Анастасия Сопикова

Тем легче

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Сопикова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

We're never wrong, constantly dreaming of another way[1].

СЕРЖ ТАНКЯН. THE CHARADE

Кисуля

22 СЕНТЯБРЯ

В двадцатых числах я становлюсь злая и похотливая, как животное.

Злобу излить легко. Она не избирательна: в это время раздражают даже те, кого обычно терплю. Крохобор, тупица, мямля, жлоб, бездарность, интриганка – и далее по списку.

С похотью сложно. Надо искать объект, а с объектами этого рода много проблем: улыбаться, тратить время на перебор, да еще, как назло, чего хочешь, никогда не находится. Вот и получается: бары, скучные переписки, лица сливаются воедино. Какой-нибудь бородач с жизнерадостным гоготом. Какая-нибудь мелочь типа налета на резцах – заметишь случайно в жестком свете и прощаешься, оставляя неправильный номер. И опять перебор лиц, сплошное «крутите барабан». Вопрос удачи.

Про барабан пришло на ум неспроста: вечерами я маюсь и включаю фоном выпуски «Поля чудес» вперемежку со старыми фильмами. Бесконечно трусит мокрыми улицами переводчик Бузыкин, улыбается своей жуткой улыбкой из-под усов Мимино. Артист Яковлев, который переиграл князя Мышкина и Ипполита под тепленькой, покорно присаживается в «Ку». Я засыпаю прямо на диване в гостиной, и кондиционер, работающий на отопление, превращает мою кожу в пустыню. Наутро болит спина, и снится мне нескончаемая вязкая муть.

«Так дело не пойдет», – приходит в голову, когда я в очередной раз скатываюсь на пол. Со мной сползают подушки-буханки – диван кожаный, скользкий, новогрузинский стиль. Я поправляю их, и засыпаю вновь, и падаю в дурную похотливую бесконечность.

Кончилось дело, конечно, тем, что сутки перевернулись, словно песочные часики. В детстве у меня были такие, только вместо песка падали через узкое горлышко набрякшие синие капли какого-то геля. Время – это вязкие синие капли, ничего больше. Я засыпаю все позже, закрываясь подушками от рассвета, и встаю, когда солнце уже покидает свой пост, садясь за разрушенный театр.

Я приехала сюда по делам.

Главный режиссер сказал: а давай-ка дуй в Тифлис. Собирать фактуру, «цветные стеклышки» – он так это называет. Кажется, восточное опять входит в моду, ну или мода приходит на восток. Какие-то передовые техноклубы наоткрывали, молекулярная кухня, электрокары. Мне это все неинтересно. Я изнываю от скуки, от расхлябанности, от их оскорбленной гордости. От мира они отстают лет на пятьсот: стремятся друг с другом кучковаться, липнуть, как огромная, залитая аджикой молекула.

Мне сняли квартиру в самом центре, и понеслась рабочая жизнь со звонками и бесконечными скучными текстами. На одиночество я не жалуюсь – это хорошо, я дышать не могу, когда рядом другой. Но в двадцатых числах…

Поделилась переживаниями с главным, он только рассмеялся: «Воздержание хорошо, когда придумываешь сюжет. Распыляться не нужно, успеешь еще». Распыляйся не распыляйся, а ни черта не идет в голову. Жир, жир, жир – тут сплошной фальшивый жир для туриста. Настоящего мяса нет. Снимать и описывать нечего, но признаться в этом пока нельзя. Вот утолю жажду и разберусь с этой странной командировкой.

27 СЕНТЯБРЯ

Никого. Ничего.

Это и про сценарий, и про похоть.

Заходил знакомый оператор со своей девушкой. Пришлось хотя бы чуть-чуть убраться в квартире: распихать манатки в шкаф и комод, отмыть стол от чайных следов. Одна кружка приклеилась, что-то липкое было на дне. А внутри оса утонула.

Оператор огромный, задевает головой потолок. Лицом похож на статую с острова Пасхи. Одолжил у меня пленочную камеру, хочет в горах снимать пастухов и баранов. Вышла с ними из дома, пошли пешком в центр: там есть дворик, где торгуют посудой и древними люстрами; всё в бликах, легонько позвякивает хрусталь. Одна торговка втюхала мне крохотный заварочный чайник, синяя глазурь и золотые узоры. Как будто волшебный, загадать желание. Домой вернулась полная сил и даже кое-что записала.

Правильно, вот в чем секрет – не спать и перевернуть сутки обратно. Способов выгнать муть из головы не так много: кофе, прогулки по набережной, еще больше кофе. Правда, гулять по местным дорогам не очень приятно – не услышишь чего-нибудь, и старая «Лада» въедет тебе прямо в зад. Или скутер, который везет еду, – будешь валяться посреди проспекта вся в хинкальном бульоне и в ошметках склизкого теста.

Погода стоит хорошая, октябрь на Кавказе ласковый, золотой. Равняется петербургскому лету. От свежего воздуха закружилась голова, и я решила посидеть на набережной – посмотреть на Куру, посчитать башенки крепостей, поразглядывать стелу памяти трех сотен воинов, самаси арагвели[2]. Возвращалась домой мимо зоолавки, мимо прачечной в подвале, мимо ветхих зданий с флагами простыней из окон, мимо ларька с дрянным кофе и почему-то пузырящимися стоптанными ботинками, как на детских рисунках. Вокруг стояли не то кувшины, не то бочки, неизвестно для чего приспособленные. Я обогнула лавку, мысленно кивнула памятнику-князю с птичкой в руке и спустилась к перилам.

Отсюда город кажется торжественно тихим, будто застывшим перед пятничной огненной бурей. Я представила воронку, из которой будто вылетают хлеб, мясо, вино, спелые гранаты, которые продают на каждом шагу, их сок, который ничем не смывается со скатертей и одежды. Я представляю дымящиеся подносы с хинкали, и огромные шампуры баранины, и шипящие маслом кеци прямо из печи, и горшочки с томящимся супом. Если вылить в зеленоватую эту реку все запасы из погребов, по двадцатке за бутылку или за сотню, для туристов и своих, красное, белое и розовое, с осадком и без, – если все это спустить прямо в Куру, она еще долго будет розоватого цвета, как кровь, как любовь, как блаженство. По легенде, на мосту Метехи однажды снесли головы сотне тысяч грузинских витязей – и вода была красной, ярко-красной от крови. Теперь там дерутся молодые бичеби[3], а лучше бы пили, захлебывались сладостью забродившего винограда.

Где-то за голубой мечетью сидят в серных банях арабы, где-то на улицах без фонарей через час откроют бордели, замаскированные под салоны массажа. На углу Руставели и улицы Лермонтова открыта сосисочная, возле которой кряжистые местные мужики смакуют сплетни и играют в карты, слюнявя пальцы, и каждый темный закоулок старого города, как лабиринт, скрывает свои удовольствия.

Всё есть в этом городе, всё, любые наслаждения для кого угодно. И мальчики, конечно же, какие захочешь. Высокие с орлиным профилем, пахнут мускусом, чем их ни надуши. Кудрявые с книжечкой – дымчатые глаза, тонкие пальчики. Рыжеволосые потомки гордых князей, тихие медвежата, модники и бедняки в одной драной футболке, порочные наркоманы и спортсмены, славяне, арабы, турки, хрупкие и высокие, крепкие, слабые, обидчивые и, наоборот, прилипчивые, губастенькие с лицами, будто высеченными из камня.

Эти мальчики смотрят на тебя в метро, с отстраненным видом крутят бокалы в модных местах, шатаются вдоль улиц праздными компаниями. Удовольствие их спин, рук, дыхания – совсем рядом, но никак не подходит ближе, не дается мне в руки, его никак не схватить, не овладеть, не распробовать…

В двадцатых числах почти невыносимо бывает жить.

5 ОКТЯБРЯ

Запала не хватило надолго: опять встаю поздно, опять почти не выхожу из дому; только сижу на подоконнике и смотрю, как борется с ветром мой кипарис. Но чудо случилось, Аврора была на моей стороне, как говорит наш дворник: нашелся объект! И какой – малахитовые глаза, врубелевский «Демон сидящий», репродукция сто семьдесят на шестьдесят.

Но – по порядку.

Позавчера я проснулась в пять пополудни, не удивляясь уже ничему и почти себя не ругая. Сразу отчаянно захотелось есть, не кофе и не бутербродов, а что-нибудь потяжелее, уютнее. Идти за пури[4] и овощами на рынок было поздно, а бежать куда-то за харчо бесполезно: пятница, все столы заняты мужиками, матронами и их визгливыми бавшеби[5]. Дети для них – боги, дети всегда рядом, целых пять штук соседских за тонкой перегородкой. Обычно они кричат, долбят по клавишам пианино, а потом, после длинной тирады отца, принимаются рыдать на все голоса. «Ар-ми-и-и-и-и-инда! – тянет младший, захлебываясь соплями. – Ара-а-а-а![6]»

Но в тот вечер и они молчали. Время застыло, и воздух заполнила пыль опавшей листвы.

В отчаянии, ругая себя, ненавидя за лень своего изнеженного мягкого тела, пошла нарезать круги вокруг квартала. Через час опустилась на ту самую найденную скамейку – рядом с памятником, откуда открывается вид на Куру, вечный огонь для самаси арагвели и три храма. Я смотрела на другой берег, но думала о чем-то очень здешнем, конкретном, назойливом. Купить по дороге домой масла, снять денег, написать хозяйке про сломанный душ. Комиссия в банке, завтрашние дела, помыть пол.

Но фоном лежали мои похоть и гнев, как скатерть кричащего цвета, которая ни к чему на столе не подходит. Все было окрашено алым, в цвет заката.

Вдруг кто-то уселся справа. Он подошел такими легкими шажками, словно тень, что я даже вздрогнула и резко обернулась. Мальчик, наверное из компании подростков-травокуров наверху. Щуплый, лет восемнадцати, губы на пол-лица, на шею свисают темные завитки.

Мальчик жестом попросил сигаретку – это было очень кстати, мне и самой хотелось курить. Достала из рюкзака пачку и протянула ему. В ответ он движением, которое мечтало выглядеть изящно, прикурил мне от своей зажигалки. У него маленькие руки с длинными пальцами и царапинами на костяшках. Уличный. Лицо красивое, скуластое, но мягкое. Кожа как у персика. Еще черные ресницы, такие длинные, каких у меня не получилось бы ни с какой тушью на свете, и кончик брови вразлет. И ведь ни черта же с собой не делает, вряд ли ценит эту красоту, вряд ли вообще знает, что красив, – а если и знает, то поскорее хочет избавиться от этого напрасного дара.

Почувствовав мой взгляд, он развернулся. Глаза у него ярко-зеленые, но белки, конечно, покраснели от травки[7]. Заговорил, и сначала мне показалось, что у него проблемы с речью: заикание, запинание, все сразу. Потом я поняла, что это все его английский, broken[8] настолько, что от него осталось маловато кусочков. Он долго подбирал слова и нанизывал их на предложение так мучительно, что процесс становился почти осязаемым.

– Почему ты одна тут? – наконец выдавил он.

Для них ненормально, если человек проводит время один, это верно. У тебя нет права на личное время, пространство, секреты, уединение. Даже у банкомата кто-нибудь да заглянет через плечо – без злого умысла, без умысла вообще. Просто так.

Я пожала плечами. Он затянулся, стараясь держать запястье вывернутым. Я ждала, пока он докурит и, наверное, уйдет, стрельнув еще две-три сигареты. Странно, но мне не хотелось, чтобы он уходил. Нам не о чем особенно было говорить, и, пока он пытался выдавливать из себя слова, я разглядывала его и в душе по привычке жалела, что не привела лицо в порядок.

Но произошло странное: он затушил окурок и забрался на скамейку с ногами, как птенец. Черные кудри тут же рассыпались по щекам – он нетерпеливым, детским движением заткнул их за уши. Зачем-то попросил показать мой плейлист, полистал его так же быстро и нетерпеливо, помотал головой, отдал телефон и включил что-то свое. Я уставилась на свои кроссовки и что-то спрашивала: имя, где он живет, чем занимается.

Компания наверху давно ушла – оказалось, он вообще был не оттуда, просто проходил мимо, он часто бывает здесь, это как бы его скамейка, а не моя, но ничего, он разрешает. Каким-то животным движением он потянулся ко мне, понюхал мои волосы и сказал, что я smell like heaven[9]. Я рассмеялась. Он потерся кудрями о мое плечо – вот тогда-то я впервые назвала его Кисулей, пока только про себя. У него органично, как будто независимо от его маленькой головы, все получалось: сесть чуть ближе, взять меня за руку, разглядывая пальцы, чмокнуть в щеку, погладить по шее, наконец вобрать своими большими мягкими губами мои, и поцеловать меня, и требовательно положить мои ладони на свои щеки.

Ситуация складывалась идиотская и киношная сразу: внизу Кура, древние храмы, зажигались первые фонари. Кругом лежала история, величавая и жестокая, а посреди всего этого сидели мы, странные двое, нелепые здесь. «Критский народ производит больше истории, чем может переварить», – вспомнилось мне из книги. Наверное, он вообще не читает книг.

– So, you're happy with your life?[10] – зачем-то спросила я.

Он покачал головой и выпятил губы. Он начинал раздражать этой гримасой, да еще его английский – и одна часть меня, нормальная, хотела распрощаться и уйти домой; но другая, похотливая, злая, жестокая, хотела остаться, попробовать его, разжевать, рассмотреть со всех сторон это фарфоровое лицо, хрустальные глаза, смоляные кудри.

«Почему меня можно воспринимать как кусок, а я не могу притащить к себе домой красивое существо, трахнуть и выгнать?» В то же мгновение я решила, что могу. А он тем временем, ничего не подозревая, улегся ко мне на колени и жаловался: что он живет с матерью, сестрой, ее парнем и еще кучей народа, что ему хочется сбежать от них, какие у них very big fights[11], какой это плохой район, что он хочет уехать куда-нибудь. Мне хотелось побыть роковой соблазнительницей, а я чувствовала себя доброй мамочкой. Ужасно.

– Я хочу газировки, попкорна и посмотреть «Гарри Поттера», – мяукнул он откуда-то снизу.

Я погладила его по голове.

Он пах не смесью мускуса с потом, как местные мужчины, а пороком и сладостью. Сигаретный дым и какой-то дешевый, кажется женский даже, парфюм, плюс порошок, которым мама заботливо выстирала его рубашечку. Рахат-лукумчик, наложник, животное. Кавказский пленный. Когда мы вставали со скамейки, его лицо расплылось в улыбке. Я заметила щербинку, но даже она его не портила, придавала только что-то цыплячье и беззащитное. «Что я буду с ним делать?» – мелькнула мысль.

Но мы уже поднимаемся к дому, уже проскальзываем, озираясь, в арку, уже взлетаем по гремящим ступенькам. Он чуть ли не ниже меня ростом, заметив это, обиженно насупился. Он вообще меньше: у него совсем детское, но в общем красивое тело с очерченным прессом и длинными лягушачьими ножками. Сидя на кровати, он наклонился, снимая белье (и без того маленькие боксеры болтались на нем, как флаг), – и на просвет лампы стал виден весь его позвоночник.

Все произошло быстро, неловко, будто не по-настоящему. То ли он был слишком легким, как перышко, то ли слишком неопытным, но я не почувствовала почти ничего. Он не брал, этого он не умел – он елозил, терся и заискивал, вот что он делал. В самом конце отвернулся и издал тихий, даже смущенный вздох. Вздрогнули и опустились лопаточки, и сам он превратился в эдакий тесный мешок костей. Улегся рядом и принялся гладить меня по голове – но и голову было неудобно класть на его худое плечо, словно на ветку.

На ребрах слева у него красовалась татуировка с выцветшим до синевы котом. Партак, набил какой-нибудь дружок самодельной машинкой в подвале.

– You are mine[12], – сказал он и тут же уснул.

Спать не хотелось. Хотелось есть. Я прошлепала на кухню – на счастье, в холодильнике лежал оставшийся с завтрака кусок хачапури с раскрошившимся сыром. Я включила газ, разогрела его на красной, словно игрушечной, сковородке, которую мне оставила хозяйка квартиры. Порезала розовый, уже лопавшийся от спелости помидор на ровные части-лодочки, посыпала сванской солью. Я ела и думала о том, что натворила, – но думала без сожаления, как о милом хулиганстве, авантюрной выходке.

Ночью мне снилось, что я показываю голого Кисулю на выставке в галерее. Мимо него проходят подруга, знакомые, бывший любовник с новой дамой под ручку – и все одобрительно кивают, а Кисуля вертится на своем помосте, как в микроволновке. Потом он внезапно стал раздуваться и превратился в громадного бройлерного цыпленка с блаженной улыбкой-клювом. Я металась по залу, и мне было ужасно стыдно во сне.

Утром его не пришлось даже выпроваживать. Он пытался поцеловать мою спину, чмокая полными губами-присосками. Я лежала как каменная. Послышался шорох одежды, в коридоре обиженно хлопнула дверь. Я подскочила и быстро обыскала квартиру: компьютер, телефон, кошелек, паспорт – все на месте, не тронуто. Заперла дверь изнутри и, довольная, снова провалилась в сон. Встала уже в обед – в прекрасном, благостном настроении.

Мою крохотную ванную нагрело солнце через окошко под потолком. Вверх-вниз по лестнице бегали дети, и доносился мирный запах разварившейся гречки. Я стояла на теплых квадратиках пола и долго грелась под горячими струями, смывая с себя вчера, скамейку, губы-присоски.

«Как хор-р-рошо без женщин и без фра-а-аз», – пришел в голову грассирующий голос.

Чувствовалось, что мне предстоит удивительный день, его предвкушение щекочет изнутри, как шипучка. Азарт, восторг и вместе с тем спокойствие, величавость даже – всегда после того, как удовлетворишь жажду. Зеркало запотело, я протерла в нем окошко пальцами. Такое красивое отражение, каждый изгиб. Ушла вся лишняя вода, очертились скулы, и во взгляде что-то новое – это взгляд силы.

10 ОКТЯБРЯ

Первые слова, которым учишься здесь, очень простые: чеми – шени, мой – твой. Они уж наверняка пригодятся. Мне пригодились вчера: соседка постучала в мою железную дверь и с извинениями отдала большой комок ткани. «Шени, шени», – приговаривала. Я узнала свой пододеяльник, который повесила над лестницей сушиться. Еле-еле нашла место между детских носочков, покрывал, каких-то футболок, даже один стираный пакет там висел. Неудивительно, что соседи до кучи сняли и мой пододеяльник. Вот бы еще прищепки вернули – хотя это, конечно, мелочь, пускай уж.

Нужно, наверное, рассказать, как устроен наш двор. Это называется «палаццо», или дворик итальянский. Проходишь в арку и видишь лестницы сразу на второй этаж, открытые двери, играющих в нарды стариков и усталую собаку в будке. Дом похож на виммельбух, из окошка можно смотреть часами, выискивая детали: трехколесный велосипед на чьем-то балкончике, кормушка для птиц, резные ставни напротив, ржавая керосиновая лампа, фикус, дырявый тюль в окне первого этажа, сухоцветы. Очень долго, правда, не получается: соседи смотрят в ответ, им все любопытно, они впиваются в тебя, не стесняясь. Любого, кто заходит в наш дворик, провожает пятнадцать пар настороженных глаз. Любое событие – будь то приезд скорой к древней старухе из угловой квартиры, землетрясение или просто солнечная погода – обсуждается на лобном месте с неизменным щебетанием, возмущенными вайме и вапще[13]. Никто не работает, стоят и точат лясы часами. Время останавливается, и напоминает о нем только колокол церковки напротив: звонит в шесть, звонит в девять, особенно жутко и торжественно – в полночь.

Когда я переезжала, мой приятель, громадный местный с толстой коричневой кожей, поморщился, заворачивая во двор: «Вы – туристы, вам такое по кайфу, а мы ненавидим эти курятники». Мне и правда нравится: нравится ощущать людей и чувствовать себя в центре жизни. Еще меня завораживает угол здания, которое виднеется сразу за нашим фасадом – бледно-розовый дом с колоннами, закругленный, как утюжок. Будь я губернатором, разместила бы там национальный банк или биржу, но то был всего лишь жилой дом со списками жильцов на подъездах, ветхими, написанными кириллицей.

Я вышла из квартиры, пересекла двор, кротко кивнув старухе с бельмом на глазу (выращивает фикусы, следит за мной, утыкая здоровый глаз в дырку тюля). Было тепло, но ветрено, хотелось сесть где-нибудь – поесть и подумать. Я перебежала дорогу под визг тормозов (никто не умеет водить, никто!) и зашла в кафе, которое держит армянка в крашеных буклях. Села у окна, лицом к телевизору: из него доносилось блеянье местного шансонье. Был даже клип с его кривляющимся лицом, брови домиком, и снят он был будто олигофреном на зажигалку.

Хозяйка подошла, потряхивая буклями, положила передо мной меню, заговорщически нависла над столом и начала втюхивать мне свое домашнее красное, «графинчик вот такой, мал'энький, цота-цота». Она показала расстояние между перламутровых ногтей.

– А я уже пила у вас вино, – едко улыбнулась я. – Помните, заходила? Я здесь живу напротив.

– Да, помню-помню, – она покачала головой. – Я тебя сразу узнала.

– Правда?

– Конечно! Такую красивую девочку как не запомнить. – И цокнула языком.

Не помнит она ни хрена.

Я попросила харчо, он тут эталонный, в горшочке, такой густой, что ложка стоит. Старуха все-таки принесла мне запотевший графинчик сладкого, как сок, гранатового вина и целую корзину хлеба. Я кивнула ей и открыла блокнот. Сценарий не движется, движется только стрелка на весах, и все время вправо. Будь я ресторанным критиком, мне не было бы равных в этом городе, зуб даю.

12 ОКТЯБРЯ

Вчера ходила к знакомым экспатам. Живут через три дома, снимают большую модерновую хату. Ничего примечательного, хорош только балкон с подвесными креслами-качелями, с видом на весь центр и гору Мтацминда. Еще коты хорошие. Я принесла черешни и смотрела, как зажигаются огоньки на соборе Цминда Самеба. На службе еще не была, но видела фотографии: мальчик с огромными ореховыми глазами стоит и молится, свеча в руке озаряет нежные усики. На плечах пиджак, может дедов – велик, болтается. О чем-то думает мальчик, чего-то просит у боженьки?

Пошли в гостиную кино смотреть. Хозяина зовут Петр, у него мышиная прическа и расплющенные, будто молотком, пальцы с некрасивыми волнистыми ногтями. На нем в тот вечер была футболка с надписью GUILT IS A USELESS FEELING[14] через всю грудь. Конечно, сука жирная, все тебе юзлесс, жизнь должна быть в кайф. Пришла Рита, ведет здесь терапевтическую группу для женщин. Претенциозная до ужаса, носит черные балахоны и перстеня с желтыми прозрачными камушками. Девочка Петра, маленькая, с лицом крыски, внесла в комнату абрикосы и погасила свет.

Смотрели фильм про московское метро. Мерцающий свет, подземелье, мрачные несчастные люди. Пьяный вэдэвэшник орет на статую колхозницы. «Ох тлен, ох безнадега» – примерно такой посыл. Если снять такое же кино про нью-йоркское метро или в Париже, где мертвых бомжей оборачивают в золотую фольгу, как конфетку «Ферреро Роше», то получится еще хуже, и мрачнее, и безысходнее. Но кому это интересно?

Мои несчастные, заметенные пургой родные места. Тоска, в которую закутаться и уснуть навечно. Петр качает головой, сморщив осуждающую гримасу. Не выдержала, сказала, мол, люблю это все, это мое. Была длинная пауза и снисходительные взгляды, как на идиотку. Больше не позовут – и слава богу.

Шла домой и вспоминала Таню, знакомую из Петербурга. Она приехала в самом конце лета получать американскую визу. А до того жарилась в Турции, каталась там на доске, которую пристегивают к катеру. Сидели в парке, молчали и кормили птиц, чья-то сумасшедшая от счастья собака бегала и кусала фонтан, захлебывалась.

– Голуби в Турции совсем другие, – сказала Таня. – Светло-коричневые такие, кофейного цвета, меньше в два раза. Эти, – она кивнула, – уродцы по сравнению.

Жирный фиолетовый голубь, словно обидевшись, курлыкнул и улетел. Таня вызвала такси и тоже умчалась – рабочий созвон, криптовалюта. Теперь все заколачивают бабки вместе со своими бойфрендами, мужьями, парнишками. Деньги дарят невесомость, красивая квартирка и вкусное авокадо на завтрак скрепляют лучше, чем секс.

20 ОКТЯБРЯ

У меня опять жажда – опять бичеби[15].

С одним ходила в Чайный дом: мы сидели друг напротив друга, он обнимал чашку, а из рукавов толстовки высовывались маленькие, как у хоббита, ручки, сдобные ладошки. Коснись он меня этими пальцами, и я бы скончалась от ужаса прямо в его машине. Важный, часики, борода, толстовка плотная-модная. Пошли в парк на соседней улице.

– Знаешь, как появилась наша страна?

Я этих историй про заспанного грузина слышать уже не могу.

Пошла с другим – какой-то египтянин, works for American company[16]. В переводе: денег куры не клюют, малышка. Выбрал, конечно, самый пафосный ресторан на самой туристической улице. В зале отвратительно надрывался рояль, старая пианистка мучила его артритными пальцами.

«What a beautiful music»[17] – и мечтательно расплылся в улыбке. Мягкий, липучий, темный.

Принесли рыбный стейк со сливочным соусом. Красиво: серебряные вилочки, ножички, фарфор. А стейк воняет – ну что я могу поделать – немытой мандой. Египтянин все болтал и болтал, настроился на продолжение. Убежала от него, затолкалась в вагон, выскочила на своей станции и пошла на скамейку под стелой – подышать. Рыбный запах будто впитался в меня.

Телефон завибрировал. «Увидимся еще? Когда? Молчишь? Ясно. Могла бы и ответить. Другие девушки, по крайней мере, made everything clear»[18]. Через пять минут еще сообщение, и еще, и еще. «Ты плохой человек», – закончил. Я плохой человек.

Дул теплый ветер, было свежо и царственно тихо. «Но-о-очь, мы вдвоем грустим – не говорим, молчим…»

…все они одинаково раздражают, но Кисуля хотя бы красивый. Надо ему позвонить.

5 НОЯБРЯ

Утром он впервые взбрыкнул. Прошел уже месяц, как я подобрала Кисулю, хотя не планировала встречаться с ним даже во второй раз. Но скука никуда не делась, похоть не растворилась, а вариантов лучше пока не нашлось.

Он невыносим – да, совершенно невыносим. Капризен – не как, к примеру, обласканная вниманием звезда, а как тупой несносный ребенок. Впрочем, это только когда болтает. Если занять его рот чем-нибудь, то можно даже представить в этом теле совсем другое содержание, дорисовать Кисуле щепотку ума, хотя бы самую малость – тогда уже становится приятно, тогда можно получать от него удовольствие…

Стал липнуть ко мне и требовать объяснений: неужели я просто твой fuckboy? Неужели я ничего больше не значу? А что ты думаешь обо мне? Так поступают не слишком умные цыпочки в судорожном поиске, о чем поговорить, – и не могут найти, и начинают клевать мозги и возмущаться, гнусавить, ныть.

Но я ведь не заводила цыпочку.

– Ты красивый, – я улыбнулась и погладила его по остренькому плечу.

– И все? – Он нервно заложил кудри за уши.

– Ну, перестань.

Я задумалась.

– Наверное, еще добрый. Вот, – сказала я после паузы.

– Thanks, thank you very much[19]. – Он опять выпятил губы и принялся терзать их подушечками пальцев. Потом подскочил и, обернув бедра пледом, демонстративно ушел. Через десять минут донеслась музыка – эти местные рэперы поют про то, какие они мамкины гангстеры, ясно даже без перевода. Еще через пять его куриное тело замаячило у окна, и комнату наполнил табачный запах. Наверное, у себя в голове он прямо герой кино.

Точно. Вышел из-за шторки, сел рядом со мной на диван, будто готовый к прыжку. «А что дальше будет? А чего ты от меня хочешь?» Я задумалась и сразу вспомнила сотню таких же разговоров с юношами и дядечками постарше. Давно, лет десять тому назад.

– I want you to be happy in the first place[20], – с фальшивой улыбкой сказала я и протянула руку к его голове – примирительно.

Не сработало. Кисуля посмотрел на меня – глаза у него сделались голубые-голубые – и размеренно, как никогда четко произнес:

– Fuck you.

Моя рука застыла в воздухе.

Дальше была длинная и напыщенная тирада. Я опознала только одно слово – бозо, сука. Это про меня, я, значит, сука.

Я ничего не ответила – сделала вид, что не поняла. Ждала, пока он заткнется и хлопнет дверью. К сожалению, насовсем он уходит редко: возвращается и сидит до победного конца, обиженно дует губы, молчит, звонит кому-то – деловая колбаса. Поверила бы, не вставляй он «план» через каждое слово. Вот оно, единственное дело его жизни: где бы травки[21] найти.

Каким-то образом лениво успокоила его, и он даже просил прощения: подлизывался, спрашивал свое корявое «Are you still angry with me?»[22]. Я вообще не была энгри, только устала. Знаю, чего он от меня хочет: чтобы я полюбила его, чтобы я восхищалась им, чтобы была без ума, чтобы я слушала его россказни про друзей, которые дерутся на ножах, играют в казино на последние деньги и воруют телефоны из задних карманов туристов. «Ах, какой ты опасный! Ах, какой ты умник! Боже, я люблю тебя и буду любить всегда, ты лучший мужчина на свете, никогда такого не было – и вот опять».

Но все это было неправдой. Прошло несколько недель, прежде чем я поняла: то, ради чего я притащила Кисулю с улицы, мне с ним делать не нравится. Он слишком легонький, неопытный и примитивный. Great[23] ему кажется все, от всего он хнычет, извивается, вздрагивает и стонет.

Обычно мы поступаем так: он поворачивается ко мне спиной и вытягивается, я целую его спину, от чего Кисуля издает восторженные и смущенные вздохи. Мне приходится придумывать что-то для себя (например, представлять нормальных мужчин) и взгромождаться – именно так, настолько тяжелой я кажусь себе самой – на него сверху. Кисуля что-то восторженно шепчет и просит его целовать, остальное, кажется, ему вообще не важно. Оргазм его тихий и будто ненастоящий: он никогда не впадает в настоящий азарт, никогда ничего не делает сам.

Самое ужасное случилось однажды, когда я пробовала на нем новую маленькую ласку, – он весь как-то изогнулся в обратную сторону и провел ногтями мне по спине, сверху вниз. Я ужаснулась и захохотала, задвигала лопатками, будто желая стряхнуть с себя эти позорные бороздки. Я даже накричала на него, да. И долго потом меня выворачивало от стыда и неловкости, когда я вспоминала маленькие пальчики Кисы на спине. В моей жизни все было так, как надо, все шло правильно до этого момента: это меня раскладывали, меня хотели, мои бедра, мои ноги, мой зад возбуждали мужчин – а я уже царапала их, вздрагивала и кусала их крепкие плечи.

После бывало лучше: я гладила его по голове, перебирала чудные локоны, целовала маленькие ушки. Киса проваливался в сон – к счастью, спит он тихо-тихо, не издает ни звука и не шевелится, словно ангел. Во сне он не болтает глупостей, а потому не раздражает, он просто мальчик, вылепленный очень талантливым скульптором мальчишечка, обнаженный, с разметавшимися по подушке кудрями, с тенью от ресниц на порозовевших щеках. Иногда во сне он поднимает локоть, будто защищаясь от чего-то, – очень трогательно.

Но увы – потом это существо неизбежно просыпается, потягивается и останавливает на мне взгляд. Это мне по утрам нужно долго искать лицо – он сразу готов на день, как огурчик, будто вовсе не спал. Он идет в душ, он одевается, он уже на пороге, и я почти облегченно вздыхаю… Тут он возвращается, садится на диван, свешивает свои маленькие ножки и спрашивает, чем мы будем заниматься сегодня.

Удивляюсь, как бог сделал такой совершенный сосуд и забыл поместить туда хоть что-нибудь, хоть немножко. Поэтому у него так светятся глаза, будто два светофора, – это солнце просвечивает сквозь его тупую башку.

Невыносимо отвратительно, когда он хочет быть adorable[24] – а это почти всегда. Иногда, впрочем, расслабляется и становится почти равен себе: простой, добродушный, красивенький мальчик. Кисуля включает песенку, маленькую такую, очень подходящую ему, и смешно подпевает: «I know what to do-do, then come back for you-you»[25], – вот тогда я почти люблю его – так, как любят питомцев, за то, что они милые и безобидные.

10 НОЯБРЯ

Ноги ноют, слишком много ходила. Решила подняться на Мтацминду и даже на какую-то йогу сходить, но вместо этого просто шлялась по магазинам и три раза зашла в разные ресторанчики и кофейни. Вечером уже никуда, слава богу.

Мы, конечно, не только спим. Пару раз – после того, как Кисуля канючил, – мы шли гулять недалеко от моего дома. Нас окутывала жирная тьма, мы огибали ресторан «В тени Метехи» и садились на его скамейку. Потом возвращались обратно, проходили маленькую часовенку, забирались на развалины башни и смотрели на воду. Вот что меня поражает: его город совсем другой, вовсе не такой открыточный и славный, каким я вижу его днем. Его Тифлис опасный, злой, тревожный, готов кинуться на тебя из каждого переулка. Всюду следы крови, чьих-то драк, смертей и разборок. На него лают все собаки, на него косо смотрит каждый мужчина – и хоть сам Кисуля и рассказывает, сколько драк выиграл, я не верю ни на секунду в то, что он сможет меня (даже себя) защитить. Все в этой жизни он делает так паршиво и неумело, что и на его куриные бои лучше не смотреть.

Его мать, между прочим, родилась в тюрьме, бабка залетела от какого-то вора в законе. Говорит, носит револьвер на бедре до сих пор. Отца зовут Лаша – какое-то женское имя. Все у него такое, экзотическое, не как у людей. В самом плохом смысле.

Скажем, однажды Кисулю позвали сниматься в какой-то горной деревне, и там его почти изнасиловал престарелый актер. Он здорово накурил Кисулю и напоил дурной местной чачей, а потом начал тереться о его плечико членом и стягивать с костлявых бедер трусы-парашюты. Very big fight[26]. Кисуля подрабатывал зазывалой в ресторане – и его пытались посадить на коленки арабы, угостить кальяном и погладить по маленькой попке. Very big fight. Кисулю хотели все и не хотел на самом деле никто, все цокали языком при виде его лица, но и относились как к безмолвной скульптуре. Я и сама часто ловила себя на мысли, что воспринимаю его не вполне как человека. Псевдочеловек, квазимодо наоборот.

Ну ладно, черт с ним.

Лена опять выходит замуж. Купила белые копыта на платформе. Витю этого видела один раз, говорит «гэ» так смачно, что сразу слышно – сельский оладух. Привозил нам, кстати, оладьи в контейнере, сам испек. В машине пахнет освежителем воздуха «Морской бриз».

Конечно, она ему изменяет – и будет всегда. Ей нужны страсти, извращенный секс, даже драки. Он ее кормит, а она приносит домой микротрещины в стратегически важных местах. Такие мальчики всегда преклоняются перед злом, эгоизмом, наглостью. Это единственный ключик.

17 НОЯБРЯ

Среда пришла – неделя прошла. Дома шаром покати: нужно сходить на рынок, купить каких-нибудь овощей, сыра, соли. Погода, как назло, дурная: накрапывает мелкий дождь, небо цвета застаревшего кровоподтека. Светофор опять поломался: чертыхаясь и втянув голову в плечи, я еле перебежала дорогу. У входа в метро валяются сонные собаки, сразу четыре штуки, как мягкие лежачие полицейские. Обошла и задумалась – про дом, про текст, про Лену с копытами.

Дорога к рынку узкая, нужно протискиваться между жестяными павильончиками с едой. Не сразу заметила припаркованную полицейскую машину у ларька с курами – пришлось ужаться еще сильнее, чтобы не выходить на проезжую часть. Задумавшись, чуть не споткнулась обо что-то.

Ноги. Ступни в маленьких белых кроссовочках. Остальное укрыто синей мешковиной, и покоится что-то в глубине между двумя ларьками. Лицо закрыли, а на кроссовочки не хватило ткани – и еще вывалилась сбоку серовато-белая ладонь.

Я дернулась и отступила назад. Попятилась к пешеходному переходу, перебежала его почти не глядя, под бешеные сигналы машины и пошла по другой стороне улицы. Сердце колотилось, вспотели ладони. Стало плохо – я села на парапет спиной к дороге и тут же развернулась всем телом. Глаза будто прилипли к накрытому синим, к крошечным ногам и беспомощной ладони.

А люди шли мимо, спешили по делам: деловитые тетки покачивали толстыми бедрами и хозяйственными сумками, кто-то покупал цветы, кто-то играл в нарды, маршруточники рассказывали анекдоты и толкались на остановке. Даже ларек с курами, кажется, не закрылся, хотя бы на перерыв.

Я пересилила себя и встала с ограждения. Покачиваясь, пошла дальше. Из пекарни доносился запах свежего хлеба, тут же ставший для меня омерзительным.

Как же это странно, думала я. Жизнь вывернута здесь наизнанку. Все следят за каждым моим шагом: кто пришел ко мне, кто ушел. Аптекарша знает, откуда я, знает мое имя, знает, кем я работаю. Сплетнями пропитан воздух, каждое движение копируется и разлетается по Тифлису, как по проводам испорченного телефона.

А посреди улицы лежит мертвый мальчишка, и никому нет до него никакого дела.

Что с ним случилось? Вытащили из кабинки туалета бездыханное тело, нашли рядом шприц? Может, ударили ножом в крутой разборке? Сбила машина? Что, если пересилить себя, перебежать обратно – и приподнять синюю мешковину, посмотреть в мертвые глаза? Что я пойму тогда о жизни и смерти?

Ничего не пойму, только рискую загреметь в психушку.

И вот еще: не давали покоя ножки в маленьких кроссовках. Я силилась и не могла вспомнить, в чем от меня вчера уходил Кисуля. Знаю, что у него и нет никакой другой обуви, кроме кроссовок – но какие, какого цвета? В памяти только худое тело у окна и ножки, обутые в мои розовые домашние тапочки – ему почти как раз.

Дома я первым делом написала Кисуле. По закону жанра он, конечно, ничего не ответил. Пролистала местные новости – тихо, ничего не пишут про странное происшествие на станции «Авлабари». Вспомнилось, как однажды я собирала материал в петербургской библиотеке: пришлось рыться в кипе газет из середины девяностых. На первой странице тогда печатали отрубленные головы, найденные в канавах: «Если вы опознаете человека, позвоните по такому-то номеру». Счастливое свободное время, что и говорить.

Хотелось увидеть лицо человека у метро. Почему-то казалось, что оно будет красивым, гордым, печальным, как памятник. В реальности кишка тонка – а на фотографиях я бы посмотрела. Какая грусть, какая жалость. Заламывает сейчас руки какая-нибудь грузная женщина в черном, его мать. Потом будет строгая церемония и простой осиновый гроб.

А что, если там все-таки Кисуля? Чем дальше, тем более явственно мне представлялось скрытое под покрывалом его бездыханное тело – умиротворенное, каким бывает по утрам, лицо; кудри свалялись на грязном асфальте. Я уже была готова простить ему противную вчерашнюю сцену, и его глупость, и его гнусавый голос – что угодно. Телефон молчал. Включила телевизор, целых полчаса просто щелкала туда-сюда: турецкий сериал, новости, репортаж с каких-то полей, ток-шоу (как же они гаркают друг на друга!). Откликнись, откликнись, где же ты.

Откликнулся только через час – и вечером, конечно, снова сидел на моем диване, и я целовала его шрам, полученный в пьяной драке. Меня здорово встряхнуло. Кисулю хотелось укрыть, сохранить, я была очень ласковой, кожа его казалась такой теплой и шелковистой. А он молчал, наслаждаясь, довольный собой.

Рассказала ему про мальчика, запивая волнение вином. Он только пожал плечами:

– Такая уж это страна.

Ночью текли слова, какие-то совсем нежные, ему не подходящие. А может, я в самом деле его люблю? Люблю какое-то существо просто за то, что оно прибилось к ногам. Наверное, так и должно быть – любовь ведь животная, эффект переноса, что-то там еще. Есть объект и есть чувство, мое – большое и взрослое – попало на него, как на засохший листик под увеличительным стеклышком. Он, может, и расцветет под ней.

Идиот, травокур, никчемнейшее создание, абсолютно бесполезное, взбалмошное и неугомонное. Я собираюсь послать его к черту десять раз на дню. Проблема еще и в том, что он бог – принадлежит этой земле, храним ею и обласкан, как теленочек. Земля кормит и дает все, что нужно, – и он живет, ничего не требует, дышит носиком, смотрит, существует. И перекати-поле в его голове – на самом деле благодать, идеальная пустота: ничего из ничего.

У Кисули есть любимая маленькая песенка, такая, чтобы зажмуриться и раствориться в ней, как в лимонаде. Может, и в жизни надо так же раствориться, зажмурившись, и просто чуть-чуть подождать конца.

18 НОЯБРЯ

Все это был морок, тугонамешанный бред. Крепкое вино, его дурацкий запах, ощущение пули над ухом – все вместе сыграло со мной злую шутку. Утром Кисуля ушел в ванную, высоко поднимая носочки – холодный пол, – а я протрезвела и возненавидела его еще больше: за тупость, беспросветную безмозглость, пустоту, безнадежность; еще больше – за выебистость, за то, кем он себя представляет и какой он никчемный, за то, что он ни черта не умеет делать – даже трахаться не умеет, даже сказать какую-нибудь одну короткую фразу без ошибки; за то, какой он нечуткий, нелепый, омерзительно бездарный во всем. Еще больше ненавижу себя за то, что впускаю его и позволяю липнуть к себе.

Еще больше – за то, что надумала о нем вчера.

Кисуля вернулся. Сделала вид, что сплю, – и сразу же почувствовала губы-присоски на своих лопатках.

– Миквархар, – прошептали они.

Я только зажмурилась. Это значит «я люблю тебя». Ужас в том, что Кисуля говорит это не впервые. Еще ужаснее, что, кажется, абсолютно искренне.

– Миквархар, – повторил настойчивее.

«Боже, – подумала я. – Отъебись».

Ушел. Ничем не могу ему помочь, даже не буду пытаться. Могу только повертеть в руках, как игрушку, и дать ненадолго ожить.

1 ДЕКАБРЯ

Думаю о родителях. Говорят, у них выпал снег – голубоватый, мокрый. Собака бегает по двору и поджимает лапки. Потом все растает, и город утонет в коричневой ледяной луже. Все наденут черные куртки и синие шапки, монохромный сезон.

Но и здесь надоело. Этот жир, варево, месиво, пряный мясной колорит. Их медлительность, необязательность, обидчивость. Их отсталость, дремучесть, завистливость.

Бессонница мучает. В ожидании рассвета напоролась на видео: холодный синтезатор играет, фотографии – один заснеженный спальный район сменяет другой. Чертовы постсоветские города: похожи друг на друга. Трест, который лопнул, – проект, который развалился, а другого не подвезли. Мы все будем медленно растягиваться и рассыпаться вслед за этими угрюмыми, помпезными, величественными постройками. Застынем, как мумии, в луковом запахе и тепле хрущевок – и это еще самое приятное, что может с нами случиться. Ни к чему делать вид, что в мире есть что-то, кроме этой родной духоты.

Черт с вами со всеми, черт с вашими чичилаками[27] и мягкой зимой. Пропадите вы пропадом. Уезжаю.

5 ДЕКАБРЯ

Рано-рано утром, почти ночью, покидала свои вещи в чемодан, сунула ключ под коврик и поехала на подобие автовокзала. Там в предрассветном сумраке с трудом отыскала маршрутку до Владикавказа и, сидя в ее холоде, выбивала из головы и Кисулю, и всю эту чушь. Дорога была ужасная, меня скручивало и тошнило каждые два часа. Испачкалось в рвоте пальто, придется купить новое – этот кислый запах ничем не выводится, знаю уж.

На границе впервые подняла голову, подышала теплым, будто весенним воздухом. Говорят, эта дорога – одна из самых красивых в мире. Спасибо, поверим на слово. Больше никогда.

Прождала на вокзале до вечера, разглядывая золотые мозаики с Лермонтовым и Пушкиным. Родная дремота. Еще целые сутки, пока шел поезд, просто спала под мерный стук колес – привычный ритм моей родины.

Мама. Собака улыбается четырьмя зубками. Запах вареной свеклы. Запах холода, шерсти, мандаринов, дешевого чая. Мурлыканье телевизора.

Я дома.

15 ДЕКАБРЯ

За что я люблю Россию: здесь никогда не бывает скучно. Не успеваю даже записывать, да и нечего – пусть просто мелькает.

Говорю, говорю на своем языке – и меня понимают, любые умопомрачительно сложные конструкции понимают, и я на своем месте. Подруги, знакомые, какие-то случайные компании – господи, даже встреча с одноклассницами. Напились: я рисовала на заснеженной машине член, а Саша Прохоренко, верная наперсница моих семнадцати лет, облизала жестяной столб на площади. Не приклеилась, нам повезло.

Воспоминание о Кисуле кажется неприятным и стыдным, отчаянным сном. А он и не думает отстать, пишет каждый день: heeeeeyyyyy howarreyouuuu imissssuuuuuuu[28]. Он умудряется печатать так же плохо, как разговаривает, и в моей голове эти сообщения мгновенно получают гнусавую озвучку его канючащим голосом.

Иногда, конечно, я скучаю по своей игрушке: такая красивая, такая удобная плоть. Но потом вспоминается что-нибудь вроде его ногтей на моей спине или губ-присосок: чммммммммм – такой звук издают. Как сомик в аквариуме.

В одиннадцатом классе мы ходили в семинарию, какие-то совместные уроки истории нам проводили. Из трапезной шел запах супа, купол часовни замело свежим снегом. Уроки были по пятницам, в короткий день: знание, что через полчаса сядешь в троллейбус, а еще через час будешь дома греться у батареи, обедать, смотреть телевизор, – это знание придавало гармонии, и жизнь казалась застывшей, понятной, теплой, как в одеяле с гусиными перышками.

На первом этаже у них стоял аквариум с рыбами – не сомневаюсь, что семинаристы их жрали. Губастый сом елозил ртом по стеклу, выпучив глаза. «По-мо-ги-те, – очень комично озвучивала его Саша. – Вы-та-щи-те ме-ня». Мы смеялись, а в следующую пятницу сома в аквариуме уже не было.

18 ДЕКАБРЯ

Стал коряво упрекать меня и ныть, почему же я его не люблю, почему же мне не интересно, как его паршивые детские дела. Совсем противно. Как будто этого всего было мало, ввязался в драку, разбил свою фарфоровую башку об асфальт и сфотографировал ссадину с кровью. Чтобы я его пожалела. Чтобы я его полюбила.

Вместо этого меня замутило – от мерзости и стыда. Заблокировала его, ни на секунду не раскаиваясь. И никому, конечно, не рассказала, как притащила домой глупого мелкого бозо и как пыталась с ним по-человечески разговаривать. А он ведь только глупая глина.

25 ДЕКАБРЯ

Последний в этом году рабочий звонок. Окошки «Зума», напряженные лица. Вот справа Маша – чупа-чупс. Тонкая шея, большая голова. Носом шмыгает и щурится, как зверек.

«Мой муж говорит, что я как клубничный хумус, – говорит она нежно-нежно. – Такая же необычная». Научись делать что-нибудь обычное, Маша. Научись писать без ошибок в новом году.

Так хочется поскорее девять дней тишины. Потом – воскреснуть и бороться, но сперва тихий русский майонезный сон. Люблю Новый год за то, что он ничего не требует, а только давит одеялом и приказывает погрузиться в безделье. Пауза меж времен.

27 ДЕКАБРЯ

Ночью был сабантуй в Москве, а сегодня уезжаю обратно к родителям. Отель называется «Апельсиновый гусь», в самом центре. Администраторша очень чванливая, надо будет написать жалобу. И душно, раскалывается голова.

Все смазалось. Помню, стояла рядом с Юлей, осветителем. Она хорошая девчонка, крепко стоит на ногах. Танцует что-то, на бирже торгует, откладывает денюжки – так и говорит, «денюжки». Мы вместе били в ритуальный барабан, и это было чудесно.

Откуда там был барабан?

Подошел с плавающими глазами режиссер и начал мять тафту моего платья. Шепнул на ушко, что можно встретиться на рандеву в туалете. Представила, как обопрусь о раковину с золочеными краниками, и как он будет иметь меня сзади – и как в самый неподходящий момент к нам зайдет Маша со своим клубничным хумусом. Подергает кроличьим носиком и прошмыгнет обратно. А потом предложит мне психологическую помощь как жертве харассмента. Засмеялась и нечаянно оплевала директору нос шампанским. Обиделся, долго тер пипку салфеткой.

Шляпу карнавальную потеряла еще. Как хорошо, что двадцатые числа почти миновали.

3 ФЕВРАЛЯ

Месяц – и хватит. Сыта по горло: маленькая родительская ванная в розовой плитке и розовой же плесени, крошечная кухонька, пропахшая луком и свеколкой. Тесно, душно, запах родителей, пота запах. После праздников все потеряли кураж и расползлись по офисам – и за окном опять снег мокрый, как пелена.

Пора включаться в свою собственную работу, браться наконец за сценарий. На апрель назначили съемки, а у меня шаром покати. Одни наброски – может, и не годятся никуда.

Есть идея снова сбежать в Тифлис. Думаю, моя Нателлочка еще никому не сдала квартиру (за такие-то деньги). В городе сейчас плюс пятнадцать, буду бегать в пальто нараспашку и дышать, дышать, дышать. Завести нового бичо, купить проигрыватель для пластинок, развлекаться и пить. Весна, говорят, в горах чудесная – цветут какие-то розовые деревья, весь город окутывает пыльца, романтика и сласть.

Вспомнила почему-то, как Кисуля однажды бился в истерике, что ненавидит мою страну. Я-то уж думала: оккупация, война, Советский Союз. Начала рассказывать, что Сталин уж их-то точно не обидел, как сыр в масле катались. «Stalin was Georgian? Then why Russian surname?»[29] Говорю же, дурачок ласковый.

Оказалось, все куда проще: отец, тот самый Лаша, бросил их, уехал на заработки и теперь живет с русской женщиной. Мне представилась такая хорошая розовощекая баба, квасит капусту, гордится красивым кавказцем. «That's why I hate»[30], – сказал Кисуля. И заморгал часто-часто.

5 ФЕВРАЛЯ

Деньги, время, маета аэропорта, дурная пересадка в Ереване. Полночи на скамейке, таксисты предлагают выпить с ними чаю в тепле проперженного салона: «Не обижу, садись, чего мерзнуть». Маршрутка, украшенная трубой-гирляндой. Волнение: пустят меня без бумажки про прививку или нет. Пустили.

И вот – я на площади у фонтана. Из метели и сырости прямо на солнце. Колокол церкви как ни в чем не бывало бьет три раза. Шар поднимается в длинном приветствии. В голове поет Хиль, «Я очень рад, что наконец-то вернулся домой»: тралалалалалала, тролололо, хо-хо-хо-хо. Господи, Эдуард Хиль. Тридцать лет – это все-таки много. Радость, радость возвращения и предвкушения захлестнула меня.

Запах фанеры, мой кипарис за окном, пыльные окна, йогурт и бананы из магазина внизу. Нателлочка мстительно забыла сказать, что улицу перекопали – будут класть новый асфальт, переставлять фонари. Но ничего, я вернулась, и скоро весна. Теперь только поспать пару часов – и вечером сразу в гости, позволить жизни взять меня в оборот.

14 ФЕВРАЛЯ

Нет воды, воды нет второй день. Временами отключают электричество. Квартира утопает в немытых тарелках и пыли – сил нет что-нибудь с этим делать, вообще нет сил. И жажда пропала: тот поток, который шел лавиной и смывал меня, вдруг иссяк.

Выматывает этот звук с улицы, с семи утра и до часу ночи они тарахтят, сверлят, буравят. Вычитала в русской газете, что на ремонт проспекта отведено четыре месяца. Ха! Работать они не любят, каждый час прерываются на коньяк и нарды, так что легко затянется на пару лет.

От простыней едва уловимо пахнет Кисулей: его чистотой и цветочностью. Поняла, что скучаю, что хочу поиграться. Все стерлось, остались в памяти только его пухлые губки и кудри, его податливость и услужливость – ну и что, что неумелая, ну и что…

20 ФЕВРАЛЯ

so you in Tbilisi?

and didn't text me

saw you yesterday

in metro

ahahaha

verygoooood

okey goodluck

…………………

why?[31]

22 ФЕВРАЛЯ

Назначу встречу и поговорю с ним. От меня не убудет.

23 ФЕВРАЛЯ, 17:00

Утром были с Тамарой в парке Дедаэна. Это означает «родная речь». Свет с неба лился такой густой и горячий, что наконец поняла выражение про солнечные ванны.

Февраль – а я в одной толстовке! Сижу на ступеньках, горячих от солнца. Рядом катаются на скейтах подростки, две девочки едят пиццу прямо из коробки. Собаки с ума сошли от счастья. Все какое-то золотисто-розовое, в солнечных зайчиках, травинки ласковые. Как там поется: «…и смерти вопреки сгорают от любви все призраки Творца». Зимы не будет больше, только медовая патока.

Потом встретили знакомых Тамары, двух белорусских моделей. У одного розовые брекеты и бычья шея, перетянутая маленьким жемчужным чокером. Какие-то они слишком гладкие, будто маслом смазаны. Обедать ходили, ради смеха – пельменями со сметаной в горшочке. Хорошо было.

Захотелось продлить удовольствие – и написала Кисуле, что хочу увидеться прямо сегодня, этим же вечером. Согласился, конечно, но через два часа. Посмотрим, каким он стал.

24 ФЕВРАЛЯ, 01:00

Нужно записывать быстро.

Он стоял на мосту. Заметила его издалека, но не узнала – хотя странно. Кепочка, рубашка, джинсы-шаровары.

Он говорил намного лучше, почти чисто. Лицо его было спокойное и безразличное, ровного персикового цвета. Отросшие пряди собрал в хвост под бейсболку.

Он был намного лучше.

Мы стояли на мосту и смотрели вниз, на парк Рике. Шар, плавно покачиваясь, поднимался над городом – а солнце, наоборот, почти скрылось за Картлис Деда. Облокотились на ограждение, но он был выше – выше! Будто вырос за пару месяцев – или уменьшилась я.

Я смотрела на его спокойный, мягкий профиль во все глаза. Стало темнеть, пошли на нашу скамейку. Кисуля придвинулся и уверенно, мерно, спокойно поцеловал. Потом положил голову мне на плечо и выдохнул.

– Finally I'm happy[32], – сказал он.

Я поджала ноги и обернулась. Сзади во всю стену было размашистое граффити – никогда раньше не замечала. Кажется, там раньше рос куст. Вырубили? Слово. Внимательно вглядываясь в змеиные изгибы, я сложила: СИКВАРУЗ[33].

– Какие планы на вечер? – спросил. Без единой ошибки.

Я пожала плечами. Голова в бейсболке подпрыгнула, и он сел ровно.

– А у тебя?

– Может быть, – он игриво улыбнулся, – может быть, посмотреть на тебя голую. В твоей кровати. Как насчет этого?

Кисуля прежний был решительно не способен на такое. Он мог только мямлить, выпендриваться и дуть губки. Это кто-то другой у него внутри, кто-то новый.

И этот кто-то стал интересен мне в ту же секунду.

Дома страшная грязь. Мне кажется, я нарочно не убиралась, чтобы снова не притащить его, – как некоторые женщины не бреют ноги, защищая себя от случайной связи. «Смотреть, руками не трогать» не вышло. Кисуля сидел на диване, откинув кудрявую голову на подушку, а я пыталась хоть немного привести в порядок кухню и ванную. «Прекрати, – отозвался он из темноты. – Иди сюда. Мне плевать на твою квартиру, я пришел посмотреть на тебя».

Он стал вдруг очень печальный и какой-то внезапно взрослый. Под клетчатой голубой рубашкой у него оказалась другая, почти графитного цвета. Больше не было запаха сигарет и дешевого парфюма: Кисуля пах чистотой – новой, невообразимой, сладкой, непостижимой. Мне хотелось проглотить его целиком, лишь бы оставить это себе. Приподнялся с дивана и поцеловал меня. Мы начали медленно-медленно пятиться за шкаф, к кровати. Он даже взял меня за шею и толкнул на матрас – и распахнул халат, и целовал мое бедро по-взрослому.

Кисуля чернел надо мной, как глыба, и отстраненно делал то, что ему хотелось, справлял нужду моим телом. Как раньше я пользовалась им, представляя других мужчин. Теперь я смотрела на него во все глаза, я стонала специально, я мысленно умоляла его посмотреть на меня так же, как раньше, – но он механически двигался. Не закончил. Встал. Молча натянул рубашку и джинсы.

– I need to go[34].

Я уставилась на него, ничего не понимая.

– Останься, – сказала я, сама не веря в то, что произношу. – Побудь со мной.

– Не могу, – он помотал головой.

– Можешь. Всегда оставался, – капризно повторила я.

– А сегодня уже не могу, – печально сказал Кисуля.

Я зачем-то цеплялась за его впалый живот, обнимала, тыкалась в шею. Он только гладил меня по голове и смотрел куда-то в угол оконной рамы. Я канючила – слушала себя, не узнавала, была себе в ту же секунду противна, но канючила. Зачем-то мне надо было переломить Кисулину волю, заставить его побыть здесь, поближе рассмотреть, послушать утром его свежие бредни – и успокоиться, и вышвырнуть уже с чистой совестью. Но он сидел на кровати как пластмассовый и продолжал гладить мою голову одинаковыми, мерными движениями.

В конце концов я подумала, что пускай, так даже лучше – и пожалуйста. Запишу дневник, посмотрю что-нибудь, проветрю комнату, высплюсь. А с ним разберусь потом.

– Черт с тобой, уходи.

Он закрыл дверь и бесшумно растворился во мраке.

24 ФЕВРАЛЯ, 12:00

Снилась муть: меня накрывала черно-серая волна – но вода была не вода, вязкая и тягучая, резиновая, душила и стягивала. Что-то было не так в мире, что-то было не так.

Проснулась от вибрации. Пока пыталась найти телефон, сбросили. Пропущенный от мамы – и не один, а пять сразу. Вчера забыла поставить на зарядку, и за ночь телефон разрядился в хлам; экран мигнул на прощание и погас. Вставила вилку в розетку, подергала проводок и только потом заметила непривычную тишину: холодильник не работал, электричество опять отключили. Проклятый ремонт дороги.

Делать нечего, ужасно хочется чего-нибудь сладкого. Натянула домашние штаны и спустилась вниз. На улице по-прежнему тепло, но уже облачно и душно, как перед грозой. В который раз отмечаю, как мне нравится этот двор, нравится округлый розовый краешек здания с осыпающейся парадной штукатуркой. Нравится, разумеется. Но это чужое.

Я люблю ту страну. Я люблю ее тоску. Я все еще хочу домой.

Четверг, позднее тихое утро. Часы на остановке показывают четвертый день недели, хутишабати. Дата складывается в уравнение из четверок и двоек. Захотелось подышать – и не в силах придумать другой вариант, я пошла на нашу с Кисулей скамейку. Если все же начнется дождь, смогу быстро вернуться домой – а пока сижу и записываю.

Внизу переливается Кура. Торговки на Дезертирском сейчас ругаются, стоит вонь кильки вперемешку с соленьями, и кто-то в переходе мерит накидку, всю в цветах. «Мертвый город», – сказал он однажды. То ли из-за вчерашнего, то ли из-за странных звонков вдруг настигло ощущение беды, несчастья. Я обернулась, проверяя, на месте ли размашистое СИКВАРУЗ, потом подошла к парапету и вытянулась, разглядывая восток.

Горы. Горы. Горы. Что, собственно, их красота хотела сказать мне? Горы потускнели и выцвели, как на старой карточке. И я чувствовала, видела – через облака, через особую горную вязкую тоску, вечную, кажется, – будто все праздничное, искрящееся, переливающееся тоже исчезло. Вместе с электричеством. Вместе с Кисулей.

Однажды он появится здесь, подсядет ко мне – и все начнется сначала.

Все будет по-прежнему.

Маша, выпавшая из гнезда

– Андрей тут. Мама?

Рация издает треск. Звук такой, как когда переключаешь радиостанции – обрывки голосов складываются во фразы. Внушает если не доверие, то его тень.

– Какой совет вы бы дали живым?

– Надо… в жизни… совершить кругосветку.

Маша включает следующее видео. Тот же мужик в кепке водит рацией над заброшенной могилой, между выбитыми датами – пять лет. Голос из рации говорит жалобно и ровно, без переключений: просит кушать, игрушек. Клен роняет листья на памятник, поднимается ветер. Жуть. Маша спускается в комментарии.

«Вы чё, придурки? Это детский голос, сгенерированный в программе 3D Sound Max, платной версии».

«Чувак, ты не промах, раз выбрал ребенка, умершего в 1936 году. Иначе б родственники давно нашли вас и дали в бубен за такие фокусы».

Маша раздраженно закрывает вкладку. Шарлатан.

На очереди – женщина в черной повязке. Все они лежат на кровати непременно в черных повязках, руки по швам. Обычно рядом мужчина, который задает умершему вопросы. Эта делает все сама: называется ченнелинг плюс регрессивный гипноз. Говорит, значит, и за себя, и за душу.

– Я приветствую вас. Кто вы? Я странник из альфы Центавра. Андрей, можно задать вам несколько вопросов? Конечно. Спасибо. Скажите, почему вы умерли? Ошибка, сбой программы. Я должен был прожить еще тридцать лет, создать крепкую семью…

Маша вздрагивает.

– …очень рано все получилось, сбился с пути. Вы были на своих похоронах? Видел. Было мало времени, я прощался с местами: заходил в театр, домой – но дома не было никого. Когда вы потеряли сознание, то понимали, что это конец? Да, понимал. Переход был легким?

Пауза.

– Отдаляется, – шепчет женщина. – Не хочет говорить. Андрей, я не буду больше задавать этот вопрос, извините. Скажите, это ваше было первое воплощение? Нет, примерно пятое. Вы всегда были актером? Нет. Был шарманщиком, даже торгашом был…

На слове «торгаш» из нее вырывается сочное «гэ». Отец бы не смог так. Отсебятина. Маша морщится и почти закрывает вкладку, как вдруг слышит:

– Мне жаль было оставлять моих дочерей. Машу и Машу. У вас же только одна родная дочь? Нет, их две.

Не то чтобы Маша верила в такие вещи – всякие ченнелинги и спиритизм, – но в ее положении нужно хвататься за каждую ниточку.

В десять лет она сама пробовала задавать вопросы: заваривала кофе, он убегал и вонял прогорклым. Подвешивала цыганскую иголку над листком бумаги. Ничего путного не получалось, буквы складывались в абракадабру. Она не знала: может быть, отца надо звать не по фамилии-имени, а просто – «папа»? «Папа, приди»? Даже мертвому она стеснялась так говорить.

Всего раз отец снился. Был ленинградский снег, она выскочила из трамвая и побежала за ним. Впереди маячили дубленка и кепи, отец шагал уверенно, не оборачивался.

– Стойте! – закричала Маша на вы. – Остановитесь!

Но отец так и шел, и чем быстрее Маша бежала, тем дальше уплывал силуэт в дубленке.

* * *

Про отца Маша узнала лет в десять. Они жили вдвоем с матерью на станции метро «Академическая», в длинном доме с универмагом «Кристина». Маша любила свой район осенью, когда тротуар засыпали красные листья. Из булочной пахло маком, корицей, расплавленным тестом. Она знала тут каждую таксу, и каждого дворника, и зеленщика, и бабушку Зину, продающую редис с собственной грядки.

Однажды Маша вернулась из школы и упала ничком на диван – живот болел так, будто в него попало ядро. Мать велела повернуться на спину, задрала блузку и надавила где-то ближе к паху ребром ладони.

– Так легче, – сипло сказала Маша.

Мать резко убрала руку, и Маша вскрикнула – боль вернулась с тройной силой.

– Аппендицит, – холодно заключила мать, и звучало это как смертный приговор.

– Мамочка, может, нет? Только не звони никуда, пожалуйста, я боюсь…

В машине скорой мать сменила тон на сюсюкающий:

– Тебя посветят на рентгене и отпустят домой, ладно? Никто не будет ничего резать. А я тебе принесу с работы книжек, напеку хворосту.

– Куда принесешь? – простонала Маша. – Меня же отпу-у-устят.

Мать замолчала.

Вместо рентгена были лампочки операционной: светили прямо в лицо, слепили.

– Считай до десяти, – приказал грузный врач в колпаке, напоминавшем поварской.

– Раз, – сказала Маша и тут же провалилась в теплую тьму.

Когда она очнулась, рядом никого не было. В глазах двоилось, но слышался каждый шорох, будто внутри выкрутили сенсор. Скоро пришла мать, заплаканная, принесла куриный бульон из столовой. Ночевали вместе, в палате было еще шесть коек для таких же девочек и их мам. Обычно нелюдимая, мать осторожно, вкрадчиво со всеми сошлась.

На третий вечер, когда сон Маши перестал быть тревожным, а стал нежным и ленивым, эдаким ожиданием дома, мать разговорилась с мамой другой девочки, Вики, со странной межреберной болью. Говорили они про кино.

– А я, – тихо сказала мама, уверенная, что Маша спит, – попала в одну гостиницу с…

Она назвала имя очень известного артиста. Маша и сама была немножко влюблена в него – особенно в фильме, где он танцует на палубе в голубой водолазке.

– Сижу я, значит, в комнате с подругой. Вдруг – стук в балконную дверь. Мы сначала не поняли, думали, что не к нам. Потом она отдернула занавеску – а там он собственной персоной, в майке, носках и плавках. Попросил пустить. Оказывается, к нему вломилась бешеная поклонница, еле сбежал через балкон – там общий такой, по периметру.

– И как он?

Мать задумалась.

– Галантный человек, всё ручки целовал. Гуляли с ним по взморью… В «Кавказский аул» ездили. Там было так вкусно, сейчас уже так не бывает.

– Ты не томи, главное-то было?

Мама тихо рассмеялась. Кивнула? Маша затаила дыхание.

Позже ей попался рассказик про журналиста – внебрачного сына Сталина. Журналист был уверен в этом из-за шестипалой правой ступни: якобы такая была у вождя. Чушь несусветная, с одной стороны. С другой – Маша старалась не переохлаждаться, чтобы не запустить наследственный фурункулез, проверяла внутричерепное давление.

Верила ли она до конца, что артист – ее отец? Поначалу нет. Почти ни в одном фильме он не играл родителя, а что было – так, побоку, видно, как ему безразличны дети. Вот артиста Леонова можно было представить отцом, и запросто. А этого – нет. Наоборот, Маше было его всегда немножечко жалко, будто он был ребенком. Особенно в документальном кино, где он играет себя самого, всего за год до рождения Маши – и плачет, слушая голос собственного отца с пластинки. Хотелось погладить его по голове, утешить. Сказать: «Ну что ты, папа! Я же держусь».

Но вот в чем штука: Маша была похожа. Очень похожа. И синими глазами чуть навыкате, и широкими запястьями. Верхняя губа вывернутая. Нос – длинный, прямой. За него дразнили в школе, но все можно было вынести и даже, нет – нести с гордостью, – если только это его, отцов нос.

Мать была хороша спокойной славянской красотой: русые волосы в косе, светло-карие глаза, всегда накрахмаленная блузочка. Она преподавала в колледже литературу. От нее Маше досталось мало, а вот артист в голубой водолазке все расставил бы по местам. Маша росла – и все чаще замечала в себе его повадки, его жесты, откуда ни возьмись взявшуюся тягу танцевать, тягу играть в теннис.

И отчество: Маша была Андреевна. Так звали деда по матери – конечно, она могла просто записать его именем. Но…

Разговор, подслушанный в больнице, никак не шел у Маши из головы.

* * *

– Сегодня мы пообщаемся с душой Анастасии. Дед – хранитель третьего измерения – открывает нам куб.

Эти работают по классической схеме: женщина на кушетке, с завязанными глазами, мужчина за кадром задает вопросы голосом инструктора йоги.

– Вы знаете, почему это случилось?

– Перегрузки.

– Вы жалеете о чем-нибудь?

– Что не справилась.

– Как вы думаете, ЭКО могло быть причиной болезни?

– Да откуда ж я знаю, – женщина на кушетке переходит на петушиный крик. – Вопросы у вас…

– Это не мы, это зрители…

– Они такие же тупоголовые, как и вы?

Маша разочарованно закрывает вкладку. Когда эта актриса, Анастасия, была жива, Маша брала у нее интервью – она помнит ломкий, шоколадный голос, нежные интонации. Как базарная бабка она не стала бы кричать и после смерти. То был человек из другой материи. Смешно, но Маша до сих пор стесняется звонить, просить комментарии, звать на интервью – а эти даже мертвого достают.

Другое видео называется «Спасаем душу Сергея».

– Как вас завалило? – спрашивает мужчина серым, будничным тоном.

– Очень быстро. Придавило льдом, все провалились. Ну, лавина сошла. Ай, ай!

– Что случилось?

– Они бегут на меня! Они бегут! Их очень много.

– Видите ли, дорогие зрители, душа Сергея заблудилась между измерениями…

– Ай! Мама!

– Спокойно, Сергей. Сейчас мы вам поможем. Хотите обратно на третий уровень?

– Да, да, – женщина сипит. – Вы можете?

– Конечно. Сейчас все нормально будет, Сергей. Перемещай его.

Она напрягается, как будто поднимает тяжелый пакет. Потом мычит и начинает плакать.

– Спасибо… Спасибо! Если бы не вы…

– Вот так, дорогие зрители, мы сегодня спасли душу Сергея.

Маша спускается в комментарии. «Мурашки по коже. Потрясающая работа, низкий поклон вам!» Ее начинает потрясывать от злобы – неужели они не видят? Комментариев много, с настоящих аккаунтов. Неужели они не видят?!

Маша и сама была влюблена в этого Сергея, когда была подростком, мечтала познакомиться. Он казался родным, понимающим. И тоже сын знаменитых родителей. Когда он пропал без вести, первые лет пять, да что пять – все десять, – Маша ждала, что он вернется.

Что-то подсказывает, что мертвые не разговаривают вот так – прямо, в лоб, обо всякой земной шелухе. А Сергей не стал бы ныть, молча вынес бы любую посмертную муку.

* * *

Больше всего на свете Маша любит запах кулис. Вторым в ее личном списке значится ладан. Театр для нее точно такой же храм, как и тот, что с золотом и иконами. А актеры – боги.

Мать достала билеты сразу в БДТ – решила, что если уж знакомить Машу с театром, так начинать с самого лучшего. Давали «Вишневый сад», в роли Раневской блистала рыжеволосая рубенсовская красавица. Маша раньше видела ее в кино – и эта близость без линз телевизора восхитила, пожалуй, больше всего. От актрисы шло сияние. Маша потом выработала теорию: что артисты, впитывая аплодисменты, внимание, восхищение, дозы радиации, которых обычный человек не получает и за всю жизнь, становятся людьми из другого теста, переходят в качество мифа.

Но это потом. Вечером после «Вишневого сада» она ехала домой, волосы трепал свежий ветер – и сердце колотилось бешено от восторга. Мир сузился в точку зрительного зала, и впервые в жизни Маше казалось, что она – в центре всего. Каждый предмет был доступен: мир вмиг стал осязаемым, плотным, более настоящим, чем был. Синее, черное, золотое, счастливое.

Чувство не ушло ни через год, ни через десять: каждая ночь театра была таинством. «Вишневый сад» она видела еще множество раз – бог знает, как мать доставала эти билеты. Впрочем, та была только рада, что дочь приобщилась к искусству.

Конечно, Маше было грустно, что она не застала отца в роли Лопахина, Клаверова, Присыпкина. Гениальный записанный на пленку спектакль она засмотрела до дыр, выискивая каждую неделю в программе. Двенадцатую сонату Моцарта, ее утреннюю хрустальную свежесть, Маша любила больше всей классической музыки; а когда на фон из мартовских роз выплывал отец в белом бархатном костюме с зеркальцами, время замирало. Серенькой, трудной жизни девяностых больше не существовало. Со временем отец и с отцом связанное – театр, джаз, Пушкин, Моцарт, Бомарше, Подмосковье – стали чем-то вроде убежища. Все, что не связано с искусством, трогало, но не сильно; можно было сбежать в иную, отцовскую жизнь.

В год ее школьного выпускного курс в Щуке набирал мастер, которого Маша не знала. Может, потому она и подготовилась плохо, взяла первую попавшуюся басню.

– Какой-то смолоду Скворец

Так петь щегленком научился,

Как будто бы щегленком сам родился.

Она презрительно давила на «как будто бы, вскидывала голову, приглашая комиссию отчитать Скворца вместе с ней. В душе ей было скучно: Маша недоумевала, почему нельзя сразу подготовить Аркадину, или отрывок из «Бесприданницы», или Катерину в «Грозе», – при чем тут басни? Кто и когда читает со сцены басни, в какой постановке, ну объясните… Неужели отец это делал на турах? И песню пел, и Крылова читал?

– «Пой лучше хорошо щегленком, чем дурно соловьем», – задумчиво повторил мастер. – Спасибо. Следующий.

В очереди Маша познакомилась со знойной девушкой, очень смешливой, фигуристой. «Юля», – представилась она. Знойная оказалась в списках. Маша – нет. Через пару лет Маша увидела ее по телевизору, в сериале про дурнушку. Та играла коварную соблазнительницу.

Попытка с театральным провалилась, больше Маша пробовать не хотела. Внезапно она поняла, что делать всякие глупости: прыгать, рассказывать поучалки про скворцов, закатывать глаза, рыдать и умирать по чьей-то указке – ей не так уж хочется. Главное – быть рядом со жгучим сиянием чужой славы, пропитаться им, стать неуязвимой. Маша легко сдала вступительные на журфак и осталась в Петербурге, стала каждое утро ездить на Васильевский остров с Выборгской стороны. С третьего курса она попала в журнал и стала писать хронику про звезд и звездулек. В нулевые было можно все, за глянец хорошо платили. Почти что достаточно.

* * *

Сегодня она пересматривает Бабку. Бабка, в отличие от других, вполне бодра, всех пережила. Мочки оттягивают фальшивые бриллианты, и из-за этого кажется, будто уши на разном уровне. Разболталась ниточка внутри головы. А впрочем, Бабка и остроумна, и пишет борзо – только хабалка, всю жизнь была. Что только отец в ней нашел?

– Тюнька, – представляется она. – Главная женщина в жизни Андрея.

Посреди интервью Бабка достает блеск Dior Lip Maximizer и умасливает им старческий рот.

В пятнадцать лет Маша тайком купила Бабкину книгу. Все уже знали, что книга скандальная, так что Маша не удивилась ни тому, что отец в ней – истеричный барчук, ни тому, что, по свидетельству Бабки, он бил ее в нос, запивая драки молочным коктейлем. Другое поразило: красочность, острота их жизни. Даже снег, который ела Тюнька на кружке у монастыря, ощущался настоящим, а тот, по которому ходила Маша, – какой-то дурной слякотной копией. Москва принадлежала отцу, и он ее выдавливал на полную, каждый миг жизни. Маша тоже хотела спасать щеночков и греться в халате на даче, слушая по радио «Евгения Онегина». Маша тоже желала бы страдать от интриг и поклонников, смотреть на свечи в костеле где-нибудь в Чехословакии на гастролях. Жизнь явно обмельчала за каких-нибудь тридцать лет.

Был ли отец сумасшедшим тираном, лжецом и обманщиком? Не хотелось верить. Не то чтобы это отвернуло Машу – нет разницы, как относился он к теткам. Дамы вроде Тюньки не были достойны его любви, а Маша достойна. Но все-таки не хотелось представлять, как он колотит женщину – любую – или грозится убить.

Став журналистом, Маша не оставила Тюньку в покое. Поговорить с ней не получилось, да и не нужно было: с годами Бабкина версия усохла, как персиковая косточка, и теперь она пересказывала одно и то же, одно и то же на многочисленных ток-шоу. Важнее были чужие свидетельства, беспристрастные.

– Да бегала она за ним, вот и все, – устало сказала актриса того же театра, стряхивая сигарету в старинную пепельницу. – Любила больше жизни. Ну вот представь: есть где-то мужик, который любит тебя больше жизни.

Маша задумалась. Представлять было трудно.

– Ну! И неужели ты не захочешь к нему прислониться в трудный момент, когда другой разочарует? Неужто не будет соблазна?

Актриса посмотрела прямо на Машу: некогда яркие глаза стали мутными, выцвели до дымчато-голубого цвета.

– Только мужики, к сожалению, не ценят удобных – того, кто ради них уменьшается. Им тянуться надо куда-то, они убегают. А после охоты снова приходят плакаться.

Отец мог увлечься: у Тюньки в молодости был изящный профиль, красивые стройные ноги. И все ж она была вульгарной (так сказала другая женщина, смотритель музея, сморщив нос) и никем… с таким же успехом отец мог остаться жить с матерью. Мать отвечала всем требованиям: была чистюля, скромная, вкусно готовила.

И еще одно смущало в версии Бабки: та утверждала, что отца, кроме нее самой, никто не любил. И на похороны труппа не прилетела, и друзья-артисты только порадовались. Особенно она язвила одного, уже теперь старика с печальными глазами и скрипкой.

Маша даже на полгода перешла на работу в ТАСС, посидела в архивах. Не сразу, но отыскала фотографии с похорон. Двадцатое августа, льет дождь – над головой отца кто-то держит зонтик. Его выносят из здания театра. Голова его неестественно большая, волосы кажутся рыжеватыми, прилипшими. Складка меж бровей, которая появилась в последние годы жизни, запала: мертвое лицо отца сожалело. Говорят, тело везли в одной только простыне, на коробках со льдом – и лёд наверняка таял, таял. И дождь. Отец был Рыбами, отец вернулся в свою стихию.

Тот самый друг не только прилетел на похороны, но и нес первым гроб.

На минуту Маше стало легче: если уж в этом Бабка не побоялась солгать, то и во всем остальном – тоже.

Но фотографии были такими скорбными, что Маша не сдержалась и зарыдала – от жалости к отцу, к сестре. Она поняла, почему архив запретили публиковать: отца невозможно было представить мертвым, это было против всех законов природы. Отнимало всякую надежду, в конце концов, и Машины детские мечты, что на самом деле он жив, просто сбежал от всех тогда, в Риге, подкупил врачей – врачи были его друзьями – и предпочел исчезнуть, но к Маше вернется, с ней поговорит, улыбнется той самой улыбкой, узнав, что у него есть дочь.

Но гроб, но заострившийся нос, выражение муки.

* * *

Мать каждое утро уезжала на трамвае в колледж. На пенсию она не выходила, гордая.

Хотела ли Маша спросить об отце? Постоянно. Но что-то останавливало: сначала было неловко признаться, что подслушивала в больнице, потом жалко мать. Через какой-нибудь год Маша так привыкла к мысли, что артист – ее отец, что услышать другое было бы невыносимо. Маша представляла день, когда наберется храбрости, уверенно скажет: «Мама, нам надо поговорить» – так, значительно. Может, когда ей будет восемнадцать. Может, двадцать лет. Надо искать предлог.

В двадцать два она напилась, поссорившись с тогдашним бойфрендом. «Ты сучара, – сказал он. – Никто». Она ударила его по лицу и сбежала из их общей квартиры. Приехала на «Академическую», долго курила на ступеньках подъезда, потом выдохнула и поднялась на лифте.

– Мама. Мать, – позвала она.

Ситцевый халатик маячил в дверном проеме: мама собиралась варить борщ. Пахло говядиной и сырой свеклой. Увидев Машу, с потекшей тушью, красную – от нервов у нее всегда шли красные пятна, – она вздрогнула.

– Скажи, наконец, – от кого я? Кто мой отец?

– Отец как отец, – пожала плечом мать. – Теперь-то уж что.

– Это…

Маша назвала фамилию.

Мать помолчала, взвешивая в руке нож.

– А, ну да, – наконец сказала. – Иди умывайся.

И как ни в чем не бывало продолжила шинковать капусту.

Через пять лет мама умерла во сне, так же спокойно, как сказала «ну да». После ее смерти Маша еще сильнее старалась идти за отцом: ставить голос, аккуратно одеваться, больше читать. Отец говорил по-французски – и Маша выучила французский. Она пела разные песни, чтобы одновременно ставить голос и произношение: Ce sont les trois Maries, mes meilleures amies[35]. «И я могу быть праздником, и я могу вести яркие романы, и я могу быть в центре этой жизни», – думала Маша. Но что бы она ни делала, ее словно придавливало к земле – работой, проблемами, безденежьем. Взлетать получалось только в театре, только сбегая к отцу.

В двадцать пять она выбила экскурсию по закрытому музею-квартире, где жили бабка и дед, где отсыпался после спектаклей отец. Экскурсовод строго-настрого запретила трогать антикварный рояль, но она все равно провела по нему пальчиком. Погладила отцовский пиджак, посмотрела его бумаги, исчерканные ремарками. Он мог работать, кажется, двадцать часов в сутки – она читала. А в одном фильме забыли вырезать кадр, где у него рубашка в крови… Неужели так достается сияние?

Грустно стало даже не у разорванного костюма отца, а на красненькой кухне. Есть фотография бабушки на этой самой кухне с чаем «Пиквик», году в девяносто третьем. Маша с матерью тогда заваривали только мяту, сорванную на городском пляже, в затоне. Чая не было. Получается, она могла бы тут пить «Пиквик» под картинами из глины шамот и рассказывать свои секреты бабушке. Она могла обрести семью.

«У нас был строгий дом, – говорил отец в одном интервью. – И в плане работы, и в плане чтения. Иллюзий, что профессия дается легко, никогда не было».

Маша почему-то была уверена, что среди них она бы выросла лучше, соответствовала всем требованиям – тем горше, что доказать уже ничего не получится.

* * *

Всплывает уведомление: вышло интервью падчерицы, дочери курносой актрисы, с которой отец жил последние десять лет до инсульта.

– Ваш отчим, – деликатно начинает ведущая, скрестив носочки закругленных туфель.

– У меня нет отчима. Есть папа.

Пауза.

– Вы хотите сказать, что Андрей – ваш родной отец?

– Да, – развязно отвечает падчерица. – Для меня-то тут и секрета нет никакого…

Маша задыхается от возмущения – как? Рязанская морда, обрюзгшая. Пришла на интервью без белья, между прочим. По лицу видно, что выпивает. Она ничем, ничем не напоминает отца, она не может быть его родной дочерью.

В комментариях с Машей соглашаются.

«Дожил бы до наших дней – еще бы с десяток детей объявилось. Как у Мишулина».

«Чего ж молчала сорок лет? Что только ни выдумает, чтобы внимание привлечь».

«У родной дочери есть порода, стать. А по этой все сразу видно».

«А мне она нравится. Настоящая».

Родную дочь артиста, свою сестру, Маша встречала. То было давно, Маша училась на первом курсе и подрабатывала на фестивале. Сестра была тонкая, как веточка, с идеальной осанкой. Чем-то похожа на Микки-Мауса, остренький подбородок. Вышла из гостиницы, спокойно открыла машину, села на заднее сиденье.

– Здравствуйте. К театру, пожалуйста.

– Служебный вход? – переспросил сидевшую рядом Машу водитель.

– Да, служебный, – ответила за нее сестра.

«Что сказать?» – лихорадочно думала Маша. Полагалось спросить, как гостиница, не нужно ли чего вечером, какие пожелания. Вместо этого Маша застыла, превратилась в камень. Это дочь артиста. Это-его-дочь. Плоть от плоти, кровь от крови. Она источала сияние, тонкий запах дорогого парфюма. Смешно, но те двадцать минут были самым близким прикосновением к отцовскому мифу, который только случался с Машей.

У театра сестра попрощалась, уверенно и просто, как делала все. Вышла и скрылась в темноте служебного входа. Ничего, кроме «здравствуйте», Маша так и не произнесла.

Как всегда в минуты напряжения, Маша начинает ходить туда-сюда по комнате. От злости у нее даже трясутся руки. Как она может! Как они все могут присваивать себе ее отца, ничего толком о нем не зная. Будь ее воля, она разбила бы падчерице самодовольную физиономию – тебе выпало десять лет рядом с богом, будь благодарна. Провести хотя бы два года с отцом должна была Маша – просто по праву рождения, и нет нужды плакать, что ее мать оказалась не такой знаменитой и бойкой. Маше же хватает ума не вызываться на ток-шоу со своими драными сенсациями, Маша уважает память отца, старается быть достойной.

Почему-то она вспоминает актрису с выцветшими глазами: «Будешь удобной – останешься в конечном счете одна». И еще стучит в голове фраза, озвученная голосом шарлатанки: «У меня их две, две Маши».

На стене в гостиной висит любимая фотография отца – вполоборота, в бархатном итальянском костюме. Маша никогда в жизни не разговаривала с портретом – это смешно, нелепо. Но сейчас, в полной темноте, она смотрит на него и говорит:

– Помоги. Если ты… вы отец, вы же должны помочь? И если даже не отец, можешь?..

* * *

Глянец рассыпался, подарив на прощание триста долларов за тест «Кто ты в постели». В десятые ветер переменился, и Маше пришлось подстраиваться – пойти пиарщицей в небольшую фирму ломозаготовителей, да еще дважды в месяц писать в городскую газету. Работа была не ее: она все чаще тосковала по величественным старухам и трогательным старикам, старой богеме, с которой ей раньше доводилось говорить за деньги. Но надо было на что-то жить, оплачивать коммуналку, ездить раз в году в Сочи. В теннис она уже не играла – повредила колено.

В субботу, девятнадцатого октября, во «ВКонтакте» к Маше добавляется в друзья девушка. Зовут Полина, на фото – облако каштановых волос, в тонких пальчиках сигарета.

«Здравствуйте, Мария! Напишите свой номер, нам надо поговорить».

Маша хмурится. Сейчас она ведет расследование о незаконной стройке возле Канонерского острова. Может быть, инсайдер? А может быть – что вероятнее, – представитель застройщика, бизнесмена Шустрановича. Будет предлагать деньги, потом запугивать. Проходили.

Маша отправляет свой номер – все равно ведь найдут, есть в открытом доступе. Полина перезванивает через полчаса: Маша успевает раскинуть пасьянс, послушать пару песен Синатры, полить петунии на балконе. У собеседницы простуженный голос, и говорит она в нос.

– У меня деликатное дело.

– Вы от Шустрановича? – обрывает Маша. – Если так, то я говорить не намерена, и денег не нужно.

– Что? – Полина переспрашивает. – Я так-то по поводу денег, но Шустеровича не знаю.

Она шмыгает носом и влажно выдыхает:

– Я ваша сестра.

Маша разглядывает с балкона улицу. Там по аллее катится колбаской соседская такса, пролетает самолет в темно-синем небе. Уже зябко, пахнет листвой и пылью.

– Вы слышите меня, Маша? Мы единокровные сестры. Нам надо встретиться и поговорить. Пожалуйста. Я в Петербурге только на день.

– Да, – наконец отвечает Маша. – Запишете адрес?

Наверное, это все же уловки Шустрановича, потому домой приглашать нельзя. Маша вспоминает про небольшое кафе «Витрина» на Петроградской стороне. Кормят там невкусно, поэтому обычно никого нет, тихо.

Сердце противно сжимается от предчувствия. Она надевает все черное, строгое: свитер, юбку-карандаш. Собирает волосы в хвост – надо выглядеть профессионально. На всякий случай берет с собой перцовку и нож в рюкзаке. На улице поднимается ветер, почти смеркается. Вывеска универмага только подмигивает, «т» в названии почти отвалилась. Подъезжает любимый Машин трамвай, красный с желтым светом внутри, как новогодняя лампочка. Ехать бы и не приезжать, ехать и не приезжать…

Оказывается, «Витрину» закрыли. Полина еще не приехала, и Маша пишет ей – с надеждой, что та не прочтет: «Буду в столовой напротив». Маша часто обедала тут, когда работала на телебашне, с тех пор внутри мало что изменилось: плакаты под Советский Союз (кровожадная повариха режет масло полукруглым ножом, рядом – банка горошка), красные пластиковые подносы. Маше подмигивает раздатчик – она помнит, что его зовут Рафаэль. По крайней мере, так он просил себя называть, флиртуя. Смешно. По старой привычке она заказывает биточки, пюре и томатный сок.

Маша садится лицом к выходу, но все равно пропускает момент, когда Полина толкает стеклянную дверь. Высокая, худая. Лицо с оспинами, длинные пальцы. Полина берет себе только чай в прозрачном пластиковом стакане, а потом будничным жестом вытаскивает фляжку из внутреннего кармана.

– Блять. Как же. У вас. Холодно.

Делает первый глоток и слегка оттаивает, протягивает Маше руку. У нее идиотская привычка нервно дергать коленкой. Точно не человек Шустрановича, даже обидно.

Полина рассказывает историю, обыденную до неправдоподобия, обрыдлую. Жил-был человек по имени Андрей Петров. Андрей Петров был геодезистом – в 1985 году его позвали читать лекции в ЛГУ. Что-то не заладилось, и уже в январе Андрей Петров вернулся в Москву. Еще спустя год он встретил гражданку Анну Лыцарь, родилась у них дочь Полина, ныне менеджер по продажам в табачной компании. Как доктору наук с семьей Андрею Петрову дали квартиру побольше. Дачку и эту квартиру они обменяли на трешку в Ясеневе. Купили «москвич» еще. Семейство спокойно прожило тридцать с лишним лет, пока отца не хватил рак желудка. После похорон Полина села разбирать бумаги, и нашла классическую телеграмму от некой Александры. «Родилась-дочь-вышли-двести». Всё.

– А как ты нашла меня? – спрашивает Маша.

– Дело техники. Там было еще три письма, отправленных в разное время, с вашим домашним адресом. Обратилась в справочную. Повезло, что ты до сих пор там живешь. Если бы вы домашний телефон не обрезали, было бы еще проще.

– Ага, – говорит Маша. – Послушай, мне очень неловко, – она покрутила в пальцах трубочку, измазанную мякотью томатного сока, – и вообще… Но твой папа не может быть моим. Просто не может, и все. Мать наврала ему, я не знаю.

Полина улыбается и поднимает палец вверх, останавливая. Поднимает с пола сумочку на защелке и выуживает двумя пальцами черно-белую фотографию.

– Посмотри.

На фотографии обычный мужчина, самый простой. В неряшливом пиджаке, из которого выглядывают голые запястья. В галстуке чуть набекрень. Глаза прозрачные, может, и голубые. Нос длинный – ну и что? Лицо мягкое, щекастенькое.

– Полина, мой настоящий отец – один известный артист. Тоже Андрей, но не Петров.

– Ну, – Полина ухмыляется и называет фамилию отца. – Этот, что ли?

И хохочет, громко и противно. Даже Рафаэль оборачивается.

– Слушай, я тебя почти ненавидела все эти полгода, как узнала. Мечтала, чтобы никакой сестры у меня не было, чтобы ты оказалась от другого мужчины… Вдруг на наследство будешь претендовать или что. Мать еле уговорила тебя найти.

Она вздыхает.

– Но мы – сестры. Это факт. А фантазировать можно до бесконечности. Хочешь, экспертизу сделаем? Я готова.

– Да это вообще… неважно. Отец – не тот, кто родил, а тот, кто воспитал.

Полина опять смеется.

– Много тот артист тебя воспитывал?

Маша молчит, чувствуя, что переборщила.

– В метафорическом смысле.

Они договариваются, что в ноябре Маша поедет в командировку и обязательно навестит Полину. Полина покажет институт, где работал Петров, другие фотографии и те самые письма матери. В одно из них вложена фотография маленькой Маши. Стоит взглянуть. Да и вообще им стоит держаться вместе, хотя бы иногда созваниваться. Помянуть восьмого апреля, в день смерти.

Маша бредет к метро – трамвай уже не придет, поздно. Морозно, изо рта идет пар. Она скрещивает руки на груди и чуть сутулится, защищаясь от ветра. Рюкзак с перцовкой давит. Андрей Петров. Геодезист с «москвичом». Огни Большого проспекта плывут, плывут, растягиваясь в сияющие линии.

– Девушка, у вас шарф упал, – говорит кто-то сзади и подает ее растрепанный, спустившийся с плеч вязаный шарф. Голос мужской, лица не видно. – Ой, вы плачете? Не надо, право слово. Все образуется. Смотрите – артист вам улыбается. Знаете его, да? «Надо жить умеючи, надо жить играючи…»

Отец. Смотрит на нее с вывески собственного театра. Когда Маша работала на телебашне, проходя мимо, всегда улыбалась ему в ответ. Она знает, что внутри театра по левую руку есть комната, а в комнате висит редкий портрет: отец-рыцарь смотрит будто с другой стороны и прикладывает ладонь – на, прикоснись. Рядом перчатка.

Как это – был такой живой, лучезарный, искрящийся, а стал холодный, как мрамор?

Маша благодарит незнакомца и тенью проскальзывает внутрь. Спектакль уже кончается, в фойе скучающие мужья, засыпает под чужими пальто гардеробщица. Маша вдыхает родной запах – счастья, искусства, праздника. Тихо проходит налево.

Любимые ее фотографии: где отец на даче, веселый, открывает ворота; где целует тонкую, холеную девушку в ушко – а кругом речная трава. Теплое дыхание, будто присутствие. «Есть у тебя особый дар, есть у тебя талант любить».

Отец рядом, потому что любовь – она протягивается по ту сторону. Ненависть – нет; все заканчивается. Только любовь длится.

Маша улыбается, подходит к кассе и покупает билет на завтра.

Год Крысы

Как-то раз в баре, подвальном и очень сыром, ко мне подсел критик Овсянкин. Невесть почему его считали критиком – делал он то одно, то другое, но всё возле литературы. То был заведующим в библиотеке, то составлял журнальчик. Овсянкин лоснился от самодовольства. За стол он принес стакан соленых орешков и закидывал их в рот так, как если бы у чайки выросли длинные лапки и она кидала себе в клювик кильку.

– Ваша проблема, – сказал Овсянкин вместо приветствия, вообще вместо всего; мы не были знакомы, я ничего не спрашивала, – в том, что вы пишете в жанре соцреализма.

Я даже переспросила – не послышалось ли. Нет, все верно, все истории с моралью Овсянкин считал соцреализмом. Не в ироническом смысле, а в самом что ни на есть литературоведческом.

– А хуля ты хочешь, – объяснил мне потом один редактор постарше, – мы вообще не знаем, откуда он вылез. Нигде не учился, ничего не читал. Единственное достоинство этого… Манкина – что у него в жопе пропеллер. Очень активный, с нужными людьми дружит.

Я потом много раз вспоминала и душный бар, и искривленный брезгливостью рот Овсянкина: соц-ре-а-ли-зм, соц-соц-соц. Как я поняла, ему нравилось все с антуражем и чтобы в конце витиевато, с отсылкой на Жижека, объяснялось, что к чему. Он органически не переносил книг рубленых, написанных просто и ровно, он и сам не написал ни слова в простоте. Плебс, работяги его раздражали.

Я так много с тошнотой думала про Овсянкина, что мне захотелось рассказать ему маленькую быличку[36].

Жил-был на свете мальчик Алеша. В восемьдесят втором ему стукнуло шестнадцать. Алеша жил с матерью и отцом в городке Маркс, что на Волге[37]. Отец Алеши был дальнобойщик, грузин по происхождению. Мать – простая русская баба, мягкие такие щеки. Работала в магазине на кассе. Жили обычно, в частном доме, на столе не скатерть – клеенка[38].

Накануне нового, восемьдесят третьего, года умер отец Алеши[39]. Это случилось внезапно, как всегда и бывает: был последний день перед каникулами, Алеша бежал домой[40]. Каменная башка Маркса, накрывшись снежной шапкой, наблюдала Волгу[41], а в почтовом ящике лежал запоздалый «Костер» – с обложки взлетала ракета и покоряла космос прямо с крыши Кремля. Алеша любил шахматные этюды в конце, а остальное почти не читал.

Отец открыл дверь и вернулся в ванную добриваться. Из кухни уютно пахло луком и гречкой[42]. Алеша скинул ранец, стащил ботинки и куртку и прошлепал в одних носках на кухню, мать поставила чайник – короче, ничего особенного. Алеша заметил прореху на рукаве ее ночнушки, но не успел ничего сказать – из ванной послышался грохот и звон: много мелкого металла, следом что-то большое и мягкое.

Когда дверь выбили, отец лежал на полу. Смуглое лицо быстро теряло краску, рядом жужжала бритва и плавали лезвия, будто тело ужалившей змеи, хотя крови нигде не было видно. «Инсульт, – потом сухо сказал врач. – Этого нельзя было предугадать»[43].

Тридцать первого декабря Алеша просидел до самых сумерек у окошка, в котором отражались переливы чужих гирлянд: красный (лампочки, покрашенные йодом) – зеленый (покрашенные зеленкой), йод-зеленка, зеленка-йод. Часов в пять двор пересекли детские санки, шарф волочился по снегу. Санки тянул высокий мужик в трениках, ребенок повизгивал от восторга. Алеша задернул штору и лег спать.

Потом он вбил себе в голову – так мать говорила, «вбил себе в голову», – что с этого дня должен ей помогать. Сосед предложил подрабатывать с ним на мясокомбинате: таскать и разделывать туши, иногда держать кого-нибудь на убое. Алеша согласился, не думая, что будет так тяжело – в прямом смысле, будто вот-вот развяжется пуп. Есть большая разница: поднимать рюкзачок или скотину убитую. От вида и запаха крови мутит. К марту под глазами у него залегли глубокие тени, лицо покрыла первая клочковатая щетина. «Ты возмужал», – сказала одноклассница. «Ты постарел», – возразила мать, когда он пересказал. Ему казалось, что весь городок смотрит на них с кисленькой миной; чепуха, конечно, у каждого тогда было свое несчастье – но он держал ухо востро и заранее ненавидел эту едкую, как лимон, жалость чужих.

Впрочем, Маркс[44] вскоре пришлось покинуть, а дом – продать, чтобы раздать долги. Это Алеша понял позже, а тогда мать объяснила: «Дому хозяин нужен, я не хозяин». На Дону у нее была своя мать, еще живая, Алешина бабка. Он сходил попрощаться с Волгой, кинул с парапета десять копеек[45], чтобы вернуться. По реке уже шел лед. Вспомнилось, как отец возил их с матерью на грузовике на пляж, держал Алешу под живот, как щеночка, и учил плавать. «Барахтайся, – приказывал. – Лапами шевели».

«Было и было», – подумал Алеша. Глаза щипало от ветра.

Мы перемещаемся вместе с Алешей на юг. Его бабка вот такая, какой представляется противная, неопрятная старуха, – даром, что набожная. Жила она в деревне – не какой-нибудь богом забытой, а в большом, сытом селе[46]. В доме пахло сыростью, побелкой, невкусной едой – и самый ужас в том, что то была настоящая изба, квадрат комнаты с печкой, скрипучими панцирными койками, плиткой, столом, покрытым засиженной мухами клеенкой. Из красного угла плакала Богородица в паутине, стоял в лампадке огарок свечи. «Почитай молитву, родительскую», – шамкнула бабка.

Бабкин дом стоял на отшибе, предпоследний в селе. До школы было далеко: поле, поле, мост, три улицы, да еще мост, да еще три улицы. Алешу, конечно, пытались, ну, взять на понт, что ли – но он знал, что к чему, и за зиму на бойне стал жилистым, злым. Двух раз хватило, больше его не трогали – а узнав про отца, и вовсе начали обходить стороной, будто он переносил болезнь. Алешу это устраивало. К лету он перезнакомился почти со всеми, а к осени они все ему надоели. К тому же начали липнуть девки: он был им интересен, потому что новенький и – главное – потому что не давался в руки. Было еще что-то, о чем Алеша смутно догадывался, но не мог и не хотел выразить, нечто совсем уж неприятное – флер его горя, тени под глазами, щетина, «ты постарел». Особенно он нравился одной такой, с малиновыми щеками, по кличке Повидла. Алеша много дерзил, чтобы отвалили – и ей, и подружкам ее, и вообще любой девочке, от которой чувствовал это любопытство стервятницы.

Голову сжимала тоска по Волге, широким набережным, своим друзьям, своим соседям, своему дому – особенно по дому, так были плохи и неудобны панцирные койки, бабкино гнилое дыхание, паутина и плесень. Летом он перебрался во времянку: всей обстановки там был коврик с оленями, раскладушка и стол, распухший от влаги.

Поздним августом вратарь футбольной команды Илья позвал с компанией за мосты – смотреть звездопад, жарить мясо. Алеша не отказался – бабка с матерью ссорились всю неделю, с гарканьем и слезами. За мостами все было как обычно: полянка, желтое пламя костра, суетливые девочки в мастерках, чье-то пение про Афган. Пришла сюда и пьяная Повидла[47]. Она твердо решила победить Алешу: висла на нем, пыталась сесть на колени, все шептала что-то своими жирными от мяса губами: «Давай отойдем, мне надо тебе кое-что рассказать…» Алеша нетерпеливо двинулся, будто стряхивая с себя маслянистое дыхание, – она оскорбленно выпрямилась и смачно икнула. «Ну и ладно», – и зашагала в сторону кустов.

– Аня, у тебя упало, – негромко сказал ей вслед Алеша.

Повидла остановилась.

– От манды кусочек сала[48].

Послышался громкий смех, и в следующую секунду Алеша почувствовал боль – сбоку ударил Повидлин брат. Драка была недолгая и почти незлая, для порядка, покатались в жесткой и мокрой осоке.

А вообще-то было тоскливо. Футбол, единственная отдушина, кончился с приходом осени – хотя еще кое-как собирались в школьном спортзале. Алеша набрал себе в библиотеке книг – приключений, «Три мушкетера», «Голову профессора Доуэля». Но и чтение не развлекало, и порой он замечал, что целый вечер просто смотрит в стену, а вместо уродливых пузырьков шпатлевки – заснеженная Волга, набережная, калитка их старого дома, которую он открывает, открывает, открывает, достает из почтового ящика «Костер» за декабрь восемьдесят третьего, и ракета никогда не взлетает с праздничной крыши Кремля[49].

В общем, в декабре Алеша познакомился с Лизой – когда почва для любви, место для нее, было расчищено[50]. Была елка в Доме культуры[51], мелькнуло в толпе лицо. «Познакомься, Алешенька, – пропела Нана. – Это моя подруга Лиза». Лиза улыбнулась – ему тогда показалось, что натянуто. У нее были русые волосы почти до пояса – подстриженные так, что в желтом свете лампочек напоминали пламя. Они потанцевали, неуклюже вминая пятками пол. В ладонях Алеши ощущался каркас ее платья, жесткий, как струна, от волос пахло чем-то сладким, фрукты в хрустальной вазе. И еще травами, травяным шампунем. Потом он вызвался проводить Лизу домой: у калитки она подала руку, очень манерно, блеснуло колечко.

Это ее бабушка жила в селе, в школе учила[52]. Лиза приезжала в гости: у нее тут были свои подружки, свои места, свое детство. Темнело уже часа в три, в сумерках из леса доносился вой, и почему-то от этого воя вся деревня, низкие домики, окна сельпо, церквушка на фоне заката – все пропитывалось уютом, становилось ему родным. «Это не собака воет»[53], – впрочем, говорила Лиза и ежилась. Они заходили в небольшой подвальчик, где собиралась молодежь, и пили чай. Играла музыка, кто-то пританцовывал на пятачке у кассы.

– Кассета для дальнобойщика, – поморщившись, сказала она. – Черт-те что.

Он усмехнулся.

– Мой отец был дальнобойщиком[54].

Лиза покраснела. Он рассказал ей немножко: что отец… отца не стало в декабре, что им с матерью из-за этого и пришлось переехать. Рассказывал про оставшихся в Марксе друзей, про Волгу по весне, как по ней начинают ходить баржи, груженные солью, про красные закаты, такие, что дух захватывает.

– Ты читал у Островского про Волгу?[55] – спросила она. – Там очень романтично про ваше купечество…

Про отца ничего не сказала, слегка только погладила его по руке. Конечно, она знала, тут все про всех знают, деревня. Бабка Лизы тоже быстро узнала про их гуляния и отправила от греха домой[56]. А там даже созваниваться запретила ее мать. От Лизы пришло коротенькое письмецо – и в конце концов он собрался и поехал в город. Купил на станции плюшевую собаку со свалявшимися синтетическими волосами, кое-как нашел школу[57].

Лиза шла мимо, куталась в шубку. Вместо портфеля у нее была кожаная сумочка. Увидев Алешу с плюшевым псом, она сначала вскинула брови-ниточки, не веря глазам, потом побежала навстречу – но на полпути осеклась и потянула его за забор, в тень кустарника. Не надо было, чтобы их видели. Наверное, из-за матери.

– Я не знаю, я, хочешь, письмо напишу ей, – предложил Алеша.

Ресницы у Лизы дрожали. Она аккуратно промокнула глаза перчаткой и обняла его. День был хрестоматийно весенний, воздух плавный и вербный; рядом чирикали птицы.

– Воробьи, – сказал он, чтоб не молчать.

– Через «у» надо, как в селе. Уоробьи, – она усмехнулась и посмотрела на ветки.

И он поцеловал ее. На губах оставался вкус чего-то косметического, жирного, но было все равно, пока Алеша чувствовал тот же праздничный запах фруктов в хрустальной вазе и еще травяного шампуня – ласковое сочное лето.

Дальше расскажу быстро – эта история стара как мир. Говорили они сначала без умолку, как его мать с отцом. Вообще в шестнадцать лет необязательно говорить. Когда истории всяких знакомых кончились, Лиза перешла на книжки и фильмы. Алеше нечего было добавить, и он рассказывал про футбол, который Лиза считала дурацким занятием. Она недовольно поджимала губы, но слушала; ей тогда было важно, чтобы он проговорил главное: что она красивая, что красивых таких он никогда еще не видал, и таких умных, и одевается она лучше всех[58]. Алеша был не очень красноречивый, к тому же у него все чаще сводило живот[59]. «Давай сядем», – говорил он, завидев поваленное бревно, и, не дожидаясь ответа, забирался на него с ногами, как птица. Когда ноги прижаты к животу, как будто бы меньше болит. Он переводил дыхание, и минут через десять они шли дальше.

Стыдно было не потому, что работа грязная, и не потому, что коров убивал[60], – в конце концов, парни из села вообще уезжали тогда воевать, стреляли по живым людям в Кабуле. Стыдно было за нищету. Лиза, конечно, догадывалась, как они живут с матерью: двое штанов, которые Алеша попеременно носил, всегдашний рюкзак на завязках, одни кеды. Ничего не говорила, но стеснялась. И тогда, возле школы, застеснялась, и теперь со своей стыдной болью он стал ну совсем неказистый. Ни с того ни с сего она начала отчитывать его за то, что Алеша «делает со своей жизнью».

– Ты просто избираешь самый трудный путь. Тебе почему-то так нравится себя мучить. Можно было, – она запнулась, – почтальоном стать, за продуктами ходить кому-нибудь, научиться резать по дереву.

Он промолчал, но скоро попрощался и поковылял домой.

Было еще: в конце августа, когда стало полегче, они лежали в роще. Вода в реке была теплая, но уже никто не купался. Это было тайное их место – впрочем, оно было таким для всех парочек на селе. Лизе звонили, она поступила на филологический факультет. Все рассказывала, какой там зал и колонны, и какой умудренный профессор поглаживал бороду в приемной комиссии, и что придется наверняка учить латынь и читать греков в оригинале – «представляешь, древних греков!» – и как еще она волнуется за свой нетвердый французский.

Алеша не поступил никуда. Она тактично молчала, но все же осуждала его. Потом попросила вернуть книги, которые давала ему почитать. «Я еще не читал, – угрюмо признался Алеша. – Мне их сложно читать». Повисла пауза, и с этого все началось. Алеша говорил: «Такой, какой есть, чурбан неотесанный», а Лиза упрекала его в том, что он не может «оторваться от среды». «Сегодня пятница»[61], – парировал Алеша.

Она выпрямилась и стряхнула с юбки высохшие травинки.

– Я все понимаю, правда. Про отца и все такое… Но пора бы взяться тебе за ум и что-нибудь начать делать. А так… а так ты просто жалкий.

В общем, Алеша начал доказывать, что он вовсе не жалкий, – как мог. Было в этой Лизе что-то такое[62], что заставляло крутиться. Он уговорил мать перебраться в город, чтобы быть ближе к Лизе. Дела пошли хорошо: мать устроилась в магазин, начала получать зарплату. Алеша тоже не сидел без дела и подрабатывал грузчиком тут и там. Они сняли комнату, мать купила какие-то дрянные занавески. Только вот…

– Да ты понимаешь, – говорила Лиза в конце октября, уже не стесняясь, – мне скучно. Я не знаю… все время говорю, что-то рассказываю, развлекаю тебя. А ты просто идешь рядом.

– Да нечего мне рассказать, – сказал Алеша. И сплюнул – это было новое, на смене все так делали.

– И вот это еще! – вскрикнула Лиза. – Катишься ниже и ниже.

Шли мимо университета, он встречал Лизу после занятий. Проходили фонтан и памятник поэту Кольцову, маленькая голова на постаменте. А перед глазами так и стояла пьяная мать, как она накануне сидела на кухне и икала. И пена изо рта шла[63].

Он сделал последнее усилие и добыл билеты на спектакль. Назывался он мудрено, «Циники», трехэтажная фамилия автора[64]. Показал Лизе, когда они сидели в скверике. Она обрадовалась, расцеловала его в обе щеки. Под ногами перекатывались лопнувшие каштаны. В назначенный день Лиза была притихшая, в черном изящном платьице и с убранными волосами. Алеша как-то не догадался надеть рубашку, пришел как есть. На сцене ничего не было, кроме некрашеной стремянки. Актеры облокачивались, то забирались наверх, то висели на ней и, кривляясь, умирали в конце, всё говорили про какой-то новый порядок. Пару раз было смешно, он хохотнул – но Лиза ткнула его локтем. Она была очень, ну очень важная. Зал стоя аплодировал этой зауми – и Лиза первая подскочила. Алеша из вежливости тоже побил в ладоши.

– Ну что ты думаешь? – спросила Лиза, когда они вышли в осеннюю ночь.

Приятно пахло мокрыми листьями – и весь спектакль тут же выветрился из головы. Он вспомнил еще, что артист на стремянке был похож на дядю Колю, отцовского напарника: такие же усталые глаза красные.

– Тягомотина, – вырвалось у Алеши. – Разговоры разговаривают, муть.

Лиза молчала до самого дома. Через месяц, в середине ноября, она объявила по телефону, что хочет недельку, ну… отдохнуть, сосредоточиться на учебе. Звонить не надо, она сама позвонит.

Те три дня были невыносимыми. Несносная веселая Лиза в своих платьях и книжечках, оказывается, лежала у Алеши на одной ладошке, а вся остальная жизнь – ночные пуды ветчины в ящиках, потная мелочь в кармане, куртка, из которой пух лез, вновь начавшиеся приступы тупой, безжалостной боли в животе – это все было на другой. Жизнь стала как душная комната.

Поэтому конца недели он не дождался, приехал в четверг. Лиза взяла трубку не с первого раза, удивилась, вышла. На ней был новый шарф из ангорки. Он сказал, что соскучился, а она промолчала. Пошли медленно в сторону парка: было уже по-зимнему темно и морозно. И Алеша, набрав побольше воздуха в легкие, спросил:

– А ты меня вообще… любишь?

Лиза ничего не ответила.

И вот тогда он впервые заплакал. Не по Лизе даже, просто с ней вместе уплывала нормальная жизнь, свет театров, запах фруктов – все то нездешнее и хорошее, что она ему приносила. Он оставался наедине с расплывающейся матерью и долгами. Только сказать об этом никак было нельзя, да и некому.

Он обнимал Лизу и старался сосредоточиться на доме с корабликом. Был такой напротив парка, облицован белой плиткой, на ней – синий изящный фрегат. Какой такой краской нарисован кораблик, что не тает во тьме? Лиза шептала: «Все будет хорошо, все еще наладится», – а сама озиралась. Наконец, он проводил ее обратно и отпустил.

Остаток ноября к телефону подходила мать и всегда говорила, что Лизы нет, Лиза в университете, Лиза на занятиях, Лиза уехала к бабушке, Лиза перезвонит. Потом и вовсе стала класть трубку, как только слышала его голос. Он делал всякие жесты, писал письма, один раз принес цветов и еще билет в театр с запиской. В назначенный час рядом уселась толстая девица, которой Лиза, видно, передарила билет. Алеша, извиняясь, протиснулся к выходу.

Что потом было?

А потом Алешу избили. Тридцать первого декабря он приехал к общежитию, где Лиза собиралась отмечать Новый год. Привез в подарок пушистые тапки из третьей секции универмага. Тапки промокли от снега, он пробовал запихнуть в них перчатки, чтобы хоть немного высушить, но уж бесполезно: и перчатки были сырые, и бумажный пакетик. Алеша тогда надеялся, что метель сыграет ему на руку. А там… с кем встретишь, с тем и проведешь. Алеша в такую чушь не верил, но Лиза, конечно же, верит.

Лиза выходит из переулка без пятнадцати девять, вместо шубки на ней старая стеганая куртка, в каких ходят выбрасывать мусор. Она идет с подружкой, которую Алеша знает в лицо и за это лицо называет Крысой. Алеша зовет Лизу на минуточку поговорить – заводит за дом и приглашает сесть в машину[65]. Она удивлена, испугана, но соглашается. Когда он протягивает тапки, Лиза смеется и говорит, что примета плохая – обувь дарить. Алеша дышит на руки и трет, будто моет. Под предлогом холода он садится на водительское сиденье[66], под этим предлогом заводит машину… Лиза читает его мгновенно, она умеет – и мгновенно меняется в лице. В следующую секунду она распахивает дверь и вываливается прямо на мокрый снег.

Алеша бежит за ней, машина беспомощно хлопает дверьми-крыльями. Лиза удаляется, тяжело дыша, из карманов летит рубль, трамвайный билетик, обертка от леденца. На всех парах Лиза взлетает по ледяной лестнице, обхватив руками перила. Алеша орет, чтобы она остановилась, – но не тут-то было, даже не оборачивается. Дверь визжит, он забегает в подъезд и взлетает за ней на второй этаж. Темно, лестница какая-то мокрая. В свете единственной лампочки он видит Крысу – она маячит впереди, потом одним движением закрывает от него Лизу. Прежде чем он сам успевает понять, Алеша отшвыривает ее к противоположной стене и прижимает к себе Лизу. Крыса что-то кричит. Куртка у Лизы мокрая, в глазах горячо, и больно – так он понимает, что плачет. Тихо, слышен треск лампочки и топот соседей.

Ему стыдно перед Крысой, он даже натягивает на глаза шапку. Лиза убеждает его, что сейчас они с компанией выпьют под куранты, а потом она выйдет и поговорит с Алешей. Он кивает, а потом – когда Лиза уже уходит – слышит, как она смеется за закрытой дверью. Смеется и обзывает его по-разному. И это странно: Лиза учится на филологическом, и носит шубку, и боится бродячих собак. Она избалованная и манерная, она бы не сказала – «говна мешок», или «гопник», или «харэ».

Пошатываясь, он выходит из подъезда. Снег уже перестал, и вдалеке тоскливо, совсем не по-праздничному, стреляют самодельные петарды, и басовито орет мальчишка, и слегка пахнет дымом. От испуга лают собаки, живущие тут же, на пустыре, – все будто чего-то боятся и заметают следы старого года.

На смену слезам приходит злость – даже ярость, какой Алеша давно не чувствовал. Он все-таки считает, что Лиза тут ни при чем, хоть и тварь порядочная. Он смущается, но потом все-таки разрешает себе – тварь, тварь, да еще какая. Но дело-то в Крысе: это она нашептала, это она разлучила их с Лизой. Пока они не спелись, все было нормально и долго было бы еще нормально. Он почему-то вспомнил, как отец не жаловал теток с материной работы; подруг у матери почти не было – и прав был отец, животом чувствовал.

У гаражей вырастает фигура – приземистый парень в дубленке с зачесанными волосами. В руках у него букет роз; в темноте они кажутся черными. Алеша приглядывается – так и есть, пучеглазый и губастый, будто все черты велики для этого лица. Он вспоминает: зовут его, кажется, Саша, это хахаль Крысиный. Алеша запомнил, потому что Лиза в красках описывала этого самого Сашу: метр с кепкой, смуглый и губастый, как Пушкин.

Алеша окрикивает его и просит – «по-братски, а?» – последить, чтобы Лиза не наделала глупостей сегодня, чтобы была… верна. Саша терпеливо, снисходительно объясняет, что тут все взрослые люди. Тогда Алеша пытается ему рассказать – совершенно искренне – все, что знает про Крысу. Алеша даже делает неприличный жест, проводит изнутри щеки языком. «Какой же он уродец. Как он вращает своими черносливными глазками», – думает. Его учили не ждать: как только Саша приближается, он бьет ему под дых – аккуратно, технично. Саша сгибается пополам и задыхается, пятится и чуть не падает, поскользнувшись. Потом взбирается по ледяной горке и хлопает дверью. Роза остается лежать на ступеньках.

Алеше бы надо бежать, но он стоит, как прикованный. Кто-то выбегает из подъезда. Потом второй, третий. Бедная дверь устала стонать. Алешу сбивают с ног прямо у лестницы. В снегу месиво курток, ног. Следом выбегает Лиза – ее глазами все выглядит так, будто многорукое насекомое прижимает Алешу к земле и заваливает снегом. Он вскидывает руки, пытаясь вырваться, но у насекомого шесть лап, с ним просто так не разделаешься. Лиза вминается в толпу и пытается растащить, препарировать хитиновый панцирь. Наконец, он с криками распадается сам.

У Алеши рассечена бровь, он хромает. Остальные отходят, и так получается, что они – на противоположной стороне. Все на стороне Саши.

– Ты гадость, поняла? – он тыкает пальцем в сторону Лизы, будто заталкивая слова. – Гнусь.

– Ты гэкаешь, – Лиза всхлипывает. – Ты когда бесишься, всегда гэкаешь, как подзаборный[67].

Это был последний шанс. Послышался визг колес, и Алеша растворился – доживать новогоднюю ночь, объясняться с матерью, шипеть перекисью по разбитой брови.

Он не знал тогда того, что лежало дальше. Он не знал, что будет невыносимо, невыносимо – потом просто тошно, потом бесцветно, потом никак. Пройдет еще год, и Алеша пойдет работать дальнобоем, как бы ни сопротивлялся – фуры его догонят. Мать вернется в село дохаживать бабку, работать в хозмаге.

Августовским вечером Алеша приедет в село и пойдет пить портвейн возле клуба. Тогда-то рядом замаячит Лиза – фигура у нее слегка оплывет, волосы будут короче и темнее. Но все ж таки это будет она, и запах фруктов в вазе никуда не исчезнет.

В первую минуту будет очень странно, и поднимется мутная соленая волна из прошлого – но быстро осядет. О чем-то они поговорят, пойдут к стадиону, сядут на скамейке. Огромное поле примятой травы – и звезды. Лиза расскажет: такой-то мажорный и красивый, с испанского отделения, чей-то сын. То появится, то исчезнет. Иногда говорит, что жить не может без Лизы, – а иногда за месяц ни одного звонка. Он сложный, у него тонкая душевная организация.

– Зачем тебе тот, кто тебя не любит? – спросит Алеша, допивая портвейн.

– Кто тебе сказал, что он меня не любит? – моментально вспыхнет Лиза.

– Ты.

Лиза будет потом рыдать пьяными слезами, уткнувшись ему в коленки. Это будет противно и жалко. Алеша доставит ее обратно к Нане и пойдет домой. Проходя мимо закрытого клуба, он услышит приглушенную песню и чьи-то пьяные крики. Ясно как день: приехали городские, дали денег, чтобы поглумиться и порезвиться, потрахать сельское наивное мясо. Алешу возьмет зло.

Он легко сломает щеколду и войдет. Зал для танцев будет заперт изнутри, раздевалка закрыта, на деревянной загородке – стенгазета с фотографиями. Неумелый старый фломастер с непрокрашенными пятачками: НАШИ ГЕРОИ. Фотографии, на некоторых черная ленточка. Вчера еще пели про Афган на футбольном поле, сегодня – некому петь, один кусок ватмана. И цинк, цинк, цинк.

На фотографиях Илья, Повидлин брат Яшка, с которым он дрался, одноклассник Нетесов. Лицо у Нетесова ощерилось, поперек груди висит автомат. Алеша постоит, помолчит, а на следующий день уедет из города – и никто уж больше его не увидит[68].

Туман

Я сижу в центре пряничного загаженного города. Опять здесь стоит туман.

Сизое облако размывает верхушки деревьев, крыши купеческих домов, шпили церковок – самое красивое, что здесь вообще есть. Город разделен свинцовой рекой, и над ней тоже облако пара, и очертания другого берега еле видны. Мосты будто повисли в воздухе без опоры, а по ночам от них и вовсе остаются одни смазанные огни. Неуютно, мокрая взвесь делает все далеким, плотным, ненастоящим.

Заняться здесь нечем. Только любить – или ждать. Я ни за что бы сюда не приехал, если бы не заказ. А заказ ни за что не взял бы, кабы так отчаянно не нуждался в деньгах. Из бюро вышвырнули в ноябре, и я был уверен, что найду работу в ту же неделю. Потому не торопился: много пил, жирно ел, снял мастерскую на последние деньги и зачем-то пробовал выжигать по дереву, делал черт знает что и не считал сбережения. Я и сберегать-то никогда не умел.

А потом деньги кончились, вот так – р-раз! – и кончились, в один миг. И стало понятно, что графиков, иллюстраторов и прочего сброда на свете пруд пруди – есть и лучше, чем я. Их много. Я бегал с портфолио туда и сюда, опустился до того, чтобы звонить и заискивающим голоском спрашивать вот это: Нет ли какой для меня подработки? Подработки, не работы даже. Противно.

Но ничего не было, шаром покати. Я начал понимать людей, которые сдаются и делают хоть что-нибудь за копейки. Мне стало вдруг ясно, что бывает потолок, сколько ни бей, только голова треснет. Иногда жизнь останавливается – только заклинай или жди. Наказание вроде.

В декабре, четырнадцатого числа, в противный и мокрый вечер, когда я допивал в долг, позвонил Витухновский. Отрывисто, плямкая губами в трубку, как рыба сом, со своим этим южным «гэ», он изложил свой прожект: надо приехать и написать пару пейзажей городишка, города N… заказчик – большой человек, видел мои работы. Я представил толстопузого капризного жлоба, сморщился, но спросил только: Когда выезжать?

Поезд летел через полустанки, разрушенные заводы, длинные заборы с выцветшими граффити. Всё освещали желто-красные фонари, в голове у меня крутилась изношенная мелодия про космос, «Восхождение». Родина-мать – вот она, дряхлая и уснувшая под снежным одеялом. Я почувствовал, что чем дольше смотрю, тем сильнее впитываю разруху, позволяю трещинам в заборах и зданиях отпечататься на себе. Накатила усталость, навалилась всей тяжестью – я уснул и проспал до самой станции.

Что сказать про N? Драмтеатр, здание из безе. Храмы везде одинаковы. Улица итальянских коммунистов, домики интеллигентов с бородками, профессоров естественных наук. В тот вечер я почти сорвался: Витухновский потащил на балэт. На самом деле он не говорит так – «балэт», – но вполне мог бы. Я ел бутерброд и думал: смыться, смыться в антракте, нащупать в кармане цифру девять на лакированный деревяшке, продеть руки в пальто – и под мокрый снег. Как приятен троллейбус с теплым радиатором, запотевшее стекло, качка снежного корабля.

Но дали третий звонок, Бог обратил на меня внимание (или наоборот, прикрыл глаза), и я уж не смог уйти – потому что увидел ее.

Она была… танцовщица? Не балерина, нет, именно танцовщица вроде Айседоры Дункан. Не зефирная тонкость – а полнота, сотрясание основ, брызжущая радость. Виолончелист очень старался, и в струнной нежности ее руки как будто намагничивали пространство, и оно искрилось теплом.

Я дождался ее у служебного входа. Я употребил всю свою светскость, все красноречие, все обаяние, чтобы уговорить ее перейти дорогу и полчаса, всего полчаса поговорить со мною. Мы спустились в темный подвал, где разливали настойки: персиковая шуба соскользнула с рук-крыльев, пахло от нее пряной травой, едва уловимо. Ветивер? Она с интересом посмотрела на меня. Взяла с соседнего стола свечу: наши лица осветило снизу, колыхнулись тени. Я понял вмиг, почему Господу ставят именно свечи. Так поражает финский нож – вспомнилось, но тут же ушло: так поражает именно луч солнца, ласково ослепляет.

Такси ей нашлось только у вывески «Туман», то была табачная лавка. Машина скрылась из виду, а я все смотрел на вывеску, даже не удивляясь. Я проводил ее – и тут же забыл все, что положено помнить: всякие жесты, ушки, колечки. Помнил только жар и чувство, будто наконец я пробил потолок неудач. Мне повезет. Мне повезло.

Была ночь накануне Нового года. Утром я возвращался в столицу навестить мать. Надо было поспать, но уснуть я не мог – лег поперек продавленного матраса, подогнув под себя колени и обхватив руками, как когда сильно болит живот. У меня ничего не болело, я просто боялся расплескать это. В начале седьмого поднялся, закинул остаток вещей в чемодан и вызвал такси. Доехали быстро, город был еще черный, ночь все не кончалась. На такой ноте хорошо уходить, уезжать.

В зале ожидания я сел на свободное сиденье, жесткое, выкрашенное в белый, с дырками, будто дуршлаг. В груди распирало, покалывало между ребер. Я испугался, что желание сбудется и я умру прямо сейчас, умру и не узнаю, что дальше. Нужно было удержаться на этой стороне – и дождаться, только бы дождаться. Дожить бы до него.

Смешно? Но тогда мне было страшно, страшно по-настоящему. Я чувствовал, что дожить – самое важное сейчас. Что это всерьез.

В Москве над Петром-Колумбом тоже стоял туман – и обычно радовавший меня вид Якиманки оставил равнодушным. Весь мир пах ветивером, ладаном, апельсинами. Я поменял билет и вернулся в город N раньше.

Наша вторая встреча – ах, не состоялась, ах, не получается, – но я не придал значения. Когда отменилась в третий раз, нужно было принять знак судьбы – но туман все размыл, я не соображал ничего, думал только о ней. Весь январь изводила меня и ускользала. Мы так и не виделись.

Что же было потом?

Потом она уехала. Внезапно, не предупредив. Я звонил ей – и странно было… я не мог выдержать разговора дольше десяти минут. Тогда казалось, это мое томление по ней – что его невозможно терпеть, так хочется проглотить, завладеть. Я прощался, ложился под одеяло и мечтал: ее дивные руки, полные губы. А ведь думанье лучше нее самой, c'est vrai?[69] – внезапно подумал я тогда. И в испуге отмахнулся от самой этой мысли.

От нетерпения я гулял по тем же местам, где мы ходили в загадочную декабрьскую ночь. Искал табачную лавку «Туман» и не находил. Я понимал Бога так: ему меня отсюда – из этого убогого городишки – не видно. Нужно крутить педали, чтобы он заметил и кивнул, просто кивнул в мою сторону. Только дураки думают, что награждают за муки. Терзаться – это сколько угодно. Ты, главное, отдай что-нибудь, отдай, отдай, отдай. А потом зажмурься или отвлекись.

К марту я понял. Я стал работать как проклятый. Писать туман: город, подвешенный в мокром воздухе, превратившийся в кляксы, растаявший наполовину. Сначала неохотно, будто веслом орудовал, – а потом поверил. Я был захвачен сам своей игрой, своими красками…

…и, само собой, произошло то, чего добивался: я всерьез забыл ее на несколько часов.

Тогда-то все и случилось.

Она позвонила и приказала – голос как плавленый металл: завтра в полдень. Я думал, мы встретимся на том же месте, на круглой площади перед театром. Нет, оказалось еще лучше, полнее. У тебя дома.

Я страшно боялся проспать встречу: вставал каждый час и смотрел на часы. Циферблат был опасным и равнодушным. Шесть тридцать, семь, семь пятнадцать. Время текло медленно-медленно, как для арестанта в последний день заключения.

В восемь я не выдержал. Накинул свитер и пошел гулять в парк. Нужно было выглядеть свежим – не красоты ради, а чтобы она не догадалась, чего мне стоило ожидание, жажда. Из-за угла выскочила собака, здоровенный дог. Я решил, что он на меня накинется и разорвет – вот этим кончится. Мы все знаем этот сюжет: когда забирают на гребне…

Но собака пробежала мимо, не обращая на меня ровно никакого внимания.

Было влажное утро, апрель, который еще не определился, быть ему ласковым и парным – или промозглым и слякотным. Светофор на перекрестке мигал желтым, оставляя переход на мое усмотрение. Я помедлил с минуту, вглядываясь в него. Вспомнил собаку, поезд в тоске, ее руки – и вдруг понял, как все будет. Эта истина пронзила меня, как приводит в чувство запах нашатыря.

Я понял – понял нутром, не тем, что только выдавало желаемое за действительное, чтоб я ненароком не сдох, а в самом деле понял, затылком, спиной, – что это последняя счастливая минута. Что ничего счастливее уже не случится.

…Что это предощущение счастья гораздо больше, чем то мелкое, неловкое и суетливое, чего я ждал.

…Что на самом деле она нехороша. Что пальцы ее лягушачьи, паучий хват. Что волосы редки и тонки, глаза поставлены близко и даже, наверное, косят. Я вспомнил, как она сделала ошибку, сказала «под силам», – и понял, что это не случайность. Господи, она ведь глупа.

Нехороша, нехороша, – повторял я, двигаясь через лесок. – Туман.

…А сверх того, я понял, что не будет вообще ничего. Я понял, что она – виновато запинаясь, стараясь выбрать слова помягче, но все время промахиваясь – скажет мне сегодня. Я понял, что она никуда не уезжала, все три месяца была в городе. Я даже представлял, с кем и где. Поиздеваться придет. Одержать просто так победку. А я…

В голове играла мелодия виолончели, и звенело декабрьское счастье – коробка конфет, где слаще всего запах, обещание. Я был в ярости и плакал, тихо-тихо. Плакал и заранее знал, как оставить все это себе: и песню струнную, и туман во вьюге, и ощущение солнца, распирающего изнутри.

Я пришел домой, запер дверь на засов и, не раздеваясь, сел писать N. Охра, алый, металлический серый, дымно-сиреневый… Я работал с таким рвением, какого не знал. Моей рукой наконец-то водил не я – глупый, похотливый, безвольный, – а кто-то, кто сжалился надо мной, увидев в утренней чистоте. Меня просто не было. Вот, оказывается, зачем они это делают: не деньги, не внимание Бога – а момент, когда тебя нет.

И когда она наконец пришла – стучалась в дверь, просилась, звала, – пришла отнять все это у меня, отнять и разбить на тысячу бесполезных кусков – я просто ей не открыл.

Я не открыл ей.

Я отказался.

Сестра

Собака была маленькая и злая. Показывала крохотные зубки, тявкала, прыгала выше своей головы. Лена шагнула обратно в подъездную тьму, неуклюже подняв локти.

– Да это он радуется, – объяснил крестный. – Мы привыкли уже.

Крестный взял пса на руки, чмокнул между обросших ушей и куда-то понес. Сланцы издавали громкое «флип-флап»; сплющенные и гладкие, как ласты, стопы били линолеум.

Обеденный стол перетащили в зал и поставили напротив дивана. Блестели уже подсыхающие оранжевые икринки на бутербродах, в салатнице из толстого хрусталя лежала селедка под шубой. Тетка даже скатерть застелила и включила цветную гирлянду. Кто-то в телевизоре хлопал в ладоши и гоготал, и Лене стало уютно и хорошо. Родители елку дома давно не ставили, даже верхний свет по вечерам редко включали.

У балконной двери чах старый лимон: одна его ветка уперлась в потолок, а остальные поникли. Мертвые листья падали на стол крестного, и без того заваленный паяльниками, отвертками, шурупами, учебниками по радиоэлектронике с рассохшимися корешками. На самом видном месте в комнате стояла ореховая стенка, будто за́мок с двумя башнями шкафов и цветным окном телевизора. Тут и там было много белиберды: рамки с фотографиями и игрушечки, две лягушки в обнимку, два снеговика на качелях, ежик в тумане с узелком и удивленным ротиком буквой О. Над расписными тарелками высились фужеры с заводской наклейкой, покрытые дымкой голубоватой пыли.

– Ах ты, маленький! – мама плюхнулась на диван. – Ну-ка, иди сюда.

Собака послушно запрыгнула к ней на колени и подставила голову, чтобы чесали.

– Наташка ругаться будет, что мы ему разрешаем… И так разбаловали всего. Да? – Тетка тоже протянула руку к теплому шерстяному затылку. – Да, мой хороший? Как же тебя не баловать, такого сладкого…

– Где ж звезда? – мать оправила свитер, на который уже легли рыжие собачьи шерстинки. – Спит, что ли?

– Не спала вроде… Наташа-а-а! – нараспев протянула тетя Валя. – Только тебя ждем.

Дверь в комнату сестры была тут же, в проходном зале; планировка всех старых хрущевок, ничего не попишешь. За дверью было тихо, но снизу пробивался свет – значит, правда не спит. Мать обиженно выпятила губу и развела руками.

– Наташа, – устало повторила тетя. – Все остынет.

Есть хотелось ужасно. Дома все кончилось еще третьего числа, оставалась только картонка яиц да пачка майонеза. Тактика матери была беспроигрышной. Иногда она вставала к плите на полдня, и из-под ее рук выходило пюре с хрустящими отбивными, кружевные тонкие блинчики в масле, все самое вкусное, воздушное, нежное. «Кушайте, не обляпайтесь», – говорила она и устало плюхалась на диван, не притрагиваясь к еде. Но чаще мать отказывалась готовить что-нибудь сложнее омлета, жевала один хлеб с розовой «Докторской» колбасой и запивала растворимым кофе. Тетя Валя много чего умела, ее коронным блюдом были нежные пирожки, теплые яблоки в розовом тесте, – но и она бросила хлопотать, как только Наташа уехала в Петербург.

Первое Ленино слово было «Валька». Стыдно признаться, но в детстве тетка казалась лучше матери – ласковее, слаще, заботливее. Жаль, что Наташа этого не понимает: когда сестра еще жила дома, тетка часто приходила к ним, низко опустив белобрысую голову, и оставалась в бабушкиной комнате ночевать. Проходя мимо, Лена слышала громкие всхлипы и причитания: «Никому, никому не нужна, хуже всех, хуже всех». Ссорились мать и дочь часто, Наташка никогда не просила прощения. «Как мне извиняться, если я даже не в курсе за что?» – фыркала она. Вальку было ужасно жаль, и непонятно, как у нее, мягкой и улыбчивой, получилась такая дочка. Нет, сестру Лена тоже любила, но не за доброту: Наташка была интересной, в голове у нее гнездились целые миры, миражи, сокровища. «Да, – хлюпала носом Валька, – но что толку, если она бессердечная. Вся в их породу», – имела она в виду крестного и его родню. «Терпи, – пожимала плечами мать. – Свое дерьмо не воняет».

Послышался скрежет, и дверь наконец открылась. Из комнаты, как на сцену, под зеленым светом гирлянды вплыла Наташка – спокойная, печальная и уставшая. Выглядела сестра плохо, не в пример хуже, чем прежде: одета в старый мохеровый свитер, истершийся на локтях, волосы всклокочены, а громадные линзы очков делали похожей на огромную рыбину. Вместо приветствия Наташа кивнула всем и уселась на низкую табуретку во главе стола, загородив собой телевизор. Лена заметила, что под глазами у нее легла тень, как у человека, который или много спит, или плачет, или все сразу. Сестра осторожно сняла очки, взявшись за серебристые дужки, отложила их на край стола и закрыла глаза, массируя переносицу.

С появлением Наташки в комнате будто выкрутили на минимум звук. Крестный поднял стакан и чокнулся со всеми, не сказав никакого тоста. «Да», – неизвестно что подтвердила Валька. Наташа скучающе разглядывала потолок. Она ничего не пила, только положила себе салата и взяла кусок серого хлеба. По левую руку из-за скатерти показались жалобные песьи глаза, скачущие с Наташки на ее хлеб и обратно. Сестра отломила крохотный кусочек и положила псу на нос. «Ждать, ждать, ждать». Собака страдала, переминаясь с лапы на лапу. На его круглых, как блюдечки, глазах выступили настоящие слезы.

Крестный подпер щеку рукой и тяжело вздохнул. За последние пару лет он заметно обрюзг, глаза стали масляными и мягенькими, руки подрагивали.

– Можно, – наконец сказала Наташка.

Пес подбросил в воздух хлеб и тут же поймал его, издав громкий щелчок челюстями.

– Зубы смешные, – тихо сказала Лена про пса, чтобы завязать разговор.

Наташа усмехнулась.

– Может, это у тебя смешные? Ходишь к стоматологу, отдаешь бешеные тысячи. А он ничего не делает, и гляди: белые, ровные.

Пес ощерился и подпрыгнул. Лена смущенно покрутила вилку в руке. У стоматолога она не была уже давно: не хотелось, и страшно было, и дорого очень. А Наташка будто их обожала, пару лет назад даже поставила брекеты. Мучилась, не могла есть ничего, плакала иногда от боли. «На хрена бы оно все нужно, – повторяла мать. – Этим в детстве надо заниматься, а теперь-то что…»

Собака была Наташкина. Подарил муж – или уже бывший муж, мать так говорила. Пес был дорогущий, с родословной чище, чем у английской королевы. На фотографиях он казался круглее, на щенячьей морде застыло доверчивое выражение. Теперь они с сестрой, пожалуй, похожи: большие глаза, по-балетному вывернутые тонкие лапы, лохматая голова – какая-то бедовость и неприкаянность у обоих. Еще Наташка по-другому говорила: зал она зачем-то назвала гостиной, а сланцы крестного – шлепанцами, «г» было твердое. «Ломается, – подумала Лена. – Словно чужая».

После салатов тетка поставила чайник. Пока он закипал, крестный пошел на балкон курить и утянул всех за собой – показывать то ли помидорную рассаду, то ли стрелки зеленого лука. «Это надолго», – сказала Наташа, закатывая глаза и предложила померить кое-какие свои вещи. «Почти новые, просто больше не нравятся, а тебе подойдут».

С приездом Наташки ее комната преобразилась: стало чисто, торжественно, театрально. Пестрые обои сестра содрала, а вместо них во всю крашенную белым стену влепила много рамок. Лена подошла ближе: ни на одной из фотографий не было ни Наташки, ни ее бывшего мужа, ни крестного с теткой.

– Это я в Будапеште купила, – сказала сестра, кивнув на левый угол. Лена пригляделась: там был какой-то замок и два обнявшихся щуплых подростка, которые улыбались и смотрели за кадр. – В антикварном за два евро.

Лена не знала, что ответить, и просто кивнула. Когда сестра жила в Петербурге, тетка и крестный пользовались ее комнатой как кладовой. Еще летом гантели крестного были навалены на связки школьных учебников, зимние сапоги валялись вперемешку с изъеденными молью шубами, катались по полу пустые банки, которые нужно вернуть на дачу, сгрудились у стены комплекты постельного белья на перламутровых пуговках и сумки CD-дисков, которые больше не на чем слушать.

Наташа открыла шкаф и принялась выбрасывать на диван вещи. Лене ничего не нравилось, но обижать сестру не хотелось – и она молча принялась стаскивать свой жаркий свитер с горлом. Наташа деликатно отвернулась к двери, повернула замок и поспешно закрыла шторы; вид на гаражи затянулся красным потрепанным бархатом. Лена вспомнила, как хохотала мать, говоря с теткой по телефону: «Занавески! Она забрала у него занавески! Ай да Наташка, не одной козе хвост драла».

– Ну как ты? – спросила сестра, все еще стоя к Лене спиной. – Как учеба? Когда экзамены?

– Так прошли уже, – ответила Лена, борясь с воротом черного платья с подолом из перьев. – Работаю.

– А-а, точно. Где работаешь? Прости, мама говорила, а я все забыла.

– Да это, – Лена замялась, – на почте. Отправления сортирую, ничего особенного.

– Главное, чтобы тебе нравилось, – сказала Наташа.

– Мама говорит, другого сейчас не найдешь…

– Мама пусть говорит, – перебила сестра. – Сама ты чего хочешь?

Нет, платье было невозможным: узкое горло, жесткий, как наждачка, подклад из синтетики. Лена почувствовала, как по позвоночнику стекает тонкая струйка пота. Устав бороться, она в одном белье села в продавленное компьютерное кресло, стоявшее здесь со школьных Наташкиных лет; кресло издало резкий жалобный скрип. Сестра удивленно повернулась, на секунду остановила взгляд на Ленином животе – но ничего не сказала, а тоже плюхнулась на пуфик у двери. За пуфиком высилось старое трюмо и спускался со стены абажур с желтыми кисточками. Наташа повернулась под лампой, и на макушке блеснул седой волос. И еще один. И еще.

Сестра никогда не задавала вопросов про «мальчик-то есть?» – но с работой и учебой доставала всегда, сколько Лена себя помнила. «Какие у тебя планы на жизнь? Что тебе нравится делать? Неужели ты хочешь остаться здесь навсегда, остаться здесь навсегда?» – она понижала голос, будто говорила о чем-нибудь неприличном. Ничего Наташка не понимает в их жизни, думает, что мотаться по Будапештам любой дурак может.

Лена хотела в ответ спросить, не собирается ли сестра назад в Петербург – но вовремя прикусила язык. Наташа хоть и не показывала виду, но из-за развода переживала – вон какие синяки наплакала под глазами. Бывшего этого мужа, который подарил пса королевских кровей, Лена видела лишь однажды, на дне рождения тети Вали. Наташка сидела вся белая и терзала губы до крови, а он хорошо держался, спокойно слушал анекдоты про армию и евреев. «Эх, – осоловевший отец обнял мать и Лену с двух сторон, – козявки мои». Наташа буркнула, что плохо себя чувствует, и они быстро ушли, успели только подарить Вальке телефон, который она до сих пор носит. Больше Наташка с ним не приезжала, оставляла мужа в Петербурге.

Послышался скрип двери, по ногам пошел холод – курильщики вернулись с балкона.

– А я тебе говорю, лимон просто так готовится зацветать…

– Ну конечно! – фыркнула Валька.

– Все про финтифлюшки свои, – протянула мать. – Ленуся, вы где?

Наташа встала и повернула дверную ручку. В комнату просунулась голова матери, и Лена стыдливо закрыла руками грудь в застиранном белом лифчике.

– Что это вы тут делаете? Ох, а ты чего от матери закрылась? Звезда, – мать фыркнула. – Папка наш звонил, собирайся. Надо скорее ему чего-нибудь принести в клювик, а то потом будет выступать весь вечер, визга не оберешься.

Лена кивнула и потянулась за свитером. Воронье платье упало на пол, но никто не стал его поднимать.

– Ой, занавески! – заметила мать, уже закрывая дверь. – Етить, какие, – она цокнула языком. – Да, Наташка, красиво жить не запретишь.

После плотной еды тяжело было держать равновесие на гололедице, от мороза клонило в сон. Не давал уснуть колкий и мокрый снег, бил в лицо, попадал внутрь зимних ботинок. Мать уцепилась за локоть Лены и надвинула капюшон.

– Наташка-то совсем стала суходрищ, – сказала она на светофоре. – Это ты у меня кровь с молоком.

Лена опустила голову и промолчала. Мать поняла это по-своему.

– Ты на нее не смотри. У нее характер такой, – мать скрючила палец и расковыряла им воздух. – Потому этот интеллиго и сбежал, наверное. А годков чай не шешнадцать. Еще злее станет, вот поглядишь.

– Может, в Петербург летом поехать? – неожиданно для себя самой спросила Лена.

– Чего? Что ты говоришь? – Мать сощурилась и вдвинулась глубже головой в капюшон.

– В Петербург давайте поедем, – Лена повысила голос. – Красиво.

– Что-то ничего я не слышу в куртке. Ой-ой, сейчас занесет…

Дома мать забрала у Лены ноутбук, ушла в дальнюю комнату и включила сериал про турецких наложниц. Диван, на котором они с отцом спали, тоже был, как в гареме, старый, засаленный и неоправданно громадный, словно на пятерых. Уголок скромно укрывала дощечка: маленькая Наташка любила ее поднимать и прятаться в недрах фанерного лабиринта. Потом она выпрыгивала, как ассистентка фокусника, подтягивалась на руках и, довольная, грызла чипсы, сидя на спинке дивана.

Они смотрели мультики, которые Наташке были давно не по возрасту, потом одеяло превращалось в океан, а куклы искали сокровища в пещерах, мстили и ненавидели. Не любила Лена только играть в школу, когда сестра уж очень входила в роль и громко орала за двойки. Иногда они даже дрались: Наташка кидалась подушками, а Лена больно царапалась. «Ты Пацюк, – однажды придумала Наташа прозвище. – Пацюк и Хрюня». Лена не знала, кто такой Пацюк, но из-за Хрюни было очень обидно.

* * *

Назавтра был последний выходной перед рабочей неделей. Мать отправила Лену в торговый центр: купить мыла, туалетной бумаги, жареных крылышек, молока отцу, «ну и что-то себе на сдачу». Лена сдержанно промолчала: деньги были целиком ее, вместе со сдачей – всю зарплату она отдавала матери, а ее заботой было не делиться с отцом.

Фуд-корт обволакивал запахом кипящего масла. Лена сразу почувствовала прилив не голода даже, а предвкушения и уверенности – вот-вот куриные крылышки в сладком соусе заполнят рот, и мир станет понятным и спокойным, как сделанный из конструктора. Продавцов Лена не стеснялась – они свои, они просто посредники, автоматы. В ожидании заказа она забралась на высокий стул напротив экрана, по которому ехали номера готовых заказов.

Из головы с вечера не выходила Наташка. Четыре года назад она поступила в институт в Петербурге, а еще через два нашла этого интеллиго. О том, что сестра выходит замуж, узнали за два дня до регистрации. «Не велела говорить, – шептала Валька по телефону. – Боялась сглазить. Теперь уж поедем». Ни Лену, ни ее родителей Наташка в Петербург не звала. Версии были разные: отец сетовал, что «родни не помнит, паскуда», мать, пытаясь его успокоить, робко возражала, что Наташка, наверное, боится показывать мужа: говорят, он на десять лет старше, «седые мудя». Потом разговор перескочил на Ленку, сидевшую тут же, – когда-то ведь и она уйдет, найдет какого-нибудь Васю или Петю, «запузырится» – мать так и сказала.

– Нечего, – перебил отец. – За чеченца отдам. В строгости, но при бабках. Пусть покайфует капуста.

И отпил молока из коробки. Раньше отец любил пиво, еще раньше – клубы с игровыми автоматами, веселье взахлеб до утра. А до того, как встретить маму, успел даже посидеть за кражу какой-то там магнитолы. «Эх, где бы денег много украсть», – весело приговаривал он, когда Лена была маленькой, а потом включал кассеты «Бутырки» и Наговицына на всю катушку. Стены дрожали, бабушка крестилась и шепотом причитала, стряхивая пепел с «Беломора» на кухне. В сорок пять у отца почти отказало сердце – врачи всё запретили и прописали строгую диету без холестерина. Диеты никакой он не соблюдал, только пил литрами молоко и приговаривал, что в нем все здоровье.

Во времена «Бутырки» Наташка даже жила вместе с ними, в одной комнате с бабушкой – правда, недолго. Случилось это, когда Вальке совсем надоел крестный и она решила начать новую жизнь. Наташке исполнилось двенадцать, Лене – семь, но в первый класс она еще не ходила: мать то ли вовремя не подала документы, то ли вправду решила, что дочери нужно наслаждаться детством еще годок. Сестра ревела по ночам, молчала и все время ела, даже поправилась килограммов на пять. Потом не выдержала и сбежала к отцу – а вскоре к нему вернулась и Валька, смирившись, что новую жизнь начинать поздно.

За год до того, как уехать в Петербург, Наташка в последний раз пришла к ним, принесла маленькую пачку «Чоко-пая» и нарезанный пластинками сыр. Увидев, что раковина на кухне завалена окурками, сестра молча вымыла руки в ванной. Ничего она не сказала ни про забитый фанерой кусочек окна на кухне, ни про умершие растения, ни про падающую с потолка штукатурку. Она спокойно смотрела, как Лена наливает кипяток из забрызганного красным до самой крышечки чайника, – и сморщилась, только увидев дно чашки, выкрашенной одним коричневым застойным пятном. В тот раз Наташа забрала несколько своих детских книжек, но каких-то недосчиталась и предложила поискать их в бывшей комнате бабушки.

– Сто лет туда не заходила, – сестра грустно улыбнулась. – Даже боязно как-то.

– Наташа, не надо, – Лена помотала головой. – Не ходи туда.

Сестра заинтересованно перегнулась через стол.

– Что такое? Звуки странные? Тени?

– Да нет, – Лена смутилась. – Там это… кошка рыгает.

– Так вот же она, – Наташка показала на подоконник, где действительно спала худая трехцветная кошка, вытянувшись между горшками сухой земли.

– Ну, не прямо сейчас. Ходит туда рыгать, как обожрется… Как бы получается, что ее комната.

Наташа застыла на пару секунд в непонимании, а потом сморщилась и затрясла головой. Минут через десять она засобиралась, ухнул вниз и унес ее лифт. Больше сестра не приходила. Валька открещивалась: Наташке, мол, приснился кошмар, что она падает с их балкона и разбивается насмерть. Потому и не приходит, суеверная, «ты же знаешь».

– Брешет, – мать зевнула, показывая дырки в шестерках. – Просто лень к нам тащиться. Мы ей теперь не ровня.

На табло с заказами высветилось «98». Лена забрала два бумажных пакета, сквозь которые пробивались очертания теплых коробочек. Пицца и крылышки вкуснее всего сейчас, с пылу с жару, но Лена никогда не позволяла себе есть на фуд-корте. Во-первых, это неприлично, вот так, одной, в окружении парочек и компаний. Во-вторых, тут и там сидят подростки, некоторые из них наркоманы, другие – просто ненормальные. Могут начать дразнить и обзывать жирной – такое было не раз и не два, даже при матери. Они могут припомнить, что Лена почти всегда ходит одна – значит, ни друзей, ни подруг, ни знакомых. Изгой. Почти так и было: Лена общалась только с парой знакомых из колледжа, тихих и домашних, которые сюда не поедут. Зачем больше? Она не любила ни гулянок, ни задушевной болтовни, ни вымученного внимания: звонить, писать, надоедать.

На первом этаже был отгорожен заборчиком крохотный парк аттракционов. Раздавалась детская песенка про «Энжи, Энжи, Энжи ин да хаус»[70]. «Ин Дахау?» – переспросила Наташка, когда они приходили сюда сто лет назад. Парк тогда только построили, у входа толпился народ. Сестра потом подрабатывала здесь, но быстро уволилась. Бывало, на смене она обедала на фуд-корте прямо в уродливой рабочей футболке с эмблемой парка. Но Наташка ведь злая, сама кого хочешь задразнит.

Лена с тоской подумала, что завтра первый рабочий день в году и длинные праздники теперь только в мае. Хотя на почту она не жаловалась. Там тяжело работать с людьми, которые горланят прямо в лицо, – а на сортировке легко. Посылки, которые Лена разбирала, сулили кому-то мурчащее удовольствие: в бумагу и полиэтилен были закутаны детские курточки, половники, кастрюльки, миксеры, накладные реснички и ногти, чайные пакетики, крючки для полотенец, бигуди и теплые тапочки. Люди не заказывали ничего дурного – это Лена знала наверняка. Им просто хотелось жить хорошо. И не надо для этого никуда ехать, все можно доставить, хоть из Петербурга, хоть из Москвы, хоть из Америки. Только приди и забери, и наслаждайся себе чистым и мягким мехом на тапочках, и помешивай суп красивой пластиковой поварешкой.

Снег на улице давно перестал, город был тихим, застыл под белой периной, как в сказке. «Ничего нет на свете лучше, чем тишина и покой, ничего», – подумала Лена.

Мать и отец были в своей комнате. Из-за двери доносилась тихая музыка зурны и взволнованный дубляж. Микроволновка стояла сломанная, а пакеты успели остыть на морозе – но все равно было вкусно. С крылышек сыпалась панировка, плавно и мерно тянулся на пицце сыр. Лена макнула жесткий краешек в соус, откусила и даже закрыла глаза. Еда обнимала ее изнутри, приземляла. На колени прыгнула кошка. Лена лениво погладила мягкую шерсть и косточки ребер.

После еды Лена пошла в зал и легла на вечно разложенный диван. Пружины крякнули, и диван выгнулся, принял Ленину форму. Она терпеть не могла жесткие кровати, всякие ортопедические матрасы – кому это может быть полезно, как? Еще, говорят, холод полезен. У них дома топили будь здоров, хотелось даже сильнее. Свитер и брюки Лена снимать не стала, свернулась калачиком, наслаждаясь теплом своего тела, и мирно уснула.

* * *

Не спала Наташка. Тахту заняли платья и вышедшие из моды пиджаки. Потом еще юбка с бантом, в которой она пыталась очаровать старшеклассника по прозвищу Мочалка. Друзья из прошлой жизни. Наташке было лень развешивать их по жестяной перекладине в кладовке, и лечь на них тоже жалко. Она подвинула табуретку к окну и разглядывала сизые сумерки.

Мочалка жил на другом берегу – помнится, у сквера Петра. До моста с их стороны был парк, а в парке – новый жилой комплекс, у каждого дома по китовому хвостику с красной лампочкой, чтобы не сшиб самолет. Десять лет тому назад в этих огоньках была сама любовь и средоточие жизни. Подвальное кафе «Кофеварка», где курили сигариллки и говорили про кино, и автомат с музыкой, как в семидесятые. Жирные магазины, провинциальный уютный снобизм – и все время чувство, будто там-там-там за огоньками прямо сейчас что-то происходит, пока Наташка сидит в своей желтой комнате. Если присмотреться, был виден мост и сновавшие огни фар. Выходит, время прошло, любовь завяла, а чувство другого берега никуда не исчезло.

Она попробовала залезть в кладовку. Сделать это было трудно: на полу разбросаны пустые чемоданы, связки детективов в мягкой обложке, эмалированный таз, телефон с диском. Наташа достала с полки и полистала старые конспекты: Древняя Русь, политология в таблицах, внутри Питеры из Лондона играют в футбол и пьют сок. Усталая, повалилась все-таки на тахту, прямо на выпускное платье, расшитое красным бисером. Подъюбник примялся, и она сразу почувствовала, как погнулся каркас. Плохо, все-то она норовит испортить. А впрочем, ни платьев таких уже никто не будет носить, ни тем паче подъюбников.

Где-то под локтем завибрировал телефон. «Не буду смотреть», – подумала Наташка, но тут же начала разрывать кучу. Всплыло уведомление, и желудок противно сжало.

«Пытался позвонить, но ты не берешь. Прости, что так вышло: я и сам запутался, и тебя запутал. Дальше будет хуже и хуже. Люблю, привет родителям!»

Она рассматривала сообщение и так и эдак, будто шараду. Бывший муж, которого тетка ехидно называла интеллиго, не писал неделю и на последнее Наташкино сообщение не ответил. А, вот что! Она вспомнила, что в ту ночь зачем-то порылась и отправила ему сообщение про эту девочку, как-то зубы у нее торчали вразнобой – вот про это и написала. Увидела кое-что и кое-что заподозрила, несмотря на зубов полон рот… Получается, не ошиблась.

Так боялась этого момента: думала, в красках будет представлять их возню. А теперь-то что? Надо только ответить ему побольнее, а потом заблокировать. На мозги наплывало облако разных слов, но вот в чем беда, больно можно сделать только на холодную голову. «Люблю, привет родителям!» И ничего он не звонил, трусливый гаденыш. Наташа порылась в заметках: там на случай войны всегда было что-нибудь припасено. Погоди, погоди у меня.

Слезы не шли, только почему-то жидкие сопли носом. И заметка не находилась, одни списки продуктов для магазина.

– Наташенок! – послышалось из зала. – Наташ! Подь сюда.

Отец. Наташа шмыгнула носом, посмотрелась в зеркальную дверь шкафа. Да нет, нормально, ничего не заметит.

В зале переливалась гирлянда, пес, до того мирно лежавший у отца на коленках, завилял навстречу Наташе. На столе у отца стояла самодельная машинка из серого железа и проволоки: подставка и колесико. С обратной от колесика стороны ждала своего часа столовая свечка.

– Помнишь? Я в кладовке нашел, когда мама там прибиралась.

– Да. Это твой двигатель внешнего сгорания… и стеариновая свечка.

– Машинка Стирлинга, – гордо сказал отец. – А свечка обычная, из парафина. Любую брать можно. Вот что: дай-ка мне зажигалку длинную, у тебя в комнате.

Наташа вернулась к себе, открыла-закрыла ящик письменного стола. Раньше такие белые столы были в моде – теперь на нем круги от «Нескафе» и все завалено жировками за электричество.

Отец щелкнул зажигалкой: колесико подумало-подумало и медленно поехало, нагреваясь. Пес понял, что ничего вкусного не будет, вздохнул и улегся назад.

– Ну что ты маешься, бедненький? Смотри, какая вещица. Смотри-смотри!

Наташа улыбнулась.

– Помнишь, ко мне как-то приходили ребята из театральной студии? Катя такая шустрая, Миша, Глеб… ты им показывал эту машинку. Потом мы все вместе чай пили. Тоже новогодние каникулы были, лет двенадцать тому назад.

Отец покачал головой.

– Нет, Наташик, не помню. Правда, что ли, показывал?

– Да, – она придвинула табуретку и села напротив. – Мы тогда только-только сюда переехали. Снега по колено намело, и все время к нам приходили гости. Лена ночевала каждую субботу, играла в компьютер. Ты мясо готовил, щи разные. А я все актрисой хотела быть.

– Эх, время-время, – отец вздохнул. – Ты скажи, когда с ним гулять надо? Давай я схожу, что ли. Личёли, – выговорил их домашнее детское слово. Таких был целый словарь: сокочики, абгалитин, милая бессмыслица, понятная только троим.

Пес оживился, услышав «гулять»: даже начал зевать и потягиваться, выталкивая тонкие лапы. Колесико крутилось, медленно преодолевая сопротивление воздуха, и старый лимон зеленел – будто бы просыпался.

Аквариум

Я ее имя всегда коверкала. Оно мне не нравилось. Язык совершает путешествие вперед, вибрато, останавливается где-то между – получается смешно и неприлично. Из-за странных век я еще звала ее рыбоглазой.

Я и сейчас словно вижу, как она вплывает в мою жизнь своей заячьей улыбкой со множеством мелких морщинок. У нее не было возможности ухаживать за собой: ее долго, много лет подряд расшатывал общий наш мальчишка. Пока она следила, где он и с кем, пока старалась корчить из себя манкую девицу, выворачивать косточки и терпеть-терпеть-терпеть, драгоценное время ушло. Она не научилась зарабатывать деньги. Не научилась хорошо одеваться. Не научилась писать картины, блеять романсы, играть на волынке, что там еще. Даже не восприняла науку психологии или простую информацию о том, что трупно-голубые колготки носят только клоунессы.

Но одно Рыба освоила твердо – и это искусство приосаниваться. Ладно бы все это, с колготками вместе, – но самоуверенных я не любила сильно. Особенно когда без повода.

Однажды Рыба изъявила желание познакомиться. «Ты же понимаешь, так будет всем комфортнее». Рыба, по рассказам мальчишечки, отличалась следующими качествами:

а) командирским характером;

б) огромными запросами при нулевом умении что-либо делать;

в) красотой, по крайней мере в молодости.

Мне не было комфортно. Но мне было интересно – и я пошла.

Она появилась на пороге пивного ресторанчика – маленькая, в обтягивающем платье, с подсмотренными у какой-нибудь Тереховой манерами. «Пойду-ка причешусь, – кокетливо сказала она, – а то совсем лохматая». Не была она лохматая, пришла волосок к волоску. Готовилась.

У нее был мягкий вкрадчивый голос: приятный, мальчишечий. Удивительное лицо – костлявое, вывернутое, лунообразное: длинный подбородок, крючковатый нос. Когда она улыбалась, лицо озарялось, проступал шарм, становилось тепло. Она родилась в селе, ей шла простота.

Но Рыба не была согласна с этой ролью. О ужас, она кокетливо поводила плечами, склонялась, выкатывая грудь, и щурилась, прихихикивала, вворачивая неловкие шутки, старалась, чтобы ее жесты были подчеркнуто мягкими и женственными. «В рецепт классического брэцаля, – промурлыкала она, – сливочное масло не входит». Мальчишечка положил ногу на ногу и отвернулся. Ему было неловко за Рыбу.

Она заказала лосось («рыба-заказала-рыбу, хо-хо-хо») и предложила кому-нибудь разделить порцию с ней. Неловкость нарастала. Рыба продолжала пришептывать, очень медленно и спокойно, что-то про то, какую музыку мы (она и мальчишечка) раньше слушали, где находится теперь наша коллекция дисков, в каком году и на какой концерт мы ходили. Огосики! Меня и не предупредили, что здесь встреча выпускников. Я бы так и сказала, но я засыпала, засыпала… У Рыбы был дар убаюкивать.

Надо было посмеяться над ее красным платьицем, обтянувшим сисоньки, над призывными жестами, над тремя стаканами пива и даже над разговорами про минимал-техно – учительнице очень, очень, очень хотелось казаться не только роковухой, но и первой тусовщицей. Но напротив сидела дочка Рыбы от нового брака. Зачем она ее притащила? Типа как щит? Мы переглянулись – нам обеим было одинаково неловко: да уж, эти взрослые и их взрослые разговоры… Я принялась рассматривать люстру, она мяла шапочку под столом.

– …ты же помнишь? – в очередной раз мечтательно мурлыкнула Рыба, перегибаясь через стол.

– Я в туалет, – буркнул мальчишечка вместо ответа.

Мы остались за столом втроем, плюс неловкая пауза. Я качнула мобиль, привязанный к плафону над столом. Спросила что-то. Мне Рыбе хотелось понравиться. Ну, мне всем хочется нравиться, это от нарциссизма. Она же аккуратненько наклонила к себе тарелочку и вычерпывала остатки ухи, наклонив головку. Хорошая какая. Захотелось ее погладить по голове, как кота.

Потом она начала рассказывать про гортензии, очень мягко, но не как безделку, а словно большую, значимую историю: как она росла в маленьком городке, как ходила в школу, как этот самый цветок казался ей самой красивой, самой – она долго подбирала слова – удивительной и прекрасной вещью на свете. Какое мягкое лепетанье.

Я испугалась, что сейчас будет очередная ностальгическая история о том, как мальчишечка однажды подарил Рыбе эту самую гортензию, – эту байку я слышала много раз. Но она сменила тему и предложила сделать фотографию на память – утвердиться. Она вообще много за мной смотрела в соцсетях: то ли интересно, то ли… Не была она спокойной, не была.

Мы вышли на улицу – Рыба хотела идти гулять: смотрите, какая я бодрая, легкая, веселая! Смотрите, как хорошо гулять в минус десять! В мой правый ботинок набился мокрый снег, я угрюмо шла следом за общим мальчиком. Обсуждали собак, Рыба говорила, что «давно хотела подружиться с какой-нибудь маленькой собачкой», при этом косясь на меня. «У нас собаки не лают. Им подрезают какие-то связки – так удобно, так удобно!»

Наконец, разошлись. «Видишь, ничего же страшного?» – говорил мальчишечка, сам того не замечая, подлаживаясь к тону Рыбы. Я видела их неуловимое сходство – в интонациях, в странных выражениях, бог знает в чем еще. Пришла в голову дурная мысль, что на самом деле Рыба его сестра, как в «Багровом пике». Я и сама начала говорить мягче, тише, попробовала улыбнуться, как она – всеми зубами сразу. У меня не вышло.

Мы начали встречаться незадолго до. Рыба была против, Рыба устраивала скандал. «А теперь тут девка твоя!» Она меня называла девкой и еще как-то типа «тошнотворная кривляка». Говорила, что я психическая. Ну а что отпираться, психическая и есть. Мальчишечка отвечал, что Рыба первая нашла какого-то паренька с глазами-маслинами. «Ах, наши отношения!» – парировала Рыба. Она была очень злая в той переписке, как сапожник. Никакой лэди с брэцалем.

Рыба не могла работать. То есть пыталась, но считала себя высококлассным профессионалом и просила чуть ли не сто долларов в час. Она учила детей алгебре. Удивительно, но желающих брать уроки не нашлось. В школу она не хотела, это было унизительно Рыбе.

Почему на нее позарился мальчишечка? Этот вопрос я задавала себе много раз. Я видела их совместные фотографии: Рыба в странном платье-торт и мальчишечка в костюме с полупердончиком и шароварами. «Это Рыба придумала», – сказал он. На следующих фотографиях Рыба снова позировала в каких-то плетеных ботфортах, юбке из лоскутов, в сизых колготках и платье с подмышками. Никаких сомнений в том, что это дерьмо придумала она, не возникало. Я бы ее одела в простое платье из шифона, струящееся. Ей бы очень пошло. Я даже придумала, как можно Рыбу накрасить, чтобы было красиво: и стрелки маленькие, и плампер для губ.

Мальчишечка был не лучше. Лет десять назад у него был маленький, вечно красный носик, странные кофты, прическа с челочкой и отросшими висками, прохудившиеся носки. Как-то он назвал одну из своих пассий воробушком. Воробушком был он сам – какой-то маленький, жалкий, с начисто бритым худым лицом. Что-то вроде красоты пришло к нему, кажется, незадолго до нашего знакомства. Это был магнетизм человека, который все нашел, заработал, придумал. У него тогда появились первые деньги – ну и я.

Моей заслуги в его «расцвете» не было. Это заслуга власти – она красит всех без разбора, и женщин, и мужчин. И когда они, ровесники, Рыба и мальчишечка стояли рядом – эта разница была видна: сухое, бесцветное лицо ничего не выигравшей в жизни Рыбы и новая, барская красота сияющего мальчишечки. Теперь они были из разных миров.

Рыба написала ему как-то: идти под ручку с юной красавицей – все, как ты любишь. Думаю, она была права. Он обожал хвастаться вещами, которые у него впервые появились: дорогие кожаные ботинки, швейцарские часы. У меня никогда не было сомнений насчет того, как он воспринимает меня – как атрибут своей новой жизни. «Смотри ему в рот, – советовала подружка, уже имевшая дело с таким типом мужчин. – Слушай все, что он говорит, и соглашайся». Мальчишечка говорил про то, как ему противны люди, приезжающие в центр из Девяткина, какой простенький у меня рюкзачок, как его раздражают массовое кино, медленные официанты, быстрые таксисты… Ой, ужас.

И все-таки за что-то он мне нравился. За что-то его полюбила и Рыба – тогда, давным-давно, без фирменных ботинок и часиков.

– Однажды, – он рассказывал, как сказочку про «жили-были», – я пришел к ней домой очень пьяным. Рыба с порога начала какой-то скандал, допытывалась… Я завалился спать на кухню, на диванчик. Но в какой-то момент мне показалось, что у меня нет подушки, и я пришел в спальню, начал искать ее. Рыба продолжала скандалить, говорила, чтобы я ушел… и тогда, в какой-то момент… я ее немножечко придушил.

Я молчала.

– Это было очень недолго, но я успел ужасно испугаться – и она тоже. – Общий посмотрел на меня.

Молчала.

– В другой раз скандал начался с самого утра. Я пил кофе на кухне, была ругань… в какой-то момент мне все это надоело, я схватил ее за руку. Кружка лопнула, осколок вошел Рыбе в плавник. Пойми, я всем этим не горжусь – но ведь и она… это была такая трудная, такая трудная жизнь.

– Чего ж она не ушла?

Мальчишечка призадумался.

– Любила очень. Да черт ее знает.

На следующий день он пришел ко мне – мягкий, вкрадчивый. Он сел в позу прокурора на мой рабочий стул и заставил показать ноутбук. «Зачем?» – опешила я. «Ты могла что-нибудь записать», – уверенно заявил он. Я начала хохотать, со мной случилась почти что истерика. Ну и записала вот в отместку.

Короче, летом еще приехала Рыба. Я стояла в очередь в примерочную магазина, мне было тоскливо, плохо, ненормально. Позвонил мальчишечка и объявил, что им с Рыбой надо поговорить. Девять, десять, час ночи… В половину второго мальчишечка взял трубку.

– Да! Мы бухаем… ну бухаем и бухаем… сидим в баре N, пьем пиво… я не знаю, во сколько приду… что такое?

Из меня начал вырываться крик, очень злой, безбожный. Звериный. Не потому, что он с ней сидит, а потому, что не слушается меня.

Я приехала в бар, влетела, надавала ему пощечин. Рыба молча хлопала рыбьими глазами. Вылетели на улицу: ветерок охлаждал красные щеки – и было так хорошо, как не было целый год до этого… Рыба уговаривала меня успокоиться и куда-нибудь сесть. «Я очень хочу, чтобы ты не нервничала», – ласково говорила она.

Молча дошли до первого попавшегося бара, молча уселись за стойку. Мальчишечка заказал себе сидра, я молча смотрела в стену. «Пожалуйста, не волнуйся», – шептала Рыба. Это был разговор из драмы абсурда. Я смотрела в стеночку, стеночку, стеночку – и вспоминала то ощущение, которое настигло меня полчаса назад, которое не настигнет больше никогда. Свобода. Но я играла свою роль: бурчала, что мальчишечка – мудак (и Рыба со смехом соглашалась), отпускала колкости. Рыба пыталась что-то объяснить, я отупевшим взглядом смотрела на ее руки: платье в цветочек, сколько лет ему, десять? Рыба тогда из-за пива показалась мне карлицей – я начала замечать ее коротковатые руки, ее большую непропорциональную голову. Блин, ладно, стыдно. Умолкаю.

Мы дошли до дома, молча разделись, легли на свои половинки кровати и уснули. Рыба между нами легла. «Это она попросила тебе сдачи не дать», – буркнул мальчишечка.

Утром я побежала на работу. Выглядела я паршиво, из меня выжали последние силы. На пороге появился сантехник из жилконторы, ощупывал счетчики, просил включать краны в обоих туалетах. В обед она приперлась.

– К тебе можно? – спросила Рыба, уже заходя в мой кабинет и рассаживаясь на диване. – Я подожду, подожду.

Сантехник не думал заканчивать. Я нервничала: чего ей надо? Мало, что ли? В уме роман с мальчишечкой был закончен вчера вечером, даже раньше – лучше бы не начинался, лучше бы не впутываться в это все. Наконец, я зашла в кабинет и затворила дверь.

– Послушай, – Рыба сделала паузу, разглядывая меня. – Послушай… А что вчера было?

Я выдохнула и села рядом с ней на диван. По случаю Рыба уже переоделась в белую рубашку, в вырезе торчали ее сухие сиськи. Зрелище завораживало – я подумала обо всех путешествиях этих самых сисек: что их когда-то мял мальчишечка, что они кормили ее дочь, что они перешли во владение теперь уже другого мужа.

Захотелось тоже потрогать. Руку эдак запустить. А что она сделает? Я выше и сильнее физически. Прижать так и хорошенько помацать.

– Вчера ничего не было, – устало сказала я.

– Но кто-то разбил бутылку. На мне были осколки – я очень напилась, я не помню…

Это была их с мальчишкой общая игра. Я напился, я не помню. Рыба не была пьяной ни вечером, ни теперь днем.

Я нехотя пересказала вечер.

– Я тоже однажды сделала так, как ты вчера, – начала Рыба, теребя завязочки своих бежевых брюк. – Но я просто пришла и села. Молча. Я его ждала в филармонии – и не дождалась. Потом застала с девушкой.

Мы замолчали.

– Но не все так плохо! – начала она, снова поменяв тон. – С ним бывает хорошо, он может как-то… успокоить… Он любит тебя, а ты такая ранимая…

Прижать, помацать, порвать еще, может, блузку на прощание.

Я покачала головой. В кабинет пришла кладовщица, села за свой компьютер, перевела взгляд с меня на Рыбу. Мы вышли в кофейню.

Рыба рассказала, что Собачка – ну, другая там девушка – называла ее «змеюкой». Я внутренне похлопала за точность. Земноводное. А я типа птичка. «Побывали уже в глазах твоих и все, что нам нужно, взяли».

Я смотрела на ее рот: губы как-то вкривь к зубам, клык выбивался вперед. У меня так до брекетов тоже было. Один клык, очень острый.

У нее затренькал мобильный.

– Тебе пора? – переспросила я. – Хорошо. Слушай, а почему… почему ты от мальчишечки не ушла, когда он душил?

Она неловко улыбнулась.

– Я говорю, я терпила. Я терпела от него много – я буду терпеть всегда, понимаешь? И нет таких слов и нет таких действий, которые могли бы это во мне прекратить. Не могу это объяснить даже сама себе.

Мы вышли на улицу, во двор-колодец между кофейней и офисом. Был предзакатный час, violet hour. Луч упал в глаза Рыбы, болотного цвета были глаза. И на грудь.

Сама не понимая, что делаю, вместо объятий на прощание, я вдруг прижалась языком к Рыбиному рту. Поцелуй не поцелуй, а так, поизучала территорию. Пошурудила. Зубы у нее были гладкие, белые, прохладные. Скошенные вправо, это чувствовалось. Губы-пружинка. Жалко, у меня язык очень широкий, весь не вошел.

Рыба не отталкивала, стояла как вкопанная. Ошарашенная, но ничего мне не сделала.

Мы еще на другой день ужинали в ресторане втроем. Она жаловалась на уксус, отказалась от десерта в виде благородного жеста: мне сахар нельзя. Мы шли вместе к метро: я специально надела такие шортики, в которых видно низ попки. Ну, для нее.

Лет через пять я узнаю, как же сильно Рыба ненавидела меня. Она мальчишечку любила, всю жизнь любит. Может, они и спали даже тогда, кто знает. Да наверняка спали. Рыбе, впрочем, никогда не освободиться от него, никогда – так что она сполна наказана. Только жалко, что… а, ладно.

Кончилось странное лето, рутинная работа, осенью долгожданный отпуск. Я потом уехала в Петербург, а мальчишечка остался жить в коммуналке. Рыба к нему ездит иногда втайне. Он звонит мне и хихикает: «Угадай, кто у меня в спальне!»

Про мой толстый язык в сухом рыбьем рту так ничего никогда не сказала. Боится, наверное.

Змеиный яд

Здравствуй, лапушка!

Прости, что давно не писал: много беготни, вся жизнь тут и есть беготня сплошная. Начинать трудно, начну почти что как подруга Бузыкина: земля здесь сыра и бесплодна. И небо серенькое, сиренькое, убогое. Ни ночи, ни дня, один сизый полутон. Редкая зелень живет благодаря кропотливому, неблагодарному труду. Томаты, водянистые огурцы, даже мята – все нездешнее, привозят нам из тумана сонные гудящие корабли. Женщины белесые, с челюстями; что-то такое бульдожье, зато в новых красивых плащах и с достоинством герцогинь.

Русской земле и русской женщине дано так много всего! Красок, смекалки, нежности, ярости – она в конце концов перестает это ценить. Раздает направо и налево, бьет себя оттого, что некуда излить все богатства, и так и умирает – наливная, как яблоко, не успев ничего раздать.

Под утро иногда приходит ощущение свежести, воспоминание о ней: дыхание того утра, когда все можно было начать, осторожные звуки, неторопливые шаги по росе. Умывальник во дворе звенит, как колокол. Все заканчивается, испаряется, как только ко мне прижимается Нина и по-хозяйски закидывает ногу. Тогда сдавливает под ложечкой, будто тошнит без тошноты. У меня так бывало и раньше – когда слишком много чужих людей вокруг, когда смотрят. Липкость, душность. Я пытался рассказать и в России, да никто не понял, что я имею в виду, – все про Сартра начинают, да при чем же тут Сартр?.. Я хочу встать – вскочить – и распахнуть окно; но сил нет. Накрываюсь с головой и проваливаюсь в теплоту и запах собственной кожи.

Полгода прошло, как мы приехали. Город встретил бессмыслицей: слов, которые я знал по учебникам, не существует в дикой природе, они распадаются на гаркающие гортанные звуки. Имя мое тоже растворилось. Русские имена не укладываются в их рты, ложатся набок, сплющиваются – и получается нечто совсем другое, звуки как кубики. Я-то думал, что все препятствия дадут мне импульс, здоровый азарт – а азарта нет, и силы будто бы выкачали.

«Ну и неудивительно, – сказал терапевт по скайпу. – Столько сил отнимает вот это все: вывески на другом языке, все кругом говорят чего непонятно. Оклемаетесь». И облизал губы, он все время облизывает губы, как… ну, геккон, что ли. Я не знаю, чувствую раздражение только: на психотерапевта с его советами, на Нину, на деловитых своих коллег.

Словно отравленная моей этой нелюбовью или ртутью чужого, Нина перестала разговаривать. Сначала мы подозревали ангину, и врач прописал то же, что они все прописывают: покой, парацетамол, много воды. Ангина давно прошла, а голос не возвращается – только хрип. В первый месяц мы все ссорились из-за немытых кружек и всякой другой дребедени – а для Нины то не дребедень, все ей одинаково важно или неважно, каждая идиотская мелочь: измена или нож в майонезе. Но вот она молчит, и дома у нас только тиканье настенных часов и гул отопления. В детстве, помнишь, были трансформаторные будки в каждом дворе? Тот звук.

С ужасом еще понимаю, что часы слышал так отчетливо только в детстве, когда родители скандалили и не разговаривали друг с другом. Неделями, бывало. Потому, наверное, и кажется, что мы с Ниной в ссоре: сам по себе принимаю надутый вид и даже немножко избегаю Нины. Существовать в одном пространстве, спать в одной кровати, есть за одним столом – и молчать! – так странно. Еще страннее приходить из чужого гарканья – и не находить дома родной речи. Родная речь – здорово, как в учебнике, я сказал, да? Я замечаю, милая, что по-английски за меня будто живет и оперирует другой человек, какой-то приподнятый, и стеклянно-вежливый, и прямой, и глупый – о, если бы они знали, как я умен по-русски! – и вместе с возможностью говорить по-русски дома я потерял на время и свою часть; и скучаю-то не по Нине, скучаю я по себе.

Все мне сегодня странно, все царапает: и ледяная вода из горячего крана, и прокисшее молоко, и полотенце опять не высохло. В комнате нашей так влажно, что вещи сохнут, бывает, по три дня – и все равно сырые, начинают только пованивать затхлым. Может, Нина из-за сырости никак не выздоровеет? Как думаешь?

Я вот нахожу комфорт в старых советских фильмах. Нина-то отмахивается, зевает, ей скучно и чересчур это медленно. «Ну, объясняй», – требует после каждого, даже самого примитивного фильма. Особенно ей не нравится черно-белое кино. Бедная эрудиция, бедная, мещанский жиденький ум, – думаю я, а потом сразу стыдно: чего придираюсь? Собой недоволен, вот чего.

Хочется, чтобы меня оставили в покое. Вот такая простая у меня мысль, дорогая. Однако дело в том, что никто меня и не трогает. Жизнь моя тихая-тихая: работа до пяти часов, магазин, ужин, кровать. И тем не менее каждый час стучит эта мысль: я-хочу-чтобы-меня-оставили-все-в-покое. На ум приходит «Мой друг Иван Лапшин» и Ханин, который стреляется в ванной, заперев дверь на щеколду… или крючок? Артиста Миронова там так тошнит, безысходность в нем хлещет. Ой ты черт…

Нине я говорил, да. Бывают такие минуты, когда кажется: Нина может понять. «Это такая фаза эмиграции, – отвечала она раньше. – Ничего страшного. Нужны витамины, надо покупать смузи. Хочешь, я завтра куплю грибочки, накроем русский стол? Зажарим небольшую курочку, называется так смешно… пуссен, вот так. Хочешь?» И ведь собрали стол, позвали русских в гости. «Спасибо, что принесли нас вместе сегодня», – сказал один парень. Еда – мостик, но непрочный, – а язык, оказывается, имеет свойство распадаться, когда рядом лежит чужой, как от радиации. И от этого хочется орать, и в голову лезут всякие картинки: зеленое, зеленое яблоко, антоновка на заре, и запах мяты, и шелест деревьев, и – бах! – вдруг ничего нет, черви. У Нины тут целая банка туалетной воды, «Антоновка и луговая клубника» – я подарил еще в Москве, – Нина не пользуется, для Нины это дешевый, дурацкий подарок, подмосковная мыльная фабрика. А я стою в ванной и украдкой дышу этой химозной антоновкой. Все чаще.

Главное, впрочем, в голове. Главное – это вид с нашего холма. Мама отдавала меня к бабке «ходить ножечками по травке» каждое лето, каждое лето. Впрочем, я тебе говорил. Фанерный дом, который бабка все пыталась обставить как городскую квартиру, лакированной мебелью. Через дорогу участок земли на холме и до самой речки; одуванчики укропа, куколки кукурузы. А оттуда вид на другой холм, через реку, как в зеркало. Бабушка закрывала калитку на ржавый замок, чтобы я не мог бегать на речку: боялась, что утону, – и я сидел на пеньке зачарованный, разглядывая даль через сетку-рабицу. Я знал, что на той стороне только чужие коровы да такие же домики – но вид был такой вневременной, надмирный, как будто бы с другого берега мне передавал привет я сам, только взрослый и всемогущий. Такое вот было ощущение приподнятости над всем и всеми. Потом я нашел там же за сараем монетку – золотой луидор. Никто не верит, что в русском селе был луидор, – а почему нет? Смерч принес, ураган, все тогда смешивалось и все было возможным.

Деревня была мое прошлое – журналы «Костер» и «Пионер» за семьдесят пятый, теткины игрушки, отцовский паяльник. Деревня была и будущее – часто, разглядывая холмы, особенно в полдень, я чувствовал, будто время остановилось и всегда будет таким, и ничего на самом деле-то нет, кроме плеска воды внизу, чьих-то восторженных вскриков, тихого жужжания пчел. Потом падал вечер – иногда я с сельскими детьми ходил на поле рвать полынь. Я понял тогда, чем пахнет в сельских домах, откуда этот запах свежести и тоски, – это всё полынные веники по дощатому полу.

Я пытаюсь законсервировать это в себе, не забыть: и коробку из-под хозяйственного мыла, в которой лежала скакалка (красный шнур, желтые шершавые ручки), и малину в стаканчике из-под сметаны, и бабушкин запах, фиалковый темный. Это список без сюжетов, и в том его прелесть; действий не нужно. Помню, как проиграл в карты сельским и меня заставили на спор съесть хлеб с горкой перца – хлеб был еще горячий, из пекарни. Рот жгло, я принялся вытирать губы листом подорожника. Велосипед шел по стадиону, приминал траву, на закате сиял купол церкви Рождества Богородицы – там крестили меня, по старинному обычаю, головою в купель, крестил поп по фамилии Восковат. Какая это была подлинная жизнь! Думаю и тут же себя ругаю: обычное детство в деревне, не надо строить из себя графа Толстого. Правда?

Сегодня мне особенно тяжело, кутя. Снаружи уличные музыканты – их неумелое пищание вразнобой. Кто-то орет, скандирует. Живем мы у главной площади, тут что ни суббота, то митинг, и все они так чудовищно собой горды… А ну как бросить это все да взять билет в один конец? Прийти к своим и лечь на кладбище, просто на землю, чтобы никто не трогал, никто не звал, никто не звонил, не дергал. Чтобы пахло землей и ладаном.

Господи, как устал. Выходит, мне хочется умирать, не умирая? Нет, покоиться, не умирая.

И Нина вчера обиделась, отчего-то плакала на диване. Знаешь, когда она хочет вызвать чувство вины, то плачет красиво – откинувшись как-то, театрально. А вот так, по-детски, уткнув все лицо в ладони, горько, – тогда взаправду. «Ладно, – я сказал. – Ну что ты. Пойдем купим плед, который ты хотела. И вот этого тоже, пусана. Сегодня же принесу, хочешь?»

Обнял ее и принялся баюкать. Такая уж у меня Нина, глуповатая, со своими пледиками и цыплятками – а все ж она есть, хоть и молчит. И площадь за окном есть, и рыба за пять фунтов в магазине. А дома нет. Давно полусгнил, сетка-рабица заржавела, дорога к реке заросла.

Я приказал себе не хандрить, надел куртку и пошел – в магазин за цыпленком, в банк. Подал нищему, который сидит в одеяле на углу, мелочь, зашел съесть бургер – и бургер был ничего, вкусный. Выпил пива. Поднялся на лифте домой – и уступил Нине, посмотрел ради ее удовольствия с ней сериал. Там женщина со взглядом коровы и очень большой грудью. Зовут Синди, как дешевую куклу. Нина ревниво косилась на меня, и напрасно – такое глупое лицо у этой актрисы. Уже за полночь заныла нога: принялся растирать, засовывать в тазик с солью. Часам к трем измученно заснул.

Перелом – тоже ведь подарок холма. Бабушка тогда уже год как умерла, и мы начали пользоваться сельским домом как дачей. Там быстро завелись мыши, стало грязно и холодно – оказалось, что убираться в сельском доме ужасно тяжело, везде вылезали какие-то углы, стыки, плесень. Со стенок укоризненно смотрела бабушка в накрахмаленном воротничке, и мне было стыдно; но все ж таки я возил гостей, и жарил шашлык, и орал под гитару песни на заднем дворе.

Утром мы как-то пошли на речку: я шел в старых отцовых тапках, и в воздухе струился липовый мед. Июль был или август. Я паясничал, размахивал руками, открывал гостям заржавевшую калитку из сетки-рабицы – и внезапно оступился, нога угодила в ямку. Был такой звук, будто что-то разорвалось – связки. Боли поначалу не было, и я осел, оглушенный, и смеялся от неловкости. Друзья подняли и отнесли назад. Положили на скамейку и дали пачку слипшихся пельменей вместо льда. Потом я лежал и просто разглядывал кусок неба в том месте, где раньше стояла рябина. Помнишь ее? «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина, – пела бабушка и раскатывала тесто, – головой склоняясь до самого тына?» Тын – это вроде забора.

Время было кротовой норой. «Едичка», – говорила бабушка. В корзинке на речку была соль в спичечном коробке, помидор, кукуруза, вареное яйцо, компот в литровой бутылке. Тогда, много лет назад, холм уже был опасным: за калиткой лежала сухая коряга – и когда я уже занес ногу, коряга вдруг приподнялась и с шипением показала раздвоенный язык. Бабушка вскрикнула. Она звала на помощь и звала, хотя змея, обозначив свою территорию, легла обратно, подставив матовую кожу солнцу. Наконец снизу пришел кто-то из дачников и убил ее. Ударил по голове палкой, очень метко. Потом приподнял тело:

– Да что вы, – разочарованно протянул, – это ужик был всего-навсего. Жалко.

Вот, змея мне отомстила. В травмпункте сказали: двойной перелом. Одна маленькая ямка в земле, а столько мучений. Больше я там не бывал – из какого-то суеверного страха. Предпочитал другой пляж, подальше и людный, но зато уж без змей и кочек.

Сны мои беспокойные, быстрые. Память очищается от ненужного. Снилось вот анапское кладбище – очень старое, дореволюционные гордые могилы с ерами. Мы двадцать лет назад с родителями гуляли вдоль побережья, было влажно и солоно – а в оградах виднелись эти еры позапрошлого века. Так мягко Бог показал мне, что смерть есть, и по ту сторону уже много-много людей, и бояться нечего – она мягкая, как тенистая травка у ограды. Потом, помню, у парка аттракционов стоял нищий, тоже ветхозаветный какой-то, и стонал: «Хлебушка бы. В гостинице меня преследовало это: хлебушка, хлебушка, хлебушка. Я плакал тогда и любовался своим милосердием. Искал его, приходил с моря, смывал соль в уличном душе горячей-прегорячей водой и ложился спать на хрустящую простынь – и если б только можно это все совместить, если б только время не было пущенной в один конец неостановимой стрелой…

И еще сон. Запах укропа и речной травы. Мир в миниатюре, как в новогоднем шаре. Холмы-зеркала, и один берег разглядывает другой – и все в этом сне живы, и мир ласков и неизменчив. Благодатный сон, благостный сон. Мой любимый.

Я оборачиваюсь – и знаю, что за мной у калитки всегда отец. Он там будто дерево: заскорузлый и потемневший от солнца. На отце светлая фуражка, какую носил дед, он опирается на палку и дымит папиросой. Глаза его выцвели. Он старик. Во сне это логично и неважно, они все одновременно юноши и старики – даже я сам.

Отец курит, и с минуту мы смотрим вдаль, и каждый холмик подсвечен утренним солнцем. Я вижу даже очертания леса, куда так никогда и не сходил в поход. Теперь уж и не схожу. Во рту привкус мяты и меда. «Их пища – время, медуница, мята…»

– Переплыть можно любую реку, – говорит отец. – А то и вброд перейти. Но есть ли смысл?

Смысл, смысл, смысл. Эхо такое торжественное, и птицы поют. Пробуждающе, ласково. Отец продолжает:

– Останавливали тебя дважды, а ты все равно убежал. И кто теперь прав? Оставался бы с нами, Сережа.

Качаю головой.

– Как хочешь, – роняет он и тушит бычок о землю. – Приходи в другой раз.

В последний момент я всегда замечаю, что отец-то босой, – но никогда не успеваю ему про это сказать и просыпаюсь, проклевываюсь назад в английскую тьму. За стеной – молодой громкий голос соседки. Восторг, что-то празднуют, звенит стекло. Нина спит, дышит спокойно и ровно.

Субботняя ночь, и жизнь продолжается дальше.

Прощай, лапушка! Даст бог, еще свидимся.

Твой Сергей

Совы

На станции встретил мужичок – лысый, ушастый, как Носферату. Только нос кабачком. Я сразу приготовилась, что будет тошнить: дорога правосторонняя, как в зеркале, машина вонючая. Но ничего, обошлось – вел Носферату осторожно и мягко.

Ехали втроем с пианистом. Я догадалась, что это пианист, только потому, что он не вез с собой никакого инструмента – остальные таскают как миленькие. Так-то он больше похож на спортсмена, чем на музыканта, в жилетке и кедах. Пианист сетовал, что забыл дома костюм.

– Представляете, – сокрушался он, – первый раз в жизни! Я уже в поезд забежал, поезд тронулся – и понял, что чего-то не хватает в руках.

Он вообще молодец: спрашивал про погоду, про природу, про выходные. Умеет в смол-ток, кивает заинтересованно. Здесь так и надо. Кинул мне пару вопросов: давно ли снимаю, дорогая ли камера. «Десять лет, ну, сейчас ничего дешевого нет». Все вранье: фотографом я сделалась пару месяцев назад, камеру подарил отец еще на семнадцатилетие, а объектив куплен за двести долларов на «Ибее». Пианист покивал, я улыбнулась – улыбочкой неловкости, загибая уголки губ вниз. Когда сталкиваюсь с кем-то в отделе готовой еды, вот так же улыбаюсь. Научилась уже. Это улыбка «проходите-пожалуйста», «что вы, после вас», «я вовсе не пялюсь», «я безопасна и дружелюбна». Улыбочка корнер-шопа.

Гостиница мне не полагалась. Наверное, и не было тут гостиниц: село селом. Северный Йоркшир, графство какого-то графа. У людей, которые согласились меня приютить, двухэтажный дом и три псины, это Носферату предупредил. В коридоре меня и правда встретили их портреты (псин, не хозяев) в жабо и лордовских шляпках.

– Мне разуться? – спросила, затаскивая чемодан через порог.

– Ну что вы, что вы! – это хозяйка. Маргарет ее звали, седая с испанским загаром, как все англичанки ее класса. В лице ни одной примечательной черточки. – Проходите, располагайтесь.

А сама-то в тапках, и под ногами ослепительный персиковый ковер. Следила внимательно за моими каблуками, которые потонули в грязи. (Бабушка моя говорила не «грязь», а «чвака» – какое хорошее слово! Английская чвака.)

Спальню мне отвели светлую, с двумя окнами, на прикроватной тумбочке Диккенс, «Большие надежды». В шкафу притаились чьи-то компрессионные чулки, а на камине фотография – Маргарет лет десять тому назад и девчушка в пуховике Canada Goose.

– Это моя дочь Ева, – пояснила она и пригладила седой ежик. – Она, кстати, ездила в Сибирь по обмену, жила там у какой-то babushka… Как жаль, что она сейчас в Австралии! Ей было бы интересно с вами.

Мой английский ужасен, но она делает комплименты моему английскому. Если я вдруг проголодаюсь, стесняться не надо – Маргарет просит help yourself[71], ни в коем случае не оставаться голодной и брать все, что понравится. Они с Джоном, к сожалению, званы сегодня в гости и уедут: но вот кран, из которого сразу течет кипяток. Прекрасно, не правда ли? Вот бисквитики к чаю (знаю такие, фунт пачка в любом супермаркете). Да-да, конечно, отдыхайте. Ключ от входной двери на крючке в прихожей.

Кровать колыхалась, как «Титаник». Я разделась и завалилась читать: сирота Пип сидит на кладбище, шрифт крохотный, Диккенс щемяще велеречив, как всегда…

Проснулась от гулкой тишины в доме. Без часов почувствовала: время около четырех. Рядом скукоженный пакетик в луже недопитого чая, ну и книжка; страницы замялись.

Я вышла в маленькую столовую, предвкушая какой-нибудь roast или хотя бы кусок ветчины. Три пса наблюдали за мной со своего диванчика в лоджии, как изящный цербер. У них была своя государственная граница: как только мой носочек наступил на рыжую окантовку ковра – я хотела погладить их, – средняя голова подняла рассерженный лай.

Так вот, Маргарет заморозила всю жратву. Еще и спрятала: морозильник обнаружился не сразу, в маленькой каморке позади столовой. Сначала я глазам не верила, открывала и закрывала дверцы, как полоумная. Нет, конечно, соусы и гадкий мармайт оставили, бери – не хочу, а вот нормальная еда – супы, жаркое, даже слайсы бекона – дышала ледяным паром. Рядом томился пакет собачьего корма. Английское гостеприимство, мать его.

Пришлось помыть себе яблоко, сделать еще чаю. В коробке оставались бисквиты за фунт: дешевый шоколад ломается, в трещины вытекает липкий крем. Еще не укусил, а уже противно. Я проклинала себя на чем свет стоит за то, что не попросила у Маргарет сразу какой-нибудь закуски и даже не взяла ее номер. Хотя был бы толк? Пока мы ехали сюда с Носферату, я не увидела ни одного магазинчика в округе, доставок тут, конечно же, нет, и что делать – не ясно.

Диккенс хорошо пишет про голод. Я в детстве играла в разное диккенсообразное: какие-то бесконечные куриные ноги, которых страстно желали мои игрушки. Еще очень хотелось черного свежего хлеба, кусок колбасы сверху нашляпать и смазать горчицей. Я не могу терпеть голода: сразу кажется, что я нищая бродяжка, и прибивает к земле.

Так, от отчаяния больше, я оделась и пошла искать фестивальный центр. Входная дверь рассерженно захлопнулась и залаяли со своего диванчика, волнуясь, собаки. Носферату доходчиво объяснил: поле за зеленым забором. Три домика вправо, перейти улицу – и вот: за калиткой ходил туда-сюда давешний пианист, рядом на скамейке ждал незнакомый мне парень, морда будто маслом намазана.

– Хай, – сказали они хором.

Пианист, видимо, пытался кому-то дозвониться; телефон противился механическим голосом. «Да ё-ба-а-ный нас-рал», – разочарованно протянул он, будто по ступенькам спустился. Я расхохоталась.

– А-а-а, вы по-русски понимаете? – смущенно спросил, одновременно тыкая в кнопку отбоя.

Золотые такие волосы. Не пшеница и не рожь, моветон так говорить. Да и он не Есенин: высокий, крепкий мужик. Запястья тонкие-тонкие, а ладони большие, как кисти какого-нибудь деревца. Он благостно складывает их на груди и кивает. Лицо доброе, мягкое, прямой пробор. Алёша Попович и что-то кошачье.

Выяснилось, что он русский, тоже с юга, как и я, но переехал еще школьником. Специальная такая школа есть для одаренных детей под Лондоном.

– Ну как школа… – Он сделал паузу. – Я бы сказал, тюрьма.

Масляный все время, что мы болтали, нарезал круги по двору.

– Поесть бы чего, – я решила пожаловаться. Как-то он располагал к тому, чтобы попросить о помощи.

– А! Вон, смотри, – он показал на шатер, что стоял дальше других. – Там должно что-то быть. Правда, это staff only[72], осторожно. Покажи им там бумажку какую-нибудь, типа пропуск.

Я пожала плечами – чем фотограф не стафф? – поблагодарила его и пошла через поле. С каждым шагом каблуки все глубже буравили мягкую почву, я с усилием переставляла ноги. На секунду мне подумалось: как это выглядит со стороны? Что подумает пианист? Я обернулась, но он уже уходил в другую сторону.

Фестиваль меня слегка разочаровал. Main stage[73], как пафосно называли ее в программке, оказалась всего-навсего длинным шатром с задником из нарисованных цветов. Подмостков никаких не было, только рояль лакированный и садовые стулья, которые выстроили даже не в ряд, а вообще как попало. На них гнездились слушатели: пенсионеры и пенсионерки в курточках приятных оттенков и резиновых сапогах. Судя по тому, что они все друг с другом здоровались, это все были местные. Я потуже затянула плащ, чтобы никто не увидел моего платья – оно черное, облегающее, слишком нарядное. Никак не привыкну, что на концерты, в театр, в церковь они шастают как попало: то джинсы, то свитера в катышках. Но все всегда идеально чистое и пахнет цветочным кондиционером.

Шатер для музыкантов построили крошечный: ни переодеться, ни подготовиться. Один длинный стол, накрытый белый скатертью, – а на нем два торта под стеклянными колпаками, шоколадный и кремовый. Сияющие, покрытые испариной, идеальные торты с аккуратными розочками. Ни вилочки, ни ножа, ни тарелки рядом. Чем дольше я стояла на одном месте, тем крепче вязли в земле каблуки – и от этого, и от тортов без вилочек, и оттого, что в шатер больше никто не заходил, возникло чувство запрета; сейчас придут и накажут, вежливо попросят занять свое место в зрительном зале. Я решила не дожидаться и вышла сама: половина хаотичных стульчиков еще была свободна. Села на всякий случай ближе к проходу.

Начиналось второе отделение. Играл квартет, состоявший из уже знакомого мне пианиста, громадной рыжей скрипачки, Питера, главного организатора, за виолончелью да еще какого-то струнного инструмента: его держала маленькая русая девушка. Пианист сбился вначале на соло, и сразу заметил, что сбился, и начал ругать себя, покраснел весь – и от этого всего процесса сбился еще раз, и еще, и еще. Минуты через две, спасая его, без предупреждения пошел ливень – вода била по крыше шатра так, что скрипки потонули в этом яростном грохоте. Старички и старушки переглядывались с неловкой улыбкой. Вдобавок чья-то машина заулюлюкала, откликнувшись на порыв ветра.

Кончился дождь так же внезапно, как и начался, прямо перед тем, как прозвучал финальный аккорд.

– Погода сегодня bastard[74]! Давайте мы повторим для вас все сначала, еще раз, – предложил Питер, не успев даже вытереть пот со лба.

Зал замялся, и заминку восприняли как согласие. Квартет сыграл на бис; пьеса была длиннющая, зал заскучал. Без дождя сделались слышными все шероховатости и неточности и то, как огромная рыжая скрипачка собою любуется, – все стало слишком резким, как будто навели фокус. Квартет раскланялся и пошел в служебный шатер. Я проскользнула за ними – надо было поздороваться и как-то решить голодный вопрос.

Но Питера в шатре не оказалось – он уже упорхнул решать другие вопросы. Пианист улыбнулся мне.

– Вот они, англичане. Торт дали? Дали. А чем есть, сам ищи.

– Как в «Алисе», – ответила я.

– Ну!

Люди заходили, кружились вокруг стола и уходили ни с чем. Наконец все это надоело нам: пианист достал откуда-то по пластиковому стаканчику и вырезал нам полукруглые порции. Без вилочек все равно получалось по-свински, но хоть что-то. Я рассказала пианисту про Маргарет и замороженную еду. Он хохотал, но ни капли не удивился: в школе-тюрьме бывало и не такое.

– Картофельное пюре, например, видеть не могу. Там каждый день подавали шершавое такое, холодное пюре и каких-нибудь два шматка бекона. А если в common room[75] завозили что-нибудь хоть немного пригодное для еды – джемы там, хлеб для тостов, – это сметалось за две минуты. Мы ели хлеб и картошку, картошку и хлеб, да всё пожирнее. Через год выглядели как борцы сумо в глубокой депрессии.

Я посидела из вежливости еще на одном выступлении: на первый день фестиваля у меня не было букинга, и снимать ничего было не нужно. Вместо меня около сцены корячился масляный, даже лег в какой-то момент и взял ракурс снизу. Затвор его камеры бесшумный – не то что у моего старого монструозного «Никона». Мой хлопает так, будто подает сигнал: «Стоп, снято!» Снимать концерты – ад. Все смотрят, во-первых, зрители поджимают губы (потому что мешаешь обзору), музыканты давят неловкие гримасы (потому что хотят выглядеть покрасивше), подальше отойдешь – фокус собьется на лысины в зале, поближе подойдешь – шикает организатор. Но мне нужны деньги, мне очень нужны были эти двести фунтов. И я собиралась терпеть все пять фестивальных дней.

Когда я вернулась домой, Маргарет не было видно, только на втором этаже тихо шебуршал телевизор. Я разделась, легла в кровать – и тут же побежала в ванную. Рвало шоколадом и кремом, липкой сахарной массой. Надеюсь, хозяева ничего не слышали.

* * *

На второй день я решила не повторять ошибок. С полудня уже отиралась возле дома Питера – и не зря. Дом был полон народу, к завтраку напекли полуготовых булок из супермаркета, в большой миске увядал салат между двух деревянных ложечек. Ложечки издавали приятный звук, когда стукались друг о друга и о тарелку, – а листья были горькие, из собственного сада наверняка. Еще подавали курицу в серой перечной массе. «Потрясающе, – говорили все вокруг. – Курица в корице – это гениальное изобретение!» Сладкие они такие, организаторы, и такую горькую гадость готовят.

Рядом со мной крутился русый мужичок, похожий на программиста. Все здоровались с ним, но жали руку как-то с опаской, будто он был стеклянный. Лицо у программиста было помятое. Он брезгливо осмотрел курицу и принялся накручивать вилкой листья. Мы столкнулись как раз у салатницы, он протянул руку:

– Мишель.

Его лицо мне было знакомо, но откуда? Пока я соображала, его утянул Питер, они начали что-то деловито обсуждать в углу, под овальным зеркалом-блюдом.

Дом Питера был похож на любой другой английский: стойка полукругом, две печки для хлеба, камин и прихваточки с петухами и кроликами. По стенам – картинки, картинки, картинки с претензией, одна комната непременно выкрашена в красный, с роялем и оттоманкой. Дом Маргарет, пожалуй, отличается только собаками, да книг побольше.

Пианист тоже пришел. Одет не по погоде, в футболку и пуховую жилеточку. Из-за нее руки его казались длинными, как у Пьеро. Он подмигнул и приблизился.

– Что, еду тебе так и не разморозили? И завтрак не предложили?

Я покачала головой.

– Шикарно! Keep me posted, вдруг образумятся.

– Слушай, а кто это? – я кивнула на Мишеля. – Очень знакомое лицо, хотя я вообще-то в музыкантах не разбираюсь.

– Это Полански, – прошептал пианист, откусывая булку. Держал он ее щепоткой пальцев, как щипчиками, в его огромных ладонях булка казалась микроскопической. – Прозвище такое. Очень жестокое, на мой взгляд.

– Он поляк или фильмы снимает?

– А ни то ни другое. Трубач из Штатов. История грустная, поищи в интернете. Вслух не могу рассказать, мало ли. Его бабка была русская.

И назвал фамилию трубача, заковыристую. Но я запомнила по ассоциации.

– A ты хорошенькая. Нравится на тебя смотреть, – безо всякого перехода сказал пианист. И не поймешь, в шутку или серьезно.

– Спасибо. Это я еще опухла, вечером вообще обалдеешь.

И тут же поругала себя: когда мне кто-то нравится, вместо того чтобы заигрывать, всегда отшучиваюсь, как пацан.

– Вечером, кстати, обещали большой ужин. Видимо, кто-то нажаловался, что мы недоедаем. Приходи, не стесняйся.

– Чем угощать будут? – я все еще старалась заставить себя съесть побольше салата. Пианист тоже жевал неохотно, все время озираясь – вдруг подадут что-нибудь еще.

– Хотелось бы курицу без дерьма, – сказал он и протяжно вздохнул.

Снимать в тот день было тяжко. Питер позвал на репетицию, сделать немножко кадров крупным планом: все-таки на концерте тыкать камерой в лицо музыкантам нехорошо, а на репетиции можно. Я согласилась, перещелкнула объектив на портретный, вычистила его грифельным карандашиком. Музыканты все выглядели так, будто только что восстали из мертвых, а мозг им выели зомби. Небо тучами затянуло, и репетиция шла, будто камень катили, ноты еле выдавливались из-под пальцев, смычков, медиаторов. Я уже предвкушала, как мне придется утюжить их утренние морщины фотошопом.

Вместо свежести на холмах лежал туман, будто утро еще не протерло глаза. Сквозь него приходилось двигаться, смотреть, будто бы и звук доходил с задержкой, а когда наконец достигал уха, то резал, становился противным. Но Питер вел себя совсем иначе: он был собран, он улыбался, движения были уверенные и взвешенные. Я уже видела такое у англичан. Когда они говорят, то будто из центра своего естества, логично и просто. С ними нельзя не соглашаться: тебя обволакивает их вежливость и отстраненность, их вера в свою правоту. Ни один англичанин не скажет лишнего, никогда. Ни один англичанин не будет дергаться и дрыгать ногой, пожимать плечами и говорить о себе извиняющимся тоном. Ты никогда не переиграешь англичанина в болтовне.

Камера разрядилась, репетиция подошла к концу. Я набралась смелости и попросила Питера отвезти меня в какой-нибудь продуктовый. Это тоже был тонкий момент: жаловаться на Маргарет ни в коем случае нельзя, выразить, что недоволен курицей в коричневой массе, – тоже. Питер задумался.

– М-м-м, кто бы тебя отвез… Рейчел, Рейчел! – он подозвал маленькую женщину в расклешенных выбеленных джинсах.

Припадая на левую ногу, она быстро зашагала к нам через поле. «Бедовая», – сразу подумала я. Волосы у этой Рейчел спутались, будто в них жил маленький грызун, лицо было размазанное, с сухой кожей в оранжевой пудре. На шее – тонкий серый снуд, в нем ее правая рука висела, как в люльке. Сломана, что ли?

– Вот, это Рейчел, мой друг. Она отвезет тебя в магазин. Рейчел, береги нашего прекрасного фотографа, веди аккуратно!

Она подала мне свободную от снуда руку. Глаза у нее тоже были мутные какие-то, плавали. Мы пошли к стоянке, кивая на прощание по сторонам; машина была ожидаемо маленькая, как коробчонка для лягушонка, и воняла затхлым. Рейчел попросила меня убрать с пассажирского сиденья ее сумку, облезлый багет. Оттуда посыпались тонкие сигаретки с яблоком, зажигалка, таблеточные блистеры, чеки. Рейчел что-то пробормотала и принялась выгребать мусор здоровой рукой, как лопаточкой. Было неловко: я натянула улыбочку корнер-шопа и разглядывала небо, которое все мрачнело, и соседнюю машину, тонированный синий «форд». Виолончелист Саша, тощий и всклокоченный, укладывал инструменты в багажник.

– Пожалуйста, – наконец сказала Рейчел, высунувшись. – Извините, что запах.

Я покорно устроилась на пассажирском сиденье, предвкушая укачивание, тошноту – но и, в конце концов, нормальный обед.

– I'm a mess[76]. Вы откуда? Как познакомились с Питером? Бывали ли раньше в Йоркшире? У вас очень хороший английский, очень, – она сыпала вопросами, пока мы пристегивались, пока она заводила машину, пока прикуривала свою яблочную сигаретку. Улица была крошечная, пять домов, сразу за поворотом раскинулось поле и небольшая роща.

– Это очень красивые места, – похвалила я.

– О да, не говорите! Я переехала сюда десять лет тому назад, после аварии, – она кивнула на шарф. – Мой байк перевернулся в грозу. Повезло, что осталась жива, но вот рука навсегда парализована. Еще бедро повредили, хромаю. Но вожу я хорошо, не переживайте.

Она чуть отвернулась, стряхивая пепел в баночку, затем подняла глаза. Что-то темное и маленькое, как теннисный мяч, ударилось в ветровое стекло и отскочило. Рейчел резко вжала тормоз – я внутренне поблагодарила себя за то, что пристегнулась.

– О май гад, о май гад! – закудахтала она, быстро затушив сигарету. Фордик, было обогнавший нас, съехал на обочину и тоже заглох. Из него выбежал Саша – они с Рейчел, не сговариваясь, скрылись за деревьями в рощице. Я в растерянности приоткрыла дверь: что делать? Бежать ли за ними?

Минут через пять Рейчел вернулась:

– У вас есть салфеточка? Шарф, полотенце, что-нибудь? Запасной свитер?

При мне ничего такого не было, только сумка для камеры. Рейчел лихорадочно обыскивала бардачок, шарила в карманах джинсовой куртки. Я хотела спросить, что случилось, но тут Саша вынес из «фордика» вафельное полотенце, и они снова ушли. В боковом зеркальце отражались только деревья и кусок поля. Их не было долго.

– Вам удобно будет его взять? – вдруг сказала Рейчел над самым ухом. – Я бы взяла, если б не рука.

Я подняла глаза: Саша протягивал маленький сверток из полотенца.

– Конечно, – ответила я, еще не понимая, о чем речь.

– Держите его крепко, он вырывается.

Я взяла сверток и обхватила его двумя руками, как младенца, – хотя он был значительно меньше. Оттуда на меня смотрели – вылупились – не мигая два круглых ошарашенных глаза. Птица, совеночек. Видел ли он меня? Боялся? Было понятно только, что ему больно.

– Всё окей? – крикнул Саша. – Едем?

Меня сразу перестало укачивать, хотя Рейчел, нервничая, вела еще хуже, чем до столкновения. Такое бывало в России, когда я ездила к ветеринару с собакой, – все внимание, все жилы тратились на него, как бы он такси не заблевал, и на себя уже не хватало, организму приходилось собраться.

– Это филин? – спросила я.

Рейчел покосилась на сверток.

– Hawk[77], я думаю. Мы нашли его маму… Он над телом кружился, вот и угодил на машину. У него повреждена лапка, он в шоке. Наверное, и еще что-нибудь сломано.

Она покачала головой.

– По дороге есть ветеринар. Вы торопитесь? Давайте отвезем его, пусть посмотрит.

– Конечно, – повторила я.

Hawk, соколик, был теплый и почему-то пах лошадями, как в цирке. Я все-таки думала, что это совеночек – у него был совиный клюв с двумя прорезями, и когда он все-таки решался моргнуть, на глаза спадала такая поволока, как бывает у сов. Подростком я работала на ремонте зверинца – помню огромных филинов в клетках, и величественный поворот их голов, и дохлых мышек на дне вольера. Я только не была уверена в том, чем отличается сова от филина: только ли полом? Наверное, нет.

У ветеринара было закрыто. Мы сделали еще крюк, но и другой ветеринар не принимал в субботу. Рейчел позвонила по телефону, написанному на дверях, – ее приветствовала безразличная голосовая почта. Больше врачей в округе не было. Тем временем птенец, оттаявший в теплой машине, стал осторожно бить лапкой и вырываться. Я запеленала его потуже, обхватила локтями. Тише-тише, хороший, ш-ш-ш.

– Надо ехать к Питеру, – решительно сказала Рейчел. – Нужна переноска и дать птице немножко воды.

У Питера нашлась только небольшая коробка. Носферату, который тут же пил чай между разъездами, добыл нам скотч – отрезать его, правда, пришлось ножом, ножниц нигде не было. Совеночек или соколик не сопротивлялся, спокойно утопая во тьме коробки. Мы прокрутили по два маленьких окошка с каждой стороны – чтобы он мог дышать и ему было не так страшно.

– Я иду в бар, – заявила Рейчел. – В баре всегда кто-нибудь знает, что делать.

Она исчезла в дожде и тумане, а в дом приходили все новые и новые люди, заглядывали в коробку. Представьте, что вы сидите в своей комнате без света, а в окно вам каждую минуту заглядывает новый глаз. Hawk! Сбитый! Да что вы! А они не переносят бешенство? Кто-то позвонил знакомому доктору, правда человеческому. Тот посоветовал дать птенцу молока в пипетке и аспирин. Питер фыркнул и закатил глаза.

В коробке было тихо; совеночек не подавал признаков жизни или характера. В какой-то момент и я приоткрыла коробку и посветила внутрь телефоном: он был жив и все так же смотрел на меня желтыми немигающими глазами.

– Нашелся врач! – сказала запыхавшаяся Рейчел. – В двадцати милях отсюда. Кто поедет?

Вызвались Саша и маленькая рыжая девушка, мягенькая, как суфле. На ней была шляпка. Поправив полы, девушка аккуратно подняла коробку, пришептывая что-то ласковое, и пошла с Рейчел к машине. Носферату с угрюмой элегантностью придержал им сначала входную дверь, потом зеленую калитку забора.

Оказывается, было уже четыре часа – как минимум два из них мы провозились с птенцом. Темнеет в августе позже, но из-за тумана с дождем было ощущение вечера. И усталости. Я тоже решила пойти домой – ноги ныли, каблуки еле-еле преодолевали хрустящий гравий. В магазин я так и не попала, но все же надеялась на Маргарет – ну что-то же должно ее пробрать!

Но никого дома не было. На кухонном столе меня встретила холодная записочка:

Dear Annie,

Just a quick note to let you know that John and I had to rush off unexpectedly. A friend of ours in Wrelton needed some urgent help. I hope you're doing well and are having a wonderful time at the festival.

Margaret[78]

Если что, меня зовут вовсе не Энни.

На всякий случай я снова прошмыгнула в каморку и обшарила холодильники. Ничего: только унылый мармайт и пачка майонеза. Собаки настороженно следили за мной из своего угла. Я размышляла, что делать: вернуться ли к Питеру, поймать ли Носферату и слезно просить его доставить меня в ближайший Co-op. Согласно карте, магазин был минимум в получасе езды отсюда – господи, ну какая же глушь.

Вдруг в окно постучали. Точнее, в прозрачную дверь, которая вела в сад: у Маргарет и Джона был типичный английский садик с гномами, рядочками базилика и завалившимся набок каменным фонтанчиком, зеленоватым от мха и плесени. Услышав стук, средний цербер, видимо лидер этой стаи, залаял во весь голос – но как-то все равно по-английски, деликатно, для порядка больше.

Снаружи топтал траву пианист. Увидев меня, он развел руками в недоумении: почему закрыто? В ручку двери был вставлен крохотный ключ – я повернула его, и дверь поддалась внутрь.

– На, – пианист протянул пластиковый контейнер, не переступая порога. – Это тебе. Из-за вашей возни с птичкой ты пропустила единственный нормальный прием еды.

Контейнер был накрыт небольшим куском фольгированной картонки. Не сдержавшись, я приоткрыла ее – внутри лежал еще теплый кусок мяса и печеный картофель. Пахло умопомрачительно.

– Дома никого, кроме нас, можешь громко говорить. Хочешь зайти?

– А давай, – сказал пианист. – Проведешь мне экскурсию по морозилке.

Дверь была слишком низкая и узкая, ему пришлось пригнуться. Двигался пианист ловко и тихо – и я в очередной раз подметила, как он похож на большого персикового кота. У собак от такого поворота – чужой в доме – чуть не случился очередной нервный срыв.

– Какие большие крыски, – отметил пианист, подзывая собак.

– Можешь не стараться, они неласковые.

Он походил немножко по столовой, перекатываясь с пятки на носок. Обувь снял еще у порога, не спрашивая. Знает правила. Я провела его в каморку.

– О, мармайт тебе оставили. А ты жаловалась! Пробовала мармайт?

Я покачала головой. Пианист вышел обратно в столовую, загремели ящики. Вернулся он с чайной ложечкой и торжественно вручил ее мне.

– На. Попробуй, пожалуйста, я хочу посмотреть на твое лицо.

– Это же типа джема? – я покрутила баночку в руке. – Слышала, королева любит тосты с мармайтом.

– Да-да-да, типа джема. Давай, пробуй.

Он изучающе смотрел на меня, пока мое лицо кривилось – горько, солено, гадко! – и в конце концов расхохотался, принимая банку из моих рук.

– Вот такой вот джем. Экстракт дрожжей, в любом доме на почетном месте.

Мы поднялись в мою спальню. Он также походил, перекатываясь с пятки на носок, отдернул и задернул штору с окна, выходящего на маленькую часовню. Кольца, на которых шторы крепились, лязгнули по металлическому карнизу. Пианист повалился на кровать и закрыл глаза.

– Устал как. Второй день только, а как будто неделя прошла.

– Много ты репетируешь?

– Да как сказать. Вроде играем немного, а квартет такой резиновый собрался, полупрофаны… Тяжело с ними, от этого устаю.

Я села рядом, разглядывая его лицо. Он почувствовал и приоткрыл один глаз.

– Расскажи что-нибудь, – попросил.

– Да что рассказать, – я пожала плечами. – До сих пор от бисквитов тошно. Птичку жалко еще…

– Птичку жалко, – передразнил он и улыбнулся. Его рука незаметно скользнула мне на колено.

Не прошло и пяти минут, как мы целовались. Губы у него были очень мягкие, пружинистые – а целовался, будто шел в атаку. Потом спустился к шее, попытался приподнять мою домашнюю толстовку – все делал по-воровски ловко. Раздевал меня, как лук. Между толстовкой и майкой поднял голову – и разом поник.

– Не смотри вверх.

Ну конечно, я посмотрела. Прямо над нами нагло растопырился жирный паук. Его тут не было ни вчера, ни сегодня – Маргарет и ее муж были те еще чистоплюи. Мне стало интересно, мог ли он проникнуть с улицы вместе с пианистом.

Романтическая часть была окончена. Мы сели на кровати и стали вести обычные эмигрантские разговоры: какие тут все другие, чужие, как тут никто никому не нужен.

– Кстати, ты нагуглировала Полански? – вдруг спросил он.

А я и забыла про него, и настоящая фамилия, конечно же, вылетела из головы.

– Ладно, тогда сам расскажу. Он жил в Америке, преподавал в Джулиарде. Пока был в отъезде, кто-то проник в дом и застрелил его беременную жену. Из ружья. Самое поразительное, что выстрела никто не слышал – это Мишель обнаружил ее… их. Представляешь, вернуться домой в такое?

Он передернул плечами, будто стряхивая картину.

– Собственно, поэтому его и называют Полански. Но только шепотом и за спиной. Он пропал на год после того случая, лечился в клинике неврозов.

– Еще бы.

– Но ты не переживай, он женился во второй раз. На художнице, такой симпатичной. Сильный мужик, кремень.

– По лицу никогда не скажешь, – протянула я и тут же подумала: а как такое может отпечататься на лице? Есть патологоанатомы, которые выглядят как невинные дети, яблочки наливные, есть солдаты, которых отмоешь – и хоть в Голливуде снимай.

Пианист обнял меня, и мы еще долго молчали, стараясь не смотреть на потолок.

* * *

На третий день у Маргарет проснулась совесть. Не в съедобном, а в бензиновом эквиваленте: она предложили отвезти меня на репетицию через вересковое поле – местное достояние. Вернулись они рано утром, а репетиция была назначена на вечер. В который раз я мысленно поблагодарила пианиста за хлеб насущный.

– Когда мы впервые приехали сюда в восьмидесятых, я ничего про это не знала. Вот так выехала на шоссе и ахнула, чуть не столкнулась с грузовиком. Lilac, violet, lilac![79] Это нужно увидеть.

Маргарет махала руками, как мельница. За каждым ее движением сосредоточенно следили три собачьи головы с гладенькими затылками.

Все оказалось именно так – огромное поле сиреневых лепестков. «Жаль, что сейчас не весна», – сказал Джон. Пока мы ехали, на небо набежала сизая туча; пошел дождь и тут же кончился. Студия стояла на третьем съезде, ухоженная избушка, окруженная дикими сорняками. Изнутри доносился разрозненный визг смычков.

Маргарет пошепталась с Питером и с широкой улыбкой помахала мне: им пора было возвращаться, а меня отвезут на фестиваль сразу после. Честно говоря, я была рада. С ними было душно и тяжело, натужные реплики повисали в воздухе, как клочки ваты. Я нашла самые дешевые чайные пакетики и черные кружки Le Creuset, пачку рисовых хлебцев. Села на диван: дождь припечатал по окну первые желтые листья, дрожала на ветру изящная паутинка. Перед глазами все еще стояло поле вереска. Вересковый мед – что за вкус у него? Я пробовала только липовый и мед акации; какой-то из них горчит.

Дождь кончился, и я пошла прогуляться. Мокрый гравий приятно хрустел под ногами, квартет играл торжественно и тревожно. За студией начиналось поле: огромное, иссеченное где-то деревянными заборами из двух балок с резными калиточками. Это поле было не фиолетовое, обычной приятной зелени – и все же что-то безвозвратно выдавало в нем английское происхождение. Ни за что на свете этот пейзаж нельзя было принять за русский, а спроси почему – не отвечу. Птицы, что ли, другие поют, запахи. И вереск не вереск, а heather; и соколик не сокол, а hawk. Впрочем, я все еще была уверена, что везла вчера в полотенце совеночка, и поругала себя, что забыла выловить Рейчел. Мысли мои переключились с себя на другое живое существо: я думала о том, как он потерял маму, куда летел, как упал, почему ударился о машину, что думал. Так, размышляя, я вернулась на студию – аккурат к концу репетиции. По дороге встретила Сашу, всклокоченного виолончелиста.

– Как птичка, довезли? – спросила я сразу. – Что вам сказал доктор?

– Все в норме, – кивнул Саша. – Вроде только лапка сломана, но это поправимо. На воле жить, конечно, не сможет – а в приюте или зоопарке без проблем.

– Так странно было его везти, – заметила я, не зная, что еще ответить. Мне хотелось увидеть птицу скорее: как он будет прыгать, и летать, и клевать все вокруг. Я люблю истории со счастливым концом.

– Ага. Он таращится прям вот так! – и Саша резко подался ко мне, выпучив глаза.

Я засмеялась.

– Думаю, все будет нормально, – повторил он. – Испугом отделался. Но врачу надо еще обследовать, вчера уже не успели. Рейчел знает, они ей позвонят.

Саша заметил кого-то на поле, извинился и отошел.

После мы пили пиво на заднем дворе местной дамы. На простых деревянных столах лежали расписные тарелочки, и вилочки из мельхиора, и серебряные щипцы. Дама обещала барбекю, и кто-то потихоньку разводил костер. Возле забора толпились соседские гуси. Один был любопытный и тихий, зыркал правым глазом, повернув клюв. Другие шипели, глаза были злые. Гуси ужасно веселили детей, которые приходили от соседей.

Постепенно дворик заполнялся людьми, запахом дыма, чьими-то громкими шутками невпопад. Я двигалась от группки к группке и щебетала про вересковое поле – им было приятно, они гордились родными местами; а я, обычно тихая и даже злая, удивлялась сама себе. Немножко выплеснув свой восторг, я наконец взяла себе тарелку и устроилась за длинным столом, справа от пианиста. Тот доедал уже третью порцию и подмигнул мне, довольный. Кот. Надеюсь, кот никуда не денется после фестиваля.

Будто из воздуха рядом с нами выросла Рейчел. Она спросила, не занято ли место напротив, и, не дожидаясь ответа, плюхнулась на скамейку. В тарелке у нее был бардак, не хватало только раздавленного бычка где-нибудь в середине.

– Хороший вечер, да? – спросила Рейчел, терзая мясо пластиковым ножом.

Я кивнула. Вечер и впрямь был прекрасный: надвигались нежные лиловые сумерки, на крышах зажглись гирлянды. Лица людей освещали три небольших костра из бочек, и было в этом что-то безопасное и первобытное. Гусей, видимо, отправили спать, никто больше не гоготал. Теперь, когда они не отвлекали взгляд от горизонта, я заметила на изломах крыш небольшие одинаковые фигурки: стрелок в охотничьей шапочке и сказочных ботфортах.

Между костров алел праздник: Мишель-Полански танцевал с двухлетней девочкой в резиновых сапогах. Вокруг них топтались дети: мальчик, дочка Мишеля, близнецы хозяев, пара соседских дошколят. Все в шортах и дождевиках. Мишель по очереди ловил их всех под мышками и подбрасывал. На лицах был безумный восторг, удивленное выражение: а что, бывает так хорошо? и всегда теперь будет так хорошо? Дочка Мишеля смеялась, как колокольчик, гордо показывая миру единственный зуб.

Все можно было начать сначала, переделать, вытереть и написать заново. Так думала я, обводя взглядом дворик. Жизнь милостива и дает второй шанс.

Рейчел перегнулась через стол, показывая, что хочет что-то сказать. К уху приблизилось ее сухенькое лицо, измазанное у рта сливочным маслом.

– By the way, – и я почувствовала ее горячее табачное придыхание, – the bird has escaped[80].

Демон ностальгии

Мой отец был физиком. Я говорю «был», потому что больше уж этим не занимается – теперь груши сажает в саду, нянчит собаку. А тогда был. Приносил домой Стивена Хокинга, распечатанного на рабочем принтере. Шрифт такой мелкий, что сам он читал под лупой, а нам пересказывал всякие штуки про черные дыры, про горизонт событий.

Лет в десять я выдвинула теорию: путешествовать во времени можно, но только в прошлое. Потому как оно уже есть, состоялось, стоит себе там в консервной банке.

Отец почесал голову:

– Да нет же. Наоборот все совсем – можно только в будущее и только в один конец.

Вот как он мне это пояснил: ты прыгаешь в ракету и летишь туда, где время течет иначе. Возвращаешься прежним – для тебя там прошел, скажем, месяц, а на земле минуло двадцать лет. Ну или пятьдесят, тут уж как повезет. Все постарели, а ты как огурчик. Здорово, да?

Ничего это было не здорово, а очень даже грустно. Возвращаешься, а все, кого ты любил, уже померли – никто не ждет. Я вспомнила сказку «Горячий камень» про деда, который отказался вернуть молодость. От того, что время – пущенная стрела, меня и накрыл первый ужас.

Почему вообще ребенка лет десяти так волновали путешествия во времени? Дело в том, что я будто с первых дней жизни ощущала, будто везде опаздываю. Те люди, которые меня восхищали, очаровывали, влюбляли, все или были мертвы, или перешли в иное качество.

Представьте: закатное солнце освещает крошечную воронежскую квартирку, а там сидит с плеером и плачет девочка – плачет оттого, что Сережечка Есенин умер, и больше никогда его не будет, и не полюбит он бедную Галю Бениславскую, которой тоже не будет никогда. Оплакивала я смерть Сергея Бодрова – младшего (и до сих пор в глубине души верю, что где-то в горах он, потерявший память, уже пожилой, ест шурпу и пасет любимого ослика). Дейв Гаан образца 1993 года мне понравился в 2016-м, Лимонова я оценила по достоинству в 2022 году – и всё так, везде я хоть на годик, да опоздаю. Завеса смерти ужасна, потому как непроницаема и неотменяема – никаким усилием воли, никаким желанием.

Да, еще был Андрей Миронов. Иногда мне снится, что я зимой бреду к служебному выходу Театра сатиры, останавливаю Миронова – мрачного, в дубленке. Это последний год его жизни. Что-то лепечу, говорю, что надо лечиться, остановиться, не ехать в Ригу и все такое. Он только машет рукой, раздосадованный, – он знает, но настолько устал, что, пожалуй, согласен на смерть.

Небытие Миронова как-то отзывалось тишиной в верхушках деревьев, скорбной складкой на лбу учительницы географии (они с Мироновым были похожи: глаза голубые, как глобус), тихо шуршащим телевизором – а потом и праздником, и домом. Его вчерашнее – вот только что же был жив! – присутствие пронизывало все. Это и я дома под елкой – а он танцует и поет свой «Остров невезения» (и никто еще не знает, что этот танец месяцами ставил Миронову его брат, балетмейстер Кирилл Ласкари). Это и я далеко-далеко, в какой-нибудь очередной стране, слушаю «Падает снег на пляж»: «От сердца к сердцу мост, от сердца к сердцу». «Он устал, ему невмоготу», – пишет Егорова про тот период. А он поет.

Как-то я попыталась объяснить феномен Миронова британцам, уложить в пять минут. Во-первых, там была legend has it[81]: рождение и смерть на сцене, идеально закольцованная судьба. Во-вторых, трагическое несоответствие внешнего и внутреннего, маски и роли: внешний лоск и скрытая под одеждой болезнь, усталость, распад, смерть. Комическое амплуа – и трагическое мироощущение, бесконечное недовольство собой, неизбывное одиночество, ненасыщаемая жажда любви – и отвращение к липучим ее формам. В-третьих, трудолюбие: петь без музыкального слуха, танцевать так, будто ты невесомый, репетировать и оттачивать каждый слог роли, каждый полужест.

– You have a strong tendency to make lists[82], – заметил один из слушателей. – Это нехорошо.

– No, actually that guy, Mironov, is quite impressive, – заметил другой, добрый Оуэн[83].

– Я очень интересуюсь историей ГДР, – сказала ведущая курса. – Это все любопытно.

Тьфу.

ЛЕНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 155/1

Мне часто снится сон о доме. Это крошечная комната на Ленинском проспекте, где я провела первые пятнадцать лет жизни. Я так часто говорю о ней, что это стало формулой нищего детства, но все же эта скупость пространства определила меня, задала мне форму: сутулящуюся, стремящуюся занимать как можно меньше пространства, найти тихий уголок, желательно с креслом и книгой. Сюжеты снов варьируются; последние годы я просто нахожусь там одна, без мебели и ремонта – смотрю в окно, сплю, работаю.

Район называется Железнодорожный: завод пластика (бабушка там работала и приносила мне красные сита, «ситы»), дорога на юг (постоянно слышны поезда, уютный летом и тоскливый зимой стук колес), еще лес. Два дома-близнеца, корпус второй и первый, разделяло кафе «Северянка», витые советские буквы. Там подавали бутерброды с заветрившейся икрой и стопарики водки, каждую субботу гремела свадьба, и жених традиционно бил кому-нибудь морду, и кровь из носов текла на снег. По субботам невозможно было ни выйти гулять, ни спать по ночам. Отец высовывался из окна и орал, в ответ слышался пьяный смех с хрюканьем.

Комната досталась родителям от спившегося композитора. Папа говорил, что вся она была в грязных нотных тетрадях – и они тоже почему-то были в крови, и стены подъезда частенько были заляпаны кровью. Ничего криминального или романтичного, как может подуматься; просто люди в тех местах не очень-то дорожат собой, пускай вытекает что хочет. Колдыри да колдобины.

Не было большего счастья, чем проснуться в этом кресле весной, когда школа во вторую смену, – взять новую книгу и зачитаться, рискуя опоздать. Не было большего счастья, чем накрываться ночью с головой, пряча под подушкой первый кассетный плеер. Я тогда умела мечтать как-то в красках, проживать всей кожей сценарии, которые тут же надумывала. Годам к пятнадцати сценарии начали цвести наивной эротикой – там появились разные красивые певцы и артисты.

Вокруг этого дома как-то хитро устроена моя память. Когда я думаю о первой любви, то перед глазами картинка пустыря за кафе «Ратуша». Ничего связанного с любовью тут не случалось: однажды одноклассница принесла шоколадку в благодарность за сочинение, которое я ей написала; в пять лет я присутствовала здесь на суде – судили некого Эдюху за кражу магнитолы. Еще раньше мне купили тут книжку «Калиф-аист» с глянцевыми голубыми страницами.

Одиночество есть фойе Дворца пионеров, бывшая девушка некого парня – другой пустырь за ларьком «Роспечать». Таких локаций очень много, назначаются они случайно, вспомнить их и составить некую карту трудно.

Более того, когда я наведываюсь в город и хожу по этим самым местам, они не вызывают во мне тех образов, в обратную сторону ничего не работает. Не вызывают они и умиления или ностальгии – места, как и люди, живые, они развиваются. Присвоить их невозможно. Как нельзя, скажем, засунуть ребенка обратно в лучшую подругу и пойти с ней за школу обсуждать, с кем останется Баффи в сериале. Нельзя вернуть вот тот ларек, выкосить траву, выкупить ту квартиру и досконально восстановить в ней ремонт. Я, наверное, очень боюсь пущенной стрелы времени, иначе бы давно не фантазировала. И мне больно, что воспоминания нельзя проиграть еще раз, и еще раз, и еще раз

я не иду по снегу из театральной студии

я утром в каникулы не открываю дверь подруге, мы не сидим на подоконнике и не мечтаем о будущей сладкой жизни

Людмила не плывет ко мне с кувшинкой

я не держу в руках горячий хлеб из сельской пекарни

я не еду на велосипеде по примятой траве

я не испытываю и той боли, и того ужаса, который испытывала, – но ужас стирается под натиском моей нынешней силы, а детский восторг – нет

Природа фантазии вообще такова – она создает нерешаемые уравнения.

ДОМ НА УЛИЦЕ ПЕРЕВЕРТКИНА

Август 1999 года, прошлое тысячелетие. Я еще не хожу в школу, я сижу на кухне у моих городских бабушки с дедушкой. Стол каштанового цвета и табуретки. На подоконнике расстелены газеты, и от них идет запах типографской краски. Еще мне купили в тот день игрушку Микки-Мауса: у него длинные ноги, которые скоро разойдутся по шву, и оттуда будет лезть желтый поролон. Пахнет укропом и сухим степным воздухом, надвигающейся осенью.

В том и прелесть этого момента: он никуда не течет, он лишь картинка, он безопасен. Я не знаю, что случится годом позже (в дом придет посторонний человек, и идиллия рассыплется). Не знаю, что во мне уже болезнь, от которой я чуть не умру через пять лет. Недвижимый мираж, только запахи: сушеный укроп, поролон, степной сухой воздух, августовская пыль плывет по бабушкиной кухне.

«Я не смог быть тебе хорошим мужем, потому что структура мечты и реальности принципиально разные, – скажет мне мой бывший муж. Реальность – линейна, мечта – фрагментарна, типа как калейдоскоп».

Он нечасто бывал прав, этот высокий циничный человек, настоящая черная дырень, но в тот момент – думаю, был.

ШЕСТАКОВ ЮРТ

Детство распалось на мельчайшие кусочки: потолок в нашей первой квартире, запах вареной сгущенки, грозовое облако над селом, где жили другие мои бабка с дедом, родители отца. Странные люди, тревожные, жесткие, меня они, может, единственную во всем мире любили. «Настюлечка-внученька» – так звала бабушка. Там, в деревне, я пряталась во времянке (что-то вроде летнего домика) и ныряла в подшивки журналов «Костер» и «Пионер». Гармония, которой уже тогда не было в реальности, находилась там: надо было всего лишь закаляться, соблюдать режим, хорошо учиться и уважать старших. Там хороших детей поощряли, а в городской реальности – били за школой в четыре.

Много часов я провела во дворе у бабушки, рассматривая кисти рябины и мечтая, как первого сентября я вернусь в город и жизнь изменится. С годами мечты приобретали характер романтический: я уже думала, как вернусь красивая в класс, и какой-нибудь Никита откроет глаза, и будут у меня подруги лучшие, и вообще, и вообще…

Распад реальности и мечты уже тогда был глубоким: я не могла просто жить, жить здесь-и-сейчас. Это даже казалось глупым.

Через дом в селе жила Нина. Она была старше меня на год, и предполагалось, что потому – умнее и рассудительнее. Внешне мы были как сестры: темные волосы, карие глаза, только я – лопоухая, а у нее – носик с орлиными, приподнятыми ноздрями. Придавал ей какое-то властное выражение. Такой же нос был у ее старшего брата, Ильи – только что Илья был русый, краснощекий, крепкий парень. На Есенина похож.

Нинка и Илья все время дрались. Когда он слишком долго играл в «Денди», Нинка подходила и совала ему в нос свою ногу:

– Нюхай мою пятку, нюхай мою пятку, нюхай мою пятку, нюхай мой пятак!

Взбесившись, Илья ловил ее, запихивал в угол и делал то же самое, только:

– Нюхай мою жопку, нюхай мою жопку, нюхай мой жопак!

И победно уходил, унося «Денди» под мышкой. Нинка ревела.

Они оба были кровь с молоком, деревенские сильные дети. Прыгали с тарзанки, загорали до черноты, могли съесть тазик пирожков за раз. Моя бабушка звала Нину и сажала со мной за стол – чтобы я смотрела, «как надо есть». Нина потихоньку закатывала глаза, но ела из вежливости.

Я упиралась, и тогда наставало время дистрофиков. Бабушка распахивала гремящий стеклами книжный шкаф и доставала медицинские книги деда. Там были черно-белые фотографии детей с дистрофией: торчащие ребра, прилипший к спине живот, глаза вот-вот вывалятся из орбит.

– Ты вот так хочешь? Вот так же хочешь?

Нина, извинившись, вспоминала, что надо повыдергивать какую-нибудь морковь, и делала мне знак, что ждет за калиткой.

Где-то рядом тетка Людмила моется в летнем душе и мурлычет. Она готовится к чистой жизни, где уж не будет запоев: достает красивые вещи, прихорашивается. Просит палочкой нарисовать что-то на загорелой спине, сделать «рельсы-рельсы».

У меня осталась от нее книжка французских сказок, которой она очень дорожила. Страшных и изысканных. Больше ничего, ничего не нажила Людмила.

ДВОРЕЦ ТВОРЧЕСТВА

В пятницу вечером мы с мамой идем в паб «Гвозди». Это очень дешевое и странное кафе, где подают закуски к пиву, но маме нравится. Я довольствуюсь чесночными гренками.

Из-за барной стойки мне машет кто-то: я узнаю Катю. Мы вместе ходили в театральную студию и близко дружили. Вместе сидели у реки и мечтали, как уедем в Голливуд, ставили всякие этюды. Зимой я приезжала к ней в гости – Катя с родителями жила в частном доме, – мы варили пельмени и вызывали духов с помощью ватмана и иголки. Я вызвала тетку. Тарелочка ездила под пальцами, даже когда Катя вышла из комнаты. Было жутко. Но ничего тетка, немая, мне не сказала.

Катя была любопытной. Она много и с упоением читала и писала прекрасные сочинения, интересовалась историей, делала умопомрачительные коллажи. Она была острой на язык, переписываться с ней было одно удовольствие. Легко проникалась чужим горем, тряслась от гнева или плакала. Влюблялась в недоступное, очень. Однажды ей долго писал парень невозможной красоты, дерзкий, «мой мистер Дарси». Потом я заметила мистера Дарси в школьной столовой – только звали его Олег, а не Дмитрий или как там. Выяснилось удивительное: фотографии Олега присвоила девушка Надя, и писала Кате тоже она, и вообще, и вообще…

Катя подходит ближе – на ней фартук официантки. Катя принимает заказ и делает мне знак подойти к служебному выходу. Я покорно иду. Катя обнимает меня и закуривает.

После театральной студии Катя поступила на актерский факультет здесь же, в Воронеже. Мастером курса был наш студийный преподаватель. Это не спасло: по надуманному поводу Катю отчислили после первого семестра. Восстановиться не получилось, поступить в другое место – тоже. Некоторое время еще Катя мечтала об Америке и копила деньги. Тут связь наша оборвалась: я уехала в Эстонию, она завела другую компанию.

Америки не случилось, объяснила Катя. Случилась внезапная смерть матери и долги на похороны. Случился затяжной конфликт – вплоть до драк – с отцом. Случилась съемная квартира со случайным парнем, тоже официантом. Так Катя и застряла в «Гвоздях», в Воронеже, в лимбе.

– Может, у тебя получится, – сказала она на прощание. – Со мной дело конченное.

Из всех людей, которых я знала в юности, Катя меньше всего походила на человека, которого размажет жизнь. И не заслуживала она этого, и сильной была, крепкой, злой. Но – вот. Я шла домой и оплакивала ее, планы на «Табакерку», на Голливуд, на богатство и шикарное все: снимки, шмотки, мужчин. А впрочем, плевать на мужчин – все мы хотели играть, играть, играть, блистать на сцене. Я не стала актрисой – но редко жалею об этом. У Кати и плана «Б» не было, и план «А» провалился.

Люди оказались вообще далеко от моих фантазий. Наполненная жизнью, наливная, сияющая, уверенная в себе Аня вдруг заболела анорексией и растаяла в какой-нибудь год. Нет, она выжила – но прежней уж никогда не стала. Другая моя подруга сошла с ума. Кто-то яркий засел в тихой домашней гавани. Мальчик Ваня, которого прочили в президенты, ушел в лес строить себе хижину – у него нашли шизофрению. Все рассыпались, стали обычными, я понимаю. В конце концов, почти все мы – дети из провинциальных малообеспеченных семей; с чего бы ждать от жизни подарков?

Но что-то детское во мне постоянно прорабатывает другие варианты для себя и для них; жизнь и мечта не могут расходиться так сильно. Гимн России смеется над нами: для мечты тут запланирован один простор, для жизни – совсем иной, больница, ПНД, «Пятерочка», паб с разбавленным пивом.

ПЛАТОНОВСКАЯ ГИМНАЗИЯ

Мальчик кормит колбасой черепаху. «Сдохни», – шепчет он и улыбается.

Крошечный, весь состоит из злости. Черепаха укусила его на прошлой неделе. Кто-то подшутил, что пацан постепенно сам превратится в черепаху: шея станет морщинистой, горб вырастет по чуть-чуть. Как он кричал!

В гимназию я пришла из другой школы – такой, где изгоев вывозят в лес и заставляют копать могилу. Ну, в шутку. Там все время просили деньги на шторы, а штор никаких не появлялось. Было голодно и страшно. Физкультура еще пять раз в неделю.

Я пришла в кабинет к завучу Платоши – проситься, чтобы взяли, – и оробела. Повсюду стояли кожаные диваны, и никто не трясся над ними. Еще проекторы, живой уголок и всякие другие атрибуты красивой жизни. Платоновская гимназия пахла раскаленной синтетикой (глажу форменный галстук), цветущей водой (находилась на набережной), сладчайшими духами моих одноклассниц. Плохим рэпом, который тогда был в моде. Поцелуями под лестницей. Интрижками: здесь мало дрались, но придумывали изощренные, изысканные даже издевательства. Когда у парня обсыпало лицо, его девушку прозвали Веселой Молочницей. Неизвестно даже, кто был более жесток: быдло из моей первой школы или избалованные девицы гимназии.

На выпускной мне сшили платье с корсетом, в котором я чуть не задохнулась. Маленькие креманки с салатом оливье. Песня Ивана Дорна «Стыцамен», проигранная семь раз за час.

Я не жалею о гимназии: в конце концов, ни с одноклассницами, ни с учителями я не держу связь. Я тоскую по ощущению праздника и тайны, которое всегда там было.

ЭЛЕКТРОНИКА

Райончик в Воронеже. Кусок земли, куда надо добираться в особенно неудобных пазиках, через лес, через какие-то раздолбанные мосты. Ездят туда обычно с теплыми сумками, в которых суп, пижама, книги Дарьи Донцовой – полный пакет заботы о слабом; всю инфраструктуру района составляет треугольник «роддом – больница – морг». Теоретически на «Электронике» можно провести всю жизнь, никогда не выезжая за пределы.

Одноклассница как-то позвала меня туда погулять. Был май, пахло костром, шашлыками. Мы сидели на бетонных блоках, и она рассказывала страшилки: на одну девочку вот тут упала береза, хоронили ее в подвенечном платье (южнорусский жуткий обычай). Обсуждали тоннель – общеизвестную страшилку: будто бы под землей между больницей и моргом прокопан тоннель, по которому возят трупы. Одноклассница моя облизывала пальцы от чипсов и страшно вращала глазами. На прощание она так расчувствовалась, что дала мне переписать новый диск Павла Воли «Респект и уважуха».

Это был единственный мой веселый визит – до и после меня привозили в «Электронику» на скорой. Помнила я мало: было больно, больно, больно, БОЛЬНО. Разрывали живот последствия старой операции, в кишках тогда сосредоточивалась вся моя сущность, душа, если хотите, и я превращалась в обезумевшего, отупевшего раненого зверя.

День на пятый боль уходила. До того санитарочки, которым родители совали купюры, делали уколы обезболивающего пополам со снотворным. Я засыпала невпопад, и ничего мне не снилось – а открыв глаза часа в три ночи, маялась до утра. Думала всякое, смотрела в окно.

В больницах нет занавесок, вот что. Голые окна слепо лупятся на соседнее здание – а там здоровые сильные люди, защищенные мягкими шторами. Пьют чай, спят крепко, целуются. А мы? В палате было шесть коек, но каждый плавал в своем одиночестве, выяснял отношения с телом-предателем. Что тебе другие люди, когда с собственным телом не договориться, когда оно подводит, мешает, причиняет адские муки? Даже бог тут не пригодится, он устраняется будто. Предписывает только не трогать тело, не избавляться от него, дефектного.

Так вот, день на шестой я сидела ночью в коридоре и ела творожок «Агуша» – единственное, что мне разрешали. В другом конце коридора вдруг выкатилось что-то белое, громыхала накрытая простыней каталка. Санитарочка остановилась у грузового лифта. Меня в нем тоже как-то возили на процедуры, но никогда не накрывали, а уж тем более с головой. Так я пойму, что страшный тоннель к моргу, вероятно, и вправду существует.

(Через пять лет в «Электронике» умрет бабушка. Тогда мама, забиравшая тело из морга, подтвердит: там пахнет сладкой гнилью и формалином, там и вправду есть тоннель. А отец как-то обзовет больницу, нехорошо. «Душегубка», что ли.)

Еще раз я была там, продавая губные помады. Мне нужны были деньги, я нашла на улице объявление. Приехала в назначенный час за цирк, в стеклянный бизнес-центр: в кабинете стояли стол и самые дешевые шкафчики. Работа заключалась в том, чтобы продавать тестеры косметики. Мне и еще двум девицам выдали брошюрку.

Через неделю я вернулась в тот же кабинет с вызубренными правилами типа «Никогда не использовать частицу "не" в разговоре с будущим покупателем». Тихую курочку сменила огромная женщина с белой косой и в очках. Из босоножек торчали большие пальцы с перламутровым лаком на ногтях.

– У нас на тебя большие планы, – мурлыкнула она, наклоняясь. – Станешь менеджером, если будешь хорошо работать.

Моими точками назначались «вьетнамский» рынок, пахнущий резиновыми шлепками, автомойка и шашлычная «Госпожа Удача», а также больница «Электроника».

Начала я уверенно с рынка.

– Меняю три шариковые ручки и сто рублей на блеск для губ, – объявляла я задорно, но шепотом. Торговок побаивалась. Я вообще людей боялась, но отчаянно нуждалась в деньгах и строила всякие планы: как я разбогатею, что на них куплю.

От меня отмахивались, посылали подальше, если не собираюсь ничего покупать, просили не мешать торговле. Наконец одна женщина, торговка стрингами, попросила показать блески.

– Херню какую сейчас впарит, – предупредила соседка. – Ты поосторожнее.

– Да погоди ты, – отмахнулась стринговая. – Девочка хорошая, маленькая. Есть ручка шариковая?

Ручек ни у кого не нашлось. Я снизила ставку до одной ручки и сторублевки – вложу ручку сама, ладно. Торговка мялась. Я снизила ставку до пятидесяти рублей. Наверное, я была подозрительно жалкой, потому что она внезапно разозлилась.

– Ой, всё! Иди давай, не мешай.

– Но почему? – попробовала упираться я. – Мы же почти закончили.

– Ты что, не слышала? Давай проваливай, девушка.

Я расстроилась и тут же поехала на «Электронику». Вспомнила своих соседок по палате: работницу налоговой Каркушу, молодых девчонок, которые на досуге листали каталоги Avon. Должно получиться, больница большая.

Я легко минула проходную, поднялась на четвертый этаж, в гинекологию. Наверное, в моей голове женские болезни проходили тогда как что-то очень легкое, блажное. Но никого легкого и веселого я там не увидела: некоторые палаты были закрыты глухими дверями, другие пустовали.

С кульком помад я преодолела себя и пошла на пятый этаж – в переломы. Там была как раз открыта женская палата, девушки и женщины тихо переговаривались о чем-то.

– Тебе чего, дочка? – ласково спросила бабушка с перебинтованной ногой. – Ищешь кого?

Мне стало жгуче, адски стыдно. Я спросила, не нужны ли им старые журналы – почитать. Они сказали, что пока всего хватает. Бегство мое было позорным, и на следующий день помады я сдала.

В бизнес-центре, пока ждала великаншу c перламутром, я встретила других девочек, которые хотели попробовать силы в маркетинге – так называлась продажа ворованных образцов. «Ужас, – сказала я честно. – Не ходите, вас заставят ездить во всякие больницы и тревожить людей».

Великанша была расстроена моим уходом. Поинтересовалась, не разбила ли я тени «Шанель» – а то часто из-за этого увольняются. Пожелала удачи, заплатила пятьдесят рублей, «честно заработанных». В «честно заработанных» слышалась насмешка.

Выйдя из бизнес-центра, я почувствовала такое облегчение, какое, наверное, испытывает оправданный в зале суда. Хотелось дышать, хотелось долго-долго гулять, веселиться. Черт с ними, с деньгами.

Уже на остановке у меня зазвонил телефон. Шипела великанша:

– Язычок свой надо уметь в жопу засунуть! Мы тебя сейчас же вносим в черный список работников, и больше тебя никто и никогда на работу не возьмет, ты поняла меня?

К концу фразы она уже сорвалась на крик.

– Ага. Хорошо. Заносите. До свидания, – пролепетала я.

Только минут через пять я догадалась, о чем она: надо было меньше предупреждать новых работничков в коридоре. Сердобольная Настя! Кажется, на меня было больно смотреть. Я была красная, как помидор, и еле сдерживала рыдания. Это ощущалось так: влиятельным людям я, тринадцатилетняя, перешла дорогу и НИКОГДА и НИКТО больше не возьмет меня на работу в этом городе. НИКОГДА и НИКТО. «Брешет, наверное», – утешала меня какая-то часть мозга. Рыдать хотелось все равно, люди смотрели.

– Да не переживайте вы так, девушка, – сказал какой-то мужичок. – Образуется.

Мне стало еще хуже и стыднее. Я вышла из маршрутки – порыдать в каком-то дворе.

Возвращение на «Электронику» случилось внезапно: моя лучшая подруга родила и переехала в квартиру возле роддома. Второе произошло случайно: ничего не ведая, еще будущий муж взял квартиру в ипотеку. «Удобно», – сказала подруга.

И вот мы сидим на кухне, рядом лежит маленький новый человек. Внезапно я чувствую чей-то взгляд: из кухни видны странные голые окна, подсвеченные электрическим светом. Здание большое, несуразное, как корабль.

– Что это? – спрашиваю я. – Больница?

– Ну да, – отвечает Лера. – С этой стороны, а слева – роддом, чуть дальше – морг.

Бессонные ночи, когда я рассматривала дом напротив со счастливыми людьми, которые ничего не знают обо мне и моем страдании. Выходит, теперь я оказалась по ту сторону. По счастливую, мирную сторону, где пахнет детской смесью, где есть свобода – и иллюзия того, что ты властен над своим телом. От смерти к жизни, примерно так.

Под нашими ногами из тоннеля стягивались в морг тела – маленькие из роддома, старые из больницы. Никто, кроме сопровождающих санитаров, еще не ходил в обратном направлении. «Душегубка».

Я передернула плечами и закрыла шторы.

РАТУШНАЯ ПЛОЩАДЬ

Играет грустная и мягкая мелодия, dipped headlights[84]. Я еду в ночном автобусе. Неважно куда: это я возвращаюсь в Тарту из Петербурга, это я возвращаюсь в Тарту из Риги или Вильнюса, это я просто ездила в молл за шмотками и еду в общежитие. Важно ощущение: приключения, предчувствия тех лиц, которые в экстремальных условиях становятся родными быстро-быстро-быстро.

Я, выброшенная впервые из дома, познала тогда ностальгию в полной мере. Зимними ночами долго смотрела самые идиотские сериалы (но русские), ела торт «Наполеон» (русское). В Эстонии не происходит ничего. Мы смотрели с русскими подругами на окна моста, всегда одни и те же, и мечтали о всякой ерунде. Иногда к нам присоединялись грузинки. Мы пили чай и обсуждали мальчиков. От тоски мы все навертели влюбленностей. Я выбрала мальчика, похожего на Сергея Бодрова, – вот как скучала.

Когда я вернулась в слякотный русский февраль, то рыдала. Уже к марту мне снилась ратушная площадь, вся в цвету, и колокол нежный, и как я бегу на занятия с цветком; опершись на стол, курит профессор N; а потом вечерняя круговерть лиц на улице Рыцарской, в подвальном баре «Размазня», möku. Красивые, вечно молодые, вечно пьяные.

ДОМ НА УЛИЦЕ ИМЕНИ АКТЕРА

В шестнадцать лет сбылась мечта: у меня появилась своя комната. Родители наконец купили квартиру, и мы переехали на соседнюю остановку. Переезд был в феврале, и весь январь я ходила под окна будущего дома: когда, когда же? Там стояла очень красивая резная скамеечка, вся в снегу. Я так мечтала, изо всех сил. Я счастлива была.

Комната была вся зеленая поначалу, в страшных обоях. Мне купили угловой шкаф для одежды, поставили страшненький компьютерный стол. Постепенно все переменилось, и комната вдруг застыла в лучшем своем качестве. Я приезжаю год от года, я пишу эти строки здесь – и приветствует меня музей вещей. Выпускное платье, подвенечный наряд, портрет, сделанный другом, шар хрустальный. You have a strong tendency to make lists[85]. Когда особенно плохо бывает, я знаю, что могу на все плюнуть и сбежать в эту комнатку, к любимым вещам, к призракам юности. Я, может даже, перееду сюда однажды.

Маникюрщица моя, Тоня, когда слышит эту теорию, начинает повизгивать и гоготать:

– Сидишь мне тут лечишь! Никогда в жизни не усядешься ты на жопе ровно. Не такой ты человек.

Чем больше оставленного, тем больше сладкой ностальгии позади. Чем дольше сидишь в желанной тихой комнате, тем больше разочаровываешься и хочешь на волю.

АВЛАБАР

Дождь и какой-то избыточно черный вечер. У светофора меня встречает женщина с фиолетовыми глазами. Ее зовут Наталья, она сдает мне квартиру в маленьком дворике-палаццо. Муж Натальи гордится кондиционером: он показывает, как нагреть квартирку. «Будет Ташкент!» – обещает он.

Мы в Тбилиси. Я смеюсь.

Так начинается счастливый год моей жизни, хотя и безумный. Помню еду: хинкали из доставки, которые мне просовывал в окошко курьер, бесконечная консервированная кукуруза и шоколад. Я странно спала, странно гуляла, встречала много людей. Квартира казалась то маленькой, то слишком дорогой, то слишком шумной. Часто отключали электричество, или воду, или газ – а то и все сразу. Тогда я сидела, как парализованная, под одеялом и злилась на весь мир. Я и представить не могла, что будет мне сниться Авлабар: армянский базар, вечная дорога через мост, странный ухажер, имени которого не помню: он провожает меня вниз по лестнице, увитой плющом, он просит поцеловать – а я не делаю, я не хочу, я не люблю просьб. Я хожу в белом пальто по Тбилиси и скучаю по другим землям: иногда по России, а иногда по еще не изведанным. Поет мне Ираклий Чарквиани: «Синверебс! Синверебс! Мэ вэр гимлереб синверебс»[86].

«Иракли лавд Кетато соу факин мач[87], – рассказывает мне дружок, скручивая джойнт[88]. – Пока он был в другой комнате, Кетато перетрахалась со всеми его корешами. Наверное, он знал, но делал вид, что не знает. А потом умер от передоза. Но он ебаный гений, этот Чарквиани, Мепе – царь».

Потом я иду через лес к тбилисскому морю. Лес пахнет раскаленными сосновыми шишками, вода стоячая и теплая. Я слушаю Мепе и в парке Дедаэна перед его портретом, и на сухом мосту в окружении старых люстр и подстаканников. «Девушка, не трогайте фотографии! Их покупают коллекционеры за большие деньги».

Все, кто вовремя уезжает из Грузии, любят ее безмерно. Возвращаться – не то же, что жить.

СЕЛЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ

Надо бы кое-что уточнить: с детства я очень боюсь мертвых. Никогда не хожу на похороны, очень редко посещаю русские кладбища. Мне ничего этого не нужно, ушедший остается в моей голове – вроде как цифровая копия. Тетка Людмила – это запах приторных духов, который я чувствую время от времени, последний наш разговор в ноябре 2008 года: она просит о какой-то ерунде, я раздраженно отмахиваюсь. Может быть, песенники и вкладыши от жвачек, письмо немецкой девочке Ханне, фотография морячка – ее первой любви. Пространство вариантов сбывшегося и несбывшегося, незримое, очень-очень легкое присутствие.

Это не гранитный памятник на сельском погосте, ни за что. Это не стенания и вопли бабки за поминальным столом. Не фотография закутанной в черное женщины в гробу, гроб на двух стульях. Разговоры о раздавленной в аварии грудной клетке. Надпись «ЭТО ТЫ ТАК ХОТЕЛА», сделанная бабкой поперек фотографии. «Розу белую с черною жабой…» – приговаривала она про мужчин Л.

Но это, например, всплеск воды в жаркий день, ее оранжевый купальник, длинные ноги в царапинах. Кувшинка с мясистыми лепестками, которую она сорвала на том берегу. Она сидит у титана и поет песню, она моется в летнем душе. Это мы ходим выбирать ей помаду зимой, в мороз – а дома она недовольна. Ее письма, переписанный от руки текст арии Квазимодо, фильм «Жестокий романс», роман «Мастер и Маргарита», который она считает своей любимой сказкой.

– Будто ребенок, – говорила мама.

Мы как-то шли мимо фронтового кладбища в Воронеже. «Фу, пахнет», – сказала я. «Дурочка, – отозвалась тетка. – Ничем оно не пахнет, выдумываешь». Теперь я приношу – все-таки пересилив себя, – приношу ей искусственные цветы, втыкаю в песок на могиле, чтобы не унес ветер. Бедная, бедная Л., раздавленная фурой грудная клетка. Вдалеке громкоговоритель, как в фильме «Прикосновение». Все мертвые немы – но почему-то на сельском кладбище они ближе, что ли, они более строгие к исполнению ритуалов, требовательные. Возле могилы деда что-то кусает, колючка. Дома я смотрю в новости: ах, сегодня день медработника! Забыли, забыли. Он недоволен.

В Глазго после работы я иногда поднимаюсь в Некрополис. Ухоженные, элегантные могилы уважаемых горожан не вызывают во мне стремления бежать и срочно делать что-то на благо общества. Напротив, я думаю: вот смерть, абсолютный покой, неизбежный. Чего же теперь тревожиться? Все смешается в финале: детские мои ботиночки, мечты о Голливуде, скитания по городам и весям, любовь, страх, мерзкое желание «стать лучшей версией себя» – все ляжет со мною в землю.

Моя бабушка по отцу, Людмила Аркадьевна, мать той самой Л., была одержима похоронами. За много лет до этого события припасла она платье и узелок с деньгами, и памятник заказала без второй даты, и даже сколотила гроб. Два гроба, ее и деда, лежали друг на друге во времянке – в той самой времянке, где я провела чудесные часы в детстве. Теперь, взрослой, мне было боязно даже ходить мимо.

Перед самой смертью она отвлеклась. Отец провел в сельский дом интернет и потихонечку приучал родителей пользоваться. Первым освоился дед. Он звонил отцу по городскому телефону и строго спрашивал: «Сергей! Где шары?» Под шарами имелись в виду ярлыки рабочего стола. Потом дед научился искать статьи про плодожорку, жуков и деревья. «Тебе никогда этого не постичь», – гордо бросал он бабушке. Отец смеялся над ними и говорил, что старики как дети.

Бабушка открыла цифровое бессмертие: ее захватили соцсети, болтовня с подругами юности, которых она нашла. Больше ей не хотелось уходить, кажется – тут-то она внезапно и умерла в больнице, после инсульта. Был ковидный год, и все ее приготовления, все фантазии о пышных похоронах – ведь ни свадьбы, ни красивого дня рождения никогда у нее не было – ничего не сбылось. Соседи побоялись вируса, гроб стоял на двух стульчиках в саду. Отец рассказал, что летали белые лепестки какого-то дерева, прямо ей на лицо. Бедная, бедная бабушка. Гроб закрыли, и навсегда она осталась в ненавистном селе.

Несколько лет спустя я брожу ночью вдоль моря в Батуми. Иногда вспыхивает молниями горизонт, но море тихое, величественное. Я думаю о них: как мало хорошего видела бабка, как ужасно, кроваво и страшно прожила жизнь тетка. Мне кажется, что и они меня видят откуда-то из бесконечной темноты горизонта.

Когда сельский дом опустел, отец начал разбирать вещи. Дед хранил все, и всего у него было по два: два чемодана, набитых советскими купюрами (вдруг снова войдут в оборот), две радиолы, две видеокамеры, две бормашины, аппараты для выжигания по дереву, пилы, станки… Ничем из этого он не пользовался – но в радиоле вдруг нашлась катушка. Отец изобрел способ послушать запись: детский крик, возня и вдруг – молодой, чистый бабушкин голос, по-казачьи жалобный. То не бабушка моя, а еще выпускница пединститута Люся Алейник, которую учили играть на домре:

Ветка чуть качается, дождик не кончается,

С нами старый скворушка до весны прощается.

Мы с отцом сидим под навесом, за столом. Вдали на стадионе мальчишки гоняют мяч, кружится над керосиновой лампой мотылек. Я вспоминаю другую песню не песню, странную композицию. Исполняет ее академический хор, ясно и скорбно.

Женский голос начинает высоко:

Скажи, скажи, голубчик,

Скажи, кудрявый чубчик,

Где ты живешь?

Что ты поешь?

Что не заснешь?

Долгая пауза, нарастает темный перезвон, и отвечает мужской тенор:

Нигде я не живу.

И песен не пою.

Я все думаю,

думу думаю,

Никак я не усну.

Плакать хочется не по мертвым, а по тому невыразимому, что ушло навсегда – вот из-за этого стального слова «навсегда», как в детстве.

Крест на храме Рождества Богородицы из золотого становится черным. Под ним памятник неизвестному солдату, белый и печальный. Я боюсь его с детства и никогда не подхожу близко. А вот в церкви была много раз: каждое воскресенье, в платке, била поклоны в сосновый пол. Пахло ладаном, печалью, вечностью. Людмила приходила исповедаться, ела просвиру и плакала. Потом, в ноябре две тысячи восьмого, поп прочтет над ее телом проповедь – о том, как важно вовремя остановиться.

Хрустальный колокол спрашивает, а медный отвечает темно:

Положу под крылышко голову

И сладко так засну.

А-а –

а-а –

а-а-а.

Засну.

Отец качает головой.

– А что это?

– Колыбельная, – отвечаю я.

– Страшная какая. «Петька, ты где?» – «Нигде».

Мы оба молчим. Папа опрокидывает поминальную стопку.

Что думала Л. в последний момент? Успела ли оглянуться? Смерть не вяжется с родными людьми, ибо она как будто слишком грандиозна для них; им теперь открыта величайшая тайна, которой не знаешь ты. Представляется длинная-длинная галлюцинация и выключение в конце, как расстроенный телевизор. Хочется верить в другое – что есть место, где много людей, которые тебя любят и ждут. Или все же мешанина из чужих слов и картинок, ложных воспоминаний, заблуждений, отражений. Я много впитала. Бояться, наверное, нечего. «Пожалуйста, оставь мне этот рай».

Демон ностальгии портит то, что называется настоящим – но ведь настоящего никакого и нет. Зато он дарит бессмертие, счастье фантазировать о прошлом. Существа без этих накоплений, наверное, растворяются после смерти быстрее, проваливаются в сито небытия мирно, ни за что не цепляясь. Нам же предстоит долгий синий мираж.

Все это, впрочем, неплохие опции. Если бы только мы могли выбирать.

Сноски

1

Мы никогда не ошибаемся, постоянно мечтая об ином пути.

2

Триста арагвинцев (груз.).

3

Мальчики, парни (груз.).

4

Хлеб (груз.).

5

Дети (груз.).

6

«Не хочу! Нет!» (груз.)

7

Является наркотическим веществом и запрещена на территории Российской Федерации.

8

Сломанный, корявый (англ.).

9

Пахнуть как рай (англ.).

10

Так ты доволен своей жизнью? (англ.)

11

Здесь: очень крупные ссоры (англ.).

12

Ты моя (англ.).

13

Междометия грузинского языка.

14

Вина – бесполезное чувство (англ.).

15

Мальчики, парни (груз.).

16

Работает на американскую компанию (англ.).

17

Какая красивая музыка (англ.).

18

Всё прояснили (англ.).

19

Спасибо, большое спасибо (англ.).

20

Прежде всего я хочу, чтобы тебе было хорошо (англ.).

21

Является наркотическим веществом и запрещена на территории Российской Федерации.

22

Ты все еще на меня злишься? (англ. искаж.)

23

Здесь: крутым, нереальным (англ.).

24

Очаровательный (англ.).

25

Я знаю, что сделаю, а потом приду за тобой (англ.).

26

Здесь: серьезная драка (англ.).

27

Чичилаки – символ Нового года в Грузии, изготавливается из стружки орехового дерева.

28

Привет, как ты, я скучаю по тебе (англ., искаж.).

29

Сталин был грузин? А почему фамилия русская? (англ.)

30

Вот почему ненавижу (англ.).

31

Так ты в Тбилиси? И не написала мне? Видел тебя вчера в метро. Очень хорошо! Ладно, удачи. Почему? (англ.)

32

Теперь я счастлив (англ.).

33

Любовь (груз.).

34

Мне надо идти (англ.).

35

Вот три Марии, мои лучшие друзья (фр.). (Ария Квазимодо из мюзикла Notre-Dame de Paris.)

36

Не бойся: я тебе все поясню, как ты любишь.

37

Там их два возле Саратова, Маркс и Энгельс. Так и называются. Ужас, да?

38

Вся провинция живет так, Овсянкин: поезжай в какой-нибудь город, только не на литературный фестиваль. Возьми там трамвай, поисследуй район, где раньше пыхтел во все трубы завод. Я тебе и так скажу, что ты там увидишь: ларек с цветами, куда требуется продавец на график 7/0, старух, которые продают заветрившийся чеснок, увидишь бродячих собак и свалки за гаражами. Моя мать работала кассиром в таком городе. В гимназии, где я училась с овсянкиными типа тебя, у меня отобрали дневник и написали поперек недели: «Мать кассир? Вот повезло так повезло!» Я помню слово в слово, до сих пор. Сейчас та девка занимается журналистикой, кажется. Типа как ты литературой.

39

Жизнь не «покидала» его, он не «растворился в воздухе», он не оставлял ран или там травм на мальчуковом сердце – он просто взял и умер.

40

Перевернутые стулья, запах тряпки и мокрых дощатых полов, ликование долгожданной свободы. Не знаю, бывало ли с тобой что-то такое – наверное, было когда-то, да ты забыл.

41

Потерпи, там про любовь дальше.

42

Бедняки очень любят гречку и постоянно жарят свой вонючий и влажный репчатый лук, который высаживают на подоконнике.

43

Они также плохо жрут и часто умирают от сердца. Еще имеют свойство курить и работать на вредных работах. Сосудики их забиваются, всякие там тромбы отрываются ой как не вовремя. Единственное достоинство бедняка, пожалуй, в том, что он не особенно держится за свою жизнь и умирает спокойно. Не знает, понимаешь, что там: чернота, или райские кущи, или опять проходная завода, – а не отказывается умирать. Рабский, рабский народ. Моя тетка как-то погибла в автокатастрофе. Потом она снилась матери и передала письмо. В письме рассказывала, что они там работают. Они и там работают, представляешь? Даже про чистилище нельзя написать ничего, кроме соцреализма.

44

Ну чуть-чуть осталось.

45

Ты-то бы ничего не кинул, даже не поясняй. Я боюсь каждый раз, улетая, что некуда будет вернуться: это, представляешь, как если бы у тебя, Овсянкин, отрезали задницу. Оно-то, конечно, тянет к земле и мешает жить – да без этого никак нельзя. Даже в заднице кровь твоя, понимаешь.

46

Разница между деревней и селом не очень большая: в селе есть всего-навсего церковь со школой, а в деревне ничего этого нет. А впрочем, я знала людей, которых крестили и учили в деревне: моя одногруппница Маша была умнейшая девочка в замшевых туфлях (знаю, тебе это понравится). Мы с ней бегали покупать помаду в торговый центр, а потом она уезжала на выходные в деревню. Она еще встречалась с пареньком, которого звали Игорек, через «г» фрикативную… ну, это такая, на выдохе. Как ты назвал бы это? Обожаю эту «г».

47

Это еще не та история.

48

Они говорят так, что я могу поделать!

49

Ты сейчас уписаешься от восторга: я делаю реверанс в сторону Сюзан Стюарт и ее работы «On longing». «Here we see also the introduction of the metaphor of texture. From the child's original metonymic displacement to the love-object, the sensual rules souvenirs of this type. The acute sensation of the object-its perception by hand taking precedence over its perception by eye-promises, and yet does not keep the promise of reunion», – пишет она. Необязательно вникать, пара строк по-английски должна быть в каждой уважаемой книге.

50

Да, вот теперь та история!

51

Ох уж эти соцреалистичные развлечения!

52

Ох уж эта сельская интеллигенция!

53

Надо бы тебе Гоголя почитать – он тоже, конечно, не такой жеманный и воздушный, никакой и безликий, как тебе нравится; там много сала и крови.

54

Водить приятно под четкий ритм. Еще приятно не напрягаться. Впрочем, я знавала и дальнобойщиков с кассетами группы «Пикник» (это тебе, пожалуй, не интересно) и Александра Вертинского (а? понесло французской булкой немножко?). Но в общем, дальнобойщики – это такие роботы с железными задницами, чтобы ты понимал.

55

А ты, кстати, читал? Нет, не там, где Гузеева бездарно упала на палубу, захватав перед этим все окна кают.

56

Ты видишь, какая история: тебе кажется, что там раньше жили какие-то картонные одинаковые люди. Брились опасной бритвой, носили подтяжки. Лучших из них забирали черные воронки, да? А люди всегда были разные: и если он нищий сельский дурак, ему не отдадут городскую девочку с золотыми кольцами и в шубке кофейного цвета. А если девочка вдруг заупрямится… Люди не равны, короче, Овсянкин. Я думаю, тебя это порадует.

57

Там на него косо смотрели, по правде говоря: приехал Алеша в кедах и спортивных штанах, шапка набекрень. Не гопник, ну просто очень задристанный. Хе-хе, нравится слово?

58

В девушках бывает силен нарциссизм такой, лишь бы победить: Лизе было важно быть лучше Наны с Повидлой, которым Алеша так нравился, быть из другого мира, космической на сельской земле. Алеша с удовольствием повторял все приятное. Взамен Лиза гладилась и щебетала. И терпела футбол.

59

Это от геморроя. Туши убитых коров, развязывающийся пуп, бессонные ночи – все не проходит даром.

60

Коровы все понимают, когда их ведут на убой. У них слезы текут. Я еще как-то видела, как топором зарубили гуся: я зажмурилась, а он орал. Или молчал, это все был мой внутренний вой.

61

У Пелевина своровала.

62

Деньги родителей. Такие девочки всегда самые уверенные и спокойные. Это, наверное, не соцреалистично, но деньги ужасно красят людей, всех без разбора. Я одну женщину знала, так она скукожилась, как изюм, от нищей жизни. Трагедия еще в том была, что себя-то она помнила вполне себе сочной, налитой – так и несла себя. Думала, еще абрикосик, а была уже курага.

63

Есть такое клише, что женский алкоголизм страшнее мужского. Все потому, что с мужчинами носятся: всегда мама найдется, или подруга, или влюбленная добрая баба. Будет из запоев вытаскивать, кормить. А пропащая женщина ни-ко-му не нужна, разве только родителям. См. «Смерть это все мужчины» Татьяны Москвиной. Я и раньше это понимала, а Москвина уложила в формулу. Потому и не пью.

64

Ты, кстати, знаешь, как Мариенгофу с Есениным грели постели?

65

Машина, конечно же, не его – он взял погонять у напарника с комбината. Всего на одну ночь.

66

Не волнуйся, никакого Каневского.

67

Лиза, как и многие, тогда думала: одна только чистота речи делает ее лучше других.

68

Ты можешь додумать сам: ушел ли он на войну от безысходности, сбежал ли от призыва в другой город. Я знаю только, что в восемьдесят пятом умерла бабка Алеши и мать его уехала из села – перестали доходить сплетни и разговоры, и Алешу совсем замело временем. Жив ли он? Мертв? В селе исправно хранят метрики, и, умри он там, я бы знала. Но он неизвестно где, так что можешь додумать сам. Я тебе разрешаю.

69

Не правда ли? (фр.)

70

Энжи, Энжи, Энжи в домике (англ.).

71

Угощаться (англ.).

72

Только для персонала (англ.).

73

Главная сцена (англ.).

74

Здесь: сволочь (англ.).

75

Общая комната (англ.).

76

Я неряха (англ.).

77

Сокол (англ.).

78

Дорогая Энни! Небольшая записочка, чтобы дать знать: нам с Джоном пришлось внезапно уехать. Нашей подруге в Релтоне нужна срочная помощь. Надеюсь, у вас все хорошо и вы отлично проводите время на фестивале. Маргарет (англ.).

79

Сиреневый, фиолетовый, лиловый! (англ.)

80

Кстати говоря, птица улетела (англ.).

81

По легенде (англ.).

82

У тебя есть сильная тенденция составлять списки. Это нехорошо (англ.).

83

На самом деле, этот парень, Миронов, впечатляет (англ.).

84

Фары ближнего света (англ.).

85

У тебя сильная тяга составлять списки (англ.).

86

Песни! Песни! Я не могу петь тебе песен (груз.).

87

Иракли любил Кетато охрененно сильно (англ.).

88

Является наркотическим веществом и запрещен на территории Российской Федерации.

Content

Анастасия Сопикова
Тем легче

Кисуля

Маша, выпавшая из гнезда

Год Крысы

Туман

Сестра

Аквариум

Змеиный яд

Совы

Демон ностальгии

Сноски