла в разрез ворота, её стали заталкивать туда ударами кулака в латной рукавице. Северянин хотел потерять сознание, но у него не выходило, он всё слышал, хотя чувства его и притупились. Затем его поволокли по улице, сопровождая пинками; протащив так пару десятков шагов, арабы бросили его за какую-то чёрную дверь.

В глазах плясали точки, звезды, искры и тёмные волны, уши слышали стук сердца, и каждый его удар пробивал виски болью. Ингвар сплёвывал кровь в темноту каморки; на мгновение он вспомнил тело Ани, но боль путала мысли, и едва ли не впервые в жизни он был этому рад. Прислонившись к стене, Ингвар просто сидел, пытаясь не шевелиться, текучее время счёту не поддавалось; северянин не знал, сколько он так просидел, трижды он забывался сном, но болезненным и прерывистым, скорее тревожной дремотой. Из-за шума в ушах он не слышал звуков с улицы, из-за боли и усталости не пытался выбраться.

Так он сидел, засыпал и просыпался, пока не ощутил, что боль постепенно притупляется, а сознание становится яснее. Он по-прежнему чувствовал себя отвратительно, но пребывал уже всецело в зримом мире. Оглядев узилище, он вдруг увидел, что в углу темнеет силуэт ещё одного пленника. Ингвар подполз ближе, глаза тем временем успели привыкнуть к темноте. В углу, так же привалившись к стене, сидел Ваган. Тряпьё на груди у здоровяка набрякло кровью, услышав Ингвара, он открыл глаза.

– Не сомневался… – слабо произнёс он, – не сомневался, что у дьявола будет твоё лицо.

– Что с Ануш? – выпалил, скривившись, Ингвар.

– Бог любит добрую шутку, – сипло тянул Ваган.

– Жива она?!

– Иначе как бы вышло, что твоё лицо – последнее, что я в этой жизни увижу…

Лицо Вагана светилось в темноте смертельной бледностью, Ингвар понял, что до рассвета здоровяку не дожить. В сердце варяга жалости к нему не было, Ваган – воин, он сам избрал свою судьбу, и смерть его будет достойной; куда важнее то, что он может сказать об Ануш.

– Я видел Ани, мертвецов по всей деревне, – снова начал Ингвар. – Уцелел хоть кто-нибудь?

Ваган долго смотрел в глаза варягу и как будто не узнавал его, затем забылся и перешёл на несвязное бормотание. Ингвар не знал, как привести его в чувство, он боялся, что неосторожным движением прежде времени разорвёт тонкие нити, связывающие душу Вагана с израненным телом.

– Жива, – проговорил вдруг Ваган, продолжив затем сбивчиво, но чётко. – Ты найди её… Бежала ночью… Ещё до… Я искал, не нашёл, а потом была сеча.

– Почему бежала? Куда? – разгорячился Ингвар.

– Не знаю. Грустна́ была.

Ингвар явственно ощутил, как оставляет его боль и возвращаются силы, надежда зажглась и, стало быть, не время для смерти и отчаяния.

– Ты найди её! – зашептал вновь Ваган уже со страстью. – Ты дурень! За её чистоту, коль она любит тебя, Бог, может, и твою душу спасёт!

Сказав это, Ваган вдруг корчась от боли стащил с шеи широкий деревянный крест и протянул северянину:

– На! Целуй! Клянись, что отыщешь! – почти хрипел он, выкатив глаза.

Ингвар взял крест, поцеловал и тихо проговорил:

– Клянусь.

Ваган повалился на спину в забытьи, вновь бормоча несвязные звуки и кряхтя, больше он в себя не приходил.

Ингвар сидел рядом, наматывая на палец кожаный шнурок креста, а затем распуская его обратно. Ануш была жива. Но куда она бежала? Почему? Кто надоумил её бежать перед самой гибелью отряда? Где её искать? Ответов на эти вопросы не было. Но за ними скрывалась её жизнь, и это было чудесно. На мгновение северянин даже забыл, что он в плену, обессилен и без оружия, однако память быстро вернулась вместе с неумолимой правдой: что делать дальше, он не знал. За стенами его тюрьмы – горы трупов, на дорогах арабские отряды и головорезы-разбойники; если Ануш нет рядом с ним, значит, и в живых её, возможно, тоже нет. А в каморке, кроме умирающего Вагана, не было никого.

Ингвар смотрел на крест и говорил про себя: «Послушай, Распятый, я взывал к Тебе из бешеных морских волн, и Ты спас меня, я молил Тебя перед битвой и остался жив. И всякий раз после я не верил, что это можешь быть Ты, и забывал обо всём. Когда я пришёл к Тебе и хотел попробовать Твою веру, пускай и не ради Тебя, ты отверг меня. Но сейчас я молю Тебя в последний раз, помоги мне. Я знаю, Ты ждёшь от людей любви к себе, но я пока ещё не могу Тебя любить. Однако если я потеряю теперь её, я не смогу любить никого. Я возьму этот крест как напоминание о своих словах, а Ты сделаешь, как сочтёшь нужным». С этими словами Ингвар надел на шею крест Вагана.

Ваган больше не дышал, Ингвар вытащил из-под воина какое-то грязное тряпьё, завернулся в него и уснул.

Разбудил его скрип качаемой ветром двери, за которой уже занялся серый осенний день, тянуло влагой. Вчерашняя боль не прошла, но стала заметно слабее, Ингвар нашёл в себе силы подняться на ноги. Бросив взгляд на мёртвого человека в углу, северянин вышел на улицу.

Деревня опустела, только тела убитых лежали то тут, то там, арабы ушли. Ингвар, прихрамывая, побрёл мимо сожжённых домов и поваленных плетней, за ночь изрядно похолодало, наступила настоящая осень. Одинокий серо-рыжий кот прошмыгнул под ногами варяга, забился под пожелтевший, наполовину затоптанный куст и оттуда недобро смотрел на человека. Ингвар внимания не обращал, он шёл к месту вчерашней схватки. Ани лежала всё там же, камни и земля вокруг блестели кровью, но тела своих мусульмане убрали. Ингвар присел рядом, несколько серебряных колец так и остались на её пальцах нетронутыми, он смотрел на неё несколько ударов сердца, а затем отвёл взгляд. В мёртвом девичьем теле есть нечто невыразимо печальное и несправедливое, Ингвар видел много мертвецов, и изуродованные тела павших воинов-мужчин вызывали в нём благоговейное уважение, но женщины – с этим ему было не смириться. Женщине не к лицу гибель, даже благородная.

Северянин знал, что тер-Андраник, скорее всего, уже отправил на поиски дочери людей и даже, возможно, Саркиса с Вараздатом, но сейчас ближе него, Ингвара, у Ани здесь никого нет. Пройдя до окраины селения, северянин нашёл нетронутыми свой плащ и свёрток с Псалтирью; Пароха и след простыл, наверное, увели с собой арабы. На обратном пути Ингвар осмотрел пару уцелевших домов, там ему попалась лопата со сломанным черенком и заступ; выбрав свободное место с наименее каменистой почвой, он принялся копать. От земли тянуло болезненной сыростью, Ингвара трясло, он глядел, как жёлто-чёрные комья вздергиваются из земли лопатой и почти бесшумно разлетаются в стороны рядом с могилой. Когда с этой работой было покончено, северянин сел на образовавшуюся сбоку грязную насыпь и хрипло закашлялся. Он глядел на свои драные, изрезанные клинками сапоги, на которых через дыры поблёскивали вшитые железные полоски, на пятна крови, разбежавшиеся по всей одежде, и снова не мог представить, что же делать дальше. Переведя дух, он снова взял лопату и принялся копать ещё одну могилу. Он погрузился в землю уже ниже колена, когда вдруг услышал вопрос:

– Помощь нужна тебе? – голос был так знаком, что аж нутро сводило, а язык, на котором он говорил, Ингвар не слышал, казалось, целую вечность.

– Леший тебя забери! – выдохнул Ингвар, обернувшись.

У края могилы стоял Рори собственной персоной, в цветастом арабском халате и с мечом у пояса. Из мёртвых восстал, не иначе.

– Так помочь тебе? – вновь спросил он, хитро щурясь.

– Да, давай, – ответил Ингвар, кидая ему лопату.

Ингвар выбрался из могилы, а Рори в неё залез, брезгливо стараясь не замараться. Пока пропадавший и нашедшийся копал, Ингвар мастерил из попавшихся под руку палок два креста. Когда оба закончили, Рори кивнул на сделанные другом кресты и на крест у него на груди:

– Так ты христианин теперь?

– Да, – ответил Ингвар.

– Ну и как?

– Пока не понял.

– А Бог-то у них один или трое? Тебя это занимало, помнится.

– Един, в трёх лицах.

– А, ну всё ясно с тобой.

– Да, для варварского ума это может показаться сложным.

Затем оба замолчали, Рори ещё немного лениво поковырял землю, Инвар просто уставился вдаль, раздумывая. Так они неловко мялись довольно долго, покуда Ингвар, не выдержав, не спросил:

– Какая дурь тебя тогда понесла, скажи на милость?

Рори положил лопату, и, уже не заботясь об одежде, сел на краю могилы, свесив ноги вниз.

– Думал, ты уже и не спросишь, – усмехнулся он. – На самом деле, всё до стыдобы просто – я жрать хотел. Подумал, метнусь до рощи и обратно, сорву с десяток плодов, никто и дёрнуться не успеет. Но не сложилось, на полпути меня приняли, да так, что я и меча достать не успел. Скрутили, пасть заткнули и отнесли в какое-то тёмное место. Потом пришли, стали мне втолковывать, что вас всех спровадили к Одину в чертог, а мне дорога или следом, или с ними, если захочу быть полезным. Что они мне говорили, я понимал с трудом, вернее даже, не понимал вовсе, всё тебя вспоминал, но потом навострился. Сперва, когда про вас сказали, я думал: перережу их всех во сне, стыдно было, себя винил…

– А разве зря винил? Нас на ровном месте с коней порубили, – перебил его Ингвар.

Рори повинно закачал головой:

– Не зря, не зря, я виноват, нет и спору никакого. Да только нашли нас не из-за меня. За это Фрелаву спасибо скажи. Девку, которую он подстрелил, нашли, тогда и на след наш вышли, но не будь дураки, не полезли через лес, а обошли по дороге верхом, у них там встреча важная была, и когда про нас узнали, то перепугались не на шутку.

– Остался бы на месте – мы б через горы от них ушли.

– Может быть, и ушли бы, да может быть, и нет, – Рори пускал меж пальцев сырую землю. – Они тайн своих выдавать не любят, потому и в горы бы за нами пошли, а места те им известны куда лучше, чем нам. Но спорить и отпираться не буду – я виноват… Слушай, на тебе лица нет, думаю, ты голоден не меньше, чем я в тот день…

Рори встал, дошёл до брошенного на землю мешка и извлёк оттуда хлеб, яйца и вяленое мясо. Первоначальная злость на Рори начала отпускать Ингвара; ему и самому казалось, что в смерти той девушки в лесу было что-то неотвратимое, а всё, что случилось после, произошло бы в любом случае. Но темнота в душе не рассеивалась. Пока он ел, Рори продолжал рассказ.

Он поехал с арабами, которые разделились на несколько отрядов, и вскоре решил для себя, что месть может и подождать, а когда перед ним поставили вопрос о принятии их веры, он, недолго думая, согласился. Возможность отправиться на невольничьи рынки его особенно не прельщала, тем более что после предложения новых «друзей» открывались возможности и поинтереснее. Ему дали меч, и в нескольких боях он неплохо себя зарекомендовал, кстати, с армянами ему приходилось и биться, и сотрудничать. Однажды его отправляли сопровождать человека из ближнего круга востикана Юсуфа на переговоры с каким-то армянским князьком, который грозился отравить своего отца, государева тестя, и расстроить их прежний союз с Ашотом Еркатом, но, по слухам, ничего из этого в итоге не вышло. Были и другие армянские князья, их истории казались варягу куда скучнее, а кроме князей встречались и перебежчики, соглядатаи, торговцы, так что Рори даже умел слегка по-армянски объясняться. Случались у него дела и с посланниками из Ширвана, те спрашивали его совета, как быть с угрожающим их земле войском северян. Тогда была возможность бежать к своим, но Рори решил подождать. В последних битвах против сюникцев Рори снискал такое расположение новых единоверцев, что ему доверили два десятка воинов, с которыми он подавлял остатки сопротивления в окрестных деревнях. Сюда же он пришёл в составе куда более внушительного отряда, и после кровавой битвы его оставили собирать добычу.

– Тебя я узнал сразу, – сказал он со смешком. – Во всех девяти мирах не найдётся второго воина, так управляющегося с топором. Я не мог тебе помочь, поэтому ограничился тем, что попросил отделать тебя хорошенько, но оставить живым…

– А Ваган? – спросил Ингвар.

– Тот здоровяк? Нет, его в бою ранили, когда мы сюда с тремя сотнями пришли. Нами командовал Захир, родом он откуда-то едва ли не из самых Синих Земель, тем, кто хорошо бьётся, он всегда предлагал их веру принять. А тот медведь бился на славу, но ранен был серьёзно. Захир – человек не из жалостливых, поэтому велел его перевязать и запереть под замок, выживет – лечить дальше, помрёт – туда ему и дорога. А когда Захир ушёл, про тролля этого забыли, всем не до него стало. И не до тебя. Сбор добычи – дело куда как интереснее. Сегодня, когда мои два десятка уходили, я заглянул к тебе и дверь оставил открытой. Своим сказал, что переусердствовали они, до смерти забили, ну и наказал, кого надо. Все поверили, потому что среди моих людей и курды, и персы, и армяне, веру Пророка принявшие, жизни лишают с лёгким сердцем – главное их достоинство. Потом, на пути уже, я оставил за главного одного араба, он цепкий и видит всё, ворон Харбарда, не иначе, мне кажется, его и в отряд поставили, чтобы за мной присматривать. Сам же сказал, что у меня ещё встреча назначена, я в таких делах много раз бывал с тех пор, как с магометанами сошёлся, поэтому никто и не удивился. С собой взял ещё одного воина в сопровождение, тоже араба, чтоб никто подозревать не начал.

– И где он?

– В речке, я ему по дороге глотку перерезал. Вот и вся история.

Ингвар встал на ноги и отряхнулся, история Рори оказалась полна внезапных откровений и вопросов. Чтобы подтвердить один из них, он спросил:

– Ты встречал Мансура?

– Одноухого? Да, видел раз-другой, – кивнул Рори. – Он, кажется, не особенно мне доверял, поначалу уж точно, но потом отстал.

– Не спрашивал его об остальных?

– Его нет, но других спрашивал. Говорили, как один, что всех перебили. Но и тебе, небось, тоже. Однако мы-то вот, друг перед другом стоим…

В задумчивости Ингвар покивал головой, это значило, что и отец мог остаться в живых.

Ингвар провёл грязной ладонью по лицу и растрёпанной бороде, оглядел могилы и удовлетворённо кивнул. Затем он подошёл к телу Ани, взял её на руки и осторожно понёс к раскопанной земле, руками он чувствовал прошедший через всю её спину след булатного клинка.

– Красивая, – проговорил Рори, когда Ингвар опустил девушку вниз. – Из-за неё ты здесь?

– Нет, – глухо отозвался тот. – Позже об этом, ладно? Пойдём, поможешь мне.

Северяне отправились к домику, который недавно был темницей Ингвара, там они с двух сторон подхватили грузного Вагана и потащили его в последний путь. Когда с этим покончили, Ингвар застыл у могил в нерешительности – он не мог взять и просто так их закопать. Он смотрел на Ани и не мог представить, что она будет лежать здесь одна, вдали от всех близких ей людей, среди разорённого села мертвецов и с ней не останется ничего родного и тёплого. Тогда он понял, что должен сделать. Развернув свёрток, он положил девушке на грудь Псалтирь, подаренную ему тер-Андраником.

Для Вагана у Ингвара ничего не было, да и сердце варяга по нему тоской не полнилось. Однако даже крест могучего воина висел теперь на шее у северянина, Ингвар решил, что взамен он оставит давно пылившийся в кармане крестик, полученный от девушки на постоялом дворе, когда он едва не расстался с жизнью. Это будет честно.

Могилы закопали, Ингвар воткнул в каждую по неловкому кресту из веток, теперь настала пора подумать о живых.

– Надо нам с тобой уходить, мои, конечно, ещё долго не спохватятся, они ж добычу везут, но задерживаться не стоит, – Рори торопливо огляделся, затем прибавил виновато: – Прости, топора твоего забрать не смог, чтоб подозрений не навлечь.

– Это всего лишь кусок железа на деревяшке, – улыбнулся Ингвар.

Рори недоумённо пожал плечами.

Пара арабских скакунов ждала их у разграбленной церквушки, один принадлежал Рори, а другой, прежде носивший его неудачливого спутника, отошёл Ингвару. Юноша жалел о расставании с Парохом, конь был смышлёный, и Ингвар успел к нему привязаться, но сейчас это меркло в сравнении с делами поважнее. Инвар не знал, где искать Ануш, если она бежала верхом, то её в здешних краях уже и след простыл, если шла пешком, то наверняка затерялась в толпе бегущих от военных пожарищ. Обсуждать дальнейшие действия с Рори имело смысл только после того, как тот услышит историю Ингвара, поэтому, когда они выехали из деревни, Ингвар начал свой рассказ.

Рассказывал он просто, ненужные подробности опускал, хотя и ничего существенного не утаил. Рори он доверял, диковинный наряд (впрочем, не диковиннее его собственного) не изменил сущности его друга, тот по-прежнему был способен на глупости и вещи легкомысленные, но своего бы не предал. Винить его за спасение собственной жизни Ингвар не мог.

Рори особенно интересовался историей о мусульманах, пытался вспомнить и опознать знакомых; по описанию он узнал Арифа, когда речь зашла про Ису, то попросил рассказать о нём подробнее.

– Кажется, помню такого! – воскликнул он. – Подходил ко мне, всё расспрашивал, откуда я, утверждал, что встречал моих земляков. Но про тебя ни слова не сказал…

– Так что ты не первый мусульманин, помогший мне сбежать из плена, – сухо заметил Ингвар.

Заинтересовал Рори и рассказ об уроках тер-Андраника, Ингвар ещё больше потеплел к другу, когда услышал в его вопросах искреннюю радость. Рори помнил, как Ингвар беспросветно мечтал изучить грамоту, и теперь от души радовался его удаче.

– Одно хочу сказать, – усмехнулся Рори. – Я видел тебя с топором, ты не разучился его держать, и это отличная новость.

Когда Ингвар коснулся содержания их уроков и бесед, Рори также с усмешкой спросил:

– Это тогда ты уверовал?

– Нет, – Ингвар сказал это таким жёстким тоном, что его друг осёкся и перестал задавать вопросы вовсе.

К рассказу об Ануш тот уже отошёл, однако ничего не говорил и лишь улыбался с деланным умилением. Ингвар не стал скрывать и отравление Севады – последние события сделали бессмысленной эту тайну. Более того, Рори сам своим рассказом ненароком вскрыл подробности заговора. Когда позади осталось описание вылазки в Двин, битвы, одинокого и незавершённого пути Ингвара в Ширван, Рори стал абсолютно серьёзным.

– Итак, – начал он, – мне теперь осталось только понять, возвращаемся ли мы к своим или остаёмся здесь, искать Ануш.

– Сейчас поймёшь, – проговорил Ингвар, останавливая коня и спешиваясь.

Они двигались вдоль берега реки и достигли того самого дерева, которое Ингвар выбрал знаком для своего «клада». Спустившись к воде, варяг разобрал камни, извлёк кошели с серебром, пояс с драгоценностями, кафтан и подаренный Ашотом Еркатом меч. Не торопясь оделся, опоясался мечом, вновь надел поверх кафтана крест, затем принялся раскладывать перед другом мешки, обращаясь к нему со словами:

– У меня есть предложение, оно же будет и ответом на твой вопрос. Ближайшие несколько дней мы проведём в дороге вместе, а потом разойдёмся. Ты отправишься к ярлу Энунду, взяв с собой серебро, драгоценности, и постараешься убедить его помочь шаху Абу сесть на трон вместо шаха Али. У тебя это выйдет куда лучше. А я останусь и буду делать то, что действительно должен. Твоё появление – это ответ на мучивший меня вопрос, и теперь я знаю, как правильно.

Рори смотрел то на мешки, то на друга, то на серебряную пену бегущей мимо речки, потом он откашлялся и неожиданно рассмеялся:

– Вы глядите на него! – хохотал Рори. – Он решил, как правильно! Ну хорошо, хоть меня спросил!

Затем он остановился и продолжил уже серьёзно:

– Я рад, что ты находишь ответы на свои вопросы, но только вот меня это предложение не устраивает. Норны завязали мои нити настоящим крепким узлом, и я не для того выбирался и выпутывался из него, чтобы, встретив тебя, помахать рукой и улизнуть с деньгами. Да ты представить себе не можешь, как я обрадовался, когда увидел, как ты играешь в дровосека с моими воинами, когда я услышал «кров Харбарда»… Поэтому я помогу тебе найти, что ты ищешь, а потом мы уйдём на восток вместе.

Ингвар покачал головой:

– Если мой поиск затянется? А после я, быть может, и не захочу уходить на восток…

Рори уже давно ходил кругами, пиная прибрежные камни. Он принялся доказывать Ингвару, что тот делает глупость, описывать, какое их ждёт будущее в случае удачи предприятия в Ширване, повторяя, впрочем, те же образы, о которых ранее думал Ингвар. Ругательства сменялись уговорами, а доводы – скоропалительными заявлениями, но Ингвар был непреклонен. Истратив все слова, Рори сел на камень, махнул на друга рукой и проговорил:

– Ну, сын Хельга… Ты действительно сын Хельга… Такой же упёртый! – он помолчал, провожая взглядом падение пожелтевшего осеннего листа, и добавил: – Мне что, тоже на шею крест надеть надо, чтоб ты меня послушал?

Ингвар куснул губу в полуулыбке.

– Не поможет. Если тебе крест на шее самому не нужен, так и никому другому тоже.

Рори насупленно отвернулся. Потом он заговорил снова, уже спокойно, так они всё-таки сумели договориться. Решили, что вместе будут искать Ануш две недели, если не найдут, то Ингвар продолжит поиски, а Рори отправится на побережье с серебром и Ингваровым делом.

Верхом они вернулись на дорогу, и потекли длинные, полные лиц, дождей, дорожной грязи и усталости, дни их поисков. Ингвар расспрашивал людей, дотошно разглядывал каждую кучку напуганных и серых от горя беглецов, но их ответы мало чем отличались друг от друга. Мало ли девушек сгинуло на этих дорогах, с чего бы одной из них волновать этих людей больше прочих. Несколько раз они натыкались на арабские отряды, случалось, даже вступали в схватку, попадались им и разорённые деревушки, усеянные мёртвыми телами, Ингвар нашёл себе на одном из покойников кольчугу взамен утраченной, а потом подыскал и топор. Топор отличался от испещрённого рунами оружия дяди Эндура, но вскоре Ингвар приноровился.

Хотя поиски не приносили искомого плода, Ингвар не унывал, во многом это получалось благодаря Рори. Болтливый и весёлый, тот вечно донимал своего мрачного друга расспросами, шутками, историями своих похождений среди магометан; Ингвар делал вид, что всё это его здорово утомляет, но на самом деле именно этот дружеский трёп не давал ему утопнуть в густом иле собственных раздумий. Но вечерами Рори засыпал, едва только его голова касалась подстилки; Ингвар же, бывало, подолгу сидел, вращая меж пальцев крест и глядя в осеннее, теперь беззвёздное небо. Он не молился, по крайней мере, осознанно; молиться он как будто боялся, ему казалось, что они с христианским Богом уже обо всём договорились и лезть теперь в это дело прежде времени было нельзя.

На пути они заезжали и в монастыри, во многих из них ворота оказывались под замком, и тогда северяне настойчиво стучали в них, покуда им не открывали. Насельники обителей смотрели на гостей с подозрением и недоумением; с одной стороны, на дорогах тогда кого только не было, а с другой – двое русобородых светлоглазых молодых мужчин, один с армянским крестом на шее и избитым лицом, а другой обряженный в магометанское платье – было чему удивляться. Внутри Ингвар расспрашивал монахов о том, что те видели, но ни один не сказал ни слова об Ануш, хотя беженцев они привечали.

После разговоров Ингвар всегда заходил в церковь, если была лавка, он садился на лавку, если её не было, оставался стоять посередине, куда, пересекаясь, летели из-под купола лучи света. Под церковными сводами в тишине и спокойствии он думал, куда им отправиться дальше, где искать, на какие дороги повернуть и куда Ануш могла отправиться прежде всего. К Богу он не обращался и здесь, но считал это чем-то вроде подтверждения, что он своему решению не изменил. Рори же тем временем всегда садился во дворе и требовал подать себе ковшик воды и кусок хлеба. Монахи не отказывали, а Рори жевал и начинал под нос, но слышно приговаривать что-то на арабском. При этом он всегда следил за действиями и лицами слышавших это монахов; те косились на него, конечно, но сильного беспокойства не выказывали. Для Рори это стало любимым развлечением, и, когда они покидали монастырь, отпуская его в своё вековое нездешнее спокойствие, варяг с преувеличениями рассказывал другу о том, как плевались и зыркали на него «эти самые христиане».

– Мрачноватые всё-таки люди, – рассуждал он однажды после очередного монастыря. – Но ты, Инги, уже и сам не лучше… Ты, однако, удивительно быстро позабыл все пугавшие тебя в этих людях противоречия. Не говоря уже о запретах.

Наконец-то выдался погожий денёк, Ингвар радовался нежданному теплу, и ему совсем не хотелось спорить.

– Противоречия остались, где и были, – он расстегнул застёжку сырого со вчерашнего дня плаща и перекинул его через круп коня. – Просто я понял, что не это главное. Стоит осознать, что христианскому Богу есть дело именно вот до тебя, и противоречия тут же тускнеют, становятся неважными.

– И что, есть их Богу до тебя дело?

Ингвар не ответил, он взглянул вверх, а там сквозь остатки древесной листвы на него, прищурившись, смотрел озорной жёлтый глаз солнца. Листья и ветки обрамляли его, отчего казалось, что смотрит этот глаз именно на него. Затем жёлтые кроны деревьев расступились, и северяне въехали на возвышенность; солнце снова светило для всех, будто говоря Ингвару: «Никому не рассказывай».

* * *

Четырнадцать дней Ингвар и Рори носились по разбитым дорогам, голым скалам и пустым деревням, пятнадцать ночей они спали в сырых травах и брошенных жилищах. И вот, пришёл день, когда Рори должен был отправиться по дороге на Ширван. Оба друга всё больше мрачнели, чем ближе становилось расставание, но к прежним спорам уже не возвращались. Знали, что это необходимо. Ингвар мрачнел ещё и потому, что зажёгшаяся было надежда с каждым днём угасала. Рори силился его приободрить, да только запас его шуток и вопросов успел истощиться. Переночевав на том самом постоялом дворе, где Ингвар слышал разговор головорезов, северяне вывели коней к развилке, откуда каждому предстояло отправиться в свою сторону.

– Грустно, – вздохнул Рори. – Но могли ж и вовсе не встретиться, верно?

– Верно, – кивнул Ингвар.

– Я всё думал: так виноват перед всеми вами, ввек не оправдаться…

– Теперь оправдаешься.

– Перед собой бы оправдаться.

Чем ближе друзья, тем сильнее чувство скованности, если оно вдруг меж ними возникает. Ингвар кашлем прочистил горло, а затем неловко тряхнул Рори за плечи.

– Если ты мне чем задолжал, то теперь вернул с лихвой. За отца говорить не буду, да и права такого не имею. Но кто знает, может, ты и сам его встретишь ещё…

Рори затянул пояс потуже и поправил ножны с мечом; глядел он серьёзно.

– А если встречу, чего от тебя передать? – спросил он.

– Передай… – Ингвар замялся. – Передай, что если вы встретились, то и мы с ним, значит, встретимся.

Личные послания тяжело доверять другому человеку, наверное, поэтому и придумали буквы и чернила. Но Ингвар знал, что выбирать уже не приходится.

– Что люблю его, тоже передай.

Он сам не понимал, почему так тяжело даются ему эти слова, почему, чувствуя это всем сердцем, не мог он это выразить. Образ отца шёл с ним во всех его приключениях, хороших и плохих, в нём Ингвар черпал силы и вдохновение, когда потерял своих богов, и как бы ни сложились теперь дела с христианским Богом, образ отца всегда останется в его сердце.

– Скажи, что люблю его, – повторил он ещё раз с особенной чёткостью, больше для себя, чем для Рори.

Ингвар оставил себе только кафтан с зашитыми монетами, всё остальное серебро отдал другу. Поговорив так коротко, они сели верхом и, не оглядываясь, поскакали каждый своей дорогой. В сердце Ингвар чувствовал странное смешение тревоги и лёгкости. Тревоги о близких и лёгкости, что он сделал выбор и теперь пути назад у него нет. Отдав Рори свою ношу, Ингвар теперь знал: он больше не даст связать себя, он оставил всё это, чтобы отыскать Ануш, и он будет её искать. Он обойдёт державу арабского халифа до самых Синих земель, если потребуется, нагрянет на каждый невольничий рынок в этих краях и во всех других, куда тянутся длинные, позвякивающие кандалами змеи караванов. Всё, что произошло, не могло быть совпадением, теперь он твердил себе это каждый день, сжимая рукой крест Вагана; а раз это не совпадение, то следует быть честным и идти до конца.

Однако прежде он хотел видеть тер-Андраника и друзей, рассказать им предстояло многое, да и царю было бы полезно знать о подробностях заговора против Севады. Помощи в своих поисках он не ждал, хотя и знал, что ему будут готовы её оказать, просто у армян и своих дел в достатке. Полезным мог бы оказаться Самвел, уж его-то опыт и связи точно сослужили бы службу, только, в каких далёких краях он был сейчас, Ингвар и представить не мог. Впрочем, для дочери Самвела не пожалеет любых средств и тер-Андраник, и уж точно не будет он спрашивать об этом Ингвара. Так что если будет помощь, Ингвар просто примет каждую её кроху. Глупо полагать, что он сможет сделать всё, что задумал, один. Ярлы, разыскивающие и выкупающие из плена дочерей конунгов, о которых поётся в песнях, и те не обходились в этих делах без верной дружины, а они делали это в родных северных землях…

Дорога под копытами коня была той же, что и недели назад, но изменилась она до неузнаваемости. Жёлтые, красные и блекло-зелёные кроны деревьев смешивались вместе, становясь похожими на диковинное варево, которого смертным никогда не отведать, да и смотреть на которое можно лишь считанные дни в году. Наверное, поэтому за яркой и огненной порой наступает серая и безрадостная. Осенью людям приоткрывается дверь в диковинные бессмертные земли, за краткий миг созерцания которых приходится платить длинными месяцами сырости и стужи. Жар осенних холмов тушил густой туман, стелящийся над ними и заползающий под ветви, клочья его нестройно выбивались и на дорогу, кружа свои степенные колдовские танцы вокруг Ингвара. Окунаясь в эти клочья, варяг невольно придерживал коня, вдыхал сырой дух ушедшего лета и близких холодов и уносился мыслью на родной север, где листья уже давно облетели, а посеревшие воды Волхова вот-вот схватит первый ледок. В это время домой из походов возвращались заполненные добычей и выторгованным добром корабли, в котлах кипела мясная похлёбка, очаги горели жарко, а новые истории заставляли мальчишек, затаив дыхание, таращить глаза. Теперь там поминали павших, высекали на камнях памятные руны и приносили богам жертвы, словом, ждали зиму.

Заморосил лёгкий дождик, Ингвар подстегнул коня и покрепче укутался в плащ. Где-то далеко на восток, но всё же куда ближе, чем в родных краях, на островах близ ширванского берега тоже готовились к зиме его соплеменники, но их костры совсем не манили юношу. Его путь лежал через горы, и яркие виды сменились серо-бурыми, почти неизменившимися с летних дней. Людей на дороге было не в пример меньше, чем при их недавних поисках, но и тут иногда встречались арбы, всадники и горстки пеших странников. Ингвар вглядывался в них уже скорее по привычке, чем надеясь.

Так, пробираясь всё дальше в горы, он сворачивал к безлюдным местам, по которым он шёл из царского лагеря. Помня об удачной ночёвке у старика Варужана, северянин хотел воспользоваться его гостеприимством ещё раз. Деревню он нашёл на прежнем месте, ничуть не изменившейся, жители никуда не ушли и спокойно занимались своими ежедневными делами, близкая зима была для них куда важнее, чем близкая война. Дневной свет ещё и не собирался гаснуть, поэтому северянин вновь не встретил на улице ни одного жителя – все оказались при деле. Из-за плетней кудахтали и верещали домашние птицы, на далёких горных склонах трепыхающимися точками виднелись пасущиеся овцы.

Добравшись до знакомого двора, Ингвар соскочил с коня, толкнул калитку и осторожно заглянул внутрь, дабы не пугать вновь хозяина. На дворе он увидел двух девушек; заметив гостя, одна из них юркнула в дом, другая же осталась, глядя на молодого человека встревоженно.

– Здравствуй, – махнул рукой Ингвар, опять напуская на лицо доброжелательное выражение. – Дома ли Варужан? Он меня знает, я переночевать хочу.

– Дома, – застенчиво ответила девушка, даже скорее девочка, ей не было ещё и тринадцати. – Анаит позовёт.

Варужан себя ждать не заставил, вскоре его сердитое лицо появилось в дверном проёме, следом шёл парнишка лет десяти, сжимавший в руках небольшой топор. Старик долго, прищурившись и нахмурив седые брови с редкими чёрными волосинами, вглядывался в Ингвара. Когда он узнал недавнего постояльца, лицо Варужана разгладилось, он кивнул Ингвару и, не говоря ни слова, зашёл обратно в дом. Северянин смутился; не дождавшись приглашения, остался ждать у калитки, девочка, с которой он только что говорил, тоже в смущении побрела куда-то на задний двор, видимо, подальше от происходящих странностей. Однако Варужан быстро вернулся, выйдя из дома, он решительно направился к Ингвару.

– Дай-ка руку свою, – сурово произнёс он.

Ингвар послушался, после чего старик вложил ему в ладонь оставленные в прошлую ночёвку монеты.

– И не вздумай так чудить больше, – буркнул Варужан обиженно. – А то в другой раз не пущу.

Ингвар не нашёлся, чего ответить, и промолчал. Варужан смерил его пытливым взглядом.

– Ишь, морду-то тебе разукрасили как… И крест на шею нацепил. Видать, время с пользой провёл.

Ингвар кивнул, улыбнувшись себе, понимая, насколько близок старик к истине.

– Пойдём, покажу тебе чего, – добавил вдруг Варужан.

Варяг послушно пошёл за хозяином по знакомой тропинке вокруг дома к стойлам. Страха он не чувствовал, старик не был похож на человека, способного на подлость. Но всё это казалось слегка странным; Варужан шёл быстро, широким шагом, даром что старик; Ингвар вёл в поводу своего скакуна и потому еле поспевал. От сырости травы и почвы ноги мигом намокли, но отвлекаться на такую мелочь было некогда, и вот, гость и хозяин оказались у стойл. Варужан распахнул дверь, приглашая Ингвара войти, тот вновь повиновался.

В стойле ему навстречу радостно двинул серую морду с белым пятнышком его Парох. Ингвар расхохотался от радости и от души расцеловал животное, вот поистине радостная встреча, которой он уже и не ждал. Варужан сунул северянину в руку морковку, шепнув:

– Ну-ка, дай ему, он в них души не чает.

Ингвар скормил морковь Пароху, от чего конь повеселел ещё больше, силился облизать вновь обретённого хозяина и с ревнивым ржанием посматривал на нерешительно переступающего копытами жеребца, подаренного Рори.

– Любит он тебя, непутёвого, глянь, рад как, – довольно сказал Варужан, лицо которого теперь совсем разгладилось, если не считать избороздивших его морщин. – Славный коняга, славный. И умный, главное!

– Где отыскали его? – спросил Ингвар, продолжая трепать Пароха по холке.

Старик развёл руками и махнул рукой в сторону гор.

– Так и не искали почти. Пастухи его в горах рядом встретили, привели, я и узнал его сразу… Девицу, правда, не узнал, но у меня их полный дом, поэтому к нам её и положили.

– Какую девицу? – вздрогнул Ингвар.

– Так с ним была, верхом вернее.

– Где она?

– Без памяти совсем была, едва держалась…

– Где она?

– В доме лежит, девки за ней ходят…

Опрометью Ингвар бросился через двор обратно, вокруг дома, толкнул дверь и вбежал в дом. Отбросив циновку, отделяющую женскую половину дома, он заметил, что в ногу ему вцепился мальчишка, недавно сопровождавший Варужана; схватив мальца за шиворот, северянин пихнул его в угол, прорвавшись так, он краем глаза видел, как заметались в смятении женщины, но ему было не до них.

Ануш лежала на постели; серая бледность сочеталась в её лице с горящими жаром щеками. Она была больна, исхудавшая, с чёрными овалами вокруг глаз, растрёпанными волосами. Но это была Ануш. Ингвар сначала смотрел на неё молча, а потом опустился рядом на корточки, он решился лишь тронуть пальцем прядь её волос и снова смотрел и смотрел. Это было то же лицо, которое он так долго, иногда даже против своей воли, представлял, да, искажённое болезнью и перенесёнными страхами, но черты, черты были её, те самые. Никаких мыслей у Ингвара в голове не было, а может быть, наоборот, были в ней все возможные мысли, но позднее он не мог вспомнить ни одной связной и законченной. Из этого эфира его вывела увесистая глухая оплеуха.

Едва удержав равновесие, Ингвар обернулся и увидел вновь нахмуренного Варужана, решительным рывком старик, на удивление крепкий для своих лет, вытащил северянина за полог разделяющего полотнища.

– Ты чего срам устраиваешь? – проскрежетал дед, свирепо зыркая глазами. – В моём доме-то, а?

Затем, увидев нездешнее выражение лица северянина, он понял, что делать теперь внушение бесполезно, и сменил гнев на милость.

– Тебе-то кто она? – спросил он уже с участием.

– Жена будущая, – не задумываясь ответил северянин.

– Вот как… – старик недоверчиво покосился на Ингвара, потом на крест на его груди, вздохнул и добавил: – Покой ей нужен, оставь пока.

Видя, что варяг уходить не хочет, он потряс его за руку и обнадёживающе произнёс:

– Придумаем, как быть.

Сказав это, Варужан вышел. Ингвар остался стоять в растерянности, ему невероятно хотелось вернуться к Ануш, и в то же время его пугало её болезненное лицо. Циновка покачивалась из-за сквозняка; за ней виднелся край постели; нет, врываться туда снова будет уж слишком, чёрной неблагодарностью по отношению к тем, кто спас Ануш жизнь. Ингвар тяжело опустился на стоящую у стены лавку, в спину тянуло сыростью, и варяг поёжился. Тут он заметил, что из угла на него по-прежнему колюче смотрит уже знакомый мальчишка; к прочим чувствам прибавился ещё и стыд. Он протянул парню руку, но тот зло отшатнулся.

– Прости, парень, – хрипло сказал Ингвар.

Ответа не последовало, мальчик убежал во двор. Вскоре вернулся Варужан, а девчушка, с которой он говорил утром, принесла варягу тарелку какой-то каши. Ингвар ел, но не запоминал вкуса и не чувствовал насыщения, впрочем, как до этого не чувствовал и голода. Он продолжал сидеть на прежнем месте, покуда не уснул. Его не пытались спровадить в комнатку для гостей или ещё куда с занятой им лавки, Варужан лишь посматривал на него иногда своими выцветшими глазами да качал головой.

Ингвар спал на том же месте всю ночь, сон его был беспокоен и прерывист, но, когда он проснулся наутро, голова его посвежела. Едва он только встал на ноги, которые за долгую сидячую ночь успели опухнуть и затечь, как появился хозяин и позвал его за циновку. Оказалось, что теперь кровать Ануш огородили отдельно, так, чтобы посторонний взгляд не проникал в тайный быт женщин этого дома; рядом с ложем Ингвару поставили стул, и теперь варяг мог находиться рядом с девушкой сколько душе угодно.

Ануш по-прежнему была в забытьи, её то одолевал жар, то прошибал пот, иногда она лежала неподвижно, а иногда металась, повторяя бессвязные слова. Порой Ингвару казалось, что в её рваном бормотании он слышит и своё имя, однако как ни прислушивался – разобрать не мог. Внучки и правнучки Варужана давали Ануш какое-то питьё, а когда северянин выходил, обтирали девушку душистыми снадобьями. Через несколько дней лихорадка начала уходить.

В детстве Ингвару случалось лежать в горячке. Тогда его кутали в меховые одеяла и поили травяными отварами; с тех далёких пор Ингвар навсегда запомнил отвратительное чувство горячечного сна, когда вокруг всё точно рушится и падает на тебя, а сам то увязаешь в болоте, то летишь в жаркий холод пропасти. Но иногда ближе к утру всё как будто на время застывало и мир тогда как будто обретал устойчивость, однако щемящий страх, что вот-вот всё вновь пустится в безумный отпляс и желанное равновесие пропадёт… этот страх незваным гостем оставался до самого пробуждения. Ингвар сидел подле Ануш, иногда неловко хватая её за пальцы, проверяя, не вернулся ли жар… Северянин был словно в том самом сне, когда окружающий мир в хрупком и пугающем равновесии замирал.

Однако он всё-таки знал, что Ануш не умрёт. Раз христианский Бог радуется одной отыскавшейся овце больше, чем девяноста девяти незаблудившимся, то Он не даст Ануш умереть, а овце с этим – заблудиться навеки. Христианский Бог держал своё слово.

И вот, в одну из ночей Ингвар, задремавший на своём стуле, проснулся от того, что кто-то крепко сжал его руку в ответ. В темноте он увидел блеск глаз, которые так давно не видел открытыми. Она спросила его осторожным и ещё слабым шёпотом:

– Это правда ты?

– Это я, Ануш, – ещё осторожнее, будто боясь спугнуть её силы, ответил Ингвар.

– Значит, это был не сон… Он услышал меня.

– И меня услышал.

Потом она снова уснула, а наутро, проснувшись, попросила есть.

Глава X

Состояние Ануш улучшалось, правда, сперва это было почти незаметно. Она лежала в постели и по большей части спала, в другое же время её поили молоком, жидкой похлёбкой с луком и кормили лёгкими кашами. Ингвар был рядом с ней, он не донимал её расспросами, а она не имела сил отвечать; трепетала меж ними и едва заметная неловкость, но они уже знали: даже если им не суждено сказать друг другу ни слова до конца дней, это не сможет лишить их пережитого теперь спокойного и светлого чувства близости. И всё-таки им предстояло рассказать друг другу слишком многое. Слишком многое, поэтому они предпочитали молчать. Иногда Ануш смотрела на изукрашенное уже пожелтевшими синяками лицо Ингвара и в её глазах стояли слезы.

Ингвар теперь выходил на улицу, там он стал помогать Варужану по хозяйству: рубил дрова, носил воду и другие тяжести, конопатил щели в стенах дома. Обиженный им в первый день мальчишка не отрываясь следил за тем, как северянин сидит у постели Ануш, сначала это было простое любопытство с долей былой злости, затем оно перешло в крепнущий интерес и так незаметно превратилось в уважение. Малец своим детским разумом сам дошёл до мысли, что этот светловолосый пришелец причинил ему обиду от избытка чувств, совсем того не желая. Однажды Ингвар заметил, как парень (его звали Арам) на заднем дворе неуклюже силится изобразить своим небольшим топором для рубки лучины боевые движения. С этого дня Ингвар начал его учить обращению с оружием, а затем они и не заметили, как стали настоящими друзьями.

Арам оказался ещё и надёжным проводником. Вдвоём с северянином они объезжали окрестные деревушки и городки, которые ещё не успели опустеть и где могли встретиться постоялые дворы. Там варяг раз за разом как бы невзначай провозглашал строки, отданные ему в тряпице тер-Андраником:

Вам корабль вести, ваш опытен дух,

Стремительна мысль, безвременна плоть…

Вы – ветви лозы виноградной Христа.

Виноградарь небес соберёт ваш сок.[1]

Но ответных слов он не слышал, только встречал удивлённые взгляды немногих гостей. Так всякий раз они возвращались в деревню к Варужану ни с чем.

Вернувшись, Ингвар сразу шёл к Ануш, это превратилось в его каждодневный ритуал. Он приносил девушке из каждого своего маленького путешествия пожелтевшие осенние листья, камешки или просто выменянные дешёвые безделушки. Листья Ануш любила больше всего, она собирала их у постели, покуда ещё была вынуждена проводить в ней всё время. Она спрашивала Ингвара о погоде, о ветре, о солнце и о дожде, обо всём, что происходило с миром природы за косоватыми стенами Варужанова дома. Ингвар рассказывал, и эти поначалу неловкие разговоры стали первым нарушением их молчания. О людях, о прошлом, обо всём случившемся они не говорили, но как и прежде, молчание здесь скорее покрывало то, что и так понимали оба.

Несколько дней спустя выходить во двор начала и Ануш. Ингвар и правнучки-невестки Варужана (северянин не спрашивал, кто есть кто, ему и имена их: Айцемник, Арминэ, Анаит, Аревик, Ашхен, Араксия – запомнить чётко не удалось) помогали ей на первых порах. Ануш сначала сидела на скамье близ ворот, раньше её занимал один Варужан, но теперь ему пришлось потесниться; потом девушка стала гулять вокруг дома, вместе с Арамом они навещали скотину и уж, конечно, заходили проведать и Пароха.

Конь радовался Ануш не меньше, чем Ингвару, тем более что она всегда приносила что-нибудь вкусное. Вообще, Парох порядком разленился, и возвращение хозяина, который не стеснялся похлёстывать его по бокам и гнать туда, куда нужно, а не куда хочется, вызвало у животного лёгкое разочарование. Однако Ингвара он успел полюбить и вскоре принял увеличение нагрузки как должную и достойную плату за его возвращение.

Сумбур, вызванный приездом Ингвара, стал потихоньку спадать, и вскоре жизнь в доме потекла своим чередом, хоть и с малыми изменениями. Северянин познакомился с обитателями села: священником тер-Гарегином, кузнецом Маштоцем и с остальными (пастухами в основном, которые расспрашивали его о том, что происходит за пределами их деревеньки, и встревоженно пожимали плечами, слыша о войне и повсеместных разорениях). Многие говорили, что стоит подняться выше в горы и уйти ещё дальше от оживленных путей – поживиться-то в их деревне нечем, но можно ведь и просто под горячую руку попасть. Крепких мужчин в деревне оставалось немного, они кровь свою лили, кто где; старики ворчали – им не хотелось сниматься с мест; женщины тяжко охали, но молчали, не спорили; и только мальчишки радостно, в предвкушении приключений вострили уши: «Когда? Когда?» Ингвар наблюдал за мальчишками с улыбкой, ему не верилось, что он глядел так же всего лишь какие-то месяцы назад. Близость смерти старит. А Ингвар со смертью ходил рука об руку.

– Если уходить, – рассуждал Варужан, – то сейчас идти надо, чтобы второпях потом не бежать в исподнем одном.

Тер-Гарегин насупленно мотал головой:

– Я церковь не оставлю, как-нибудь пережду, мне её Бог вручил…

Варужан утомлённо присвистнул, он был вдвое, а то и больше, старше священника и потому позволял себе позабыть о том, что блаженны кроткие.

– Тебе Бог людей вручил, святой ты отче, а не четыре кривые стены без купола, так что коли пойдем – тебя в охапку возьмём, на мученический венец и не надейся…

Священник не нашёлся, чего ответить, а дальше общий гомон не позволил ему продолжить.

Ингвар понимал: если до первых снегопадов он не найдёт тер-Андраникова проводника, то зимовать останется с этими людьми. Какая-то часть души северянина этого очень хотела, а ещё больше этого хотел мальчишка Арам, но груз тяжёлых важных вестей вновь и вновь заставлял Ингвара садиться верхом и рыскать по окрестностям в поисках нужного человека. Проводник этот никак не отыскивался, но кое-какие новости собрать получалось. Люди опять рассказывали, что Ашот Еркат лишился всего войска и засел с горсткой людей в какой-то крепости – тут не обходилось без грустных сравнений с его отцом. Юсуф вёл осаду лично, в Двин всё прибывали арабские отряды, а владетельные князья поддерживать царя отказались. Ингвар понимал, что в этих сплетнях могло не быть и слова правды, но хотя бы отзвуки её вкрадывались наверняка, значит, дела шли и впрямь хуже некуда.

Но что теперь могли сделать ему эти вести? Ему, который был мёртв и ожил, ему, чувствовавшему ещё недавно тлетворное дыхание смерти, причём смерти душевной, после которой и сама жизнь осталась бы мечом без клинка… Все самые великие и интересные вещи случаются внутри, в душе человека, а не снаружи… Если в чём тер-Андраник и ошибался, то точно не в этом. Его прядь не о подвигах, она о настоящих чудесах.

Сегодня Ингвар вернулся засветло, хотя темнело теперь всё раньше. На скамейке перед домом сидела Ануш, она уже настолько окрепла, что подолгу гуляла сама, без чужой помощи и поддержки. Северянин спешился и кинул поводья Араму, чтобы тот отвел Пароха на конюшню.

– И накорми, – попросил он.

Арам с готовностью кивнул, к любым поручениям Ингвара он относился с величайшей ответственностью. Мальчишке осточертело сидение с прадедом и женщинами, поэтому появление такого бывалого воина он тоже рассматривал как милость Божью.

Ингвар подошёл к Ануш и сел рядом. Ему нравилось их понимающее молчание, но он знал, что и вечно так продолжаться не может. Им нужно поговорить. Ануш куталась в шерстяное покрывало; смешанные осенние цвета, отражаясь от солнца и облаков, плясали по её волосам, собранным в косу. Ингвар переводил взгляд с её волос на свои сапоги и глупо молчал. Разительная разница этого молчания с тем, что было прежде, встряхнула его и придала смелости.

– Почему ты бежала? – голос его охрип, как всегда от волнения. – Это тебе жизнь спасло.

Ануш облизнула губы, тоже от волнения, но лицо её всё же было не в пример спокойнее, даже чем в тот памятный вечер в Еразгаворсе.

– А как ты думаешь? – спросила она, но потом сразу, не дожидаясь ответа, добавила: – Бежала, потому что по-другому не могла.

– Не могла? Но другие… – начал было Ингвар.

– Мертвы.

Голос Ануш дрогнул, она замолчала, сглатывая слёзы.

– Они мертвы, – повторила она затем вновь, но уже твёрдо. – И я должна была быть… Но накануне я бежала, потом пряталась в лесу, потом видела сполохи, как там горело всё… Молилась за них, за себя, о спасении…

Хаос и страх её недавней жизни пробирались и в её рассказ.

– Но как ты узнала? – спросил Ингвар.

– Я и не знала, – пытаясь улыбнуться, ответила Ануш. – Просто не могла больше… Больше всего от усталости. Поняла, что если не уйду, то тебе никогда не скажу больше… Да ничего не скажу, потому что не увижу. Когда проходишь между огней… – девушка сбивалась и говорила смешанно, – всё лишнее сгорает, ну или усыхает как-то, меняет форму, понимаешь? И с лишними мыслями так же. Я поняла, что, если хочу найти тебя, поиск этот моим решением должен быть. Ты свой шаг сделал уже… Женщина должна идти за мужем – у меня нет мужа. Тогда за родителями, почитать отца и мать… Но моя мать мертва, а отец как всегда где-то в краях, где и рисунок звёзд иной… Я оказалась одна и предоставлена себе. Может быть, это первый раз в жизни, когда я могла сделать свой собственный шаг. Даже Бог не может помочь человеку без его ответа и согласия… Это стало моим ответом.

Ингвар задумчиво вертел в руках Ваганов крест, ещё и не осознав даже, что значили для него эти слова.

– Я бы хотела, чтоб со мной пошли и другие, – продолжала тем временем Ануш. – Но Ваган и слышать ничего не хотел, а для Ани это было слишком опасно. Я же не знала, где тебя искать, куда идти. Просто отряд собирался уйти в горы, пережидать зиму там, где спокойнее, а я с ними пойти не могла… и бежала. Они должны были уйти на следующий день, но не успели. А я спаслась, хотя и оглянулась на горящее селение, как жена Лота…

– Я знаю эту историю! – перебил вдруг Ингвар, только потом подумав, что от него сейчас ждут совсем других слов.

– Да, – кивнула Ануш. – Только я не стала соляным столбом.

– А встретила Пароха, – улыбнулся северянин.

– На другой день. Он бродил близ деревни довольно понурым.

– Как и ты.

– Да, и продолжили побег мы уже вместе, – девушка бросила взгляд в сторону конюшен.

Дальше Ануш рассказала, как скакала к северу по той же дороге, хотела разыскать тер-Андраника или оказаться в одной из нетронутых врагом крепостей, найти там помощь. Но с каждым днём ей становилось хуже и хуже, последние фарсахи она проехала едва ли не в беспамятстве, а Парох был предоставлен сам себе. То, как её сняли с коня, принесли в дом, пытались лечить, осталось в её памяти лишь рваными кусками. Сквозь забытье и тяжёлый недужный бред она видела и склонившийся над ней силуэт Ингвара, она боялась верить, что это по-настоящему, и полагала одним из видений. Хотя сердечное чувство и подсказывало ей правду…

Рассказал свою историю и Ингвар, целиком: от безумной вылазки в Двин до самого расставания с Рори, хотя и опустив разговор с Ваганом и некоторые кровавые подробности. Ануш слушала рассеянно, пыталась задавать вопросы о прошедших событиях, о людях-участниках, но получалось у неё невпопад; когда, наконец, повествование дошло до похорон Ани, Ануш сначала неестественно скривилась, а потом зарыдала. Она плакала долго и в голос, так, что Айцемник (или Аревик?), бросив свою суету у тонира, кинулась ей на помощь, но, увидев Ингвара, вернулась в дом. Ануш всхлипывала и вздрагивала всем телом, Ингвар, прервавшись, сидел в растерянности, не зная, как и поступить, и в конце концов решился и обнял девушку. Он чувствовал, как дрожат её плечи, неловко гладил её по волосам и повторял какую-то утешительную чепуху, Ануш уткнулась носом в его кафтан, продолжая всхлипывать, но уже глухо и жалобно.

– Ну-ну, перестань, – по-дурацки приговаривал Ингвар. – Я же люблю тебя.

На последних словах Ануш подняла голову и посмотрела на северянина своими карими, но теперь красными и опухшими от слёз глазами. Она отчего-то напомнила Ингвару маленького напуганного медвежонка.

– Правда? – спросила она.

Ингвар прикусил губу и кивнул.

– И я тебя люблю, – ответила Ануш.

Они сидели на скамейке посреди осени, опустошённые своими историями, сплётшимися теперь воедино, наполненные своими словами, сказанными наконец своевременно. Никто из обитателей дома их не беспокоил. То ли у всех нашлись дела поважнее, то ли все теперь спрятались, стараясь не мешать влюблённым. Слетали с деревьев листья, лаяли вдалеке собаки, шумел о своём скот в загонах, а Ингвару и Ануш было светло и спокойно, как никогда прежде.

* * *

Бесплодные поиски проводника наконец увенчались успехом в придорожной харчевне в полудне́ пути на восток, в которую Ингвар с Арамом приезжали уже раз третий. Это местечко лежало ближе к оживлённым путям, и вероятность искомой встречи там в разы возрастала. Арам, конечно, в этих краях был уже не помощник, но Ингвар успел неплохо изучить местность и сам. Заведение, грязноватое и тёмное, нехватки в посетителях, однако, не испытывало. Хозяин, невысокий мужичок с седым хохолком на плешивой макушке, Ингвара уже знал и велел сразу подать ему выпить. Северянин перед тем, как сесть за кружку, громко, на манер предобеденной молитвы прочитал условленные слова; теперь оставалось только ждать.

Сурен (так звали хозяина) был заядлым охотником и всякий раз приседал на уши Ингвару со своими историями.

– Детей я никогда не убивал! – с жаром рассказывал он о своих похождениях, имея в виду животных. – На лося, на медведя, на кабана ходили, но только взрослых бил, детей – никогда!

Ингвар кивал, он не умел поддерживать такие разговоры, но этого и не требовалось.

– У меня двадцать пять кабанов на счету! Но все мальчики, взрослые. Матку не трогал никогда, раз за это чуть жизни не лишился.

Сурен полез показывать шрамы, а затем вновь полился поток историй. Время от времени к ним за стол подсаживался и совладелец харчевни, друг хозяина Ерванд, жирный, точно один из побеждённых кабанов Сурена, локтей пять ростом, с мясистым носом и складками на шее, подбородке и затылке. Он посмеивался над другом, перебивал и дополнял его истории, словом, делал общение ещё менее приятным. Рядом с ними сидел и Арам, его тоже не впечатляло услышанное, но зато он был счастлив глазеть по сторонам на людей, оружие и даже на заплёванные стены – всё интереснее, чем дома.

Осушив две кружки ячменного пива, Ингвар засобирался в дорогу, ему хотелось успеть вернуться засветло. Распрощавшись с хозяином, пожелав тому удачи в дальнейшем преследовании кабанов, Ингвар велел Араму готовить лошадей, а сам вышел на свежий воздух, к дороге. Пахло сыроватой грязью, растоптанной тяжёлыми башмаками и конскими копытами, к этому примешивался и запах близких коровников, но так было всё равно лучше, чем внутри харчевни. Северянин раздумывал о том, сколько ещё раз ему предстоит сюда съездить и не бросить ли эту затею вовсе. Когда тер-Андраник давал ему волшебные слова помощи, всё было устроено ещё совсем иначе: Ашот Еркат оставался царём с войском, князья хранили ему верность и поражение не казалось столь удручающим; теперь же царь вновь стал отчаянным беглецом, а что стало с людьми тер-Андраника – неизвестно, может, разбрелись давно кто куда.

Всё это время варяга буравил взглядом парень лет тринадцати-четырнадцати в одежде, более напоминающей рыболовную сеть из-за десятков дыр всех размеров, с жирноватыми волосами и лохматым, но весёлым псом у ног. Мальчик смотрел пристально, взглядом не по годам тяжёлым, затем он решительно подошёл к северянину вплотную и произнёс: «Мёдом для ушей и спасением душе оборачиваются строки Ахцеци».

Ингвар не мог понять, чему он доверяет меньше: своим глазам или ушам, но это быстро прошло. Если подумать, то оборванный мальчик-бродяга как нельзя лучше подходил на роль тер-Андраникова проводника. Неприметный, резвый, да и калач он явно тёртый. Тут с конями в поводу подоспел и Арам, он ревниво поглядел сначала на нового знакомца, затем перевёл взгляд на Ингвара.

– Наконец нашли кого надо, парень, – не дожидаясь вопроса, сказал северянин.

Арам угрюмо кивнул, эта находка не предвещала ему ничего хорошего. Втроём они двинулись по дороге, и, отойдя на порядочное расстояние, так, чтобы случайные уши не смогли ничего услышать, Ингвар сказал:

– Нам нужен тер-Андраник. Отведёшь?

Парень хитро осклабился, обнажая дырявую улыбку, сплюнул и спросил нагло:

– А взамен?

– Ого, ты прыткий! Ты на слова отозвался, так уж изволь отвечать.

– Я батьку доброму служу, а тебя вижу в первый раз, да и говоришь ты нескладно, так что отвечу, когда нужным сочту.

Ингвар поборол желание схватить наглеца за шиворот и тряхнуть хорошенько, выдохнул и спросил:

– И когда это случится?

– Когда услышу, что взамен получу, – снова ухмыльнулся парень.

Тут уж Ингвар не стерпел, прихватил парня за измазанный дорожной грязью пояс, тряхнул к себе и зашептал прямо в ухо, излишне твёрдо выговаривая слова:

– Желание дать тебе что-либо взамен с каждым твоим словом всё меньше и вот-вот покинет меня окончательно, в то время как на его месте крепнет желание ещё сильнее проредить твою улыбку. Поэтому давай-ка ты исполнишь то, за что тебе платит «добрый батёк», а там уж я решу, заслужил ли ты чего от меня.

Парень в ответ гоготнул, не смущаясь, но скорее одобрительно.

– Рожа не наша у тебя, но с тобой дело можно иметь, отпускай давай.

Ингвар держал его за пояс по-прежнему.

– Да отведу я, отпускай, – развязно, но уже без прежнего гонора сказал оборванец.

Когда северянин его отпустил, тот представился:

– Хачатуром зовут.

Ингвар в ответ назвался сам и назвал Арама.

– Нам бы вернуться на двор да заночевать, – деловито начал Хачатур. – Выдвинемся завтра поутру, больше пройдём.

– Сейчас выдвинемся, куда я покажу, а к месту поведёшь нас через день-два, – отрезал Ингвар.

Хачатур пожал плечами и согласился. Дабы не ночевать в сырых осенних полях, Ингвар взял мальчика себе в седло; тот присвистнул псу: «Лубур, пойдём!», подмигнул мрачному Араму и нагло-весело рассмеялся. В деревню они вернулись уже затемно. Ануш встретила Ингвара сердито, она волновалась; когда северянин рассказал ей о встрече, она стала волноваться ещё сильнее. Хачатур, оказавшись во дворе, довольно бесцеремонно принялся рассматривать всё, что на глаза попадалось, в том числе и обитательниц дома, покуда взгляд его не наткнулся на суровое лицо Варужана.

– Смотри, в конюшне спать положу, – погрозил ему пальцем старик.

Хачатур уже смиренно пожал плечами, к непониманию он привык.

Следующий день готовились к отъезду. Из пожитков собирать было особенно нечего: несколько платьев, подаренных Ануш хозяйками, да заплечный мешок северянина. Но Ингвар хотел отдохнуть от бесконечных скачек, в которых он проводил последние дни. Да и Ануш лишний день не помешал, силы её восстановились ещё не в полной мере. Впрочем, отдых получился своеобразным, Ингвар напоследок рубил дрова, таскал воду, чинил загоны для скота, потому что попытка оставить Варужану деньги вновь провалилась.

Помогал Арам, северянин видел, что малец не в духе, но по своему обыкновению молчит. Как-то раз он уже просил Ингвара, когда придёт день уезжать, взять с собой и его, но Ингвар, конечно, отказался. Теперь Арам не решался просить вновь, однако и радость изображать не торопился. Ингвару было жаль парня, он знал, каково это – оставаться с женщинами, когда мужчины уходят, но знал также, что сам не имеет права взять его с собой, не сможет уберечь его от опасности и быть за него в ответе. Знал он ещё, что чувство это полезно испытать мальчиком, без него не познать радости становления мужчиной.

– Послушай, парень, – откашлявшись, начал Ингвар. – Перестань уже делать скорбное лицо и пойми, что должен же в этом доме оставаться хоть один человек, умеющий обращаться с топором. Хотя твой прадед и весьма крепкий старик. Ты сейчас в начале пути, так пройдись по нему не торопясь, смотря под ноги, а то пятки раньше времени сотрёшь.

Прозвучало это покровительственно и по-стариковски, не говоря уже о том, что слова-то были знакомые, слышанные некогда и самим Ингваром. Видно, так уж эти слова устроены, чтобы их от старшего к младшему передавать. Возможно, Арам ещё слишком юн для них и вряд ли поймёт верно – это значения не имеет. Есть такие слова – они должны быть сказаны, несмотря на то, что после этого провалятся куда-то вглубь, на самые задворки памяти слушающего. Там они пролежат столько, сколько необходимо будет, пока человек не отыщет их сам. Такие слова всегда просты.

Как и следовало ожидать, Арама сказанное не впечатлило. Для него теперь рушился целый мир, а обещания грядущих радостей, которых «надо только подождать», казались и вовсе неисполнимыми. Но ничего, потом это напутствие вспомнится само, когда придёт черёд.

А Ингвару, Ануш и Хачатуру пришло время выступать.

– Ну, когда в следующий раз сюда? – с полуулыбкой спросил Варужан.

– Когда приведёт, – ответил Ингвар, касаясь креста на груди.

– Тогда не навсегда прощаемся, – по-стариковски задвигал челюстью Варужан.

Ингвар обнял его и едва не прослезился. «Только б выжили они», – мелькнуло у него в голове, но говорить об этом вслух варяг не стал. Варужан рассудок имел ясный, чем выделялся даже среди прочих деревенских стариков, будет беда – найдёт способ уберечь своих.

Ануш прощалась с правнучками, внучками и невестками Варужана, напоследок она обняла каждую. Ингвар просто назвал их всех по именам, впервые ни разу не сбившись, и от души поблагодарил. Сам Варужан размашисто благословил отъезжающих и пошёл в дом. Арам прятал слёзы, но его немного утешал подаренный Ингваром арабский кинжал, тот самый, бывший с варягом с его первого пленения.

Хачатур наблюдал за всем этим с видом независимым, если не сказать отсутствующим, он гладил по грязной свалявшейся шерсти своего пса и насвистывал под нос что-то невразумительное. Когда с прощанием было покончено, они двинулись на юго-запад.

Пароха как более смышленого Ингвар уступил Ануш, сам ехал верхом на подаренном Рори арабском скакуне, Хачатур бодро топал пешком, а Лубур так и вовсе бежал далеко впереди, обнюхивая и помечая всё подряд. Тропы, которыми Хачатур их вёл, имели нехоженый вид, людей на них не встречалось, зато зверья было полно. Лисы, зайцы, а иногда даже барсуки и блестящие холодным тошнотворным блеском змеи. Вся живность к зиме готовится, жрёт всё подряд, норы роет; на путников местные обитатели смотрели с опаской, к людям они не привыкли.

Ингвар радовался, что эти тропы принадлежат зверям, а не людям; он устал от человеческого горя, снова смотреть в пустые, исстрадавшиеся глаза бегущих от войны людей тяжело… точно камнем на сердце виснет. Эти месяцы его изменили; он бывал в набегах, видел смерть и страдание, и не все из умирающих и страдающих были воинами, однако так долго в глаза горю он не смотрел ни разу. Жалость – качество, которое не воспоют в песнях у походных костров, где важна лишь доблесть, богатая добыча и щедрость, но жалость поселилась в его сердце, и варягу было от этого неуютно. Взявшие меч – мечом погибнут… Так христианский Бог посмеялся над всеми, чающими чертога Одина. Ингвар вспомнил историю тер-Андраника об одном святом из Синих земель, всю жизнь рыскавшем по дорогам с ватагой головорезов и загубившем столько жизней, что и представить невозможно, но вдруг раскаявшемся и ушедшем в далёкий пустынный монастырь. Он дожил до глубокой старости, замаливая грехи, пока однажды на его обитель не напали разбойники, все монахи бежали, кроме этого самого святого. Он сказал: «Я много лет жду, когда исполнятся слова моего Господа о таких, как я. Все взявшие меч – мечом погибнут». Была в этих словах какая-то бесспорная правда, очень понятная ещё языческому сознанию северянина. «Быть может, – думал он, – потому и Ашот Еркат обрёк себя на поражение как один из взявших меч. Быть может, царю армян и следует встретить свою смерть так, во имя чего-то большего, чем защита бренных земных владений…». Но судить об этом только Богу.

Ануш меж тем совсем расцвела, свежий воздух и неторопливая дорога пошли ей на пользу, глаза её вновь светились, как и прежде. Теперь она пыталась оторвать Ингвара от его вечных раздумий, указывая ему то на блёкло-рыжих лис, то на открывающиеся коричневые дали, ряд за рядом уходившие к линии небосвода, то на кипящие в ущельях водяные потоки. Родная природа возвращала ей силы, и варяг радовался этому, главный его страх, что дорога вновь подорвёт здоровье девушки, не сбылся. Ингвар отзывался на её восторженные возгласы и радовался блеску её карих глаз. Однажды стан её потеряет упругость, кожа подёрнется морщинами, но Ингвар знал, что всегда будет видеть только её горящие глаза. Такие, как сейчас.

– Смотри! Там видно, как дождь идёт вдали! – воскликнула Ануш.

Ингвар кивнул:

– Не бойся, не к нам идёт.

– Да какая разница, – рассмеялась девушка. – Просто смотри, как красиво!

И Ингвар смотрел и тоже видел красоту вместе с ней. Любое зрелище с ней открывалось ему полнее и шире, чем одному. Мелкие чёрточки, которые он раньше не замечал, пряча взгляд за пеленой бесконечных раздумий, – все они теперь представали перед ним как на ладони. Он вспомнил совет Гишеро смотреть вокруг, раскрыв глаза как можно шире. Кажется, без Ануш ему это было попросту не под силу. Как радовалось его сердце, когда он слышал её смех, когда не видел грусти в её глазах, когда чувствовал, что жизнь в ней окончательно берёт верх. Но бывала она и мрачна и тосклива, раны, полученные ей, не могли затянуться так скоро. На их полевых ночёвках Ингвар подолгу не ложился, смотрел, как она спит, и в эти мгновения он обращался к Богу. Противоречия, о которых его спрашивал Рори, хоть и поблёкли, но по-прежнему копошились в душе молодого человека, он много спорил с невидимым противником внутри себя и никак не мог сказать, что всем сердцем принял Христа. Однако Ингвар точно знал, что Ануш ему послал Он. Он сберёг её для него, Он привёл его к ней, а значит, Он всегда был проводником на его пути. «Чего тогда стоит всё остальное?» – говорил себе Ингвар.

– Как хорошо, что тер-Андраник обучил тебя грамоте, – сказала однажды Ануш.

Северянин не видел причин спорить, но всё же спросил:

– Почему?

– Нуу, – протянула Ануш, распрямляя и отпуская кудрявые прядки своих волос, дело было на привале. – Будет здорово, если однажды ты запишешь всё, что с нами приключилось.

– Лучше б попросить кого-нибудь, у кого с этим получше, – покачал головой Ингвар. – Саркиса там, или из монахов кого.

День был свежий, но нехолодный. Изо рта у говорящих шёл пар и нелепыми слабыми облачками устремлялся наверх, к горным вершинам, уже покрывшимся серебристыми, немного неземными шапками.

– Нет, – решительно отрезала Ануш. – Саркис точно не справится, да и никто не справится, кроме тебя. Ты красоту чувствуешь.

Ингвар улыбнулся, хотя и не вполне понимал, о чём говорит Ануш, но то, что она верит в него даже в таких, казалось ему, пустяках, согревало получше шерстяных одеял, подаренных в дорогу Варужаном.

– Взять хотя бы море, – продолжала девушка. – Никто не смог бы спеть о нём так, как ты тогда, в тот вечер.

– Песню сложили другие, – пожал плечами Ингвар, думая про себя: «Да! Никто б не смог!»

– Но ты выбрал её. Смог описать тогда для меня море. Значит, сможешь описать и эту осень.

Ингвар задумался и не ответил. Смог бы он подобрать слова для этой осени? Пожалуй, любые слова из всех известных ему языков здесь показались бы слабыми.

Так, медленно день за днём они двигались по тропам, известным лишь Хачатуру. Ингвар понятия не имел, верно ли ведёт их мальчишка, но тот глядел уверенно. «Моих путей никому не доискаться, – хвастливо говорил он. – С другим бы пошли, он бы вас завёл – давно б уже, как курей, порезали». Впрочем, люди встречались иногда и на этих дорогах, попадаться им на глаза не хотели ни Ингвар, ни Хачатур, поэтому осмотрительности они не теряли и, если что, хоронились в тени скал, в придорожных кустах, ямах, за валунами, словом, где придётся.

Сам Хачатур разговорчивостью не отличался, но на вопрос Ингвара, откуда тот знает горы, всё же ответил:

– В крови у меня, с мамкиным молоком впитал. Община наша в горах высоко и жила, тятька меня ещё мальцом с собой за пропитанием брал.

– А что с родителями сталось?

– Да государевы люди и посекли. За то, что Богу не так молились…

Такого ответа северянин не ожидал, из дальнейшего рассказа мальчика стало ясно, что рос тот в какой-то дремучей духовной общине, проклявшей все прочие церкви, не почитающей ни духовенства, ни царей, ни арабов, ни ромеев – никого. Общину их разорили и разогнали ещё при прежнем царе, а из всех уцелел лишь один Хачатур. Его у воинов забрал тер-Андраник, пытался отправить учиться, но мальчишка сбегал из монастырей и не хотел ни служить, ни постигать науки. Он насмехался над священниками и ненавидел царских людей, но иногда, измучившись и едва волоча ноги от голода и истощения, он всё-таки возвращался к тер-Андранику, которого среди прочих всё же выделял долей своего доверия. Тогда священник стал платить парню за сведения, которые у того получалось добыть, и затем Хачатур, став чуть старше, начал ходить по всем окрестным землям, куда глаза глядят, находя новые пути, прибиваясь к караванам, шайкам разбойников и военным отрядам. За всеми он наблюдал, у всех он учился, пока не стал бойчее и цепче любого взрослого в таких делах. Креста Хачатур не носил, в бессмертную душу не верил; разоткровенничавшись однажды и рассказав свою историю, он вновь замолчал и на прочие вопросы Ингвара лишь скалил зубы и огрызался.

Со дня их выхода от Варужана минуло не меньше недели, Ингвару казалось, что нет больше в этих краях ни ветерка, не потрепавшего их плащи, ни капли дождя, не вымочившей им сапоги. Осеннее солнце перескакивало с холма на холм, а белые клинки горных вершин вспарывали животы медлительным, распадающимся на клочья облакам. Пройдя под самым куполом неба, едва не околев от холода, путники теперь начали спускаться всё ниже и ниже. «Уже близко», – обещал Хачатур, но следом за словами проводника их ждал очередной подъём. В конце концов они вышли к началу тропы, пролегавшей меж двух отвесных скал, – прятаться там было совершенно негде. Северянин подумал, что если сверху выставить десяток лучников, то пробраться по этой дороге далее чем на пару десятков шагов станет решительно невозможно.

Вскоре Хачатур и сам вдруг остановился, скинул заплечную котомку под ноги и уселся сверху.

– Теперь они нас и сами найдут, – многозначительно произнёс он в ответ на вопросительный взгляд Ингвара.

Ждать здесь было неуютно, но северянин не хотел пугать Ануш и потому помог ей слезть с коня и невозмутимо начал устраивать себе место, чтобы прилечь. Девушка последовала его примеру, только спросила слегка удивлённо:

– А не рановато мы ночевать готовимся? Солнце высоко ещё, хоть и не видно его здесь.

Вопрос этот был совершенно наивным. Если много дней они шли, сворачивая с тропы на тропу, петляя и описывая круги, то какова вероятность, что их ранняя остановка теперь случилась лишь по недосмотру… Но Ингвар догадался: Ануш просто видит, что что-то не так, и это её способ прояснить дело.

– Надеюсь, больше у нас ночёвок под открытым небом не будет, – ответил он ей.

– То есть мы пришли? – девушка слегка побледнела.

– Так сообщает наш проводник, – Ингвар почувствовал, что и ему жаль окончания этой дороги.

– Ещё нет, – вставил Хачатур, – но скоро уже, сегодня до вечера.

Северянин думал, что вот-вот придут другие, незнакомые люди и от былой гармонии не останется и следа. В оставшееся до их приезда время ему хотелось надышаться воздухом этого пути и начувствоваться его удивительным настроением вдоволь. Но, как часто бывает при подобных ожиданиях, всё шло как-то не так. Ануш переживала, разговор с ней не шёл, и в конце концов, когда на дороге послышался стук копыт, Ингвар вздохнул с облегчением.

Обрамлённая скалами дорога уходила вдаль, сливаясь в узкую трещину, из неё вслед за стуком копыт показались и всадники – не менее десяти. Приблизившись к отдыхающим путникам, они разделились надвое, заходя с двух сторон, Ингвар на всякий случай перехватил поудобнее рукоять топора, но на ноги вставать не стал, сохраняя спокойствие.

– Эй, а свой-то где топор оставил? – крикнул один из воинов; те приблизились уже настолько, что можно было разобрать лица. Кричавшего звали Петрос, Ингвара он знал ещё по отряду Вараздата.

– Лесорубам продал, – усмехнулся Ингвар. – Ну что, руки вязать будете?

– Подождём с этим, – ответил Петрос. – Разве что мальчишка… Куда это он запропастился?

Ингвар поглядел по сторонам, Хачатура и правда нигде не было, он точно растворился в воздухе вместе с псом. Недавно Ингвар дал ему в уплату один дирхем, для парня это оказалось сказочной выручкой, так что, возможно, он решил сбежать, пока северянин не передумал. Впрочем, его исчезновение Ингвара не пугало. Парень сделал своё дело, доверие оправдал, так что пусть идёт с миром.

Петрос, однако, забеспокоился, не выдаст ли беглец этой дороги кому не надо, на что Ингвар только отмахнулся:

– Он нас сюда сам привёл, если раньше не выдал, то чего ради теперь выдавать?

Петроса это не убедило, он отправил четверых своих воинов на поиски Хачатура, а сам вместе с остальными остался с Ингваром и Ануш. Он не спрашивал, зачем они пришли, не спрашивал ничего об Ануш, раз пришли – значит, надо, тем паче что Ингвар – хороший воин. Рассказывал Петрос мало и неохотно, говорил, что всё необходимое скажет тер-Андраник, но обмолвился, что Саркиса и Вараздата в лагере нет, их отправили на чьи-то поиски. О том, как обстоят дела, отвечал безликими, но благочестивыми словечками вроде «с Божьей помощью», «как Бог даст», «молимся». Ингвар понимал, что для христианского взгляда на вещи это, пожалуй, самый верный подход, но ему хотелось чего-то более точного.

Дорога описывала полумесяц, на кончике которого упиралась в каменистый горный подъём, там пришлось спешиться. Так, с конями в поводу они поднялись не меньше чем на сотню шагов, пока их взгляду не открылся небольшой монастырь, вернее, сложенная из камня стена высотой в полтора человеческих роста и торчащий из-за неё остроконечный купол церкви.

– Монастырь Крестителя, – Петрос, наконец, обрёл голос и снова сел в седло.

Ингвар кивнул и огляделся. Вокруг место обрамляли жёлтые скалы с красными, точно кровавыми, разводами, до ушей доносился звон бойкого живого ручья – укромно… здесь и зимовать можно. На стене несли дозор воины, закутанные в зимние плащи, увидев Петроса, один из них что-то прокричал вниз, и там, скрипнув, отворились небольшие кованные железом воротца.

Шестеро всадников и одна всадница въехали внутрь. Кроме церкви здесь подпирали друг друга несколько ладных каменных зданий, видимо, выстроенных монахами для своих нужд, хлев да пара корявых построек, сложенных наскоро и в будущем обречённых на разрушение.

Навстречу прибывшим вышло несколько задумчивых чернобородых монахов, они смотрели молча и внимательно, однако вскоре разбрелись по своим кельям. Кроме них к воротам сбежались не менее полутора десятка воинов без кольчуг и мечей, но лица их явно свидетельствовали о принадлежности к кровавому ремеслу. Среди них немало было и знакомых; близких друзей Ингвар не встретил, но имена помнил у каждого второго. Те встречали северянина радушно: обступили со всех сторон, хлопали по плечам, обнимали даже, расспрашивали, какими судьбами он тут, поглядывали на крест на груди… Ингвар отвечал вяло, сказываясь уставшим с дороги, что, впрочем, было правдой. Но тут среди меченных шрамами и рубцами лиц он увидел сероватое небритое лицо Айка. Со слугой тер-Андраника северянин прежде говорил лишь от случая к случаю, в основном по делам, но теперь он до ужаса ему обрадовался, растолкал остальных и обнял его. Айк искренне разулыбался, но расспрашивать ни о чём не стал, сразу предложил провести к тер-Андранику. Ингвар согласился и, вновь расталкивая собравшихся, вместе с Ануш двинулся за слугой.

На входе в один из монастырских домов священник встретил их сам.

– Бог ты мой, вот так встреча! – вскричал он, с силой распахивая дверь, едва не стукнув ей варяга.

Но затем он замер на месте, увидев Ануш. Ничего не говоря, он перевёл изумлённый взгляд на Ингвара, всегда приподнятая правая бровь неестественно задёргалась. Ингвар не видел его таким, в священнике не было той деятельной взволнованности, с которой он всегда встречал любые трудности, в его взгляде была страшная растерянность и рассеянность. Он всё понял.

– Ани? – спросил тер-Андраник, нелепо пытаясь нашарить рукой дверь, которую мгновение назад едва не снёс с петель.

– Похоронил я её, отче, – пряча глаза, произнёс Ингвар.

Тер-Андраник закивал, вновь растерянно и неестественно.

– Ну… спаси тебя Бог, сынок, – проговорил он глухо.

Затем тер-Андраник посмотрел вверх, по сторонам, попытался откашляться, вдруг как будто бы вспомнил про существование Ингвара, сказал ему:

– Ну, иди, отдыхай, сынок, Айк проводит, – слова эти прозвучали скомкано. – И Ануш тоже к женщинам проводи, – обратился священник уже к Айку.

Сам он, резко повернувшись, пошёл обратно, Ингвар и Айк стояли без движения, не зная, что сделать или сказать, Ануш тихонько всхлипывала и шмыгала носом. Вот и всё, Ингвар боялся этого разговора и даже наедине с собой старался не представлять его, теперь это позади. Тяжело.

Айк так и не вышел из состояния глубокой рассеянной задумчивости, в которой он становился похож на своего хозяина, однако проводил Ингвара до одного из временно сложенных домиков, где варягу нашёлся уголок. Ингвар простился с Ануш – теперь они снова оказались среди множества людей и пока не знали, как к ним относиться. Ануш проводили к женским покоям. Ингвар поужинал и улёгся спать.

На следующий день северянин искал тер-Андраника, но безуспешно, священника нигде не было, вернее, как говорили другие, он у себя в келье, никуда не выходит, принимает только воду и немного еды, которые приносит Айк. До Ингвара словно никому и дела не было, всё утро он оставался предоставлен сам себе, слонялся по двору монастыря, спустился к ручью, прошёлся по внешней стене. Там он перекинулся парой слов с несущими дозор воинами, те лениво опирались на каменную кладку, зевали, точно готовились впасть в спячку, рассказывали, что в этом уголке надеются перезимовать спокойно. О прошлом говорили не слишком охотно. Дескать, царь Ашот засел в крепости Какавакар на севере, взятый в осаду Юсуфом. Их же с тер-Андраником ещё прежде бегства своего к этой крепости он отрядил оставаться вне её, так тер-Андраник оказался здесь, на другом конце страны, в своём старом прибежище, откуда теперь всюду отправлял гонцов и соглядатаев, латая треснувшие швы былого могущества Ашота Ерката. Многие теперь выступили против царя в открытую, Цлик Амрам и Саак Севада отвели свои полки, не чиня более препятствий Юсуфу, жаждущему наконец поставить точку в противостоянии с армянским царём. В словах воинов чувствовалась ужасная усталость, они продирались сюда через горы, грязь и кривые арабские клинки, потеряли многих и теперь хотели отдыха. Клятва есть клятва, здесь оставались вернейшие, и весной они снова пойдут биться за своего царя, но царю для этого нужно было дожить до весны. В монастыре были и семьи многих воинов, тех, кому удалось их отыскать среди поглотившего край хаоса, прочие же вызывались разносить вести, собирать слухи, словом, рыскать по стране с востока на запад и с юга на север, надеясь при этом найти своих живыми. Семью сюда перевёз и тер-Андраник, впрочем, посланные найти его старшую дочь Саркис с Вараздатом так и не возвращались.

То есть слухи, растекающиеся с засаленных столов придорожных харчевен и разносящиеся подобно моровой язве от человека к человеку по городам и деревням, слухи о поражении царя, мятеже нахарраров, вражеских полчищах – все они не лгали. Царь проиграл, он один в осаждённом замке, а его люди думают о том, как быть дальше, без него. Но в царе ли дело? Нужен ли этим уставшим мужчинам теперь царь, чтобы победить? Ведь есть и другие слухи: о восставших деревнях, поднявших на вилы арабских сборщиков налогов, об ушедших в горы дружинах, спускающихся оттуда лишь с обнажёнными клинками для мести и битвы… Да и, наконец, может быть, есть ещё что-то, что не уничтожить и не защитить силой оружия, чему не нужны цари и предводители, крепостные стены и рвы с водой, что лежит глубже и чего толпой не понять…

– Эй, язычник с крестом, – вывел его из раздумий чей-то голос.

Обернувшись, Ингвар увидел одного из монахов, скуластого и поджарого.

– Тебя настоятель зайти требует.

Ингвар внял призыву и пошёл за монахом, они обогнули церковь, затем один из монастырских домов, дорожка была присыпана мелкими камешками, и те приятно и по-осеннему сыро хрустели под ногами. От тёсаных валунов стен тянуло влажной свежестью, здесь, в горах, им и летом тепла особенно не перепадало, одни зябкие туманы, а уж теперь они так и сочились ледяными каплями, оставляя мокрые пятна на плащах и кафтанах тех, кто нечаянно их потревожил.

Покои настоятеля располагались в небольшом каменном доме, прилегающем прямо к скале. Впрочем, это и покоями назвать было сложно. Келья, немногим больше, чем у простых монахов. Ингвар и провожатый вошли в низенький узкий проём двери (в монастыре его называли «игольные уши») и поднялись вверх на десять внушительных ступеней, которые из-за своей величины становились непреодолимым препятствием для старых членов братии. Оказавшись, собственно, в покоях, северянин увидел только простую кровать, стол, аналой с раскрытой книгой (кажется, Псалтирью) да горящую свечу; приглядевшись, в тёмном углу он заметил и небольшой стол с парой свитков. Настоятель тер-Мовсес стоял посреди кельи, сосредоточенно перебирая чётки. Услышав входивших, он обернулся. Это был невысокий человек с круглым лицом и полноватыми щёчками, смотрел он на гостя прищурившись, так он смотрел на всех – зрение его начало сдавать от частого чтения в полутьме. Волосы его оказались острижены и торчали, как у ежа, говорил он как будто всегда чуть причмокивая.

– Ну? – спросил он Ингвара. – К литургии ходил? К причастию приступал?

Ингвар настороженно помотал головой.

– Ам, почему? – причмокнул настоятель.

– Не крещён, – равнодушно вздохнул Ингвар.

– Ц-ц-ц, – покачал головой настоятель. – Христос говорит: «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасётся, и войдет, и выйдет, и пажить найдёт…», а ты, стало быть, дверью этой входить не хочешь…

– Не готов ещё, – сухо ответил Ингвар.

– Спасаться не готов? А чего тогда крест нацепил? – хитро взглянул на него настоятель.

Тон настоятеля начал раздражать северянина, и он парировал ещё более сухо:

– Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают…

Настоятель снова прищурился, глядя будто сквозь Ингвара куда-то в тёмный угол комнаты или и того дальше.

– Воот-м, – снова причмокивая, протянул он. – Писание читал, слова хорошие говоришь, а в голосе-то злость… Ладно…

Он сделал круг по комнате, заглянул в книгу на аналое, поправил грамоты на столе.

– Посмотреть на тебя хотел просто. А то говорят, не то язычник, не то не пойми кто. Всё с тобой ясно. Чтоб раз в неделю к литургии ходил, хоть бы и до оглашённых только, а то велю тебя за ворота выставить. Ну а потом и крестим тебя.

Раздражение Ингвара росло, но в ответ он только буркнул:

– Увидим.

– Увидим-увидим, – закивал тер-Мовсес. – Непременно увидим, ну ступай, ступай. Про литургию не забудь.

Ингвару хотелось ответить настоятелю что-то дерзкое, но в голову ничего не лезло, и он просто повернулся и вышел не попрощавшись. Что так раздражало его в этом священнике, северянин и сам не знал, может быть, бесцеремонность, с которой тот счёл необходимым вмешаться в его отношения с христианским Богом, может быть, сама манера говорить. Но северянин решил для себя, что в этом монастыре он точно не крестится.

Выйдя от настоятеля, Ингвар слонялся по монастырю бесцельно, разглядывал горные пики, слушал, как завывает под створами ворот ветер, пинал носком сапога всё те же камешки… Он всё метался последние месяцы по городам, деревням, дорогам, сражениям, теперь, кажется, нашлось время и выдохнуть. Но до чего же этот долгожданный отдых в безопасности тоскливо начинался… Чувство скуки и невозможности себя куда-либо деть одолевало его. Говорить не с кем, идти некуда, спать – уже не хочется. Когда он зашёл в церковь Крестителя, скука немного отступила, ведь скука – это порождение времени и неумения с ним управляться, а в стенах церквей время расступается, остаётся ждать тебя за порогом. Ингвар сидел на скамье, смотрел, как молятся монахи, на их мерные поклоны, клубы кадильного дыма, подсвеченного свечами и струями дневного света из окон, слушал певучее чтение и думал о своём. Христианский Бог сдержал слово, и северянин знал, что креста он теперь с себя не снимет, однако и христианином до конца он себя не чувствовал. Об этом он и рассказал христианскому Богу.

После церкви чувство скуки навалилось снова, северянин никак не мог его отогнать, мысли в голове так же хаотично переплетались друг с другом: о тер-Андранике и его горе, об отце, о Саркисе с Вараздатом, об Азате, о котором он и вовсе ничего не дознался, и, конечно же, об Ануш. Мысли эти не имели общего истока и не приходили к какому-либо единому итогу – они просто сменяли одна другую и утекали вслед за солнцем, уже заканчивающим свою дневную прогулку. Ингвар ходил и ходил, ему хотелось верить, будто вот, совсем скоро случится что-то важное и волнующее и день не будет бесцельно потрачен, но молодой человек знал: такая вера всегда обманчива.

В этот день он ошибался. Потому что на исходе очередного обхода монастырских стен он встретил Ануш. Она просто подошла к нему и взяла за руку, это показалось северянину таким удивительным, что он даже не нашёл нужных слов, чтобы поздороваться.

– Странный ты сегодня, – заметила Ануш.

Ингвар, успевший основательно исследовать монастырь, вспомнил, что за церковью, с южной стороны, там, где внешняя стена упиралась в скалу, есть возможность подняться на укромный уступ, с которого открывался неплохой вид на горы. Там они и сели вдвоём, на окрашенных закатом охристых скалах, и говорили, пока на монастырь не опустилась тьма. Ануш рассказала о ночи, проведённой с Седой, узнавшей о смерти дочери, и о тер-Андранике, который никого не принимает, пребывая в посте и молитве. Ингвар слушал с удивлением, но удивлялся он не героям рассказа, а самой Ануш. Он и представить себе не мог, что в ней есть столько твёрдости и спокойной силы. После многих часов с безутешной матерью, которую Ануш ободряла, девушка сохранила силы и способность говорить легко и улыбаться. И это притом, что Ингвар знал, как близко ей это семейство и как остро она чувствует их боль.

После они говорили о множестве других вещей, вспоминали их первую встречу, конные прогулки в долине Масиса, со слезами Ануш вспоминала их последний перед расставанием разговор в столице, вспоминали Ани, Ингвар рассказал и о своём разговоре с ней в Эчмиадзине. Ингвар и Ануш не могли наговориться; когда пришёл черёд идти спать, у них всё никак не получалось сказать «до завтра». Когда же Ингвар, наконец, вернулся в своё здешнее обиталище и залез, не раздеваясь, под овчину, он ясно осознал: день был ненапрасным.

Тер-Андраник не показывался и в следующие дни, Ингвар уже не искал его, мучительная скука первого дня оставила его после разговора с Ануш. Северянин начал привыкать к новому укладу, теперь неспешные одинокие прогулки даже доставляли ему удовольствие, в них он размышлял, вспоминал, задавал вопросы – себе, Богу, отцу. Сменяющие друг друга дожди и туманы действовали теперь умиротворяющее, чувство пережитых трудностей теперь давало Ингвару внутренние основания для отдыха, и он отдыхал. Каждый вечер теперь они виделись и с Ануш. Мнение окружающих их более не интересовало. К их общему удивлению, немногочисленным местным монахам не было до них никакого дела, погружённые в молитвенное созерцание, монахи просто не замечали молодых людей, ну или делали такой вид. Насельники со снисхождением относились ко всем нежданным гостям – про молодое вино и ветхие мехи здесь помнили куда лучше, чем сперва показалось Ингвару.

Другим утешением северянина стали книги. Он знал, что раз это монастырь, то книги здесь есть точно; в своих блужданиях по монастырю он всё надеялся наткнуться на это место случайно, но тут, конечно же, ничего не вышло. Отыскалась трапезная, где стряпали повара-монахи, хранилище зерна, кладовые с припасами на зиму, даже спуск в винный погребок, но не хранилище книг. Тогда он расспросил одного молодого монаха, выяснилось, что в обители есть не только библиотека, но даже целый скрипторий, хотя и очень маленький. Только для того, чтобы туда попасть, требовалось благословение настоятеля. Скрепя сердце Ингвар двинулся с этим вопросом к тер-Мовсесу, предчувствуя неудачу. Но, к его удивлению, разговор прошёл довольно легко и благословение было получено, условие оказалось всё тем же, что и раньше, – литургия раз в неделю.

Вход в хранилище книг и рукописей располагался в одном из каменных зданий, но с обратной стороны, ни от ворот, ни от церкви его было не увидеть. Помещение оказалось совсем небольшим, но с огромными окнами. Столы для монахов-переписчиков стояли прямо между полок, а самих монахов было человек семь – немного даже по меркам армянских скрипториев. Они сидели за столами, уткнувшись в тексты, выводя на чистых страницах буквы, обращаясь к различным переводам, – здесь имелись книги на армянском, греческом, арабском, сирийском и даже на латыни. Распорядитель хранилища, монах средних лет по имени Тадевос, узнав о благословении настоятеля, выделил северянину укромный уголок, до которого долетал краешек дневного света (свечи и лучины тут были под запретом), а большего Ингвару было и не надо. Здесь теперь он проводил большую часть дневных часов, будто заново по слогам разбирая слова Писания, в этом он находил удовлетворение от чувства собственного духовного роста и внутреннее спокойствие вдали от всех прочих мыслей. Читать одному теперь ему нравилось больше, чем когда-то с тер-Андраником, хотя страницы и давались нелегко, Ингвар всё меньше думал о буквах и всё больше пускал прочитанное в сердце. И слова всё сильнее отзывались. Вещи, о которых он читал, казались не менее удивительными и несвойственными человеческому естеству, чем прежде, но теперь они словно открывались с новой стороны, Ингвар стал доверять этим словам. Быть может, дело было в приобретённом опыте, быть может, в повторном чтении, а может, и в той душевной перемене, что случилась с ним в темнице у тела Вагана. Но за исписанными страницами Ингвар стал видеть не только занятные, но странные поучения, но и истории людей, куда больше похожих на него самого и тех, кого он видел вокруг себя… простых людей. Блудниц, которые умеют любить; верных друзей, которые предают; лицемерных праведников и искренних грешников; изворотливых политиков и трусливых тиранов; зрелых мужчин и неопытных юнцов; любящих матерей и холодных мудрецов. А Тот, кого христиане называли Богом, проходил сквозь них всех и не смущаясь протягивал руки внутрь груди каждого, касаясь своими пальцами их обнажённых сердец. И было в Нём что-то невероятно человеческое и непостижимо божественное. Это Ингвар почувствовал.

За чтением однажды и застал его тер-Андраник, это произошло много дней спустя, когда Ингвар совершенно привык к своему дневному одиночеству. Священник похудел, даже скорее исхудал, щёки ввалились, нос и подбородок теперь сильно выступали вперёд, глаза блестели не так, как прежде, но всё же это был тер-Андраник, он был бодр, и примет душевного надлома северянин в нём не увидел.

Чтобы не отвлекать работающих монахов, они вышли на улицу, какое-то время не торопясь шли молча, пока Ингвар не спросил:

– Как ты, отче?

– Светлее, – ответил тот. – О чём ты читал?

– О пути в Дамаск.

– Павла?

Ингвар кивнул, и тишина снова повисла.

– Расскажи, как всё было, – спросил священник. Ингвар понял, что вопрос этот не о преображении апостола язычников.

И он вновь принялся рассказывать историю своей последней встречи с Ани. «Все люди мира, – подумалось ему, – только и заняты тем, что пересказывают одни и те же истории друг другу, прав был Гишеро». Тер-Андраник же слушал внимательно, спокойно, иногда кивал; он снова был прежним, единожды лишь, когда северянин говорил о похоронах, на глазах священника блеснули слёзы.

Дальше рассказ перешёл в иное русло – заговорили о делах. Ингвар рассказал о Рори и главную новость – об отравлении Севады и роли в том его первенца.

– Отмстил государь наш за тестя, стало быть, – усмехнулся священник, намекая на ослепление Григора.

Они поднялись на стену, встали спиной к монастырю и лицом к заснеженным вершинам, ветер здесь забирался под плащи, пробегал по коже судорогой, зато монастырскую сонливость как рукой снимало.

– Хитрый старик, однако, – продолжал тер-Андраник. – Я уж подумывать начал, не сам ли он себя отравить решил, зятька побаиваясь, но в это не укладывалось многое… А теперь ясно. Нам тут тоже кое-что известно стало.

Он выждал немного, придерживая рукой разлетающиеся полы рясы.

– Он с сыном своего человека посылал, видать, тоже на отпрыска не вполне положиться мог, догадывался о чём-то. Так вот, его, человека этого, мы после Двина живым взяли и хорошенько допросили. Тот крепкий был, но всё ж таки не отказался купить себе лёгкую смерть, рассказав нам презанятнейшую историю.

– Я не Вараздат, отче, – перебил Ингвар, – меня можно не томить долгими вступлениями.

– Он рассказал, что лично выбирал человека, который будет резать глотку Амрамову племяннику. Такая вот история. Проверить его честность возможности у нас нет, к сожалению, но задумка-то складывается, как считаешь? – священник покосился на Ингвара.

– Но ведь то свадьба его дочери была… Не мог же Севада… – протянул Ингвар, не зная, что и предположить.

– Верно, но замуж-то она вышла же в конце концов? Вышла. Царским тестем Севада стал? Стал. А волноваться он начал после того, как Гугарк Цлик Амраму отдали. Слишком близко к нему, и слишком много жира бычок наш нагулял. А тут удобный случай подвернулся, так всегда ж бывает. Политика и государственные дела – это всегда искусство случая. Амрама он сызмальства знал, знал, что за племянника тот оскорбится до смерти, но кровь на свадьбе лить не станет – утрётся. И не просчитался ведь. Одного только не учёл и не предвидел, что родной сын его отравить вздумает. Вот так вот, неисповедимы пути Господни…

– Жесток Он, раз таковы эти Его пути… прям как те, в которых и отец мой верил… – брошенная священником в заключении фраза заставила Ингвара ощутить острое противоречие с тем, что он ещё недавно читал в Писании.

– Люди жестоки, – тер-Андраник взглянул на расщелину меж горами, куда уходила дорога, – а Бог всё их жестокость им же на пользу обратить пытается. Всё смысл обретает.

Ингвар боролся в себе с желанием задать мучающий его вопрос и в конце концов не выдержал:

– А дочь твою за какой смысл убили? Севада, Амрам, Григор, даже наш государь – у всех руки в крови, знаю, у всех вина найдётся. А у неё? И кого ещё убить Ему нужно, чтобы все смысл поняли? Да и чего такой смысл стоит?

– Не знаю, – коротко пожал плечами священник. – В этом-то и беда, и тяжесть. Не в мире даже, в котором невинные страдают, и не в самих страданиях, а в том, каким же должен быть тогда Божественный замысел, чтобы всю эту чудовищную несправедливость перекрыть. Когда они страдают, а ты жив-здоров стоишь. И как оправдаться тебе за то, что ты жив, а другие нет, и что же ты сделать должен, раз довелось в этом мире в живых оставаться именно тебе…

– Уж тебе, отче, точно не зря довелось… – Ингвар уже стыдился перед собой, что тронул этот вопрос, новое его замечание звучало неестественно, но ничего лучше он не придумал. – Все царёвы победы без тебя не обошлись. Без тебя он бы давно к отцу своему отправился.

– Царства… победы? А в них ли дело? Мы строили государево царство год за годом; залечивали раны, оправлялись от поражений, из кожи вон лезли. Чтобы потом непомерная гордыня двоих людей, да ещё отца и сына, разрушила это всё в дни считанные, – тер-Андраник сухо кашлянул в кулак. – Суть не в царствах, не в победах, не в поражениях, не в славе и не в позоре, а в том, каким ты сам через всё это пройдешь. Царства падут, не сегодня, так завтра или через сотню лет. Любой позор забудется, и любая слава померкнет. Народы канут во тьму, и ничего от тебя не останется. И не в твоих силах это изменить. Зато в твоих силах определить, что будет в твоём заплечном мешке, когда ты подойдёшь к концу своего собственного путешествия.

– Внутри? – перебил Ингвар.

– Внутри, – кивнул тер-Андраник. – Ты говорил про мою дочь. А чем эти бородачи хуже? – он указал на стражей, стоящих над воротами. – Они умирают тысячами, и всякий раз над полем сражения разносится отвратительный смрад смерти. А ещё со смертью каждого из них вверх взмывают и его надежды, нехитрые мечты. Ты никогда не узнаешь, что было в их душах, и никто другой никогда не узнает. Их просто больше не будет здесь. Но дух этих оборванных смертью чаяний, которым никогда не суждено сбыться, душит меня сильнее трупного смрада сражений. Да, есть вещи пострашнее смерти, но кто я такой, чтобы эти вещи на весах взвешивать…

Священник умолк, он сказал больше, чем собирался, и от Ингвара это не укрылось, всё-таки в священнике произошла перемена. Ветер принёс тяжёлые капли холодного осеннего дождя, со двора доносилось пение какого-то монаха, снежные шапки спускались с вершин всё ниже и ниже. Приближалась зима.

* * *

Вечера и ночи становились всё холоднее, да и днём обитатели монастыря теперь ходили по двору не в пример быстрее, втянув голову в плечи, почти не глядя сторонам. Ледяные ветра продували стены окружённой горами обители, гудели в щелях под крышами домов, заставляли беспокойно переступать ногами загнанный в хлев скот. Тер-Андраник давно держал этот монастырь про запас, на случай такой вот тяжёлой зимовки. Отправлял сюда деньги из царской казны, поддерживал переписку с настоятелем и периодически наезжал в гости. По его наказу тер-Мовсес всегда поддерживал монастырское хозяйство в порядке, чтобы при надобности с его помощью можно было прокормить несколько десятков человек. Настоятель исправно запасал солонину, держал свиней на забой, хотя здешние монахи не ели мясо, и регулярно закупал у крестьян зерно. Впрочем, теперь тер-Андраник раз в несколько недель отправлял с десяток всадников, чтобы пополнить запасы, те уходили на два-три дня, подстерегали арабские отряды, а иногда и армянские, если выясняли, что их князь нарушил клятву царю Ашоту Еркату. Крестьян не трогали – тер-Андраник настрого запретил, да и брать у них чаще всего было попросту нечего.

Другой целью вылазок были дрова – в монастыре топили сушёным навозом и деревом из низкорослых лесков на северных склонах окрестных гор. Ингвар иногда выбирался с отрядом на вылазки обоих видов, но рубить дрова теперь ему нравилось больше. Долгие спуски из мест, куда залетали лишь горные орлы, к тропам этого мира, с их грязью, разбойниками и кровавыми человеческими дрязгами, которые с высоты монастырского скриптория казались сущей мелочью, – всё это нарушало душевный покой северянина. Внизу его вновь одолевали мысли о будущем, весьма неясном, сомнения, не дававшие ему принимать решения, тревоги, но не за себя, а за Ануш и тех, кого он любил.

Стоило вернуться обратно, как всё водворялось на круги своя: тёплые разговоры с Ануш, мерное поскрёбывание гусиных перьев по пергаменту в скриптории, чтение и беседы с тер-Андраником. Молитвенная тишина у церкви и монашеских келий, приглушённый ребяческий гомон ближе к домам, где расселились семьи воинов…

За неделю до первого снегопада в монастырь принёсся отряд Вараздата: полтора десятка всадников, уставших, с грязными кровавыми повязками, заросших, но боевитых, и главное, с новостями. Прежде любые новости из мира оказывались неприятными. Говорили о жестоком разорении Бюроканского монастыря, о том, что католикос Ованнес вынужден скитаться по всей стране и искать укрытия у самого Гагика Арцруни, ну а Ашота Ерката уж и вовсе почитали пропащим. Но новости Вараздата оказались ошеломляющими.

Востикан Юсуф с войском, сняв осаду с Какавакара, прокатился по всей стране в страшной спешке и отправился домой, в Ардебиль. Причиной тому стало другое войско, идущее из Багдада. Халиф аль-Муктадир, не на шутку обеспокоенный аппетитами Юсуфа, давно считающего себя самостоятельным эмиром и даже отказавшегося высылать в Багдад долю от собранных налогов, решил преподать ему урок. Об этом говорили гонцы на дорогах, им вторили и соглядатаи. Были, впрочем, и другие разговоры. О том, что аль-Муктадир слаб и такое решение нашептали ему придворные, подкупленные мосульскими хамданидами, тоже находившими утомительной излишнюю зависимость от Багдада и чающими направить конницу халифа туда, где ей будет не до Мосула и Халеба. Поговаривали, что приложили к этому руку и ромеи – им было выгодно оттянуть силы арабов от Каппадокии и Харсиана. Вараздат хитро посмеивался, вспоминая Самвела Бакана, следопыт знал, с какой целью тот отбыл в Багдад, и хотя прямых подтверждений того, что именно купец устроил этот ловкий трюк, они не имели, однако замысел сработал.

Не следовало всё же и обольщаться прежде времени – Юсуф уже управлялся с багдадскими гостями. Но сейчас поговаривали, что ему уж точно несдобровать, такое большое войско в этих краях не появлялось со времен Буги. Ашот Еркат, едва только осаждающие свернули свои шатры, ускользнул из Какавакара с полусотней людей и растворился в горах и туманах своего мятежного царства.

Вместе с Вараздатом в монастырь вернулся и Саркис, он возмужал, взгляд его стал суровее, а на щеке красовался свежий рубец от арабского клинка. Он невероятно обрадовался Ингвару, расцеловал его, вскричал:

– Не думал, что твоё море отпустит тебя так скоро!

Ингвар сказал ему о смерти сестры в лоб.

Это известие заставило воина побледнеть, он опустил глаза, пряча навернувшиеся слёзы, но быстро взял себя в руки.

– Я ведь знал, – тихо сказал он Ингвару, вокруг них было много народу, но говорил Саркис только ему. – Об их отряде под Смбатабердом удалось у местных выведать… Мы тогда не нашли её, и я понял, что уже не найдём. Верить не хотел, но знал. Это говорили мне и разум и сердце.

Ингвар не имел на душе нужных слов, он много раз думал о том, как расскажет Саркису; разговоры из прошлого, будущего или же вовсе те, которым никогда не суждено случиться, часто звучали в его голове, после обсуждения с тер-Андраником он уже не увиливал от этой беды. Но как должны звучать эти слова утешения, он не знал. Чем утешить плачущего? Иногда остаётся только плакать вместе с ним.

Саркис ушёл к семье, Ингвар радовался за них, возвращение сына придаст тер-Андранику сил; хотя они не заговаривали об этом, северянин чувствовал, что священник переживает. Теперь тер-Андраник проводил куда больше времени с женой и младшими детьми, иногда даже во время их длинных прогулочных бесед с Ингваром священник брал с собой маленького Андраника – сына, которому недавно стукнуло семь. Мальчик ходил вокруг мужчин кругами, и иногда отец брал его на руки, тот игрался с его бородой и строил рожи Ингвару, но странно, это нисколько не мешало разговору.

Не успели Саркис с отцом скрыться из виду, как Ингвара толкнул в плечо Вараздат:

– Ну что не здороваешься, нехристь? – весело спросил он.

Затем, как и все до него, он покосился на висящий на груди варяга крест.

– Ну, чёрт тебя разберёт! – рассмеялся он и обнял Ингвара. – Мы тут сутками в седле, задницы что каменные уже, но я, пока мы метались всё по дорогам, да и там, где нет дорог, я почему-то думал: тебя встретим обязательно. Не верилось мне, что ты к своим ушёл…

– И я всё надеялся вас встретить, да только вас ещё найди попробуй, – Ингвар в ответ похлопал следопыта по сухой, но жилистой спине.

– Ладно, – махнул рукой Вараздат. – Надо мне семью повидать, а потом уж расскажешь всё, как было.

Он тоже двинулся в сторону гостевых домов. Это стало для Ингвара неожиданностью. Он, конечно, слышал несколько раз, что у Вараздата есть семья, но поверить в такое почему-то не мог. Уж очень это не вязалось с его образом… Теперь он видел, как Вараздата встречает одна из женщин, которую северянин прежде несколько раз видел полоскающей бельё у общих бочек с водой. Она была куда моложе следопыта и даже (снова к удивлению Игвара) довольно красива, большеокая, дородная. Вместе с ней отца деловито приветствовали двое глазастых, похожих на неё сыновей-подростков, судя по возрасту, не за горами время, когда и им найдётся место в Вараздатовом отряде.

Ингвар снова оказался предоставлен самому себе, ему не хотелось нарушать тайну семейной встречи ни у кого из друзей. Прибывший с отрядом Езник, единственный, кому привозить было некого, звал северянина пойти отметить возвращение вместе с остальными холостяками, но Ингвару не хотелось – он надеялся найти Ануш. Северянин знал, что и ей сейчас одиноко.

Он нашёл её за церковью, под высеченными в скале крестами, она прогуливалась медленно, в раздумьях долго не замечая северянина. Наконец, увидев его, она улыбнулась и сделала несколько шагов навстречу. Вместе они сходили на конюшни, проведать Пароха, а после вернулись к церкви. Расспросив про вновь прибывших, девушка опять впала в задумчивость, из которой не выбиралась, как бы Ингвар ни тормошил её, пока наконец не спросила:

– Как думаешь, а мой отец вернётся?

Ингвар остановился, глядя на высеченные в скале кресты и сереющий меж узорами мох.

– Ну, он же не захочет, чтобы я забрал тебя без его согласия… – он скользнул взглядом по её зимнему шерстяному платку и меховой накидке; было по-морозному сухо, ещё без снега, но зима уже чувствовалась.

Ануш оставалась серьёзной.

– Даже Вараздат теперь со своей семьёй, и только его нет… Когда мама умерла, я и не думала, что отец должен быть рядом. Он всегда где-то пропадал, и я верила, что так и нужно, и, только повзрослев, почувствовала, что на самом деле он меня бросил тогда. И до сих пор я чувствую горькую обиду, когда вижу других отцов с их семьями… Ани понимала меня.

– Ну хочешь, я попрошу тер-Андраника хоть завтра нас обвенчать? – мягко спросил Ингвар.

Ануш снова молчала, а северянин чувствовал, как усердно колотится его сердце.

– И я получу в твоём лице семью, мужа и защитника, – улыбнулась Ануш. – Ну уж нет, мы дождёмся моего отца. Он, может быть, и заслуживает, чтобы его дочь вышла замуж без его благословения, но в последнее время столько всего идёт не так, что пусть хоть тут всё будет правильно. Да ты и не крещён ещё.

Спустя семь дней выпал снег. Он начал падать утром, когда на фоне светлеющего неба сначала стали появляться одинокие, как усталые заблудившиеся белые бабочки, хлопья. Обычно, если утром идёт снег, то не хочется выбираться из тёплого укрытия, не хочется просыпаться, хочется только смотреть через какую-нибудь щель за бесшумным блужданием снежинок, и обязательно сквозь сон.

Но Ингвар так не смог. Едва увидев первых вестников снегопада, он выскочил на улицу и как завороженный смотрел на всё растущие стаи белых ледяных хлопьев. Это была точно весть из дома, Ингвар не знал, из каких краёв облака принесли этот зимний гостинец, но он верил, что это снег из его родных краёв. Там ведь уже замело все двери, вытащенные на зимовку ладьи, городской частокол, там уже у очага рассказывают зимние сказки и древние пряди.

Снег не останавливался до самого вечера, перекладины креста на куполе церкви обросли небольшими белыми бугорками, все монастырские дорожки замело, а люди стали похожи на неуклюжих серо-чёрных птиц, которым не суждено взлететь, и посему вынужденных гуськом семенить сквозь сугробы. Монахи с привычным спокойствием извлекли широкие лопаты и принялись восстанавливать порядок, как всегда, в молитвенном молчании; в то время как на другой стороне обители, где жили миряне, детвора с визгами и хохотом устроила великое снежное побоище.

Снег не растаял. Укрыв каменную наготу своей белой шкурой, он лежал теперь, притаившись, переливаясь драгоценными льдинками. На следующий день выглянуло солнце, и тогда Ингвар познал разницу между зимой здесь и зимой на родном севере. Солнце наполнило каждый уголок этих гор светом, снежные сугробы как будто поймали в себя искры лучей и играли ими в диковинную игру, перекидывая от одного края лощины к другому, ослепляя так, что невозможно было пройти и шага, не зажмурившись; и куда не взгляни – всюду свет, всюду солнце.

Близилось Рождество, запасы берегли к празднику, и трапезы стали не в пример скромнее. Ингвар многократно перечитывал историю христианского Рождества у разных евангелистов, обсуждал это с тер-Андраником и Саркисом, и всё больше эта история его удивляла. До чего же странен этот всемогущий Бог, который пришёл мириться к людям. Сам пришёл, первым. К людям, которые нанесли Ему оскорбление и отвергли Его. А Он пришёл к ним сам, да ещё и в жалком, казалось, обличии – слабого ребёнка, уложенного в кормушку для скота. Теперь северянин понимал, почему земляки его не могли принять этой веры. Как те, кто за обиду сжигает дом обидчика и с ним всех его домашних, могут принять Того, кто пришёл победить этот мир в обличии намеренно слабом? Как тем, кто жаждет умереть с мечом в руке, понять Того, кто сам отдаётся в руки врагам? Наверное, только дочитав его историю до конца и осознав, что Победу из всех побед можно одержать, только отказавшись играть по правилам этого мира.

– Перед Божьим ликом наши победы и поражения – пыль, не больше, – говорил обычно северянину в ответ тер-Андраник. – Именно этому и учит нас Священное Писание. А стремление твоих родичей умирать с мечом в руке для христианина, конечно же, грешно.

– Так они ищут истинного счастья.

– Так грех – это тоже стремление к счастью, только ложным путём.

Беседовали они чаще всего, гуляя по натоптанной снежной площадке перед церковью, снег приятно хрустел под ногами, налипал на подошвы сапог и полы плаща, с ним всё стало куда уютнее, чем было прежде.

– Счастье – с Богом. А не в обнажённом мече.

С ними в тот раз был и Саркис, всю беседу молчавший.

– Но и вы не дураки за меч подержаться, – не преминул ввернуть своё Ингвар.

– Потому что не можем иначе. Гордиться нечем.

– Почему нечем? – вскинулся тут Саркис. – Мы добываем право славить Бога на своём языке, в стенах своих церквей…

– Так уж сотни лет славим, милостью Божьей, сынок, – улыбнулся тер-Андраник. – А сколько ещё сможем славить – это уж не нам решать.

Так летели дни, зимние, очень короткие и морозные. Ингвар чувствовал, что все ждут, что к Рождеству он объявит о своём желании креститься. У армян, в отличие от ромеев, праздники Рождества и Крещения справлялись в один день, так что лучшего времени и придумать нельзя было. Но северянин медлил, не мог решиться. Причин этого объяснить вразумительно у него не получалось. Раздражение на настоятеля давно поутихло, Ингвар почти не встречал его, на литургии ходил добровольно – он успел их полюбить; наслаждался библиотекой и ни в чём здесь не чувствовал стеснения. Отчасти промедление он связывал с тем, что хотел креститься перед самой свадьбой, которой, однако, не могло случиться прежде возвращения Самвела. Но больше он чувствовал, что не торопится принимать крещение, потому как ждёт в своей душе какой-то диковинной перемены для этого события, исчезновения всех сомнений, острой необходимости в этом таинстве. Но пока ему казалось, что этого нет. Порой он думал: «Да и ладно, крещусь сейчас, давно решил ведь», но потом останавливал себя и вновь откладывал эту мысль. Окружающие его не торопили.

Оставаясь всё тем же некрещёным «оглашённым», Рождество Ингвар всё же справлял вместе со всеми: стоял праздничную службу в церкви, пил освящённую богоявленскую воду, смеялся вместе с другими на общей трапезе, накрытой монахами прямо на улице. Насельники обители в праздник прямо-таки преобразились, из сосредоточенных и молчаливых отшельников они превратились в весёлых бородачей, не брезгующих шуткой и даже чаркой с вином, впрочем, никто из них не утратил умеренности ни в том, ни в другом. Вечером северянин сидел за шумным ужином с семьями тер-Андраника и Вараздата, ел запечённого поросёнка, слушал тосты, подпевал песням, взглядывал украдкой на умиротворённое лицо Ануш и тихо радовался охватившему мир спокойствию, точно не было в этом мире ни арабских воинств, ни тяжёлых битв, ни смерти, ни сомнений. Следующее Рождество северянин твёрдо решил встретить крещёным христианином.

Но внешний мир никуда не исчез, он прорывался в монастырь сквозь февральские метели гонцами, несущими вести от четырёх ветров и со всех дорог и земель от Багдада до Партава. Гонцы были редки, тер-Андраник всегда велел сразу же препровождать их к нему, но что-то потом узнавали и другие. Так облетела монастырь весть, что Юсуф разбит вдребезги у самых ворот своей столицы и теперь не то брошен в каменный мешок, не то обезглавлен, не то отправлен в кандалах к халифу. Но говорили также, что и арабское войско из Ардебиля никуда не ушло, и весной новый востикан Нсыр задумал привести под свою руку непокорных армянских князей. Об Ашоте Еркате вестей не было.

Глава XI

Одна неделя подгоняла другую, и вот уже и снег, ещё недавно свежий, мягкий, спокойный, стал набрякать талой водой, съёживаться и сереть. Его ещё много лежало во дворе и на горных склонах, но время его кончалось. Чем выше в горах – тем длиннее зима, но даже здесь, в монастыре Крестителя, уже были видны знаки её близкого конца.

Тер-Андраник теперь начал и сам выезжать за пределы стен обители, отсутствия его продолжались иногда по многу дней, и чем дальше, тем длиннее они становились. Всякий раз вместе со священником ехал Вараздат и десяток воинов из отряда. Ингвар и Саркис оставались в монастыре, им было поручено ждать и выслушивать посланников, если те придут в период отсутствия тер-Андраника. Случалось такое, как и прежде, нечасто, а если случалось, вести были в основном несущественными. Поэтому молодые люди проводили больше времени в общении, упражнениях в борьбе и в бое на мечах. В разговорах Ингвар поверял другу свои надежды на скорую свадьбу, скорую по его мнению, он говорил Ануш, что ждать придётся не более года и уж до следующей зимы они точно обвенчаются. Саркис усмехался и шутливо сомневался, станет ли такая девушка ждать так долго. Но Ингвар же хотел подготовиться основательно, да и надеялся, что к следующей зиме им уж удастся одолеть арабов, царь вернётся на свой престол, а его будущий тесть вернётся из своих дальних далей. Саркис во всём этом не был столь уж уверен, поэтому всякий раз подталкивал Ингвара делать задуманное скорее, но северянин оставался непреклонен.

Впрочем, Саркис не играл в мудреца и сам делился с Ингваром сокровенным, главным образом, своим стремлением скорее разменять кольчугу на рясу и отгородиться от мира монастырской стеной. Здесь, в монастыре Крестителя, Саркис не пропускал ни одной литургии, иногда он сутками изнурял себя, выстаивая целиком полный круг богослужений, постился по монашескому уставу. Он рассказывал Ингвару, что его мечта – остаться здесь, в ответ же северянин из раза в раз с сомнением отвечал:

– Тяжело тебе будет, рука по мечу соскучится, – добавляя затем всегда: – Ты не такой уж хороший христианин, как тебе кажется.

Иногда с ними садились сыновья Вараздата Араик и Вачаган, этим мальчишкам Саркис с Ингваром внушали чуть ли не благоговение, поэтому чаще подростки либо почтительно молчали, либо со стеснением просили рассказать что-нибудь «о приключениях с их отцом или просто об удивительных вещах». Им не отказывали, Ингвар описывал Царьград и морские штормы, Саркис – походные дни в отряде Вараздата и путешествие с царской свитой. Араик и Вачаган слушали, покуда строгий голос матери не выкликал их на какое-нибудь полезное для хозяйства дело, парни понуро брели домой и на лицах их читалась единственная грёза – наконец упросить отца взять их с собой.

Отдельным развлечением для Ингвара стали снежки с маленьким Андраником и ватагой его ровесников. Пока снег ещё лежал, северянин никогда не упускал возможности сразиться с шумной малолетней толпой, также к превеликой их радости. Снежные битвы напоминали Ингвару о доме и о детстве. Он не знал, вернётся ли в родные края, и такие мелкие развлечения грели ему душу. Как-то раз Ануш сказала ему, что, если будет его воля, она отправится с ним за горы и по морю на его «Волх`эв» – так она смешно произносила это чужое для неё название, но Ингвар предпочитал не думать об этом до поры. Довольно для каждого дня своей заботы.

Мысли о женитьбе быстро потеряли в значимости, когда в монастырь прискакал очередной гонец. Он хотел говорить только с тер-Андраником и прождал его два дня, убедившись, что из молчаливого ожидания ничего не выйдет, он согласился доверить вести Саркису. Человек служил тер-Андранику давно и теперь прибыл с вестями из Геларкуни от князя Саака. Саак ещё осенью принял княжество от своего брата, погибшего в битве с арабами, и теперь он извещал тер-Андраника, что готов повторить клятвы своего брата тому же монарху. Вместе с клятвами ручался он и за две тысячи пеших воинов и тысячу всадников. Перед лицом многотысячного арабского войска, которым, по слухам, располагал Нсыр, клинки из Геларкуни – лишь малость, но среди беспорядка и предательства, объявших теперь страну, это добрый знак. Главной же новостью стало брошенное походя замечание гонца о том, что Ашот Еркат укрылся с несколькими сотнями людей в монастыре Севанаванк, который стоит на острове, близ северо-западного побережья озера Севан.

Саркиса это явление взбудоражило, он начал объяснять Ингвару, где этот остров находится, рассказывать, как прежде государи там пережидали тяжёлые времена, словом, надежда его зажглась. Когда из отлучки вернулся тер-Андраник, это донесение его не удивило, он кивал головой, трепал пальцами свою бороду с отсутствующим видом, а потом заявил, что двумя днями позднее он снова уезжает.

– На Севан? – спросил Саркис с надеждой.

– Нет, – ответил тер-Андраник. – Пока есть дела поважнее. Да и не след пока лишнее внимание туда привлекать.

– А нам что делать прикажешь? – Ингвар всё ждал, когда же священник возьмёт с собой и их.

– Ждать, – вздохнул тер-Андраник. – Набраться терпения и ждать, молиться, точить мечи.

Когда они с Вараздатом уехали вновь, Ингвар и Саркис чувствовали себя ничуть не лучше, чем Араик и Вачаган, проводившие отца. Дни стали тянуться медленно, впрочем, Ингвар вскоре перестал этим тяготиться, ведь каждый лишний день в монастыре – это лишний день с Ануш. Дела складывались так, что неминуемость скорого исхода с места зимовки казалась очевидной; значит, впереди бои и долгие дороги в седле. Предчувствие этого скребло его изнутри по рёбрам, он заранее начинал скучать по невесте и волноваться за неё, поэтому, чтобы отвлечься, решил просто радоваться каждому мирному кругу солнца.

Тер-Андраник отсутствовал больше месяца. Вот уже солнце грело теплее, а под ногами стало совсем сыро. Ингвар успел схватить простуду и даже проваляться несколько дней в горячке, но та быстро спала. Досаждал только нос, который почти не дышал, из-за чего варяг много времени проводил на открытом воздухе, – так в намертво замурованных ноздрях появлялись хоть какие-то бреши. Чуть только он ложился, ему становилось душно, горло пересыхало и спать уже было решительно невозможно. Поэтому Ингвар вставал и перед сном нарезал круг за кругом меж монастырских построек. Тёмное ночное небо, если смотреть на него долго и пристально, словно засасывало в себя, угрожая насадить на острия звёздочек, ветра не было, тёмный, увенчанный крестом купол церкви длинным углом выделялся на фоне гор, чьи склоны сейчас голубовато белели даже ночью. В такие мгновения хотелось думать обо всём на свете, постигнуть всё сразу, казалось, что приоткрылась завеса обыденности и теперь стоит лишь немного дать волю мыслям и больше не останется тайн, всё станет ясно и обретёт свой смысл. Но это небо не давало ответов, кроме одного – всё не случайно. Всё премудро, у всего есть замысел, и у всего этого есть Хозяин. Он, этот Хозяин, позвал за собой Ингвара и привёл его сюда, сохранив ему жизнь, Он спас Ануш, и поэтому теперь некрещёный язычник носит на шее Его крест. В ночной тишине один на один с небом это казалось совершенно очевидным. Но почему тогда Он не привёл сюда остальных? Почему Он не позвал за собой отца, Рори, почему он спас Ануш и не спас Ани?

Днём острота этих чувств и вопросов притуплялась. Но именно днём нечаянно Ингвар однажды понял, что нашёл ответ на свой вопрос. В скриптории он теперь проводил гораздо меньше времени, из-за книжной пыли дышать становилось ещё сложнее, но каждый день он, невзирая ни на что, старался прочитать хотя бы несколько страниц из Священного Писания. После одного из болезненных ночных бдений внимание северянина привлекли несколько стихов из Евангелия от Иоанна. В нём Иисус трижды задаёт Петру вопрос «Любишь ли ты меня?», трижды получает утвердительный ответ и после призывает ученика словами «Следуй за Мной». Но вместе с Петром следом за Иисусом идёт ещё один ученик, Пётр, недоумевая, спрашивает: «Господи! А он чего?»

Христос же ответил: «Что тебе до того? Ты иди за Мной».

«Ты иди за Мной», не оглядывайся на других, не решай за них, не пытайся говорить с Богом за них. Он позвал тебя так, что ты услышал, не мешай же теперь Ему звать других и не мешай другим слышать Его.

Словно добившись разрешения этого вопроса, подспудно тяготившего северянина, хворь начала отступать, и теперь Ингвар совершал свои ночные прогулки исключительно ради удовольствия, а потом и вовсе перестал. Поэтому, когда в ворота монастыря наконец въехали тер-Андраник и Вараздат с отрядом, северянин крепко спал. Утром священник пришёл разбудить его сам, чего прежде не случалось.

– Вставай, есть разговор.

Ингвар сел на постели, а если точнее, на ворохе соломы, устланном шерстяными одеялами, который служил ему постелью. Ещё пятеро воинов, обитавших с ним под одной крышей, покивали священнику головами, а один, Гурген, даже подошёл под благословение. Тер-Андраник нередко сам проверял дозоры и выходил к воинам в часы упражнений и монастырских работ, поэтому всех, даже новичков отряда, хорошо знал в лицо.

– Приходи в себя и живо ко мне, – сказал священник и вышел.

Ингвар не спорил, едва сон откатился, проснулось любопытство. Северянин встал, попрыгал и повертелся для разминки, зачерпнул глиняной кружкой воды из общего бочонка, выпил залпом, промыл глаза и вышел. На ходу он собрал сзади и завязал шнурком порядком отросшие волосы.

Настоятель отвёл тер-Андранику отдельную комнату, в которой тот принимал своих «гостей», писал что-то, размышлял; она располагалась в том же строении, что и келья самого настоятеля. Когда Ингвар пришёл, кроме священника там уже ждали Саркис и Вараздат. На столе стоял кувшин молока и блюдо с разломанными надвое-натрое пшеничными лепешками.

– Где мы только не были и кого только не видели! – многообещающе начал тер-Андраник. – Садись! Пока я говорю, ешь спокойно.

Ингвар сунул в рот кусок лепешки, хлебнул молока, пролил на бороду и на стол, неловко вытер и то и другое рукавом кафтана.

– Так вот, мы много где были и много кого видели, – снова сказал священник.

– Отче, ты их похвастаться собрал? – нетерпеливо заёрзал Вараздат. – Переходи уже к делу.

Тер-Андраник кивнул.

– Буду говорить о встречах и местах по порядку. Сперва мы повстречали твоего дядю, – повернулся он к Саркису.

– Дядю? – Саркис недоумённо нахмурился.

– Моего брата Ваана, с которым мы не виделись, уж пожалуй, по меньшей мере лет десять, а то и больше. Спросишь, что за счастливая случайность? Так вот, не случайность. Его послал Гагик Арцруни. Этот старый лис хорошо себя чувствовал, пока востиканом был Юсуф, – они старые приятели, и у них всегда выходило договориться. Но чего ждать от Нсыра, он знать не знает, да и к старости, отсиживаясь на своём острове, он стал чрезмерно пуглив. Так что Ваан привёз мне приглашение в Васпуракан; в другое время я трижды подумал бы, прежде чем туда ехать, но сейчас выбирать особенно не приходится, поэтому приглашение я принял. Я побывал на родине, снова ступил на ванские берега… Я едва не позабыл, зачем ехал, когда почувствовал этот ветер и увидел синеватые рядки гор! Слёзы душили! Но встреча с Гагиком вернула меня к насущному. О, как он стар… Иссохший старик с костлявыми пальцами и бесстрастными глазами. Но ещё цепкий. И нам удалось договориться. Еразгаворс был взят, но вскоре мусульмане его покинули; теперь же угрозу со стороны Малазджирда возьмёт на себя Гагик. Также он обещал не поддерживать мятежного дядюшку нашего государя, который, прослышав о Нсыре, с перепугу бросил Двин и закрылся в Багаране. В своих словах Гагик клялся на кресте и Евангелии; я не верю его клятвам, но знаю, что от удара с запада он нас закроет. Победит Нсыр – уже к осени он примется и за Васпуракан, Гагик это знает; но если Нсыр проиграет, то Ашот Еркат всё равно обречён ещё годы потратить на усмирение своих нахараров, и Гагика это вполне устраивает.

– Звучит не очень-то впечатляюще, – с сомнением сказал Ингвар. – Что меняют обещания вашего Гагика, если всё, что у нас есть, – это три десятка воинов здесь да сотня-другая у царя на Севане?

– Ещё есть Геларкуни, – вставил Саркис.

– Да, – согласился тер-Андраник, побарабанив пальцами по столу. – Ты говоришь верно. Мы едва ли можем рассчитывать на нечто большее, чем пара тысяч копий князя Саака да тех людей, что сейчас с царём. В деревнях неспокойно, многие готовы биться, но и там нам не удастся собрать больше тысячи человек. А Нсыр ведёт сюда тридцать тысяч воинов, в пору задуматься…

– А другие князья? – спросил Ингвар. – Неужели никто не откликнется?

– Сюник в руинах, им бы себе помочь, Вараздат ездил к Цлик Амраму, но тот сказал, что подождёт, пока Нсыр сделает с Ашотом Еркатом то же, что Юсуф сделал с царём Смбатом, и только после этого будет говорить о союзах и клятвах. Я побывал у старика Севады и рассказал ему историю об одном слепом юноше, хотевшем отравить отца, старик сказал, что не верит ни единому моему слову, однако готов вновь признать своего зятя царём, если оный перестанет отсиживаться на острове, как жалкий вор, и покажет, на что способен…

– И что это значит? – спросил Саркис.

– То, что Севада пока в стороне, парень, – ответил за священника Вараздат. – Он знает, что Ашот Еркат способен удивить, вывернуться молодцом из самой плохой игры, поэтому не щёлкает ему по носу напрямую. Дескать, победишь – снова царь, а проиграешь – другого найдём.

– Но как же его дочь?

– Севады-то? Да замечательно. Она молода и пока не дала царю наследников, умрёт Ашот – Севада найдёт ей нового мужа и, несомненно, с выгодой для себя.

– Значит, Ашоту Еркату нужна победа, – подытожил Ингвар, – хотя бы одна.

– Всё так, – кивнул тер-Андраник. – Но есть и вести получше. Вараздат, расскажи-ка, с кем тебе довелось встретиться.

Следопыт откашлялся.

– Не буду томить, – сказал он, затем помолчал и добавил: – Я видел Азата.

Саркис с Ингваром радостно переглянулись, Вараздат продолжал:

– Он обретается вместе с царевичем Абасом у Абасова тестя Гургена Гемликери. Азат рассказал, что Гурген давно лелеет мечту добыть зятьку царскую корону и все месяцы, что Абас там, Гурген подбивает царевича, раз братец его на краю и едва держится – подтолкнуть братца, забрав у него трон. Для того и войско готов дать. Говорю со слов Азата, но царевич как будто уже и согласен был, у него на брата обида осталась после осенних дел, только в последний момент Абас передумал. Так вот, Азата он послал, чтобы передать, мол, выпросил у тестя полторы тысячи всадников и с ними двинулся домой.

– И что нам с полутора тысяч всадников, если Нсыр приведёт тридцать тысяч? – пока Ингвар не видел, как эта новость могла повлиять на их положение.

– Он пройдёт вдоль берега Ахуряна и до самого Масиса, он поклялся поговорить с каждым из нахараров Айрарата, среди которых осталось немало людей верных, но напуганных и потерявших надежду. Они любят Абаса, и если и поверят кому-нибудь, то только ему, – тер-Андраник вытер выступившую на лбу испарину и выжидательно посмотрел на остальных.

– Отец, – задумчиво начал Саркис. – Я люблю Абаса не меньше, а может быть, и больше, чем кто-либо из сидящих здесь, но не могу не задать этот вопрос. Можем ли мы сейчас положиться на царевича? Азат передает верно, Абас обижен на брата, и его действительно любят князья. Чего ему стоит, собрав войско, объявить царём себя? Так он и тестю не будет обязан… Ты веришь ему теперь?

– Не знаю, – просто сказал тер-Андраник. – Хочу верить и понимаю, что придётся верить. Другого выбора у нас нет.

Все молчали, переваривая услышанное.

– Из Ширвана нет вестей? – нарушил молчание Ингвар.

– Пока нет. Ни плохих, ни хороших, а если бы и были – всё возможное мы уже сделали, тут только ждать.

Снова повисла тишина, тер-Андраник вновь оглядел собравшихся.

– Выступаем завтра. Сегодня у вас весь день на сборы и прощания, – он покосился на Ингвара. – Завтра на рассвете – к Севанаванку.

День прошёл сумбурно и скомканно, северянин давно ждал подобного, но теперь мысль о завершении этой спокойной, почти убаюкивающей зимовки приводила его в замешательство. Если бы ему сказали, что выступать через неделю или хотя бы дней через пять, он бы воспринял это спокойно, но теперь в душе его установился полный раздрай. Крещение стало для него делом, о котором он много думал и которое постоянно откладывал на потом всё из-за того же неясного ожидания чего-то, чего могло никогда и не случиться. Ему казалось, что когда он узнает о скором выступлении навстречу войне, это подгонит его в принятии решения, но он не знал, что это известие свалится на него столь внезапно. Ингвар снова слонялся по монастырю, как в первый день здесь; в своей задумчивости он не услышал, как его окликнул Вараздат, игравший с Езником в нэв-ардашир на чурбанах для колки дров у монастырской стены. Солнце даже здесь уже светило по-весеннему, и всё больше воинов проводили свой нехитрый досуг на улице под его лучами.

– Не ходи к коровам, Ингвар! – крикнул Вараздат, когда северянин наконец обернулся на его уже третье приветствие.

На лице варяга отразилось искреннее недоумение. Вараздат рассмеялся:

– Там всё молоко от твоей рожи скиснет! Чего, раздобрел тут на зимовке и на войну уже не хочешь?

– Кинь-ка мне топор, – Ингвар указал на старый топор для колки дров с треснувшей рукояткой. – И сам сюда иди, покажу, как я раздобрел…

Вараздат кинул кости и снова рассмеялся.

– Ладно, ладно, знаю я… Ты воин, Ингвар, и отменный, но поистине великим воином тебе всё же не стать. Великий воин – прежде всего убийца, а потом уже всё остальное. А это не про тебя. Ты слишком мягок, ты убийца, но в третью, в четвёртую, а то и вовсе в десятую очередь. В душе ты книжник, хотя я и диву даюсь, как тебе удалось родиться за столько месяцев пути от мест, где люди читают книги…

Вараздат говорил это по-доброму, да и, как обычно, без обиняков, но прежде такие слова могли и задеть Ингвара. Однако сейчас он понял, что, наверное, в словах следопыта есть немалая правда. Но отвечать ему он не стал, только спросил рассеянно:

– Скажи лучше, где Саркиса найти?

– А ты как думаешь, за день до выступления-то? – Вараздат махнул рукой в сторону церкви.

«И правда», – улыбнулся про себя Ингвар.

Саркис нашёлся не в самой церкви, а перед входом, озорное солнце и его выманило наружу. Ингвар вывалил на него свои сомнения с ходу и попросил совета. Саркис продолжал беззвучно шевелить губами, продолжая молитву и глядя сквозь друга. Потом он произнёс коротко:

– Ты относишься к этому серьёзно. Вот и правильно. Мой холодный совет тут не поможет.

После молодой человек снова впал в молитвенную задумчивость.

Ингвар понял: на большее ему рассчитывать не следует, и в одиночестве снова побрёл по оттаявшей обители.

Уже вечерело, когда он увидел тёмно-красное платье Ануш, девушка шла к нему навстречу, и сердце Ингвара бешено заколотилось. Он понимал, что, переживая за своё крещение, он переживает и за их с Ануш будущее. Он даже не знал, чего в конечном счёте в его душе больше: мыслей о небесном или всё это просто прячет за собой мысли о земном. Страх, что счастье, которое он обрёл, вот-вот закончится, так ещё и не начавшись толком.

Ануш тем временем уверенно шла к нему. Она была так красива, что Ингвару казалось, будто каждая её черта и каждое её движение бьёт ему в грудь стрелой, но принося не боль, а уютное чувство тепла. В руке она несла глиняный кувшин и кубок, простое платье кутало её шаги, а волнистые чёрные пряди выбивались из-под платка.

– Ты что, прятался от меня? – спросила она.

– Мне поздно от тебя прятаться.

Ануш наполнила кубок, отпила, затем протянула Ингвару. Северянин сделал глоток – в кубке оказалась обычная вода.

– Это из местного ручья. Здесь нам было светло и спокойно, эта вода лучше любого вина, выпей и возвращайся скорее за мной. И да хранит тебя Бог.

Ингвар обнял её за шею и поцеловал.

– И даже не думай говорить, что можешь не вернуться, – сказала Ануш, высвободившись. – Возвращайся и тогда целуй.

Но Ингвар крепко прижал её к себе и поцеловал ещё раз.

– Никому тебя не отдам, – шепнул он.

Остаток вечера они провели вместе, собирать Ингвару вновь было почти нечего, так что сборами он пренебрёг. Отойдя от его поцелуев, Ануш бойко тараторила о том, что «внизу» уже теплее, но он всё-таки должен помнить, что ночи ещё остаются очень холодными, что он увидит цветы и первую зелень раньше неё и поэтому она будет ему завидовать, что впереди его встреча с Севаном, и хоть Ингвар с детства ходил в море, Севан всё равно не оставит его равнодушным. А Ингвар смотрел на неё, и ему очень хотелось поцеловать её ещё раз, но решиться он не мог, казалось, если он это сделает, то спугнёт что-то очень важное между ними. И он соглашался и кивал на всё головой; одеваться теплее – да, сорвать для неё ветку цветущего цирана – да, проводить солнце за горизонт на севанском берегу – да.

Они сидели на том же уступе, что и в первый день, монастырь и горы уже окружила тьма, Ингвар клевал носом. Ануш, положив голову ему на плечо, рассказывала о том, как в детстве они с матерью ходили к маленькому пруду, что лежал близ их дома, и мама каждый раз сочиняла для неё историю об этом пруде, о загадочном царстве, что прячется в его илистом дне и царевиче этого царства, совершающем всевозможные подвиги, побеждающем огромного сома и крылатых вишапов.

– Тебе надо поспать, – сказала Ануш, увидев слипающиеся глаза Ингвара. – Ты мой царевич, и ты обещал вернуться, поэтому к утру ты должен выспаться.

Ингвар не хотел уходить и не хотел её отпускать, но час был уже поздний, северянин проводил её до двери, и там они оба застыли в нерешительности. Платок упал с головы девушки на плечи, Ингвар притянул Ануш к себе, запустил руки в её волосы и, сжимая её пряди руками, поцеловал в затылок.

– Никому тебя не отдам, – повторил он.

Ингвар чувствовал, как вздымается её грудь, как бьётся её сердце, и безумно её любил, разрывался от осознания, что утром уедет, и ничего не мог поделать. Он прижимал её к себе крепче; ему казалось, что если он сдавит её сильнее, то она останется с ним и не будет завтрашнего дня и тяжёлого расставания. Потом он разжал руки, и она тихо скользнула в тёмный дверной проём.

Когда Ингвар улёгся на свою кучу сена и накрылся овчиной, весь сон как рукой сняло. Северянин проворочался до утра и едва дождался первых криков петуха, ночь показалась ему чуть ли не бесконечной. Встав, он почувствовал себя разбитым и унылым. Снаружи уже слышалось конское ржание, лязгали кольчуги и мечи, глухо отдавался стук свежеокрашенных деревянных щитов.

Солнце ещё не засветило край неба, когда четыре десятка всадников покинули монастырь Крестителя. Вслед им летели прощания и благословения, женщины утирали слёзы и крестили затворившиеся створы ворот. В церкви у престола тер-Мовсес молился о идущих на битву христианах и об одном язычнике. Занималась весенняя заря.

Вокруг снова открывались глазу уже привычные красоты. Ингвар думал о том, что он сроднился уже с этими видами, ведь он оставил позади себя десятки, а то и сотни дневных переходов. Горные цепи, спуски и подъёмы, укромные тропинки, студёные перевалы, холмы, покрытые травой и кустарником, – всё стало привычным и в то же время не потеряло своей завораживающей привлекательности. Изменился сам Ингвар, на этот раз ветер дороги ему не помог, юноша чувствовал себя из рук вон плохо. Плохо было его душе и плохо было его телу. Чувство не новое – так бывало прежде, но сейчас он особенно остро сознавал необходимость изменений. Он корил себя, что не наплевал на все условности, что не решился принять-таки крещение на радость тер-Мовсесу и не привёл после к алтарю Ануш… Сделай он это, сейчас он шёл бы на битву с чувством, что всё самое важное в его жизни уже свершилось, и не мучился бы недоделанным и недосказанным.

От бессонной ночи его тошнило, ломило кости и болела голова, никакое счастье от прежнего чувства свободы более не вдохновляло его в пути. Ингвар понимал, что пресытился той свободой, которой грезил на борту отцовского драккара, пресытился просторами и далями, теперь ему нужна была какая-то иная свобода, настоящая.

На второй день пути ему стало лучше, по крайней мере, он сумел поспать на ночёвке. Северянин чувствовал себя бодрее, но внутри всё осталось прежним. Изредка он перекидывался словами со спутниками, но и среди них разговорчивых осталось немного – за зиму наговорились, скорая битва занимала мысли похлеще досужей болтовни. Нсыр уже прокатился по стране с юга на север, и если прежде кто-то и питал надежды, что новый востикан будет милосерднее прежнего, то теперь эти мечты развеялись окончательно. Нсыр выжигал деревни, грабил монастыри, заявляя, что он собирает «неуплаченные подати», за его воинством чёрной бороздой тянулся след из пожарищ, мёртвых тел, бездомных и умирающих от голода детей; мало радости было в этой весне.

Мужчины из разорённых и покинутых селений сбивались в ватаги, чтобы отбиваться от расплодившихся повсюду разбойников и отрядов Нсыра, посланных добирать припасы для арабского войска, то есть отбирать то, что не успели отобрать прежде. В свою последнюю поездку тер-Андраник отправил людей призвать всех, кому не по душе наблюдать за своими горящими домами и осквернёнными церквями со стороны. Местом сбора назначили монастырь Айраванк, что на западном берегу Севана, и близлежащую Белую Крепость, каменную твердыню, сохранённую за собой домом Хайказун даже в эти тёмные времена. Туда же обязался привести своих воинов и князь Саак.

Тер-Андраник не питал излишних надежд, Нсыр успеет к Севанаванку раньше них, быть может, он уже там. Он не решится с ходу брать укреплённый остров, а расползётся опухолью по берегу и будет ждать, строить лодки и плоты, покуда не подойдут все полки, – это даст Ашоту Еркату время. Время на что? У царя сотня, может быть, две добрых воинов, пара тысяч ополченцев и геларкунийских воинов прибудут на подмогу в течение семи дней, сколько-то приведёт Абас… если приведёт. Как бы то ни было, даже при наилучшем стечении обстоятельств в чистом поле им не одолеть арабов. Нсыр слишком силён, сколько бы нахараров ни удалось склонить Абасу на свою сторону, более семи тысяч царевич не соберёт. Быть может, все они скачут что есть силы всего лишь навстречу собственной смерти. Стоит ли оно того? Об этом священник спрашивал себя, вглядываясь в молодые лица спутников. Имеет ли он право вести их туда? Он никого не принуждал, все эти юноши и мужчины взяли мечи добровольно, но, быть может, ему, тер-Андранику, следовало уберечь их от смерти? Спрятаться и переждать. Ради чего он должен теперь вести их на смерть? Этот вопрос священник задавал себе снова и снова. Ведь возможностей умереть они встретят куда больше, чем победить. Но, быть может, это как раз то, что им и следует сделать. Иногда, если не можешь облегчить участь другого, единственное, что остается, – просто встать рядом и разделить её. Кому, как не служителю Христа, знать об этом?

Хмурые лица остальных воинов отряда говорили тер-Андранику, что тем тоже всё ясно. Саркис с самых монастырских ворот не проронил ни слова, Ингвар смотрел по сторонам затуманенным взором и тоже молчал. Вараздат оставался прежним, однако тер-Андраник знал, что следопыт, не смотря на все просьбы и мольбы сыновей, отказался брать их с собой, хотя и обещал им это всю зиму. Каждый готовил себя к скорой крови по-своему.

* * *

Вопреки мыслям тер-Андраника, Ингвар совершенно не хотел умирать. Возможно, за всю свою жизнь северянин никогда не был настолько не готов к смерти. Чтобы успокоить тяжёлое мятущееся чувство в душе, Ингвар думал о своём возвращении, представлял свадебное платье Ануш, белое, непременно расшитое серебром и перехваченное тонким поясом, представлял её собранные под платок волосы, улыбки друзей. Он твердил себе, что для этого нужно хорошо поработать, и он готов был сделать всё, что от него зависит.

К вечеру второго дня пути жёлто-коричневые горы стали уступать место более пологим склонам с зеленеющей травой; ветер по-прежнему был свеж, но природа всё больше пахла весной. В лощинах ютились деревеньки, в основном полупустые, но врагом не тронутые, их обитатели провожали всадников тревожными взглядами, мужчин в них почти не было – только женщины, старики, дети. Ингвар вспоминал Варужана и его домашних. Довелось ли им пережить зиму? Северянин просил за них у Бога, которого теперь и сам считал своим; отчего-то молодой человек был уверен, что его благодетелям удалось спастись от голода, и от огня, и от арабских клинков. Может быть, это истинно чувствовало его сердце, а может быть, Ингвар просто очень этого хотел и потому верил, что так оно и есть.

Спустившись в одну из лощин, отряд перескочил через мелкую каменистую речку и пронёсся мимо вымершего убогого селения, в котором не оказалось ни одного жителя. И тут на окраине Ингвар увидел справа от дороги потрясающую бело-розовую рощицу. Деревья стояли беспорядочно, но было видно, что это сад, прежде заботливо кем-то возделанный. Ингвар повернул коня и отделился от основного отряда, вглядываясь в цветущие кроны. Рядом с ним остановился Саркис.

– Я говорил тебе, – улыбнулся он.

– О чём говорил? – вышел из оцепенения Ингвар.

Отряд тем временем уже взбирался по склону, и стук копыт отдавался в ушах всё меньше.

– Что видеть цветы цирана весной – это даже лучше, чем есть его плоды.

– Так это циран… – протянул Ингвар задумчиво.

– Поехали, посмотрим, тебе сейчас это нужно.

Они свернули с дороги и въехали в сад, между двумя его частями проходила узкая тропка, на которой всадников обнимали разросшиеся ветви. Ветер, столь могучий на лысых макушках холмов, здесь едва покачивал деревья, создавая отдельный мир, ограждённый бело-розовыми цветами от мира внешнего, со всеми его нестроениями, всем его уродством и болью, пропуская сюда только красоту. Ингвар вновь нуждался в этом. Лепестки цветов, покидая ветви, мерцали в воздухе и оседали на молодую весеннюю траву, казалось, можно залечить любые душевные и телесные раны, если остаться здесь дольше… Но этого молодые люди позволить себе не могли.

Ингвар, вспомнив о просьбе Ануш, потянулся, чтобы сорвать одну из ветвей, но Саркис остановил его:

– Не стоит, мы встретим и другие сады, а это лишь завянет зря в твоей сумке.

Северянин кивнул и тронул коня.

– Надо наших догнать.

Друзья шагом, не давая коням волю, проехали через весь сад, вдыхая запах цветов, не уклоняясь от ветвей, стараясь сохранить частицу этого воспоминания в душе. Покинув рощу, они вернулись на дорогу и в последний раз обернулись к деревьям.

– Жаль, что у него теперь нет хозяев, – сказал Ингвар.

– Ещё вернутся, – бодро ответил Саркис. – До первых плодов время есть.

Они понеслись по дороге, нагоняя отряд. Ингвар впервые после прощания с Ануш чувствовал себя светлее. Было в цветении цирана что-то от родных северных яблонь, но оставался он всё же сыном этих горных земель, и ни один другой цветок не врывался здесь глубже в душу смотрящего и чувствующего.

Вскоре пришло время устраиваться на ночёвку, небо стремительно потускнело, и лишь на западе оставалась светло-синяя полоса, напоминающая о минувшем дне. Выставили дозорных, развели костры, сварили похлёбку. Тер-Андраник решил не осторожничать, крупные силы врага были далеко, а мелких отрядов, промышляющих разгоном, они могли не бояться. Ингвар завернулся в плащ, а поверх него ещё и в шерстяное одеяло; с каждым часом становилось всё холоднее, и северянин вспоминал, как об этом его предупреждала Ануш. От этих воспоминаний становилось теплее, вообще, теперь ему нравилось вспоминать любые подобные мелочи, которые со стороны могли бы показаться несущественными, он перебирал их, точно содержимое заветного тайника, и бережно прятал обратно. Дни дороги расставили всё по своим местам, у него больше не было сомнений, и он точно знал, что будет дальше: после победы он вернётся в монастырь, примет крещение и женится. Других путей он более для себя не рассматривал, праздных мыслей о том, а верно ли всё это, не допускал, тайных знаков не ждал. С этими чувствами он спокойно уснул.

На третий день они должны были достичь Айраванка. Ещё до полудня, когда кони вынесли всадников на вершину одной из гор, глазам открылась голубая полоска озера, на востоке уходящая за горизонт и сливающаяся не то с облаками, не то с гребнями далёких гор, а на юге загибающаяся длинным широким языком, точно пробующим на вкус серые каменные дали. Дальше дорога скользнула вниз и озеро пропало из виду. Но Ингвар чувствовал его, чувствовал его запах, его сырую свежесть, варяг чувствовал близость большой воды, и сердце его билось всё сильнее; оказывается, он скучал.

Ингвар, сам того не замечая, гнал Пароха всё быстрее, опередив вскоре и Вараздата и тер-Андраника, он мчался на этот дух, который он чуял даже не обонянием, а нутром. Чем ниже они спускались, тем гуще становилась растительность, дорога уже петляла мимо зарослей с молодой листвой. Дубки, клёны, тополя, тисовые деревья раскидывали свои ветви, сплетаясь с соседями и прикрывая летящих по дороге всадников от солнца, что становилось всё назойливее.

И вот, меж древесных стволов искрами заблестела вода, Ингвар гнал коня не останавливаясь, пока тот, весь в пене, не встал на дыбы на обрывистом берегу. Варяг оставил других далеко позади и потому спешился и сел на краю обрыва, свесив ноги вниз. Ветер трепал его волосы, Ингвар болтал ногами и улыбался. Ануш называла Севан сердцем этих земель, и бирюзовые волны этого сердца мерно бились о берег, точно оживляя зелёные складки гор на той стороне, рыжие камни, въевшиеся в песок, оставшиеся позади блёкло-жёлтые холмы. Парох смотрел на хозяина с обычным недоумением, но радовался передышке, в последнее время они случались нечасто.

– Отдохнул? – крикнул северянину тер-Андраник, придерживая коня, задержавшись рядом. – Дальше пора!

Ингвар поднялся, отряхнул себя от налипшей пыли и снова сел в седло. Дорога свернула к северу и теперь шла вдоль озера. Свежий ветер порывами налетал на всадников, но не мешая, а, напротив, придавая сил и людям, и коням. Варяг качался в седле, ловя взглядом отражающиеся в волнах блики света.

– Ранняя в этом году весна, – сказал Саркис, поравнявшись с ним.

Ингвар ничего не ответил, он был в своих мыслях.

«Вот здесь бы», – произнёс он, едва шевеля губами, когда Саркис вновь оторвался от него.

Вскоре небо затянули тучи, над водой побежали сероватые облака, а противоположный берег потерялся в густой дымке. «До дождя б успеть», – приговаривали воины, глядя на небо. Так, незаметно начали сгущаться сумерки, но ещё до темноты на выдающейся вперёд к озеру скале показались угловатые очертания церкви. Айраванк.

Разъезд дозорных встретил их в паре сотен шагов до монастыря, без лишних приветствий тер-Андраник представился и был узнан. Отряд достиг назначенного места сбора засветло.

Монастырь Айраванк показался Ингвару похожим на любой другой монастырь армянских христиан – те же островерхие купола, те же рыже-серые стены, дома для братии, то же тягучее, надмирное пение. Но озеро делало его совсем другим, Айраванк будто готовился взлететь над волнами, как будто не на тысячи лет он воздвигнут здесь, а лишь на мгновение – задержать дыхание и набраться сил перед полётом. Теперь вокруг монастыря расположился военный лагерь, большинство из собравшихся – взявшиеся за оружие крестьяне, не имеющие даже палаток и устроившие себе ночлег под открытым небом; но были и шатры, рядом с которыми развевались стяги домов-знаменосцев рода Хайказун. Сам князь Саак ночевал в одном из них, не отличающемся ни богатой отделкой, ни особенной охраной. Новый владыка Геларкуни был ещё молод и не привык пока к доставшейся от брата власти и её символам.

– Отче, как я рад! – воскликнул он, выходя навстречу тер-Андранику. – Мой добрый Васак оставил мне едва ли половину войска, но зато всех своих стариков-советников! Надеюсь, хоть ты приведёшь их в порядок.

– Боюсь, князь, – священник ухмыльнулся в бороду, – что у тебя просто стало одним стариком-советником больше.

– Не скромничай, твоё мнение потяжелее государева меча будет. Пройдём со мной!

Затем князь Саак увидел Ингвара.

– Ба! И ты, язычник, здесь! – вскричал он весело. – С того памятного кабана мы и не виделись…

– Жаль, что охота парой дней позже оказалась не такой удачной, – ответил Ингвар, пожимая поданную для приветствия руку.

– Еще поохотимся! – Саак с силой тряхнул руку варяга. – Ещё и в Двин войдём, помяни моё слово.

Саркиса князь тоже знал, ещё по бытности последнего в царской свите, они дружески обнялись. Вараздат куда-то запропастился, а тем временем Саак позвал их к себе.

Когда они вошли в шатёр, весёлости у князя поубавилось. В шатре кучно сидели, стояли, полулежали человек десять-двенадцать; когда вошли вновь прибывшие, кто-то вскочил, кто-то сделал вид, что не заметил, но в центре шатра образовалось свободное место. Никакого стола не было и в помине, но в середине лежала доска, на которой виднелось что-то грубо начерченное углём. Ингвар, приглядевшись, понял по отметкам: это остров, на котором укрылся царь, небольшой пролив и берег, занятый войском Нсыра. Рядом с доской лежало медное блюдо, залитое жиром недавно съеденного поросёнка (Ингвар решил, что это поросёнок). Князь Саак взял с блюда грязный разделочный нож и воткнул его в край доски со словами:

– Мы здесь.

Потом обвёл взглядом присутствующих и добавил:

– Мы отужинаем вместе, когда поговорим. Знаю, я веду себя как плохой хозяин, но лучше нам сперва покончить с делами, а потом уж набивать животы. Выдержишь, отче?

Тер-Андраник кивнул.

– А то потом всех этих достойных господ, – Саак махнул рукой на лежащих людей, – их замучаешься искать по лагерю снова.

Ингвар вглядывался в лица собравшихся, шестеро из них были геларкунийскими придворными, видимо, из тех самых советников прежнего князя; ещё четверо, судя по одежде и оружию, – предводители крестьянских отрядов; последние двое имели суровую наружность людей воинского ремесла. Лицо одного из них показалось Ингвару смутно знакомым – это был Ерванд Кюрикян из Ахталы. Тер-Андраник поприветствовал всех и с особой теплотой князя Ерванда, тот с жаром обнял священника; лежащие мужики, выражая уважение к сану, даже поднялись на ноги, но потом все снова уселись вокруг изрисованной доски.

– Друзья, обращаюсь ко всем как к равным, без счёта прежних заслуг и высоты происхождения, – начал Саак. – Мы все здесь по доброй воле и по зову сердца, так что и меж собой не будем иметь дрязг и споров о том, кто же важнее.

Собравшиеся покивали, одобрительно, но сдержанно.

– Мы все остались верны своему слову и откликнулись на призыв нашего государя, – продолжил князь. – Который теперь заперт на острове меньше чем в дне пути отсюда. В том, что каждый, придя сюда, жертвовать жизнью не боится, я не сомневаюсь. Однако надо нам решить, как именно нам пожертвовать ими с наилучшей пользой для нашего дела…

– Княже, – подал голос один из крестьянских воевод, мощный мужик с широкими плечами, в арабском халате поверх кольчуги и с арабским топором за поясом. – Ты нас помирать-то раньше времени звать брось, мы сюда дело делать пришли, а не костьми за даром ложиться.

Сопереживающих этому замечанию оказалось куда больше, даже вне зависимости от сословия, Саак слегка смешался, но быстро овладел собой.

– Саак, сколько людей у нас? – спросил тер-Андраник.

– У меня семь сотен конных и полторы тысячи пеших; ещё полторы тысячи воинов привели эти славные мужи, – князь кивнул крестьянским воеводам. – Это ещё не все.

– Три сотни всадников и четыре сотни пеших я привёл, – подал голос Ерванд Кюрикян. – Мне принесли вести, что царевич Абас людей собирает, и я готов был поспешить к нему, но после узнал, что достойный Саак готовит удар отсюда, и не стал делать бесполезный крюк.

Ингвар слушал и переминался с ноги на ногу, он думал, что, наверное, с лёгкостью обошёлся бы без участия в этом совете, но теперь тер-Андраник решил, что они с Саркисом должны знать обо всех замыслах на грядущую битву и быть в ней ближайшими ему помощниками. Немудрено, ведь больше теперь для этого дела почти никого и не осталось. В животе урчало от голода, и варяг раздражался на князя, мол, мог бы и накормить прежде.

– Сколько людей теперь с царём? – спросил тер-Андраник.

– Две сотни, – ответил воин, стоящий рядом с Ервандом.

«Это Мушег Мамиконеан, – шепнул Ингвару Саркис, – сын князя Геворга».

Тем временем в шатёр тихо проскользнул Вараздат. Мушег продолжал:

– Мой отец с царём, и они хорошо подготовились к обороне, две сотни удержат остров, имей Нсыр хоть сотню тысяч…

– Давно ты оттуда? – прервал его тер-Андраник.

– Прошлой ночью пришёл.

Тер-Андраник снова кивнул и повернулся к Вараздату:

– Чего узнал?

– Да переговорил с кем надо… – деловито сказал Вараздат, скрестив руки на груди. – Узнал кое-что. В их логове сплетни гуляют, что Нсыр дал государю три дня, если тот приплывёт к нему с покаянием, сложит оружие и даст клятву верности, то востикан его пощадит.

– Уже слышали такое, – недовольно хрипнул себе в бороду один из стариков-советников.

– Если за три дня государь того не сделает, – продолжил Вараздат, – Нсыр пойдёт на приступ.

– Пускай идёт, – оскалился Мушег. – Глубины Севана хватит, чтобы уложить на дно тысячи таких воинств.

– И вода в его берегах и на локоть не поднимется, – заметил князь Саак, чем вызвал несколько одобрительных смешков.

Собравшиеся зашумели, обсуждая сказанное, но тер-Андраник поднял руку вверх, призывая всех к тишине.

– Надо собрать не меньше чем с полсотни лучников, – проговорил он громко и отчётливо. – И ночью Мушег уведёт их на лодках к царю. Причём собрать таких, которые со ста шагов в дирхем бьют. Лучших. Нам их мечом сечь, а царю с воды отбивать – он им получше применение найдёт.

Никто не спорил, вообще, суровый, в чёрной рясе, священник здесь вызывал какое-то особенное трепетное чувство, – все оказались готовы слушать его и тотчас повиноваться.

– Стало быть, три дня у нас… – задумчиво проговорил тер-Андраник. – Теперь остаётся решить, дожидаться ли нам Абаса с войском или же идти немедля на арабов, надеясь, что тот не запоздает.

– Святой отец, я – Паргев, – взял слово всё тот же крестьянин в арабском халате. – Это Мартирос, Езрас, Вазген, Вардан и Арташ, – он указал на своих товарищей.

– Нас люди выбрали говорить за них, и не потому, что у нас отцы в ишханах ходили, – продолжил Паргев. – Так я тебе, святой отец, вот что скажу: мы уж довольно ждали, пока царевичи да князья подойдут и магометан погонят, заждались уж так, что не хочется больше. Я, Паргев, сыновей на княжеских воинах схоронил, да и ладно б сыновей – жену и дочерей трёх тоже схоронил, пока магометане по деревням что хотели делали… Так вот, мы не помирать зазря пришли, но и ждать, пока опять зима наступит, не хотим. Потому пойдём на араба и ударим, помолясь, а там – Бог поможет…

– Довольно, добрый Паргев, – прервал его тер-Андраник. – Твоя боль мне близка, как и твои слова. Есть ли иные мнения?

Мартирос, Езрас, Вазген, Вардан, Арташ, Саак Геларкуни, Ерванд Кюрикян, Мушег Мамиконеан, шестеро советников сказали своё слово. Каждый говорил в меру своего умения и в пределах своего красноречия, но от сердца. Были и те, кто возражал Паргеву, но в главном все оказались согласны: ждать Абаса здесь нельзя. Потому завтрашний день объявили последним днём сборов, а после же – выступать на арабов. Остановиться решили за холмами в виду острова, но скрытно от арабского лагеря и потянуть, если удастся, время до прихода подмоги.

Когда, наконец, этот совет закончился, Ингвар уже едва ли не лишался чувств от голода. Князь Саак позвал прибывших поужинать, и в душе у северянина началось уже истинное ликование. Он не говорил и даже не слушал, о чём говорят другие, он сперва жадно налегал на хлеб и сушёное мясо, нарезанное ломтями, а потом почуял дивный запах рыбы. Как давно он не ел рыбы!

– Рыба ишхан, – гордо сказал Саак. – Только что выловили, для вас именно!

Запечённая на углях с хрустящей корочкой, рыба оказалась изумительной, Ингвар тотчас простил князю Сааку длительное тягостное ожидание и даже поднял за него тост. Но чем ближе был конец трапезы, тем серьёзнее становился варяг, словно вспоминая что-то. Когда ужин завершился и настал черёд расходиться на ночёвку, северянин, слегка помедлив на пороге княжеского шатра, догнал тер-Андраника.

– Отче, крести меня завтра, – сказал он ему, слегка запинаясь от волнения.

Тер-Андраник спокойно кивнул:

– Хорошо, ближе к вечеру, – затем глубоко втянул холодный ночной воздух и добавил: – Доброй ночи!

Ингвар добрёл до палатки, которую для них где-то раздобыл Саркис, зарылся в овчину и заснул таким крепким сном, что многие уже крещёные праведники ему бы позавидовали. Весь следующий день войско готовилось к походу, а северянин готовился к свершению таинства. Тер-Андраник хотел крестить варяга в церкви, но тот настоял, чтобы таинство было совершено прямо в водах озера. Помня, как долго молодой человек медлил и какая перемена произошла с ним здесь, тер-Андраник не стал спорить и согласился. Саркис с утра проводил с другом беседы о сути таинства, о рождении свыше от воды и Духа, о решении быть с Богом и о других вещах, которые Ингвар уже давно знал и множество раз обдумал за месяцы колебаний. Нового нательного креста искать не стали – оставили Ваганов, но чистую белую рубаху раздобыли. Тер-Андраник испытывал соблазн превратить крещение язычника в торжественное действо, призванное поднять боевой дух их малого воинства, но сразу же от этой мысли отказался. Позвали только Саркиса, Вараздата да Айка.

Вечер был прохладный, но солнечный, огромный огненный шар опускался за серо-синие холмы, зажигая зелёные волны Севана и играя на блестящих рукоятях мечей и застёжках плащей пришедших. Ингвар глядел на солнце, как зачарованный, никогда, ему казалось, он не видел подобного. Даже утопающее в раскалённых крышах и куполах солнце Константинополя не могло с этим сравниться. Ингвар знал, что, сколько бы ему ни отмерено было ещё прожить, этот день он будет помнить до самого конца.

Тер-Андраник начал таинство, Ингвару как взрослому разрешили обойтись без восприемника. Охрипшим и срывающимся от волнения голосом северянин произносил «Отче наш», отрекался от Сатаны, дел и коварств его, трижды преклонял колена и после уже твёрдо вслед за тер-Андраником повторял:

– И обращусь к свету Богопознания!

К свету! Богопознания. Кажется, в этих словах и заключалось всё, что было нужно ему в те мрачные дни, когда он, точно лишённый дара зрения, натыкался на каждый угол на своём пути, набивая больные шишки… Теперь же – к свету! Богопознания.

Когда настал черёд для погружения, у Ингвара вновь захватило дух. Ветер надувал, словно парус, рубаху у него на спине; северянин пошёл вслед за священником в ледяную воду; галька врезалась в ступни; вода поначалу казалась обжигающе холодной, но варягу не привыкать, да и с каждым новым шагом становилось проще.

И вот Ингвар, наконец, услышал слова:

– Крещается раб Божий…

На голову ему легла рука тер-Андраника и властно послала вниз.

– Во имя Отца!

Ингвар окунулся и вынырнул, череп ломило от холода, мир словно в тысячу раз сильнее насытился красками.

– И Сына!

Снова с головой вводу.

– И Святого Духа!

На третий раз вода уже словно согревала Ингвара, он хрипло дышал всей грудью.

– Аминь!

Оставшаяся часть таинства прошла для Ингвара как в тумане, он то горячо молился Богу, то думал о своём, о грядущей битве, об Ануш, об отце и доме. Солнце село, оставив после себя лишь синие сумерки.

– Мир тебе, спасённый Богом! Мир тебе, помазанник Божий!

Тер-Андраник закрыл пузырёк с миром и с улыбкой обнял нового христианина.

– День ушёл, а с ним и твоя прежняя жизнь. Для греха ты умер, помни об этом.

На шее у Ингвара висел крест, а в руке он держал шнурок с молотом Тора.

– Брось в озеро, – махнул тер-Андраник.

Ингвар отдёрнул руку.

– Отца подарок.

Тер-Андраник долго и пристально смотрел Ингвару в глаза и ничего не говорил, затем перекрестился и вздохнул:

– Тогда носи. Не как знак твоих прежних богов – они для тебя тоже мертвы. Как память об отце носи, греха в том не будет.

Затем все остальные принялись поздравлять новокрещённого, стыдливо замечая, что подарков из-за внезапности случая у них не нашлось. Вопреки традиции, тер-Андраник предложил и обычную для таких событий праздничную трапезу перенести.

– Скоро в бой, попостимся сегодня. Ну или выспитесь хотя бы.

И все разошлись. Ингвар медленно шёл к палатке; он не мог в точности сказать, изменилось ли что-нибудь в его жизни, но на душе было очень спокойно. Зайдя под полог и скинув плащ, северянин задумчиво запустил руку за пазуху, пощупал крест, а потом заветный мешочек. Наверное, лучшего времени, чтобы прочитать эту украденную страницу, давно уже ставшую для Ингвара тайным посланием свыше, не придумаешь. Ингвар снял шнурок с шеи, достал нож и сковырнул железные спайки. Затем порылся в вещах Саркиса и отыскал там огарок свечи, установил, зажёг. Осторожно развернул лист и поднёс ближе к свету.

Ингвар вглядывался в буквы и никак не мог понять, что же там написано. Буквы оказались не такими, какие он привык читать в ромейских книгах, хотя и схожими внешне. После длительных бесплодных попыток прочитать написанное северянин задул свечу, откинулся на своё ложе и расхохотался. Вот так шутка, всё это время он таскал на шее эти самые слова, думая что приближается к возможности их прочесть, почувствовать, что годы, прошедшие с того дня в библиотеке у Николя, прошли не зря… А оказалось, что он не приблизился к желаемому и на шаг. Вернее, только на шаг-то, может, один и приблизился, а до цели ещё не меньше сотни.

Поняв, что уснуть ему так просто не удастся, Ингвар вновь надел плащ, обулся и отправился на поиски тер-Андраника. Священник отыскался без труда – он в своей платке читал при свече, судя по всему, Священное Писание. Когда к нему просунулся Ингвар, священник оторвался от текста, бровь его, по обыкновению, удивлённо поднялась вверх:

– Только не говори, что ты передумал, раскрестить назад я тебя не смогу, – усмехнулся он.

– Для такого я б нашёл священника посговорчивее, – ответил Ингвар и протянул тер-Андранику измусоленный листок. – Я вот зачем.

Тер-Андраник сразу понял, о чём речь.

– А, решился-таки…

– Решился, да прочесть не могу.

Священник взглянул на текст, долго хмурился, шевелил губами, но затем покачал головой и протянул пергамент обратно Ингвару.

– Увы, я тебе тут не помощник.

Ингвар растерянно молчал.

– На этом языке пишут ромеи, но те, что живут западнее, это язык римских епископов, и, к своему стыду, я не читаю на нём.

– Совсем? – с надеждой спросил Ингвар.

– Некогда в библиотеках Константинополя я учил его, но, признаюсь, без должного усердия. Поэтому написанное здесь для меня такая же тайна, как и для тебя. Но совет дать могу: будешь в Севанаванке, отыщи там отца Нерсеса, он всю жизнь посвятил чтению, и, думаю, нет в мире языка, на котором он не мог бы связать двух слов. Он поможет.

Ингвар разочарованно кивнул.

– Жаль, я надеялся, это станет знаменательным завершением дня.

– Самое главное в твоём дне уже случилось, а может, и в жизни. Что же до знамений – за большие знамения и спрос большой. Иди-ка спать.

На следующий день войско выступило в поход. Двигались быстро, обоза почти не было. Погода стояла хорошая, на солнце блестели наконечники копий, кольчуги, пестрели взятые у арабов халаты, трепетали на ветру стяги дома Хайказун. Жара на севанских берегах – дело нечастое, но и холода уже остались в прошлом, для сечи – лучше некуда. Никто из идущих на битву не имел заблуждений насчёт врага. Он силён, превосходит числом и готовится праздновать победу. Они шли на битву, чтобы испортить ему праздник. Может быть, кто-то и мог равнодушно наблюдать за танцами чужаков на земле, где облупленные каменные кресты ещё прикрывают могилы их предков, но не они. Многие из этих людей шли биться, чтобы защитить оставшихся где-то в безопасных горах жён, детей, сестёр; а многие уже их потеряли и теперь в сердцах своих хранили только ненависть и холодное безразличие к своей собственной участи. Молебны были отслужены, молитвы спеты, теперь близился час крови и мести. Ингвар покачивался в седле и думал, что теперь он и сам стал одним из этих «взявших меч» христиан.

Шли с остановками, торопиться смысла не было, дабы не оказаться в виду вражеского лагеря засветло. Место для ближайшей ночёвки знали заранее – за холмами в паре тысяч шагов от арабских огней; ночевали без костров, чтобы не привлекать внимания. Высланные раньше соглядатаи, возвращаясь, сообщали, что арабы укрепили лагерь и что внутри немало пленных – будущий товар на невольничьих рынках.

Посовещавшись, тер-Андраник, князь Саак и Ерванд Кюрикян отправили сотню лучников обойти арабов с запада, остальным же приказали ждать и готовиться к удару; ждать тихо, не выдавая себя. Абаса не было. Ни передовых отрядов, ни гонцов – никого. О предательстве не говорили, но не думать об этом было уже невозможно, да и от горькой правды не спрячешься. Царевич мог стать царём, и для этого ему просто нужно немного опоздать к битве. Но всё же попробовать потянуть время стоило.

– На вашу удачу, я тоже здесь, – сказал тер-Андраник. – Завтра я отправлюсь на знакомство с Нсыром и предложу ему переговоры.

– Без царя? – беспокойно спросил Ерванд.

– От имени царя. Он простит.

– И что ты ему скажешь? – Вараздат теребил краешек плаща. – Туфлю поцелуешь заместо государя?

Саак Хайказун невесело усмехнулся.

– Предложу сдачу, только и всего, – продолжил тер-Андраник. – От имени царя. Но попрошу и кое-что взамен – отпустить пленных.

– Так они и послушают, – поморщился Вараздат. – Это ж львиная доля их добычи, они за них уйму серебра выручат где-нибудь в Мараге или Тхписе…

– Верно, – священник не дал ему закончить. – Поэтому он попытается нас обмануть. Я скажу ему, что в случае отказа Ашот Еркат будет биться, а как бьётся Ашот Еркат, Нсыр уже, поди, наслышан. Царь проиграет, но жизнь свою продаст дорого. Искушение обойтись без боя будет слишком велико, но едва ли сильнее, чем жадность, поэтому Нсыр попробует нас надуть, и тут-то мы и выторгуем у него день-другой.

– Э, как всё просто! – присвистнул Вараздат.

– Непросто, но и пути другого у нас нет, – ответил за священника Ерванд Кюрикян.

– А то, что ты придёшь не с острова, а с другой стороны, их не насторожит? – спросил князь Саак.

Все закивали.

– Ждал этого вопроса, но в том-то и дело, что меня арабы знают, и хоть Нсыр человек новый здесь, наверняка найдётся хоть один, который подтвердит, что мои слова – не просто пыль.

На том и порешили. Это была соломинка, но как не ухватиться за неё в таком положении. Над озером взошла полная луна, это значит – скоро Пасха.

Ингвар слушал этот разговор хмуро, и, когда все закончили, он догнал священника, в сердцах схватил его за локоть и выпалил:

– Тебя убьют там, не ходи!

Тер-Андраник криво улыбнулся, двинул бровью и снял с локтя руку Ингвара.

– Сынок, обернись, нас и так всех скоро перебьют.

Повисло молчание, затем тер-Андраник овладел собой и прибавил уже своим обычным спокойным голосом:

– Это моя чаша, и я её выпью до дна. За меня не беспокойся, я ведь не пытался вырвать у тебя твою.

* * *

Наутро тер-Андраник пешком отправился к белеющим арабским шатрам; в пыльной затёртой рясе, с седыми взлохмаченными волосами он выглядел совсем как монах-паломник, не ведающий в жизни ничего, кроме утреннего и вечернего молитвенного правила. Оружия он не взял, как и всегда, кроме спрятанной за голенище сапога плети, мало ли верхом возвращаться придётся. Если вообще придётся, положа руку на сердце, тер-Андраник этого не знал. Если замысел провалится и Нсыр на переговоры не пойдёт, то голову священника ещё до заката насадят на копьё и воткнут его в гальку на севанском берегу или же отправят в подарок царю на остров.

Тер-Андраника беспокоило отсутствие вестей от царя. Священник кинул взгляд в сторону озера, из голубых глубин которого, точно горб гигантского морского чудища, торчал остров, а на самой его верхушке – монастырские стены. Царь там, сидит за стенами и носа не кажет; тер-Андраник, уходя, велел следить за любым шевелением на острове и в любой момент готовиться навести у арабов шороху. Бить решили всеми силами, потому как в запасе оставлять попросту некого, бить сначала пешими, разобраться оборонительными кольями и преградами, расчистить дорогу для конницы. А там уж дело за всадниками князя Саака.

Ветер с озера развевал полы рясы, пробирая до мурашек. «Здесь всё похоже на дом всё-таки», – сумбурно думал тер-Андраник. Похоже на берег Вана, озера его детства. Хорошо, что увидел его ещё раз, и зимой, как хотелось, вернее сказать, ранней весной, но когда мир ещё оставался зимним, холодным, с пронизывающим ветром… Как во времена Айка-прародителя, когда он привёл их народ в эти края. Было ли тогда холодно? Тер-Андранику с детства хотелось верить, что да, потому что не могло его воображение нарисовать картины величественнее, чем заледеневшие холмы, стеклянная гладь озера и три сотни семей, которые станут его, Андраника, предками, и язык их будет звучать по всем горам и равнинам, меж всех окрестных морей… Но теперь он, одинокий священник, идёт говорить с арабами, униженно просить и умолять об отсрочке всё на той же земле, где все ещё веками живут потомки Айка. Тер-Андраник почувствовал себя старым, он отгонял от себя эту мысль, но он чувствовал это с самого известия о смерти Ани. Его Ани. Он много упустил в её жизни, утешал себя, что хотя бы Саркис всё же подле него, старший сын всё-таки, а дочь – успеется, он ведь любит её и жениха ей доброго найдёт… Но теперь она мертва, а он, отец её, стар. Упущено время. Вспоминал тер-Андраник и белое, землистое лицо Азата, когда тому сказали о смерти Ани. В душе священник надеялся, что строптивая дочь примет предложение парня, но неволить не хотел её… Хороший ведь парень, как бы не погиб теперь с тоски или от дурости… Разрозненные мысли кружили в голове, пока ноги отбивали шаг по сухой прошлогодней траве, а навершия арабских шатров становились вё ближе. Что сказать Нсыру, тер-Андраник знал, хотя и не был уверен, доберётся ли до него.

На краю вражеского лагеря дозорные заметили бредущую в их сторону фигуру, тер-Андраник отсчитывал про себя удары сердца, и вот, под его ногами в траву зарылась арабская стрела. Это было предупреждение. Священник вскинул руки вверх и крикнул по-арабски что есть силы:

– Я хочу говорить с востиканом!

Затем он подождал на месте и осторожно сделал шаг вперёд, ещё одной стрелы не последовало, и он двинулся дальше. Люди за прикопанными в земле кольями становились всё отчетливее: бороды, шлемы с тюрбанами, натянутые луки, и вот тер-Андраник подошёл вплотную.

– Ты кто такой? – спросил один из стражей, широкий малый с изрытым оспинами лицом.

– Царь Ашот Еркат прислал, говорить от его имени.

– Ты похож на проходимца, – с сомнением сказал рябой.

– Тогда убей меня прямо здесь и посмотри, что будет.

– Да ничего не будет, – хмыкнул рябой, а тер-Андраник улыбнулся внутри себя его проницательности.

– Отыщи кого-нибудь поважнее, чем голодранец, которому и осла с мешком пшеницы не доверят, и он тебе скажет, кто я такой, – с вызовом ответил тер-Андраник вслух.

Рябой по-прежнему не доверял, но его товарищ, худощавый парнишка, почти мальчик, украдкой ткнул его в бок со словами:

– Да пусти ты его, может, нам ещё спасибо скажут… Я отведу.

Совет юноши перевесил, и тер-Андранику знаком показали перебираться. Когда он оказался по ту сторону сколоченных вместе заострённых кольев, его обыскали, но ничего, кроме плети, не нашли. Рябой повертел её в руках и сунул обратно священнику, обороняться ей здесь от толпы хорошо вооружённых людей было бесполезно, тем более божьему человеку.

Юнец повел тер-Андраника по лагерю меж обычных шатров и палаток, обычный лагерь, почти знакомый даже, только речь отовсюду звучала чужая. Шатры стояли беспорядочно: кое-где очень кучно, а местами с большими зазорами, холмы, на которых располагался лагерь, дробили его на части, а кусты и деревца мешали обзору. По правую руку тер-Андраник по-прежнему видел озеро, а слева, когда они поднимались на пригорки, виднелись загоны – иначе было не сказать – для пленных. Мужчины, женщины, дети и даже старики – своя цена, в конце концов, найдётся каждому. Некоторых держали и просто так, они сидели на земле, кто связанный, кто в колодках; надзирателей, казалось, немного, но и возможностей для побега тоже. Священник смотрел на пленников с грустью, даже если в грядущей битве удача улыбнётся христианам – большую часть этих людей всё равно перебьют.

Шатёр Нсыра с золотым навершием и увитыми цветным плетением шёлковыми пологами возвышался над всем лагерем. Его было видно отовсюду, и пока тер-Андраник и его провожатый петляли меж палаток попроще, священник не отрываясь смотрел вверх, словно желая взглядом проникнуть через ткань и время и узнать, что ждёт его там, внутри. Прежде чем они достигли цели, тер-Андраника передавали от одного спутника к другому, и каждый новый спутник оказывался кем-то всё более высокопоставленным и влиятельным и подводил священника всё ближе к шатру, но внутрь его провести не мог. По дороге священник молчал, делая вид, что языка он не знает, от греха подальше. Наконец им удалось поймать статного араба с красивой ухоженной бородой, без кольчуги и без оружия, тот смерил священника пытливым взглядом и спросил:

– О чём тебя прислали говорить?

Тер-Андраник узнал этого человека – Собук, Юсуфов гулям; значит, Нсыр не побрезговал людьми прежнего востикана, а может быть, просто хотел держать возможных недругов поближе к себе.

– О чём прислали говорить, скажу, когда перед востиканом меня поставишь, – ответил священник.

– Ну смотри, старик, а то, может быть, и договорились бы мы с тобой… – хитро взглянул на него Собук.

Это могло оказаться проверкой, а рисковать было нельзя; тер-Андраник твёрдо ответил:

– Веди к востикану, добрый человек.

Собук молча кивнул, ловко повернулся на носках и ушёл в направлении главного шатра. Рядом с тер-Андраником остался один из его прежних спутников – военачальник среднего пошиба, сотник, быть может. До священника ему никакого дела не было, разве что косые взгляды соплеменников смущали его. Они молча дождались, пока вновь не появился Собук и не поманил священника за собой в востиканов шатёр.

Сладковатый запах благовоний ударил в нос, едва только они вошли внутрь; Нсыр приготовился к встрече и теперь восседал на кресле посреди шатра в окружении советников. Несмотря на богатство внутреннего убранства, сам Нсыр одет был весьма просто: подпоясанная широким красным поясом кольчуга поверх кафтана, кинжал без украшений, красные сафьяновые сапоги. Сам он уже явно готовился разменять пятый десяток, но был ещё крепок. Сутуловатый спиной и абсолютно лысый, с густой бородой и глубоко спрятанными под надбровными дугами глазами, он напоминал зубра. Тер-Андраник окинул взглядом присутствующих. Лица в основном незнакомые, разве что Собук, но, вглядевшись внимательнее, священник узнал и безухого Мансура, с котором, конечно же, судьба сводила его и раньше. Все они глазели на гостя, а Нсыр молчал. Тер-Андраник решил не поддаваться этому молчаливому давлению и беспечно разглядывал мусульман в ответ. Помимо советников и начальников у входа стояли и простые воины, хорошо вооружённые, видимо, на случай если гость окажется не так прост. Священник обратил внимание на топор одного из них, этот топор он узнал бы из тысячи, его ковали на далёком севере, и путь до этих краёв он проделал в руках одного из суровых северных воинов. Это топор Ингвара – тер-Андраник узнал зазубрины на рукояти и острую руническую вязь на лезвии.

Тем временем Нсыр нарушил молчание:

– С чем ты пришёл, священник?

– С посланием от царя Ашота Ерката востикану Нсыру.

– Ты знаешь этого человека? – обратился Нсыр к Мансуру.

Тот кивнул.

– А он знает царя и может ли говорить от его имени или же набрался сплетен на больших дорогах и пришёл сюда водить меня за нос?

– Знает и может, – вновь коротко кивнул Мансур.

– Тогда говори, священник.

Тер-Андраник откашлялся.

– Владыка востикан, – начал он, – мой господин и царь, Ашот, сын Смбата из рода Багратуни, царь Армении и Иберии и прочая и прочая, послал меня к тебе, чтобы договориться о сдаче.

Нсыр подался вперёд, нахмурив мощные брови, тер-Андраник продолжал:

– Мой государь готов положить к твоим ногам свой меч и открыть ворота монастыря, не пролив ни капли крови твоих воинов и позволив им вернуться в свои дома невредимыми…

Взгляды всех, находившихся в шатре, были устремлены на тер-Андраника, некоторые выражали удивление, некоторые – любопытство, но во всех сквозило замешательство.

– И чего же твой господин хочет взамен? – спросил Нсыр.

– Ручательств.

Среди советников поднялся гул, который даже заглушил доносившийся снаружи лагерный шум, но Нсыр вскинул вверх палец, призывая всех к тишине.

– Каких ручательств ждёт твой господин?

– Сохранения жизни ему и его дружине, сохранения в целости святой обители, в коей он сейчас укрывается, и свободу для всех пленников, угнанных твоими воинами из родных деревень и тяжко страдающих теперь от твоей несправедливости!

Послышались редкие смешки.

– Это серьёзные требования, – протянул Нсыр, прикладывая руку к лысине, словно ища на ней отсутствующие волосы. – А если я откажусь?

От сладковатых запахов у тер-Андраника разболелась голова, ему ужасно хотелось на свежий воздух, но он знал, что ещё слишком рано.

– Если ты откажешься, востикан, то мой государь обещает утопить твой лагерь в крови. Каждый из его дружинников заберёт с собой не меньше трёх десятков твоих воинов, прежде чем примет смерть. Ты здесь человек новый, но готов об заклад биться, о том, как сражается на поле боя Ашот Еркат, ты слышал и своих в краях и знаешь, что я говорю истину. Но решать тебе, востикан.

Нсыр снова нахмурился, подозвал к себе нескольких человек из окружения, в том числе Собука и Мансура, и начал что-то обсуждать с ними полушёпотом. Стражам он сделал знак, и те, подхватив тер-Андраника под руки, отодвинули его к самому входу, так, что тот не слышал, о чём говорит востикан. Священник не сопротивлялся, но пристально следил за беседой арабов. А у тех, судя по всему, разыгрался нешуточный спор, Мансур и Собук говорили больше других, то запальчиво, то заискивающе. Они явно хотели завладеть вниманием востикана и вели какую-то игру друг против друга. Нсыр слушал обоих, кивая головой, но ни одному не выражал большего благоволения. Слушал он с безучастным лицом, ровно таким, какое привыкли окружающие видеть у Мансура, безухий же сейчас, напротив, владел собой куда хуже. Наконец все умолкли, и Нсыр вновь обратился к тер-Андранику,

– Так значит, священник, пленные в обмен на сдачу, так говоришь?

– Не я говорю, а мой государь.

– Да неужели? А мне вот твой государь передал, что сегодня он сдастся безо всяких условий лишь в обмен на жизнь для своих воинов. Странно, не находишь? Так и кому же мне верить? Грязному проходимцу, приползшему невесть откуда и изощряющемуся в хитростях, лишь бы вытащить из заточения свою паству, или государеву послу, прибывшему вчера вечером с острова с письменным заверением под царской печатью?

Тер-Андраник задохнулся от сказанного, он понял, что замысел его провален и для него теперь всё кончено. Нсыр расколол его без труда, и не по внутренней проницательности, а просто потому, что тер-Андраник так и не дождался своевременных вестей с острова. Священник не искал оправданий, они теперь будут выглядеть нелепо, да и могут испортить замысел царя, каким бы он ни был… Да и есть ли сам замысел? Царь много недель один на острове, всеми покинутый, а ведь даже к самым крепким приходит отчаяние. «Кажется, я снова обманул Седу», – мелькнуло у тер-Андраника в голове, и от этого на душе защемило ещё сильнее. Это поражение. Не справился. Ни как государев слуга, ни как муж, ни как отец, ни как священник. А ведь ему только показалось, что стена меж ним и женой рухнула. Тер-Андраник не знал, почему он думает теперь именно о жене и о своей вине перед ней, ведь он на пороге крушения всех своих дел, но толку-то теперь думать обо всех этих делах… Зато другие больше не прольют крови по его вине, смерть избавит его от участи заочного палача, никогда не убивавшего, но виновного в тысячах убийств. «Помоги, Господи, честным перед тобой предстать!», – в сердцах взмолился священник, но тут услышал, что Нсыр вновь обращается к нему:

– Молчишь?

Тер-Андраник не отвечал. Тогда Нсыр обратился к воину с Ингваровым топором и приказал:

– Возьми этого безумца и выкинь через забор на дорогу! – затем он смерил священника взглядом и добавил: – Осторожно выкинь, не поломай, пусть знает, что и я могу быть милосердным.

– Господин! – не выдержал тут Мансур. – Не отпускай его, он может навредить нам, а тут останется полезен! Он важнее, чем кажется!

Но Нсыр только отмахнулся.

– Этот выживший из ума старик мне не нужен. Может, он и был непрост, но его приход – знак отчаяния, так пусть же оно длится подольше. Я всё сказал.

Затем Нсыр сделал усталый жест рукой, повелевая воину исполнять. Собук наблюдал за этим молча, с едва заметной усмешкой победителя. «Что-то подозревает», – мелькнуло в голове у тер-Андраника, прежде чем его вытолкали из шатра. Снаружи в лицо задуло свежим воздухом, живо снявшим кружение головы от сладковатых ароматов востиканова шатра. Мимо проплавали халаты, тюрбаны и кольчуги; тер-Андраник остановился, чтобы отдышаться. Он жив и, возможно, даже поживёт ещё какое-то время, что ж, значит, и партия не проиграна.

– Вперёд иди! – толкнул его воин с топором северянина, и священник подчинился.

Они пошли вдвоём меж шатрами, воин толчками указывал священнику направление, но особенно не усердствовал – тер-Андраник не составлял опасного зрелища.

«Царь сдаётся. Может быть, тоже время тянет, а может быть, и нет. Надо вернуться к своим и тогда уж решить, что делать с этим. Почему вести не послал? Потому что сломлен. Или потому что задумал что-то. Второе вероятнее, зная Ашота. Впрочем, в лагере остался Вараздат, ему как себе доверяю… Остались Ингвар и Саркис, молодые, но смышлёные, доказали уже. Даже князь Саак – горяч, да не дурень. Справятся. Даже если этот молодчик с краденым топором не станет исполнять приказ своего господина… Седе обещал вернуться, обещал тихую старость. Ну, может, и сдержу теперь ещё слово своё. Сдержу. Если справимся сегодня, уйду молить жену о прощении, молить Бога о прощении. За то, что дерзал приносить бескровную жертву, имея руки в крови. Молить дочь о прощении. За мой грех ведь она заплатила. Я словно Бога обманывал. Казалось, саном дорожил, службой Ему дорожил, а на деле обманывал. Дорожил совсем другим. Но цели-то благие, божьи имел… Как знать, как знать…»

Поток мыслей сворачивал из стороны в сторону, мысли, перебивая, наскакивали друг на друга, ходили по кругу, сменялись. А навстречу тер-Андранику и его стражнику шло всё больше и больше людей. Эти люди целенаправленно шли в сторону берега, побросав важные дела, босиком, неподпоясанные – там творилось что-то занятное. Из отдельных слов, долетавших до его слуха, тер-Андраник понял, что воины хотят своими глазами видеть, как армянский царь будет целовать сапог востикана. Стражник с топором, кажется, раздражался от того, что он может опоздать на зрелище из-за глупого христианского священника, но тем не менее вёл тер-Андраника длинной дорогой. Наверное, он делал это по тайному указанию господина – теперь их путь пролегал через места, где держали пленных.

Грязные, со следами запёкшейся крови, те сидели на земле небольшими кучками. Связанные, в кандалах, в колодках – о том, чтобы они не могли освободиться, позаботились хорошо, потому, значит, и охранявших их было немного. Охватить взглядом всех не получалось, мешали кусты, деревца, валуны и холмики, но число узников, казалось, велико. Они жадно смотрели на христианского священника, идущего на расстоянии вытянутой руки от них, не решаясь ничего сказать. За лишние слова рабам полагалось наказание. Но глаза их были красноречивее слов: запуганные, кажущиеся огромными на исхудавших лицах. Тер-Андраник видел такие глаза сотни раз, на него часто смотрели как на чудо и на спасителя люди, потерявшие надежу, но на этот раз он вынужден пройти мимо. Глаза провожали его и блёкли разочарованием, сегодня Бог их не спасёт и его слуга тоже.

– Хоть помолись за нас, отче! – раздался позади женский голос.

Обернувшись, тер-Андраник увидел девушку, та гордо вскинула голову и вызывающе смотрела на надсмотрщиков, да и на самого священника. Один из воинов стегнул её палкой по плечам, та закусила губу, но голову не опустила.

– Помолись за нас, отче! – громко и отчётливо повторила она.

Тер-Андраник остановился и молча медленно благословил её. Девушку хлестнули ещё раз, а провожатый священника дёрнул его за рясу вперёд так, что едва не оторвал ворот. Они пошли дальше, вскоре тропка свернула и пленные кончились, тер-Андраник выдохнул. Они шли меж камней и кустов, теперь поднимаясь вверх. Девушка никак не выходила из памяти, только вместо неё тер-Андраник видел Ани.

Когда они взобрались на холм, их взгляду снова открылась озёрная гладь. Севан успокоился, над его тёмно-синими и светло-голубыми пятнами кружили чайки, но как же тяжело было смотреть на эту красоту, когда перед глазами у тебя по-прежнему лица узников. Тёмный горб монастырского острова всё так же выдавался над водой, тер-Андраник остановился, приглядываясь. От монастыря к берегу скользили лодки, больше десятка. В каждой сидели всего по два гребца, а в одной из них угадывалась мощная фигура Ашота Ерката. Священник глядел на них остановившимся взглядом и, кажется, всё понял.

Правильно понял или нет – уже неважно, решение тер-Андраник принял.

Когда стражник толкнул его в спину, требуя идти быстрее, священник сделал с десяток шагов дальше, к месту поукромнее, затем вынул из кармана руку со сжатой в ней плетью и дважды полоснул араба по лицу. Удары оказались сильными и хлёсткими, из рубцов хлынула кровь, заливая воину глаза. Тер-Андраник, не давая ему опомниться, перехватил Ингваров топор у самого лезвия, дёрнул к себе, одновременно нанося коленом удары пониже пояса; противник скорчился, тер-Андраник ещё раз дёрнул топор, высекая носком подогнувшиеся ноги араба. Когда тот оказался на земле, священник перехватил топор поудобнее и дважды рубанул сплеча. Кровь залила прошлогоднюю траву и молодую листву на деревьях. Тер-Андраник впервые в жизни убил человека своими руками.

Иногда сострадающему не под силу облегчить участь несчастных. В этом случае остаётся только её разделить. Тер-Андраник вытер топор о рясу, перекрестился и побежал назад, туда, где арабы держали пленников.

* * *

Ингвар лежал на траве и смотрел в небо, время тянулось мучительно долго, и хотелось, чтобы скорее это всё кончилось. Кончилось ожидание, они пришли биться, а не отлёживать бока, прячась за холмами. «Странное дело, – праздно думалось ему, – крещение смывает все грехи, но сегодня я кинусь зарабатывать новые. Видно, так христианская жизнь и устроена». Над озером летали чайки, иногда Ингвар вставал и кидал в сторону воды беспокойные взгляды. Монастырь видно не было, но так ему казалось, он узнает хоть что-нибудь.

Тут с берега примчался Айк, утром он рвался пойти с тер-Андраником, но тот настоял, чтобы слуга остался. Теперь Айк надел кольчугу и взял меч, которым, кстати, недурно владел, ибо регулярно упражнялся в этом с хозяином. В ожидании Айк тоже не находил себе места, поэтому его отправили на берег следить за движением на острове. И вот Айк прибежал и стал рассказывать, что царь Ашот на лодках к берегу поплыл.

Все, кто лежал, вскочили на ноги, князь Саак кивнул Вараздату и сел в седло, всадники пока оставались ждать здесь. Пешие же под началом Вараздата выдвинулись к лагерю; шли кружным путём, от холма к холму, чтобы как можно дольше оставаться незамеченными и подобраться ближе. Первыми надлежало идти Паргеву и его ополченцам, среди них многие несли длинные крючья и веревки – растаскивать и ломать оборонительные преграды. Следом уже поддержит Вараздат с воинами половчее, а когда они навяжут ближний бой стерегущим лагерь и пройдут дальше за укрепления – тогда ударит и Саак. Многие несли в руках пропитанные маслом факелы – жечь шатры и сеять неразбериху, одну из главных их надежд.

Ингвар и Саркис шли с отрядом Вараздата и готовились биться в пешем строю. Северянин мог остаться и со всадниками, но не захотел, отчасти из-за того, что не любил биться в седле, а отчасти из-за того, что не хотел подвергать опасности Пароха. Его он стреножил и оставил под присмотром нескольких стариков, шедших с ними от самого Айраванка.

Огибая лагерь, воины взбирались всё выше, и вот, пролив между островом и берегом стал вновь виден как на ладони. По нему скользили лодки, тринадцать штук, гребцы старались изо всех сил, хотя их и было маловато для лодок такого размера. Воины вглядывались в это движение, словно силясь рассмотреть рябь, оставленную на воде вёслами. До берега оставалось немного, когда вёсла задрались вверх, в каждой из лодок отдёрнулись покрывала и укрывавшиеся на дне лучники поднялись в боевой готовности. Засвистели стрелы, десятки, сотни стрел; заметались на берегу арабские воины; впереди стояла личная стража востикана – они кинулись прикрывать щитами господина и оказались готовы принять удар, но за ними сгрудились те, кто пришёл смотреть на сдачу царя, без кольчуг, без оружия. Эта несметная толпа оказалась беззащитной перед потоком разящих стрел, зевак было слишком много, чтобы быстро отойти к шатрам и приготовиться к бою. Они метались, сбивая друг друга с ног и устраивая всё больший хаос. Стражи востикана, несмотря на щиты и панцири, несли потери, положение на берегу делало их удобной мишенью, а царь отобрал лучших лучников. Тем временем от острова отплыли ещё лодки – множество, в них были лучники и ратники, одетые в железо. Ашот Еркат решил дать последний бой.

Вараздат уже отдал приказ, и Паргев вел своих людей к лагерю, арабы встречали их стрелами и копьями, и ополченцы потеряли не меньше полусотни, прежде чем добрались до укреплений. Там они принялись растаскивать заострённые брёвна крючьями, рубить заграждения топорами, отгонять копьями защитников. Едва только образовались первые бреши, в них тотчас бросились воины Вараздата. Ингвар не стал искать открытый проход, а просто перемахнул через колья, такая удаль едва не стоила ему жизни. Один из мусульман попытался насадить его на копьё, северянин с трудом увернулся, и наконечник лязгнул о кольчугу. Ингвар прихватил древко копья под мышку и ударил топором с правой руки, удар получился не слишком сильным, шлем араба выдержал, но всё-таки достаточным, чтобы тот осел наземь. Шаг за шагом шатры становились ближе, Ингвар старался не отрываться от товарищей, но каждый прорубал себе дорогу вперёд самостоятельно. Чтобы победить, врагов было слишком много, а чтобы бояться смерти – попросту поздно, поэтому каждый старался драться злее, вложить в удары всю свою силу и отчаяние, всю свою любовь к родным людям, стенам, горам. Так шли вперёд. Полыхнули несколько шатров, бой уже кипел меж ними. Звон мечей, вопли раненых, треск горящего дерева и ткани – всё сливалось воедино. Ингвар не слышал, как ударила конница, лишь только успел броситься в сторону, когда тяжёлые копыта застучали прямо у него за спиной. Всадники смели врага и тем дали пехоте передышку, Ингвар нашёл взглядом Вараздата и Саркиса, убедившись, что те целы, северянин двинулся вперёд. На ходу они добивали тех, кто избежал меча геларкунийцев, заваливали шатры, зажигали новые факелы.

Лагерь был огромен, и они продвинулись едва ли на треть, когда встретили новое сопротивление. Большие силы арабов сплотились здесь и держали оборону на подступах к одному из холмов. Христиане сомкнули щиты и кинулись вперёд. Им надо было пробиться через лагерь на выручку к царю, они знали, что тот бьётся на берегу совсем малыми силами.

Среди суровых лиц и волчьих глаз в рядах противника Ингвар различил и лицо Мансура. «Спросить об отце у него», – пронеслось мигом у Ингвара в голове, и он почувствовал, как впился в грудь молоточек Тора, – теперь простая безделица, но дорогая всё ж его памяти. С утроенной силой ринулся он вперёд, однако магометане стояли крепко и бросок вновь захлебнулся.

Неизвестно, чем обернулось бы дело дальше, если бы в тылу у арабов не стала бы распространяться весть, что пленники освободились и теперь кидаются на воинов чуть ли не с голыми руками, сея беспорядок в самом сердце лагеря. Арабские ряды дрогнули и стали отступать, их отступление превратилось в сущее бегство, когда пришла и другая весть: гулям Собук своих воинов вывел из лагеря и бросил востикана биться одного. Вскоре весь лагерь остался христианскому воинству, а Ашот Еркат, прорвавшись от берега к середине, с пылкими слезами радости целовал простых воинов, шедших ему навстречу с противоположной стороны.

Но то был ещё не конец. Нсыр на белом арабском скакуне с плетью в одной руке и Кораном в другой носился в гуще своих отступающих бойцов и зычным голосом призывал их остановиться, и стоять во имя Всевышнего, и не срамить Его своей позорной трусостью. Так, сорвав голос до хрипоты, он добился своего, остановив внушительные силы, он перестроил их и повёл в бой на только что покинутый лагерь. Воинство Ашота Ерката теперь узкой полоской стояло спиной к лагерю и, казалось, обречено быть сброшенным с берега в воду. Ашот Еркат с рассечённой щекой, растрёпанными чёрными кудрями и мечом в руке выступил вперёд и бешено заорал:

– Сомкнуть щиты, ребята! Впереди Пасха! Со Христом её справим!

Рёвом ответили ему воины, выставив вперёд копья и встав плотной стеной щитов, они медленно двинулись навстречу врагу. Ряды сшиблись, и завязался упорный бой; каменистый подъём защищал левое крыло армян от конных ударов, а справа из остатков лагерных укреплений они попытались выстроить заграждения. Колья, наполненные галькой мешки, перевёрнутые арбы – всё это разрывало и замедляло лавины всадников, помогало воинам сдерживать их натиск, но заслоны всякий раз приходилось восстанавливать и перестраивать. Из лучников, ещё накануне отправленных в обход лагеря, теперь, как оказалось, уцелела только треть, бегущие из лагеря арабы смели их и заставили отойти на высоты западнее нынешнего поля боя, теперь же они вернулись и сверху засыпали противника стрелами.

Однако христиан всё сильнее теснили, прижимая всё ближе к догорающим позади шатрам, а там и воде. Ингвар дважды стоял в первом ряду, затем менялся с другими, пониже края кольчуги кровоточила перетянутая тряпкой рана, а руки уже тряслись от усталости. Он видел, как пал Ерванд Кюрикян, пронзённый копьём. Он видел, как унесли назад Саркиса, живого, но без чувств. Тому в голову пришёлся тяжёлый удар обухом топора, после которого молодой человек свалился наземь и едва не был затоптан своими же. Видел красноглазого и взмыленного Вараздата, тот простоял в первом ряду четыре сшибки к ряду, и ноги его подкашивались, воинам из его отряда насилу удалось оттащить безумца, потому что пятого раза он бы не пережил.

Северянин бился коротким мечом, государевым подарком, украшенная рукоять была теперь залита кровью, а лезвие дымилось после каждого верного удара. Самого царя Ингвар не видел, тот стоял в первых рядах вместе со всеми и не хотел ни на миг уходить в тыл, его охрипший голос разносился над строем, возвещая, что он жив и что он всё ещё царь на своей земле. Среди прочих в строю с оружием стояли не меньше двух десятков севанаванкских монахов, примечая их чёрные рясы, Ингвар сразу вспоминал тер-Андраника, которого не видел ни разу с самого утреннего ухода последнего. На волнения не оставалось ни времени, ни сил, однако северянин всё озирался, как только выдавался случай. Священника не было. Всматривался Ингвар и в ряды противника, надеясь вновь увидеть там Мансура, бесстрастное лицо наиба придало бы варягу сил биться во сто крат злее. Но не было на поле боя и его.

Сшибка за сшибкой ряды воинов накатывались друг на друга; блеск клинка, и мальчишка с испуганными глазами и пушком над верхней губой, державший строй рядом с Ингваром, рухнул с распоротым горлом. В этот же миг северянина сбил с ног тяжёлый удар чужого щита, и арабы, перескакивая через Ингвара, ринулись дальше. Закрывшись щитом и уворачиваясь от смертоносных лезвий, Ингвар сумел встать, увидел мельком горстку своих, кинулся к ним, прорубая себе дорогу мечом, и занял место в круговой обороне. Здесь они встали намертво. Северянин снова слышал голос Ашота Ерката, собирающего вокруг себя людей уже у самого входа в лагерь, слышал молитвенное бормотание монахов, отмахивающихся от врагов здоровенными секирами, слышал стоны раненых, лязг стали, плач и скрежет зубов. Покуда всё это не заглушил раскатившийся над полем битвы клич:

– Абас пришёл!

Сначала это были несколько голосов, потом им стали вторить сотни и тысячи:

– Абас пришёл!

Ингвар вновь не увидел, как ударила конница. Не увидел он, как воспряли духом и ударили с новой силой окружавшие Ашота Ерката воины. Не увидел, как уходил от берегов Севана с остатками своей когда-то несметной рати Нсыр. Не увидел, как посреди поля победы и изувеченных тел встретились и обнялись для брата – старший и младший, царь и царевич. Не увидел, как злая арабская стрела, пущенная напоследок, пробила сердце его друга Азата, шедшего в схватку по правую руку от Абаса Багратуни. Всего этого Ингвар не увидел, а лишь узнал после. Сейчас же, до конца сражения, он смотрел лишь на кровавое острие меча да край своего изрубленного щита. Осознав, что всё кончено, Ингвар бросил щит на землю и шатаясь, подволакивая ногу, пошёл назад, через лагерь к берегу. Там он, не останавливаясь и не раздеваясь, зашёл в воду по самую грудь, чувствуя, как ледяная вода остужает распаренное тело; жадно пил, чувствуя, как сводит его зубы, пил и отмывал лицо, стирая копоть, кровь и грязь, чувствуя, что он всё ещё жив.

«Жаль, что я не могу теперь креститься ещё раз», – сказал он сам себе.

Затем он вышел на траву, лёг и лежал так, покуда не перестало бешено колотиться его сердце, а телу не вернулись хоть какие-то силы. Он лежал и смотрел в небо, как когда-то в Гугарке, но теперь он не мог уснуть, не мог уснуть от осознания, что он вновь спасён и на этот раз по-настоящему.

День ещё не кончился, он всё длился и длился, и Ингвар не знал, сколько он так пролежал. Его никто не трогал и никто не окликал. В конце концов северянин встал и побрёл в разорённый лагерь. Ингвар ходил меж мёртвых тел, словно призрак, он вглядывался в безжизненные лица, но не видел знакомых. Кроме одного. Лица безухого Мансура – тот лежал широко раскинув ноги, с мечом в руке и с рассечённой грудью. Ингвар присел у его тела. «Мертвее мёртвого», – подумал варяг. Что ж, стало быть, не всем тайнам нужны отгадки, не в этом ведь смысл.

Здесь его и окликнул князь Саак Хайказун:

– Северянин! Не знал бы, что ты крестился на днях, подумал бы, что боги твои в битвах лучше хранят!

Ингвар устало поднялся на ноги и махнул рукой князю. «Рече безумен в сердце своём», – вспомнил он.

– Идём, – посерьёзнев, сказал князь Саак. – Тер-Андраник ранен тяжело, при смерти, говорить с тобой хочет.

– Куда? – резко спросил северянин, делая шаг к Сааку.

– На остров его перевезли, он сам так захотел, идём, довезут монахи.

Ингвар, не говоря больше ни слова, пошёл за князем, весть о ранении тер-Андраника перекрыла все прочие мысли, он хотел видеть священника как можно скорее. У берега ждали несколько лодок, в одну из них северянин влез, бухнулся на пол рядом с бровастым монахом в чешуйчатом нагруднике поверх рясы, а тому, который сидел на лавке для гребцов, сказал от сердца:

– Греби, отче, греби уже.

«Греби! Греби! Греби! Греби!» – отдалось в памяти.

Монах молча взмахнул вёслами, и лодка скользнула по волнам навстречу острову. Мерное покачивание убаюкивало, Ингвар опустил руку за борт, зачерпнул воды и умылся для бодрости. Тер-Андраник при смерти. Северянин верил и не верил в это, так же, как уже много дней верил и не верил одновременно в смерть отца. От отца остался молот Тора, от тер-Андраника – крест, и оба они теперь станут прошлым. До какого-то мига тебе кажется, что мир, каким ты его видишь вокруг себя, вечен, так продолжается, покуда те, кто помог тебе этот мир понять, не отойдут в мир иной. Вот тогда-то и осознаёшь, с какой невообразимой скоростью всё летит к своему концу.

– Брат, а ты откуда? – вопрос сидящего рядом бровастого монаха вывел Ингвара из оцепенения.

Северянин ничего не ответил, у него не было сил для прочих разговоров, кроме одного. Однако затем он кое-что вспомнил и тогда сам вдруг обратился к монаху с вопросом:

– А ты же местный? Знаешь, поди, отца Нерсеса?

– Да уж знаю… брюзга ещё тот.

Ингвару большего было не надо, не пускаясь в обсуждение характера искомого книгочея, он сразу продолжил:

– А можешь передать ему? – он вновь извлёк из-за пазухи кожаный мешочек, раскрыл и протянул монаху свёрнутую страницу из книги.

– Пускай переведёт, скажи, век за него Бога молить буду тогда. Пускай хоть на дощечке чирканёт слова и мне передаст… скорей только.

Монах с задумчивым видом почёсывал скрытый под густой бородой подбородок.

– Ну не знаю, если пустит меня к себе. Выходит редко…

– Ты постарайся, – с жаром вскричал Ингвар. – Пусть хоть на дощечке передаст, важно это!

Монах принял страницу с сомнением, но отказывать не стал. Тут лодка скребнула днищем о песок и пристала к берегу. Ингвар выскочил, замочив сапоги, коротко распрощался с монахом и побежал к монастырю. Чтобы попасть к подножию стен, требовалось одолеть подъём в несколько десятков ступеней. Как предварительно разузнал северянин, тер-Андраника положили в шатре с обратной стороны монастыря, вне стен, но в виду всего озера. Поднявшись и обогнув монастырь, Ингвар увидел несколько шатров и сновавших меж ними людей. Подле одного на земле, уткнувшись лицом в колени, сидел Айк, а рядом на угловатом валуне – Саркис почти в том же положении. Заметив друга, Саркис махнул рукой, Ингвар шагнул к шатру и на входе едва не столкнулся с Ашотом Еркатом, тот молча обнял северянина и вышел прочь, Ингвару показалось, что царь прячет слёзы.

Тер-Андраник лежал посреди шатра на замаранном кровью ложе, бледный, слабый, умирающий. Ингвар подошёл к нему и опустился на колени рядом.

– Как же так, отче… – растерянно произнёс он.

– Я тебе подарок припас, – сказал тер-Андраник, силясь придать голосу обычное звучание и глазами указал в угол шатра.

Ингвар оглянулся и увидел там свой топор.

– Не слишком-то христианский подарок, – улыбнулся он.

– Иногда… – тер-Андраник говорил, останавливаясь, чтобы отдышаться. – Иногда самым верным и самым христианским решением будет расколоть грешнику голову топором.

– Ты, вижу, так и сделал.

– Я сделал это, чтобы ни себя, ни Бога не обманывать. Но то мой путь, мои ошибки и мои решения. Твой – другим будет. Хоть и не знаю каким. Мы всю жизнь вынуждены разгадывать загадку, на которую обречены с рождения. Но штука в том, что для того, чтобы её разгадать, нам нужен опыт каждого дня нашей жизни. Кто знает, какие мысли прорезывают сознание умирающего в последний миг…

– Но я много раз бывал на пороге смерти, – перебил его Ингвар. – И в последний миг я не знал и не видел ничего, достойного внимания! А ты… ты же сейчас на пороге.

Севанский ветер трепал и надувал завесы шатра, тер-Андраник взял северянина за руку.

– Ты жив, сынок, ты всё ещё жив. Эти мгновения не были для тебя последними. И у меня ещё есть пара мгновений до конца… Я же говорю о поистине последнем миге, о котором знает только Бог. Моя разгадка рядом, я чувствую её, но увы, я не могу открыть для тебя напоследок какой-то удивительной истины. Моя истина имеет значение лишь для меня, а для любого другого она будет бесполезна. Свои ответы каждый должен добыть сам.

– Без тебя не было бы никаких ответов, – дрожащим голосом сказал Ингвар. – Без тебя я бы никогда не дошёл. Это правда. Мой путь ко Христу ничем бы не кончился… никогда.

– Путь от язычества к христианству и так никогда не заканчивается. Каждый идёт им через всю свою жизнь, даже если был крещён в младенчестве. Бог всё же знает толк в доброй шутке, если послал тебе на этом пути самого плохого священника из возможных, – тер-Андраник слабо улыбнулся.

Слёзы катились из глаз Ингвара, и так как будто становилось легче. Тер-Андраник не останавливал его и не утешал, он знал цену мужским слезам. Затем он перекрестил северянина и трижды поцеловал.

– Ну всё, сынок, всё. Ступай и позови ко мне Саркиса. Он поможет мне написать жене… – затем тер-Андраник остановился, словно раздумывая. – Ингвар, – заговорил он вновь, – помоги ему. Моя смерть означает, что он не сможет жить жизнью, которую для себя задумал. По крайней мере, пока не повзрослеет его младший брат. Будь ему другом.

Северянин кивнул и вышел из шатра. Снаружи он позвал Саркиса, а тот, заходя, сунул Ингвару в руку восковую табличку.

– Монах какой-то передал тебе, говорил, дело срочное.

Северянин взял её и прошёл на несколько шагов вперёд. На табличке были нацарапаны слова:

Я думал об этом – и Ты был со мной;

Я вздыхал – и Ты слышал меня;

Меня кидало по волнам – и Ты руководил мною;

Я шёл широкой мирской дорогой,

Но Ты не покидал меня.[2]

Ингвар положил табличку в карман и спустился вниз, к самой воде.

Он сидел на берегу, смотрел на искрящиеся волны и нашёптывал себе под нос прядь о северном воине, сорвавшем душистый сладкий цветок в далёких горах, о свадьбе среди белеющих рощ цирана, о мужах, окропивших эту землю кровью, об истине и о бесконечном пути наверх. Прядь переходила в песню, и голос его, смешиваясь с ветром, летел над волнами озера, над куполами церквей, над цветущими садами и зеленеющими виноградниками; летел над вершиной Масиса к синему небу и золотому солнцу. Вплетался в эту воду, в эти бурые камни, крепостные стены и в свежие весенние поля.

Примечания

1

Примечания Строки принадлежат армянскому средневековому поэту Комитасу Ахцеци (VII век)

2

Аврелий Августин «Исповедь»; [перевод с латинского М. Е. Сергиенко]; цит. по Августин Блаженный / Исповедь; – М.: РИПОЛ классик, 2018. – 416 с.

Content

Прядь
Владимир Масленников

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Примечания