Анна Пестерева

Пятно

Работа над книгой велась в Доме творчества Переделкино

Редактор: Татьяна Соловьёва

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Сметанникова, Юлия Сысоева

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использовано фото Алисы Горшениновой

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Пестерева, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Я из страшной русской сказки,

Все равно, откуда ты.

Не боюсь дневного света,

Здесь и так хватает тьмы.

IC3PEAK

Мне больно видеть белый свет,

Мне лучше в полной темноте,

Я очень много-много лет

Мечтаю только о еде.

Мне слишком тесно взаперти,

И я мечтаю об одном:

Скорей свободу обрести,

Прогрызть свой ветхий старый дом,

Проклятый старый дом!

«КОРОЛЬ И ШУТ»

Глава 1

Не конец

– Я думала, тебя продали. Или убили. О боже, Настя, что с рукой? Я сто раз тебе звонила, квартира пустая, тебя нигде нет. По этим экстренным номерам звонила… Настя, ты меня слышишь вообще? Давай присядем. Боже мой, Настя, где тебя носило?!

Катя ходит за мной по квартире, как привязанная, будто боится, что я снова пропаду, если она перестанет на меня смотреть, – бытовое язычество. Вопрос «где тебя носило» застает меня врасплох. Проблема не в нем, а в том, что у меня нет правильного ответа, нужных слов, после которых все остались бы довольны. Если я скажу, где была и что со мной происходило на самом деле, ты, Катя, отвернешься от меня. Решишь сначала, что я издеваюсь, потом задумаешься, станешь реже отвечать в мессенджерах, посоветуешься с мужем и придешь к выводу, что я сошла с ума. Вычеркнешь из жизни. Не сразу, ведь ты действительно хорошая подруга, поэтому будешь мучиться совестью, что не любишь меня, а только терпишь. Потом сдашься и начнешь потихоньку забывать нашу дружбу. Качественно забывать. Не так: «Хм, я не помню этого случая». А так: «Был такой человек в моей жизни, но мы с ней давно не общаемся». Хотя людей просто из памяти не вытравишь, я теперь это знаю.

– Тебя не было целую вечность.

На самом деле три с половиной недели – я считала. Это единственная правда, которую разрешаю себе говорить. Пришлось придумать невразумительную историю, что после аварии мне временно отшибло память и я не знаю, где провела эти дни. Зимой. Три с половиной недели. Сама в это не верю, ну и ладно, если начинаешь врать – не останавливайся.

– Через какое-то время обнаружила себя на шоссе. Да. Только вот руку где-то порезала, но это не страшно. Синтомициновая мазь, бинтом перевязать – и заживет. Посмотришь в аптечке?

Я сочиняю, а Катя слушает, морща лоб, и время от времени пытается расплакаться невпопад – не от моих слов, а в любой случайный момент. Она жалеет меня и немножко себя или себя и немножко меня – тут тонкая грань. Добрая Катя, я к ней сильно привязана. Мы столько лет знакомы, что трудно найти воспоминание, в котором она не участвует или не стоит где-то сбоку. Эпоха Кати в моей жизни наступила, когда я еще не ходила в школу, и длится по этот самый день. Она знает, на скольких диетах я сидела, почему боюсь бездомных собак, куда мечтаю переехать жить и что мешает мне это сделать, почему я влюбляюсь в темненьких, а встречаюсь с кем придется. Знает мои недостатки лучше, чем я сама, и все хорошее во мне, чего я в упор не вижу, она тоже знает. Она трет глаза, нос, как в детстве. Из нас двоих именно Катя выглядит как человек, которого нужно пожалеть. Хочется сделать человеческий, простой жест и обнять ее, но я не решаюсь. Спасать людей надо от меня, поэтому я берегу Катю – в моих силах не сделать ей хуже. И все довольны: она чувствует, что вернула подругу, а я – что пока ее не потеряла.

Поперек разговора, как раз когда я устаю от вранья, звонит Витя и, как только беру трубку, шершавым голосом касается уха. Он, видите ли, волнуется и на правах бывшего мужа хочет знать все, что со мной случилось. Приходится пересказывать путаную историю моего исчезновения. Он проглатывает ее быстро и без возражений – даже обидно. Не могу решить: это признак настоящего доверия или безразличия? Радует другое: на второй раз я сочиняю уверенней и общее впечатление от рассказанного улучшается. Начинаю верить сама, а в любой лжи главное – обмануть сначала себя. Еще немного потренируюсь – и буду пересказывать выученный наизусть текст так же умело, как отрывок из «Мертвых душ». Я неплохо декламировала у доски – родители и учителя хвалили, пришлось поверить, что у меня хорошо получалось. Называли актеркой. Я в ответ отмахивалась, изображала безразличие, но втайне гордилась до мурашек и щекотки в груди от подавляемых улыбки или благодарного смешка. В чем-то взрослые считали сутулого подростка лучше себя, как это придавало уверенности! Учительница сидела на стуле, похлопывала себя по толстым коленям и в конце, когда я замолкала, утвердительно кивала сама себе и булькала горлом: хорошо стелешь. Да, у нас с Катей была училка русского и литры, которая общалась на жаргоне. Ну и что – она все равно была лучшая, потому что понимала нас, а мы – ее фразочки. Интересно, почему сейчас мне вспомнилась эта книга Гоголя?

Утром следующего дня Витя приносит себя целиком к моему порогу. Стоит с букетом белых хризантем, которые часто мне дарил, пока мы были друг другу кем-то. Он до сих пор не догадывается, что мне не нравятся эти цветы. Было неловко признаться, ведь он никогда не спрашивал, а просто вручал их с торжественно-самоуверенным лицом. Ответить на это можно было только одним способом – радостью. И я радовалась, потому что намерения у него были добрые и портить ему впечатление о самом себе – заботливом и любящем – не хотелось. Да и какая разница, люблю я цветы или нет, если есть человек, которому приходит в голову их мне покупать. Вот и сейчас я вешаю на себя улыбку так же механически и привычно, как рабочий бейджик с именем. Спасибо, Витя. Ты проходи.

Он разувается, по-хозяйски проносит себя на кухню, распахивает холодильник. Выкладывает на полки все, что принес в шуршащих пакетах: колбасу, сыр, майонез, сосиски, яйца, закидывает в морозилку пачку пельменей, вытряхивает на стол чипсы и шоколадки. Мы не говорим о моем исчезновении, и за это я ему благодарна. Но ведет он себя странно: не задерживает на мне взгляд, будто бы в этом есть что-то неприличное. Так смотрят на целующихся рядом людей, с расфокусировкой, проскальзывая мимо интимных деталей. Старается не видеть перевязанную ладонь, хотя взгляд его кружит рядом и именно у моей руки он спрашивает: «Закажем пиццу с пепперони?» Я думаю, это отличная идея.

Мне впервые нравится его игра – помолчать о важном. В замужестве ужасно бесило, а теперь, когда мне, а не ему есть что скрывать, поняла, в чем суть.

Мы пьем пиво, закусываем пиццей, чипсами и сыром-косичкой, перебираем все, что знаем о сериальных героях и общих знакомых: как глупо ведут себя первые, как не удалась жизнь у вторых. О себе ни слова. Я молчу о своем исчезновении, Витя – о новой жене.

Разве мы не прекрасная пара?

На следующий день мы втроем – с Катей, а не Витиной женой – едем в полицию забирать заявление о моем исчезновении. Домофон, который установлен на входе в участок, звонит вхолостую, пока уставший и недовольный голос не произносит какое-то «бурвыл шпул змык». Переспрашивать страшновато, и я решаю, что у меня хотят узнать, кто я и по какому вопросу. Отвечаю, что пришла забрать заявление о пропаже человека, потому что все хорошо и человек нашел себя сам. Молчание. Катя открывает рот, чтобы добавить к моим словам свои, более веские, но тут домофон пищит, разрешая войти. Тяжелая металлическая дверь с полукруглой ручкой ждет, когда же ее дернут, но я не хочу ничего делать. Витя ворчливо оттирает меня в сторону: «Забыла, как дверьми пользоваться?» Перешагиваем за порог, я стараюсь не отставать, чтобы не выглядеть подозрительно, чтобы никто ничего не понял. Никогда бы не закрывала двери, вы даже не представляете, как они опасны. Двери могут поделить жизнь на неравные части: несколько квадратных метров для тебя – и весь остальной мир, куда тебе больше дороги нет. «Дверь» – страшное, удушающее слово.

Внутри сумрачно, душно, пахнет людьми, похмельем, усталостью и раздражением. Короткий коридор, в котором мы оказались, упирается в окно дежурного. За ним большая комната, в дальнем углу стоят три грузных мента разной степени сдобности. По эту сторону на лавке сидит загрустивший алкаш, который всем видом показывает, что все осознал и хочет домой. Он пробудет здесь много часов, прежде чем его выпустят, – это ясно всем, кроме него. Пытка временем – уж я-то знаю, о чем говорю. Если бы он попросил у меня совета, я бы порекомендовала заинтересоваться чем-нибудь незначительным, на что обычно не обращаешь внимания. Например, наблюдать за стекающей по стеклу каплей или изучать неровности на стене напротив – есть множество дел, если хорошенько подумать.

Витя собственноручно пишет заявление об отзыве заявления о пропаже человека. Оказывается, именно он с Катиной подачи обратился в полицию. Я повторяю ментам все то, что говорила раньше. Сотрудники ворчат на нас, что зря отвлекли их по пустякам. Будто бы меня искали. Они, кажется, решили, что я жила где-то у любовника, забила на подругу и бывшего, пила, курила, ширялась, а теперь боюсь в этом признаться. Один из ментов отводит меня в сторону под предлогом подписания документов и просит показать руки. По-дружески просит – что бы это ни значило. Правильным было бы отказаться, но чистые вены разочаруют его больше, поэтому я соглашаюсь. Он спрашивает, хорошо ли я провела время и где вообще пропадала. Подмигивает. Или мне показалось? На единственном в комнате стуле сидит Витя, скорчившийся над бумажкой. Тень из зарешеченного окна падает на его спину и делит ее на квадраты. Я мысленно играю в крестики-нолики. Это интересней, чем изливать душу чужому человеку. Потом к нам присоединяется Катя, и мент в ее компании бросает попытки меня расколоть-склеить.

Часа через полтора мы свободны. Алкоголик все еще греет лавку – никто не смотрит в его сторону и не думает о нем. Надеюсь, он прислушался к совету, который я ему так и не дала, и придумал себе занятие на ближайшие часы. Бедолага. Хотя почему я его жалею, может, он натворил что-то ужасное? Этот? У него вид, как у насекомого, – жалкий и пойманный. С другой стороны, когда я перестану судить о людях по внешности? Она ничего не значит.

Дергаю металлическую дверь туда-сюда, она в ответ грузно бухает, но не открывается. Тяну на себя, толкаю вперед плечом. Сильней, еще и еще раз, боль отдает в руку. Одна из сдобных фигур в форме кричит: «Девушка! Девушка, ты совсем бешеная?!» По тому, как все, даже алкоголик, смотрят на меня, понимаю, что веду себя как-то не так. Катя находит кнопку, которая разблокирует дверь, и мы выходим наружу.

– С тобой все в порядке?

Я несколько раз бездумно киваю, как фигурка собаки на панели автомобиля. Теперь, когда мы выбрались из замкнутого помещения с решетками на окнах, все хорошо.

На обратном пути Витя подкидывает Катю на машине до работы – она отпросилась, чтобы сходить с нами в полицию. Я выхожу из машины, чтобы ее обнять. Дальше едем молча, только радио прикрывает тишину. На дороге ремонт – оставили узкую полосу, где и одной легковушке тесно. Асфальт как клеем намазан: глухая пробка, которая длится и длится. Витя начинает нервничать, барабанит по рулю, сигналит бессильно и бессмысленно – все равно быстрее не поедем. Я знаю до мелочей его раздражение: оно в пальцах, сведенных вместе бровях, напряженном подбородке. Мне не нравятся пробка и Витина нервозность, а еще собственная усталость от моего же вранья. Тянусь собой к Вите, чтобы заявить право на его тело: не хмурь брови, улыбнись, расслабься. Некоторые вещи можно объяснить безголосо: губами, взглядом. Целую его первая, он отвечает. Пробка сдвигается с места, разбуженные машины суетятся, напирают друг на друга и вырываются из западни на две полосы дороги. Витя помогает донести до квартиры сумку, заходит со мной. Попутно произносит слова, много разных слов: волновался, скучал, не спал, думал. Зачем болтать? На кухне наваливается всем весом, не стесняясь тяжести и силы тела. За такое не извиняются. Что-то падает на пол и весело бьется, разлетается осколками и белыми цветами под ногами. Не важно. Он все ближе, слишком близко, забыла, что так бывает. Соседи включили погромче телевизор, значит, им слышно. Ну и пусть. Мне не стыдно. Смотрите потом в лифте осуждающе-сально, черт с вами. Не стыд-но. Мне нравится: нет мыслей, трех с половиной недель, развода, меня самой – только ощущения. Я сужаюсь до позвонка, который чувствует холод и жесткость кухонного стола. Расширяюсь и охватываю собой свое тело и его тело, чувствую (не вижу, а именно чувствую), как он задевает коленом ножку стола. Витя сам пока этого не знает, а я… Сужаюсь и расширяюсь, пока наконец не возвращаюсь к норме. Первое время не узнаю себя, все новое, свои-чужие легкие жадно тащат внутрь воздух, мышцы живота подрагивают. Когда тело успокаивается и возвращаются мысли, иду в комнату за мазью – Вите она пригодится.

Он не уходит – я не удерживаю и не гоню, – а потом, когда все-таки закрываю за ним дверь, вижу за окнами темноту и свое отражение в ней. Ночь. С тех пор как я вернулась, не могу уснуть и приходится проводить время с собой наедине. Тяжелое испытание, но я знаю, как схитрить. Открываю очередной сезон «Теории большого взрыва» с начала и сижу, пока девятая серия не сменяется десятой и темнота за окнами не светлеет, как черный чай, в который добавили дольку лимона. Еще через пару серий из-за крыши соседнего дома выкатывается сам лимон, то есть солнце, и во рту становится кисло от сдерживаемой зевоты. Окна больше не хотят меня отражать – я становлюсь прозрачной, сквозь мое тело просвечивают улица, фонарь и припаркованная машина.

Бессонница. Оставляет следы на лице, которые я прикрываю двумя холодными и склизкими патчами. Сигнал мессенджера – Катя присылает фотку с пробежки. Пока меня не было, ей пришла в голову идея пробежать марафон – говорит, так она меньше переживала. Пишу ей: «СПЯТИЛА Ты помнишь историю марафонца первого? Он в конце умер! Ненормально столько бегать». Фотографирую кружку кофе, бутерброд с маслом на фоне включенного телика, где показывают лесные пожары. «Предпочитаю убивать себя по-другому». «Ты сегодня философ», – отвечает. Всегда.

Днем приходит сообщение от Вити: «Как дела». Рассказываю, что за обедом разнимала голубя и ворону, которые подрались во дворе. Витя записал голосовым смех на полминуты. Я понимаю, как это звучит, но история грустная. Ворона схватила голубя за хвост и стала шмякать его об асфальт. Витя снова присылает смеющееся голосовое. Хорошо, раз тебя смешит слово «шмякать», скажу по-другому. Короче, таскает она несчастного голубя по асфальту. Тот перепуган настолько, что забыл, как летать. Скребет лапами очень быстро, хочет удрать. В глазах страх – я не вижу их со второго этажа, но знаю, что он там есть. Остальные голуби из его стаи отбежали на безопасное расстояние и смотрят, что будет дальше. Я ела, когда увидела это безобразие. Стучу в окно – безрезультатно. Крикнула в форточку – ворона плевать на меня хотела. Я кинула кусочек хлеба, хотела попасть в ворону, но промахнулась. Пришлось бежать на улицу и разнимать. Ворона увидела, что я на нее бегу, отпустила голубя. Тот, быстро-быстро перебирая лапами, забился под машину – он вообще летать умеет? Ворона отбежала в сторону, посмотрела на меня боком и стала прогуливаться, будто ничего не произошло. Злая стою, трясу рукой в ее сторону: «Сейчас я тебя за хвост потаскаю, каково тебе будет». А ворона шагает, будто я с ума сошла и сама себе все это придумала.

Успокоилась, иду домой. Из грузовика – переезжает, что ли, кто-то? – на меня водитель смотрит и давится от хохота Я думаю: что ему объяснять, дураку, все равно засмеет. Посмотрела на него строго и пошла не спеша. Еще остановилась у подъезда цветы на клумбе понюхать, чтобы он не думал, что я смутилась. Мой двор – на кого хочу, на того и ору. «А знаешь что? – пишу я Вите. – Это не все. Вернулась домой и увидела у себя на подбородке варенье. Испачкалась когда ела видимо. То есть с вареньем на лице я выбежала из подъезда наорала на ворону и пошла нюхать цветочки. Интересно что этот водитель обо мне подумал?» Мы ржем с Витей еще несколько минут.

Само собой возникает предложение приехать вечером ко мне. Кажется, его никто не писал – ни Витя, ни я, – мы оба согласились с неизбежным. Говорим обо всем на свете, только не о главном. Ни о пробке у самого дома, ни о столе на моей кухне, ни о его колене, кстати, как оно – не удержалась и спросила. Ни о доме, где я провела три с половиной недели. Мы вообще не говорим обо мне – не только о моей пропаже, но о любых событиях. Важных событиях, прикол с вороной не в счет. Я целиком – запретная тема. Хочется обвинить Витю в этом, но таково мое решение – исключить любое упоминание обо мне из нашего общения.

У этого человека проблема с женами. Друг он неплохой, а вот муж паршивый. У нас с ним все было хорошо до свадьбы и после развода – не сразу, конечно, но наладилось. После нескольких месяцев игнорирования друг друга мы решили забыть все старые обиды. Глупая фраза – как это можно забыть? Мне пришлось выкинуть из головы всю нашу с ним совместную жизнь. Она оказалась тонкого шитья – все обиды и хорошие воспоминания переплетены между собой так тесно, что я сначала пыталась отделить одно от другого, а потом бросила – невозможно разобраться. Поэтому я просто забросила куда подальше два года жизни, как старые альбомы с печатными фотографиями закидывают на чердак, где только пыль оседает на них и сглаживает черты, делая углы вещей менее острыми.

Пыль – вот как выглядит время. Я постоянно стирала ее в доме, где провела три с половиной недели, а ее становилось только больше. Вите я никогда об этом не расскажу. И как сбежала – тем более. Одна мысль, что мне нужно поделиться с ним, высасывает весь воздух из легких. В деревянном доме, где я провела взаперти три с половиной недели, я написала ему письмо. Ему и Кате. Ей несколько страниц, ему не набрала и одной. Слишком много тем мы не можем обсуждать, это останавливало меня даже там. Вспомнила, что, когда я жарила котлеты, он все время спрашивал, как их готовить. Свое письмо ему начала с рецепта. А потом поняла, что нужно обратиться к Вите лично, иначе будет совсем странно. Я ходила день и в итоге написала всего два предложения: «Я часто думаю о тебе. Это придает какой-то смысл».

Насколько паршивые между нами отношения, если я, будучи уверенной, что сдохну, смогла написать тебе только рецепт котлет и вот это. Еще я хотела написать, что искренне считаю тебя идиотом и придурком. Но потом подумала: вдруг ты действительно это прочтешь – как?! – и пожалела твои чувства. Я чуть не погибла в том проклятом доме, но пожалела твои чувства, Витя. Я никогда, никогда тебе этого не расскажу. Интересно, ты хотя бы волновался обо мне? Говоришь, что да, но я не уверена, ведь для этого нужна смелость.

Вечером Витя в квартире, сжимает в руке бутылку грузинского, ищет штопор в ящиках стола. Я быстро сбегала в магазин за апельсиновым соком, которого не держу дома. У меня аллергия на цитрусовые, а Витя их обожает. Оцениваю его со спины: походку, расправленность плеч, степень уверенности в том, что сегодня повторится все вчерашнее. Вижу, что он сомневается. Пробка звонко покидает горлышко бутылки под ничего не значащий разговор.

– Васильевы, сверху которые, три дня устанавливали кондиционер. Прикинь? Утром в субботу дрелью бззз-бзззз. Думал, прибью их.

– Позавчера был дождь, кроссовки развалились. Да им лет пять было, пора обновить.

– С мужиками встретились у машины – эти Васильевы всех бесят. Решили отдельный чат создать, чтобы на киллера скинуться. – Витя смеется.

– На новый телефон только что потратилась. Тот… потерялся. Но обувь же – вещь нужная, да?

– Как думаешь, сколько бы собрали, а?

– Тысячи полторы в «Смешных ценах» будут стоить.

– Нет, штук семь бы наскребли.

– Да ты с ума сошел? Почему так дорого?

– Ты что, киллер тысяч сто пятьдесят стоит. Наверное. Кстати, смотрела последнюю серию «Следствия» в прошлую пятницу?

– Нет, я же…

Я же еще была без вести пропавшей в прошлую пятницу, ты идиот. Он понимает ошибку, но поздно. Как такое можно было ляпнуть? Теперь нас в комнате трое: я, Витя и эта глыба, которую мы усердно не замечаем. Она занимает почти все место. Вино льется. Свет электрической лампы попадает в бокал и, соприкасаясь с вином, становится жидким, опускается куда-то в центр и там остается плавать. Принужденно чокаемся – свет качается в вине, – не глядя друг на друга пьем.

– Ммм. Хорошее.

– Классное.

– Ты такое любишь. Мы его пили несколько раз, когда…

– Да-да, точно пили.

– Терпкое.

– Грузины плохого вина не делают.

– Конечно. Говорят, они вино пьют вместо воды.

– Да, белое вино. Как воду. Прямо из кружек.

Разговор захлебывается, и мы снова хватаемся за бокалы, чтобы чем-то себя занять, – и правда хорошее вино. Жидкости в бокале все меньше, свет электрической лампы оседает все глубже, почти касается дна. Стирается ощущение кого-то третьего в комнате, мы вернулись в наш безопасный режим и говорим ни о чем. Страшно представить, что с нами произойдет, если мы начнем обсуждать что-то значимое. Фоном работает телевизор – мы выключили звук, и только картинки мелькают на экране: воронка в земле, разрушенные дома. Этого мы с Витей тоже не замечаем. Тем для разговоров остается все меньше – все больше вещей попадают под запрет, – поэтому после вина мы нахваливаем Грузию. Надо будет туда съездить. Сейчас подорожали билеты, а те, что стоят нормально, обязательно с пересадками. По пятнадцать часов ждать второй рейс. Выше гор только горы. По телевизору показывают кадры дымящегося дома. Перевожу взгляд, Витя хмурится над котлетой и наконец обращается к ней – новая привычка говорить с предметами, раньше не замечала:

– Я тут думал.

– И что?

– Нам надо поговорить. Когда мы это все потеряли?

Что на тебя нашло, черт возьми? Мы не разговариваем – это наша фишка. Я даже не смогла написать тебе прощальное письмо. О котором ты никогда не узнаешь, потому что я тебе не расскажу. Видишь, Витя? Мы не раз-го-ва-ри-ва-ем! Эти мысли я тоже оставлю при себе, потому что собираюсь промолчать и на этот раз.

– А мне больше не хочется прятаться. – Витя не собирается останавливаться. – Мне тридцать шесть. Я хочу разобраться, что происходит. То, что мы расстались, было ошибкой?

Да что же ты творишь?

– А, так у тебя кризис? Конечно, давай поговорим. Почему бы нет, раз у тебя проблемы.

Витя как будто не слышит ядовитый, саркастический тон, которым я пронизываю каждое слово.

– Что сейчас между нами происходит? Ну глобально. Мы друг другу кто?

– Ты почему со мной вопросами разговариваешь? Что с тобой произошло?

– Хорошо, давай не вопросами. Я вижу, ты сама не своя.

– Да, конечно. Я только что вернулась хрен пойми откуда.

– Я знаю. Ты думаешь, на меня это никак не повлияло? Я не знаю, что ты пережила. Уверен, это было страшно. Я тоже много думал.

– Ах, он думал. Зашибись. Думал он, пока я там подыхала.

– Я с тобой поговорить пытаюсь. Типа, вот я здесь. Привет!

– Почему нельзя просто есть эти чертовы котлеты? Я для тебя готовила, знаю, ты их любишь.

– Спасибо.

– Да на здоровье! Ну что ты за человек, зачем разговаривать? Ты чего пытаешься добиться, я не пойму.

– Я серьезно. Мне можно доверять.

– Тебе? Правда? Это после больницы ты мне помог?

Вижу, как меняется его лицо. Да-да, если уж мы трогаем запретные темы, то давай не останавливаться на полпути. Ты думал, я позволю тебе выглядеть тут благородно? Черта с два, мы слишком хорошо знакомы, чтобы ты передо мной кого-то играл. Когда я загремела в больницу, ты приперся ко мне только на третий день с конфетами и жалким видом. Где ты был до этого, почему отвечал на звонки урывками по три-пять слов? Говорил, что работаешь по двенадцать часов и не успеваешь привезти мне вещи в приемные часы с семнадцати до девятнадцати. А отпроситься? Ты был с ней, да? Потом оправдывался, что не понял, как это важно, ты же не разбираешься в женском здоровье. А что тут разбираться, я в больнице, дебил. Если человек в больнице, значит, это серьезно. Кто добровольно туда ляжет?

– Опять ты об одном и том же.

– Это такая ерунда, действительно.

– Да, точно. Как и твоя амнезия.

– Что ты сказал?

Все, что от тебя требовалось, – сделать вид, что все хорошо. Разве это так сложно? Вся та злость, которая ежилась в горле, опала. Теперь с той же силой, что готова была ругаться и кричать, я хочу расплакаться.

– О нет. Послушай, я случайно…

– Нет, ты скажи, что имеешь в виду.

– Ну, это все звучит неубедительно. Как только Катя тебе верит?

– А она верит?!

– Вроде да. Ты же знаешь ее, она… – он рисует вилкой в воздухе загогулину, – наивная.

Витю я уже теряла, а Катю еще ни разу. Наверное, поэтому я жадно ждала ответа и осталась им довольна. Все может остаться по-старому, если мы не будем затрагивать ненужных тем. Я верну себе привычную жизнь, просто должно пройти время.

Глава 2

Звонок

Кате я писала длинные письма, в которых вспоминала все, что случалось с нами. Это грело, а вот письмо Вите вымотало меня. Я пересказывала бумаге наши общие с Катей истории, и мне становилось лучше. Как мы с ней взяли вино, кружки и поехали на речку, а там выяснили, что забыли дома штопор. И ключей ни у кого не было, чтобы протолкнуть пробку. Тогда Катя порылась в сумочке и достала оттуда тампон. Я не верила, что Катя сможет с его помощью открыть бутылку. У нее оказались сильные пальцы, которыми она вдавливала тампон в пробку, и огромное желание выпить с красивым видом на реку. Да, мы пили вино в тот вечер! Смешно, но в деревянном доме, где мне пришлось провести три с половиной недели, я часто вспоминала этот случай. Женщины со своими штучками могут разобраться с любыми проблемами. Если тогда мы справились, может, и я смогу?

Мы с Витей наконец-то молчим, но уже поздно: столько всего тут разворошили. Нет-нет-нет-нет, разговоры по душам не прописаны бывшим супругам. И мы оба это знаем. У нас никогда не получалось общаться словами, выходили или обида, или развод. Но молчание, установившееся теперь, еще хуже. Оно ложится на нас прессом.

– И чего ты ждешь от меня – исповеди?

– Правды, – говорит Витя котлете, а потом откусывает от нее кусок. На губах блестит жир.

Вот сука, теперь он жрет эти котлеты. Еще и с таким аппетитом. Что же ты их раньше не ел, вместо того чтобы начать этот дурацкий разговор?

– Я готов услышать правду.

– Не тебе говорить мне о правде!

– Да что началось-то? Что на тебя нашло?

– Ты думаешь, что имеешь право требовать от меня честности. Вот что на меня нашло. А сколько раз ты мне врал?

Разговор вырулил на наши отношения. Теперь он идет знакомым маршрутом, реплики заучены так, что каждый из нас может проговорить весь диалог в одиночку. Но когда приходит время ему вскочить с места и рыкнуть: «Все, я сваливаю», а мне кинуть ему: «Скатертью дорога», Витя снова сходит с намеченного пути.

– Я хочу исправить. Ну… Я могу тебе сейчас помочь. Наверное, чем-то.

Фраза «исправить» бьет больно и резко. Вспоминаю совсем не то, что должна бы. Не его вранье, измены, пока я валялась в больнице. Я вообще не думаю о нем или о нас, перед глазами этот деревянный дом, из которого мне чудом удалось сбежать.

– Исправить? Невозможно исправить то, что сделано, как ты не понимаешь? Знаешь, как бы я хотела исправить некоторые ошибки в жизни? Прошлое не открывается, оно на замке, закрыто. С этим придется жить. Нельзя откатить на несколько дней назад и сделать все по-другому. Надо попытаться жить дальше. Нельзя исправить. Невозможно ничего изменить!

Я точно про нас с ним сейчас говорю? Опять Витя терзает эту котлету. Да оставь ты ее уже в покое, ради Христа!

– Думаю, на сегодня хватит.

– Как остынешь, позвони, поболтаем.

– Поболтаем? Вот придурок-то!

– Все, я сваливаю!

– На лестнице смотри не споткнись!

Вот теперь все идет по сценарию.

Наступает ночь, и я остаюсь одна. Только отражение в окнах ходит за мной по пятам. Как бы я ни старалась, мне не удается прятаться за другими людьми. Особенно если я выгоняю их из квартиры. Я плохо сплю, а если забываюсь на три-четыре часа, то на меня накатывает пустая, давящая темнота, кажется, что кислорода нет и я вот-вот задохнусь. Это сны без единого образа, сплошной телесный ужас. Будто бы я не сбежала, а все еще хожу по дому с деревянными стенами и дребезжащими окнами, спускаюсь в подвал. Он не отпускает меня. Вся жизнь, которую я веду после возвращения, лишь ширма, прикрывающая правду. Я никому ее не расскажу, даже Кате: мне не удалось улизнуть. Каждую ночь я возвращаюсь обратно. И если это скоро не кончится, я либо сойду с ума, либо сделаю что-нибудь с собой.

Иногда вглядываюсь в полумрак комнаты, и мне кажется, что в углу стоит фигура с такими длинными руками, что пальцы достают до пола. Я запрещаю себе думать о ней. Прости меня. У кого я прошу прощения, если не у себя самой? Надо просто научиться спать, как люди после травмы ног заново пробуют ходить. И я закрываю глаза. Снова что-то давит. Скоро перестанет хватать кислорода, и я попытаюсь всплыть над темнотой. Оставляю включенным свет, но в мои кошмары он не проникает.

Днем делаю вид, что выспалась, но кого я обманываю? Синяки под глазами стали частью лица. Сегодня самое сложное испытание – забрать машину. Сначала нужно вытащить ее из сугроба, в который она влетела, и тот обнял ее, как родную. Повезло мне, что не разбилась. Хотя как посмотреть.

Я не собиралась ехать на место аварии, сопротивлялась как могла. Думала объяснить, где все случилось, и отправить туда Даню, мужа Кати. Это на его машине я едва не разбилась. Точнее, на Катиной, но купленной на Данины деньги. Сложная история. Даня меня никогда не любил, но после того, как я пропала вместе с их машиной, думаю, невзлюбил еще больше. План отправить их вдвоем казался безупречным, но я не учла того, что люди умеют все портить – из лучших, разумеется, побуждений. Катя решила, что на месте я что-то вспомню, поэтому настояла на моем участии в поездке. После очередной ночи, поспав от силы часа три, встречаюсь с Даней и Катей, и мы едем.

Я помню место, но назло им несколько раз направляю не туда, якобы ошибаюсь поворотом. Заодно поддерживаю легенду о потере памяти. Когда надоедает увиливать – откладывать пытку тоже пытка, – даю верный курс. Мы тормозим у машины, съехавшей с обочины. Девятка упирается бампером в березу. Как математически точно я остановилась в миллиметре от дерева, избежав столкновения. Высокий снег осел минимум вполовину, теперь будет легко дернуть машину. Даня убеждается, что корпус цел, и начинает рассматривать детали: бампер, пороги, двери. Ползает вокруг, приседает, заглядывает под «девятку» – эти упражнения меня не интересуют. Я занята другой задачей: пытаюсь не смотреть на линию горизонта и не думать о ней, хотя все мои мысли крутятся около запретной темы. Боюсь не справиться с собой, как тогда в полиции при виде закрытой двери. Расставляю ноги пошире, будто правда могу упасть, давлю всем весом на землю. Перед глазами маячит береза – хватаюсь за нее взглядом для надежности.

«Тормоза работали? Когда съехала в кювет, подвеску не проверила, не помнишь?» – спрашивает Даня. Никогда он не разговаривал со мной так много. За рощей через поле проглядывает ряд деревенских домов. Они торчат из земли, короткие и широкие, покосившиеся то вправо, то влево, как кривые зубы. Стараюсь не смотреть на них, все крепче привязываясь взглядом к дереву.

– А ключи где?

– Не знаю. Потеряла.

Катя шикает на мужа, ей неловко из-за его прагматичности, вещности и приземленности. Он говорит со мной о машине, а не о том, что я пережила. Не для этого Катя меня сюда везла, она обнимает меня, чтобы исправить Данину холодность. У меня появляется опора.

Даня договаривается с кем-то, что они приедут и вытащат «девятку» на следующий день. Сегодня не смогут.

– Ее еще можно спасти, – улыбается он, когда кладет трубку.

Это не про меня, а про машину. Ряд домов за березовой рощей – взгляд тянется к ним вопреки желанию. Когда все улажено и мы наконец трогаем обратно, Катя смотрит в сторону, от которой я отворачиваюсь. Она замечает дымок над одной из крыш и предлагает заехать туда, поговорить с местными. Может, они знают что-то обо мне, видели или помогут найти тех, кто видел. Не могла же я выжить зимой на улице в течение трех с половиной недель.

– Нет, мы никуда не поедем! – Из меня вырывается чужой голос, со ржавчиной, будто я проталкиваю звуки не через горло, а через старые водопроводные трубы.

Вот я и влипла. Но Даня впервые поддерживает меня: дороги к деревне нет, застрянем еще в снегу, потом не вытолкаем машину. Его безразличие к моим проблемам и потере памяти мне на руку, и мы временно становимся союзниками. Линия домов остается позади, отдаляется с каждой минутой. Просто чтобы убедиться в этом, я быстро оборачиваюсь, но вижу только деревья, бегущие за машиной по обочине. Наконец-то чувствую себя в безопасности. Точнее, не так: хотела бы чувствовать, но что-то во мне ломается.

Настаиваю, чтобы меня высадили как можно скорее, не обязательно довозить до дома, можно прямо тут, я пешком. Не обнимаюсь ни с кем, просто выбегаю из машины: пока-пока. Катя пишет весь вечер, звонит – не беру. Ночью снова не могу уснуть. В полутьме чудятся два красных огонька. Они висят под самым потолком, не двигаются. Сморгнешь – и нет ничего. А потом смотришь – опять появляются. Я боюсь их. По-настоящему боюсь, как мужика, идущего сзади в темном парке, как агрессивного алкоголика, заходящего в один с тобой лифт, как группу орущих, подвыпивших пацанов в пустом вагоне электрички. Я просто болванка человека, которая не справляется. И человека ли. Не получается пристроить тело ни в одну удобную позу. Голова чугунная. Хочется отмечать каждую проведенную так ночь привычной зарубкой на дверной балке, но зачем эти варварские методы, если есть календарь в телефоне. Смартфон я купила сразу же в день возвращения – самый дешевый, подержанный, но это лучше, чем никакого. Разблокирую телефон и забываю зачем. Тыкаюсь в разные приложения: «Телеграм», «ВК», почта, сайты знакомств. Наконец нахожу календарь, в котором красным цветом отмечена дата: 11 марта. День, когда мне удалось сбежать. С тех самых пор я не могу нормально спать – получается, уже девятые сутки. К трем утра понимаю, что все бесполезно: только и удалось забыться минуть на двадцать. Иду в туалет, чтобы занять время, и сижу там, пока босые ноги не замерзают на кафеле. Уже день. Выбираю приложения с медитацией, потом решаю поискать в холодильнике какую-нибудь еду. Еще один день. Включаю свет во всей квартире, чтобы не дать темноте переехать меня. Боюсь предположить, что не смогу спать никогда, и все равно предполагаю, несмотря на страх. Голова – чугун. Голова гудит. Я становлюсь нервная, истончаюсь до пульса и кожи. Не отвечаю на звонки Кати и Вити. Написала, что уехала из города, мне нужно время прийти в себя. Насчитала пять опечаток в сообщении. Плевать. Катя угрожала приехать домой, если я не возьму трубку, пришлось с ней поговорить. У меня тяжелый период, дай время. Она поплакала и просила держать в курсе. Как же я устала. Рассеивается внимание, забываю, зачем иду на кухню. Возвращаюсь в постель и долго смотрю на люстру: выключать ли свет? Решаю, что пора, на часах четыре утра. Несколько дней назад перестала ходить в ванную, смотреться в зеркало, переодеваться. Надо поменять бинты. Сматываю повязку с руки. Через всю ладонь идет косой разрез. Совсем забыла о ране, она не напоминала о себе. Кожа вокруг еще несколько дней назад была воспаленно-красная, теперь почернела по краям. Синтомициновая мазь не помогает. Бегу к раковине смывать гной и запекшуюся кровь, но черное намертво пристало к коже. Пальцы левой порезанной руки стали длиннее, чем на правой. Или я придумываю? Долго складываю ладони вместе – все-таки показалось. Но темное пятно вокруг раны становится все больше, и это точно. Несусь на кухню, открываю ящик стола с приборами и быстро нахожу то, что мне нужно. Нож ложится в руку легко. Отредактировать себя. Холодный металл вжимается в кожу – на большее я не решаюсь. Пока. Проходит пара минут, нож, согретый телом, льнет ко мне, ласковый, как домашний питомец. Скоро я начну меняться, черное пятно распространится по руке и дальше и тогда выдаст меня. Я лишусь друзей. Что же я буду делать в одиночестве? Кто-то звонит в дверь. Вздрагиваю, нож летит на пол, значит, пришел мужик. За дверью Витя, требует, чтобы я открыла. Если посидеть молча, он уйдет. У него же жена, ему нельзя не вернуться домой. И он действительно перестает стучать. В тишине приходит в голову странная мысль, но я хватаюсь за нее. Нахожу телефон и вбиваю знакомый – до недавнего времени собственный – номер. Звоню на телефон, оставшийся там, откуда я сбежала. Боже, надеюсь, он все еще работает. Невозможно усидеть на месте, ноги носят меня от одного угла спальни к другому. Все-таки смартфон не разрядился совсем, раз гудки идут. Остается только ждать, ответит ли. Первый звонок длится бесконечно долго и заканчивается ничем. В горячечном азарте я набираю и набираю много раз подряд. Жарко. Хожу по комнате. Наконец гудок обрывается резко, значит взяли трубку, но я слышу только тишину. Говорить, надо же что-то говорить. Я об этом не подумала. Какое-то слово, прямо сейчас достать из себя. Как извиняться, и извиняться ли? О чем спросить? Дом не отпускает меня, ты знаешь, что делать? Я… Мне правда стыдно, прости. Я говорю все это или думаю?

– Я не могу больше спать.

Решила пожаловаться, как мне тут плохо, ну молодец. Дура. Но что еще сказать, если не правду? И снова тишина. Что делать с ней, чем заполнять?

– Я… Я могу что-то сделать?

– Нет, – слабый голос.

Вздрагиваю и от радости, и от страха. Боюсь, что он положит трубку и никогда больше ее не возьмет.

– Прости меня.

Смотрю на экран, вижу, что секунды идут, и снова подношу телефон к уху, слушаю тишину, которую не знаю чем прервать. Прости меня. Прости меня. Прости.

Глава 3

Дом

Сумрак улицы проникал сквозь окна и смешивался с сумраком кухни. Свеча на столе заставляла ближайшие к себе предметы держать форму, остальное размывалось. В дальнем углу спиной ко всему на свете стояла Настя. Ее силуэт был изъеден подступающей темнотой. Она мыла посуду. Вода лилась прерывисто, потому что в деревенском рукомойнике надо все время толкать кран вверх, а это требовало привычки. В соседней комнате что-то – или кто-то – скребло половицы.

Луна крепко вмерзла в холодное небо и долго не двигалась с места. А может, прошло всего несколько минут, просто они показались такими тягучими? Сложно сказать, ведь во всей округе не было часов. Вечер тянулся вечность. Справедливости ради, никакого другого времени, кроме вечности, здесь и не было. Настя взялась за подсвечник.

Она взялась за подсвечник, и беспокойный свет заплясал, создавая тень в несколько раз больше человека. Голова занимала половину потолка, плечи – всю стену. Настя старалась не смотреть вокруг себя, чтобы не видеть этого. Окна в потрескавшихся рамах были закрыты на щеколды, по краям оклеены белой тканью. Здесь никогда не открывались форточки и очень редко отворялись двери. Настя тихонько, проверяя каждую половицу на скрипучесть, подошла к окну и опасливо выглянула из-за занавески наружу. На улице намело сугробы, которые поднимались выше подоконника, оборванные провода свисали с деревянных столбов, мотылялись на ветру. Так выглядела ее вечность.

Если бы кто-то по странному стечению обстоятельств оказался в тот момент на улице, в молочном фосфоресцирующем свете луны он бы заметил, что наличники с простыми узорами осели вниз, покосились влево-вправо. Стены дома, когда-то окрашенные, вылиняли от времени и дождей. Из-под шелушащейся то тут, то там краски, как обглоданные кости, выпирали бревна. Вот что заметил бы внимательный прохожий, но по единственной в деревне дороге давно никто не ходил. Зимой ее заносило снегом, летом она порастала бурьяном. Соседние дома припадали к земле, стояли с выбитыми стеклами, вместо съехавшей обшивки крыш торчали кое-где ребра стропил. В их комнатах росли молодые березы и клены. Деревня уже много лет была заброшена. Только в одном доме в окне мигал слабый свечной огонек.

Настя подтянула повыше чужие штаны, потому что те постоянно сползали с худого тела, засунула стакан под мышку и спустилась в подвал. В доме было жарко натоплено, а внизу тянуло сквозняком и гуляла зима, кусала острыми, маленькими зубками за теплые и слабые места: щеки, нос и почему-то колени, как их ни прячь и ни укутывай. И все-таки внизу, в хрустящей от мороза чернильной пустоте, было лучше, чем в доме.

Настя держала свечу в руке. Огонь освещал низкий деревянный потолок, земляной пол, стены подвала, сделанные вперемешку из кирпича и камней, и металлический стеллаж с банками. Там же лежала лампочка – совершенно ненужная, ведь электричества в заброшках давно не водилось. Настя поднесла свечу поближе к стеллажу, на банках проступили надписи, сделанные от руки: «вишневое», «слива», «огурцы». Темнота – густая, как плотная жидкость, – сдалась и отползла подальше. Каким бы маленьким ни был огонь, с его помощью Настя протаивала себе путь вперед так же, как легким теплым дыханием топят льдинку.

Рядами, уходящими вправо и влево, стекленели банки, в которых было заточено что-то съестное. Насте можно – нет, ей нужно – было выбрать одну из них и как можно скорее вернуться назад. Вместо этого она пальцами нащупала на одной из полок ржавый, погнутый гвоздь и поставила им засечку на стене. Худое запястье, синие нитки вен, шрам от падения с мотоцикла мельтешили перед глазами. Наконец дело сделано, в ряду появилась свежая, третья, линия. Настя пересчитала несколько раз, хотя и так было видно, что засечек три, и она точно знала, что три, а все-таки не верилось. Время скомкалось, и Настя никак не могла понять – она заперта в деревенском доме дольше или меньше. Всего несколько часов или уже несколько месяцев? Если бы не эта каменная стена, она бы потерялась во времени окончательно. Иногда полагаться на свои ощущения опасно, они слишком зыбкие. Больше пользы может принести кривой гвоздь в руке.

Настя обошла стеллажи с банками и сделала пару шагов в темноту, которая посторонилась, пропустила ее со свечой в руке – лишь затем, чтобы навалиться сзади. В пятно света попал деревянный ящик с прикрытой крышкой. Настя нагнулась, попыталась его открыть одной рукой, но не удержала. Крышка слетела на земляной пол и гулко загрохотала. Настя испугалась, вздрогнула и едва не задула свечу – единственное, что защищало ее от окружающих тьмы, зимы и печали. Она нагнулась к ящику, в котором хранился рассыпанный и пожелтевший от времени рис. Два десятка килограммов, не меньше. Настя аккуратно зачерпнула крупу в стакан, который принесла с собой. Первые несколько раз она боялась наткнуться здесь на мышей – ей казалось, они обязаны были водиться в ящике, набитом едой. Но за то время, что она находилась в доме, не увидела ни одной. Тут нет ничего живого, кроме нее. Разобравшись с рисом, Настя повернула обратно.

По пути, замедляя шаг, взяла с полки первую попавшуюся банку с вареньем. Настя ждала этого ничтожного момента целый день. Собственная жизнь, которая казалась сложившейся и массивной, как многоэтажный дом, как торговый центр у здания администрации, как промзона на окраине, оказалась не крепче чайной чашки. Вывернулась из рук и разлетелась по полу. Жизнь резко перестала быть собственностью и управлялась чужой волей: нельзя было выйти из дома, проспать подъем в семь тридцать утра, много говорить, сидеть без дела, сутулиться, жаловаться. Нельзя! Действия, положение тела и даже мысли были строго регламентированы. Было лишь одно исключение: никто не указывал, с каким вареньем пить чай за завтраком и в обед. Это все еще зависело от Настиного решения. Оно – ничтожное и ни на что не влияющее – значило не меньше, чем согласие выйти замуж и последующий развод, покупка свадебного платья, похороны родителей, переезд на новую квартиру. Этот выбор был таким же судьбоносным, потому что помогал продержаться до вечера, спуститься в подвал и поставить еще одну засечку на балке. Если и не свобода, то хотя бы приятная неопределенность. Настя покрутила банку – что там написано? На этикетке от руки выведено «сливовое». Кислое.

Из подвала вела невысокая, но крутая лестница. Ступеньки были раскиданы широко и почти нависали друг над другом. Приходилось высоко задирать ноги и слепо искать опору. Это требовало привычки, которую Настя не смогла развить. Она спотыкалась всякий раз, как карабкалась наверх. И руками не выходило схватиться: в одной – свеча, в другой – то, что она приготовит себе завтра утром. Настя не падала только по одной причине: слишком боялась сделать что-то не так. Если она свалится в подвал, наделает шума и не дай бог что-нибудь разобьет, то наверняка нарушит какое-то из десятков правил дома. За это ее накажут. Не буди Лихо – есть такая пословица. Настя старалась его не тревожить, хотя было уже поздно, ведь если ты заперта с ним в одном доме, то когда оно до тебя доберется – лишь вопрос времени. К тому же в этом доме Лихо почти никогда не спит. Медленно, боком Настя заползла обратно в дом, поставила банку и стакан с рисом на пол, закрыла люк. Наверху за время ее отсутствия ничего не изменилось: полумрак на кухне, скребущий звук в соседней комнате. Гуляющее пламя свечи гоняло огромные тени по стенам. Настя доделала работу: спрятала припасы на завтра по шкафам, замочила рис. Скребущий звук за стенкой становился все требовательнее, звал. Или ей казалось. Она, по старой привычке, оглянулась в поисках часов – их тут не было. Луна висела на том же месте, будто прилипла. Звезды – застывшая снежная крупа. Придет время – она осыплется с неба на землю и смешается с сугробами. Интересно, звезды такие же хрустящие, если их сжать в руке, и можно ли из них слепить снеговика?

Надо было идти в комнату, да ноги не несли. Настя пыталась справиться с тревогой, которая пульсировала в венах, смешивалась с кровью, слюной и потом. Ощущалась деревянность рук, ног и того, что распласталось между ними. Грудная клетка была забита чем-то сухим и колким, как опилки, и трухлявилась изнутри. Когда Настя боялась, она превращалась в старое, сухое дерево.

Кухня выходила в длинный коридор, он начинался от входной двери и шел навылет через весь дом. На коридор, как бусы на нитку, были нанизаны комнаты – всего две. Дальняя – вытянутый короб с окном на конце. Ее можно было назвать еще одним коридором, если бы там не стояли кровать и шкаф с книгами. Быстрый взгляд: Набоков, Чехов, Пушкин, Рабле, Дюма, Солженицын. Тут Настя ночевала. Слово «жила» не хотелось произносить. Другая – большой зал, откуда доносились скребущие звуки. Комната была забита полинялым, потрескавшимся хламом: сервант, шкаф, книжная полка, стол. На стенах поклеены обои в крупный цветочек – деревенский шик. Посередине комнаты стояло кресло, в котором кто-то был. Не горела свеча, поэтому ничего нельзя было разглядеть, кроме силуэта – черное на черном, поневоле начнешь разбираться в его оттенках. Кресло, в которое силуэт вместился, сидело на нем как наперсток: нелепо, будто взрослый решил проехаться на детском велосипеде. Какая-то туша с широкими плечами, огромной головой в форме булыжника. Сидящего было почти не видно, но и то, что удавалось выхватить взглядом, вызывало тревогу.

Настя все еще стояла в начале коридора и не могла заставить себя приблизиться к комнате с черной фигурой в центре. Ноги будто вросли в половицы и перестали слушаться. Но медлить – значит нарушать правила, а это наказуемо. Поэтому Настя, выдохнув и чуть не затушив свечу второй раз за трудный вечер (только не это), пошла. Шаг – скрип. Второй – скрип. Половицы, такие же трухлявые, как ее грудная клетка, прогибались под ней. Сколько там в ней килограммов, меньше пятидесяти осталось? Настя дошла до зала. В этом доме не было дверей ни в комнатах, ни на кухне. Там жил тот, кто не любил стеснять себя. Зато входных – или правильнее будет сказать выходных, потому что Настя только и мечтает, что сбежать, – целых две. Первая открывается наружу и выпускает жильца в небольшой предбанник, который запирает вторая. Обе двери никогда не бывают распахнуты одновременно. Сначала запирается одна и только потом отворяется другая – таковы правила.

Но это было неважно. Настя стояла на пороге зала и не решалась войти. Свет свечи раздвигал вязкую тьму и касался того, кто сидел в кресле. Голова без волос, да и не голова будто, гигантская, обкатанная морем галька, только черного, дегтярного цвета. Сидящий весь будто был вывернут наружу, темнее ночи за окном и сумрака вокруг. Больше похож на мешок, которому придали сходство с человеческой фигурой. Тяжелые, широкие плечи. Непропорционально длинные руки свисали с подлокотников кресла до самого пола, тонкие пальцы выглядели как ножи, лежали на половицах и медленно скребли их. На полу оставались царапины. Сидящий в кресле открыл глаза – загорелись два маленьких красных огонька, похожие на рыбок. У существа не было имени, Настя звала его Пятном. Разумеется, про себя, обращаться к нему она не смела. Сидящий в кресле перестал шевелить пальцами, стало тихо.

Пятно открыло рот – это было понятно только потому, что темнота условного лица стала еще гуще в нижней его трети, – и вытолкнуло из себя звук. К Настиному удивлению, это был обычный человеческий голос – мужской, с хрипотцой курильщика, принадлежавший человеку лет пятидесяти. Он произносил имя Насти, но ей казалось, что разбирал его по буквам. Настя – стан, наст, сан, натс (шоколадка такая), Яна, Аня, Ася (три других человека!), стая (это Настя, Яна, Аня, Ася вместе). От имени Анастасия слов получалось немногим больше, появлялись парные к существующим детали (к чему тут еще две «а», зачем вторая «с»). Из нового – буква «и». С ее помощью выходили «сани», и больше ничего. Сесть бы в них да уехать отсюда (отсюда: оса, сота, сад – что-то медовое образовалось). Рой мыслей вился в голове, а Пятно тем временем поднялось с кресла. И когда оно встало в полный рост, Настя в очередной раз заметила, как комната ему маломерит. Голова упиралась в самый потолок, ему приходилось сгибаться. Глаза-рыбки не мигая смотрели сверху. Пятно повернуло пустоту лица в одну сторону, затем в другую, словно медленно и лениво говорило «нет». Оно подозвало к себе Настю, снова назвав ее имя. Настя медлила. Она отпустила дверной косяк, за который держалась не для равновесия, а от страха, и ввалилась в комнату. Шаг, еще, сбоку мелькнул второй огонек. Старое разбитое зеркало в раме отразило свет, забликовало. Настя мельком посмотрела в него и увидела едва знакомое свое лицо: глубоко посаженные глаза стали еще глубже, тонкие губы еще тоньше, длинный нос – длиннее, морщина между бровями – заметнее. Это не совсем она, только волосы остались прежними – лежали темными завитками у висков, шапкой прикрывали голову и змеились косой по плечу и спине. По зеркалу снизу доверху проходила трещина, которая делила Настино лицо на две неравные испуганные части. Смазанный взгляд скользнул по себе и снова вернулся в центр комнаты, где подпирала потолок черная туша. Она как раз подняла вверх длинный палец и произнесла главное правило дома. Настя выучила его наизусть, потому что каждый вечер они зубрят его вместе, как молитву. Не выноси из избы. Не выноси из избы. И так по кругу, пока не захочется спать, а затем еще час.

Тут свои порядки: ни одна соринка, ни одна крошка не должна покинуть деревянных стен. Все, что попало в дом, остается здесь, отправляется в мешки и потом сгорает в печи. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Хотелось зевнуть, но это было запрещено. Настя снова думала о мышах, которых не было в богатом на еду подполе, которые не скреблись в стенах, не попадались под ноги ранним утром или поздним вечером. Что с ними произошло? Смогли ли они ускользнуть в мир наружный или остались здесь навсегда? Может быть, их сожгли в печи, как и все остальное? Не выноси из избы.

Единственный, кто мог выходить из дома на улицу, – Пятно. Оно приносило дрова из сарая и воду из колодца. Эти вылазки сопровождал странный ритуал. Пятно тщательно осматривало себя перед выходом: заставляло протирать куртку влажными тряпками и потом длинными пальцами-ножами искало пылинки и бросало их в мешок для сора. Одевшись, подходило к порогу и стучало по стене дома – первая дверь отворялась. Когда Пятно выходило в предбанник, дверь закрывалась так быстро, чтобы Настя не успела вырваться за пределы дома даже взглядом. Не случайно в комнатах и на кухне окна были занавешены плотным тюлем. А подходить к ним и тем более открывать было запрещено. Гремел замок. После того как Пятно скрывалось в предбаннике, удары по стене повторялись, и отворялась уже вторая дверь, следом захлопывалась и тоже гремела замком. Не выноси из избы. Не выноси из избы.

Даже если Пятно покидало дом, Настя обязана была выполнять все указания, которые оно оставляло перед уходом. Если ослушается хотя бы в чем-то, Пятно узнает и накажет. Настя боялась не только его, но и самого дома, который, кажется, следил за ней. О побеге страшно было даже думать, вдруг в этом чертовом месте и мысли ни от кого не скроешь. Не выноси из избы. Как же хочется спать.

Соринки, пыль и крошки – это все ерунда. Подумаешь, помешанный на гигиене монстр, который заставлял чистить вещи и мести полы несколько раз в день. Все, что попадало в дом, не могло никогда его покинуть. Настя тоже тут. И когда она повторяла уже в сотый раз – только бы не зевнуть – «не выноси из избы», она выносила себе приговор. Ни Пятно, ни дом не отпустят ее. Она принадлежит этому месту, как кресло, в котором сидело Пятно, как лестница, ведущая в подвал, как обои в крупный цветочек. Не выноси из избы. Настя – тот самый сор, который не принято выволакивать наружу. А как поступали с сором? Его сжигали в печи. Что же все-таки стало с мышами в этом доме, куда они делись? Не выноси из избы.

Пятно сделало знак рукой – и они оба замолчали. Оно отпустило Настю спать, та пошла в соседнюю комнату – вытянутый короб с окном на конце, кроватью и книжным шкафом. Упала на кровать, не подумав или не успев отодвинуть одеяло, и сразу же заснула. Скрипучий матрас жалобно ныл, но терпел чужой вес. Настино лицо было напряжено, будто бы и во сне она была вынуждена повторять опостылевшую фразу «не выноси из избы».

Глава 4

Ночной гость

Входная дверь бьется, как в припадке, – кто-то настойчиво лупит кулаком с той стороны. Нервный звук заставляет вздрагивать даже в другой комнате – он и далеко, и близко одновременно. Тревожно, хотя и жду ночного гостя – сама ведь звала. На часах без десяти пять утра. Стоит на пороге с канистрой на двадцать литров в руках Савва, или Чумазый, как его все звали. Старый приятель из техникума. Ну как приятель – мы с ним выпивали в больших компаниях или курили у входа в шарагу перед парами. Стреляли сиги, болтали о всякой ерунде типа музыкальных направлений и смысла жизни – нам казалось, что мы разбираемся и в том и в другом. Особенно в жизни. Он говорил, что хочет рано умереть, до того, как старость доберется до него и покалечит. «Быстрая и красивая смерть может исправить какую угодно жизнь», – сказал он во время одной из тусовок, и я даже записала себе куда-то эту фразу, так она мне понравилась. А потом отпила еще пива (шла третья или четвертая бутылка «Туборга») и подумала, что он, наверное, философ, раз такой башковитый, и посмотрела на него по-новому. Даже влюбилась – ненадолго, часов на шесть, пока хмель не сошел.

Сейчас я думаю по-другому. Такое – про смерть – можно ляпнуть только в семнадцать лет, когда еще веришь, что ты вечен, как божий закон. Все люди немного язычники, которые думают, что центр истории и мира – это они сами, а все вокруг существует, только чтобы оттенить, подсветить или затмить их. В семнадцать лет человек в этом уверен, и ничто его не переубедит. Поэтому смерть для него – полубога – это открытая дверь, за которой находится что-то интересное. Там и правда может быть все на свете, да вот нюанс: войти можно, а выйти – нет. Пропадешь где-то между. Опять эти двери.

И никакой Савва не философ был, а просто дурак с пивом в руке. И я не лучше, уши развешивала. Столько лет прошло, и вот он стоит на пороге – тощий, невысокого роста. На первый взгляд ничего в Савве не поменялось с техникума – все такой же угрюмый, насупившийся подросток, только в теле заросшего щетиной и бытом мужичка. Майка, с мелкой дыркой у самого ворота, пахнущая, как и хозяин, перегаром и усталостью, грязные растянутые на коленях джинсы и внутри человек – такой же растянутый и усталый. Честно говоря, не знаю, кто из нас выглядел хуже – он ли с перепоя, я ли с бессонницей. А может, он был не так уж неправ тогда, в семнадцать лет, и мы с ним живем уже слишком долго?

Когда я сегодня написала ему в WhatsApp сообщение – всего две строчки, сама не верила, что выгорит. Он тут же прочитал и ответил. Не задал ни одного лишнего вопроса – зачем, как дела, не сошла ли я с ума, – просто уточнил, куда подъехать и сколько я ему за это налью. А ведь сообщение могло его как минимум озадачить: «Привет) есть канистра на 20 литров? Срочно надо». Время отправки: три часа сорок четыре минуты.

Ладно я, но почему он не спал в три утра? Зачем поперся в гараж за канистрой, а оттуда ко мне? Как ни была я занята своими проблемами, любопытство мое зудело. Впрочем, зачем обижать человека вопросами, тем более что от меня ему не нужно было никаких объяснений. От меня он хотел получить водки и что-то к ней «на закусь». Савва снял обувь, поставил аккуратно у порога. «В гостях не сорю», – сказал с уважением к себе. Сор. Внутри что-то зашевелилось. «Не выноси из избы, не выноси из избы», – отозвалась заученная фраза. Слова, которые уже поднимались к горлу, силой воли заставила себя проглотить. Савва прошел на кухню, осмотрел стены, стол, проверил коленом скрипучий табурет и присел.

Мы с ним закончили техникум десять лет назад. Кажется, его оставляли на второй год, или я что-то путаю. Последний раз случайно пересеклись в магазине обуви. Я мерила осенние ботинки, а он ходил между рядами и смотрел больше не на обувь, а на ценники. Я тоже обязательно смотрю на цифры, но и на вещи иногда: нравится – не нравится. А он только на ценники. Мы пожаловались друг другу на дорогую жизнь, спросили про работу (он сказал, что подворачивается иногда халтурка), поузнавали, кто из группы где сейчас находится: Марина в Москву уехала, Толя сидит за грабеж, кажется, Леха ездит на вахту, хорошо заколачивает, к тому же его батя преставился и оставил ему квартиру в наследство. По-моему, Савва так и ушел ни с чем в пакете и не попрощавшись. С этой встречи прошло года три.

На кухне душно. Савва вопросительным знаком сидит в самом центре суматохи, которую я по-хозяйски развела. Честно говоря, во мне домовитости не осталось ни на грамм, я вся выжата, одна только привычка встречать гостя заставляет не сидеть на месте. Нашла в шкафах пряники, початую пачку макарон, кофе и сигареты. Все это выставила на стол, Савва осмотрел быстрым взглядом и кивнул – договорились. Потянулся рукой, а за ней и грудной клеткой, вперед, нараспашку к запотевшей бутылке. Глазами попросил – рюмку? – нет, отверг. Стакан? Ну, у меня его нет, пей из кружки. Он спорить не стал и налил куда было указано. Выдохнул и, запрокинув голову, влил, закусил воздухом, потом плеснул еще.

Причиной того, что в гости ко мне пришел призрак из техникумовского прошлого с канистрой в руке, стал злополучный ночной разговор по телефону. Или лучше назвать его счастливым? У меня хотя бы появилась надежда все исправить. Хотя и было несколько странно звонить себе, то есть набирать собственный номер и ждать, пока кто-то другой возьмет трубку. Я говорила с тем, кто, в отличие от меня, все еще находился в плену, придумывала, как можно его спасти. Возникла идея, которую я сразу же выложила. Он выслушал меня и поспешно согласился. Может, дело не в том, что ему понравилось мое предложение, а он просто боялся, что его услышат – и тогда… Нужна была канистра с бензином. Я начала искать.

Открыла WhatsApp, начала листать переписки. В конце списка наткнулась на Чумазого, то есть Савву. И вот чуть меньше чем через час пустая канистра стоит на пороге, остается только ее наполнить. Это вторая часть плана.

Катю и Витю в WhatsApp пролистала сразу – к этому двуглавому чудовищу, в которое они срослись в моем сознании, я не пойду. Они всегда знают, как правильно поступить, начнут отговаривать, приводить аргументы. В общем, будут вести себя, как нормальные люди. Но я-то не нормальна! То есть сейчас не нормальна, а вообще я разумный, хороший человек. Кому я это говорю? Ни за что не напишу им. Бывают ситуации, когда близкие люди становятся дальше, чем бывший техникумовский приятель. С ним ты можешь разделить свое настоящее, а с близкими – нет. Они думают, что знают тебя, но на самом деле это уже не так. Три с половиной недели – вот что нас разделяет. Они понятия не имеют, кто я после этого. Да я и сама не знаю, что я за человек. Чтобы это выяснить, мне нужна канистра на двадцать литров.

А Савва никогда не знал меня толком, как, честно говоря, и я его. Подростковые тусовки, на которых мы рисовались друг перед другом, не сделали нас друзьями. И приятелями мы оказались фиговыми, потому как разбежались в разные стороны после выпуска и слова друг другу не написали за годы. Нашему взаимному незнанию двенадцать лет – достаточный повод, чтобы кинуть сообщение в WhatsApp, недостаточный, чтобы откровенничать. Савва примет любую мою личину и не заставит оправдываться. Сидит посередине кухни, скрипит табуретом, на котором раскачивается взад-вперед, крошит похмельными руками пряник, чтобы закинуть кусочки себе в рот.

– Что-то ты задумала, – говорит и, не ожидая получить ответ, зевает.

Он не умеет задавать вопросы, общается заключениями и выводами. Всегда таким был. Я все больше его вспоминаю. Вот эта манера собирать подушкой пальца крошки и закидывать себе в рот, как он делает сейчас. Есть в этом мелкобытовая, коммунальная жадность. Не могу поверить, что когда-то в него влюбилась, хоть и на шесть часов.

И вот он материализовался на моей кухне горбатым знаком препинания. Молчит. Двигаю еду к нему поближе – пей, закусывай. Но вместо этого он, выпрямившись восклицательно, трет уголки рта рукой и ни с того ни с сего, без предупреждения, начинает читать стишок откуда-то с середины.

Короче, пройдена промзона,

За поворотом вдруг – менты,

Без суеты и без жаргона

Суют ему в кулак цветы.

Гражданин, пройдемте с нами,

Свидетель будете. Куда?

Поедешь срочно на венчание.

Тебя там встретит тамада.

– Я шел в бассейн, вот плавки, шапка.

И в органах у вас бардак!

– Вы не ворчите, словно бабка,

Садитесь мирно в автозак.

У церкви пусто, внутри – сыро.

И баба чахнет без фаты.

«А кто жених?» – спросил уныло.

Ну здравствуй, дядя, это ты.

Тишина. Савва ждет, я ищу слова, которые смогу произнести, но они пока не приходят на ум. Пауза затягивается в тугой узел, нужно срочно его ослабить. Я открываю рот в надежде, что если пробовать говорить, то что-нибудь само произнесется и получится нормально.

– Твои, что ли?

– Ага.

Хочу сказать что-то еще, вместо этого хмыкаю. Потом стараюсь замять смешок, но кажется, делаю только хуже:

– Стихоплетом, что ли, заделался? – вырывается из меня. Я не собиралась язвить, просто надо было чем-то задрапировать тишину.

Савва, не получив должной поддержки, опрокидывает в себя содержимое кружки и весь растворяется за окном. Становится таким же легким и прозрачным от водки, как утренний воздух.

Разглядываю его подвижное лицо и думаю, что он всегда был артистичен не к месту и невпопад. В техникуме это смотрелось очаровательно. Как-то на вписке один паренек отправился чужими ногами домой: кто-то потащил его на себе. Неудивительно, что в таком состоянии он все оставил в квартире, в том числе и наручные часы. Взрослая вещь из металла, добавлявшая лет пять руке, которая ее носила. С лица обычный мальчик семнадцати лет, а посмотришь на часы и решишь, что, наверное, у него и работа есть, и деньги какие-то – не карманные, выданные на чипсы и жвачку, а свои. Срастишь мысленно взрослую руку с детским лицом – и получается уже человек ответственный. Но дело не в этом.

Савва вдруг сорвался с места к часам, блестевшим на столе, схватил их и начал трясти. «Знаете, что это? – Он выдержал театральную паузу. – Время. Могу распоряжаться им, как захочу. Могу добавить год, а могу забрать. Ну, что стоите, заказывайте». Кто-то попросил прокрутить на два месяца вперед, чтобы уже наступило лето и не надо было сдавать экзамены. Человеку поаплодировали, посвистели в знак одобрения. «Принимается!» – крикнул Савва. Пошли другие просьбы, один просил набавить годик, другая – убрать несколько месяцев. Все придумывали нелепые причины, вокруг смеялись. Потом развлечение надоело, и Савва нашел новое. Он подносил часы к уху, кричал: «Не тикают!» – и топал от злости. Что смешного он делал? Перескажешь – ерунда получается, а тогда было весело. Мы хотели радоваться, и достаточно было ничтожного повода, маленького усилия, чтобы мы на него откликнулись. Люди, которые обычно разбредались по группам и не общались друг с другом, наконец собрались вместе. Было здорово чувствовать себя частью чего-то большого, пятнадцати– или восемнадцатиголового, молодого и сильного. Мир уменьшался, а мы росли. Удивительным образом невзрачный и угрюмый Савва сделал это с нами, дал нам что-то общее. Вечер испортила девочка с химической завивкой. Она разнервничалась и сказала, что плохая примета, когда часы останавливаются. Значит, человек, которому они принадлежат, умрет. «Он говорит глупости. Хватит! Из-за него случится беда», – говорила девочка, показывая на Савву. В ее голосе слышались сдерживаемые слезы. Все понимающе переглядывались – да она втрескалась в того парня с часами и перебрала к тому же. Кто-то смотрел на нее жадно, в надежде на скандал, кто-то ей сочувствовал. Девушка грозилась уйти сама на поиски владельца часов, если Савва не прекратит. Веселье затухло, как свеча от случайного порыва ветра. Савва еще покривлялся. Говорил, что утро никогда не наступит и мы его не переубедим. Утро, кстати, наступило, и парень, что потерял часы, прекрасно себя чувствовал. Но несчастье его все же настигло, хоть и менее значительное. Часы так и не нашлись. Конечно, они оказались отцовы, и, конечно, несчастному парню досталось. Но в пьяных компаниях происходит всякое: может, их случайно вынесли с мусором, может, разбили и не хотели признаваться, может, выкинули с балкона. Что только не пропадало на этих вписках.

– Плохо это кончится, – показывает Савва на канистру пальцем.

Типичная его манера общения: сказать три слова, остальное договорить жестами.

– Что ж ты каркаешь.

– Сама уродина.

Теперь я смеюсь искренне – мы снова подростки. Да и правда на его стороне: отражение в зеркале пугает, поэтому я перестала туда смотреть. Забинтованную руку, которая все равно попадается на глаза, научилась не замечать. Игнорировать свое тело – все, что я смогла придумать в попытке защитить себя.

– Ты того… Подумай.

Я лишь качаю головой ему в ответ. Кто тебя разберет, что ты там имеешь в виду. Примерный перевод его слов может быть таким: «Зачем тебе канистра? Только что нашлась после исчезновения – я что-то такое слышал, да. Я, конечно, вопросов не задаю, но они у меня есть. Завязывала бы ты». Я что-то от себя добавляю, не без этого, но как его понять, если он не говорит ничего, придурок. А ведь бы мог получиться нормальный диалог, если бы мы умели разговаривать или хотя бы пытались. Слава богу, что мы не пытаемся.

А раньше с удовольствием трепались, спешили перебить друг друга, потому что было о чем поговорить. Обсудить то разборки за гаражами, то серию краж в раздевалке. Все знали, что кто-то таскает деньги, но всегда находился растяпа, который забывал в куртке кошелек. Пропадали и сигареты, а однажды – плеер. Говорили, что в прилегающем к техникуму парке по вечерам маньяк душит женщин. Никакого подтверждения, конечно, не было, ссылались на слухи, а слухам принято было верить. Оспаривать их неразумно, потому что как дыма не может быть без огня, так не бывает пустых сплетен. Какая-то основа у них есть всегда, пусть не совсем такая, а то и вовсе противоположная по смыслу, но она обязательно существует. Может, в парке был не душитель, а добрый медик-интерн, который спасал старушек от сердечных приступов, а бегунов, выходящих на позднюю пробежку, – от ушибов и растяжений. И единственной его страшной чертой было то, что он бескомпромиссно делал добро, даже если его об этом не просили. Но суть в том, что в парке что-то происходило, а что – не так уж и важно. Факты ничто по сравнению с правдой, в которую люди готовы верить. И если им хочется создать городскую страшилку или, наоборот, всем городом закрыться от очевидного, они договорятся между собой и придумают свою правду. Опять мысль меня увела.

– Много ты про меня знаешь, – огрызаюсь.

Пустая железная канистра стоит на придверном коврике, пахнет гаражом и будущей бедой. За окном светает, шесть с чем-то утра. Улицу мажет серым полусветом. Савва с водкой, я с бессонницей – еще неизвестно, кто из нас более пьяный. Он наливает еще и еще, пока бутылка не иссякает. Табурет скрипит, взгляд его блуждает от окна к столу, к стене, ко мне, к потолку. Он хлопает себя обеими руками по коленям – это знак, что он решил уходить. Все выпито, сколько нужно – съедено. Я собираю ему с собой оставшиеся пряники и отдаю сигареты. Он прижимает к груди пакет, потом нарочито кланяется в пояс, выпрямляется и подмигивает мне. Глаза блестят не алкоголем, а чертовщинкой. Он толкается в коридоре и так медленно надевает «штиблеты» (его словечко), что я уже и не надеюсь выпроводить его. Когда обувь наконец-то оказывается на ногах, Савва вздыхает и просится в туалет. Он начинает разуваться – я не настаиваю, даже отговариваю, но его не переубедить. Показываю ему рукой направление – по коридору вторая дверь. Он идет ровно, несмотря на выпитое, держится убедительно и трезво, если не придираться. Да в бутылке было не так уж и много. Вспомнила, как мы катались по району на его отцовской «Волге», пока тот был на вахте, – Савва трезвым за руль не садился. И водил всегда неплохо. В голову приходит новая глупая идея, которая мне нравится. И почему раньше не подумала?

– У тебя тачка осталась? – спрашиваю.

– Не пропил еще.

– Заводится?

– А чо?

– До заправки доедем?

– Дотолкаем.

Меня охватывает возбуждение: вот и еще одна проблема решилась. Хватаю куртку с вешалки, натягиваю ее на себя. Ну все, я готова. А ты что не шевелишься? Поторапливайся, время не ждет. Но Савва качает головой и вытягивает подбородок вперед, будто указывает им на меня. Под верхней одеждой у меня халат, на ногах тапочки. Он, оставив меня в замешательстве, скрывается за дверью туалета, которую по странной прихоти предпочитает не закрывать до конца.

– Эх, можно было канистру не тащить. Все равно в гараж идем, – бурчит он из-за двери.

Иду переодеваться, хватаю с собой деньги: нужно покупать бензин и водку, может, еще что-то понадобится по пути. Пусть будет побольше, выгребаю из ящика синие, красные бумажки. Распихиваю все по карманам.

Савва стоит на пороге комнаты и пытается достать сигарету из пачки.

Собираю тяжелый пакет. Потом мы оба оказываемся на утреннем морозце. Никого. Вдвоем пересекаем двор по диагонали. У меня пузатый пакет в одной руке и канистра на двадцать литров – в другой. Чувствую ладонью не ее вес, а жжение металла: забыла перчатки. Не возвращаться же, тем более Савва несется вперед не оглядываясь, как будто забыл про меня, – приходится поспевать. Мы идем дворами, пока перед нами не вырастает гаражный поселок – много торчащих друг подле друга хаотичных построек. Они разрастаются в длину, вширь и вглубь, образуя переулки и тупики. Савва сворачивает то вправо, то влево, пока у одного из гаражей не останавливается резко – с полушага. Перед ним одна из множества металлических ржавых дверей. Я, плетущаяся позади, наконец-то равняюсь с Саввой и встаю рядом, пока не понимаю, что он не собирается открывать дверь.

– Ключи?

– Дома забыл, – пересохшим голосом отвечает.

– В карманах посмотри.

Там пусто. Я борюсь с собой, но все-таки делаю глупость всякого, кто видел вывеску «Работаем до 21:00», когда на часах уже 21:05. Бросаю канистру, пакет и дергаю двери, хватаюсь за замок и тормошу его вправо-влево. Гараж лишь недовольно бухает в ответ, будто ворчит на меня по-стариковски. Вообще-то он прав, и я сдаюсь.

– Надо идти домой, – говорю, но Саввы рядом нет.

Кручусь на месте, пытаюсь одновременно посмотреть направо и налево, вперед и назад. Я не вижу его, будто Савва окончательно растворился в утреннем прозрачном воздухе. А если он оставил меня в гаражном поселке одну и я не смогу найти выход? Или встречу тут опасных людей? Мало ли что может произойти с женщиной в таком месте ранним утром. Да и днем. Я зову его по имени – сначала неуверенно, потом все требовательней. Снова кручусь в разные стороны, даже не кручусь, а скорее дергаюсь вокруг себя, как стрелка неисправного компаса.

– Да где же ты?! – И гнев и страх в голосе.

Шорох за спиной. Поворачиваюсь – он стоит сзади в паре шагов от меня, вскрикиваю от неожиданности. О господи, что за дурень. Только что его тут не было, как из-под земли вырос.

Он держит камень в руке, сжимает крепко, даже пальцы побелели. Лицо бледное.

– Тебе плохо?

– Да вот хотел… – показывает пальцем на гаражные двери.

Нет, камнем их не выломаешь, брось эту затею. Господи, ты сейчас сам упадешь. Савва, тебе бы врача. Где болит: желудок, голова? У меня нет ни одной таблетки с собой, как назло, все оставила дома. Роюсь в карманах, Савва тяжело дышит и не сводит с меня взгляд. Нашла. Что это? Но… Но-шпа. У тебя живот болит? Может, выпьешь таблетку – и отпустит? Рука сама ложится к нему на плечо, тормошит. Савва, очнись. Он наконец разжимает ладонь, и камень валится нам под ноги. Савва стоит какое-то время жесткий, словно замерзший изнутри. Потом откашливается и полосует по мне быстрым взглядом.

– Ну домой так домой.

– А таблетку?

– Оставь себе.

Мы бредем между гаражами, пока солнце подтягивает себя по небу чуть выше. В Саввиной квартире с порога спотыкаюсь обо что-то – пакет с мусором у входа. Под ногами валяются одежда, обувь, счета за квартиру и отвертка. Понимаю, что значит фраза «В гостях не сорю». Дома он себя не стесняет правилами. Найти здесь ключи – задача непростая, почти как иголку. В месте, где я провела три с половиной недели, за такое бы… даже не знаю, что сделали. Наверное, испепелили в печи.

Он идет в комнату, я по коридору двигаюсь к кухне, попутно то поднимая с пола рубашку – вдруг там в карманах ключ, – то отодвигая ботинком в сторону носки. На кухонном диване нахожу рыхлое, большое мужское тело, такое же небрежно брошенное, как и все в этом доме. То ли пьяное, то ли мертвое. В таком бардаке и человека потерять можно, не удивлена, если Савва давно забыл про этого чудака. Трогаю ботинком ступню лежащего. Тело пинается и поворачивается на другой бок. Ну, большего мне от него не нужно, живой – и слава богу.

Из комнаты кричит Савва. Иду к нему. Мы перебираем все вещи по одной. Смотрим в ящиках и даже в шкафу с одеждой. Беру веник, выметаю все из-под кровати: пыль, крошки от чипсов, ручку, крышки от пива – ничего, что напоминало бы ключи. Мы возвращаемся на кухню и осматриваем там все вдвоем. Тело ворочается, из его кармана что-то звонко выпадает. Наклоняюсь поднять – в ладони оказывает зажигалка, дорогая на вид. Не знаю, сколько стоит, но не пластиковая из «Магнита», а металлическая с ковкой. На ней изображена змея с открытой пастью.

– Вещица, – сытно говорит Савва, выглядывая из-за плеча.

– А это?.. – киваю я на тело.

– Скучно с ним, – пожимает Савва плечами. – Быстро напивается.

Молчим, водим взглядами по предметам вокруг, пытаемся угадать, где прячется ключ. Почему нельзя на него позвонить? Мой техникумовский приятель хмурит брови, по лбу проходит живая морщина, которая шевелится, как червяк. Он вдруг сбрасывает все со столов на пол, как в неконтролируемом припадке. Пакеты, соль, коробка с чаем, ложки, вилки летят вниз. Когда буря в его взгляде утихает и руки перестают размахивать, Савва опирается на плиту и нервно постукивает по ней. Раздражение передается мне, как грипп, теперь мы оба заражены. И когда я готова сказать что-то злое про ключи, разгром в квартире и безалаберность, потому что бессонница и эти три с половиной недели не прошли бесследно, диванное Тело просыпается и говорит: «Доброе утро». Савва отмахивается от него – не мешай. Но Тело считает себя главным в комнате, поэтому не обращает внимания на Саввин жест. Тело переводит взгляд на меня и спрашивает:

– Ты кто?

– Настя.

– Женщина, – приходит он к выводу.

Тело легко встает с дивана, совсем не похмельно, и идет к холодильнику. Под ногами хрустят, шуршат и звучат раскиданные вещи. Холодильник разочаровывает внутренней пустой. Тело задумывается, а потом по-детски бескомпромиссно выдает Савве требование:

– Дай хоть грамм, ведь утро же.

Савва отталкивает его рукой от холодильника, пытается закрыть дверцу. Тело отшатывается, балансирует на пятках, но сохраняет равновесие. Неожиданно в рыхлой фигуре оформляется решимость, и она лезет вперед. Тело пихается, хватает Савву за куртку, которую тот не снял с улицы. Савва пытается ударить кулаком побольней, но ему не хватает размаха, потому что Тело липнет к нему, ощупывает, как при досмотре. Руки его лезут в Саввины карманы – должна же там быть чекушка. Куртка рвется под напором этой веры. Нелепая потасовка перерастает в настоящую и опасную драку. Появляется агрессия – тут уже могут кого-то ранить. Не знаю, как поступать, кого звать на помощь. Или сбежать, пока не поздно? Тело выдергивает руку из кармана, с воплем «Ага!» Савва наконец-то дает ему кулаком под дых. Тело сгибается, в его руках звенит связка ключей. Драка прекращается. Савва и Тело тяжело дышат, оба согласны на перемирие.

Выхватываю ключи – вот этот, должно быть, от гаражного замка. Они все время были с нами. Смотрю на Савву с требованием – объясни. Он хмурится, снова по лбу ползет морщина-червяк:

– За подкладку завалились. Точно! В карманах ведь дырки.

Поспешно выворачивает их наружу, и правда распороты. Где еще ключам быть, как не при нем, он же с канистрой, которую взял в гараже, сразу ко мне пошел. И почему я не догадалась поискать получше, не пришлось бы тратить время на поход сюда, поиски в квартире и нелепую драку. Тело, кстати, отдышался и выпрямился, протянул Савве руку – забудем. Тот пожал ее не сразу, выдержал паузу победителя.

Не успели они расцепить ладони, как я уже тащу Савву к выходу. Тело, подбирая и на ходу надевая вещи, идет за нами, как привязанный. Он спрашивает, куда мы торопимся, который сейчас час, есть ли рядом круглосуточные магазины, не видели ли мы его носки и зажигалку. Болтает, будто радио, которое нельзя сделать потише, сменить волну или выключить. Его рука оказывается то на плече, то на талии, защищенной, слава богу, курткой, то на локте – не успеваешь отследить. Хочется отмахнуться, прогнать его обратно на кухню. Но у Тела другие планы на это раннее утро, он просится пойти с нами. Точнее, он ставит нас перед фактом.

– Я человек добрый. Мне без друзей никак. И подруг, – подмигивает.

Закатываю глаза, чтобы пару секунд этого не видеть.

– У нас свои дела, – рычит Савва. – Отвяжись.

Поддакиваю, но наши слова слышим только мы, они застревают где-то в воздухе и не доходят до человека, к которому обращены. Тело не замечает нас, когда не хочет, – я злюсь на него и одновременно восхищаюсь таким умением. Он ищет ботинки, натягивает майку, куртку, и делает это по-обезьяньи проворно.

– Что будем делать? – шепчу.

Савва срывается, прет на Тело небольшой своей массой. Он раза в полтора меньше. Назревает вторая драка, в которой мы скорее проиграем, чем победим. Тело уже проснулся и бодр, если в прошлый раз он был медлителен и невнимателен, то сейчас он даже слишком активен. Если Савва пострадает, придется все отложить, а я уже слишком далеко зашла, чтобы сдаваться.

– Савва, Савва! Он все равно не отвяжется. Только время потеряем. Пойдем, – тяну его за рукав.

– А этот?

– Бог троицу любит, – говорит Тело.

– В каком смысле? – Мы с Саввой синхронизировались.

Но Тело снова нас не слышит.

Глава 5

Дорога

В том смысле, что за бензином мы едем втроем: я, Тело и Савва, который сидит за рулем, аккуратно держит тридцать километров в час и правит машину ровно, как по линейке. Только водитель с буквой «У» на стекле более сосредоточен. Мы с Телом сидим на заднем сиденье, потому что впереди, как раз под пассажирским местом, днище машины проржавело и немного проваливается вниз – чавкает при езде. «Не заметишь, как начнешь тормозить пятками», – сказал Савва. Ни Телу, ни мне такая перспектива не нравится, поэтому мы трясемся вместе. Он все время умудряется быть ближе, чем ожидаешь, отвоевывает себе пространство и вот уже сидит под боком. Ставлю канистру между нами как барьер – люди привыкли отгораживаться, я уж точно. Три с половиной недели мечтала сбежать из четырех стен, а когда мне это удалось – что я сделала? Закрыла себя в квартире, отказалась от общения с немногочисленными близкими. Из добровольного заточения меня выгнали только страх и в какой-то степени чувство вины. Я собираюсь сжечь и то и другое – вот зачем я еду за бензином в компании этих людей. Все-таки с ними не так жутко, как оставаться с собой наедине.

На заправке никого нет, только наша компания да дремлющий дальнобойщик. Девушка на кассе зевает с удовольствием, показывая беззащитное, розовое небо, и только потом пробивает чек. В карманах деньги свалялись красно-синими комками, после того как я их туда запихивала в спешке. Приходится повозиться, чтобы отсчитать нужную сумму. Савва склоняется ближе к моим ладоням, почти греет купюры дыханием. Из этого положения говорит: и мне, подруга, тогда уж бензин оплати, заправлю свою ласточку под самую завязку. В моей ситуации не откажешь, расплачиваюсь и за это. К кассе подходит Тело, чье приближение я чувствую спиной, потому что он сначала падает на нас тенью – сзади него в панорамном окне светит утреннее солнце – и только потом равняется с прилавком. Нависает над витриной, за которой прячутся в шуршащих и ярких упаковках сникерсы, баунти, мармеладки. Пару раз широко втянув воздух ноздрями, Тело начинает беспокоиться – не тревожно, а радостно, как собака, ждущая у двери хозяина. Его относит к стойке с пирожками и крутящейся штукой для шаурмы с нанизанным на нее мясом. Тело проговаривает желания вслух: вот бы шоколадку, пирожок с яйцом и шаурму. Он оглядывается на меня по-собачьи, пытаясь убедить взглядом, а не словом, – самый верный способ. Киваю продавщице – дайте ему, что он просит. Савва вторгается в разговор: «Обойдется и сникерсом». Я отмахиваюсь от его строгости: раз уже трачу деньги, что бы и не купить вкусненького. Но Савва хватает меня за руку, в которой все еще лежат купюры, убеждает не разбрасываться деньгами, мало ли на что они понадобятся в пути. Тело быстро принимает поражение и соглашается на новые условия: купить каждому что-то перекусить. Мы с ним берем шаурму, а Савва пирожок с капустой и вместе вываливаемся на улицу.

На заправке пахнет бензином, сквозь его тяжелый дух – еще и весной. Невозможно понять, откуда тянет неоправданной, ничем не подтвержденной свежестью, ведь ни листочка, ни цветка – ничего. Вокруг надоевшая зима, напарываешься взглядом на просевшие, раскисшие сугробы. Они почему-то радуют меня своим видом, а не вызывают грусть. Хочется улыбнуться, прищуриться на солнце, которое освещает асфальт, деревья, заправку, дальнобойщика на его фуре, ГАЗ–31029 и нас троих. Полотно покрытой колдобинами дороги тянется мимо, лес стоит с двух сторон, чуть дальше освобождается ото льда река – видно спуск вниз и мосток. Темная, холодная вода притаилась подо льдом.

Скучный пейзаж. Любой, кто живет здесь, и за триста километров, и за тысячу, может увидеть его с закрытыми глазами. Только я смотрю вовсю, стараюсь ничего не упустить, не оказаться снова в подвале или на кухне деревянного дома. На свободе всего много: и света, и воздуха, и неба. Видишь мир, дышишь им – даже если это запахи бензина, шаурмы и морозного, солнечного весеннего утра. Как все-таки важно взглядом находить горизонт. Взаперти иначе: не только окружающие предметы, ты сама теряешь свойства. Там всего мало – и ты уменьшаешься, начинаешь чувствовать свою неодушевленность. Пространство душит тебя. Вместо неба – потолок. Ничтожная мелочь, но ведь незачем запрокидывать голову, потому что ничего там не увидишь: ни луны, ни звезд, ни облака странной формы – как бы они ни выглядели, я всегда умудряюсь разглядеть в них лошадь или младенца. И чтобы доказать самой себе, что я больше не в плену, хотя, казалось бы, я и так должна это знать, задираю голову и смотрю наверх. Там нет ничего, только синий цвет, перевернутое море. Я ему улыбаюсь. Ниже тянутся солнечные лучи – полупрозрачные, желтоватые линии, напоминающие провода.

Весенний ветерок просквозил не только мою голову. Тело прожевал еду быстрее всех и теперь хочет внимания. Он, по-птичьи похлопывая себя по карманам, полубоком двигается к нам с Саввой. Видно, что ему хочется поговорить, он ищет зрительного контакта, но мы стараемся не попасться, отводим взгляды кто куда. Тогда Тело открывает рот и говорит не для нас, поскольку мы успешно увиливаем, а просто рядом с нами. Приходится слушать жалобы на трудное утро. Хоть шаурма была удачная и очень даже ничего, закуска не должна идти поперек питья. И дальше следует крепленое нытье про вынужденную утреннюю трезвость, которую его заставляют соблюдать строже Великого поста. И ведь каждый человек знает, что просящему у тебя опохмелиться дай и не препятствуй. И много подобной ереси он несет, заметая нас, как пургой. Я пожалела, что купила ему поесть, может, у него было бы меньше сил разбрасываться словами. Когда напор жалоб ослабевает, Тело неожиданно меняет ход разговора. Он откашливается и выдает четверостишие:

Даже если спирт замерзнет,

Буду грызть его зубами.

Никогда его не брошу,

Потому что он хороший.

Телу будто и не важно, что мы думаем или как реагируем, просто рвалось наружу чувство, которое надо было выпустить. Я даже не пытаюсь издавать звуки одобрения или недоумения – молча жую. Еще один поэт на мою голову.

– Он что, дурак? – спрашиваю шепотом у Саввы, когда Тело отходит подальше.

Пожимает плечами.

– Искренний просто.

– Где ты его откопал?

Савва отвечает не словами, а ужимками, ничего не разобрать. Грузимся в машину. Вбиваем в навигатор на телефоне Старое шоссе, до ближайшего съезда на него ехать минут двадцать. Савва смотрит с вопросом – а дальше-то куда? Я покажу на месте, адреса не знаю, его и нет, но мимо точно не проедем. Как увижу место, все во мне отзовется, не сомневайтесь, почувствую, как металл ощущает приближение магнита. Тело плюхается рядом, канистра уже не спасает от близкого соседства, она спряталась в багажнике. Жаль, что я не могу. Не о багажнике речь, конечно, а о возможности притаиться где-то и переждать, когда все само решится.

Пока мы утюжим неровную ленту «новой» дороги, чувствую себя в безопасности. Машина спотыкается на колдобинах, подвеска трясется, как мускулы старой, заезженной кобылы. Мы вписываемся в колонну других машин, становимся частью большого движения. Нас обгоняют, иногда мы сами набираем скорость и оставляем позади «газель» или «КамАЗ». Мне спокойно, пока вокруг много машин, пока внутри «Волги» сидят эти двое. Я отдыхаю от сводящих с ума одиночества и бессонницы. Время, как и мы, стремительно гонит вперед, будто даже с запрещенной скоростью, кажется, что прошло восемь минут, а часы оспаривают: двадцать. «Волга», притормаживая, заворачивает с шумной дороги на забытое и никому не нужное Старое шоссе. Я тут третий раз, и за все это время мне встретилась лишь одна машина, из-за которой все и случилось.

Тревога растет внутри – легкая, как гелиевый шарик, – поднимается в горло и застревает там, зацепившись, наверное, за щитовидку. Несколько раз шумно вздыхаю, чтобы сорвать ее с места, судорожно сглатываю, но все напрасно. За окном мелькают деревья, все время кажется, что они мне знакомы, сейчас их строй чуть поредеет, и в просвете покажутся торчащие в разные стороны, как кривые зубы, деревянные домишки.

Тело заснул и похрапывает, щекой размазываясь по окну. Хорошо, что не приходится слушать его герметичное бормотание, существующее не для того, чтобы его услышали, а ради самого себя. Одной проблемой меньше. Савва оборачивается назад:

– Уснул, что ли?

– Да, слава богу.

За окном все тот же пейзаж, будто несколько кадров склеили друг за другом и поставили на бесконечное воспроизведение. Я одновременно хочу и скорее приехать – пока решимость во мне осталась, – и никогда не доехать до нужного места. Уж лучше вот так деревья за окном, остаться в этом моменте, когда еще чуть-чуть – и придется быть ответственной за все происходящее на свете, а пока можно ни о чем не думать. Ловлю взгляд – снова в зеркале заднего вида глаза Саввы. Они смотрят на меня прицельно в упор, недобро. Наверное, устал или похмелье дает о себе знать. Лишь бы довез. Он спрашивает, сколько нам еще ехать, объясняю, что недолго осталось. Воздушный шар в горле становится еще больше, чтобы его сдвинуть или хотя бы подсдуть, предпринимаю попытку покашлять. А что дальше, ну когда приедем? Там я сама, идти со мной не нужно, это только мое дело. Савва снова качает головой. А денег зачем столько взяла? У тебя, поди, там тысяч десять осталось. Может, и десять, я не считала.

Савва поворачивает к обочине и мягко выжимает тормоз. Тело всхрапывает, но глаз не открывает. Его дыхание ровное и спокойное, как у честного человека или, наоборот, последнего подлеца. Жизнь показывает, что хорошо спят и те и другие. Савва говорит, что ему до кустов дойти да обратно вернуться. Я киваю и смотрю в другую сторону, на лапы елей, на высокий снег, который еще не стаял в лесу, на пустые ветки деревьев.

– Насть, принеси сигареты, лень идти.

На переднем пассажирском сиденье лежит Витина пачка, которую я перепоручила Савве. Беру Витины-мои-Саввины сигареты, несу их на обочину по примятому снегу. Савва достает одну, предлагает мне, я отказываюсь. Он лезет в карманы – те самые, которые распороты и из которых все проваливается за подкладку. Достает оттуда зажигалку, она блестит на солнце, словно подмигивает мне. Я ее узнала. На ней изображена змея с открытой пастью. Савва перехватывает мой взгляд:

– Ну, ему она пока не нужна.

Пытаюсь не выдать даже взглядом, что думаю, отвожу себя чуть дальше от него, он подходит ровно на столько же. За городом холодно и промозгло. Солнце, которое грело нас или хотя бы создавало такое впечатление на асфальтированном прямоугольнике заправки, тут не работает. Зябну, пальцы замерзли, если взять ими льдинку или снежок – не растопишь. Собираюсь возвращаться в машину.

– Не торопись. – Держит меня за локоть.

Я останавливаюсь, он не отпускает. Поворачивает к себе лицом. Смотрит в глаза, будто пытается в них найти ответ на свои вопросы. Царапающий взгляд, физически ощутимый. Напряжение в его руке, внутри меня.

– Давай договоримся. Я отвезу тебя до места.

Киваю.

– А ты отдашь деньги.

Пытаюсь говорить спокойно:

– Сколько?

– Все.

Я поняла, Савва, я уже все поняла. Жаль, что поздно. Он по-настоящему сжимает руку, становится больно. Чувствую покалывание в локте, как бывает, если удариться об угол. Савва хоть и маленький, но сильный. Я выше него, но сейчас он смотрит на меня сверху вниз, целится глазами в шею, и это пугает меня. Бледный, жесткий, как будто замерзший изнутри. Я такое уже видела сегодня – утром в гаражах.

– Ты хотел… Там в гаражах еще? Хотел…

– Не смог же.

– Савва!

– Не толкай на грех. Отдай по-хорошему.

– Что ты делаешь? – Пытаюсь вырвать руку.

– Дай деньги. И все хорошо будет. До места докину, как договаривались. Не трону, не обижу.

Мое «я» забивается куда-то внутрь, прячется за печенью, селезенкой, за тем самым воздушным шариком в горле, залезает за мозжечок – не знаю. Все затягивается дымкой. Хроническая бессонница, звонок в тот дом, три с половиной недели, странное утро, переживания последних минут – слишком много для человека. Когда снова ощущаю себя цельной, я плачу. Это не слезы страха или жалости к себе, они не имеют причины, просто усталость и тревога вытекают наружу. Савва отпустил локоть и молча курит на расстоянии вытянутой руки.

– Ничего, поплачь, – говорит он «добрым» голосом.

Становится мерзко. Лезу в карманы и вырываю оттуда деньги, будто они проросли там. Скидываю все в жадные ладони, которые хватают бумажки на лету, заботятся, чтобы не упали в грязный снег. Савва считает взятое, распрямляет купюры и формирует из них пачку – получается около семнадцати тысяч. Заглядывает мне в глаза, а у самого не зрачки, не радужки, а цифры.

– От души отдаешь? Искренне?

– Да-да, искренне – говорю, отворачиваясь.

Савва кладет их в карман. Потом задумывается ненадолго, раскачивается с пятки на носок, похож на неваляшку.

– Мне казалось, что больше было. Точно все достала?

– Да.

– Покажи карманы, а? – Снова заботливый тон.

Выворачиваюсь наружу. Все, что можно предъявить к досмотру, показываю, даже куртку расстегиваю, сбрасываю на снег. Делаю это с озлобленностью, с удовольствием, которое может принести унижение. Из машины кричит спросонья Тело – свидетель этой сцены. Мы оба возвращаемся в машину. Застегиваю на ходу куртку, заворачиваю карманы. Тело встречает нас вопросами, на которые мы оба не отвечаем. Я их даже не слышу, понимаю только, что рядом говорит человек. Савва срывает «Волгу» с места, меня и Тело чуть откидывает назад.

Не смотрю никуда, потому что все вызывает отвращение. Упираюсь невидящим взглядом в подголовник переднего кресла – подходящий фон для мыслей, хотя их у меня нет. Не знаю, сколько прошло времени, когда я почувствовала руку у подбородка. Она напугала меня. Пальцы хватали ворот, кожу, пока не нашли язычок молнии и не попытались дернуть вниз. Отталкиваю ладонь подальше от себя, она лезет снова. Оказывается, Тело подсел близко и говорит со мной. Делаю усилие, чтобы начать его слышать.

– Я тоже хочу, – говорит он мне, потом обращается к Савве. – Разве мы не друзья? Надо делиться.

Отталкиваю его, он хватается за рукав.

– Настенька, нехорошо одного радовать, другого динамить. Ты же умница.

Он тянет на себя. На куртке в районе плеча разъехался шов, наружу вылез кусочек синтепона. Замечаю такие мелочи, но никак не могу увидеть всю ситуацию целиком. То, о чем я думаю, правда происходит? И о чем я думаю?

– Не ломайся ты!

– Нет, нет!!!

– Да чо ты выпендриваешься. Сама все понимала, когда в лес с нами ехала.

– Савва, пожалуйста. – Голос негибкий и металлический, как проволока.

Савва молчит. Он поправляет зеркало заднего вида и смотрит на меня, на Тело, которое раздувается на заднем сиденье, как тесто, и скоро займет все пространство. Тело отпускает рукав и опять тянется к молнии куртки. Савва делает финт, машина идет боком ближе и ближе к обочине. Мы врежемся, снова на этом проклятом Старом шоссе. В последний момент Савва сбавляет скорость, но не тормозит до конца, открывает заднюю дверь. Тело вываливается наружу, в весенний жесткий сугроб, и скатывается чуть вниз. Дверь захлопывается. Савва давит на газ, и мы едем дальше. Несколько минут проходят в тишине.

– Так куда тебе? Умаялся я.

Я узнаю эти места, еще чуть-чуть – и мы увидим поворот, березу, в миллиметре от которой я остановила машину. Когда мы проезжаем съезд на деревню, прошу Савву притормозить. Выскакиваю из машины, Савва следом идет открывать багажник, достает канистру с бензином и пузатый пакет.

– Не такая уж я гнида, свои деньги отработал. – Улыбается.

Киваю, не в силах сказать спасибо. Молча, пряча голову в плечи, отхожу от машины с канистрой. Тревожная мысль залетает в голову.

– А если этот придурок меня здесь найдет?

– Не найдет, на обратном пути его подберу. Пить сегодня буду, мне приятель нужен.

Мы расходимся в разные стороны. Канистра тяжелая, несу ее, перевешиваясь на один бок, пакет бьет по ногам при каждом шаге. Сзади догоняет знакомый голос – почему Савва никак не уедет?

– Стой!

Савва подбегает и протягивает большую и жадную ладонь, которой еще недавно забирал мои деньги.

– Тебе, наверное, понадобится. От сердца отрываю, учти.

Посередине лежит металлическая зажигалка. Тянусь за ней – и Савва прячет вещь в кулаке: играет со мной, будто мало мне было сегодня. Потом отдает.

– Пользуйся с умом.

Уходит не попрощавшись. Отворачиваюсь, слышу, как за спиной хлопает дверца, машина газует и трогается с места. Когда решаюсь посмотреть через плечо, ничего и никого нет, кроме меня и дороги. А сбоку видна кривая челюсть улицы с деревянными домами. Мне туда.

Глава 6

Мечта

В середине января Настя решила: нужен ноутбук, чтобы откликаться на вакансии оттуда, из большой России, к которой ее маленький городок относился лишь территориально. Ничего общего с Москвой, Питером, Казанью, Екатеринбургом, Омском, Сочи, Краснодаром, Калининградом и другими крупными точками на карте он не имел. Там можно чего-то добиться, а здесь – только стоять по пояс в тягучем болоте, которое обнимает бережно и любовно. И все-таки она в нем тонула. С каждым годом чуть глубже завязала, кромка жижи чуть ближе подступала к горлу. Истлевала картинка красивого будущего, в котором все сложится и жизнь будет как надо. Бесполезно и безрезультатно переводила она будущее в прошлое.

Настя не могла ненавидеть свое болото, потому что сама была его частью, – кому и соврать можно, а себя не обманешь. Но и не чувствовать инородность, примесь чего-то нездешнего, тоже не выходило. Она больше этого городка, запыленного временем. Шире узких улиц без тротуара, на которых люди отскакивают от проезжающих машин в грязь. Лучше аварийных домов с осыпающимися балконами. Одна беда – уехать не могла, как ни храбрилась. Не хватало смелости. Кому она там нужна, а тут родные, всю жизнь тебя знавшие люди сидели под боком, на шашлыки звали, заботились, как умели. Уедешь от них и себя неизбежно потеряешь, не целиком, но какую-то часть. Поэтому Настя мечтала о большой России, а жила в маленькой. Болото обнимало бережно и любовно.

Идея купить подержанный ноутбук стала соломинкой для медленно и скучно утопающей – живи там, где привыкла, а получай так, как хочется. Видела, что требуются персональные ассистенты на удаленке, менеджеры маркетплейсов, читала статьи в «Дзене» про баснословные заработки и думала, что вот он, шанс получше с деньгами познакомиться и не сидеть где-нибудь продавщицей, не таскать тяжелые коробки, не стоять в ростовом костюме медведя в центре.

К слову, о медведе: этот образ использовался для рекламы детского центра «Машенька», и Настя бы хотела там работать аниматором, администратором, да кем возьмут. Но принимали туда только с педагогическим образованием или опытом работы с детьми. Сначала женщина, которая ее собеседовала, взяла резюме, посмотрела, что Настя работала флористом (так ее записали в магазине цветов, где продавали подвядшие розы и мясистые гвоздики) и продавщицей в магазине «Живое пивко».

– Но я детей люблю! – настаивала Настя.

– Пиво тоже любите, как я посмотрю.

Мечта о теплом месте работы, где Настя будет полезным и важным человеком, обрушилась, как торец барака на Малой Щукинской в прошлом году. С администратором детского центра здоровались родители, называли по имени-отчеству, по праздникам дарили цветы. Здорово было бы сказать бывшим одноклассникам при встрече, что нашла местечко в детском центре. Они посмотрели бы на нее с интересом: а как к вам нашего Мишеньку, Аглаичку или Стасика пристроить? И Настя бы помогала, параллельно нарабатывая авторитет в этом маленьком и оттого суровом мирке, который только территориально входил в состав большой России, а так жил сам по себе.

Но женщина, проводившая собеседование, отказала настрого, без надежды на будущее. Наверное, Настя ей просто не понравилась. Был ничтожный шанс, что эта женщина-собеседование уволится, и тогда можно будет попытаться устроиться на работу еще раз, но впредь говорить только о любви к детям и не упоминать «Живое пивко». Но в городе за свои места держались крепко, и рассчитывать, что женщина-собеседование, которой уже было за сорок, куда-то уйдет сама, не приходилось, только если ногами вперед. Настя не могла пожелать человеку смерти даже ради хорошей работы. А вскоре пришла в голову мысль сотрудничать с московскими и питерскими заказчиками, и детский центр забылся сам собой. Оставалось только найти ноутбук.

На местном сайте объявлений подвернулся хороший компьютер, который подходил по производительности, состоянию (если только продавец не врал) и цене. Одно но: ехать за ним нужно было в соседний город. Настя вцепилась в предложение и готова была забрать ноутбук хоть ночью, хоть ранним утром, лишь бы ее не опередили.

Пиво, кстати, вопреки мнению администратора, Настя не очень любила. Но запои случались: потратить все деньги на то, что не нужно, но хочется, увлечься какой-то идеей до похмельной головы. Так она купила расшитые вручную скатерти у мастера через «ВК» и радовалась этой покупке, когда переводила деньги, когда получила посылку на почте, когда дома открыла и положила на стол. Скатерти были как на картинке, красивые, сделанные умело. С тех пор они лежали в шкафу на верхней полке, потому что никак не представлялся достойный повод показать их людям. Сметала платья на маркетплейсах, собирала фотографии необычных тортов с желанием заказать когда-нибудь по особому случаю, добавляла в «Сохраненное» фотографии самых красивых, труднодоступных и дорогих мест на планете: в Канаде, Австралии, Перу. Ей бы для начала съездить хотя бы в областной центр. Она там была последний раз, чтобы не соврать, лет пять назад. И вот пришло время новой одержимости. Настя боялась, что выгодное предложение у нее уведут, писала продавцу несколько раз в день, чтобы уточнить детали, спросить про скидку, попросить выслать фотки. И договорилась, что заберет ноутбук завтра. «Точно никому не отдадите?» – спросила она. Продавец долго-долго печатал, но прислал всего одно слово: «Точно».

Настя тут же договорилась взять Катину машину – Катя ею зимой не пользовалась, а у Дани есть своя. Заодно закидала подругу фотографиями ноутбука. Брать или нет, что думаешь? Вот и мне кажется, что хороший. Уснула Настя в ожидании, которое бывает в детстве перед Новым годом, что скоро случится что-то хорошее и ее личный мир станет лучше. Наконец-то ворвется она в большую Россию благодаря легкому и удобному компьютеру с оперативкой восемь гигов, четырьмя ядрами и диагональю пятнадцать и шесть дюйма. Не заметила Настя, как наступило утро. Встала взволнованная, с улыбчивым, хоть и неумытым лицом.

Катя встретила ее у дома, отдала ключи и лично завела машину. Дорожила «девяткой», с одной стороны, потому что разъезжала на ней летом, с другой – Даня не простит, если узнает, что Катя дает чужим людям покататься. Даня купил себе новую «Киа», а старый автомобиль скинул жене. По местным меркам жили они богато, выходит, Настя дружила со знатью. Но ей и самой хотелось быть кем-то значительным, поэтому она ехала за ноутбуком.

– А ты точно хорошо водишь? – заволновалась Катя.

Делала она это неспроста. Несколько лет назад, по такой же прихоти и непреодолимому желанию, как теперь, Настя сдала на права. У Вити была машина, выглядело это разумно. С тех пор Настя за руль практически не садилась: сначала ее Витя возил, потом они разошлись, и у Насти не стало машины. Настя, перевозбужденная ожиданием поездки, кивала, отвечала громко и решительно. Конечно, она хорошо водит, кто развозил их в прошлом году после шашлыков, на которых все пили? Были тогда претензии к ее езде? Катя слишком плохо помнила возвращение, чтобы иметь на этот счет какое-то мнение. Было весело, и все остались живы – действительно, умеет водить.

– Будь осторожней. Ты по какой трассе поедешь? Там чистят?

Настя отговаривалась, закрывалась десятками произнесенных слов от вопросов, которыми подруга закидывала ее: взяла ли она права, и как себя чувствует, и пусть даст номер телефона продавца, к которому едет, на всякий случай. Катя умела переживать. В такие минуты в ее голове сосуществовали десятки сценариев будущего – и все безрадостные. Настя угостила Катю чаем из термоса, специально приготовленным в дорогу.

– Ты, главное, не усни за рулем! – сказала Катя, как только отняла горлышко термоса ото рта.

Когда речь зашла о ноутбуке, пришло Настино время говорить. Она еще раз показала подруге фотографии, рассказала все, что знала из объявления и переписки, вывела на экран смартфона сообщения продавца, обсудила каждый ответ отдельно. И так, заговаривая зубы, наконец-то села в машину и закрыла за собой дверь. Катя осталась снаружи, оглушенная информацией. Пользуясь моментом, Настя поехала. Когда машина выезжала со двора, Катя побежала вслед, размахивая руками и выкрикивая что-то. Окна были закрыты, мотор гудел, а потому узнать, что она хотела сказать, никак бы не получилось. Только видно было, как белый дымок вырывался изо рта. Настя мысленно улыбнулась подруге, но сделала вид, что ничего не заметила, и прибавила газу. Пора было ехать, чтобы успеть вовремя к продавцу, а она еще толкалась во дворике. Все из-за тревожной болтовни об опасностях, которые поджидали за рулем. Для чего Катя гналась за ней? Наверняка хотела насовать ей за шиворот еще порцию советов, как правильно управлять «автомобильным средством». Почему подруга так официально говорила про потрепанную «девятку», неизвестно. Может, из уважения – какая-никакая, это была ее собственность.

Настя выехала из двора. Катя, запыхавшись от непродолжительного бега, смотрела на место, где только что находилась машина, прежде чем исчезнуть за поворотом:

– Резина-то летняя…

Катя решила написать Насте в мессенджере, но позвонил муж, сказал, что ему нужен номер СНИЛС, и срочно, а зачем – отказался говорить. Кредит опять хочешь взять? Нет-нет. А зачем тогда тебе СНИЛС? Катя и Даня поругались, поспорили, а потом обсудили, как летом поедут в Анапу на полученные взаймы деньги. Намерение написать о шинах забылось.

Настя почувствовала проблему сразу же, но отказываться от поездки и не думала. «Пронесет», – решила про себя. Ехала медленно, со скоростью расторопного пешехода. Под свежим снегом ощущался предательский лед. Машину, если чуть дать газу, водило из стороны в сторону, будто та немного пританцовывала. Настя съехала на Старое шоссе – чтобы сократить путь и ни с кем не столкнуться. О Старом шоссе вспоминали, только когда на основной дороге скапливались пробки: вечерами или в летние выходные. Навигатор отмерял дорогу и подбадривал – полпути пройдено, осталось столько же. Настя бегло посмотрела на часы – если чуть поднажать, то успевает. Дорога была пустынная.

Впереди обозначился крутой поворот. Настя сбавила скорость, прислушалась к ходу машины. Глаза следили за дорогой безотрывно, будто та могла в любой момент вильнуть под колесами. С небольшим заносом Настя вписалась в траекторию Старого шоссе. Еще какое-то время она ехала подтянувшись, затем расслабилась. Попробовала включить радио, но оттуда донеслось шипение, иногда прерываемое неразборчивыми звуками песни – наверняка популярной, но неузнаваемой. По встречке ехала машина. Она возникла вдруг, словно ниоткуда. Ничего не было перед глазами – и вот уже вблизи маячили капот и лобовое стекло. Настя снова подобралась, стала строгой, внимательной. Другую машину понемногу заносило на ее полосу, потом дернуло обратно и снова поволокло.

– Придурок! Что ты делаешь? Тормози!

Настя запаниковала, вцепилась в руль и убрала ногу с газа. Встречную машину тащило боком на нее, вдави она по тормозам, все равно аварии не избежать. Настя не могла сидеть вот так, ничего не делая, она крутанула руль, «девятка» вывалилась на обочину, проехала немного и завязла в мягком снегу. Завизжали чужие тормоза. В зеркале отразилась вторая машина, которая все-таки смогла остановиться.

Непослушными руками Настя рвала ремень безопасности – он никак не хотел отстегиваться, словно прилип к телу, – и наконец выбралась наружу. «Лада», которая чуть было не спровоцировала аварию, дымила выхлопной трубой. В салоне, кажется, было двое. Насте показалось, что они ругались, потому что фигуры не сидели спокойно, а размахивали руками, наклонялись вперед, откидывались на спинки сидений. В ее сторону никто не смотрел, будто ее здесь вообще не было. Настя крикнула, но ответа не было. Она начала пробираться через снег к дороге. В этот момент «Лада» дернулась и поехала. Они просто оставят ее здесь? Что машина улетела в сугроб, их вина. Они должны помочь ей, вытащить «девятку» или позвать тех, кто это сделает.

– Стойте! Стойте! Вытащите меня! Эээээээээээй!

Машина скрылась за поворотом, оставив после себя лишь небольшое облако выхлопного дыма. Такое же облако, только поменьше, вырывалось сегодня из Катиного рта, когда она бежала за «девяткой» во дворе. Настя осталась один на один с зимой, сугробами и машиной, которая накрепко влипла. Теперь, когда времени было бесконечно много и торопиться было не на чем и некуда, Настя оглядела «девятку» – та была цела. Какие-то миллиметры отделяли ее капот от ствола березы. Настя попыталась сама выехать из сугроба, хотя и понимала, что это бессмысленно. Так и оказалось. Обочина находилась ниже дороги, машину нужно было тащить на тросе. Настя прикинула и решила пока не звонить Кате. Если достать «девятку» из сугроба, то никто ничего не узнает. В противном случае придется объясняться и выслушивать Катины причитания вперемежку с претензиями. К тому же Катя сама не разберется, привлечет мужа. И тут точно начнутся проблемы. Даня сто процентов запретит давать машину Насте в будущем, а Катя побоится его ослушаться. Надо справляться самой.

В это время по Старому шоссе никто не ездит. Можно подождать вечера, когда люди будут возвращаться с работы, на новой дороге встанут пробки, и редкие машины направятся сюда. Но до него еще часов пять, Настя хотела выпутаться быстрей. К тому же, если она сильно задержится, Катя начнет звонить. Машину нужно было вернуть до того, как Даня вернется с работы. Настя написала продавцу, что задерживается, он согласился встретиться вечером. Довольная, что пока ситуация находится под контролем, Настя обратила внимание на самую слабую часть своего плана – как достать машину из сугроба? Она огляделась вокруг. За деревьями заметила рядок деревянных домов, над одним из которых поднимался дым. Наверняка у них или в соседней деревне есть трактор, и за небольшую плату его владелец согласился бы ей помочь.

Идти до деревни было на вид минут пятнадцать: пересечь белое поле – и все. Настя достала из салона шапку, варежки, натянула на голову капюшон и пошагала. Городские ботинки, не предназначенные для прогулок за городом, быстро набились снегом. Сугробы были выше колен, иногда доходили до пояса. Холод прижимал ее к себе все крепче, отчего щеки раскраснелись, а нос и глаза стали влажными. Началась метель. Белые хлопья беспорядочно валили с серого неба. Залетали за шиворот и там успокаивались, мокро таяли. Как будто кто-то плакал, уткнувшись ей в затылок, хотелось отстраниться. Ветер закручивал поземку, швырял комья, которые успевал зачерпнуть, в упор – попадал в глаза и рот. Настя, пока еще могла, двигалась вперед, что бы это ни значило. Вперед – это куда она смотрела прямо сейчас. Не направление, а просто констатация того, что у нее есть тело и оно как-то расположено в пространстве. Оно пыталось спрятаться от ветра, найти сугроб пониже, чтобы ступить. Настя, скорее всего, не шла прямо, не шла даже криво, вероятнее всего, она кружила по полю. Скоро Настя наткнется на свои же следы и поймет, что безнадежно застряла. Но пока этого не произошло, была надежда. Бортами ботинок она все черпала и черпала снег. Тот ловко забирался внутрь, как какой-то зверек, обнимал холодом и влагой ступни – даже через шерстяные носки чувствовалось. Шаг, другой, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, девятый. Устала. Проговаривала про себя куплет песни, просто чтобы отвлечься. «Вместо» – шаг. «Тепла» – шаг. «Зелень» – шаг. «Стек… Стекла» – шаг. «Вместо» – шаг. «Огня» – отдышаться. «Дым» – шаг.

Остановилась. То ли Настя стала дальтоником, то ли мир вокруг выцвел. Черно-белая зима, которая если и признает что-то кроме, то только серый цвет. Пунктирная линия домов стала ближе, но все еще была далеко. И времени прошло минут двадцать. Значит, идти долго. По ощущениям, пальцев на руках и ногах уже не было, они были не теплей задувавшего ветра или сыпавшего на голову снега. Это все ерунда. Важно, что из трубы шел белый дым – а значит, в деревне был хотя бы один жилой дом! Там тепло и, может, дадут поесть. Значит, Настю не заметет сегодня, она не уснет в сугробе. «Красное» – шаг. «Солнце» – другой. «Сгорает» – третий. «Дотла» – снова.

Деревянный дом когда-то, кажется, был синего цвета. Покосившиеся окна с белыми наличниками слепо смотрели наружу. За забором рядами были выложены дрова – для растопки. Хороший знак. Но дорожки к дому не нашлось, замело. Чтобы открыть калитку, пришлось толкать ее всем весом. Снег поддавался с трудом, ржавые петли скрипели, будто плакали. Настя думала, что хозяин или хозяйка выглянут в окно, распахнут дверь, постучат по стеклу. Она так шумела, что каждую секунду ждала окрик. Гадала: голос услышит злой или испуганный? А может, радостный – наконец-то живая душа. Но ее появления никто не заметил. Неужели не слышали? Может, там старушка кукует одинокая? Хоть бы не уснула. Хоть бы не была глуха. А то так и замерзнет Настя на пороге, даром с вьюгой спорила.

Настя забралась на порог, навалилась на дверь. Та поддалась легко, хоть и с плаксивым скрипом. В небольшом предбаннике было пусто – только лыжи, палки к ним, пара старых засаленных курток и горшок с землей – ни цветка, ни росточка. Тут было холодно, зато не ветрено. Места едва хватало на одного человека. Впереди – еще одна дверь, обитая черным материалом. Настя толкнула плечом – тоже открыта. Пахнуло теплом и затхлостью, погладило заледеневшие колени, руки, щеки. Она зашла – нет, втащила себя в коридор и села прямо на полу. Пальцы на руках сводило. К Насте так никто и не вышел. Странно, конечно. И что не заперто, тоже странно. Хотя чему тут удивляться, единственный дом на деревне, от кого прятаться? От таких, как я, например, пришлых. Бабка одинокая тут живет, точно. Такие любят прошлое вспоминать, а настоящего у них как бы и нет. Настя видела одну, когда они школьниками ходили в поход, а во время дождя укрылись в ближайшей деревне. Сидела, взгляд в себя, втянулась внутрь и оттуда, глубоко-глубоко из середины своего существа, рассказывала. Как девочкой была, как за ней трое парней ухаживали, как она не того выбрала, как ребеночка родила, а он умер, как второго родила, а он жив, где находится, неизвестно, может, и в тюрьме кукует, но жив должен быть, только матери не пишет, а может, и помер, ему-то уже за пятьдесят должно быть.

На полу было хорошо, уютно. Так бы Настя и уснула тут. Сил не хватало не то что встать, пуховик расстегнуть. Повезло, что этот дом нашла. Только никто к ней не выходил. А она сидела. А время текло. И глаза слипались, и зевать хотелось. Усталость кошкой села на грудь, лапками перебирала, убаюкивала. Как иногда бывает хорошо никуда не идти. Упереться головой о деревянный угол, закрыть веки, помолчать. Тихо. Как долго уже Настя в доме находилась: пять, десять, тридцать минут? Потерялась. Ни места не знала, где она, ни времени не знала, сколько. Никто к ней не выходил.

«Спит, наверное, хозяйка», – думала Настя. Лишь бы ее не напугать. Если и взаправду старая, может сердце прихватить. А вдруг примет за свою внучку, которую лет двадцать назад видела? Обнимет и напечет Насте пирожков с грибами. А она будет головой кивать и бабушкой ее называть. Будет-будет. Скажет ей: «Баб Маш», а она ей с укором: «Я же баб Нина». Настя ответит: «Конечно Нина, я сразу так и сказала». Хороший вечер бы получился, почти семейный. Две одинокие женщины посреди зимы пьют чай и вспоминают несуществующее общее прошлое.

Неизвестно сколько сидела Настя в луже от стаявшего с ее пуховика снега. Поднялась неловко, ухватившись руками за дверной косяк. Снег, который насыпался внутрь ботинок, раскис от тепла, и Настя по щиколотку стояла в ледяном чавкающем болоте. Она слила полужижу из обуви на пол. «Простите меня! – думала. – Постаралась аккуратно, в уголок». Она потом уберет. Оправдывалась сама перед собой, ведь никто к ней так и не выходил. Дом словно пустой стоял. Она бы уже решила, что тут не живут, но ведь дым из трубы шел, и в коридоре тепло, а значит, кто-то за это был в ответе. Настя заметила тапки – мужские, большие. Ага, гипотеза с бабкой треснула, но еще не развалилась. Мало ли чья это обувь. Пока будет Настина. Она залезла в них, чтобы не шлепать босиком по холодному деревянному полу. Из щелей дуло, можно было и простыть. Этого ей еще не хватало – заболеть неизвестно где, с разряжающимся телефоном и без лекарств.

Вид у дома был странный. Длинный коридор проходил через него насквозь, как хребет. Правая стена сплошная, три окна выходили во двор. Левая – трижды разрывалась темными впадинами дверных проемов. Как будто в челюсти старухи недосчитались зубов. Ближайшая, кажется, кухня. Угадывались очертания обеденного стола, вокруг него – три стула. Дальше Настя исследовать дом побоялась. Так и стояла в нерешительности: ни зайти, ни выйти по-настоящему. Показалось ей, что по стене пробежала тень, мигнул под потолком красный огонек. Стало необъяснимо душно, захотелось на мороз и воздух. Она влезла ногами в ботинки, толкнула от себя дверь – заперто. Подергала туда-сюда – ни в какую. Войти оказалось несложно, но попробуй, Настя, теперь отсюда выбраться. Она пару раз ударила ногой по двери: бах-бах. С той стороны кто-то постучал в ответ. Сначала робко: тук… тук… тук… Потом все сильней и сильней, с таким грохотом, как будто поезд вылетал из туннеля и несся прямо на нее на огромной скорости: тудух-тудух-тудух-тудух-тудух. Кто-то ломился в дверь, и дом трясся от ударов, ходил ходуном. Еще несколько секунд – и оно, то, что там, ворвалось бы внутрь. Потом все затихло. Пришедшая тишина была ломкой, как стекло. Настя смотрела на дверь, которая только что перестала бесноваться, и чувствовала спиной, что больше не одна. Она обернулась, хотя не хотела, совсем не хотела этого делать.

Антропоморфная черная туша доставала головой до потолка. Она двигалась к Насте сгорбившись, не спеша, припадая на одну ногу. Настя одеревенела, будто сама стала частью бревенчатого дома. Руки и ноги – все казалось негибким и чужим. Только глаза видели, но много ли можно сделать глазами. Существо замерло в паре шагов. Они стояли неподвижно друг напротив друга долго, возможно целую вечность. Когда оцепенение прошло, Настя достала из кармана непослушной рукой телефон – успеть бы только позвонить в полицию. Какой там номер? Длинная рука с протяженными, острыми пальцами потянулась к ней. Настя сжалась в комок, прикрылась руками. Чудовище забрало телефон из Настиной ладони и притянуло его к себе. Открыло пасть – огромный пустой рот, без единого зуба, темная-темная дыра. В эту пасть упал телефон. Настя осознала, что последняя ее связь с внешним миром оборвалась.

Глава 7

Вопросы

Кто-кто, Настенька, с тобой в теремочке жил? Кто-кто в невысоком жил? При ком ты засыпала и просыпалась, лежала ночами, оголенная сном, днями ходила, не защищенная ни человеком, ни Богом? Скребся за стенкой твой страх. Без имени, без истории, без нормального лица, только красные глаза и грубо намеченные губы, ни носа, ни лба, ни бровей, ни ресниц. Знала ли ты мысли его? А оно твои, кажется, разумело. Только Настя бросала работу, задумывалась о чем-то, оно тут как тут из-за плеча выглядывало. Уж не залезло ли Пятно ей в голову, не ходило ли в ее сны ночные? Осталось ли у нее что-то свое, личное, спрятанное в уме, под сердцем, или все наружу выставлено? А если наружу и нет никаких секретов, то не вещь ли она? Знаешь, что Пятно с вещами делает? Скоро увидишь и удивишься.

Нужно было помыть посуду после завтрака, чтобы не злить Пятно. Вода никак не хотела вытекать, капала на руки крупными слезами. Раздражала сентиментальность безжизненных предметов. Только Настя подумала так, и те редкие слезы из умывальника, что ей досаждали, прекратились вовсе. Она привстала на носочки, заглянула внутрь бака – тонкая полоска воды едва покрывала дно, поблескивала снизу пленкой. Надо было немедленно звать Пятно, потому что минута, проведенная без занятия, ставилась Насте в вину. Нарушение порядка каралось, а он здесь был простой – всегда находиться при деле. Настя закрыла глаза, запрокинула голову, постояла. Трясущейся рукой собрала влагу в уголках глаз, овладела лицом. Пятно практически не говорило: только «не выноси из избы» и ее имя. Никаких больше звуков. Поэтому Настя крикнула привычное правило дома, чтобы призвать Пятно. То мгновенно вплыло на кухню, будто знало, что к нему обратятся. Проверило бак, направилось к порогу. Там стоял широкий металлический таз для воды – пустой. Настя догадывалась, что Пятно иногда покидает дом, потому что всегда было чему течь из умывальника и вёдра – в одно из них Настя справляла нужду, второе стояло под раковиной – были порожними. Но сама ни разу не видела, как Пятно выходило во двор. Поэтому, когда оно взяло таз под мышку и постучало в дверь, Настя замерла. Она помнила, чем все закончилось в прошлый раз, когда с той стороны ей ответили. Но теперь вышло по-другому. Дверь после недолгой задержки распахнулась. Потянуло внутрь зимой, морозами, свободой чуждой и запретной. Только Пятно вышло в предбанник, дверь захлопнулась сама, будто автоматическая. С дверью, ведущей на улицу, произошло то же самое. Настя все еще стояла у умывальника, вытянувшись свечой. Грязные чашка и ложка лежали в раковине, выглядели растерянно. Настя чувствовала, как обсыхали руки. По ним просквозил тот самый свежий уличный ветерок, едва заметно пожал пальцы. Она пыталась воспроизвести в голове этот стук, была ли в нем система? Два, три или четыре раза Пятно ударило костяшками длинных черных пальцев по дереву? Может, она разгадает пароль, который дает свободу?

Когда Пятно возвращалось, Настя прислушивалась. Обычный быстрый стук, чтобы обратить на себя внимание. Она так обозначалась перед тем, как войти к врачу. Трехчастное тук-тук-тук. Дверь открылась с задержкой. Пятно, согнувшись, пролезло в дом само, затем втащило за собой полный таз снега. Поставило у входа, повело плечами – зябко. Мысль, что вход может оказаться и выходом, взволновала Настю. Она тихонько постучала по тумбе с раковиной: тук-тук-тук. Неужели все может разрешиться так просто?

Из кухни был виден коридор, где возилось Пятно. Чудовище было слеплено из пустоты и мрака, которые почему-то захотели придать себе форму человеческого тела. Пятно вылезло из слепоты закрытого шкафа для одежды, из задвинутых до упора ящиков кухонных тумбочек. Мгла пряталась по углам, спрессовывалась и едва заметно шевелилась в ожидании своего часа. Сколько недоступных свету мест есть в комнате даже в самый солнечный день. Раньше Настя этого не замечала, а теперь это уже неважно, потому что настала ее очередь забиваться в углы. Дня четыре назад, когда только узнала о своей участи, Настя просила Пятно отпустить ее. Плакала, молила, готова была ползать на коленях, убеждала открыть дверь, дать ей уйти, предлагала привезти за это какие-то деньги, обещала молчать. Рассказала историю про больных родителей, сына, которого воспитывает одна. Отец и мать умерли пять лет назад, когда перевернулся пассажирский автобус на трассе, сына никогда не было. Кто осудит за эту ложь? Настя лила и лила слова, Пятно только повернуло к ней одну щеку, потом другую – нет. Ты сама сюда пришла, читалось в его взгляде. И верно, не за волосы же ее затащили в дом. Выходит, на все подписалась сама, а теперь отвечала за ноги, которые к дому ее принесли, за руки, открывавшие двери. Уж если стала незваной-нежданной гостьей во чужом дому, учись жить как заведено. Все, что добровольно попало в эти стены: залетело, заползло, ногами пришло – принадлежит им и их никогда не покинет. Таков закон, даже если он нигде не писан. Нарушишь его – и пожалеешь, что на свет родилась. Все здесь было придумано, чтобы не выпустить наружу даже пылинку. Не выноси! В доме пахло ветхостью и временем, потраченной жизнью, воспоминаниями, которые причиняли боль.

Когда Настя продолжила реветь, ее в первый раз наказали – отправили в подвал босиком. Через несколько минут Пятно скинуло ей туда тапки. Сидела Настя в темноте без свечи в домашней одежде, ждала, пока не позовут наверх в тепло. Она совершала новые провинности, за которыми следовала неизбежная кара. Если бросала внимательный взгляд за окно, ковырялась в ногтях или, не дай бог, сидела на стуле, приходилось искупать это трудом. Мести часами пол, мыть голыми руками без тряпок ведро, в которое справляла нужду, или другое – под раковиной. Пятно умножало домашние дела на десять или пятнадцать. Если убираться, то несколько раз в день, тарелки начищать – до блеска, пыль протирать – любую свободную минуту. Больше всего пугала обыденность происходившего сумасшествия. Настя участвовала в подделывании нормальной жизни. Так повелось, что завтракали, обедали и ужинали они с Пятном за одним столом, по-семейному. Перед Настей обычно стояли тарелки с макаронами по-флотски, солеными огурцами с гречкой или другой едой. Она насаживала на вилку кусочек, долго жевала, потому что еда казалась резиновой, тоже ненастоящей. В этом они с Пятном были схожи, потому что оно притаскивало к столу разбитую настольную лампу, плесневеющий еще советского времени журнал, треснувший горшок для цветов, и заглатывало целиком. Оно пожирало все порченые и «больные» вещи, сокращая количество предметов, оставляя только работающее на благо дома. У него был безразмерный рот, растягивающийся, как у змеи. Настя боялась закончить так же, как ее смартфон или неисправная лампа. Это произойдет, когда она захворает, станет медленней убираться или растапливать не так жарко печь, когда ее вещность не будет нужна дому, когда она сломается, треснет, расколется на части и перестанет выполнять свою функцию. Пятно напоминало ей время от времени о цели ее новой жизни.

– Уют, – сказало оно на четвертый день новое слово.

Вот и вернувшись с улицы, Пятно показало длинным, неживым пальцем на таз со снегом – не прохлаждайся. Настя послушалась черного пальца, зачерпнула морозную, рассыпчатую кашу и стала тереть ей тарелки. Бросила взгляд на улицу: зимой не понять, сколько времени, – то ли утро, то ли вечер. Снег сыпал и сыпал, занесло по середину окна. С тех пор как Настя оказалась здесь, метель не прекращалась, все следы давно замело, и не найдут ее теперь. Если вообще кто-то искал. После мытья посуды Настя взяла веник и тряпку – у входа натаяла лужа там, где Пятно, зайдя с улицы, потопталось. Предугадывать желания – тоже ее работа. Заодно Настя подмела второй раз за утро коридор, никогда не бывает лишним проявить больше усердия. Главное, чтобы Пятно видело, как она старалась. Загоняла сор на совок и стряхивала его в специальный кулек. Потом сметала крошки со стола в ладонь и высыпала туда же. Чисто. Настиной шеи коснулись сзади холодные пальцы, будто насекомое заползло за шиворот. Надо было терпеть. Пятно поправило воротник свитера – все должно быть в идеальном порядке. «Без сучка, без задоринки», – проговорило оно еще одну поговорку. Затем погнало в подвал, растапливать печь. Настя подчинилась торопливо, потому что туда чудовище за ней ходило редко. Подпол слишком низкий, Пятну приходилось сгибаться вдвое, чтобы добраться до печи, стоящей в дальнем углу за всеми стеллажами с едой.

Настя открыла заслонку, собрала золу, растопила. Дрова охватывались огнем и выходили наружу белым, легким дымом, который обманул и заманил Настю, единственным, что покидало пределы дома. Даже мусор из специального кулька отправлялся в топку. Только огонь освобождал от принадлежности к этому месту. Интересно, Настю ищут? Она наскоро поставила еще одну засечку. В моменты безысходности подбадривала себя, что уж если не ее саму, то хотя бы машину Катя и, главное, Даня точно хотят увидеть еще раз. «Девятку» рано или поздно обнаружат. Выйдут на машину, там осмотрятся, заметят дым из трубы и придут сюда с расспросами. Главное продержаться до этого момента. Хоть бы «девятку» не замело по крышу, потому что вместе с ней пропадет и Настина надежда.

Она докинула дрова в печку, прикрыла заслонку и отряхнула почерневшие, как у Пятна, руки. Сбоку лежала стопка бумаг для розжига – старые газеты, обрывки обоев. Настя вытащила из вороха бумажный сверток, из того выпала новогодняя открытка – интересная вещь, личная. Настя потянулась было к ней, но в тот же момент Пятно крикнуло из дома. Рука остановилась на полпути, дернулась обратно. Пятно не любило ждать, каждое дело важно было заканчивать в срок. Уже стояло наверху с новым поручением, когда Настя выглянула из подпола. Снизу оно казалось в два раза больше, высотой с дуб, шириной с полноводную реку. Заслоняло собой все. На лестнице Настя поторопилась и споткнулась о крутую ступеньку, ударилась. После растопки печи она бегала по дому с тряпками и веником. Подходило время обеда, Настя искала любой предлог, чтобы отложить момент, когда сядет с Пятном за один стол. От одной мысли о вымученном, безумном спектакле, участницей которого она была трижды в день, становилось тошно. Но если Настя занимала себя работой, то могла упросить Пятно оставить ее в покое. В этот раз решила подмести в своей комнате за шкафом с короткими ножками, под которые не пролезал веник. Настя легла на пол, вдавила себя в него и увидела, что в дальнем углу серой мышью шевелилась пыль. Удивительно, что Пятно не убиралось тут само и ее не заставляло, – забытый уголок. Настя отодвинула шкаф – он был пустой и поддался легко. Пробралась в образовавшуюся щель, смела в совок нежную пыльную мышь. Попалась, серая, сгорит теперь в печи, как и все остальное. Тут всего два пути: либо в топку, либо к Пятну в пасть.

На стене, как раз за шкафом, Настин глаз выхватил знакомый узор на обоях – вертикальные засечки, как те, что она делала в подвале. Рубцы, с помощью которых пыталась надрезать и отделить друг от друга неразличимые дни. Будто это действие давало контроль над происходящим: если могла отмерять время, значит, еще на что-то влияла. Настя села на пол, в носу защипало, но не от пыли, а от чего-то неназванного, происходившего с ней. Тело вдруг стало незнакомым: чужими пальцами она пыталась нащупать стену, чтобы опереться на нее, на чужие ноги пробовала встать, но те сбрасывали ее вниз, отказывались держать. Она не первая пленница у Пятна – наконец-то выразила Настя мыслью свой страх. Был кто-то еще. Как узнать о том, кто жил и мучился тут до нее? Что с ним сделало Пятно? Неужели пленник сбежал? А если нет, то куда же он делся? Настя пыталась сосчитать количество зарубок, но все время сбивалась. Она сидела на полу, разглядывала, возможно, и свою судьбу. Пятно возникло сзади. В дверном проеме оно появилось, как обычно, бесшумно. Настя сидела к нему спиной, ничего не делала, веник, совок валялись рядом. Пятно держало в пальцах длинный, толстый шнур, какие бывают у холодильников или телевизоров. Оно подошло ближе, шнур петлей свисал из черных рук, как раз позади Настиной головы. Пятно медлило, не хотело обнаруживать себя. Так оно стояло позади пару минут, будто бы тоже задумавшись о чем-то. Настя перечисляла шепотом последовательность цифр: тридцать два, тридцать три. В этот момент Пятно подкралось ближе, толкнуло коленом в плечо. Настя вздрогнула и отпрянула к стене в попытке защитить не себя, но обои с засечками. Чтобы отвлечь внимание Пятна, показала пыльную мышь на совке. Вытащила из горла непослушный, ломавшийся голос, заставила его звучать в комнате. Закидала Пятно словами, которые так и подпрыгивали у нее во рту. Показывала запачканные еще при очистке и растопке печи пальцы и ногти, убеждала, что оттирала усердно пол и плинтус за шкафом. Пятно отослало ее мыть руки и готовить себе обед. Со своим оно уже определилось – съест этот электрический шнур. Настя хотела задвинуть шкаф обратно, но Пятно прогнало на кухню. Когда загремели кастрюли, Пятно опустилось из-под потолка на корточки, провело черной ладонью по засечкам, посидело с минуту. А потом задвинуло шкаф.

Настя думала только о первом человеке, пойманном в ловушку этого дома. Кто он был и как сюда попал? Этой же ночью, когда Пятно перестало скрестись у себя в комнате, а значит, уснуло на короткое время, она встала и, приподнимая угол шкафа, чтобы не задевать ножками половицы, медленно отодвинула его от стены. Свечу зажигать боялась. Она запомнила, что засечки располагались ровными рядами с одинаковым наклоном и равным расстоянием между ними, будто их писали в разлинованной школьной тетради. Это ее удивило, потому что она лепила отметины на подвальной стене как придется. Настя помнила, что их было три ряда. Поэтому села на пол и начала пальцем водить по обоям, пока не нашла первый. Она считала засечки на ощупь, помогая себе шепотом, чтобы сосредоточиться. Из щелей дуло, ноги и попа мерзли, хотелось поменять позу, но Настя боялась сбиться. Сорок, сорок восемь, пятьдесят три, шестьдесят один, шестьдесят семь, семьдесят, семьдесят один, два, три. Вслепую насчитала семьдесят три зарубки на стене. А дальше? Что случилось на семьдесят четвертый день? Вопрос не давал спать.

Утром Настя встала, начала убирать и искать следы неизвестного ей человека, присматривалась к вещам. Первый пленник был женщиной или мужчиной? Молодым, старым, совсем ребенком? Почему никто не искал этого человека? А может, наоборот, расклеивали его фотографии всюду, писали в интернете, да не помогло? Она или он прожили здесь семьдесят три дня. Незнакомец скрипел теми же половицами, что и Настя, боялся Пятна, оборачивался на шорох, бегал с веником из комнаты в комнату. А потом сгинул. Даже его следы в доме исчезли, остались только засечки на стене, спрятанные за шкафом. Нельзя раствориться в воздухе, потому что ты не дым печной, а человек. Что же случилось? Сколько вопросов могут спровоцировать испорченные обои.

И следующей ночью Настя не могла заснуть, снова думала о том, кого не знала. Только человек, портивший обои гвоздем, мог понять ее и дать совет: беги или замри, борись или отступи. Ничего хорошего с пленником не случилось. Настя решила, что тот умер. Себе она такой участи не хотела. Надо было попробовать трюк с дверью, подсмотренный два дня назад. Перед сном Настя не стала раздеваться, под кровать поставила теплые ботинки, в которых пришла, найти пуховик не получилось – Пятно его или спрятало, или проглотило. Дождалась, когда Пятно перестало скрести, полежала еще. Чтобы определять время, Настя читала про себя короткий детский стишок: «Идет бычок, качается…» И загибала один палец, потом читала еще раз – загибала второй. Когда прозвучала в последний раз фраза «Сейчас я упаду» и обе ладони превратились в кулаки, она встала. Настя кралась медленно, стараясь избегать скрипучих половиц, она заприметила их все, пока трижды подметала сегодня. По пути заглянула в комнату Пятна. Оно сидело в кресле, повернувшись к коридору, глаза – красные рыбки – были закрыты, руки лежали на полу спокойно, острые черные пальцы не двигались. Настя добралась до порога, постучала три раза тихонько: тук-тук-тук. Тишина. Надавила на дверь плечом, та не двинулась. Постучала еще разок: тук-тук-тук. Ей ответили тихим стуком. Сердце прыгнуло вниз-вверх и забыло сделать удар. Не сработало. Сейчас дверь забьется, как бешеная. Что же она наделала, обольется сейчас Настенька горючими слезами. Только Пятну право даровано выходить на улицу, и дом его признавал. Или, кроме стука порожнего, еще какие слова говорить надо было, да только Настя их не услышала? Затихло. Настя постояла-постояла, в надежде, что на этом закончатся беды. Пошла по тихим половицам обратно в комнату. В дверь бухнули. Потом еще раз. Настя втянула голову в плечи, присела, так ей захотелось обхватить себя руками, сгруппироваться в маленькую, незаметную точку, что стоит в конце каждого предложения. Меньше пылинки, такую даже веником не подберешь. В комнате хрустнуло кресло – Пятно проснулось. Что произойдет дальше, Настя знать не хотела. За спиной что-то могучее ломилось в дом. Красные рыбки показались под потолком коридора и плыли к ней. Настя боялась расправы, поэтому открыла люк подвала и провалилась туда, вжалась в спасительную темноту. Пятно постояло сверху, блестя кровавыми глазами, но спускаться не стало, хлопнуло крышкой люка, а сверху поставило что-то тяжелое.

Настя шла на ощупь к печи, по пути пытаясь разорвать темноту руками. Иногда задевала банки с едой, те звенели готовностью упасть под ноги. В печи после вечерней растопки еще тлели угольки. Настя отыскала припасенную загодя свечу. Зажгла. Свет заплясал, осветил предметы, а те ощерились страшными тенями. Страшнее всех была Настя – на полподвала шириной.

У нее была минимум ночь.

Чтобы поддержать тепло, рыскала по углам в поисках бумаги. За печью на земляном полу валялась забытая новогодняя открытка.

Глава 8

Нож

Настя, сколько хватало любопытства, покрутила открытку, поразглядывала со всех сторон. Кроме уже прочитанных пяти слов, ничего не узнала и отложила. Угольки в топке угасали медленно, подмигивая, пока не обернулись пеплом. Печь стояла порожняя – без дыма и огня, – но еще жаркая. Настя прикладывала руки к кирпичной стенке, забирала ладонями тепло. Рядом горела свеча, оплавлялась, и большие парафиновые капли стекали вниз, как слезы. Снова вещи проявляли чуткость. Настя не отозвалась плачем, впервые за все дни – сколько их прошло, можно сосчитать по засечкам – было спокойно. Ночь предстояла длинная и бессонная, без луны и звезд, только свеча делала мир вокруг видимым, не давала ему исчезнуть.

Собственная жизнь из темноты подвала смотрелась ярче обычного, как фильм при выключенном свете. Вспоминались события до того неважные, что удивительно было, почему они осели налетом в памяти. Катя ведет Настю домой и ревет. Им обеим лет по девять. Настя бежала по старому стадиону, споткнулась, а на земле, спрятавшись за травой, лежала разбитая бутылка портвейна «777». Разрезала ладонь, кровь текла по пальцам, рана вывернулась наружу мягким и влажным нутром. Насте не больно, а Катя испугалась и ревет, будто это ее зарезали. До сих пор на левой руке остался шрам. Настя посмотрела на него, будто хотела удостовериться, что он все еще на месте и это ее, а не чья-нибудь чужая рука свисает с плеча. Припомнилось Катино доброе лицо – уже взрослое, позапозапозапозавчерашнее. Когда виделись с ней в последний раз, перед аварией. Она волновалась и все говорила-говорила предостережения. Не зря, получается. При воспоминании об этой малости сердце будто взяли аккуратно в ладони и согрели. Стало хорошо, а потом в уголке глаза защипало, Настя моргнула и уронила на земляной пол слезу.

Витя в ее воспоминаниях ничуть не изменился со свадьбы. Тогда он был для нее еще цельным. Таким захотел к ней прийти, а не тем, кем оказался позже – до и в процессе развода. Это потом образ и личность разметалась на части, ничего ни с чем не складывалось, как ни собирай. Его новая семья – та, которая выросла из его же измены, – и Настя, не принимавшая назад и не гнавшая далеко. Почему – сама не знала. Повис Витя на рукаве, как репей, то ли другом, то ли врагом на оставшуюся жизнь. Во время развода она возненавидела их общее прошлое, вместе с плохим забыла и хорошее. А теперь вспоминала, потому что там осталось много ее самой и испытанного счастья – зачем отрубать топором? Счастье беречь надо, а не разбрасываться им. Плохое отпускай, хорошее ближе к сердцу держи. Только у кого так получалось? Слова красивые, а на деле злость и мука. Настя отогнала мысли, вспомнила, как Витя предложение делал и кольцо не того размера купил. Говорила мама, плохая примета, – права была. А потом выплыл откуда-то из памяти молоденький Витя, безусый, подростково-прыщавый. Пришло на ум, как ездил вместе с ней покупать электрический чайник взамен того, что она случайно сожгла дома. Родители бы ее убили: им с Витей тогда по четырнадцать стукнуло, и они в такие страшилки еще верили. Витя где-то деньги достал и объездил с ней все магазины. Настя пыталась вернуть долг, когда накопила, – не взял. Не тогда ли она в него поверила, что опора будет и помощь? Со свечи горячей каплей упал на угол печи расплавленный парафин.

Мама и отец смотрели телевизор сидя на диване, прислонившись плечами друг к другу. Родители, которых она представляла, были живые и близкие, обнимающие. Она жаловалась им на работу, начальника, своего парня, а потом мужа. Любила есть мамины манты. Когда они с ревущей Катей пришли домой, папа и мама уставились на распоротую ладонь, схватили аптечку, позвонили тете Люде – та работала медсестрой. С родителями Настя не боялась крови и собственной слабости, потому что была сильна ими и их заботой. Занимала у них уверенность и смелость, они давали ей сколько нужно. Папа и мама, конечно же, не убили Настю за электрический чайник, который та сожгла в четырнадцать лет. Мама сразу же поняла, что вещь на ее кухне новая, без накипи и пожелтевшего от времени пластика. Посмеялась над наивной попыткой обмануть и забыла. Не было в памяти двух закрытых гробов, новостей в местных пабликах и областной «Правде». Все было хорошо, и все были живы. На Настиной щеке появился мокрый след от скатившейся к подбородку слезы. В этот момент догорела свеча.

Когда утро сменило ночь и сменило ли, Настя не знала. У нее над головой не было ни луны, ни неба, ни звезд – только потолок висел низехонько, заставлял кланяться всякий раз, как Настя вставала со стула. Долго ли, коротко ли Пятно само спустилось за ней. Открылся люк подпола, на верхнюю ступень встала черная нога, на ступень ниже – другая. Пятно окуналось в подвальную темноту и сливалось с ней. Только серовато-дымчатый свет из люка незначительно разбавлял вечную подвальную ночь да горели красным глаза-рыбки.

Тонко, как камертоны, звякнули банки, заскрипел один из стеллажей. Секунда-другая – и зажегся вдруг мерцающий электрический свет. Ослепил Настю. Она прикрылась рукой, проморгалась, но в глазах еще какое-то время прыгали солнечные зайчики. Поэтому не сразу разглядела, что Пятно держало в руке. Подвал сдавливал его в плечах. Пятно сломалось пополам, встало по-собачьи на четвереньки и поползло к ней, прихрамывая спереди на руку, в которой держало электрический свет. Настя догадалась, что это лампочка, которая валялась без дела на одной из полок.

– Не выноси из избы, – сказало стоящее на четвереньках Пятно.

Оно заставило Настю повторить несколько десятков раз главное правило дома. Длинные черные пальцы с острыми ногтями держали лампочку за цоколь. И та светила. Возвращались друг за другом: Пятно впереди, Настя следом. Она смотрела, как чудовище, по-животному передвигаясь, поднималось по лестнице. Обернулось, положило лампочку на стеллаж, та погасла.

После попытки побега жить стало сложней: Пятно ходило надсмотрщиком по пятам. Закрутилось колесо судьбы: пошли один за другим неотличимые дни, понеслись, незаметно забирая у Насти что-то важное. Сколько времени прошло с того утра, знает только стена в подвале. Настя изменилась. Жизнь рассыпалась на множество не связанных друг с другом вещей: машина на летней резине, ноутбук, смартфон, метель. Она сама распадалась – левая рука ее не ведала, что делала правая. В одну из ночей Настя лежала в кровати без сна и слушала, как ногти скребли по полу. Ненавидела Пятно за эту привычку. Прислушавшись, поняла – звук раздавался не из другой комнаты, а исходил прямо от стены. От места, которого касалась ее рука. Ее пальцы сходились и расходились, будто пытались почесать кого-то. Она дернулась, стало тихо. Утром, заправляя постель, Настя пригляделась к обоям – на них остались следы ее ногтей.

Она принялась искать тень, жаться в углы, прятаться от дневного света. Ей хорошо было в подвале. Уютно – уютно! – сливаться с темнотой. Свет за окном пугал, казался оглушающим, как удар по голове, как лампочка, неожиданно загоревшаяся в руке у Пятна. Новые привычки вызывали отвращение, но противостоять им не получалось. Тьма была не только снаружи, она заливалась внутрь через ноздри, глаза, кончики пальцев.

Хотелось сдаться, ничего больше не предпринимать, а только принимать происходящее, плыть по течению или тонуть в нем. Болото снова обнимало, только другое и по-новому. Не раскачивало из стороны в сторону, как младенца, а тащило вниз. Надо было бежать, пока оставались хотя бы какие-то силы на сопротивление мороку. Она уже пробовала, и это ни к чему хорошему не привело. Настя день за днем убирала с вещей не успевавшую оседать пыль, водила веником по полу и переставала узнавать себя в отражении темного, ночного окна, которое подсовывало ей кого-то похожего на нее прежнюю, но это была только копия. И тут обман. Она не заметила, как перестала бояться. Не к добру это. Пока сохранялся страх, теплилась надежда выбраться и выжить. У отчаявшихся, по-настоящему сдавшихся страха нет. Когда она мыла посуду, ее взгляд притягивался к стали ножа. Мысли, которые казались запретными, на поверку были пресными и не будоражили. Что станет после ее смерти, не имело никакого значения: не все ли равно в этом бреду? Взять нож и разбудить себя им.

Тянулось время, засечек становилось больше, пошел уже третий ряд. Кружилась голова. Все время. Не переставала даже во сне, возникало ощущение собственного сумасшествия. Пятно делало из Насти себя – страх света, шрамы, которые она оставляла на обоях. Настя не хотела таких перемен. Дни слипались в переваренное месиво, пахли макаронами по-флотски. После какого-то по счету обеда Пятно, прихрамывая, ушло в зал. Настя мыла посуду: тарелку, вилку, ложку, нож, кастрюлю. Тонкая и извивающаяся, как змея, вода струилась из рукомойника. Еще пару часов назад лежала на улице снегом, а сейчас текла, стылая, на руки, морозила пальцы. Размокшее хозяйственное мыло чавкало, будто голодное. Вода змеилась, уносила с собой грязь и Настины сомнения. На разложенное для сушки полотенце легли кастрюля, тарелка, ложка и вилка. Нож спрятался в рукаве свитера, холодный металл приник к руке.

Пятно сидело на стуле. Оно обернулось к Насте, замершей в дверном проеме. Кивнуло головой-булыжником: что тебе? Настя опустила взгляд и ушла к себе в комнату. Протерла пыль на подоконнике или подмела пол, не все ли равно. Нож, теплый от близости к человеку, успокаивал кожу. Настя уже несколько дней брала его с собой, но не решалась. Всякий раз возвращала на место.

Однажды привычный ход событий – встать, приготовить завтрак, поесть, убраться, затопить печь, приготовить обед и так далее – вышел из наезженной колеи всего на пять минут. Настя пришла к Пятну и попросила открыть небольшую белую коробку. Пятно взяло длинными пальцами, покрутило коробок, похожий по размеру на два спичечных.

– Откуда это?

Настя пожала плечами – не знает, тут нашла. Сказала, что нужно поддеть то единственное углубление сбоку. Пятно прислонило к нему палец, подлезло ногтем, на широкой стороне коробки загорелся крошечный желтый свет. Пятно бросило вещь на пол – свет погас. Еще раз спросило оно у Насти, что та принесла. Настя лишь покачала головой да развела молчаливо руками. Тогда открылся беззубый черный рот чудовища, и пропал в нем белый предмет. Не жалко было беспроводных наушников – они сейчас ни к чему. Главное, Настя убедилась, что от прикосновения Пятна они, давно севшие, заработали.

Вечером – не все ли равно каким, они тут все одинаковые – у Насти в рукаве снова спрятался холодный и мокрый после мытья нож. Она лежала в кровати и ждала сна – не своего, а того, что должен прийти за Пятном. Ох, берегись, сбежать пыталась и оказалась в подвале. Где же этот рассвет встретишь? Не поздно ли передумать? Настя боялась совершить задуманное и не совершить тоже боялась. Перестала себя узнавать, воспоминания, у которых грелась одинокой ночью в подвале, стали размытыми. Будто их, бумажные, в воде выстирали. Не получалось вспомнить лицо матери, забывала Катины черты, не могла точно сказать, брюнет Витя или блондин. На стене у кровати появлялось все больше следов ногтей. Пропадала Настя, еще чуть-чуть – и исчезнет совсем, а вместо нее появится Пятно. С чудовищем смирилась, с пленом смирилась, а с этим не смогла. Пусть вместе с памятью и тела не станет. Зачем оно, если ее в нем уже не будет.

Ночь. Тонкий серп луны свисал рогами к земле. Пятно сидело в кресле-качалке, спиной ко входу. Голова по-птичьи свесилась на бок. Настя подошла сзади, обошла кресло кругом, стараясь не шуметь, не дышать. Глаза чудовища были закрыты, оно сидело бесформенно, как бы потеряв границы, отделявшие его от остального дома. Достала из рукава спрятанное там до поры и времени. Лезвие, оказавшись на воле, подмигнуло весело. Рука, готовившаяся нанести удар, медлила. Бить кого-то ножом тяжело, даже если от этого зависит жизнь. Главное, успеть сообщить, где она, когда достанет из брюха чудовища телефон. А если он разряжен? Придется зарядить его от руки убитого. Не думала, что когда-нибудь мысли такие черные заползут к ней в голову, отравят нутро. Неосмысливаемая жестокость. Настя не ведала, что творила.

Нож в эти дни попадался на глаза, лез в руки и ждал развязки. Тут одно из двух: либо себя, либо Пятно. Она честно собиралась себя, готовилась к этому, а потом вспомнила лампочку в подвале и принесла Пятну наушники. А когда проверила, что Пятно заряжает устройства, подумала: если достать телефон? Вдруг получится позвонить, ей ответят, приедут, и тогда… Она возвратится в свою жизнь. Снова наденет ее на себя, как платье. Вернет все, что ей принадлежало. Говорят, в одну реку не входят дважды, но именно это нужно было Насте.

Замахнулась второй раз. Рука застыла в нерешительности, дрожала, как лист в ветреную погоду. Может, уйти, пока не стало поздно? Зажглись в темноте красные рыбки. Выхода больше не было. Настя ударила. Нож воткнулся куда-то. Крик – ее же. Отдернула руку, нож остался в черной, плотной туше, будто застрял в яблоке. Рукоятка выпирала наружу, подрагивала, сетуя и грозя: что же ты наделала, то ли убила, то ли приговорила себя, плохо тебе будет, Настенька. Два красных, налитых кровью глаза приблизились плотно к лицу, закрыли собой темноту комнаты. Настя смотрела, не могла ослушаться и не смотреть. Что-то схватило ее за шею и придавило к полу. Всеми ребрами и позвонками она почувствовала неровность досок. Настя радовалась острому, костистому, колющему ощущению, потому что оно приносило боль, а это значило только одно: она еще жива. Так хотелось жить! Вечность и безвременье исчезли, потекли секунды, которые у нее остались. Слишком быстро.

Первый же удар показал, что она не способна на убийство. В детективах каждый человек готов уничтожить толпу людей: родственников ради денег, соперников из-за любви – и с ними переправить на тот свет еще десяток случайных свидетелей, чья вина в том, что они видели и слышали. Казалось, что это так же просто, как смотреть фильмы. Если люди с приятными улыбками могли прикончить собственную тетушку или развязать войну, то убить ради спасения собственной жизни будет нетрудно. Оказалось, не так. Настя не смогла. Она была слабой и поплатится за это.

Чувствовала, как постепенно переставала быть. Кислород поступал в ее легкие с перебоями, его не хватало, горло словно стало меньше, ужалось до размеров горошины. Настя хваталась за него руками, будто так можно было помочь. Потом перестала сопротивляться. В конце концов, ей нужен был выход, и она его нашла. Не все ли равно, сбежать ли живой или умереть здесь, главное – перестать находиться в этом доме. Можно было выйти в двери, а можно – по-другому.

Настю отшвырнуло в угол комнаты. Пятно подползало к ней на четвереньках, чтобы схватить за горло еще раз. Нож торчал в его животе. Теперь было видно, что воткнула его Настя неглубоко: хотя голова и разрешила покушение, рука не могла совершить такое. Пятно руки не подведут. Темные, мазутные капли, вытекающие из раны, оставались на полу. Насте хотелось крикнуть последнее, что слежалось внутри, и пусть хоть так под конец прозвучать. От человека оставался только сломанный голос.

– Ты… Ты уб… убил Ваню, – просипела она, – Ваню!

Пятно остановилось, вздрогнуло, будто его ударило током. Посмотрело не обычным затуманенным взглядом, а новым, незнакомым. Настя полежала еще какое-то время на спине, хватая губами воздух. Еще чуть-чуть – и оно бы закончило дело. Почему не стало? Что она ему сейчас крикнула? Настя отползла подальше от Пятна. Оно не двигалось. На пол под ним натекла лужица черной слизи. Она смотрела перед собой. Насте стало дурно, еще хуже, чем было во время борьбы, плечи, бока, живот начало трясти. Пошел из желудка наверх ком. Ее стошнило чем-то темным, похожим на слизь, вытекавшую из Пятна. Вспомнилось, что крикнула. Те слова с открытки вертелись на языке: «От Вани маме и папе». Так вот что она сделала – бросила ему напоследок обвинение.

– Кто такой Ваня? – обратилась Настя к Пятну, все еще держась рукой за шею.

Оно закрылось руками, красные рыбки исчезли под ними.

Настя отлепила себя от пола, побежала. Куда же денешься ты из этих стен, Настенька? Схватила на кухне полотенце и понеслась обратно. У Пятна замедлила шаг, нагнулась, судорожно вздохнула и резко вынула нож. Пятно сидело неподвижно, как под анестезией. Настя протянула ему полотенце – приложи к ране. Оно взяло. Затем пошла на кухню, помыла нож и положила его к другой посуде сушиться.

Глава 9

Дневник

Поутру Настя хотела не только сама забыть случившееся, но и чтобы никто другой об этом не вспомнил. И поскольку не сбросишь по-змеиному кожу, не поменяешь облик на чужой, она пряталась за работой. Носилась по дому, будто бы легкими ногами. Успевала несколько дел одновременно, словно рук у нее было не две, а семь-восемь-девять. Если она будет находиться во всех местах одновременно и нигде, то не поймать ее и не обвинить в том, что пыталась чужой смертью купить себе снежную рощу, ветер, низкое от туч небо и право ехать по Старому шоссе домой. От кого она пряталась за мышиной хлопотливостью: от Пятна, от себя ли?

Можно ли убить во благо?

Пятно быстро оправилось после случившегося. Наверное, оно было бессмертным. Темная плоть начала затягиваться сразу же, как Настя вынула нож, а вскоре и не разглядеть было места, куда пришелся нерешительный удар. В родном доме и стены помогают, говорят в народе. Иногда пословицы буквально означают то, о чем в них сказано. Пятно приложило к животу полотенце, которое Настя принесла ему, доползло до стены, прикоснулось и зашептало быстро: «Без хозяина – дом сирота. Без хозяина – дом сирота». Много-много раз повторило, пока не затрещал суставами деревянный дом. Заскрипел, зашевелился под ногами и над головой. Настя пыталась удержаться, поэтому схватилась сама за себя, обняв с двух сторон бока, – за другое боялась держаться, потому что ни в чем не была уверена. Пятно закончило молитву-наговор, и все прекратилось, и рана на его теле затянулась.

А раз нет раны, то и не было ничего. Только память не слушалась Настю, сохранила ощущение руки, дрожавшей от страха, и замах с ножом, и чувство, когда лезвие вошло во что-то твердое, как яблоко. Своя же голова нагоняла жути. Настя знала теперь о себе слишком много, больше, чем хотелось бы. Она не смогла ответить на вопрос: можно ли убить во благо? А если спросить по-другому: хорошо ли не убить ради собственной жизни? Не выкупить смертью этого ублюдка свой недолгий век? Она не смогла, но слабость ли это, не знала. На некоторых предметах в школе, конечно же творческих, ей говорили, что правильных решений не бывает. Хотелось подсмотреть подсказку в каком-нибудь учебнике, но кто такой напишет и как он должен называться? Господи, вот бы уже она перестала думать. Жертва или преступник? И кто Настя в этой истории?

Имя Ваня, выпавшее из ее рта на пол вместе с последним, как она думала, выдохом, стало оберегом. Спасло от гибели. Даже наказания за проступок не последовало, только наутро кипятила Настя то самое полотенце в мазутных подтеках в тазу. Открытка в подвале, рассказавшая о Ване, была старая, пожелтевшая, с тройкой коней на лицевой стороне. Кусок твердой бумаги, добравшийся сюда прямиком из Советского Союза. На нем не было ни марок, ни штемпеля, только дата печати – тысяча девятьсот семьдесят третий год. Слова «От Вани маме и папе» были написаны неуверенной рукой, которая еще не нашла опору и центр при письме, только училась держать карандаш. Судя по всему, Ване было тогда лет пять-семь. Мог ли он быть первым пленником Пятна? Сейчас ему было бы за пятьдесят.

День двигался вперед, заставляя Настю совершать ежедневные ритуалы. Только что она с Пятном спустилась в подвал. Оно шло впереди, запнулось и чуть не свалилось с лестницы, хромоногое. Стеклом зазвенели банки с закрутками на зиму. Настя вздрогнула от перезвона соленых огурцов, груздей и квашеной капусты. Пятно несло с собой новые бумаги на растопку, потому что лежавшая в углу кипа газет истончилась и исчезла в огне. Даже открытка с тройкой коней не валялась больше в углу – сгинула. Пятно бросило на земляной пол ворох старья, протянуло Насте зеленую тетрадь, приставшую к его ладони, – бери, разжигай. Листы от времени и сырости пошли волнами. Настя открыла ее без раздумий, по инерции тела, вырвала листок из тетради. Потом заметила, что страницы исписаны буквами, острыми на концах, – Н, И, Ш, Щ напоминали частокол, которым огораживают сад от любопытных глаз и вороватых прохожих, позарившихся на краснобокое яблоко или черную по спелости вишню. Настя замялась, пожалела листок. Не спрятать вырванное, не спасти уже. Пятно было рядом, ждало, когда Настя растопит печь. Она медлила, вчитывалась в написанное, продиралась через забор букв к тому, что за ним скрывалось. «Думаю, как это люди сходят с ума. А недавно стало ясно. Мне иногда кажется, что дом живой и он пытается со мной говорить. Блажь какая-то».

Только сейчас дошло до Насти значение прочитанных строк – перед ней был дневник предыдущего заложника. Что стало с ним – подсказка в этой тетради. Пятно толкнуло в плечо. Если послали работать, обязанность необходимо выполнять, а про остальное не думать. Настя послушно смяла в руках лист, положила бумажку, из которой успела выхватить несколько предложений, в топку и взялась за спички. Пятно стояло на четвереньках, дышало в шею – слабое место. Настя вздрогнула, застыдилась трусливого движения. Страшно представить, как люди сходят с ума. Настя чиркнула спичкой. Ровный огонь обхватил шарик серы с двух сторон и без промедления начал спускаться вниз по древку, ближе к пальцам. Она успела выхватить еще несколько слов: «март», «сильная боль». Не было возможности даже потянуть время. Настя поднесла спичку к мятой бумажке, огонь тронул аккуратно незнакомый предмет, но быстро понял его слабость перед собой. Лист вспыхнул сам и вскоре заразил пламенем щепки, домашний сор, который сюда высыпали из специального кулька. Тонкие поленья, отобранные Настей для растопки и сложенные решеткой друг на друга, стали трещать и поддаваться.

– Не выноси из избы, – заклинало Пятно.

Тошнило от этого сектантства. Огонь набирал силу, дышал жаром близко от лица. Нельзя выносить, поэтому необходимо запирать внутри предметы, души живые и мертвые, сам воздух, иначе он смешается с тем, что находится снаружи, приобретет его морозные свойства, и это будет поражением, ведь дом ничего своего не отдает – даже запахов. Огонь уничтожал буквы, написанные неизвестной рукой.

Пятно собиралось уползать наверх, когда его внимание привлек беспорядок. Поленья, которые оно сказало Насте отнести к печи, лежали неровно. Внутри пробежал заряд электрического раздражения. Пальцы заскребли подмороженную землю, затвердевшую, как бетон. Пятно, не говоря ни слова, показало на поленницу, Настя сорвалась с места. Тело ее по-дурацки поднялось, чтобы выбросить руки вперед и схватиться за первое попавшееся бревно, попытаться уложить его на другие, собранные стенкой. Но бревно выскочило из рук и отлетело обратно на мерзлую землю, цепляя еще несколько чурбанов за собой. Поленница рассыпалась с краю. Внутри сильнее зазудело электрическое раздражение. Пятно подняло несколько дров, пока Настя бестолково металась рядом, само сложило их друг на друга. Она плохая работница, ей еще многому придется учиться. Пятно уползло в дом, едва не упав на лестнице из-за хромой ноги. Наверху оно расправилось, стало опять высотой до потолка и пошло, припадая на левую ногу, в комнату с сервантом, шкафом и обоями в цветочек. Оно село в кресло и закрыло глаза-рыбки. Напряжение внутри него спадало.

Настя в подвале схватила тетрадь с острыми буквами, зачиталась. Мысли увели ее далеко отсюда. Не в другое место – Настя, кажется, даже мысленно не могла совершить побег из дома, – а в другое время – в прошлое, когда засечки на стене за шкафом еще прирастали по одной в день.

«Конец мая. Еще мучит проклятая боль. Людей не видел давно. Давненько. Посчитал по черточкам на стене – точно, пятнадцать дней кукую один. Нет электричества. Жгу свечи. Не могу спуститься в подвал.

Видел собаку. Бегала по двору и хотела есть. Худющая, жалкая. Почему люди бросают животных? Я обрадовался сначала, думал, хозяин за ней придет. Все человек. Только собака, видимо, никому не нужна, как и я. Подыхаю в этом доме. Хотел ее покормить, все заперто.

Принял болеутоляющее. Не помогает. Ополовинил банку огурцов. Хорошо пошел рассольчик. Скучаю.

Тропарьков Петр Алексеевич. Учитель биологии».

Он представился только в середине тетради. До этого это было «я», с которым Настя легко сопоставляла себя. «Я заперт в четырех стенах, иногда кажется, что это лишь разыгравшаяся фантазия». «Я замечаю изменения в себе: отражение не узнает меня» (так и было написано). «Глаза и уши обманывают меня, я им больше не верю». «Я болею, нет лекарств, и наверное, дело идет к смерти». Она сама замечала за собой изменения, о которых говорилось в дневнике.

Пугало не то, что сказано в записках, а то, как они были сделаны. Почерк менялся, последние слова были нацарапаны так, что их не получалось разобрать. Будто бы кто-то писал в гипсе или правша переложил карандаш в левую руку. Настя стала пристальней приглядываться к Пятну. О нем не было ни строчки – или, наоборот, было сказано слишком много. Записки Тропарькова не принесли облегчения. Тот, кто писал эти строки, скорее всего, перестал существовать. После чтения дневника она стала опасаться самого дома: стен, подвала, полов, окон, потолка. Настя сразу поняла, что дом странный, но до последнего не знала о том, какой силой он обладает. Она догадалась об этом в первый раз, когда Пятно, прикоснувшись ладонью к стене, просило исцеления.

Время Настино утекало, появились новые зарубки на стене. Она залистала дневник до сальности на уголках страниц и наконец выучила его наизусть. Тетрадка ей уже была не нужна. В какой-то из дней Настя дождалась обеда. Когда Пятно заглотило очередную вещь – в этот раз был горшок из-под цветка, – она решилась.

– Кто такой Петр Алексеевич?

Пятно сложилось в плечах, застыло на месте, будто задумалось крепко и никак не могло ухватить мысль, та ускользала от него. Настя ушла из кухни и вернулась с зеленой тетрадью. Пятно вряд ли заметило эту перемену, потому что мысли его были далеко отсюда. Оно силилось что-то достать из памяти, какую-то вещь, о которой Настя напомнила.

– Это его дневники. Он страдал здесь. Вы слышите? – Настя похлопала ладонью по столу, чтобы привлечь внимание Пятна. – Петр Алексеевич страдал!

Пятно взяло паучьими пальцами тетрадь и перевернуло старые, волнистые от сырости листы. Настя давила вопросами, хотела узнать, что стало с человеком, ей незнакомым, но таким близким. Умер ли он, спятил ли? На то, что он спасся, надежды почти не было, сумасшедший почерк, которым он писал последние страницы, свидетельствовал, что этот человек приговорен. Но пока не знаешь финал, всегда остается надежда, что все закончилось хорошо. Хотелось верить, что этот текст еще можно переписать так, чтобы он понравился всем.

Куда же делся Петр Алексеевич, которого дети дразнили палкой за высокий рост? И почему он неоднократно писал, что дом живой, но ни разу не упомянул Пятно? Если бы у Насти была возможность вести дневник, она бы прежде всего рассказала о Пятне, попыталась его зарисовать. Пятно потянулось к ней, Настя снова вздрогнула и застыдилась невольной трусости. Оно лишь протягивало ей тетрадь. Пятно или не умело читать, или плохо видело глазами-рыбками. Настя взяла в руки дневник, уже собралась начать, но вместо этого отложила его в сторону. У Пятна на безгубом и безносом лице выразилось что-то: может, удивление, может, угроза, а может, и страх.

– Петр Алексеевич… – Настя замолчала, потому что сама боялась того, что скажет следом. – Это же вы.

Глава 10

Петр

14 МАРТА, 2014

Не пойму, как на кухне образовался порожек. Не было его, я уверен. Дом же я сам строил? Сам. Несколько лет горбатился по молодости, когда силы были еще, как у бычка молодого. Нетушки, не обведете меня вокруг пальца, как сопляка. Не было порожка.

Когда споткнулся и расшиб колено, нашел Лидин сантиметр – она жива была, вещи с ним шила. Затертый такой, на концах потрепанный. Взял в руку, чувствую, будто к ней прикоснулся. Странно так, буквально секунда – и все прошло. Посидел, погрустил о том, как мы были счастливы и как потом жили, после счастья. Не смогла она меня простить, никогда не укоряла, но я-то знал, что винила всю жизнь. Нечего сопли размазывать!

Порог 4,5 см. Просто ошалел. Невозможно же всю жизнь думать, что чего-то нет, а потом оно возьми и появись. Колено припухло. Мажу мазью Вишневского.

15 МАРТА, 2014

Запишу, как этот дом появился, раз нечем заняться. Колено еще болит. Мажу.

Родился в деревне Трошта, километрах в ста отсюда. Сейчас ее уже нет – была да вышла. Поехал учиться в город. Там вышла за меня Лидка, мне был 21 год, а она на два года моложе – совсем девчонка еще. Потом позвали меня в Заозерское работать учителем. Только и привез с собой, что Лидку да чемодан. И она кой-кого привезла: Ванюшку. Мы тогда еще не знали, а потом живот расти начал, поняли, что втроем будем жить. Я пошел дом требовать для молодой семьи, а то нам комнату выделили у старухи. Обещали поставить. Спрашиваю: когда? Говорят: ждите. А чего ждать прикажете? Второго пришествия? Мне сейчас надо, у меня жена на сносях. Так и родит в углу за печкой. Что же мы, будто не в стране нашей живем, а в темном средневековье. Председатель говорит: ишь, умный, словами разбрасывается. Тебе надо сейчас – вот и ставь себе сам. Материалы дам, работников не дам, все. Хороший был мужик – суровый, но честный. Согласился. Отец у меня рукодельный был, а я с детства у него в помощниках. Кой-чему научился, пока он не помер.

Все в доме знаю, а порога не помню. Не было его отродясь. Я бы такое не сделал. Зачем? Лидке моей носиться по дому с посудой, едой и ребенком. А если споткнется и разобьет что-нибудь, чего хуже, ошпарится горячим или ляльку уронит?

16 МАРТА, 2014

Хорошо жили, не то что сейчас. Наворуют, обманут, как их земля носит и не разверзнется под ними.

19 МАРТА, 2014

Я помню все, что было со мной или моими близкими. Даже то, что было в деревне с кем-то из соседей, помню, хотя мог сам этого не видеть. Вот такая у меня удивительная память. Тракторист наш рассказывал, как переехал гнездо овсянок. Остановился покурить, а там они лежат. Для трактористов дело привычное, они попроще. А я птиц с детства люблю. Он говорит, что человека переедет, не заметит, особенно если под самогоном. И подмигивает. Я себе это живо представил: не человека, а овсянок. Веселая птичка, желтоватая, шапочка на голове. И мертвая. А могла бы чирикать.

С того разговора я все время представлял этих овсянок, будто сам их задавил, а я даже рядом не стоял, когда это случилось. Что может память! Не видел, а помню. Только этого порожка перед входом на кухню не помню, потому что не было его в доме никогда. Вот холодильник «Стинол» мы с Толей-соседом на кухню заносили. Сколько? Лет 17 тому было, у меня уже спину прихватывало. Тяжелый был, что корова. Из чугуна они его, что ли, лепят? В дом подняли по ступенькам, а от двери до кухни по полу тащили – никакого порожка не было!

22 МАРТА, 2014

Не могу выйти на улицу. Нога совсем плохая, боюсь, что хромота не отвяжется теперь. Колено распухло, продолжаю его мазать.

Врача бы позвать, думаю. Взялся звонить, а напрасно. С таким трудом добрался до телефона, едва не плакал – при Лидусе я бы себе такого не позволил, – а он не работает, собака. Не заметил, когда отключили телефон. Это может быть. Когда деревня стала пустеть, говорили разное: что будут отключать от света и прочего, газ в баллонах перестанут возить. Я спорил: не оставят же старых людей один на один с жизнью. А Толя все-таки съездил в город и сделал запасы свечей – мне подкинул пару коробок. Хороший сосед, добрый, в деревне это удача. На черный день, он говорит, чтобы светлее жить было.

Я свечи давно жгу – свет и правда отключили, – треть запасов, наверное, пожег. Надо экономней. А что делать, я боюсь темноты. Я бы всю ночь свечи не тушил, останавливает только, что они закончатся. И что я буду тогда делать?

Толя больше не придет, уехал. Его дочь забрала. Обещал звонить, да все молчит, теперь-то ясно почему. Телефон отрубили. Давно ли? И сколько я живу взаперти? Надо, что ли, засечки на стене начать делать. А что? Как в приключенческих романах, я такие любил читать Ване. Он их любил очень.

23 МАРТА, 2014

Что делать с коленом, не могу придумать. Лидонька жива была, посоветовала бы хорошее что-нибудь, одного бы не бросила. Не помогает мазь. Только успокаивает немного, что не зря пролеживаю, а цепляюсь еще за жизнь. Для чего, сам не знаю. Мои все на том свете уже, и мне бы к ним. А я боюсь. Что, если они меня не простили?

Кажется, что дом становится больше. Чего только в голову не взбредет. Рассказываю. Встал с постели, решил переодеться впервые за сколько-то дней. А для кого наряжаться? В доме я один, в гости никто не придет. Деревня вымерла. Страшно-то как написал. Все живы, наверное, даже я пока ползаю под небом, разъехались просто кто куда. Один тут кукую теперь. Совсем как птица. Тех, кто постарше, дети забрали, молодые сами себя увезли. Меня бы Ванюшка забрал. Он добрый, хороший. Очень добрый. Глаза такие – слезные и лучистые. Так не бывает. А вот бывает!

Дом! Пополз за одеждой, а шкаф стал на шаг дальше. Раньше я к нему делал три шага, теперь почти четыре. Так плох стал, шаги считаю, раньше бы и в голову не пришло. Когда-то по стропилам носился, крышу крыл под дождем. Бревна мокрые, скользкие – весело. Молодость. Лидка кричала, говорила, что сына сиротой оставлю. А вот он я до сих пор есть. Всех пережил. Даже деревню эту пережил, никого не осталось – только я. И дом. Он все-таки чудит последнее время. Идешь к двери, а она не приближается ни на сантиметр. Пусть и медленно, но я же двигаюсь, почему она все так же далеко?

Перечитал себя – и смешно, что я тут нагородил. Почитаешь, так бред сумасшедшего выходит. Ваня застыдился бы такого отца. Хотя нет, он парень хороший, не стал бы от родителя отказываться.

26 МАРТА, 2014

А может, я схожу с ума? Но так лучше о себе не говорить, а то вдруг правдой окажется.

29 МАРТА, 2014

Душно в комнатах, противно пахнет от простыни и одеяла. Захотел открыть окна, раз выйти не получается из-за ноги. Они стоят намертво, ни в одну, ни в другую сторону не даются. Форточки у нас сто лет наружу открываются, разве я не помню! Бездумно берешься – и от себя. Не идут. Будто клеем кто взял. Я бы на соседей подумал, что смеются над стариком, да нет же никого. Остались в поселке только солнце да ветер. Попытался выйти на улицу, долго полз, дополз. Заклинило дверь, не открывается.

Поплакал. Я здесь замурован, никак не выйти. Что же делается? Или я разучился двери открывать. Хорошо, что Лидуси нет и она этого не видит. В молодости другим был, сам бы себя сейчас не узнал.

2 АПРЕЛЯ, 2014

Не знаю, куда деться от мыслей. Нападают на меня, как только кладу голову на подушку. Я устал вообще-то, мне бы поспать спокойно. Дом будит меня по утрам. Я сначала думал, что мне кажется. Просыпаюсь от стука в дверь, думаю: люди! Лупит кто-то, ломится. Я, дурак, радуюсь – пусть и вор лезет, так меня выпустит. А мне не жалко, пусть берет. У меня ничего особо и нет: свечи, холодильник этот и запасы: тушенка, огурцы, капусты всякие. Не ограбишь, так пообедаешь, заходи.

Ползу к двери, воров встречать, смотрю в окно – никого нет. Думаю, за углом прячутся, но проходят часы, никто себя не проявляет. На следующее утро – то же самое. Дом шалит, не любит, когда я надолго про него забываю, требует моего внимания, как ребенок. Эх, Ваня.

4 АПРЕЛЯ, 2014

К боли в ноге прибавилась мигрень. Мы втроем пришли на кухню: я и два моих больных места. Поели в тысячный раз макароны по-флотски с тушенкой. Показалось, что на этот раз вышло вкуснее, чем обычно.

Вилка обнаружила характер и не подцепляла еду. Я весь извелся, пока не увидел, что у нее один зубец сложился, как палец, который загнули при счете. У меня так малыши в начальной школе на природоведении считали.

И как это получилось, для меня остается загадкой, потому что не мог я сломать вилку и не заметить. А потом вспомнил, что пытался ей открыть консерву, тогда, видимо, зубец и погнулся. В доме столько банок с тушенкой! Страшно представить, сколько еще придется жить, чтобы все это съесть. Если умру, то пропадет много еды. Глупо так думать, особенно в моем положении, но ведь неправильно переводить продукты. Меня учили не разбрасываться едой, все ценить.

ВЕЧЕР ТОГО ЖЕ ДНЯ

Съел таблетку. Нет, кажется, две. Сейчас проверю. Обманул. Сначала принял одну, полежал, чувствую, не помогло. Отломил еще половинку, потому что целые таблетки друг за другом принимать вредно. Можно посадить печень. Новые проблемы мне ни к чему.

Полторы таблетки принял. Надо же, забыл сколько. Смотрю в окно, потому что телевизор не работает, электричества-то нет, и некуда больше уткнуться. По небу ползают сумасшедшие облака, а их сдувает-сдувает вправо.

Вот и все, что я могу написать про сегодня. Не хочется бросать дневник – это мое окошко в мир. Свеча трещит и плавится. Я еще что-нибудь расскажу. Останься со мной ненадолго, пока не закончится эта страница и ее оборот. Людям не обязательно же обсуждать новости или то, что случилось за день, потому что у меня практически ничего не происходит. Хотя вспомнил: несколько дней назад видел во дворе собаку. Сначала показалось, в траве что-то ржавое лежит, подумал, крышка от ведра, таз старый, мало ли что может валяться, я же на улицу давно нос не показывал. Грядки заросли, тяжело рассмотреть. При мне бы такого не было. Хотя, что я говорю, я же тут.

Через крапиву рассмотреть не получается, что там прячется. А еще в позапрошлом или позапозапрошлом году капустка росла, клубничка, кабачки, укропчик. Хочется зелени в салат покрошить, а то одна тушенка целыми днями. И люди по деревне ходили еще. Смотрю, ржавчина из-под сорняков поднялась и потянулась. Понятно, что это не таз, я разглядел лапы, тело, хвост. Я им в окно постучал, а пес только зевнул и с места не сдвинулся. Будто знает, что не смогу выйти и можно со мной не считаться.

Сегодня, кстати, мой день рождения, если я правильно помню, какой сегодня день. По моим подсчетам, 4 апреля должно быть. Раньше праздновали. Собирались посидеть у стола, еда не помещалась, все парило, шкварчало. Как вспомнил, сразу живот заурчал. Конечно, одни макароны сутками жрать, тут и взвыть можно.

Дети забегали поздравить, читали стихи, кто посмелее. Митя, вечный троечник, и только по моему предмету была у него четверка. Не потому, что заслуживал, а семья у него тяжелая. Я ему оценками интерес к науке прививал. Человеку же интересно все, что у него получается. Говорю: ты почитай учебник, может, что-нибудь поймешь. Подумай, что такое селекция растений, ты же на земле живешь, понимаешь в этом.

Митя меня любил, может быть даже искренне. Он ведь после моих уроков ремня дома не получал. Сидел потом то ли за кражу, то ли еще за что-то. Может, и сейчас еще сидит. Но не за убийство, точно нет. Он хороший был парень, не обидел бы человека смертью. Про день рождения разговор шел. Он мне на какой-то год моей жизни – чуть ли не пятьдесят когда стукнуло – стих посвятил. Сам сочинил, талантливый все-таки парень.

Этот учитель хоть куда.

Деревенская наша звезда.

Спасает от неведенья оков.

Петр Алексеевич Тропарьков.

Прочел сейчас вслух несколько раз. Даже не верится, что вспомнил. На этой вот кухне читал. Собака ушла, кстати. Но перед этим полаяла вокруг себя. Я бы покормил, да дом не выпустит. Она худая и облезлая. Погладить бы ее. Я ей постучал в окно, она скрылась в кустах. Может, еще придет. Вот и закончилась страница.

ШЕСТОЙ ДЕНЬ

Перестал отмечать даты, я в них путаюсь. Решил отмечать смену дня и ночи черточками на стене. Сегодня приснилось, что пришел мальчик на порог и дал мне бумажку. Разворачиваю, он мне говорит, на фронт вас зовут, надо идти. В моем возрасте сложно до магазина в соседней деревне добраться, а тут фронт. А говорю пацану: где фронт-то хоть располагается? Машет вправо в сторону Граковки, говорит, что километрах в тридцати. А я не замечал, что война. Не пойду на фронт, я уже старый, колено распухшее, стреляет. Он говорит: раз стреляет, то хорошо, нам того и надо. Симпатичный такой ребенок, лицо раскрасневшееся, бежал, видимо, ко мне с повесткой. Посерьезнел вдруг, говорит, что приказ есть приказ. Знаю я, что спорить с написанным в бумажках и теми, кто их приносит, бесполезно. Пошел вещи собирать.

У меня немного приличных вещей осталось: майка белая с маленьким желтым пятнышком на животе – кофе капнул – или черная рубашка. Что на фронт надевают? – кричу пацану. А потом все-таки посидел, подумал: старый я, мне пенсия положена, а не война. Злость взяла, вышел к мальчишке (и нога прошла), говорю, где у вас тут военный прокурор? Я знаю, что несправедливо поступаете, буду жаловаться. Мальчишка спокойно меня отпускает. Я спрашиваю:

– Куда же идти?

– Да в церкви в Граковке на чердаке заседает.

– Разве есть у церквей чердаки?

– В тех, где военный прокурор заседает, точно есть.

– Это его рабочее место или живет он там?

– А вот вы сходите и узнайте.

А я пойду-пойду, мне терять нечего, до прокурора доберусь, если нужно. Я вышел на улицу и почувствовал дурман сирени – под окном цветет. А пахнет! Хотя клен и березы желтые стоят – осень. Пока шел, встретил бабку, она задом наперед идет. Слепая. Отбивает клюкой какой-то ритм. И шепчет что-то. Не выноси или как-то. Не выноси.

До церкви дошел быстро, она как будто сама ко мне приближалась. Деревянная, маленькая, а наверх действительно уходят ступеньки, и там балкончик такой с правой мужской стороны сделан. Полез по ступенькам, они крутые, дважды чуть не упал на больное свое колено. Если бы споткнулся, не собрал бы себя по косточкам, я-то чувствую.

На балкончике стол. Мужик за ним сидит в пальто и пишет. Я его спрашиваю, военный ли он прокурор. Он запросто говорит: да. И смотрит, а я не знаю, что говорить. Мы помолчали немного. Я его спросил, где он пальто такое взял хорошее. Он сказал, в городе по блату, у него связи есть, если мне нужно, может достать. Я обрадовался, что Ване хорошую вещь нашел, а потом вспомнил, что Вани нет, а меня на фронт забирают, и расплакался. Так и проснулся. Колено болит невыносимо, все обезболивающие в доме съел. Кажется, оно почернело. Из дома не выйти.

ДЕСЯТЫЙ ДЕНЬ

Нога почернела вся, зато не болит больше. Прихрамываю немного, но лучше, чем было. Просто черная, как при гангрене. Нашел в шкафу штаны, надел, чтобы ногу не видеть и не расстраиваться. Потому что если не смотреть, то все хорошо. Не болит! Стал быстрее ходить, в доме прибрался впервые за сколько времени. Я бы еще огородом занялся, да не выйти, двери закрыты.

Увидел вчера вечером отражение в окне, не узнал. Решил посмотреть на луну, красивая, фарой от трактора в окно светит. Отдернул занавеску, а там какая-то ерунда в окне. Думал, кто-то лезет снаружи, заорал. Воров не боялся, даже обрадовался бы им, а тут испугался, потому что какой-то урод. Я от окна – и он отпрянул, передразнивает. И тут понимаю, что это будто бы я сам и есть. Долго приглядывался, с трудом узнал. Как если бы мои черты лица на чужую голову натянули.

ОДИННАДЦАТЫЙ ДЕНЬ

Меня зовут Тропарьков Петр Алексеевич. Тропарьков Петр Алексеевич. Тропарьков Петр Алексеевич. Трудно писать, почерк подводит. Пальцы особенно мешают, не взяться за карандаш, его водит в стороны. Не могу больше писать. Тропарьков Петр Алексеевич. Тропарьков Петр Алексеевич. Тропарьков Петр Алексеевич. Тропарьков Петр Алексеевич. Тропарьков Петр Алексеевич. Все.

СОРОКОВОЙ ДЕНЬ

Пальцы на руках почернели. Боль в колене совсем прошла, мог бы бегать. Вернулась собака. Худющая, чем живет? Может, на мышей охотится? Я выглянул, она вздыбилась и облаяла.

ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТИЙ ДЕНЬ

Руки выросли. Вторая нога почернела. Перешло на живот. Скоро умру. Появились силы работать. Приведу дом в порядок, сдохну в чистоте. Мне бы еще жить и жить. Вспоминал этот сон. Женщина идет задом наперед и говорит: «Не выноси из избы». Крутится эта мысль в голове.

БЕЗ ДАТЫ

Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы.

Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Не выноси из избы.

БЕЗ ДАТЫ

сжег все фотографии эти люди в альбомах я их не знаю они меня раздражают.

Когда Настя закончила читать, солнце сменила луна, небо перебрало все оттенки от прозрачно-голубого до металлического сине-черного. Пятно и не обратило внимание, как догорел день, слушало и пыталось вспомнить важное, о чем в дневнике ни строчки не было написано.

Дом стоял нетопленый, посуда была не мыта, внутри Пятна искрило слабым током раздражение. Оно отправило Настю убираться на кухне, само спустилось в подвал, чтобы затопить печь. Хромая нога всегда подводила на крутой лестнице. Пятно, прежде чем спуститься, уперлось ладонями в пол и только после этого стало погружаться в темноту. Оно хорошо видело без света, но какая-то прошлая привычка заставила его взять с полки лампочку за цоколь. Вспыхнул желтый свет. Это было красиво, как и огонь, горевший в печи. Пятно потянулось к бумаге для розжига, не глядя, длинными пальцами влезло в самый ворох. Он был мягкий и податливый, только острый угол, непонятно как там возникший, кольнул мизинец. Пятно ощупало его – плотный кусок бумаги, – потянуло к себе. Обычный бесцветный снимок из прошлого, поплывший по краям. Там люди – женщины, мужчины – стояли в скучных позах, только лиц не было ни у кого. Все они оказались зачеркнуты, не заштрихованы грифелем, а выдраны из бумаги. Люди без лиц стояли рядком, видно, что камеры они боялись. Все тела зажатые, напряженные, выстроились заборчиком друг рядом с другом. Пятно искало среди безголовых себя и, судя по выражению красных глаз, которые сфокусировались на одной точке, нашло. Пятно сжало снимок в ладони.

Настя доделала работу на кухне и села у окна. Перед собой положила чистый лист бумаги. В руке она держала прутик, который поджигала от свечи и тут же задувала. Прутик чернел, и гарью Настя писала на бумаге несколько букв. Потом поджигала снова. Карандаша или ручки она не нашла. До этого ей было достаточно гвоздя, но после неоднократного чтения дневника она решила и сама делать записи.

«Я Писарева Анастасия Витальевна. Оказалась в этом доме 15 февраля, после того как попала в аварию на Старом шоссе». Настя сидела над двумя строчками, не зная, что еще сообщить. Создавать автобиографию не так просто, как казалось. Неизвестно, о чем рассказать в первую очередь, а что оставить на потом. Важны ли паспортные данные, имена ее родителей, история рождения, последние воспоминания, дружба с Катей, развод с Витей, ее хобби и увлечения, места работы, техникум, который она закончила? Вот тебе один листок, поведай, кто такая Писарева Анастасия, и ничего не упусти. Как сузить жизнь до нескольких предложений?

Пятно бесшумно подошло сзади. Ни одна половица не скрипнула, дом молчал.

– Я тоже все забуду, – вырвался из Насти то ли вопрос, то ли причитание.

Пятно вспомнило себя? И возможно ли это спустя столько лет? Настя поднялась. Достала из-под свитера еще согретую ее теплом открытку с тройкой лошадей и перевернула ее лицевой стороной вниз. Красным карандашом там были написаны пять слов: «От Вани маме и папе».

– А где же Ваня? – спросила она.

Глава 11

Прошлое

Никто не заставлял Настю работать. Она было принялась мести по привычке, но почувствовала, что это больше не нужно. Пятно стушевалось, не хотело или не могло присматривать за домом. Оно поставило кресло в зале ближе к окну да перекинуло взгляд наружу, туда, где сугробы набухали от постоянных снегопадов, где серое небо опиралось на мерзлую землю или путалось в ветках деревьев. Настя трижды попыталась заговорить о дневнике, но Пятно только уползало глубже в себя от каждого ее слова. На его безносом и безгубом лице отразилось чувство, похожее на растерянность. Так ребенок ударится и замирает на несколько секунд, прежде чем поймет, что ему больно, и начнет плакать. А что Пятно? Слезами ли горькими умоется, грехи замаливать перед Богом и судьбой, или разозлится, станет бить Настеньку побивать? «По-настоящему страшно будет, – думала Настя, – если не случится ничего». Поболеет воспоминаниями и нырнет в родное, чернильное беспамятство, где прошлого и настоящего как не бывало.

Кажется, дом – или правильней писать Дом? – был живой и чувствовал происходящие перемены: потрескивали стены то в комнате, то на кухне. Он будто пытался пошевелиться, чтобы разбудить заснувших внутри себя пленников. Настя решила, что не стоит рисковать, и пока Пятно высматривало за окном неизвестно что, она взялась готовить обед. Служила по привычке, тело само знало, что делать. В подвале перехватила склянку с огурцами и крупу. Быстрой рукой накорябала очередную черту на подвальной стене – некогда было считать какую, да и неинтересно уже. По традиции запнулась на ступеньке крутой лестницы. Пятно не отозвалось и обедать не пришло – оно накрепко привязало себя к окну. Поэтому Настя сидела на кухне одна, хрустела огурцом, который достала пальцами из рассола. К ногтю прилипла кисточка укропа и пахла летом, засоленным в трехлитровой банке на добрую память и долгую зиму. Вот и весь обед. Гречку варить не стала, потому что не хотелось ни возиться, ни есть ее, надоевшую. Еще вчера казалось, что нельзя отойти от традиций этого места. Но правила обернулись в труху, стоило только надсмотрщику забыть свою роль. Дом трещал стенами, требовал порядка. Настя хрустела огурцом и вспоминала свои теплые дни. Гогочущие и орущие новогодние посиделки со всеми родственниками, многих из которых и видела-то ровно год назад за столом с оливье, сервелатом и мясными нарезками. В центре были бутерброды с жидко размазанной красной икрой и петрушкой, прикрывающей пустоты. «Гулять так гулять», – говорил отец и брал в магазине зеленую с изумрудным отблеском на свету банку. Тридцать первого декабря до прихода гостей ее открывали консервным ножом, каждый в доме заглядывал внутрь и принюхивался. Должно было пахнуть морем, бризом и четырьмястами пятьюдесятью семью рублями, которые отец отсчитал на кассе. Но тянуло всего лишь рыбой и солью. Затем мама поддевала ножом одну икринку и долго держала во рту, прежде чем сказать: «Вот эта хорошая. Да, очень хорошая. Молодец!» Отец розовел от гордости, хлопал маму по плечу – без лишних нежностей, а как хорошего друга. Мама ныряла к нему под мышку, и они вдвоем, слипшись боками, как икринки, смотрели не друг на друга, а в стороны. Настя разглядывала оранжевые подсдувшиеся пузырьки. Она ждала, когда мама достанет самую маленькую ложечку в доме – вдвое меньше обычной чайной – и даст ей, чтобы зачерпнуть из банки. Было не очень вкусно, будто она жевала цветные рыбьи слезы, а хотелось бы почувствовать во рту пирожное картошка или торт с кремом. Но родители только ей позволяли брать икру ложкой, сами они терпели до вечера, а потом бутерброды растаскивала подвыпившая родня. Настя благодарно жевала и делала вид, что хочет добавки. Ей мягко и виновато отказывали, она не настаивала. Все были довольны. Мама, папа, Настя. Эти люди уже никогда не встретятся.

А вот другая история, как сидели со школьными приятелями весенними вечерами на остановке. Грызли семечки и пили дешевые коктейли, пахнущие химией крепче, чем хлорка. Гоготали, учились флиртовать, вспоминали общие приколы. Восторг иногда охватывал Настю, и ей становилось страшно от того, как же было хорошо. Счастье бралось из ниоткуда, из ветра, из потрескавшегося асфальта под ногами. Больше всего на свете хотелось быть тут, на остановке со своими, болтать до позднего вечера и хохотать так, чтобы в соседних домах звенело. А потом идти с Катей в обнимку, накрывшись ее пальто, потому что Настя выбежала в желтой куртке – модно, но чертовски холодно. Летом они ходили в поле разводить костры и петь под гитару. Размытое коктейлями сознание стирало границы между собой и другими. Настя чувствовала себя частью чего-то большего, чем она. Как круто было одним горлом на всех петь «О-оу-и-я-и-е, батарейка», или «Девочка с глазами из самого синего льда тает под огнем пулемета», или «Не стреляй в воробьев, не стреляй в голубей». Из денег – последняя мятая десятка, из планов на жизнь – только вера в удачу. И где-то рядом был Витя, смотрел и смело, и застенчиво: кто разберет, что у этих пацанов на уме. Благодаря ему она чувствовала себя будто бы на сцене под светом ярких ламп, задирала голову (как потом выяснилось, слишком высоко), растрепывала, а затем приглаживала волосы (хорошо), не замечала его (конечно же) и громко, принужденно смеялась (очень глупо!). Как еще показать красоту и смелость, когда тебе пятнадцать? Вдруг во время разговора отходила от всех в сторону, обхватывала себя руками и смотрела на горизонт – догадается или нет? Витя иногда догадывался. Подходил. Показывал, где висит Полярная звезда, предлагал мятную жвачку, чтобы родители не учуяли от дочери взрослых запахов, а в кино или кафе не звал. «Все они только пялиться и умеют», – ругалась Катя, когда подруги шли к своим домам. Такие они, хорошие мальчики. Настя заскакивала в квартиру, ужинала прямо у холодильника сосиской и йогуртом и засыпала в своей комнате. Было приятно жить и ждать пахнущих костром вечеров.

Настя выпала из воспоминаний так резко, что почувствовала, будто ушиблась. На чердаке кто-то ходил. Прислушалась – нет, не шаги, скрипели доски в расшатавшемся доме. Все в нем звучало и шевелилось, как при приближении урагана. Что хранилось на чердаке и почему ход наверх был закрыт? Вопросы поставили ее на ноги, потянули за собой. В обволакивающем полумраке чердака показалась ее голова, следом потянулись плечи. Настя оперлась руками – локти, согнувшиеся в острые углы, походили на паучьи лапки – и затащила себя целиком. Хлам вокруг освещался через треугольное окно, выходившее во двор. От прикосновений к вещам поднималась пыль, и воздух на свету становился ворсистым. «Вот где нужно бы прибраться», – подумала Настя и пожалела, что не взяла с собой тряпку. Ближе всего стояла картонная коробка с одеждой. Сверху лежала женская пожелтевшая от времени блуза с рюшами на груди и воланчиками на рукавах. Посередине засох бордовый потек – кровь или вино. Настя чувствовала себя археологом, который по вещам пытается угадать прошлое. Это принадлежало Лиде, кому же еще. В стороне от треугольника света теснились мрачные кучи сваленных вместе предметов: советские книги, детская коляска. Настя зачем-то взялась за ручку и покачала ту вперед-назад. Внутри коляски вместо младенца лежали пара детских вязаных чепцов и мужские майки. А еще штаны, похожие на те, что носила Настя. Дальше были банки с какими-то мазями, кофейные жестяные банки с гвоздями, стеклянная банка с шурупами, чемодан с инструментами: молоток, отвертки, рубанок, двуручная пила. Часть Насти, которая уже принадлежала дому, обрадовалась при виде подшивок газет – будет чем разжигать печь. Но остальная Настя отвлеклась на полупрозрачную круглую коробочку с темным рулоном внутри. Она видела такое в детстве, когда отец купил фотоаппарат-мыльницу. Это была проявленная пленка. Настя хотела достать ее и посмотреть на просвет, но крыша дома вдруг затрещала. Доски, на которых Настя стояла, заплясали, будто ноги стали пьяными и разучились чувствовать твердость под собой. Настя схватила пленку, успела поймать лестницу, которая пошатывалась из стороны в сторону, собираясь упасть. Сбежала вниз. Пол на кухне тоже двигался: не танцевал, как наверху, а будто дышал. Настя засунула пленку в карман штанов и принялась за работу, чтобы задобрить дом. Помыла посуду и второй раз за день сунула себя в подвал – пришло время топить печь.

Пятно сидело у окна, по привычке скребло пальцами, опиралось взглядом на линию горизонта, чтобы не перепутать верх и низ. После чтения дневника мир несколько раз перекрутился, север стал западом, а юг – востоком. Пятно пыталось собраться заново, но дробилось еще сильней. Все прыгало, мерцало: слова, картинки, обрывки воспоминаний, чьи-то лица. Оторвать бы голову да отбросить подальше, как булыжник с дороги, чтобы не мешала. Ты был сельским учителем и тебя обожали дети. Выходил из дома. Жена. Сын. Наверное, ты любил их. Каково это, кстати, любить? Жизнь твоя, оказывается, прошла, а ты о ней ничего не знал. Мир превратился в злое, сосущее существо, которое столько у тебя отняло. Все, что ты умел: следить за порядком, любить этот порядок и жить им; все, что выучил: не выноси из избы, создавай уют, – было ерундой. Какой-то морок. Ну а ты-то кто? Ты Тропарьков Петр Алексеевич. Или нет. Вас с ним что-то связывает? Оказывается, найти страшнее, чем потерять, потому что только когда находишь, понимаешь размер потери. Когда не стало Тропарькова, Пятно не почувствовало боли. Она возникла, когда Тропарьков вернулся.

К спине прикоснулось что-то теплое, Пятно вздрогнуло и удивилось себе: это было движение напуганного существа. Настя стояла сбоку, протягивала белую полупрозрачную коробку, размахивала свободной рукой и открывала рот. Слов Пятно не слышало, собственные мысли звучали громче. А где же Ваня? Как выглядела Лида, которую оно все время вспоминало в дневнике? Кто расскажет ему все то, о чем не было написано в тетради? Настя достала из коробки темную, узкую ленту – та завивалась локоном. Она сказала: «Я нашла Ваню» – и Пятно ее услышало. Оно ждало, когда тут появится человек или хотя бы история о нем, но Настя совала ему в руки черную ленту. Жесткая, ребристая полоска выгибалась под пальцами. Пятно не знало, что делать с вещью. Настя схватила его за руки, оставляя теплые, невидимые следы на коже. Отняла ленту, поднесла к окну и показала на просвет. Проявились узоры – белые, полупрозрачные кляксы. Пятно наклоняло голову, красные рыбки дрожали от напряжения, но ничего разглядеть не могли. Настя убежала, вернулась с выпуклым круглым стеклом на ручке, поднесла его к ленте, и там, внутри стекла, лента расширилась. Можно было разглядеть очертания.

– Это вы. Это жена, Лида. Это ваш сын, Ваня. Помните его?

Почему у них были отдающие синевой лица, сделанные из сгустившейся тьмы? Не люди, а отбрасываемые ими тени. Оно никак не могло разглядеть свое лицо: сначала перечеркнутые фотографии, а теперь это. Пыталось понять, кем было раньше, а видело все равно Пятно. Помнило только, что женщина и мальчик выглядели по-другому, как Настя, а не как оно. Его жена и ребенок не были уродами. Пятно разозлилось, отбросило ленту и круглое выпуклое стекло в сторону. Мысли в голове были острые, болючие.

– Как вы стали таким?

Настя свернула ленту, спрятала обратно в коробку и положила в карман штанов. Встала в ожидании чего-то. Пятно тоже хотело бы знать ответ. Воспоминания, которые сначала были прозрачны, как воздух, стали плотнее. Если постараться, можно было разглядеть детали. Соседи мечутся от своего порога к «газели», переносят мебель. Затем такая же «газель» подъехала к дому на том конце улицы. Деревня стала выезжать, забирая с собой самое ценное: телевизоры, шкафы, шмотки и парадные сервизы, которые лет сорок берегли для особого случая, а он так и не наступил. Советский человек умел устраивать из дома музей во имя будущей хорошей жизни, которая никак не приходит, хотя годы старят и хозяев, и жирно позолоченный фарфор. Молодые первыми схватили вещи и перенеслись в города. Старики по инерции прирастали к своим домам, но приезжали дети – какие хорошие у всех были дети – и срывали их, как грибы с поляны, клали в корзинку и увозили с собой. Кого-то забирало кладбище. Старики разбредались кто куда, в деревне их становилось все меньше, пока не осталось всего двое: Петр Алексеевич и Лида. Как все-таки она выглядела? Память молчала.

У Петра Алексеевича и Лиды вся жизнь осталась в прошлом. Они были привязаны к деревне. Нигде, ни в каком другом месте не могли они жить покойно. Не потому, что их никто не ждал или они боялись переезда, дороги, – нет, они бы не уехали добровольно. Была на то веская причина, хоть и не помнит Пятно, какая именно. Остальные дома стояли под замками. Все, кто уезжал, делали это не навсегда, но шли годы, и деревня разрушалась. Однажды приехали пацаны и девчонки на машинах, пьяные, громкие, достали травматы, стреляли по стеклам. Старики сидели дома, пили чай с сушеными яблоками. После смерти Вани это было. Веселая компания шумела всю ночь, утром уехала. Они взломали дом, в котором когда-то жил пастух Дима и его дети – три дочки и младшенький сынишка, не вспомнить, как звали. Когда компания ушла, дом так и остался стоять с распахнутой дверью. Вещи валялись на полу. Тогда, именно тогда Петр Алексеевич понял, что деревни больше нет. А потом и Лиды не стало, – к тому времени в деревне уже не было света. Провода свисали со столбов, как рваные нитки. Только ветер по своей прихоти перекладывал их направо, налево, снова направо, крутил, путал. Петр Алексеевич ходил пешком до города, носил деньги на похороны. Лиду увезли на городское кладбище, потому что местное было заброшено. Так он остался совсем один: даже без могилы жены поблизости. Не сходишь к ней, цветов не поставишь, хлеба с конфетами не принесешь. А ей бы понравилось. Вот и жена перебралась в город, а он остался в деревне куковать. Все-таки что-то держало его здесь. Может, он зависел от… Догадка почти стала словами, но грохот выдернул Пятно из размышлений. Оно вздрогнуло второй раз за день. Настя растянулась на четвереньках на полу и пробовала собрать себя снова. Села на пол, поглаживая локоть. Маленькая, как синица, и такая же бесполезная. Упала на ровном месте, разорвала тонкую, едва ощутимую пленку памяти. Ушла мысль, и даже понимания, о чем она была, не осталось. Пятно почувствовало электрическое покалывание внутри, глаза-рыбки вспыхнули. Встало с кресла, Настя еще уменьшилась. Приказало по-старому, будто бы не было дневника и всех размышлений после: «Приберись в подвале, расставь банки на полках и пыль вытри». Настя округлила глаза, бросила нянчить локоть, вскочила, завертелась растерянно, будто бы ее поймали. «Живо!» Округлив спину, поджав шею, вылетела из комнаты. Птица. Может, не надо было ее пугать? Да все равно.

«Он бы не уехал отсюда. Что-то держало его в деревне», – ворошило Пятно подуманное пару минут назад. Поэтому Петр Алексеевич закрылся в доме, а когда собрался весной подышать на крыльце, двери не открылись. Дом съел его. Когда тот стал принимать решения за Петра Алексеевича, неизвестно. Сначала казалось, что они оба – человек и дом – хотят одного и того же: запереться от всего мира и установить свои порядки, которые помогут им, двум старым и разрушающимся существам, сохраниться. Потом Петр Алексеевич захотел свободы, а у Дома появилась первая заповедь – не выноси из избы. Дом победил. Он заслонил собой Лиду, Ваню и мир. Должен быть идеальный порядок, намытые окна и натопленная печь – вот что важно, про остальное нужно забыть. И Петра Алексеевича не стало. Вот и вся история.

Пятно походило по комнате, будто где-то по углам могли остаться подсказки. Ничего не приходило на ум. Наклоненная голова почти касалась потолка, отчего тяжесть дома ощущалась физически. Непросто жить, когда зажат и снизу, и сверху. Чтобы выйти из комнаты, Пятно поклонилось невысокому дверному проему и бочком пронесло широкие плечи в коридор. Выглянуло в окно, выходившее во двор, и как будто занырнуло в прошлое. Лето, стол в цветных скатертях извивался среди грядок с капустными кочанами и полуметровым укропом. Молодая Лида сидела рядом. Красивая. Пятно все еще не знало ее внешности, но припомнило чувство, которое возникало при взгляде на нее, – мягкого, как разогретый руками пластилин, живота. Волнение и радость, хотя она уже несколько лет, как его жена. Ванечка сидел рядом, дергал за рукав и просился играть. Петр Алексеевич откупался конфетами и обещаниями, что на столе появится самый сладкий на свете торт. Да, и огромная розочка в самом центре. Лида произносила тост, повернувшись к нему лицом. Кажется, праздновали ее день рождения. Подвыпивший баянист вскочил с места, чтобы схватить с общей тарелки сало, махнул рукой. По белой блузке – специально за ней в город ездили – побежало красное полусладкое. Крик, смех, слезы то ли жены, то ли всех женщин – такую вещь испортили. Папа, когда торт будет? Паааап?!

Сколько таких воспоминаний было разбросано по поселку? Пятно оторвалось от окна. Натянуло на плечи теплое пальто, совсем ему не по размеру, вот-вот треснет. Рукава едва прикрывали локти. Это вещь Петра Алексеевича, то есть его. Но кто они с Петром Алексеевичем друг другу, Пятно не могло уяснить. Оно постучало в дверь – тишина. Постучало еще раз. На ногах валенки – раньше они были огромные, даже взрослому мужику на вырост, сейчас жмут. Пятно схватило таз для снега и снова постучалось. Дом отпер дверь под унылый скрип петель. Пятно вытекло в предбанник. Закрылась первая дверь, отворилась вторая.

Пятно остановилось у калитки, посмотрело направо, налево, куда идти? Услышало дребезжащий звук стекла. Кто-то бил по окошку и махал ему рукой. Так Ваня провожал на работу. Ваня-Ванечка, ты ли? Пятно вгляделось в силуэт за окном – не похоже на сына. Это Настя билась, как птица в клетке.

* * *

Когда Настя закончила уборку и поднялась из подвала, за Пятном закрылась вторая дверь. Она пошла мыть руки и вспомнила, что утром таз был еще полон. Почему Пятно пошло за водой, если она была не нужна? Выглянула на улицу, Пятно выплескивало воду на снег, поставило таз у калитки. Настя забарабанила по окну ладонью, не боясь разозлить дом. Она жалела об одном: что слишком поздно поняла. Пятно вспомнило себя, освободилось от плена и теперь уходило. Его ничего не держало, оно могло сбежать и сбегало. А Настя оставалась как жертва этому месту, его новый хранитель. Сама сделала себе хуже.

Настя открыла форточку, хотя и нельзя, да какая разница, надо было позвать Пятно, заманить его обратно угрозами или обещаниями. Окна были заклеены лентами – ссохшиеся в мыльном растворе полоски ткани. Настя отодрала кусок с липким звуком. Дом немедленно отозвался – щелкнула одна из стен. Дернула форточку, та распахнулась, впуская в дом морозный воздух, – и захлопнулась обратно. Настя второй раз взялась за ручку, но та обожгла ее. Металлический стержень был горячим, будто его варили в кипятке. Настя же только что его трогала, и все было нормально. Подушечки пальцев пульсировали от ожога. Настя еще раз взглянула на ручку форточки, от той шел жар.

Глава 12

Вода

Сугробы доходили до бедра. Пятно шло, вычерчивая на снегу азбуку Морзе: точка-тире-точка, – отпечаток стопы, длинный прочерк пронесенной вперед ноги и снова тяжелый, втоптанный след. Пунктир вел от калитки в центр деревни. Ноги сами направились туда, и хотя Пятно не знало зачем, решило следовать за единственной частью себя, не потерявшей ориентиры. Белое зимнее поле шевелилось от ветра – волновалось. «Прежнего себя не найдешь, а настоящего потеряешь», – нашептывало. И не поспоришь, сложно двоим ужиться в одном теле. Ни чувств, ни мыслей своих Тропарьков не оставил Пятну в наследство, а может, и оставил, да все сгинуло. Еще сложнее было сказать, кто Пятно такое: уже не раб дома, давным-давно не человек, и притворяться не стоит. Петр Алексеевич ему даже не родственник, а призрак убитого. Только имя отзывалось. «Петр Алексеич. Петр Алексеич, а можно я? Петр Алексеич, а он дерется», – так дети долгие годы обращались к учителю биологии.

Небо стряхивало на землю седой снег. Свобода была безжалостной: задувала, мела, встречала неласково, будто испытывала. Но такая уж она, а кто ее боится, может идти обратно. Пятно тащилось, не оглядываясь, подальше от проклятого дома. Не искало ничего, кроме прошлого. В тот забытый день тоже шел снег, неожиданно, хотя уже теплело и хотелось весны. Сугробы стаяли до серой, жесткой корки и скользким панцирем прикрывали землю – сапоги разъезжались в стороны. Лида готовила ужин. Пахло растопленным салом, сковорода шкварчала, горой лежала нарезанная картошка, стояла открытая банка соленых груздей. Петр Алексеевич хотел подцепить один вилкой, но жена не дала. Сказала сына найти и привести, а то он во двор ушел играть, наверняка запачкался – отмывай его еще. Петр Алексеевич не нашел сына ни за домом, ни в сарае. Видимо, заскучал Ваня и убежал себе компанию искать. Ничего, деревня небольшая, все друг друга знают, сейчас сыщется. Петр Алексеевич заглянул в дом, предупредить жену, что пойдет к соседям «добывать» Ваньку. Она ставила к обеду тарелки и чашки.

Петр Алексеевич и Лида думали создать большую деревенскую семью. Поэтому он сам смастерил большой стол, чтобы каждому нашлось место. Из дуба – в его деревне верили, что это дерево приносит мир и счастье. После рождения Вани у Лиды случилось два выкидыша. Они смирились, что будут всегда втроем, и полюбили эту маленькую домашнюю жизнь. А Ваня за пятерых ребят сойдет, шутила Лида. Такой он шустрый и егозистый, что привяжи его к прялке, вечером километр нити соберешь. И большой стол не пустовал, за ним сидели гости, друзья-подруги, ученики. Председатель любил зайти вечерком и, причмокивая, говорить, что у них так уютно, хоть к себе домой не ходи, а оставайся ночевать. Ему предлагали: оставайтесь. А он отвечал: пора, засиделся я у вас. Так было почти каждую неделю.

У Петра Алексеевича ощущение большой семьи возникало благодаря школе, где все дети – свои. Каждого воспитай, научи, найди подход. Не хуже родителей знал он их, а ребята его слушались и уважали. Мамы, а иногда и отцы приходили к нему жаловаться на своих балбесов и бестолочей, просили совета, как управиться, вбить в голову (кулаком показывали, как именно) этому человечку знания, а то он только по грязи бегать и умеет. Петр Алексеевич объяснял, что ребенок – он такой: где бито, там и пусто. Ничего не вырастет на этом месте, так что надо как-нибудь без тумаков. А злишься – так упри кулаки себе в живот, в мягкое. Хочешь себя ударить? Вот и ребенка не смей. Он чувствовал себя родственником всем и каждому в этой деревне. Дети забегали после школы и в субботы-воскресенья, чтобы попросить выстругать свистульку или какую безделушку из дерева. Он никогда не отказывал.

Петр Алексеевич в поисках Вани обходил дома, заглядывал в каждый двор, где были дети. Здоровался за руку с мужчинами: отцами, дедами и теми малыми, что были пошустрей. Не видели Ванюшку? Сбежал со двора, пострел.

– Так, наверное, он у Никитиных – там возня, визги, вся улица собралась, – вклинивался в разговор мальчишеский фальцет.

– А ты чего не там?

– Вот и пойду.

– Я тебе пойду, иди уроки учи, – кричала, высунувшись в форточку, мать.

Это был Лева, третьеклассник, отличник. Непросто ему давалась учеба, ценой настоящего деревенского детства.

Петр Алексеевич сорвался к серому, успевшему съехать набок, дому Никитиных. У них было три сына-обалдуя, старшему тринадцать лет. Пацанва из начальных классов смотрела на него снизу вверх и пыталась повторять все, что он умел: метко плевать, прыгать с крыши сарая в сугроб и другую ерунду. К сожалению Петра Алексеевича, и Ваня был в этой компании повторюшек. С другой стороны, чего еще ждать от мальчишки восьми лет, уж не над учебниками же ему сидеть день-деньской. Петр Алексеевич хоть учитель, а все понимал, сам мальчишкой был.

Детские веселые крики Петр Алексеевич заслышал за несколько дворов. Они спутывались между собой, невозможно было разобрать, где чей. Должно быть, среди них был и Ванин голос. Солнце сползало к вершинам сосен, опушивших горизонт, и поджигало их. Безобидный огонь, который радует и ничего не уничтожает. Петр Алексеевич по дороге остановился посмотреть. Закаты-рассветы – самое занимательное единообразие. Столько раз он их видел, а хочется еще поглазеть. По дороге ехал мотоциклист, Генка Рюмин из крайнего дома. Остановился, закурили. Упершись задами в мотоцикл, смотрели на закат и говорили о деревенском: жены ругаются, у одного сынишка маленький, у другого дочь на выданье. Трактор сломался, говорят, Гришка-тракторист детали пропил, пока зима была.

– В школу новую карту привезут и, может, даже скелет. Ну ненастоящий.

– Ох уж это образование, научит детей херне всякой. Ты не обижайся, я против тебя ничего не имею. Я человек прямой.

– Какой херне, Гена? Наука! Вот хочешь, чтобы твоя дочка врачом стала? Хочешь, говорю?

– Да я что, я не против, бабы вой поднимут из-за скелета. Они вон тайком в церковь бегают яйца на Паску святить. Им дай повод, они и бога, и черта – все приплетут.

– Ерунда, девчонки все быстрее схватывают – я-то знаю, детей учу каждый день. Раз – у них уже все готово, а пацаны только плюются друг в друга бумажками.

– Так то девчонки, а это бабы.

Они пожали друг другу руки и разошлись. Петр Алексеевич заторопился к Никитиным: Лида, наверное, заканчивала готовить ужин и сердилась, что мужчин нет дома. Наверняка Ваня вывозился в грязи, которая выглядывала из-под снега и норовила схватить за край штанины. Нельзя учителю и учительскому сыну ходить поросятами, говорила Лида.

У Никитиных собралась половина деревенских детей. Петр Алексеевич смотрел по головам, но сына не находил.

– Ваню кто видел? – приложил ладони рупором ко рту.

Кто-то на бегу крикнул, что Ваня пошел к пруду дразнить русалок, показал пальцем влево и снова смешался с толпой.

– Русалок не бывает, – заорали откуда-то справа.

– Именно. Это ненаучно, – поддержал Петр Алексеевич.

– А еще на пруду лед, русалка не всплывет!

Дети смеялись смекалке и наглости одного из своих. Наверное, это был тринадцатилетний Никитин.

Петр Алексеевич любил глупый и искренний детских смех. Он возникает от избытка жизни, потому что она бродит внутри. И от этого брожения детям так весело и щекотно быть на свете. Деревенское детство, мокрые ноги, грязная одежда, мамины оплеухи и окрики – все счастье. Двор дома Никитиных распирало, казалось, что забор, и без того косой, рухнет от шума и гама. «Вот только играл тут», – говорила Никитинова жена, пытаясь изловить младшего, чтобы умыть его. Ваня ушел уже двадцать минут назад, что он делает там один? Петр Алексеевич заторопился. Кто-то из детей крикнул ему: «До свиданья!» И он махнул рукой – свидимся.

Голый пруд начал вскрываться. Лед был темный, пропитавшийся водой. Солнце старалось, плавило зиму. В нескольких местах лед надломился и разошелся. Льдины плавали, оголяли темную и грузную воду. Взгляд тянулся вниз, туда, где русалки, которых, конечно же, не существует, расправляли хвосты и плели косы. Вани здесь не было. Петр Алексеевич покликал его, никто не отозвался. Без камышей весь пруд проглядывался, спрятаться было негде. Петр Алексеевич постоял немного на берегу, деревья на горизонте почти догорели. Подождал еще минутку-другую, когда они погаснут, и пошел домой. Наверняка Ваня уже был там.

Лида встретила его по дороге:

– Чего не идете, язвы?

– А Ваня не дома?

– Нет, я думала, с тобой.

Обошли еще раз все дворы, попали на чужие ужины, крики, смех и скандалы. Когда Петр Алексеевич снова пришел к пруду, Ваня был там. Его тело плавало лицом вниз в темной, тяжелой воде. Петр Алексеевич бросился не разуваясь и не раздеваясь в воду. Дальше все смутно, как будто это под его веки затекла вода и он не мог разобрать происходящего. Прибежали мужики, помогли достать его ребенка – мокрого, морозно-бледного и пустого внутри. Он стал мягким и слишком податливым, потерял присущую всему живому волю. Крики и слезы, Лида ползала по земле. В тот день они с женой разделились и горевали по-разному. Он стоял молча, упирая кулаки в живот, больше всего желая по нему ударить. Мужики собрались вокруг него, чесали затылки, ходили, смотря под ноги, курили. Лида выла над сыном, женщины голосили, утирали носы кто платком, кто ладонью. Притихшие дети ходили под ногами, таращили глаза, шептались, показывали пальцем. Они впервые вывели из себя Петра Алексеевича. Хотелось наорать на них без какой-либо причины. Точнее, по самой страшной и стыдной причине: они все живы, а его сынок – нет! Врачи, менты. Много слов, протоколов, вопросов. А его тошнило. И если бы удалось ему тогда проблеваться, из его рта вытекла бы темная, холодная вода. Она проникла в него на всю жизнь.

Петр Алексеевич и Лида осиротели без сына. Жена тяжело перенесла, но терпела жизнь как могла. Она стала Петру Алексеевичу опорой, а не он ей. Даже слезы свои прятала, глотала их, и те скапливались водой. Они оба были наполнены ею до краев. Ни разу не упрекнула она мужа, не верила в его вину. А он не то что верил – чувствовал грех. Петр Алексеевич не мог простить себе того заката, который задержал его на пути к сыну. Сколько он простоял, разговаривая с мотоциклистом, сколько здоровался за руки с мужиками. Самое страшное было даже не это – родительское сердце ничего не почувствовало, не подсказало, что сыну нужна была помощь. Он стоял у пруда, когда его ребенок шел ко дну, прикрытый сомкнувшимися льдинами. Стоял у самого его тела и любовался вечером. Почему он не слышал крик сына, тот же должен был барахтаться, звать на помощь. То ли дети во дворе у Никитиных, то ли рев мотоцикла заглушили его.

С тех пор у Петра Алексеевича были только чужие дети, которых он одалживал у родителей, чтобы рассказать им о клетках, ядрах, цитоплазме, а потом отпустить по домам.

Пятно стояло у пруда. В другое время пришло оно и увидело крепкий лед, заваленный снегом. Пятно спустилось с берега на пруд, валенок предательски поехал. Оно упало, но лед держал крепко, не отдав его жадной воде. Совсем не так, как в тот теплый март. Пятно не шевелилось, просто лежало на пруду и вспоминало все, что произошло потом. Как оно – не оно, а Петр Алексеевич разучился звать гостей. Последний раз у него во дворе собирались все вместе на поминки по Ване. Не пропустил ни одного занятия в школе, хотя ему предлагали взять выходные, уйти на больничный. Он приходил вовремя, небритый и выцветший. Бубнил нужные слова, в которых не было правды и смысла, – так бывает, когда не думаешь, о чем говоришь. Не сын погиб в том пруду – они оба. Петр Алексеевич не мог бы точно сказать, чего именно лишился: руки, глаза, легких. Он просто обеднел, ополовинился. Рефреном всей жизни стало: не спас, не спас, не спас. Мог, но не спас. Был рядом – и не почувствовал беды. Плохой же ты отец. Когда вокруг шумела деревня, она заглушала внутренний зуд, потом все уехали. Осталась Лида – человек, ради которого он не сходил с ума. На старости лет нервы превратились в решето, он уже не мог заталкивать внутрь себя страхи, грехи и чувство вины. Они просачивались обратно. Ради Лиды Петр Алексеевич боролся, но когда ее не стало, отпустил контроль. Стыд и ненависть к себе переполнили его, вылились наружу темной, густой водой, которую он носил в себе столько лет. Эти чувства сожрали его, отравили все вокруг, сам дом. И тогда-то Петр Алексеевич захотел все забыть. Пусть больше никогда не звучат слова: не спас, не спас, не спас. От себя не уйдешь. Не помог, как тебя ни назови – Пятно или Петр Алексеевич, сыну, когда был ему нужен. Бросил в беде. И мучился этим всю жизнь, даже дольше – две жизни.

* * *

Насте оставалось только бежать, как это сделало Пятно. Но дом не отдаст ее. Она – сор, который не выносят из избы. Первую заповедь Настя помнила четко.

Решила, что проще выбить окно и вылезти наружу. Пятно больше не стояло за плечом, готовое схватить длинными пальцами и кинуть в подпол. А что сделал бы дом, захоти он ее остановить? Затрещал бы стенами и начал пугать звуками? Она пуганая – за это время не то что еще одну жизнь прожила, чуть не померла пару раз. А хуже, чем сейчас, уже быть не могло. Она взяла в ящике для приборов металлический молоток с зубчиками для отбивки мяса. Взвесила в руке – тяжелый. Сейчас? Или подождать еще? И если ждать, то как понять, что время пришло и надо бежать? Она выглянула наружу. У калитки стоял таз, снег снова заметал улицу, следов Пятна почти не было видно. Настя занесла молоток, замерла, чтобы успеть вдохнуть, и бахнула. На пол посыпалось стекло. Раздался веселый и острый звук, как эти самые осколки под ногами. Треугольники стекла крепко засели в раме: висели сверху, торчали снизу. Настя собиралась нанести второй удар, чтобы выбить их и расчистить себе дорогу, когда оконная рама схлопнулась, как челюсть голодного животного. Острые куски окна заскрежетали друг о друга. Рама смялась, дом перекорежило на одну сторону, потолок почти упал Насте на голову.

Она только сейчас осознала, что дом по-настоящему живой. Челюсть окна разомкнулась и схлопнулась еще раз, сократив расстояние до Насти, будто бы правда пытаясь укусить. На чердаке, куда она пролезла без спроса, загремело, будто кто-то бегал из угла в угол. Дом сходил с ума, а она сидела внутри него. Одно дело лишиться разума самой, другое – оказаться внутри того, кто спятил. У человека вряд ли когда-нибудь был такой опыт. Настя сдалась. Ей не победить. Она будет слушаться, будет выполнять команды, пока не станет тем, кем хочет увидеть ее дом. Она отбросила молоток подальше, будто вся причина была в нем, будто это молоток пытался ее подговорить и посоветовал разбить окно. Он заплясал по полу, и половица под ним задрожала, а потом встала на ребро, и молоток упал в темноту подвала. Настя услышала, как тот с глухим звуком приземлился на землю. Все половицы запрыгали. Настя упала на четвереньки, а пол все вертелся. Весь дом стал хищником, который хотел отхватить от нее кусок. Мебель ходила ходуном, табуретки попадали и дрыгались, будто бы у них случился эпилептический припадок. Упал стол, накренились тумбы. Настя взвизгивала, пыталась спасти пальцы на руках, колено, стопу, проваливавшуюся в половицы. А потолок становился ниже, сначала Настя думала, что ей только кажется, но потом ей и на четвереньках стало тесно, будто бы ее посадили в коробку. «Прости меня! Прости, пожалуйста! Я не буду больше!» – орала она. Все затихло, и пол перестал брыкаться. Настя услышала, как открылась входная дверь с улицы, а потом и вторая. Она оглянулась через плечо.

* * *

У Пятна теперь были длинные руки, такими он точно мог бы вытащить кого угодно из воды, но вокруг был только лед, и никто больше не нуждался в спасении. Он навсегда упустил шанс, и огромный рост, сила в плечах ему были не нужны. Как хорошо бы сбросить их с себя и оставить на берегу. Обратно Пятно шло под светом луны. Она крепко вмерзла в небо, на котором инеем искрился Млечный Путь. Сколько часов луна не двигалась с места? А может, прошло всего несколько минут, просто они показались такими тягучими. Вечер тянулся вечность. Справедливости ради, никакого другого времени, кроме вечности, здесь не было.

Пятно направилось к сыну – вот почему Петр Алексеевич не уехал из деревни, даже когда жену похоронили в городе: был привязан к этому месту навсегда. Чтобы попасть на заброшенное деревенское кладбище, нужно было вернуться: пройти мимо страшного дома, прямо до пересечения со Старым шоссе, и углубиться в рощу напротив. Вспоминалась могила, зажатая со всех сторон забором. Они с Лидой носили туда детские игрушки. Петр Алексеевич свободными вечерами стругал свистульки, лошадок, тарарушки. Отнесли туда же любимый Ванин самолетик, который Петр Алексеевич привез из города. Удивительная вещь: вся деревня младше четырнадцати лет завидовала. Однажды самолетик с могилы пропал: пацан взял у мертвого поиграться. Мать такое увидела – сразу в крик, игрушку отобрала, обещала уши надрать. Петр Алексеевич игрушку забрал, но покачал головой: не надо ругаться. В чем-то мальчишка был прав, живым безделки нужнее. И все-таки ничего этот ребенок не понимал. Он еще не хоронил. Самолетик от времени и дождей полинял и обтрепался, но идея полета в нем осталась. Петр Алексеевич каждый раз брал его в руку и размахивал по воздуху восьмеркой – так бы сделал Ваня. А раз он не мог, приходилось делать за него.

Новая пунктирная линия тянулась по снегу. Пятно сначала увидело припорошенный таз у калитки, потом все остальное. На кухне не хватало окна, дом будто втянул его в себя. Что-то случилось. Вспомнилась эта девчонка, барабанящая по стеклу. Оно ведь могло помочь Насте, но снова опоздало. Снова из-за него какое-то несчастье. Темная вода поднялась к горлу, как во время паводка. Пятно стояло в нерешительности. Оно свободно и может идти. Плен его закончился, память вернулась – когда, как не сейчас, увидеть сына и попросить у него прощения? Пятно посмотрело на полуслепой дом, сделало шаг в сторону от него. Ноги вели его на кладбище. Оно последовало за ними, но у самой дороги не выдержало, обернулось. Силой заставило себя вернуться.

Пятно обнаружило Настю, стоявшую на четвереньках и пытавшуюся найти под собой опору. Девушка повернула к Пятну растерянно-детское лицо.

– Слава богу! – сказал кто-то.

У калитки так и остался лежать забытый таз – единственное, что смогло покинуть деревянные стены.

Глава 13

Кровь

Потолок и пол на месте выбитого окна так и остались сомкнутыми, будто дом зажмурил один глаз. В месте прищура было не встать, приходилось ползком собирать осколки. Разбитые стекла позвякивали, пытались ужалить палец, ладонь или колено. Раковина, стол, приставная лестница для чердака – все было опрокинуто и немного пожевано.

Пятно с Настей работали рядом, иногда задевая друг друга локтями. Оба стирали из общей памяти случившееся за день. Так ученик, сбитый на пол перед всем классом, скорее становится на ноги, отряхивается, делает вид, что ничего не произошло, и смотрит на окружающих с просьбой: давайте притворимся, а? В доме их было двое, и они были заодно. Пятно с каждым новым осколком в руке забывало побег – трусливый и подлый. Это он виноват в произошедшем. Было мерзко оставить ее здесь расплачиваться за свои грехи. Но Пятну было проще – оно все-таки вернулось. Настя собирала больше осколков, но забвение приходило медленней, не как спасительное избавление от мыслей, а как тяжелое, гриппозное состояние. Страх она чувствовала давно и не стыдилась – кто бы на ее месте не испугался? Но и трусихой себя не считала. Трус – он робкий, раскисший, как мокрая глина под сапогом. Она же все еще была деятельна и решительна. Настя хотела забыть рабское внутри себя. С какой готовностью, даже радостью, она упала на колени. Наконец-то сдаться, не спасать себя, а довериться кому-то сильнее и злее. Следовать правилам и не спрашивать ни о чем, забыть о справедливости, точнее, переиначить ее смысл. По-другому прочесть себя и мир вокруг, чужими глазами, глазами сильного. И в этом чувствовать безопасность.

Как рабское оказалось в Насте? Зараза поразила ее извне или она всегда пряталась внутри? Кто-то другой на ее месте поступил бы иначе? Она вспоминала любимых, тех, на кого хотела быть похожей: мама бы сломалась, а папа, а Катя? Они через такое не проходили. Есть ли у них право осуждать Настю? Да они и не осуждают. Скорее всего, никто об этом не узнает, кроме них троих: ее, дома и Пятна. А Пятно все понимает, само такое же – теперь Настя это видит. У этих двоих по прошествии нескольких недель нашлось столько общего – жуть.

Хотелось не знать о себе лишнего. Настя искренне винила молоток, попавшийся ей под руку. Хотя дело-то было не так, она специально полезла за ним в ящик. Ох, замолчи, не путай Настины мысли.

Когда разобрались с кухней, Пятно отослало ее топить печь. Настя сбежала вниз с чужих глаз долой – не со своих, от себя не скроешься даже в подвальной тьме. Не отметила еще один день на стене – не было его, и все. Ничего не было. Стереть из календаря – такая власть у Насти была, и она ею воспользовалась. Правда не всегда лечит человека, иногда именно она ранит. Только закидывая щепки в огонь, увидела, но не почувствовала, что ладони были в тонких полосках крови. А в подушечке – между большим и указательным пальцами – Настя в детстве называла это место ладошечной пяткой – застряли стеклянные иголочки. Она доставала их, как занозы, взяв с двух сторон ногтями, под которые забилась грязь.

Давно не смотрела на руки не как на инструмент вроде веника или совка, а тут заметила. Стала чистить, как в детстве после прогулок во дворе, – одним ногтем подчищала под всеми, а потом доставала из-под него всю грязь.

Если провести по шее, то скатывались черные полоски. Настя не мылась нормально, только поливалась из ковша – на такие частности, как чистая шея, не хватало ни воды, ни терпения. Может, такая жизнь сделала из нее какого-то другого, незнакомого, человека? Ходить в туалет, согнувшись над ведром, подтираться старой тряпкой, которую сама же руками стирает хозяйственным мылом. Долго ли человеку вернуться в крепостное, феодальное, доисторическое, обезьянье свое состояние? К себе старалась не принюхиваться: запах пота, много всякого намешано на коже. Такое людям не рассказывают.

Многое из того, что она пережила, не рассказывают – неприлично. А жить так прилично? Нет, не она виновата, рабство это в нее проникло снаружи, с грязью через кожу, поры, все глубже в самую середку – и оттуда в голову, в мысли. Вот почему она испытывала желание помыться после стояния на коленях. Все это было грязно, похуже катышков на шее, которые не так просто, но можно было смыть. Шея очистится, но нет такой воды, которая бы стерла прошлое человека.

Банки на стеллаже звякнули по-церковному колокольно. Хромое Пятно снова не справилось с лестницей. Оно нашло электрическую лампочку, обвило цоколь длинными пальцами. Та замерцала цыплячье-желтым – ни солнце, ни какой другой источник освещения не давали такого ненастоящего цвета. Только свеча была такой же теплой. И все-таки в этом доме не было ничего чудесней этой лампочки. Даже Пятно, благодаря которому она светилась, было обычным. Стеклянная колба, нить накаливания, электроды – самый скучный предмет из обычной жизни, в которой все было нормально. Незаметный там и совершенно непредставимый, необъяснимый, волшебный – здесь.

Пятно поползло на четвереньках к Насте.

– Знаешь русские пословицы?

После чтения дневника у Пятна словно развязался язык. Оно стало говорить не только тремя заученными фразами.

– Не выноси сор из избы, – сказала быстрее, чем рот открыла.

– А еще?

– Нет дыма без огня.

– Ага. Еще такая: и у стен есть уши.

Пятно подползло к поленнице, собранной ровно, полено к полену. Рукой сгребло бревна на пол и стало складывать заново. Настя научилась не удивляться – значит, так надо.

Пятно вернулось, хотя у него не было ни одной причины поступить правильно. Она бы не возвратилась за ним, будь у нее возможность сбежать. Честный ответ не делал ее хорошим человеком.

А несколько дней назад она хотела убить Пятно, хорошо, что этого не сделала, иначе бы осталась с домом наедине.

Настя подожгла прутик из веника, подняла перед глазами его с искоркой на конце и помотала вправо-влево. Было похоже на падающую звезду. Раньше бы Настя загадала на уровне порыва, неоформившейся мысли – выбраться отсюда. Но теперь замешкалась: а такая ли она хорошая, чтобы проситься обратно к людям?

– Расскажу тебе быличку народную, – заговорило Пятно неожиданно. – Ее мне бабка рассказывала, ей ее бабка, а той тоже кто-нибудь рассказал, иначе бы откуда она узнала. Не придумано ничего, только если самим народом, а что трое или пятеро вместе сказали – то уже правда, и спорить с ней глупо.

Пятно замолчало, Настя не шевелилась, трещал огонь в печи. Посидели.

– Была деревня. Дома в рядок стояли, и напротив был рядок, аккурат улица. Была да вышла. Пришел ее срок, значит. Опустели избы, крыши прогнулись, как позвоночник старой, тяжелой кобылы. От холода полопались батареи…

– Батареи?

– Ты слушай лучше. На порогах не гости стояли, а сорняки росли. На крышах размахивали ветвями деревья. В огородах на смену урожайным огурцам, кабачкам пришел пустой, горький бурьян.

Не только дома разрушались в одиночестве. Люди прогибались под весом прошлого и ломались, что те крыши. В деревне жил человек, который давно утонул в своем горе. Задолго до своей смерти. Он хоть и был знаком со всеми, но никто его не знал, даже жена. Он провел в темноте многие годы. А когда остался один и прятаться больше было не за кем, темнота отравила его: текла по жилам, пульсировала в сердце, переливалась в желудке. Почему у всех счастье? А он, проклятый богом, живет свою жизнь бобылем… Жену и ту забрали. Сам виноват, все понимает, но разве можно так с человеком? Он хотел забыть, выкинуть из головы все, что жглось и мучило, проснуться не собой. И вот однажды это произошло – тьма вышла наружу. Но ей нужно было куда-то деться. Она вселилось в ближайшее, что нашла, в стену дома, потом захватила его весь, сделала своим телом. Она заперла человека внутри себя, как раньше сама была заперта в нем. Ты слушаешь?

– Да.

– Нужен был человек – заботиться о доме и живущей в нем темноте. Не давать им сгинуть, как всему остальному в той деревне. Не избавился старик от своей тьмы – она съела его. Дом закрылся изнутри и никого не выпускал. Когда человек перестал быть собой, как и мечтал, забыл мучившие его вопросы, дом начал выпускать его наружу. Потому что человек, лишенный воли, был не более чем стена или стул. Тьма не боялась потерять его: вещи не уходят.

Настя поднесла порезанные ладони к огню. На колене набухал синяк – не видела, но чувствовала. В драке с домом она проиграла. Хотелось скрестить руки, взять себя ладонями за плечи и покачаться вперед-назад, как на лошадке в детстве.

Тишина провоцировала ее нарушить.

– Почему вы вернулись?

Пятно собирало поленницу из разбросанных им же самим по земле дров. Спиной закрывалось от Настиных глаз.

– Старый долг некому было отдать.

Пятно повернулось и протянуло Насте нелепый детский рисунок. Один маленький круг, под ним большой овал с палками по бокам и снизу – это человек. Внутри большого овала второй тоже с палками и кругом сверху, но поменьше. Человек проглотил человека? Мама с ребенком? Настя решила, что Пятно нашло рисунок сына и теперь делится.

– Очень красиво.

– Это шанс.

– В смысле?

– Посмотри.

Пятно энергично протянуло руку еще ближе к Насте, будто от этого рисунок должен стать понятнее. С таким же успехом люди начинают говорить громко на незнакомом языке, будто бы ты не понимаешь, потому что не расслышала, а не потому, что во всех этих звуках для тебя нет никакого смысла. Настя посмотрела еще раз. Неумелой рукой был нарисован один человек, внутри у него другой. Нетвердый почерк, огромные фигуры. Она уже видела это в зеленой тетради. Под конец Петр Алексеевич не смог вести дневник, на странице помещалось два-три символа, потому что длинные пальцы мешали ему обращаться с карандашом.

Перед ней не детский рисунок, это Пятно нарисовало план побега. Фигура поменьше – это Настя.

– Сожрешь?

Пятно погрозило кулаком – не говори лишнего, не давай повода. И коснулось живота – там все поместится. «А кто сказал, что я выберусь оттуда живой», – хотела спросить Настя. Пятно считало вопрос и пожало плечами. Никто. Сказки бывают разные, и концовки у них тоже. Знаешь, чем заканчивалась история про Крошечку-Хаврошечку, девочку, которую во всем свете любила только корова, и ту злая мачеха решила зарезать? «А ты, красная девица, моего мяса не ешь, а косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их схорони и никогда меня не забывай: каждое утро косточки водою поливай». Счастье на чужих костях построилось. История о сестрице Аленушке и братце Иванушке еще страшнее. Аленушку злая ведьма утопила. И лежала Аленушка под водой, с братцем разговаривала:

– Тяжел камень на дно тянет, Шелкова трава ноги спутала, Желты пески на груди легли.

Андерсена сразу к черту. Написал тоску про девочку со спичками. А было ли хорошо, было ли легко хоть кому-нибудь? Что с нами всеми делается? Вот еще одна страшная сказка пишется на Настиных глазах. Никогда не понятно, жертва ты, чьи косточки закопают в саду, или та единственная, которая замуж выйдет за купца-молодца – человека сильного, богатого, кудрявого и, хотелось бы, с хорошим характером. Кем обернется Пятно – другом или врагом?

– А дальше что?

Пятно уползло наверх, не ответив на вопрос. На земляном полу остались несколько раскиданных поленьев – никогда не было такого беспорядка в доме. Настя сидела в подполе, не хотела подниматься наверх. Боялась и Пятна, и себя. В этом проклятом доме она узнала много лишнего, столкнулась с новым человеком, живущим в ее теле. Это он брался за нож, он валялся в ногах и просил не наказывать Настю.

Она пришла в комнату, задула свечу. Со всех сторон ее обступила темнота. Лежала с открытыми глазами и ничего не видела, кроме черного цвета. В животе у чудовища наверняка еще темней. Вспомнилась сказка про Гензель и Гретель. Старуха хотела зажарить ребенка и для этого его откармливала. «А мое Пятно готово съесть меня сырой, без готовки», – думала Настя. Оно убеждает, что по-другому дом не выпустит. Никто не сможет выйти за порог, пока не потеряет личность, не оставит в этих стенах память и себя самого. Не выноси из избы.

«Ты останешься одна, я просто уйду», – написало Пятно гигантскими буквами на листе бумаги. Записка лежала на кухонном столе. Настя все утро пыталась избегать Пятна, и, кажется, оно тоже избегало ее. У нее не было решения, в голове тикали часы или секундомер: как ни представь себе отсчет времени, это мешало думать. Да и как можно выбрать из двух зол, если не знаешь, какое меньшее. Быть проглоченной и сгинуть сразу (с небольшой надеждой на то, что тебя все-таки выплюнут на свет божий) или исчезать в этих стенах мучительно, долго, безысходно и обратиться к концу жизни в мебель. Нет правильного ответа. Можно только предположить, какой способ твоего убийства окажется лучше, и выбрать его.

Настя старалась дышать размеренно, чтобы не торопить время. Замерзшая на морозе и замершая вечность, которая и была главной приметой места, оттаяла и потекла. Солнце могло не двигаться с одной точки десятками часов, а тут покатилось по небу, как катится случайно оброненная на пол вещь – стремительно, с глаз долой.

Днем Настя полезла в подвал, Пятно за ней. Оно шепотом, перекладывая поленья одно на другое, предложило приготовить отвар, от которого Настя уснет.

– Даже не заметишь, как я тебя проглочу.

Зачем ему это? Почему оно уговаривало столь настойчиво? В интернете давно ходила шутка про «причинить радость и нанести счастье». Ощущение, что именно это с ней сейчас и делали. Настя позвонками чувствовала воздух в подполе, пусть это и невозможно. Все ощущения обострились до предела. Пятно висело тучей, давило, ждало ответа. Была не была. Страшнее жизни, которую она ведет, мало что могло быть. Сумасшествие – довериться чудовищу, просто потому что прочла одну дурацкую тетрадь да еще послушала сказочку про деда-заложника. Настя взяла клочок бумаги у печи, нашла под ногами уголек и написала всего одно слово. Отдала его Пятну. Чудовище прочитало, порвало записку на куски и забросило себе в рот. Туда же скоро отправится и Настя.

Решили, что вечером Настя спустится в подвал к печи, Пятно пойдет за ней. Там все и случится. Потому что подпол – единственное место, где у дома ослаблен контроль, там он слеп и почти глух. Чтобы не рисковать, Пятно принесет подушки и какие-то тряпки – это кукла, которая должна заменить Настю на посту у печи. Если бы дом понял, что они хотят сделать, он бы их уничтожил.

Время запульсировало со скоростью ударов сердца, сто – сто двадцать в минуту. В руках ничего не держалось – падало под ноги с грохотом. Настя жила оставшиеся часы глазами – разглядывала стены; припухлые ладони, линии и порезы на них; зиму за окном; солнце; скол на столе; ржавчину на умывальнике. Хотелось все запомнить, отфотографировать в памяти самое простое и осточертевшее, даже ненавистные выметенные до гладкости полы, чтобы во тьме смотреть на эти картинки, сохранившиеся под веками, и не сойти с ума.

Пришло время спускаться по лестнице, всего пять ступенек. Беспокойство крутилось у Насти в животе, как барабан стиральной машины на режиме отжима. Казалось, что кишки, печень и легкие перемешались. Может, так даже лучше, будет не так больно лежать грузом на дне чьего-то желудка. Просто какой-то Иона во чреве кита. Но тот верил в Бога, а Настя…

Пятно шло следом с куклой в черных, паучьих пальцах. Вдвоем запихали две рыхлые от старости подушки и одеяло в покрывало, завернули колбасой и посадили у печки. Долго пристраивали куклу на стул, чтобы та не свалилась на пол – так ли это было важно? Настя делала это бережно, как будто имела дело с живым человеком. Может, потому, что это была «она» и теперь всю свою невыраженную и нерастраченную тревогу обратила в заботу об этом коконе. Смотрела на «себя» со стороны, и ей казалось, что она такой же разваливающийся сверток с тряпками.

Пятно отошло в сторону, стало за спиной и немного смешалось с окружающей темнотой. Когда Настя обернулась, оно держало в правой руке кухонный нож, тот самый, с которым его познакомила Настя. Она пискнула, дернулась. Пятно крепко схватило ее за руку. Нет, уж лучше плен в доме, чем быть зарезанной вот так. Смерть когда-то потом всегда лучше смерти в эту секунду.

– Прости, – сказало Пятно и потянуло ее руку на себя.

Лезвие, холодное и острое, коснулось ладони, оставило красную полосу. Разрез по диагонали, чуть выше линии жизни. Пятно развернуло Настину ладонь и приложило ее в кукле в нескольких местах, дав ткани пропитаться кровью. Настя уже не сопротивляюсь – не осталось сил.

– Так надо, – сказало Пятно. – Так надо.

Чтобы дом принял оставленную в подвале куклу за Настю. Можно было бы и предупредить. Подмывало отказаться от плана, но она была в прямом смысле слова прижата к стенке – не вывернешься и не убежишь. Пятно посадило ее на пол в позу эмбриона, велело зажмуриться. Она послушалась. Почувствовала лишь запах сырости, как в не самом новом гостиничном душе после мытья. А когда разомкнула веки, вокруг было темно, хоть глаз выколи, и влажно.

Глава 14

Чрево

Веяло землей. Настя лежала, как в колыбели, – тихо и покойно. Все кончилось, бояться больше было нечего, осталось только свернуться калачиком и ждать. Как мертвецы лежат себе ровнехонько до Страшного суда. Почему опять что-то страшное должно быть впереди?

Тесно и уютно, больше ничего не чувствовалось. И не хотелось ничего. А снаружи боязно-боязно, а тут хорошо-хорошо, а снаружи дом трещал-трещал, а тут мир-тишина, а снаружи Пятно по подвалу ползло, а внутри Настя комочком свернулась. И глаза закрыла – чтобы видеть в темноте, не обязательно их открывать, Настя и так все ведала. Гасла то одна половина ее тела, то другая. Глаза, руки, пальцы на ногах перемешались, будто на картинах кубистов. Неважно, в каком порядке человек собран, главное, чтобы все было при нем: два уха, две ноздри, две ноги и другое по надобности.

Настя чувствовала боль в хромой ноге Пятна, каждый шаг его отзывался нытьем в собственном колене. Граница между ними стала тонкая и проницаемая, будто бы они теперь не двое, а одно. Она слышала его ушами, ощущала неровность земляного пола его ладонями и голенями, билась о балки их общей головой. Знала все, что чувствовало Пятно, только мысли были от нее сокрыты. И красные глаза не делились увиденным. Может, и хорошо, что она не узнает, как оно видит мир. Настя училась жить во тьме. Как он там рассказывал ей байку? Тьма заперла человека внутри себя. История повторяется.

Прошло минут пятнадцать, Пятно все еще ползло по подвалу в сторону выхода. Видимо, Настя – тяжелая ноша. Оказавшись у лестницы, Пятно подтянулось руками, встало неуклюже, задевая большим животом все вокруг. Настю перевернуло – спиной, пятками и головой она сосчитала ступеньки, которые предстояло пройти. Ее перевалило на правую сторону, следом накренилось Пятно. Ноша перевешивала, чтобы устоять, оно схватилось за стеллаж с банками, потащило его на себя. Звякнуло, разбилось. Носом Пятна Настя уловила: упало что-то соленое – то ли огурцы, то ли квашеная капуста, то ли патиссоны. Она не видела, но пальцами рук чувствовала холодную поверхность металлической стойки, за которую держалось Пятно. Вспомнила стену, на которой оставляла зарубки, и почувствовала тоску оттого, что не успела попрощаться. Та долгое время была ее единственным союзником в доме. Хотелось отдать ей что-то, хотя бы пристальный взгляд на прощание, который бы ничего не изменил, не добавил, а просто встал точкой в конце. В отношениях с кем бы то ни было нужны точки: с подвальной стеной, с Витей, с умершими родителями. Все написанные истории заканчиваются не последним словом, а точкой. Иногда вопросом, у особо нервных – восклицанием или многоточием. Но не словом.

Пятно силилось поднять ногу достаточно высоко, чтобы поставить ее на крутую лестницу. Кажется, пока они с Настей забрались на первую ступень, прошло еще минут пятнадцать. Может, больше или меньше, потому что Настя опиралась на свое восприятие времени, а не на само время. Могильные покой и умиротворение сменились в ней суетливостью, нервозностью жизни. Ведь пока человек жив, он обязательно о чем-нибудь да беспокоится. Не прокисло ли молоко в холодильнике, не забыла ли выпить таблетку, а квартиру закрыла ли на ключ, куда положила телефон, не украли ли деньги из карманов, не оставила ли в магазине карту. У Насти был повод для беспокойства, и это умножало ее тревожность в разы.

Как быстро дом поймет, что его дурачат? И как накажет на этот раз? Мысли забрали Настино спокойствие, она заворочалась, живот вместе с ней поплыл в сторону, потянул за собой Пятно. Оно положило сверху ладонь и постучало пальцами – не шали. Настя затихла, а ее сомнения – нет. Так они не выберутся на улицу до заката, а ночью никуда не уедешь. На километры вокруг только поля и снег, сосны и сычи, как бы не околеть за долгие часы на морозе. Куда им идти? Скоро огонь в печи погаснет. На земляном полу валялись осколки и вытекший рассол, настырно выпячивающий запахи чего-то кислого и укропа. Никто не прибежал убирать, никто не докинул поленьев в огонь. Долго ли дому понять это. Настя мысленно торопила Пятно. Весь путь из подвала к порогу занимал полминуты. Шевелиться ей было нельзя, поэтому Настя только втянула воздух в легкие и энергично вытолкала его обратно. И Пятно открыло рот, чтобы выпустить этот выдох наружу.

Прошло еще пятнадцать субъективных минут. Кажется, они вдвоем почти выбрались из подвала. Пятно расставило руки над люком и попробовало затянуть себя в дом. Настя сжала в ладони маленький гвоздь, которым все дни рисовала засечки на стене, – необъяснимый сувенир, который захотелось забрать с собой. Пятно вдруг подломилось в хромой ноге и, когда уже наполовину высунулось в люк, рухнуло в темноту подвала. Длинные руки, стоявшие распорками, не выдержали веса двоих. Настя почувствовала ободранные плечи и предплечья Пятна и ушибленную спину. Они оба ойкнули от страха и боли, затаились. Дом молчал. Путь пришлось начинать почти сначала.

Пятно с трудом встало, Настю еще раз перекрутило. Она потерялась в пространстве, снова путая верх и низ, право и лево. Пятно шепотом сказало Насте прямо в голову: «Я не могу». Настя крикнула изнутри: «Надо!»

Сердце билось, и его стук казался невыносимым, отдавал в виски, гудел в ушах. Настя бесилась, пока не поняла, что это был ее способ отслеживать время. Она считала удары. На пяти тысячах трехстах сорока пяти – семи, шести? – она сбилась. Наконец Пятно подтянулось на руках и втащило себя в коридор. Еще несколько метров до двери. Дом начал трещать стенами – плохой знак. Огонь в печи, наверное, погас. Пятно шло медленно и тяжело, дотянувшись до стены, завалилось на нее весом, стараясь разделить с ней ношу. А дом трещал все громче, будто готов в любой момент напасть. Кажется, что потолок стал еще ниже и Пятно бьется о него головой. Настя почувствовала это затылком. Если все будет хорошо и она выживет, у нее останется шишка.

Пятно так и не добралось до двери. Невозможная протяженность времени – оно тянулось, как липкая смола. Лента для мух под потолком, и Настя попалась в нее. Она чувствовала, как затекли руки, ноги и даже шея оттого, что она запрещала себе шевелиться, пока Пятно забиралось по лестнице. Сейчас захотелось перевернуться, поменять позу хотя бы чуть-чуть. Она сделала аккуратное, едва заметное движение, и Пятно упало на колени, не в силах больше ее нести. Оно снова обратилось прямо в Настину голову: «Я не могу!» Она прошептала: «Пожалуйста!» Взрослый человек – тяжелый груз.

Она снова считала биение сердца. Было уже больше тысячи ударов, когда наконец-то раздался стук, и Настя ощутила на своих костяшках слабые удары о деревянную дверь. Она замерла и ее пульс, кажется, тоже. Дверь не отворялась. Пятно тяжело, по-беременному, нагнулось, Настя услышала, как зазвенело ведро для отходов в длинных пальцах с острыми ногтями. С ним в руках Пятно постучалось еще раз. Звук слабый, больной. Послышался скрип петель – дом все-таки выпускает их!

Впереди еще одна дверь. Ведро с резким кастрюльным звуком упало на пол. Вслед за ним на колени бухнулось Пятно. «Не могу!» – ноет оно внутрь себя. «Последний шаг! – настаивает Настя. – Вот же она, свобода!» Неизвестно, сколько ударов сердца прошло в этот раз, Настя не смогла считать, она забыла все, когда раздался стук в дверь. Тихий, совсем чахлый. Пятно пыталось удержать равновесие на четвереньках. Дверь не открылась. Пятно протянуло руку, перенеся вес на три другие точки опоры, и постучало еще раз, собрав в кулаке все силы. Звук получился почти убедительным. Послышался скрип петель.

Настя улыбалась в кромешной тьме. Они сделали это. Ну же, вставай, еще пара шагов – и они на свободе. Вставай! Но Пятно совсем обессилело, оно не двигалось, только раскачивалось на месте. Сейчас дом передумает и закроет дверь. Пятно пыталось переползти порог на четвереньках. Настя, спрятанная во чреве, волочилась по полу. Вдруг петли снова скрипнули – это дверь пошла обратно. Дом заточит их в момент, когда они почти сбежали. Второго шанса удрать не будет. Настя начала биться в животе. Пятно, слабо сопротивляясь, выплюнуло ее на порог. Настя оказалась на свежем воздухе, на морозе – так выглядит свобода. Она лежала на пороге, закрывающаяся дверь шла на нее. В последний момент Настя схватила ее рукой, дверь затрепыхалась, будто живая, сильная рыба. Не осталось сомнений – дом все понял. Надо было бежать.

Настя уперлась боком в дверь, одновременно пытаясь вытащить Пятно во двор. Либо оно было в обмороке (бывает ли он у чудовищ?), либо силы совсем оставили его. Проглотить живого человека – непростая задача. Вернуть его обратно целым и невредимым – наверное, еще сложней. Пятно пыталось ползти, но лишь едва двигалось к выходу. Дверь давила все сильней, как будто с каждым мигом набирала вес. Казалось, она уже не деревянная, а металлическая, как в хранилище банка, способная расплющить. Отворилась другая дверь, ведущая в дом, и Пятно начало засасывать назад. С хлюпающим звуком дом втягивал его и саму Настю обратно, будто хотел выпить их. Пятно цеплялось длинными пальцами, оставляло глубокие царапины на деревянных половицах, но постепенно сдавалось. Все его силы ушли на то, чтобы вынести Настю. Его ноги уже затянуло обратно. Пятно смотрело снизу красными глазами. В них было что-то новое – просьба или страх. Оно потянуло к ней руку. Дверь давила все сильней. Настя сделала одно маленькое движение. Крошечный шаг в сторону. Дверь, не натыкаясь больше на препятствие, захлопнулась. Она осталась снаружи, а Пятно – внутри.

Настя постояла несколько секунд, ничего не видя и не слыша, а потом побежала что есть силы за калитку, мимо заброшенных домов, в поле, где сугробы по колено, ближе к роще. Она не останавливалась отдышаться, ни разу не оглянулась. Почти час неслась так, как не бегала ни на физкультуре, ни за Витей, когда он начал ей изменять. Как никогда в жизни. Солнце садилось, надежды поймать машину было все меньше, и это заставляло торопиться. Нужно было успеть добраться до Старого шоссе. Слава богу, ветра не было, и по сравнению с роковой ночью, когда она шла к дому, потеплело. Было не больше пяти градусов мороза.

Насте не было холодно. Ей даже было жарко. Она обливалась потом, месила снег и упорно шла вперед. На обочине увидела завязшую в снегу Катину колымагу. Машину по крышу занесло. Проковыляла мимо, выползла почти на четвереньках на дорогу и встала. Ни одной машины не было видно. Настя остановилась и наконец почувствовала холодок, пробирающийся под одежду. Не обратиться бы в снежную бабу, пока ее найдут. И только она собралась бросить на ветер недобрые слова, как мерно зажужжал звук двигателя. Автомобиль еще не показался из-за поворота, но явно приближался. Настя отбежала чуть дальше, чтобы дать водителю возможность увидеть себя и затормозить, начала размахивать руками и кричать. Из-за поворота боком вышла «Нива». Водитель вдарил по тормозам, чуть-чуть не доехал до Насти, занявшей собой почти всю дорогу и медленно отходившей спиной назад, покраснел лицом и гаркнул:

– Дура-на!

– Авария! Я попала в аварию. Довезите до города.

За рулем оказался дед в дурацкой меховой шапке, поеденной то ли молью, то ли самим временем. Дед смотрел на нее, морща лоб и цыкая языком. Настя опустила взгляд и тоже посмотрела на себя – порванный, испачканный в саже и еще в чем-то пуховик. Она бы тоже на месте водителя была недовольна. Дед слюняво причмокивал и хмыкал:

– А тачка-на где-на? Какая авария-на?

Настя ткнула пальцем в большой сугроб, под которым угадывались очертания машины.

– Эта херовина-на тут уже-на неделю-на стоит-на. Или две-на. Ты что тут-на две недели-на сидишь под елками-на?

– Довезите до города, пожалуйста. Я сейчас в обморок упаду.

Дед пустил Настю в машину, но сесть разрешил только на заднее сиденье, после того как он расстелил там газетку, которую выудил из бардачка. Господи, через каждое слово говорит «на», а газетку стелет, как культурный. Настя плюхнулась и уставилась в окно. Деревья, елки, сугробы – все мелькало и исчезало из вида, осталось за спиной. За то время, что она бежала, шла, толкалась на шоссе, Настя ни разу не оглянулась назад.

Дед пялился в зеркало заднего вида:

– Ты вся трясешься.

Странно, Настя этого не заметила. Ей казалось, что она совершенно спокойна. Все хорошо, правда. Она наконец свободна.

– Замерзла просто.

Глава 15

Снегирь

И вот я иду обратно. Меня тащит то же, что заставило вернуться Пятно, – чувство вины. Иногда оно похуже страха. Пятно, тогда еще Петр Алексеевич, не знал, во что превратится его жизнь и чем станет он сам, что сделает с ним внутренняя тьма. А я знаю и не хочу такой судьбы. Не важно, какие четыре стены – те деревянные ли, в моей ли квартире или в другом городе, даже на другом континенте, – спятить можно в любой коробке. Что, если это моя тьма проступает через порез на руке, а никакое не проклятье дома? Сраные вопросы. Что за привычка скулить и нудеть? Заткнись уже и толкай себя вперед – себя, тугой пакет и канистру с бензином.

Деревня за этот час, что я ковыряю ногами рыхлый весенний снег, ничуть ко мне не приблизилась. Боже, сколько же еще идти и как я устала от относительности всего, в этом случае – пространства! Хочу, чтобы деревня не была приклеена к горизонту, а двигалась мне навстречу. Между нами всего-то километра полтора, только неизвестно, сколько уйдет времени, чтобы их пройти: час или вся жизнь. Гиблое место. Остается только надеяться, чтобы все случилось, как я рассчитала. Главное, чтобы Пятно не пострадало. Приду к дому, остановлюсь за калиткой, чтобы меня не было видно, и подам знак. За обломками забора растет калина. Потрясу ее, как договорились. Если оно заметит, то поправит занавеску. Перекладываю канистру и пакет из руки в руку и дальше по-муравьиному ползу к цели. Оно не ответило на второй звонок, поэтому я волнуюсь. Над нужным мне домом едва заметен белый дымок, который обманул меня и сломал жизнь. Скоро белый дым станет черным.

Когда занавеска дернется, я выжду минут пять или, лучше, семь, чтобы оно наверняка успело спрятаться, а потом зайду за калитку. Та скрипнет, сообщит о моем приходе, и тогда действовать придется быстро. Прикидываю, с какой стороны поджигать: можно облить угол дома, порог, разбить окно и залить немного на кухню – должно схватиться.

Я же живой человек из плоти, крови, недосыпа, страха, слез, нервов. Пока чувствую только руки, их оттягивают канистра и пакет. Перекладываю их из левой в правую и обратно. Руки оттягивает. Скоро будут такие же длинные, как у… Почему из всех людей именно я попала в эту ситуацию? Ну почему? Катя бы не оказалась на моем месте. Витя бы тоже. Нет, никто. Ни школьные знакомые, ни приятели из шараги не смогли бы жить хуже и глупее, чем я. Бог, если ты есть, что ты про нас думаешь? Чего ты хочешь, в конце концов, от меня? Я столько в жизни не грешила, чтобы это все… Опять загундела. Сколько я продержалась, минут пять, не больше? Да как тут не гундеть при такой-то жизни, Господи?

Останавливаюсь, сил нет тащить канистру, пакет, а нужно еще и себя. Тяжело. Сердце бьется везде и сразу: в горле, ушах, голове. Бессонница, моя старая и, за давностью, лучшая подруга, дает о себе знать. К горлу подступает тошнота, в глазах темнеет – я кончусь раньше, чем эта история. Валюсь в снег, чтобы немного прийти в себя. Кружится голова, приходится брать ее за виски руками, но это не помогает. Можно, не я и не в одиночестве буду нести эту канистру к дому? Ложусь на снег в позу эмбриона – недавно так же лежала на полу подвала, пока темнота не проглотила меня. Сердце сбавляет обороты, ко мне возвращаются слух и зрение. Голову больше не надо держать руками. Если пришла в себя, вставай и иди. Куда? Прикладываю все силы, но у меня получается только сесть. Впервые за эти дни тянет спать. Снег, как белые простыни, манит. Тяжелеют веки и ум. Глаза открыты только потому, что я не даю им захлопнуться – на это уходят все силы. Наверное, так же хреново чувствовало себя Пятно, когда лежало, растянувшись между двумя дверьми. Долго ли, коротко ли, я сдаюсь, точнее, иду на уступку и закрываю глаза – пусть отдохнут. Под веками расползаются цветные пятна, большая фиолетовая лилия, обложка букваря с мальчиком и девочкой, стоящими рядом с гигантской красной буквой А, физиономия Саввы щерится, только во рту у него не хватает зубов. Вздрагиваю оттого, что роняю голову. Она бы свалилась мне на колени или, чего доброго, вообще укатилась в сугроб, если бы не шея, которая соединяет голову с телом. А так я только просыпаюсь от ощущения падения, будто бы меня вытолкали из самолета, а на самом деле всего лишь клюнула чуть-чуть носом. Подбираюсь и снова смотрю картинки под веками, они разноцветные и теплые, как солнце, хочется притиснуться к ним поближе, чтобы согреться. Центральный парк, куда мы ходили с родителями в детстве. Главная аллея, крутятся аттракционы, катамараны, как всегда, не работают, поэтому на пруду крякают непуганые утки. Судя по тому, что все вокруг в два раза выше меня, мне лет семь или девять. Почему-то я уверена, что именно нечетное число, с четными у меня не складывается. В четные свои годы я потеряла родителей, брак и попала в эту треклятущую историю, из которой никак не выберусь. Дурацкие цифры. Я в парке одна, без родителей. Чувствую беспокойство, хочется взяться за руку, срастись с кем-то большим. Вместо этого просто стою посреди аллеи, мимо проходят люди, некоторые – сквозь меня. Пищу им тонким детском голосом: «Осторожней!» Передо мной вырастает, как дерево из почвы, Витя. Он взрослый, в отличие от меня, можно сказать, вчерашний. Я так ему рада – единственное знакомое лицо в этом месте. Он нагибается ко мне, подхватывает и сажает себе на плечо – как одиннадцатиклассник первоклассницу в бантиках во время первого звонка. Или последнего, уже забыла, как все устроено в школе. У меня оказывается колокольчик, который бьется в руке без какого-либо моего участия, как живой. Только почему-то вместо звона играет песня группы «Руки вверх»: «Крошка моя, я по тебе скучаю, я от тебя письма не получаю!» Витя снимает меня с плеча и пересаживает на согнутую руку, как попугайчика. Кажется, я ничего не вешу, ему совсем не тяжело. Он улыбается широко-широко и остро, как Чеширский Кот, – полумесяц во рту. Говорит: «Настя, нам нужно поговорить. Мы разводимся, пойми». Бью ему колокольчиком по морде. Из полумесяца выпадает один зуб, Витя падает, а я зависаю в воздухе. Шипит злобно: «Дура! Проснись, проснись, дура!» Всхлипываю, будто только что всплыла со дна озера и мне не хватает воздуха. Дышу резко и жадно. В глазах еще стоит пелена сна, но и она уходит, как вода. Я вынырнула, не сгинула. Задница, правда, замерзла, копчиком чувствую мороз. Будет теперь цистит, надо купить таблетки. Если я до него доживу, разумеется. Нашла из-за чего переживать, смешно. Есть другие вещи для раздумий, но о них я почему-то предпочитаю не вспоминать. Не рассуждать, куда и зачем иду и что будет там. План, который я составила, не безупречный. Каков шанс, что Пятно не сгорит вместе со всем домом? Оно согласилось со мной – если слабое, разлагающееся на отдельные звуки, короткое «да» можно назвать согласием. Понимало ли оно, чем рискует? А что, если Пятно откажется и отошлет меня назад? Я ведь не уйду, мне обязательно нужно спасти его, иначе мы оба застрянем в этом месте, а я не могу. Никак не могу больше. Куда бы я ни уехала, этот дом уже пробрался внутрь меня, и единственный способ его изгнать – уничтожить. Пусть все сложится, пожалуйста. Ладно, пора вставать, а то придатки застужу, а мне еще рожать. То есть никаких планов на это прямо сейчас у меня нет, но гипотетически. Я же женщина, а мы рожаем.

Дом. Надо спалить дом. Поджечь. Зажигалка. Лезу за ней в карман, она лежит там – подарок Саввы, как своего рода извинение за доставленные неудобства. Это нелепое и обидное ограбление. Я все еще жду, когда наступит светлая полоса. Сейчас как ярко подпалю трухлявый деревянный дом, может, и в жизни просветлеет. Глаза закрываются, под веками приятная темнота, скользнуть бы туда – в нее. Нет, нужно идти. Я впрягаюсь в дорогу и несу канистру и пакет, когда совсем выдыхаюсь, тащу их за собой по снегу, согнувшись горбато, по-верблюжьи. Точно, а ведь можно было и так. Все-таки я не очень хорошо соображаю, надо будет когда-нибудь поспать. Деревня приближается, больше не стоит на месте.

У дома, который я собиралась превратить в пепелище, отчетливо видны окна, кроме того, которого уже нет, где дом скукожился, втянулся внутрь. Я даже могу рассмотреть узор наличников. Снаружи дом кажется мне незнакомым, я не успела его разглядеть ни когда пришла сюда, ни когда сбегала. Обычный сруб, деревяшка к деревяшке. Он даже не выглядит страшно. Старый, покосившийся, жалкий домишко, не способный ни на что, кроме как развалиться от чиха или дуновения ветра. Изнутри он смотрелся совсем по-другому.

Пока я ковыляла, к горизонту, как лист к подошве, прилип закат. Господи, сколько я уже тут торчу? Солнце растеклось по линии, которая отделяет небо от земли. В темных окнах заиграли отблески, будто дом уже полыхал изнутри. Я спряталась за остатками забора, чтобы не просматриваться из окна, и потрясла калину. С нее слетела гроздь ягод и зависла в воздухе. Я сначала ошалела, а потом поняла: снегирь. По-калиньему красный, вызывающий, как пожар. Он покружился и сел на угол дома, свистнул грустно, принялся чистить перья. «Хороший знак для того, кто собирается устроить поджог», – подумалось мне. Снегирь пылает на углу, окна горят закатным светом. Только ни одна занавеска не дернулась. Не знаю, чего боюсь больше: того, что уже слишком поздно и Пятно никогда не подаст мне сигнал, или того, что оно меня прогонит. Я должна спасти его, вытащить на волю, даже если оно этого не хочет. Я знаю, как дом умеет «уговаривать», сама едва не стала послушной куклой.

Из-за забора видна только верхняя часть окон. Всматриваюсь – никакого движения. Трясу дерево еще раз. Минутное ожидание – ничего не происходит. И другой раз – хватаюсь за ствол калины, словно хочу ее задушить. Прости, ты тут ни при чем, просто под руку попалась. Вспомнилась песенка из детства: «Я пойду-пойду погуляю. Белую березу заломаю». Всегда думала, зачем ломать березу? А теперь я такой человек.

Солнце уже впиталось в землю, полоса заката исчезла. Снегирь с грустным присвистом улетел. Больше никаких знаков судьбы. Скорее всего, их и не было, я в случайных совпадениях видела то, что хотела. Еще чуть-чуть – и нельзя будет разглядеть, что происходит за окнами. Неужели придется тут ночевать? Вспомнила, как лежала на снегу без сил разлепить веки. Я тут сгину, если задержусь. Внизу живота зазудел проникнувший туда снаружи холодок. Подобрала камешек и бросила его в окно. Оно коротко звякнуло, а потом вернулась тишина. За окном едва уловимо проскользнула тень. Занавеска дернулась и опала. Пятно меня увидело, надо дать ему время, чтобы спрятаться, и можно начинать.

Глава 16

Конец

Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Угол дома, промерзший и облитый бензином, не хочет заниматься. На металлическом, тяжелом корпусе зажигалки в моих руках выгравирована змея с открытой пастью. Из пасти должно вырываться пламя, да только вместо этого летят нестрашные искры. Сдох друг-дракон, обессилел. Жму и жму пальцем по кнопке, змея только хрипит в ответ. Зато дом гремит, предостерегая, – я и забыла, как сильно его боюсь. Крыша грохочет, кажется, сейчас сорвется с нее лист шифера и придавит, стена трещит – вот-вот завалится в мою сторону, прихлопнет, как муху. Тороплюсь, и от этого выходит медленнее, чем обычно. Трудно успокоить нервозные пальцы – они мельтешат, но ничего не успевают. Наконец пламя показывает бледный язычок. Подношу его к тонкой полоске бензина, которую пролила от угла дома на метр в сторону. Сработала память – во всех боевиках девяностых так делали, наверное, знали зачем. Не буду перечить ни Шварценеггеру, ни Сталлоне, ни Сигалу. Дорожка вспыхивает яростно, я даже не успеваю донести зажигалку до нее. Отшатываюсь, плюхаюсь на задницу. Осматриваю первым делом себя: куртка и ботинки не загорелись.

Угол занимается, а я несусь с канистрой к порогу, который тоже собираюсь подпалить. На нем спрессованной коркой лежит снег, топчусь, чтобы сбить наросший за зиму панцирь, оголить слабое к огню дерево. В ушах стоит гул – то ли от скорости, с которой кровь пульсирует по венам, то ли от собственных шагов, то ли от окружающего грохота. Дом не хочет сдаваться, шумит все сильней, как проснувшийся от спячки зверь. Я все еще отплясываю на пороге, надеясь, что растоплю быстрыми ногами последствия зимы. Прилетает удар в спину, толкает лицом на колючий наст. Выставляю руки вперед, и, хотя и проваливаюсь ими в сугроб, это спасает меня от удара. Только носом утыкаюсь в ледяную корку и чувствую звон в переносице. В рукавах полно снегольда, он западает все дальше и глубже, обжигает холодком, щекочет кожу. Переваливаюсь на бок, чтобы увидеть, кто столкнул меня с порога. Дверь хлопает, открывается-закрывается, готовая нанести удар всякому, кто попробует приблизиться. Встаю, рядом лежит канистра, и из нее вытекает ценная жижа, которую я тащила на себе весь день. Тратится на то, чтобы оставить в снегу темную бесполезную лунку. Подхватываю бак, в нем еще что-то плещется на дне. Так себе получается из меня поджигатель, ничего не запланировала, бензин разлила. Оборачиваюсь: угол дома больше коптит, чем горит. Дым ветром относит в сторону, окутывает меня. Он будто залезает в горло и душит изнутри – встает поперек, не дает проникнуть кислороду. Хочется откашляться, выплюнуть гарь наружу. Становлюсь с канистрой у крыльца, так, чтобы дверь меня не зашибла, дожидаюсь, когда она резко распахивается, и плещу бензин в предбанник. Обхожу крыльцо сбоку, поливаю деревянный поручень, с которого красной от холода ладонью счищаю снег. Все впопыхах. Только сейчас понимаю, что надо было отрепетировать поджог, потому что получается бестолково. Хоть бочку какую-нибудь спалить на окраине у мусорки или деревянную палету. Да любой дом в этой деревне можно было бы поджечь.

Дай бог, разгорится.

Отхожу подальше, проливаю топливом дорожку. Чиркаю зажигалкой, на этот раз она не подводит. Бензин вспыхивает, будто хочет меня поглотить. Кажется, мне опалило брови. Пламя с проворностью скорого поезда бежит к поручням.

Снимаю с осевшего сугроба под ногами ледяную корку и луплю ей по стеклу. Корка рассыпается в руках – и с чего я взяла, что она будет твердая, как камень? Но у меня есть кое-что поинтересней – кулак. Жаль, что варежки нет, да что мелочиться. Ну порежусь – не проблема. Луплю кулаком по окну, оно трескается, образуется дыра, куда я тут же плещу из канистры. Все залилось в предбанник, и несколько капель попало на дерево снаружи. Отхожу на расстояние вытянутой руки, отворачиваюсь и поджигаю. Вспышка, как от маленького взрыва, стена покрывается пленкой пламени. Ура. В канистре еще бултыхается что-то, можно поджечь другой край дома.

Но не все мне действовать, в любой игре бывает переход хода, и, кажется, сейчас он случился. Дом совершает то же, что когда-то сделал с кухонным окном, – щелкает створкой, как челюстью. В разные стороны – в основном в меня – летят осколки. Инстинктивно прикрываю ладонями лицо и шею. Не зря, прилетает множество стеклянных брызг, которые впиваются в и без того порезанные руки. Крупный кусок стекла – размером со ступню – втыкается в плечо. Удар приняла на себя куртка: ее порезало, а меня лишь поцарапало и кольнуло. Второпях сбиваю с ладоней стеклянные крошки, они застревают занозами. Осталось прошмыгнуть мимо горящей стены и выбежать на улицу. Только приближаюсь, как с крыши съезжает лист шифера и прижимает меня лицом и грудью к дому, давит на спину. Чтобы освободиться, нужно оттолкнуться от предбанника. Не хватает сил. Под пальцами правой руки жжется огонь. Сгорим вдвоем, в обнимку, как лучшие друзья – это дом здорово придумал. Упираюсь руками в пламя, пальцы, будто кукуруза в микроволновке, вот-вот взорвутся. Но уж лучше они, чем я целиком. Округляю спину, толкаюсь назад, наваливаюсь всем весом и наконец падаю навзничь. Через марево угарного дыма вижу, что сверху свисает еще один острый кусок шифера, и отползаю в сторону, пока он не свалился на меня, не разделил на пару ненужных частей. Слезятся и чешутся глаза. Во рту гарь, будто я подавилась золой и она еще тлеет в горле. Хочется вдохнуть, но воздух отравлен едким дымом. Он пахнет так, что меня мутит, кружится голова. Кажется, через несколько минут он разъест меня изнутри. Поэтому втягиваю его медленно, будто бы это что-то изменит. Закрываю нос ладонью – не помогает. Отползаю на безопасное расстояние, где еще пахнет пожаром, но в воздухе уже есть кислород. Делаю жадный вдох, расправляю легкие. Где-то в этой каше потеряла зажигалку, да и бог уже с ней. Откашливаюсь.

Дом полыхнул: угол, предбанник, порог разгорелись. Как я и обещала, тонкая линия белого дыма сменилась на клубы черного. Дому пришел конец. Только сейчас понимаю, насколько импульсивным было мое решение, о скольком я не подумала. Например, что рискую жизнью Пятна. Тогда мне казалось, что оно точно справится, сколько у него волшебных способностей: и лампочки зажигать, и питаться ненужными вещами, и… Было еще что-то, сейчас в голову не приходит. Моя уверенность тает в этом огне. Оно согласилось, но так ли хорошо понимало, с чем придется столкнуться? А если оно гибнет прямо сейчас? Пятно поступило человечно. И я хотела поступить так же, но пока получается не очень. Что тут можно сказать, кроме слов, которые уже бубнила в трубку во время нашего телефонного разговора: «Прости меня, прости».

Дом горит все ярче, отхожу назад, разворачиваю ладони и грею их о тепло пожара. Между ног зажимаю пузатый пакет, который донесла до самого конца, не бросила по пути. Надеюсь, то, что в нем лежит, нам еще пригодится. Остается только смотреть. Солнца уже давно нет на небе, как нет и положенной в это время луны. Переливается над головой редкий иней звезд. Самая яркая точка в мире сейчас находится метрах в тридцати от меня. По крайней мере, с моего места кажется так – тогда почему это не может быть правдой? Пожар, звезды, солнце, луна – это вещи одного порядка, хотя бы на минуту. Свет и жар этого дома в этот миг для меня ярче всего возможного, остальное – тусклое и бледное. Детали и частности загораживают большое, и уж тем более гигантское, как это пламя заслоняет, пусть и на время, саму ночь.

Надеюсь, я все сделала правильно и Пятно не сгорит. Мы договорились, что оно укроется в подвале. Спрячется за печкой, там с двух сторон кирпичный короб, он его защитит. Наверное. Мы точно не знали, но надеялись, что все будет по-нашему и хотя бы раз нам повезет. Я стояла у калины, считала до четырехсот двадцати, чтобы дать Пятну время. Потом решила, что произносила цифры слишком быстро, и отсчитала еще сто пятьдесят для верности. Этого должно было хватить.

Иногда остается только ждать, и это оказывается самым трудным. Тяжело смириться с тем, что ни на что не можешь повлиять. По какой-то шутке – то ли потому, что нам в школе вдалбливали про царя зверей, то ли потому, что в церкви говорят, как мы созданы по образу и подобию Божьему, – людям и правда кажется, что все в их руках. В моих руках остались только мелкие осколки стекла, которые саднят. Я замучаюсь вытаскивать их. С пальцами не все так плохо, хотя три на правой руке покрылись волдырями. Неприятно, но не смертельно. Остальные просто покраснели до цвета магазинного мяса, которое продают в вакуумной упаковке. Выглядят не очень красиво и болят, да что уж теперь. Пятну, возможно, еще хуже.

Дом горел ярко, обдавая зноем не только меня, но и ночные заморозки и мартовскую, не успевшую осознать себя, весну. Он разгорался все сильней. Только подумаешь, что пик пройден, что огонь вот-вот пойдет на спад, как снова приходилось делать несколько шагов назад. В темноте казалось, что огонь касается самого неба. Он вспарывал ночь, как когда-то свеча протыкала мрак подвала. Пламя трещало, с крыши падала кровля, проламывались деревянные балки. Дом складывался внутрь, превращался в жар, дым и пепел. Сколько часов он разгорался и сиял, не скажет никто. Не было других свидетелей, кроме меня, а я перестала понимать время. Мне казалось, что прошло уже несколько дней. Но это не могло быть правдой, иначе солнце поднялось и опустилось бы. Но без часов на руке время субъективно. Да и с ними тоже. Только я могу сказать, сколько времени провела в этом доме на самом деле. Засечки на балке и календари в смартфонах говорят, что три с половиной недели. На самом деле – большую часть жизни.

Захотелось по старой техникумовской памяти закурить. Не ради никотина и смол в трахеях-бронхах, а ради самого жеста, когда держишь сигарету невзначай между двумя пальцами, затягиваешься, бьешь большим пальцем по фильтру. Я курила еще аналоговые сигареты, не электронные. Даже с самой дешевой – «Гламур» или «Союз Аполлон» – в руке появляется изящность. Скругленность ладони, три пальца раскрыты, два немного прижаты. Со мной так бывает – внезапно хочется красоты. Посреди пожара, например.

Дом превращается в ничто, только я не чувствую себя свободной. Огонь, показавши силу, начал гаснуть, развалился на несколько очагов: один дожирает кухню, другой – остатки моей бывшей комнаты. Не знаю, сколько раз я моргнула, может, тысячу, прежде чем огонь стал еще жиже. Дом просел в подпол. Подхожу ближе, к самой границе пожарища, калина стоит на месте. Смотрю в сторону печной трубы – единственной несломленной прямой. Обращаюсь прямо к ней.

– Вы живы? Ау! – Глупо, но что еще крикнуть? – Вы меня слышите?

Неловко только начинать орать в пустоту, а потом расходишься. Я не думаю о словах, не выцеживаю по звуку, оно само получается. Как хочется, чтобы все закончилось, чтобы наступил этот несчастный хеппи-энд. Пятно, где вы? Петр Алексеевич, выходите. Вы живы? Вы живы! Пожалуйста.

Тишина. Подхожу еще ближе, заступаю за границу пожарища, собираю на подошву горячие угольки. Мой голос обволакивает пространство, пытается добраться до каждого предмета, заглянуть под каждый сгоревший сантиметр, ощупывает все вокруг. Когда захлопываю рот, наступает тревожная тишина. Она срывается на хрип:

– Помоги!

Звук из трубы, точнее, рядом с ней. Бросаюсь туда – хеппи-энд все ближе. Как минимум Пятно живо. Оно мне ответило! Вокруг еще тлеют огоньки, надо быть осторожней и не подпалить себя. Глупо бы вышло – сгореть уже после пожара. Подбегаю, наклоняюсь пониже и кричу в землю:

– С вами все в порядке?

Вместо ответа меня бьет по спине, падаю, придавленная. Труба – единственная несломленная прямая – осыпается. Прикрываю голову, чувствую несколько ударов по ногам, падает рядом с правым и левым боком. От попадания в спину тяжело дышать. Дом уже сгорел, но еще борется? Взвизгиваю, закашливаюсь. Мне отвечает голос из-под трубы. Пятно там, подо мной. Надо сначала откопать себя, потом его. Пытаюсь повернуться, кирпичи с ленцой поддаются. Заповедь – не выноси из избы – все еще непреложна. Дом даже теперь пытается сожрать нас с Пятном. Выберемся.

Вылезаю из-под кирпичного завала. Слава богу, обвалилась только часть трубы и попадало в основном вокруг, а не на меня. Отделалась синяками. Откидываю кирпичи в стороны. Сначала отхожу подальше и кидаю одним из них по трубе. Уж лучше пусть обвалится сразу – но она стоит. Ну и ладно. Начинаю копать сгоревшую золу, оттаскивать то, что еще не разрушилось. По-настоящему заболели обожженные пальцы. Нахожу не до конца сгоревшую деревяшку, пытаюсь копать ей. Она ломается, как тонкий лед. Надо что-то попрочнее и поострее. Иду по бывшей кухне, пока не замечаю знакомое подмигивание – нож, так и не ставший убийцей, но разрезавший мне руку. Ну что, давай помогай. С ним действительно проще ковырять обгоревший пол. Мы лезем все глубже. Пятно кричит, его голос совсем близко, прямо под моими ногами. Копаю энергичней, что, к сожалению, не значит быстрее. Просто больше суечусь. Наконец чувствую, что оно скребет снизу: нам удается проковырять дыру, в которую я вижу его красные глаза. Оно проламывает руками лаз, и вот я уже помогаю ему выбраться наружу. Волнение, крики, боль в пальцах. Мы сидим на пожарище плечом к плечу, свободные. Кое-где еще тлеют огоньки. Все-таки выбрались из избы, уничтожили ее.

Хеппи-энд случился.

Глава 17

После конца

А дальше что? Что происходит после того, как сказка, пусть и страшная, заканчивается? Пресловутое «жили они долго и счастливо». Насколько долго, достаточно ли счастливо, есть какие-то подробности? Я, конечно, зануда, но вот сидим мы с Пятном, пахнем гарью, бедой и чертовской усталостью. Куда нам? Мне, наверное, домой, помыться. А Пятну какая дорога выпала? Смотрю на него: глаза красные, пальцы длинные, острые, сам весь как из тьмы под кроватью скомкан. Страшное раньше, нелепое теперь. Утыкаюсь ему в бок, задираю руку повыше, чтобы приобнять за плечо. Не достаю, размаха не хватает на его ширину. Смотри-ка, жизнь нас обглодала и выплюнула. Пятно не шевелится, сидит пеньком. Посиди, ты такое сейчас пережил.

Вспоминаю о пузатом пакете, который несла с собой. Бегу за ним – наконец-то он пригодится, я уже и не чаяла. Вытаскиваю оттуда куртку, шапку, шарф. Пятно сидит монолитной глыбой, ни рук, ни ног не разобрать. Не хочется его беспокоить, поэтому набрасываю на него вещи сверху, как мишуру на новогоднюю елку. Куртку кладу на плечи, чтобы оно не замерзло. Выходит нелепо – вещь-то моя, для Пятна совсем крохотная, едва прикрывает плечи и треть спины, остальное беззащитно перед морозами. Развожу руками – сделала все что могла. Хотя постой-ка, в пакете еще валяется Витина рубашка, которую я каким-то чудом не выкинула. Она пошире, подлиннее. Накидываю ее Пятну на плечи, сверху куртку, так уже потеплее будет. Спина теперь закрыта до поясницы. Дергаю за край рубашки, чтобы расправить ее и выиграть еще пару сантиметров, но она уже крепко села в плечах, ниже не идет. Пятно кивает: спасибо. Хочется спросить, как оно справлялось после моего побега, что подумало о звонке, что делал дом, пока меня не было. Как Пятно пережило пожар. Но язык словно жидкий – ленивый, растекшийся – ни одного слова не ворочает. Говорить не так уж и важно, можно и помолчать. Давай на пепелище посидим, покачаемся вправо-влево, через какое-то время станет легче, отпустит. Ничего же не потеряли, только приобрели, а все равно паршиво. Да? Это все не вслух, про себя говорится. Красные глаза смотрят сквозь. Делаю глупое лицо от неловкости. Растягиваю уголки рта, и губы сами закатываются внутрь. Выглядит так, будто я их съела. А еще поднимаю брови и морщу лоб. Это выражение сродни бестолковым фразам: «Такие вот дела!», или «Хмммм, да», или «Вот так и живем». Что-то бессмысленное, ради чего и рта раскрывать не стоит. Но и сидеть чужаками друг другу тоже не хочется. На помощь приходят ужимки.

Пятно вздыхает.

Вот и поговорили, слава богу, а то совсем неловко было.

Мы сидим, звезды над нами висят, луна выкатилась, прикрылась тучей и подмигивает. Пальцы опять заболели – как бы заражение не получить. А, печет в месте ожога. Пятно не шевелится, только моргает – сливается с пепелищем, красные глаза мерцают недогоревшими угольками. Даже сейчас оно все еще часть дома. Задираю голову вверх до упора, так что в ушах начинает звенеть, а в глазах появляются искорки, и разглядываю звезды. Я знаю только Большую Медведицу да созвездие Лебедь, остальные – какие-то нечитаемые иероглифы. Где-то там пасутся знаки зодиака, Млечный Путь серебрит, да и вообще всякое водится. Прямо как на Земле. Иногда мне ни с того ни с сего хочется петь. Предощущаю зарождающуюся мелодию и на полуслове подхватываю заигравшее во мне: «Это все, что останется после меня. Это все, что возьму я собой». Как когда-то у костра пели, даже пахнет почти так же – хуже, конечно, но похоже. Мурлычу под нос, чтобы не тревожить Пятно. «С нами память сидит у стола, а в руке ее…»

– Отведи меня на кладбище. И расстанемся.

Пятно пытается встать. Подскакиваю, как отличница к любимой учительнице, протягиваю руку – на, обопрись. По сравнению с его лапой у меня и правда детская ладонь. Пятно грузное, оттягивает протянутую руку к земле, я прогибаюсь, обожженные пальцы саднит.

– А где кладбище-то? Я же… не знаю.

Общение словами выходит неловким. Лучше скорчить какую-нибудь гримасу, но для такого случая ничего не придумано, приходится говорить. Пятно будто бы впервые замечает меня, вглядывается. Пальцем указывает – туда. За дорогой – той самой, по которой я ехала, – рощица, в ней кладбище. Иди по прямой, мимо не проскочишь. Понимаю: к сыну идет. Жаль, жена далеко, не случится воссоединение семьи.

– А потом вы куда?

Пятно только качает головой. Обычно этот жест означает «нет», но сейчас выглядит как «не спрашивай». Выдвигаемся в путь: его рука сверху моей, давит, сдирает с пальцев обожженную кожу. Отворачиваюсь и только тогда морщусь, чтобы Пятно не видело и не смущалось. Ничего, кожа новая нарастет. Глупо будет пережить все и умереть потом от заражения крови. Как назло, крутится в голове дурацкая история, которую мама в детстве рассказывала, что какая-то тетя почесала себя, сорвала родинку и умерла. От сепсиса! Я удивилась, как глупо могут умирать люди, и решила, что проблема в тете, наверняка она была какая-то странная. Но теперь странная тетя – это я. Значит, и случиться может всякое. Откуда в человеке берутся залежи паранойи? Не считала себя мнительной. Мне бы о чем-то важном подумать или хотя бы не таком нелепом. Пятно о чем-нибудь расспросить – скоро прощаться с ним. А я вспомнила про содранную родинку и накручиваю себя. Может, эта история вообще никогда не случалась.

Идем медленно, утреннее, еще невидимое солнце пощипывает линию между небом и землей, так что та немного розовеет. Шагаем вперед не оборачиваясь, как я во время побега. Почему-то нельзя в такие моменты смотреть назад. Не то чтобы было какое-то правило, но душой чувствуешь, что не надо. На пепелище не оглядываются. Правда, у нас маршрут с пепелища на кладбище: одно другого хуже. Только мы не печалимся, сегодня день такой – больше светлый, чем траурный. Пятно ступает тяжело, хромая сильнее обычного. Солнце выглядывает из-за горизонта посмотреть, что мы натворили. А ничего плохого.

Не сразу осознаю, что силы покидают Пятно. Оно все тяжелее давит на руку. Оборачиваюсь к нему, чтобы разглядеть получше. Оно едва ли видит меня. Ему больно. Не знаю, как это возможно, но оно выглядит так, будто разваливается на куски. Нет, от него не отходят части тела, но почему-то ощущение создается именно такое.

– Вам нужно отдохнуть.

– Веди, – повелевает Пятно и с неизвестно откуда взявшейся силой толкает меня вперед.

Этой энергии ему хватило бы на пару шагов. Обидно, что растратило зря. Я слушаюсь и веду. Не понимаю, к чему такая спешка, посидеть, прийти в себя и отправиться дальше было бы правильно. Но держу язык за зубами и просто веду Пятно за собой. Мы приближаемся к дороге, когда оно сгибается пополам, кашляет. Наклоняюсь поближе, замечаю, как из его рта вырывается пепел. Постукиваю легонько по спине: это не поможет ему, но поможет мне чувствовать себя не такой бесполезной. Делаем вынужденную остановку. «А я говорила, что надо отдохнуть», – думаю про себя. Но молчу. Совсем рассвело, воздух стал полупрозрачным, произнесенные слова или вырвавшееся изо рта дыхание обозначаются белым облачком у лица. До дороги рукой подать, а там и роща с кладбищем.

– Петр Алексеевич, – тормошу его за плечо. – Мы почти пришли. К сыну. Вам надо к сыну.

– Ванюша, – говорит он.

Что-то щиплет в грудной клетке. Я испытываю нежность к своему чудовищу. А что, если оно не дойдет? Дойдет обязательно. Решительно, по-командирски, как говорил мой папа, хватаю Пятно за руку и веду.

– Скажите честно, – спрашиваю не глядя на него, потому что страшно, – вы ведь умираете?

Больше не чувствую неловкости. Возможно, задала самый грубый вопрос, но этим рассветом у этой дороги он самый честный. В ответ его рука крепче сжимает мою. Оборачиваюсь, он кивает – нет сил говорить. Хочется сделать для него что-то хорошее, хотя бы обнять. Но если забрать у него руку, Пятно упадет. Я уже делаю все, что могу.

– Дома нет и меня нет.

Он снова кашляет, из его рта вылетает пепел: то ли надышался, то ли сам превращается в него.

– Зачем?

Почему согласился на поджог дома, если знал, что вместе с деревяшками не станет и его. Оно ничего не говорит. Кажется, я знаю, что бы оно сказало. Ответ находится там, куда мы торопимся, – ему хочется увидеть сына. И поджог дома был его последней возможностью. Дотаскиваю Пятно до дороги. Нам только перейти ее, там роща и могилка. Понимаете, надо идти. Мучаю несчастного старика, а он исчезает на глазах. Огромная туша становится все слабее, в ней сил теперь не больше, чем в ребенке. Больными пальцами – больше не берегу их – подхватываю Пятно, точнее Петра Алексеевича, и продолжаю тащить за подмышки. Ноги его волочатся по земле, иногда он пытается ими отталкиваться, и тогда мне становится чуточку легче. Куртка и шарф на нем сбиваются, перекручиваются. Мы пересекаем дорогу. Глаза его хоть и светятся красным, но затухают. Когда стаскиваю его с дороги на другую сторону, приходится развернуться спиной и идти под горку. Естественно, я оступаюсь, мы едва не падаем. Тащу его, как мешок с картошкой – простите меня, Петр Алексеевич, я правда стараюсь. Я слабая, но мы дойдем. Бурелом под ногами, снег и хруст-хруст-хруст. Петр Алексеевич, держитесь. Совсем немного. Я уже вижу кресты и памятники. У вашего сына какой? Есть у него фотография? Тормошу Петра Алексеевича, он лишь смотрит полупрозрачно. Кладу его на землю – только не умирайте, держитесь, – бегу к памятникам-крестам. Заглядываю в лица, где есть фотографии. Любимый сын, ему точно поставили хороший памятник и фотографию сделали, я уверена. Надо только найти. Обегаю снежные холмики, нахожу его. Ваня. Улыбчивый, темненький, глаза любопытные, волосы ветер потрепал. Он на снимке живой, взъерошенный. Смотрит прямо на меня, будто бы ждал. Запоминаю расположение могилы, прикидываю, как быстрее дотащить Петра Алексеевича.

– Нашла Ваню! Вас ждет, – кричу издали, чтобы у старика были силы.

Он только глазами сверкает – ничего, тоже ответ. Тащу, показываю – Тропарьков Иван Петрович. Вот фотография его. И отхожу поспешно, не мое дело, у них свой разговор, личный, никого не касается. Я тоже не успела попрощаться с близкими, закрытые гробы не в счет. Никогда не приходила вот так: посидеть, посмотреть. Все на бегу, цветы поправить, выдергать траву, уронить слезу, помучить салфеткой раскрасневшийся нос и сбежать. А с ними тоже разговаривать надо, не обязательно словами. Можно, как Петр Алексеевич с Ваней, просто посидеть друг напротив друга.

Руки трясутся или от холода, или от нервов и физического напряжения, а то и от недосыпа. Меня всю немного поколачивает изнутри. Зато я не умираю. Пока. Только если не случится, как у тетки с родинкой. Стыдно, что посреди всего этого в голову приходит такая ерунда. Было бы лучше думать о значимых вещах, про Петра Алексеевича например. Где он сейчас? Не телом, а мыслями, я имею в виду. Даже захотелось умереть, как он. Не сию минуту, разумеется, когда-нибудь не скоро. Вот так правильно, добравшись до однозначной и единственно верной цели. Умереть с точкой на конце, без всяких недомолвок. Мои родители были лишены этого. Они погибли посередине жизни, в креслах общественного транспорта, когда даже не задумываешься о смерти. Я ведь не против смерти, раз уж она неизбежна, лишь против ее непредсказуемости. Какими были их последние мысли? Отец, скорее всего, думал, что переднее кресло стоит слишком близко. Он был высокий и всегда в долгой дороге мучился, не знал, куда деть ноги. Мама, наверное, смотрела в окно. Она любила разглядывать однообразный, скучный, а по дождливой погоде еще и серый пейзаж. Что ее завораживало? При жизни казалось неважным интересоваться такой мелочью, а теперь осталось ощущение, что это был ее главный секрет. И я его не узнаю. Никогда не позволяла себе представлять их последние минуты, сегодня первый раз. И вопреки ожиданиям, это не доставило мне боли. Я видела родителей живыми и такими знакомыми.

Не знаю, как давно Петр Алексеевич перестал шевелиться, прежде чем я нарушила его задумчивость. Прошло достаточно времени. В этой деревне все измеряется вечностью, так вот минимум одна вечность осталась позади. Кладу руку на плечо, оно узловатое, остывшее. Только теперь, после смерти Петра Алексеевича, решаюсь его обнять. Крепко, как родного. В прошлый раз я вас подвела, но сейчас очень старалась. Сажусь рядом на холодный снег. Смотрю мимо всех вещей куда-то вдаль, ни о чем не думаю, дышу. Когда надышалась, достаю телефон. Осталось четырнадцать процентов заряда, на циферблате семь часов сорок две минуты. Вызов, гудки прерываются, с той стороны зевают. Я бью просьбой под дых, не затягивая момент:

– Можешь привезти мне лопату?

– Ты чо?

– На Старое шоссе, притормози там за крутым поворотом. Я подойду, заберу.

– Не, реально, ты чо?

– Просто будь мне другом. Хотя бы раз.

– Господи. Надеюсь, ты никого не убила.

Качаю головой, как будто он может это увидеть:

– Пыталась спасти.

– Черт! Реально?!

– И пантенол. Что-то от синяков. Бинты, наверное. А, пинцет привези. Это для меня.

– Да во что ты вляпалась? Где я тебе все это возьму?

– У жены попроси, она найдет.

Сажусь к Петру Алексеевичу, обтираю ему лицо рукавом пуховика. На ткани остается копоть. Перед отпеванием покойника положено умыть. Хочу похоронить его по-человечески, по-настоящему – с прощанием и приготовлением, которое, оказывается, нужно и мертвым, и живым.

Выбираю снег почище, скидываю веточки, грязь, грею в ладонях, пока из них не начинает капать. Птица поет по-весеннему, не замечая морозца, торжествуя жизнь.

Пожар затмевает звезды и солнце, один момент может заслонить вечность, окружающую это место. У птицы своя радость, у меня – своя забота. И она, и я заняты настоящим, нам нет дела до вечности, пропади она пропадом.

Кстати, пальцы больше не болят и я за них не беспокоюсь – все будет хорошо. Раздается звук тормозов, хлопает дверь машины. Голос Вити беспокоит ветки деревьев:

– Ты здесь? Настя! Але?

Встаю с места, складываю руки у рта и кричу ему в ответ.

Content

Анна Пестерева
Пятно

Глава 1 Не конец

Глава 2 Звонок

Глава 3 Дом

Глава 4 Ночной гость

Глава 5 Дорога

Глава 6 Мечта

Глава 7 Вопросы

Глава 8 Нож

Глава 9 Дневник

Глава 10 Петр

Глава 11 Прошлое

Глава 12 Вода

Глава 13 Кровь

Глава 14 Чрево

Глава 15 Снегирь

Глава 16 Конец

Глава 17 После конца