Ася Демишкевич

Под рекой

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Работа над книгой велась в Доме творчества Переделкино

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Андрей Бондаренко

Корректоры: Анастасия Никульшина, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Демишкевич, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Посвящается

женщинам моей семьи

и псу Фарго

Часть I

Над

Я хорошо помню звук моторной лодки и тишину, когда отец остановил ее.

Тишина звучала как плеск волн и вечно над кем-то хохочущие чайки, как ветер и шумное дыхание отца.

Мы остановились на середине водохранилища. И я даже представить не могу, как высоко мы забрались. Высоко по сравнению с тем, что там, внизу.

Мне семь лет, и я не вижу особой разницы между глубиной и высотой. Сестре – двенадцать, и я замечаю в ее глазах что-то похожее на страх.

Отец забрал нас из школьного летнего лагеря пораньше. Сказал, что мы поедем на водохранилище купаться и смотреть на чаек.

– А мама? – спросила сестра.

– А мама еще на работе, – ответил отец.

– Мама говорила, чтобы мы без нее не купались.

– Да мало ли что она говорит, – отец ухмыльнулся. – Не хочешь купаться? Ты тоже не хочешь? – Он ткнул в мою сторону пальцем, как будто прицеливался.

– Хочу, – быстро ответила я.

– А вот сестра твоя, похоже, собирается сидеть дома.

– Да не собираюсь я, просто…

– Просто – на носу короста. – Отец щелкнул сестру по носу и засмеялся. – Пошли.

Сначала мы едем на автобусе, который долго ползет в гору в сторону заросших малиной дач, потом идем пешком до пристани, где стоят лодки. Я очень хочу есть, но молчу, потому что отец никогда еще не брал нас кататься на лодке без мамы и я не хочу все испортить. Мне кажется, что нас ждет настоящее приключение.

– Сегодня покажу вам, откуда я родом, – говорит отец, снимая брезент с лодки.

– Но ведь папину деревню затопило, как мы сможем ее увидеть? – шепотом спрашиваю я у сестры.

– Затопило, – тихо отвечает она и берет меня за руку.

Мы слышали эту историю много раз. Отец любил рассказывать, как во время строительства Красноярской ГЭС пришлось затопить больше ста поселков и деревень, в том числе и его родной Езагаш.

«Езагаш-ш-ш-ш», – шуршит у меня в ушах чей-то голос. Мне кажется, там жили ящерицы.

И мы с сестрой, как две юркие ящерицы, греемся на солнце, сидя на носу лодки, пока отец направляет ее вперед, в переливающуюся сине-зеленую воду.

Украдкой поглядываю на отца. Чем дальше уходит берег, тем мрачнее становится его лицо. Я знаю это его лицо, оно как погода, когда темная туча наползает на солнце и какое-то время солнце подсвечивает ее край, будто говорит: я все еще здесь. Пока солнце еще здесь, можно попросить у отца посмотреть телевизор или деньги на мороженое – или просто побыть с ним в одной комнате. Но когда край облака перестает светиться – лучше убраться куда-нибудь подальше.

Я смотрю на отца. Он уже не здесь.

Он останавливает лодку, и мы долго молчим. Сестра смотрит в сторону далекого берега, а я опускаю руки в воду и шевелю пальцами, здороваясь с подводными жителями.

– А знаете, что там на дне?

– Ящерицы? – с надеждой спрашиваю я.

– Нет, – отец кривит рот, – там бабка ваша, и дед, и брат мой дядя Саша. Там – дом.

– Наш дом – на улице Чкалова, у горы, – важно говорю я.

Лицо отца совсем портится, и он смотрит на меня слишком пристально.

– Дом – не там, где ты живешь, а там, где родился.

Когда отец говорит таким голосом – тихим, но очень громким, – с ним лучше не спорить. Я думаю о том, могли ли мы с сестрой родиться на дне водохранилища, а не в Дивногорском роддоме. Может быть, под водой тоже был свой роддом.

– Ведь, как говорится, где родился, там и пригодился, – продолжил отец. – Но вам-то откуда знать, вы же дома своего даже не видели.

Я снова собираюсь напомнить отцу, что наш дом находится на улице Чкалова, но сестра замечает это и больно щиплет меня за руку. Мне хочется пискнуть, но я молчу: мы с сестрой никогда не выдаем друг друга.

– Все беды начинаются, когда человек дом свой теряет. А другого ему уже не найти, потому что другого быть не может.

Я молчу под предостерегающим взглядом сестры. Отец часто говорит такое, от чего делается непонятно и плохо. Будто у меня пытаются забрать что-то, но я не понимаю, что именно.

– Плавать будете? – неожиданно спрашивает отец.

– Да, – отвечаю я.

– Нет, – говорит сестра.

– А чего нет-то? – злится отец и начинает раскачивать лодку.

Я смеюсь и визжу, ведь самое страшное, что может случиться, – то, что вода окажется холодной.

– Сейчас мы все тут поплаваем! – Отец почему-то не смеется.

– Папа, не надо! Перестань! – просит сестра, и я не могу понять, почему она плачет.

Нет такой реки

Сестра говорит, чтобы я срочно прилетала. Сестра говорит, что у отца инфаркт.

Я спрашиваю, что сестра имеет в виду.

Сестра интересуется, не отупела ли я, часом, в своем Петербурге.

Я говорю, что не отупела, но инфаркт – это не всегда смерть, поэтому я хотела бы уточнить один момент.

Сестре неясно, что за момент я хочу уточнить. Я не выдерживаю и спрашиваю прямо: он умер или что?

Сестра говорит сначала: «Или то», а потом: «Да, умер».

Я спрашиваю, когда похороны. Сестра говорит – в понедельник и что я должна прилететь.

Я говорю, что у меня аэрофобия. Сестра говорит, что я эгоистка.

Раздумываю, открываю «Авиасейлс», смотрю цены на сегодняшний вечер, они высокие. Денег мне не жалко, мне жалко себя. Пять часов нескончаемого ужаса из Петербурга до Красноярска, и я – у гроба обожаемого батьки. Ирония в том, что после такого перелета я буду еще мертвее, чем он.

Закрываю вкладку. Если не думать про обвинения сестры, то мне даже не надо класть на чаши воображаемых весов свою аэрофобию и любовь к отцу.

Поеду на поезде.

Покупаю билет до Москвы, потому что из Петербурга до Красноярска прямых поездов нет. Странный город Петербург, и странно, что я в нем все-таки оказалась: всегда недолюбливала большую воду и вот – живу почти у самого моря. Когда вернусь, надо будет переехать.

Моя дорога домой растянется почти на три дня, и мне трудно в это поверить, ведь на другой конец света я могу улететь за каких-нибудь двенадцать часов, то есть могла раньше, сейчас уже не могу.

Санкт-Петербург Главный – Москва Октябрьская – Красноярск-Пасс. – так выглядит мой путь домой. Для меня не существует чудесных сапог, которые сразу перенесут за тридевять земель, придется измерять дорогу в обычных километрах, вокзалах и пачках лапши «Доширак».

Удивительно, что поезда дальнего следования еще не исчезли, мало кто сейчас может позволить себе проводить столько времени в пути. Полтора-два века назад у людей было как будто больше времени. Они могли неделями кататься туда-сюда, и никто бы им ничего не сказал. Мне тоже никто ничего не скажет, кроме сестры.

Для нас с ней время идет по-разному: для нее очень быстро, а для меня – медленно и как-то не так, как должно идти для выросшего во взрослого человека. Каждый встреченный мною взрослый просто обязан искать в сутках двадцать пятый час и вздыхать, что всего не успеть. Такое время бежит быстро, дробится на отрезки, разделяется со множеством других людей, подпитывается их временем и ускоряется до такой степени, что теряется из виду.

«Не понимаю, куда делось время», – всю жизнь повторяла мать.

«У меня нет лишнего времени», – часто говорила сестра.

«Времени мало, но я все вроде успеваю», – радовалась подруга в нашей последней переписке.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то вдруг сказал: «А прикиньте, у меня много времени! Настолько много, что иногда я даже не знаю, что с ним делать».

Заявить такое как будто стыдно. Если у тебя много времени, то что-то с тобой определенно не так. Скорее всего, ты ленивый, у тебя нет работы, ты эгоистичный и, возможно, просто тупой. А еще – одинокий. И это даже хуже, чем тупой.

Времени должно быть много только у детей и стариков, у стариков, правда, с некоторыми оговорками, но все же. Я не ребенок и не старуха, но у меня времени тоже почему-то много. Наверно, потому что я эгоистичная (как говорит сестра) и одинокая (как говорю я сама).

Свое время я чувствую очень медленным, буквально замершим в ожидании чего-то. И когда что-то происходит (неважно, плохое или хорошее) – переезд, влюбленность, разрыв отношений, смерть близкого, – я чувствую себя так, будто давно прожила этот опыт и время, отпущенное на него. Будто чувства по поводу события возникли раньше, чем оно само появилось в моей жизни. Поэтому, когда что-то все-таки случается, я цепенею и не чувствую ни грусти, ни радости – только то, как бесконечно тянется опустевшее, обессмысленное время.

Я всегда словно иду под водой, шаги замедлены ее толщей, и я могу разглядеть каждый миллиметр этого странного тягучего движения, но не могу понять, где и когда оно началось.

Я проживала отъезд из дома задолго до того, как по-настоящему его покинула, да и отца я уже успела похоронить, так что сказать, что у меня не было времени попрощаться с ним, никак не получится, ведь наше прощание началось много лет назад.

Моя дорога займет почти три дня, и, думая о ней, я почему-то представляю все крупные российские реки. Наверное, потому, что смерть – это все-таки событие исключительное, и путь по реке кажется мне более подходящим к случаю, скорбным и величественным. Путешествие по железной дороге – напротив, шумным, грязным, суетным и обыденным.

К сожалению, Обь, Енисей и Лена пересекают страну с юга на север, а не с запада на восток, так что добраться по ним до дома у меня никак не получится.

Отца похоронят через два дня, и на похороны я не успею, но единственное, о чем я жалею, – что нет такой реки, по которой можно было бы проделать весь этот путь.

Дивногорск

Мне нужно добраться до Красноярска, но вообще – мне не туда. Мой путь дальше – вверх по течению Енисея, туда, где на горло реки опустилась ГЭС, в маленький город Дивногорск.

Дивногорск вообще не появился бы в этом месте, если бы не плотина. Чтобы ее построить, нужны были люди обязательно молодые и сильные – со сверкающими энтузиазмом глазами. Еще нужны были дух романтизма и авантюризма и песни под гитару – так, по крайней мере, рассказывали нам в школе. Ну или почти так.

Еще были палатки, танцы у костра и трудное укрощение взбеленившегося Енисея. После таких историй на классном часе я обычно проникалась тайной ненавистью к молодым, пышущим здоровьем комсомольцам и их придурочным танцам и жалела реку.

Енисей в моей жалости не нуждался. Пробравшись через плотину, он тек себе спокойно дальше, вот только больше не замерзал. Лет до двенадцати меня очень занимал этот факт – ведь все реки должны впадать в спячку зимой, а весной, отоспавшись, двигаться дальше. Енисей не спал никогда, зимой он исходил злобным паром, жители Дивногорска и Красноярска жаловались на чудовищную влажность, а мне казалось, что в это время к нему лучше не приближаться. Зимой я старалась совсем не ходить на Набережную, чтобы не дышать Енисеевой злостью.

Мне всегда сложно было представить расстояние, поэтому, чтобы понять, на берегу какой огромной реки я живу, я вспоминала, что в верховьях Енисея обитают верблюды, а в низовьях – белые медведи. Я измеряю Енисей верблюдами и медведями, а они пьют воду из одной и той же реки, на берегу которой стоит Дивногорск.

Если ты не родился в Дивногорске, то, скорее всего, ты в нем никогда не окажешься. Аэропорта здесь нет, и даже на поезде между делом его не проедешь. Дивногорск – это железнодорожный тупик, дальше рельсы не ведут никуда. Просто маленький город с красивым названием, зажатый между холодной рекой и горами где-то в Сибири, и посторонним о нем знать совсем не обязательно. Город, про который я не могу сказать ничего, что обычно говорят про провинциальные города.

ГЭС, из-за которой Дивногорск появился, называется Красноярской, а Дивногорск как будто вообще ни при чем. Одиннадцать лет назад ГЭС, а значит, и хоть какой-то намек на существование города можно было увидеть на бумажной десятирублевой купюре. Потом их вдруг перестали печатать и вместо них появились монеты уже безо всяких намеков. Вместе с бумажными десятками Дивногорск исчез из карманов людей и заодно с карты зауральской России, как будто сказал: посмотрели – ну и хватит, до встречи лет через пятьдесят. Город скрылся, как те города, которые раз в сто лет появляются со дна какого-нибудь озера на одну ночь, а потом снова исчезают.

Местным выбраться оттуда по своим делам ничего не стоит, но вот если ты не местный, то сиди и жди, когда город снова вынырнет, и на входе десятку не забудь показать.

Что-то мне подсказывало, что местной я уже давно не считаюсь, а значит, придется как-то выкручиваться.

Я не была в Дивногорске больше пяти лет, хотя мне хотелось ездить туда каждое лето. Но воспоминания о том, как плохо заканчивался каждый мой приезд, заставляли покупать билет в какое-нибудь другое место. Город будто выталкивал меня каждый раз, когда я пыталась в него влезть и снова сойти за местную. Он показывал свое отношение отвратительной погодой, странными тяжелыми простудами, ссорами с родственниками и возвращением депрессии, с которой я давно вроде бы справилась. Казалось, нужен какой-то особый повод, чтобы город снова появился из воды и впустил меня, и вот наконец я получила персональное приглашение. Я порылась в папке с документами и непонятного назначения бумажками и нашла там помятую, но сохраненную старую десятку с изображением ГЭС. «Теперь у меня есть не только приглашение, но и пропуск», – подумала я.

Переезжая в Красноярск, Москву, Сочи, Петербург, я всегда с удовольствием говорила, что родилась в Дивногорске, это звучало явно лучше, чем если бы я родилась в Череповце или Кургане. Меня часто спрашивали, действительно ли там дивные горы, и я говорила «да». Мне кажется, это было мое самое уверенное «да» в жизни, ведь я смотрела на эти горы из окна почти каждый день восемнадцать лет, подмечая малейшие изменения в их облике и настроении. Я видела крутые склоны, поросшие деревьями, и острые выступы скал, похожие на застывшие лица великанов. Видела, как горы наряжаются к осени и как становятся хмурыми и серыми, а потом вдруг одним позднеосенним утром ослепляют тебя своей торжественной белизной и как будто становятся ближе, заглядывая в самое окно.

Но больше всего в этих горах я любила их независимость – они никогда не отражали моего настроения, даже и не пытались.

Осенью, когда я не знала, куда деться от надвигающейся депрессии, горы выглядели яркими, причесанными и абсолютно довольными жизнью. И сколько бы я ни смотрела на них своими мрачными глазами, они не становились мрачнее. Они жили своей, совершенно отдельной от меня жизнью, и то, что у гор своя жизнь, меня почему-то воодушевляло.

Но не все были готовы мириться с тем, что у всего вокруг есть личная жизнь. Одним из таких людей был мой отец. Он, как и я, часто смотрел на горы, но смотреть ему было мало, ему нужно было обязательно оставить на них свой след.

Каждый год он переплывал Енисей на надувной лодке, лез на самую заметную из окна скалу и устанавливал на ее вершине красный флаг с серпом и молотом. Когда дул ветер, флаг развевался и его было видно из нашей квартиры, но я не любила, когда он попадался мне на глаза.

Иногда флаг исчезал, а на его месте появлялся другой – бело-сине-красный, тогда отец матерился и собирался во внеочередное путешествие на другую сторону Енисея. Там он уничтожал полосатый флаг и снова устанавливал красный. Эта битва флагов длилась годами.

Все это время я ждала, что горы наконец разозлятся и скинут со своего тела и тех и других, но, как я уже говорила, горы живут сами по себе и не исполняют ничьих желаний.

Почему мы такие тупые

Перед отъездом из Петербурга у меня осталось всего одно важное дело – пристроить свою рыжую бородатую таксу Фарго; тащить его в поезде три дня казалось немыслимым и по человечьим, и по собачьим меркам.

Пришлось позвонить Леше, потому что он был единственным существом, кроме меня, к кому такса относилась с достаточной приязнью. Вообще-то Фарго его даже любил, потому что пару лет мы прожили все вместе и пес привык, что мы гуляем с ним по очереди, а по выходным по многу часов – всей стаей. Фарго любил нас обоих, а мы любили его. Но вместе с незамутненной радостью оттого, что у меня теперь есть собака, пришло какое-то сложное чувство, с которым я никак не ожидала встретиться. Я стала все чаще думать о том, а есть ли у собаки вообще выбор: кого ей любить, если у нее есть только мы? Даже если и я, и Леша окажемся полными мудаками, пес все равно будет смотреть на нас преданными глазами, ждать нашего прихода и скучать. Эта обреченность собачьей любви иногда заставляла меня чувствовать себя очень погано. Что-то подобное, наверное, испытывают те, у кого появляются дети. Но дети все-таки имеют кое-какие шансы вырасти и съехать от неприятных родителей, а вот у собак такой возможности нет. Если бы я подумала об этом раньше, до того, как у нас появился Фарго, то, может, не решилась бы завести собаку.

Когда Леша переехал, первое время я надеялась, что пес забудет о том, что нас когда-то было трое, и перестанет тосковать. Но Фарго проявил истинно таксячье упрямство и каждый вечер садился у входной двери в то время, когда Леша обычно возвращался с работы, и ждал своего второго хозяина.

Так и не дождавшись, Фарго подходил ко мне, возмущенно поднимал переднюю лапку и долго смотрел с выражением: «Ну куда, куда ты его дела?»

Я пыталась погладить пса, но он снова шел ко входной двери и сворачивался там круассаном, грустно поглядывая на меня из-под мохнатых бровей. Чтобы отвлечь его, я шуршала пакетом с собачьим кормом и доставала оттуда несколько пахнущих рыбой горстей. Пес вопросительно смотрел на меня, и я не знала, как ему объяснить, что не могу достать из этого пакета Лешу.

Леша моему звонку обрадовался и даже предложил поехать вместе со мной.

Пришлось напомнить, что полгода назад мы расстались и ездить со мной ему теперь необязательно.

– Но у тебя же отец умер! – попытался склонить меня к совместной поездке он.

– И что? Как будто ты не знаешь, какие у нас с ним были отношения, – ответила я.

– Никакие.

– Вот именно.

Вечером он забрал Фарго и пообещал каждый день присылать совместные фото.

– Можно обойтись только фотографиями собаки, – пошутила я.

– Плюс десять очков зловредности, – парировал Леша. Он присуждал мне очки зловредности за каждую саркастичную или издевательскую фразу в его адрес. Я эти очки никогда не считала, но что-то мне подсказывало, что их уже десятки тысяч.

На следующее утро я стояла на подмокшем перроне Ярославского вокзала, заглядывала в окна поездов и мысленно просила себе неразговорчивых пенсионеров в попутчики. Повезло мне только наполовину. Шестидесятилетние женщина и мужчина оказались разговорчивыми и злыми, но их злость была направлена не на меня, а друг на друга и на бегающих по коридору детей.

– Нарожали имбецилов! – то и дело возмущенно вскрикивал мужчина.

Жена советовала ему умолкнуть, но он продолжал беситься, ругая качество вагона, проводников, жену и вайфай. После двух неудачных попыток занять рот мужа чем-нибудь съестным женщине все-таки удалось утихомирить его бутербродом с колбасой, а потом они долго пытались зарегистрироваться в «РЖД Бонусе».

Чувствуя повисшее в купе напряжение, я пялилась в окно, гадая, как скоро сцеплюсь с этой парочкой по какому-нибудь поводу. Я даже представила, как мы подеремся, потому что за «детьми-имбецилами» обязательно последуют «тупые бабы» с их вечным хождением по туалетам.

Спустя полчаса зловещего молчания и безуспешной борьбы с «РЖД Бонусом» мужчина с неожиданным для него смирением вдруг сказал: «Да что ж мы такие тупые!»

Напряжение разом исчезло, и я подумала: «Это лучшее, что он вообще сказал за все время пути».

Я мысленно поблагодарила мужика за вовремя прозвучавшие слова умиротворения и, глядя в окно, стала вспоминать все случаи из жизни, к которым лучше всего подошла бы именно эта фраза.

«Да что ж мы такие тупые», – должно было прийти нам с Лешей в голову, когда мы завели собаку, а потом нам пришлось ее делить. То же самое мне стоило сказать себе, когда согласилась писать сценарий к сериалу про врачей-вампиров, и когда решила выстричь челку и поступить на журфак, и когда наговорила гадостей сестре в свой последний приезд. В общем, тупой я бывала достаточно часто, но мне никогда не приходило в голову говорить себе об этом. Теперь же я вознамерилась использовать эту простую и будто отпускающую все грехи фразу вместо ежедневной медитации.

Я еду на похороны, на которые мне все равно не успеть, – это ли не прекрасная освобождающая тупость.

Пока я упражнялась, пожилая пара вышла в Екатеринбурге, и я больше не загадывала себе идеальных попутчиков.

Леша прислал фото бегущего по своим делам Фарго и сообщение, что пес выссал море, навалил кучу и вообще чувствует себя прекрасно. Я представила, как Фарго носился бы по перрону, а я носилась бы в поисках урны, и мне стало весело.

Вернувшись с двадцатиминутной прогулки вдоль поезда, я обнаружила в купе девушку, и дальше мы ехали вдвоем. Исподтишка я поглядывала на нее: у девушки были длинные русалочьи волосы, и она все время плакала, прикрываясь ими, как занавесками. Делала она это тихо, чтобы я не обращала внимания. Я старалась не обращать, ей все равно ничем не помогут невесомые слова незнакомой попутчицы. Мне почему-то казалось, что плачет она уже очень долго – может, пару дней, а может, неделю. Она вся как будто состояла из воды, которая стекала с ее ресниц, подбородка и волос.

Что она оплакивает? Вряд ли смерть моего отца.

Мне плакать не хотелось, если только из-за этой девушки.

Чтобы отвлечься и не смущать попутчицу своим бесцельным сидением, я достала книгу, но вместо букв перед глазами стояла вода, постепенно заполнявшая купе. Сначала она просто капала откуда-то с верхней полки, потом собралась в лужицы на полу. Лужи разрастались и сливались друг с другом, пока не покрыли пол ровным подрагивающим слоем. Я представила, как вода подхватывает с пола наши шлепанцы и они тоскливо бьются в закрытую дверь купе. А потом вода поднимется еще выше и, когда я буду спать, накроет меня вторым одеялом.

И мы поплывем, как я и хотела.

Подводная болезнь

За окном начинаются сумерки, бесконечно убегающие придорожные кусты постепенно бледнеют, зеленоватая тьма заполняет купе, и я слышу голос отца. Я так ясно слышу его требовательно-обиженную интонацию, что мне хочется заглянуть на верхнюю полку, чтобы проверить, что там действительно пусто. Но я продолжаю сидеть и смотреть на ее край, из-за которого вот-вот свесятся большие потрескавшиеся пальцы отца.

– Хочешь послушать про бабушку? – говорит он.

– Про бабу Зосю? – испуганно переспрашиваю десятилетняя я.

– Нет, про мою мать, твою бабку Тасю, – посмеиваясь, отвечает он.

Мы идем на родник к Слаломной горе за нашим домом, и сейчас у отца его хорошее лицо. Он только что вернулся из двухдневной командировки на водохранилище, и его обычно холодные серые глаза как будто потеплели. Я знала, что тепло это не задержится надолго, и старалась погреться в нем столько, сколько получится.

Дома никого не было, кроме меня (мать доделывала бухгалтерский отчет на работе в субботу, а сестра ушла к подруге), и отец взял меня с собой набрать родниковой воды в большую серую канистру.

– И про Езагаш расскажешь? – уточняю я.

– И про Езагаш, – обещает отец.

– Хочу.

Отец ерошит мне волосы, и я вздрагиваю. Он почти никогда не дотрагивается до меня.

– Твоя бабка Тася очень любила свою родную землю, – поучительным тоном начинает он.

Я оглядываюсь по сторонам и думаю, что люблю то, что от дома до горы можно дойти за пятнадцать минут. А еще больше люблю высоковольтные вышки на ее склоне: они похожи на скелеты великанов, которые продолжают держать серебристые потрескивающие провода даже после своей смерти.

– Когда им сказали, что Езагаш затопят, твоя бабушка сильно заболела и, пока все готовились к переселению, она просто лежала, но не на кровати, а в огороде, среди грядок, носом в землю. Никто не мог понять, что с ней такое. Иногда дед так и находил ее на грядках и принимал за мертвую.

– А она была мертвая? – со страхом спрашиваю я.

– Нет, она была живая, – продолжает отец. – Она вставала, кормила деда, скотину и снова ложилась на землю. Когда начинал идти дождь или там холодно становилось, дед ее насильно в дом затаскивал. Она вырывалась, кричала, кусала его даже иногда.

Я представляю, как бабушка, которую я видела только на фотографиях, кусает деда за уши, и мне не хочется слушать дальше. Но я слушаю.

– Черт его знает, сколько бы это все длилось, но земляки придумали, что с Езагашем надо попрощаться как-то по-человечески, понимаешь?

Я не очень понимаю, но продолжаю слушать отца очень внимательно. Пока я успела попрощаться только с подругами на лето, найденным во дворе мертвым голубем и дочитанной книгой про Щелкунчика, но никого из них не топили в водохранилище, так что вряд ли я понимаю, как правильно попрощаться с селом по-человечески.

– Устроили они праздник – расставание со своей землей, Днем села это всё назвали. Мне тогда лет пятнадцать было, я тоже помогал. Собрались у нашей школы, на холме, там еще черемуха самая вкусная росла, накрыли столы, еду, самогонку принесли. Ну выпили, понятно, песни попели, а потом стали танцевать.

Больше я не видел никогда, чтобы люди так танцевали, как будто землю протоптать хотели до самого ядра или там до ада, не знаю. Пылища такая стояла, ничего не видно. Как будто конец света какой-то наступил. А для села это он и был.

Бабку твою тоже привели, она сидела-сидела, а потом вдруг встала и тоже со всеми пошла танцевать. От плясок этих вся болезнь из нее будто вышла. Она ее в землю втоптала и больше потом не лежала.

Мысленно любуюсь пляшущей в пыли бабушкой и не могу понять только одного: если она выздоровела, то почему я ее так и не увидела.

– А почему бабушка в Дивногорск вместе с тобой тогда не уехала? – спрашиваю я.

– Да потому, что она очень любила свою землю, – отец как-то недобро усмехается. – Село мы, как тогда говорили, отпели, но ни в этот год, ни на следующий никуда не уехали. И с Езагашем мы прощались еще несколько лет, каждый раз – как в последний.

Вот представь только, каково это – знать, что вот-вот конец, а он все никак не наступает. Как на кладбище живешь, а сам ни туда ни сюда…

Отец замолчал, высматривая тропинку: летом склон Слаломной зарастает высокой травой, скрывающей родник. Я шла по следам отца, смотрела в его спину и ждала, когда он снова заговорит, чувствовала, что он готовится сказать что-то такое, о чем детям обычно не рассказывают. От этого еще неизвестного и не высказанного в воздух секрета по шее у меня бежали мурашки.

– Дед за это время помереть успел, бабка его похоронила, а потом и правда пришло время уезжать. Село понемногу пустело, вот только мать как будто никуда не собиралась. На все вопросы отвечала, что у нее все давно готово, надо только попрощаться.

А что готово – не понятно: корова в стайке стоит, куры шастают по двору, Полкан в будке заливается, иконы со стены не сняты, даже накидушки на подушках лежат.

Я удивлялся, конечно, но в материны дела не лез, хоть и видел, что в селе уже никого почти не осталось. И вот пришел я как-то вечером от Стрижей, соседи наши были, захожу в дом, а там – тишина, никогда такую не слышал. Всегда ведь, как знаешь, есть какой-то звук: кто-то говорит, печь трещит, радио, даже если все спят, то храп стоит, а тут – вообще ничего. Как будто из дома душу вынули.

Ну я крикнул мать, она не ответила, подумал, что в стайку ушла, но тут меня как магнитом в комнату потянуло. Зашел я, а там – мать, бабка твоя Тася, в петле висит на балке потолочной.

– Как висит? – спрашиваю я, хотя затылком чувствую, что если кто-то висит в петле, то это слишком страшно, настолько, что будет караулить в темноте и сниться по ночам.

– А вот так висит, – все с той же кривой усмешкой отвечает отец. – Висит и покачивается, висит и покачивается, – добавляет он и сам начинает покачиваться из стороны в сторону. – Мертвая она, убила себя, чтобы из дома не уезжать. Говорил же, что бабка твоя любила свою землю, – отец сказал это почти с гордостью, как будто каждый человек на свете должен поступить так, как моя бабка, если ему вдруг придется покинуть родной дом. – Я потом почти сразу в армию ушел, а скотина там так вся и сгинула под водой, – равнодушным тоном закончил отец.

Я долго жду, что отец скажет еще что-то, но он молчит, и все, что я могу, – это смотреть, как вода из маленькой железной трубы, подрагивая, заливается в канистру. Когда мне надоедает, я поднимаю глаза на Слаломную гору: она темнеет, лес по бокам склона щетинится, и на каждом дереве мне видятся чьи-то покачивающиеся тела. Становится тоскливо из-за незнакомого чувства, которое пришло к тебе прямо из этого леса и накрыло собой все.

Пытаясь уцепиться за что-то привычное, я смотрю на высоковольтные вышки-великаны, ищу у них защиты и впервые вижу, как сильно они устали, как тяжело им дается стоять вот так прямо и держать эти провода. Мне становится нестерпимо жалко вышки, бабушку Тасю, отца, корову и собаку Полкана.

Спустя пару месяцев после того, как отец познакомил меня с подводной бабушкой, я начала задыхаться. Я силилась сделать глубокий вдох, но ничего не получалось, приходилось дышать мелко-мелко под все нарастающий грохот сердца. После пятнадцати минут такого дыхания у меня начиналась истерика, я кидалась к маме и кричала, что сейчас задохнусь и умру. Я чувствовала себя рыбой, выброшенной на сушу, сам воздух казался мне непригодным для того, чтобы им дышать.

Первый раз такой приступ случился, когда отец затеял с матерью очередную ссору. Я не слишком рассчитывала на их внимание, но страх смерти погнал меня прямо в центр их склоки, я плакала и задыхалась, умоляла вызвать мне скорую. Родители отвлеклись друг от друга и, кажется, правда испугались.

Мать допрашивала меня, не подавилась ли я чем-то, пока отец звонил врачам. Мне казалось, что я подавилась этим ядовитым воздухом, поэтому я неопределенно мотала головой, и мать никак не могла понять, «да» это или «нет».

Скорая приехала быстро. Как только я увидела двух женщин в белых халатах, моментально почувствовала себя лучше. Наверно, из-за этих халатов мне показалось, что они какие-то одинаковые и нездешние. Такие же рыбы, как я, только научившиеся ходить и дышать по-человечески.

Женщины ласково осмотрели меня и незаметно от родителей вдохнули немного нашего с ними правильного воздуха. Я успокоилась. Поставить мне диагноз врачи скорой не могли, поэтому посоветовали матери обратиться к педиатру и неврологу.

Воздуха хватило на пару месяцев, терпения родителей – еще на две скорых. Потом мать и отец поняли, что умирать от нехватки воздуха я явно не собираюсь, и решили, что я притворяюсь с какими-то зловредными целями, известными только мне.

Отец предложил намазать меня настойкой мухомора, которая, по его мнению, помогала от всех болезней, а особенно от притворства. Мать была добрее и стала выводить меня во время приступов на улицу, где дышать было все-таки легче.

Однажды, во время ранних ноябрьских сумерек, приступ начался, когда дома никого не было, притворяться мне было не перед кем, поэтому стало понятно, что дела мои совсем плохи. Я позвонила маме на работу по номеру «Мама работа», приклеенному у телефона, и тяжело задышала в трубку.

Мама сказала, что у них годовой отчет и прийти сейчас домой она никак не может, еще сказала, чтобы я успокоилась. Как успокоиться – она не сказала.

Пока я говорила с мамой, ненадолго стало легче, но, как только голос ее утек из телефонной трубки и вместо него появились нечеловеческие гудки, мне снова стало страшно и воздуха в квартире заметно поубавилось. Я смотрела на темнеющие за окном горы и быстро летящие белые облака и старалась дышать аккуратно, но быстро сдавалась и делала один судорожный глубокий вдох, который заканчивался ничем. В груди как будто что-то слиплось и никак не могло расправиться. Чем больше я думала о своем дыхании, тем страшнее мне становилось. Мне нужен тот, другой воздух, догадалась я, мне нужны женщины в белых халатах, терпеливые и ласковые. И если родители не хотят звонить в скорую, я позвоню туда сама, решила я и набрала «03».

– Я вас слушаю, – голос в телефоне оказался женским, но совсем не ласковым.

– Я задыхаюсь, – выпалила я. – Помогите!

– Сколько тебе лет, девочка?

– Десять.

– Значит, тебе десять и ты задыхаешься? – голос стал подозрительным, как будто в десять лет задыхаться было еще рановато.

– Да, – заплакала я. – Давайте я скажу вам адрес, и вы приедете.

Голос в телефоне замолчал, как будто что-то обдумывая.

– А у твоих родителей хватит денег, чтобы заплатить за такой выезд?

– Денег? – Это слово меня почему-то напугало: разговоры о деньгах в нашей семье обычно ничем хорошим не заканчивались.

– Денег-денег, – насмешливо повторил голос. – Выезд бригады скорой помощи стоит очень дорого, родители твои потом всю жизнь за него расплачиваться будут.

Услышав это, я бросила трубку: денег, чтобы расплачиваться всю жизнь, у моих родителей точно не было. «А вдруг матери и отцу придется заплатить и за этот звонок тоже?» – еще больше испугалась я и решила, что больше никогда не буду звонить в скорую.

Лежа на полу кухни, под телефоном, я представляла, что лежу на гладкой и темной поверхности воды, она покачивается и баюкает. Руки в мокрых белых рукавах осторожно тянут меня вниз, под воду, и я им не сопротивляюсь. Когда вода смыкается над кончиком носа, дышать становится легче. Странно, но под водой – легче.

«Утопленники заразили меня своей подводной болезнью», – буду думать я еще пару лет; «притворяется, чтобы привлечь к себе внимание», – будет думать сестра еще лет десять; «какие-то неврологические проблемы из-за сложных родов, но ничего страшного», – будет думать мать всю оставшуюся жизнь.

Спустя пятнадцать лет я узнаю, что это были панические атаки.

«Проверь ей трусы»

В Красноярске меня встречают не сестра и мать (они слишком заняты), а толпа кришнаитов. Они поют, стучат в бубны и пританцовывают. На самом деле они встречают, конечно, не меня, а какого-то своего гуру, который едет в соседнем вагоне, но это не мешает мне порадоваться такому теплому приему.

Я вытаскиваю чемодан на перрон под «Харе Кришна, Харе Рама, Кришна, Кришна, Харе, Харе», и мне становится как-то очень весело. Хочется самой подвигать руками в воздухе, как в восточных танцах, но, наверное, не стоит – я все-таки на похороны приехала.

Неожиданно среди благостных довольных лиц кришнаитов я замечаю недовольное лицо сестры. Она разглядывает их с брезгливым интересом и, не меняя выражения лица, идет ко мне.

– Привет, – говорит она. – Как доехала?

– Привет, нормально, – говорю я.

Хочу обнять сестру, но по ее выражению понимаю, что она прекрасно обойдется без этого.

– Ты же сказала, что у вас нет времени меня встречать.

– Ну, я думала, ты приедешь в день похорон, и тогда у меня правда не было бы времени ни на какие встречи. Но раз уж ты опоздала…

Пока мы едем в такси до Дивногорска, я жадно смотрю в окно, пытаясь вписать себя в место, из которого давно уехала, сестра деловито рассказывает про похороны.

– Думали, людей меньше будет, пришли какие-то его соседи, мужики с работы. Мама боялась, что еды всем не хватит. Ее и правда не хватило.

В голосе сестры звучит упрек, как будто это я пришла и сожрала всю похоронную еду.

– Странно, что она вообще занималась его похоронами, они ведь развелись, – игнорируя вопрос еды, говорю я.

– А кто бы ими еще занимался? Ты?

Мне нечего ей ответить.

– Было что-нибудь интересное? – перевожу тему.

– Да, – сестра оживилась. – Приходила женщина, с которой он жил какое-то время после мамы, помнишь?

– Эм-м, тетя Света?

– Ага.

– И что она?

– Плюнула на его могилу.

– Да ладно?! Охренеть!

– Да мы все там охренели от такого.

– Не могу сказать, что я ее осуждаю, – помолчав, говорю я.

– Ой, да сколько можно? – сестра вздыхает. – Могла бы его простить уже, он же умер. Мама расстроилась, кстати, сильно.

– Из-за того, что он умер?

– Нет, из-за того, что тетка эта на могилу плюнула.

Какое-то время мы молчим, машина петляет по извилистой горной дороге и, сделав очередной поворот, начинает спуск к Енисею. Это место, перед спуском к поселку Овсянка, всегда казалось мне неправдоподобно красивым. Река разливалась здесь особенно широко, выедая причудливые куски из берега. С высоты можно проследить ее путь среди гор до той точки, где она превращалась в серебристый ручеек, впадающий в небо.

– А ты сфотала батю в гробу? – не особо рассчитывая на ответ, решилась спросить я.

– Конечно, – будничным тоном ответила сестра.

И в этот момент я снова поверила, что мы и правда родные сестры.

Последний раз я видела отца на дне рождения сестры пять лет назад. За пару дней до этого мы с ней гуляли по Дивногорску своим обычным маршрутом, постепенно спускаясь с горы, где стоял наш дом, на Набережную к Енисею. В Дивногорске все время нужно спускаться и подниматься, особенно если живешь на самом верху. Туристы, приезжавшие полюбоваться на горы с Набережной, часто приходили в ужас, глядя на бесконечную череду лестниц, ведущих к автовокзалу, и решали поехать назад на электричке.

– Давай не по лестнице, – предложила сестра.

– Мм?

– Пойдем через Жарки.

– Их что, благоустроили? – удивилась я.

– Нет.

– Тогда зачем, там же стремно?

– Да просто срежем.

Что мы срежем, я не поняла, но согласилась. В конце концов, сейчас полдень, мы вдвоем, и нам тридцать и тридцать пять лет.

У парка «Жарки» всегда была плохая репутация. Радостные оранжевые цветы там действительно находили, но, помимо цветов, там находили трупы людей и животных. Если кого-то в Дивногорске убивали или насиловали, то чаще всего это происходило в Жарках. Огромный парк прямо посередине города, а точнее дикие заросли кустов и деревьев со скелетами облупившихся турников и качелей между ними, притягивал любое зло, которое рождалось или появлялось в Дивногорске. Парк так и не стал парком, местные его не любили.

Мы спустились на Комсомольскую – улицу, где находились городская администрация, почта и гидрометеорологическая станция, на которой большую часть жизни проработал отец. Сразу за дорогой начинались Жарки.

Узкие тропинки ныряли в темную зелень и исчезали в кустах. Мы выбрали менее заросшую, асфальтированную. Она пересекала парк точно посредине, с места начала тропинки я видела ее конец, она выходила на трассу между Дивногорском и Красноярском. «Если идти по этой дорожке вечером, то будешь видеть фары проносящихся по трассе машин и больше ничего», – подумала я, и мне стало тревожно.

Я вспомнила, как в школе мы шутили, что нельзя пройти через Жарки и не встретить хотя бы одного маньяка или дрочилу.

– Я тут раньше с дискотеки в ДК ходила, – равнодушно заявила сестра, – ночью.

– Так это здесь?..

Сестра не дала мне договорить.

– Да, здесь, – быстро ответила она, давая понять, что не хочет развивать тему.

Пятнадцать лет назад в Дивногорске стали пропадать девушки, и жители заговорили об очередном маньяке. Был ли это новый маньяк или плохо пойманный старый – никому было не понятно. Женщины в городе пропадали и раньше, некоторых из них находили мертвыми, других не находили совсем. Кого-то периодически ловили и сажали, но спустя пять-семь лет в городе снова появлялись ориентировки на пропавших.

Маньяка ловили, когда мне было десять, и когда пятнадцать, и когда двадцать пять.

– Слушай, а расскажи еще раз, – я будто выпрашивала у старшей сестры давно надоевшую ей сказку на ночь. Вообще я эту историю помнила, но, когда сестра рассказала мне ее пятнадцать лет назад, я подумала, что она меня разыгрывает и пугает. Если она готова повторить ее и сейчас – значит, это все-таки правда. Не будет же сестра пугать меня, когда нам обеим за тридцать.

– Я шла через Жарки после дискотеки одна, – монотонно забубнила сестра.

Я завертела головой, пытаясь представить эту жуткую дорожку в темноте 2002 года, и мне тут же захотелось сказать сестре, что она, наверно, ебанулась.

– Сзади из кустов выскочил мужик и кинулся на меня.

– Жесть какая.

– Он толкнул меня в спину, но я почему-то устояла на ногах. Я даже как-то и испугаться не успела, просто инстинкты какие-то сработали и я его тоже толкнула, а потом начала орать.

– А он?

– А он просто убежал, – жизнерадостно закончила рассказ сестра.

– А почему ты родителям не рассказала или в полицию не пошла?

– Родителям? Ты что, не помнишь батины порядки, он бы меня потом из дома вообще не выпустил, в полицию поэтому тоже не ходила. Может, это вообще не маньяк был, а просто мудак какой-то.

– И ты никому про это не рассказывала?

– Только тебе и подругам, мы с ними еще поржали тогда над этим идиотом.

– А мне казалось, что ты это все придумала, чтобы меня напугать.

– Ну я и хотела тебя напугать, чтобы ты по ночам не шлялась.

– Да я вроде и не шлялась, – сказала я и вспомнила, что в четырнадцать уже была домоседкой.

Сестра повторила свою историю слово в слово, как и пятнадцать лет назад, но мне она по-прежнему казалась неправдоподобной, и я не могла понять почему. Может, потому, что сестра так легко отделалась, в отличие от других женщин.

– А почему ты ходила одна так поздно? – спросила я.

– Да не помню. Наверно, тогда мне не было страшно.

В то, что сестре было не страшно идти ночью через заросший парк, где постоянно находили трупы, я, как ни странно, верила. Однажды она вернулась домой пьяной, и взбешенный отец чуть не задушил ее при мне. Страха в ее глазах не было даже тогда. Может, это потому, что она была пьяной, а может, она просто разучилась бояться еще в детстве – тогда, на водохранилище, когда отец то ли шутил, то ли нет.

Мы с матерью отбили сестру у отца, сама она не особо сопротивлялась, смотрела на нас всех вызывающе равнодушно. Казалось, она уже победила в какой-то невидимой, одной ей известной битве и теперь до конца жизни собиралась пожинать плоды своей победы, что бы вокруг нее ни происходило.

Когда отец угомонился, сестра наконец смогла разуться и уйти в нашу комнату. Мать поплелась за ней.

«Проверь ей трусы, наверняка ее еще и изнасиловали», – приказал матери отец. От его слов сделалось мерзко, и я подумала: как хорошо, что у нас есть мать, вот хотя бы для таких дел.

На следующее утро сестра пошла в школу в водолазке, в ней она ходила еще пару недель.

Тогда я не понимала, зачем сестра так подставляется перед отцом из-за выпивки и каких-то там дискотек, но потом стала даже восхищаться тем, как упрямо и бесстрашно она шла по своему пути. Сестра умела жить в одном моменте, не заботясь о том, что будет завтра или даже через пару часов, когда она вернется домой и отхватит пиздюлей от отца. Сестра была настоящей маргинальной гедонисткой.

– Пойдем сюда, – предложила сестра, указывая на тропинку, уходящую вглубь парка.

– Да ну, там же трава по колено! – Я показала руками на свои ноги в шортах.

Сестра дернула плечом, и мы пошли дальше.

Когда мы вышли к дороге, на одном из фонарей я заметила приклеенную ориентировку и подошла посмотреть. Лицо на фото было мне незнакомо.

– Ищут пятнадцатилетнюю девочку, – сообщила я сестре.

– Угу, – ответила она.

Вечером голое и мертвое тело девочки нашли в Жарках. Это был день, она была одна, и ей было пятнадцать.

На следующий день после нашей прогулки через Жарки отец сидел за столом и ждал, пока мать положит ему в тарелку курицу и картошку. Я старалась на него не смотреть, он как будто тоже не очень мной интересовался. Сестре он принес ветку желтых хризантем, и они куце торчали из вазы между тарелкой с салатом и бутербродами.

На меня эти праздничные застолья, больше похожие на поминки, всегда наводили ужас; уверена, всем остальным они тоже не нравились. Всем, кроме отца.

Он всегда садился спиной к телевизору так, что потухший экран маячил где-то за ним. Мне казалось, что телевизор, который я всегда старательно выключала, включился и теперь там показывают моего отца. То, как он цепляет бутерброд большими потрескавшимися пальцами и тащит его в свою тарелку, кладет поверх картошки и тянется за следующим, который уже и будет есть.

Прожевав бутерброд, он берет бокал с морсом и поднимает его, готовясь произнести тост в честь дня рождения сестры. День рождения был неделю назад, но это не имеет значения, мы собрались здесь не ради сестры, а для поддержания порядка. Того порядка, в котором отец – всегда во главе стола. Даже сейчас, когда мать давно с ним развелась, отец всегда оказывается во главе стола, в прямоугольном нимбе от телевизора.

Я поднимаю голову от тарелки и смотрю на него. Кожа плотно обтягивает лицо, и оно кажется неправдоподобно гладким. Один глаз поражен катарактой – мутный, как у дохлой рыбы, другой – ярко-серый, оба глаза щурятся, и отец улыбается, показывая мелкие желтые зубы.

– Сегодня у нашей семьи праздничный повод, – воодушевленно начинает он, – день рождения дочери. Как говорится, пусть нашим детям судьба преподносит только хорошие сюрпризы…

Отец замолкает, но в его глазах появляется какое-то неприятное возбуждение, и я понимаю, что он еще не договорил.

– От судьбы не уйдешь ведь, – усмехнувшись, продолжает отец.

Я замечаю в его лице злорадство, но не могу понять, что он собирается сказать.

– Ты о чем? – спрашивает сестра, как и я, удивленная этим странным тостом.

– Ну это, может быть, не совсем праздничный разговор, но вот ведь как бывает…

– Это неподходящий разговор, – обрывает его мать.

– Да-да, не к столу, – отец кривится, но замолкает.

– Ты знаешь, о чем он? – спрашивает сестра у матери, ей явно интересно, как поздравление с ее днем рождения превратилось в неуместный разговор.

Мне тоже интересно, но с отцом я не разговариваю, а от матери сейчас ничего не добьешься.

– Знаю, – отвечает мать.

– Весь город знает, – с еще большим злорадством говорит отец и тянется к тарелке с салатом.

О чем может знать весь город? У меня возникает страшная догадка, но я просто не могу в нее поверить.

Вечером, когда сестра и отец ушли, я пристала с мучающим меня вопросом к матери.

– О чем говорил отец сегодня?

– Отец? – мать удивилась так, как будто никакого отца здесь никогда не было. А если и был, то слушать его явно не стоило. Она убрала последний бокал в шкаф и повернулась ко мне.

– Ну за столом, про судьбу, – уточнила я.

– А, это, – мать махнула рукой. – Про убитую девочку, которую нашли в парке. Ее мать работала в МВД, выдала тебе когда-то загранпаспорт.

Мне хочется орать, потому что я понимаю, что она скажет дальше.

– Мама, он что, злорадствовал по поводу чужого убитого ребенка из-за того, что у него был конфликт с этой женщиной?!

– Да не злорадствовал он.

– Ты разве не видела, как самодовольно он лыбился, когда говорил про это?

Меня начинает тошнить от того, что я услышала, и от того, что я знаю, что услышу дальше.

– Не выдумывай, – говорит мать и идет убирать со стола.

Она всегда считала, что у меня слишком буйное воображение и что я слишком много выдумываю.

Иду на балкон курить и вспоминаю ту сотрудницу МВД и ее страшное злодеяние перед отцом, за которое судьба, по его мнению, должна была так ее наказать.

В двадцать лет я пошла получать свой первый загранпаспорт, чтобы поехать в США на лето. Я зашла в кабинет к приятной женщине лет тридцати, она усадила меня на стул напротив себя и достала из ящика мой новый и очень долгожданный паспорт. Она не протянула его мне, а продолжала держать рядом с собой, с улыбкой поглядывая в мои увеличенные темно-синими линзами глаза.

– А знаете… – сказала она и сделала паузу.

«Сейчас скажет, что в линзах нельзя было фотографироваться», – испугалась я.

– К нам тут ваш отец заходил…

– Зачем? – Теперь я действительно испугалась.

– Просил, чтобы мы вам загранпаспорт не выдавали.

Мне захотелось провалиться сквозь землю прямо на этом неудобном стуле и сидеть на нем до скончания веков, лишь бы не гореть от стыда под взглядом этой женщины.

– Я совершеннолетняя, – только и смогла сказать я.

– Я ему так и сказала, – ответила сотрудница МВД, все еще почему-то улыбаясь. – Ваш отец утверждал, что в его фамилии была допущена ошибка при регистрации, а раз у вас такая же фамилия, то он хотел это использовать, чтобы вы не получили свой документ.

– Бред какой-то.

К стыду за отца примешалась еще и злость, хотелось что-нибудь пнуть, и я легонько потрогала носком ботинка мусорную корзину под эмвэдэшным столом.

– Да, полный бред! – просияла сотрудница. – Паспорт я вам, разумеется, выдам, но я первый раз вижу вот такое поведение родителя, если честно. А обычный паспорт он вам тоже мешал получать?

– Нет, не мешал. – От этих неуместных расспросов я разозлилась еще больше. Мне уже было стыдно, зачем растягивать мой стыд во времени?

– Ну хоть на этом спасибо. А чем ему так загран не угодил?

– Я не знаю, мы не общаемся, – сквозь зубы сказала я и наконец получила свой паспорт.

– И все-таки не понимаю, чего он этим хотел добиться, – бросила мне вдогонку сотрудница МВД.

Хотел добиться того, чтобы я не пересекала границу страны, а уж тем более не летела в ненавистные отцу Штаты. Сам он там никогда не был, как и вообще хоть где-то за пределами Красноярского края, но это не мешало ему привычно ненавидеть американцев, евреев, таджиков, богатых русских и любых москвичей – отец везде видел врагов.

Это, пожалуй, я могла бы объяснить даже незнакомому человеку. Чего я не могла и не хотела объяснять, так это чего же именно добивался отец, пеленая меня в кокон страха и ненависти к любым Другим.

Отец хотел простого человеческого внимания и присутствия – и такого же простого и человеческого контроля. А еще – чтобы мне было стыдно. Потому что только через стыд он мог по-настоящему проникнуть в мою жизнь, невзирая ни на время, ни на расстояние, ни даже на смерть.

В ту ночь, после ненастоящего дня рождения сестры, мне приснилось, что нашу квартиру затопило, – это мой самый частый повторяющийся сон. Он снится мне так давно, что уже даже не страшно. В этот раз кроме дивана, стола, стульев и книг в зеленоватой воде плавает телевизор, работающий безо всякого электричества. По телевизору показывают отца на фоне зимнего Кремля. Я шарю руками по воде и ловлю пульт, нажимаю на кнопку, пытаюсь выключить отца. Но он не выключается и продолжает шевелить губами, снова и снова повторяя мне что-то. Я подплываю поближе и прислушиваюсь.

«Проверь ей трусы», – говорит отец с экрана.

Лесная мать

После долгого пути по берегу Енисея машина снова поднимается вверх, и на небольшом холме на фоне сосен я вижу стелу с надписью «Дивногорск». Я почему-то вздрагиваю, как будто должна была увидеть что-то совсем другое. Сестра замечает мое странное движение.

– А ты что ожидала? Твин Пикс? – тут же злорадно комментирует она.

– Да нет, – бурчу я, меня слишком занимает вид из окна, чтобы придумывать остроумный ответ. В кармане я сжимаю свернутую пополам десятирублевую купюру – и Дивногорск впускает меня.

Дорога от стелы раздваивается: вправо и вниз – на Набережную к Енисею, и вверх, вверх, вверх – во все остальные части города. После плоского аккуратного Петербурга мне кажется невероятным, что дома могут вот так карабкаться на гору, так что каждая следующая улица находится выше, чем предыдущая. Дома останавливаются только у Слаломной горы – на нее им уже не забраться.

Пока такси поворачивает, чтобы начать взбираться на гору, я могу видеть Енисей и скалы на его противоположной стороне. На одной из них замечаю знакомый белый камень. Эту скалу называют «Монах», а камень постоянно подкрашивают в память о послушнике стоявшего на берегу Енисея скита. По легенде, молодой послушник влюбился в дочь начальника пристани и чувства их, конечно, оказались запретными. Насильно разлученный с любимой, послушник молился три дня и три ночи на вершине скалы, просил Бога оставить его здесь навеки. Бог его, видимо, услышал, и послушник превратился в белый камень, который я сейчас успела увидеть только мельком.

У молодых городов не так много собственных легенд, и Дивногорск хранил историю о белом монахе, а белый монах, как верят местные, хранил город.

Я мысленно поприветствовала послушника и порадовалась тому, что он всегда здесь.

А вот любимых мной двухэтажных деревянных домиков, словно нарисованных художником-примитивистом, в Дивногорске почти не осталось. В детстве я часто ходила мимо них вверх и вниз, и каждый раз мне казалось, что в их облике появлялось что-то новое, будто художник никак не мог остановиться и все время что-то подрисовывал.

Теперь на месте деревянных домов появились новые – кирпичные, но тоже двух-трехэтажные, и мне нравится, что в Дивногорске по-прежнему мало высоких зданий и все еще много деревьев. Возможно, их даже стало больше, как будто лес пытается вернуть себе все, что у него когда-то забрали.

– Будь с мамой повежливее, не придирайся, – проинструктировала перед квартирой сестра.

Мне захотелось отправить ее куда-нибудь подальше с этими нотациями, но я молчала, разглядывая хлипкую старую дверь и перемотанную скотчем сломанную ручку. Показалось, что дверь провалится прямо в квартиру, если на нее слишком сильно дунуть.

– Привет, опоздунья.

Мама улыбается и обнимает меня, ее мягкие рыжие волосы закрывают мне один глаз, вторым я с любопытством смотрю в свой бывший дом. Первое, что вижу, – это горы, они, как обычно, заглядывают в окно кухни, зеленые и летние. Второе – это наши собственные подросшие домашние горки из ненужных вещей, которые мама не любит выбрасывать. «Тебе бы все только выбрасывать», – обычно говорит она, когда я предлагаю вынести что-нибудь на помойку.

Мамины волосы щекочут мне лицо, а я разглядываю сломанную стиральную машинку в прихожей. На ней громоздятся старые газеты, какие-то коробки и огромное количество пластиковых банок из-под сметаны.

Пока мы сидим за столом, который тоже весь заставлен какими-то банками и вазочками, так что нам троим едва хватает места, я разглядываю маму, разглядываю ее старость. Ее помутневшие зеленые глаза, желтую кожу и морщины, которых не так уж и много.

Я говорю, что у мамы красивая прическа, и мне хочется, чтобы она тоже сказала, что у меня красивая прическа. Хочется, чтобы она посмотрела на меня. Но в нашей семье так не принято, никто ни на кого подолгу не смотрит, как будто боится увидеть что-то лишнее.

Сначала мы просто едим и я рассказываю, как три дня ехала в поезде, а мама – про дела на даче и про то, как лечила зубы и это ей «влетело в копеечку». Про отца никто даже не упоминает, и мне начинает казаться, что сейчас раздастся быстрый требовательный стук в дверь и он как ни в чем не бывало присоединится к нашему застолью, даже не сняв ботинки.

Убрав лишнюю посуду, мама достает вино из холодильника, и я понимаю, к чему идет дело.

– Давайте помянем… – Мама замолкает, подыскивая подходящее слово. Мне уже кажется, что сейчас она назовет его по имени, чего не делала никогда в жизни, по крайней мере, не при нас с сестрой.

Интересно, как бы она сказала – «Виктор», или «Витя», или еще как-то? Или, может, ласково – «Витенька»? Ви-и-и-тенька. Нет, «Витенька» мать бы точно не сказала.

Я пялюсь в тарелку, жду маминых слов, наматываю имя Виктор на вилку, делаю его коротким и снова распускаю во всю длину. Отец никак не ассоциируется с «Виктором», он был просто отец – человек без имени.

У матери тоже нет имени, она – мать. А у нас с сестрой имена почему-то есть, зато нет названия, обозначающего связь с родителями, – в нашей квартире никогда не звучат слова «дочка», «доченька», «доча». Как будто стараясь заполнить эту пустоту, мы с сестрой называем друг друга только «сестра». Но если нам с ней когда-нибудь надоест эта игра, то никого не удивят наши имена: называть сестру по имени – это нормально. Почему тогда я не могу назвать по имени свою мать? Я знаю ее тридцать пять лет и ни разу не обращалась к ней так, как мне самой кажется правильным.

Что она, интересно, сказала бы: удивилась, обиделась или испугалась? А может, обрадовалась бы, потому что я наконец расколдовала ее и из человека-функции она снова превратилась в просто человека.

А еще интересно, расколдовала бы она меня в ответ, назвав дочерью?

Мне очень хочется назвать маму по имени, у нее красивое имя, такое красивое, что я должна произнести его прямо сейчас.

Я открываю рот, губы тянутся вперед в привычное «ма», я с усилием увожу нижнюю челюсть вниз, чтобы выдать совсем другой звук, но не успеваю.

– Помянем отца, – останавливается мать на привычной формулировке. – Ну какой уж был… – неожиданно плаксиво добавляет она.

От этого ее тона в носу моментально начинает щипать, но плакать из-за отца я точно не собираюсь. Я давно не позволяю ему портить мне жизнь, и, если он умер, это не значит, что теперь все можно.

– Как похороны прошли? – спрашиваю я, чтобы что-то спросить.

– Нормально, – отвечает мать, умалчивая о плюнувшей на могилу тете Свете. – Памятник поставим, как земля осядет, хорошо бы до зимы успеть.

Пытаюсь поймать взгляд сестры, чтобы спросить: может, сейчас самое время, чтобы задать матери все наши вопросы, – но сестра смотрит в телефон, а не на меня.

Я хочу спросить у мамы: чем ей так понравился отец, что она вышла за него замуж и терпела столько лет? Почему не ушла, когда он бил ее и нас? Почему позволяла приходить к ней поесть даже после развода? Почему не прогнала его ко всем чертям, когда он убил ее кота? Все эти вопросы я задавала ей и раньше, но вдруг что-то изменилось и теперь у нее есть настоящие ответы?

А мать говорит только о душной погоде этим летом и о том, что успело вырасти на даче.

Горы за окном быстро перетягивают мое внимание, и я разглядываю каждый скалистый уступ, ищу что-то знакомое и неприятное. Красного флага там больше нет, значит, отец умер по-настоящему, вместе со своим именем и всем остальным.

Пока мама с сестрой на кухне обсуждают похоронные дела, я иду в туалет. Я могла бы еще потерпеть, но мне хочется побыть одной хотя бы пару минут. В туалете стоят две пары лыж, ящик с каким-то старьем и ведро, полное мутной воды. Мама мне ничего не сказала, но я догадалась, что это за ведро и для чего оно здесь стоит. Я проверила кнопку слива унитаза: вместо нее торчит стержень, который нужно тянуть вверх, а не вниз, – кнопки нет. Потянула за стержень, и вода зажурчала – слив работал. Я снова покосилась на ведро и мстительно вылила его в унитаз до последней капли, хотя необходимости в этом уже не было. Мамина привычка «собирать воду» чудовищно меня бесит. Она называет это экономией, вот только мама не настолько бедная, чтобы экономить по паре сотен рублей в месяц. «Собирание воды» было одним из тех странных действий, которыми мама сопровождала свою домашнюю жизнь. Когда сестра рассказала мне об этом, я испугалась, что это что-то вроде деменции и стариковских причуд. Но мама не такая уж старая, она выглядит бодрее многих знакомых мне тридцатилетних, так что, возможно, она и правда просто «экономит». Но что она экономит на самом деле, я не знаю. Вряд ли деньги.

В ванной я обнаружила еще одно ведро, прямо под краном. Руки нужно мыть над этим ведром, чтобы вода не утекала впустую, догадалась я и отодвинула ведро подальше от крана.

Вымыв лицо и руки, пошла в комнату, которую до сих пор считала своей, хотя теперь она была непонятно чья. В ней по-прежнему стояли две кровати – моя и сестры, но на одной из них теперь спала мать, а на другой – даже боюсь подумать кто.

Сажусь на кровать, проваливаюсь в ее мягкое панцирное дно, замечаю на бледно-желтом синтепоновом покрывале в цветочек прожженную утюгом дыру. Я не удивлена, с этой дырой мы знакомы давно, наверное лет десять. Удивляет меня то, что мама так и не заменила это покрывало. Видимо, тоже экономила, но скорее – ей просто наплевать, она не любит заниматься домом, как и быть дома. И я ее понимаю, в этом доме я тоже не любила быть, пока росла и взрослела. Я с удовольствием приходила в квартиры одноклассниц, разглядывала переливчатые обои и аккуратную мебель, современные телевизоры и видеомагнитофоны, представляла, что тоже живу в такой красивой квартире. А потом домой возвращались матери одноклассниц – женщины, которые поддерживали этот порядок, и оказывалось, что к красивым квартирам прилагались пиздюли за то, что не пропылесосила, рассуждения о том, что девочка должна быть аккуратной, иначе замуж никто не возьмет, а дальше – техникум, начальничек, муж, дети, дни рождения детей, женское счастье. И квартиры как-то сразу переставали мне нравиться, и я тащилась домой, к разномастной покосившейся мебели, черно-белому телевизору, побеленным известью стенам и матери, которая все время была на работе, на даче или на Столбах с друзьями-альпинистами. Вместо того чтобы читать мне нотации по поводу беспорядка и готовить к будущей семейной жизни, мама ходила по заповедным лесам и карабкалась на скалы. Она могла бы стать профессиональной альпинисткой, но что-то ей помешало. Может быть, ей помешали мы? Я, сестра, отец. Особенно отец.

На самом деле образ жизни мамы тайно меня восхищал, и я думала, что у меня лесная мать, которой просто очень тесно в четырех стенах городской квартиры, вот она и бежит из нее при любом удобном случае.

Сейчас маме было около семидесяти, и на скалы она больше не лезла, но по-прежнему ходила по пятнадцать километров по горам и продолжала бежать из дома к многочисленным друзьям и знакомым по походам. Мама выглядела счастливой. Мама вообще стала гораздо счастливее, когда мы все разъехались.

Все наше с сестрой детство мать была мрачной и подавленной, все делала как будто через силу. Она была не просто усталой, от нее веяло безысходностью, и я очень за нее боялась. Мне казалось, что на эту безысходность, как на ленту для мух, налипнут все болезни и несчастные случаи, которые только бывают в мире, и мамы не станет.

А однажды я увидела маму в кругу друзей, и оказалось, что она умеет улыбаться, смеяться и даже шутить. Долгое время я думала, что дело было в отце, что это он забрал ее радость и держал, как принцессу, в заточении, издевался и мучил. Но когда в мои четырнадцать родители развелись, мама не стала счастливее, и в этом была уже явно не вина отца. Вообще-то я думаю, что – моя. Дочь-подросток и мать, которая не умела или не хотела быть матерью, запертые в одной квартире, – звучит как катастрофа, а не как формула счастливой жизни. В это время мы обе ходили по краю какой-то жуткой межкомнатной пропасти, я так хотела, чтобы мама сказала мне что-то кроме «Как дела в школе?», «Еда в холодильнике», – но она не говорила ничего.

Дом и дети были явно не маминой стихией, и я бы сказала ей, что уважаю ее выбор отстраниться от нас (сейчас-то уж точно), если бы она хоть раз сказала об этом честно.

Она могла сказать мне, что в то время замуж нужно было выйти обязательно, что о материнстве она ничего не знала, что вообще детей не хотела, что просто опустились руки, когда оказалась с двумя детьми и мужем, который про детей ничего знать не хочет, а уж тем более как-то помогать.

А я бы ответила: «Я понимаю, мам, и я тебя в любом случае люблю».

Я не всегда вела с мамой воображаемые разговоры. Однажды, насмотревшись на то, как московская подруга общается со своей матерью, как ей постоянно прилетает ласковое материнское «люблю тебя», я так расхрабрилась, что спросила по телефону:

– Мама, а почему ты никогда не говоришь, что любишь меня? И почему мы вообще так не говорим?

В трубке повисло молчание. А потом какое-то странное стыдливое «пфф» и «приедешь в следующий раз – обязательно скажу».

Хотелось увидеть мамино лицо в этот момент, но я его не видела. Несколько лет назад мы с сестрой попытались подсунуть маме смартфон, чтобы можно было созваниваться по видео. Я уже пять лет жила в другом городе и домой приезжала всего раза два, я думала, что мама обрадуется возможности видеть меня во время разговоров, но она почему-то не обрадовалась и вообще отказалась от смартфона.

«Я консерватор», – сказала она сестре свою любимую фразу, которой объясняла нежелание пробовать что-то новое. То же самое она сказала, когда мы предложили ей использовать средство для мытья посуды и губку вместо хозяйственного мыла и тряпки.

Сейчас я думаю, что все эти отвергнутые смартфоны, губки и средства для мытья посуды наконец-то объяснили мне, почему маме так тяжело было сказать «я люблю тебя». Ей сложно пробовать что-то новое, к чему она не привыкла и чего, скорее всего, не слышала и не видела сама.

Но мне все равно обидно, ведь я – не губка для мытья посуды, для меня можно было сделать исключение.

Хозяйка слаломной горы

– Смотри, что я в альбоме нашла.

Я иду на кухню на голос матери. Она протягивает мне лист бумаги, и я узнаю свой детский рисунок, за который мне когда-то попало. Это было не изображение голых людей и не какая-нибудь обезглавленная женщина с надписью «Моя первая учительница», а обычное семейное древо, которое мы рисовали для урока в третьем классе.

Мое дерево, правда, росло не из земли, как у всех, а из-под воды Красноярского водохранилища. Над синей поверхностью торчало только четыре ветки – отец, мать и мы с сестрой. Бабушки, дедушки и все родственники отца были скрыты под водой. Особое место под водой занимала бабка отца Зося, бившая его по лбу ложкой, о чем отец любил рассказывать каждый раз, когда мы садились за стол.

Почему отец жил с бабкой, а не в доме матери, мне никто не объяснил.

Кроме дерева, на дне я нарисовала еще дома с крестами на каждой крыше, гусей, кошек, собак и коров. Все они научились плавать и прекрасно себя чувствовали.

«Почему твое дерево растет из-под воды?» – вспомнила я вопрос классной руководительницы. «Потому что все наши родственники остались на дне Енисея. Нам даже не к кому ходить на кладбище», – радуясь такому вниманию к своему рисунку, ответила я.

Не помню, что сказала учительница, а вот отец, которому я принесла рисунок из школы, очень разозлился.

– Нельзя показывать нашу семейную историю кому попало! – кричал он. – Зная, откуда человек и кто его предки, можно узнать про него все! Ты хочешь, чтобы чужие знали про тебя все?!

– Нет, наверное, – подумав, ответила я.

– Вот и отлично, дуй отсюда и рисунок свой забери!

Лицо отца закрыла туча, и я поняла, что сделала что-то плохое: открыла другим его тайну, нашу общую тайну – и он мне этого не простит.

Уже гораздо позже мне удалось вытянуть из матери, почему отец жил с бабкой, и странное, покрытое рябью детство отца немного для меня прояснилось.

Бабушка, мать отца, забеременела, когда дед был на войне. Скрыть такое в маленькой деревне было невозможно, да и без посторонней помощи вернувшийся дед быстро обо всем догадался. Терпеть маленького бастарда в доме он не захотел, поэтому отца отдали на воспитание бабке Зосе, лупившей его ложкой, если во время еды он ронял что-нибудь на пол или вдруг начинал разговаривать.

«Когда я ем, я глух и нем», – любил повторять отец с кривой усмешкой, пресекая наши с сестрой разговоры.

Прабабка Зося часто возникала за нашим столом, несмотря на то что давно умерла. Именно благодаря ей целый месяц после рождения я жила вообще без имени. Отец во что бы то ни стало хотел назвать меня в честь прабабки – Зосей, мама же была от этой идеи в таком ужасе, что готова была назвать меня даже Валерой, лишь бы не именем прабабушки. Родители спорили несколько недель, в загсе меня не регистрировали, и, кажется, это был единственный случай, когда мать вступила в открытую конфронтацию с отцом, за что я ей благодарна. Зосей меня не назвали, но это не мешало сестре примерно раз в полгода с неизменным ехидством в голосе спрашивать: «Ну а прикинь, тебя бы звали Зосей? Зосей!»

Сестра мельком посмотрела на найденный мамой рисунок, и я заметила, как на ее лице расползается довольная улыбка.

«Зося», – сказала она одними губами.

«Иди на хуй», – так же беззвучно ответила ей я, и мы обе засмеялись, довольные нашим маленьким ритуалом.

Вечером мы с сестрой идем прогуляться к Слаломной горе. Для нас в Дивногорске существует только два маршрута: вниз, к Енисею, и вверх – к горе и лесу. Мы идем вверх, чтобы забраться на склон, прямо под высоковольтные вышки, и смотреть на закат. Сестра берет с собой две бутылки пива и сыр-косичку. Я замечаю, как по-хозяйски она движется по тропинке среди травы и камней, как быстро находит дорогу, как идеально ее тело вписывается во все вокруг. На минуту мне кажется, что сестра вообще идет с закрытыми глазами, потому что ее ноги знают тут каждый сантиметр, и каждый сантиметр этой горы благодарен ей за то, что она так часто здесь бывает.

– Сестра! – зову ее я.

– Чего? – она поворачивается, глаза ее прищурены, но, к счастью, не закрыты.

– Скоро придем.

– Ага.

У Слаломной горы, которой заканчивается Дивногорск, три склона и три лица. Зимой по ним катаются на горных лыжах, а летом, как сейчас, они просто отдыхают от людей и смотрят в разные стороны. Одно лицо – на город, второе лицо – в сторону водохранилища, а третье прячется где-то в лесу, и никто его никогда не видит, кроме лыжников, не боящихся поцелуя с деревом. «Поцелуем с деревом» мы называли неудачный спуск с третьего склона, когда в школе я ходила в секцию по горным лыжам.

Свой поцелуй я тогда не получила, видимо, потому, что была ловкой и маленькой и ни одно дерево так на меня и не позарилось.

Сейчас от моей ловкости не осталось и следа: в отличие от сестры, я спотыкаюсь о каждый камень и скольжу на любом мало-мальски влажном участке. Обычно у меня нет проблем с собственными руками и ногами, но с того момента, как я вышла из такси в Дивногорске, меня не оставляет ощущение, что они перестали меня слушаться, а все движения сделались какими-то лишними и нелепыми. Как будто кто-то неодобрительно смотрел на меня со стороны, и я это заметила. Заметила и поняла, что мне здесь вообще-то никто не рад: начиная с сестры и матери и заканчивая Слаломной горой и Дивногорском. Единственными, кому точно пришелся по вкусу мой приезд, были слепни.

– А меня не кусают, – прокомментировала мои жалобы сестра. – Скоро осень, их вообще уже быть не должно. Наверно, вылезли попить твоей питерской крови.

– У меня не питерская кровь.

Мы молча лезем дальше. Становится немного обидно за то, что я потеряла связь с этим местом. И еще обиднее оттого, что так и не связала себя ни с каким другим. Сестра определенно была жительницей Дивногорска, а мне бы и не пришло в голову назвать себя петербурженкой.

– Мы с батей сюда обычно гулять ходили, – говорит сестра. – Он, кстати, комнату свою мне оставил. – Она замолкает, ожидая моей реакции. Одной, конкретной реакции.

– Понятно, по-другому и быть не могло, я же с ним не общалась.

Сестра хмыкает, как будто мой ответ ее не совсем устроил. Может, она хотела, чтобы я разозлилась или возмутилась, что отец все оставил ей, – не знаю.

– Тебя это не удивляет? – подтверждая мою догадку, спрашивает сестра.

– Нет, а должно? Ты с ним общалась, ты ему помогала, логично, что он завещал все тебе.

По лицу сестры вижу, что она довольна, ей хотелось, чтобы я сказала, что она заботилась о стареющем отце, а я – нет.

Удивляться по поводу обращения отца с недвижимостью мне пришлось только один раз, много лет назад. Когда мне было пятнадцать, а сестре двадцать и родители уже жили раздельно, отец неожиданно продал свою квартиру и купил квартиру сестре, а сам переехал в комнату в общежитии. Вот этот его поступок показался мне странным. Отец не был склонен к альтруизму.

– Самый красивый закат на вершине, – перебивает мои приземленные мысли сестра. – Но сейчас мы туда не полезем, ты же не хочешь?

– Нет, я хочу к вышкам, – говорю я, разглядывая каких-то уже не моих застывших высоковольтных великанов.

Мы усаживаемся на холм у одного из них, воздух над нами потрескивает. Раньше я могла понимать, о чем этот треск, сейчас это просто тревожащий звук бегущего по проводам электричества. Солнце садится слева, за водохранилищем, которого нам не видно, зато видно, как золотистая пыль ложится на горы над Енисеем и делает их очертания мягкими и сонными. Крики коршунов, кружащих внизу над рекой, становятся грустнее и тише, Дивногорск готовится засыпать.

Остатки солнечной пыльцы попадают на меня и на сестру, ее волосы вспыхивают и из черных становятся рыжеватыми, я смотрю на нее исподтишка, мне хочется понять, что она чувствует, потому что по лицу никогда не понятно.

– Тебе грустно, что он умер? – Сказав это вслух, я понимаю, что звучит как-то тупо.

– Не знаю, наверно, – отвечает сестра. – Хорошо, что он умер быстро, я боялась, что он сляжет и мне придется долго за ним ухаживать.

– Понимаю.

Сестра смотрит на меня с выражением «Да ничего ты, конечно, не понимаешь» и протягивает пиво. Я боюсь, что сейчас она предложит выпить за отца, а пить за отца мне не хочется, но она говорит: «За то, что ты все-таки приехала» – и мы стукаемся бутылками.

– А как там Леша и Фарго? – ожидаемо интересуется сестра. Мы никогда не спрашиваем друг у друга «А как ты?», стараемся выяснить это окольными путями. Как мать, как отец, как погода, как работа – вот наши вопросы.

– Мы расстались, так что я не особо в курсе, но Фарго сейчас у него.

Сестра хмыкает, и я не могу понять, это звук сожаления или звук, означающий «Ну а чего еще от тебя было ждать».

– Жаль, конечно, – говорит она, – но хорошо, что собаку ему можно оставить.

Как будто подтверждая, насколько это все хорошо, Леша присылает сообщение: «Здравствуйте, я ваша такса». К сообщению прилагается видео, в котором Фарго деловито бежит по двору, опустив нос к самой земле, и время от времени, учуяв что-то действительно интересное, фыркает.

– Смотри, вот он, землю пылесосит, – протягиваю сестре телефон.

– Хорошенький какой. Я вот тоже думаю себе кого-нибудь завести.

– Типа мужа, – шучу я.

– Пфф! – сестра фыркает почти как Фарго. – Нет, конечно. Мне одного раза хватило. Да я и тогда заранее догадывалась, что ничего не получится.

– Зачем тогда вы поженились? – спрашиваю я, вспомнив какого-то неприкаянного бывшего мужа сестры.

– Ну знаешь, я считаю, каждая женщина должна хотя бы раз выйти замуж…

– Откуда ты только берешь эти свои всратые истины? – стараясь скрасить вопрос дружелюбным тоном, спрашиваю я.

– А ты свои откуда берешь? – огрызается сестра.

Поняв, что дело идет к ссоре, я решила не уточнять, какие именно истины сестра мне приписывает.

– И вообще, я не договорила, – продолжила она. – Я хотела сказать, что нужно попробовать, но если ничего не получилось, то можно быть спокойной, потому что сделала все, что могла, и больше этого делать не надо. Вот сейчас я спокойна.

– Да, я вижу.

– Хочу завести кота, – мечтательно растягивая слова, говорит сестра и за пару глотков допивает свое пиво. – Ненавижу жить с кем-то, – неожиданно добавляет она.

– Ну и как первое со вторым вяжется? – удивляюсь я.

– Нормально вяжется: кот – не человек, не будет меня бесить.

– Ты уверена?

– В том, что кот не человек?

– В том, что кот не будет тебя бесить.

– Ну будет, конечно, но совсем не так, как бесил бы человек. Кота всегда можно помыть и подстричь ему когти, а вот с людьми такое не всегда прокатывает, – сестра усмехнулась, явно на что-то намекая.

Об этой ее нелюбви делить с кем-то свое жилое пространство я знала давно, поэтому ее личная жизнь была для меня покрыта еще большим мраком, чем моя собственная, и шевелить этот мрак лишний раз не хотелось.

– А я теперь здесь работаю, я не говорила? – Сестра помахала рукой в сторону канатной дороги на Слаломную гору и небольшого отеля рядом, кажется единственного в Дивногорске.

– Где? В «Кристалле»?

– Ну да, администратором.

– И как тебе? – спрашиваю я. – Круто, наверно, работать с таким красивым видом.

– Обычно у меня нет времени на красивый вид, – смешивая важность и обиду в голосе, говорит сестра. – В целом меня все устраивает, зарплата нормальная, коллектив тоже.

Я представила, как каждый день сестра идет на работу в отель, постепенно поднимаясь к горе, в самую высокую точку города и в самое последнее здание на краю бесконечной тайги. Она идет этим путем в утреннем тумане, в вечерних сумерках, под бирюзовым весенним небом, под дождем и в снегопад. В очень сильный мороз она вызывает такси, но сильные морозы случаются здесь все реже. Хотя разве я могу сказать точно, я же здесь больше не живу.

– Как это – все время жить в одном месте? – неожиданно для себя спрашиваю сестру.

Она задумывается, мой вопрос явно заинтересовал ее больше, чем все остальные. А может, она прямо сейчас ищет в нем какой-то неприятный для себя скрытый смысл.

– Мне правда интересно, – на всякий случай оправдываюсь я. – Я все время переезжаю, и мне нигде особенно не нравится… Короче, просто интересно: как чувствуешь себя, живя в городе, где ты родился, ходил в школу, работаешь, всех знаешь?

Лицо сестры как будто добреет, и она быстро и как-то непривычно легко отвечает:

– Чувствуешь себя хозяйкой. Наверно, как-то так.

Пока мы идем назад к дому, я думаю над словами сестры. Слово «хозяйка» мне никогда не нравилось, но это потому, что я вкладывала в него какой-то неправильный смысл. Сестра говорила явно о чем-то другом. Мне показалось, что о постоянном внимании к месту и любви, появившейся из этого долгого досконального внимания.

– Я, кстати, хотела завтра пойти разобрать вещи в комнате отца, я же ее продавать буду.

– Тебе помочь? – быстро предлагаю я, не столько из желания быть полезной, сколько из-за возможности покопаться в вещах отца. Я никогда не была там, где он жил после развода с матерью, и мне очень интересно, какие у него вообще могли быть вещи и смогут ли они рассказать еще что-то о нем.

– Давай, заходи ко мне утром, вместе пойдем.

Утопленники

Заснуть в своем бывшем доме не получалось: было страшно снова лежать в одной комнате с матерью и слушать, как она дышит. Мне не хотелось видеть мать спящей, точно так же как не хотелось видеть ее мертвой. Если бы я тоже уснула, то мы бы с ней сравнялись в своем пограничном состоянии, а так было чувство, будто я подглядываю за чем-то недозволенным.

Я встала и пошла в другую комнату, села на диван и стала разглядывать тени от комнатных растений. На стенах они были больше и причудливее, чем сами фикусы, алоэ и декабристы, и походили на гигантские водоросли, колыхавшиеся по стенам квартиры.

От этих теней становилось так же тоскливо, как и от спящей матери, но бежать среди ночи из дома было некуда, поэтому я попыталась вспомнить, когда впервые испытала это странное, будто чье-то чужое, чувство.

Наверное, это началось с истории про затопленный Езагаш и повесившуюся бабку Тасю, плотно переплетенной с другой, которую я услышала в детском летнем лагере год спустя. Обе они стали основанием, на котором вырос мой собственный Дивногорск – город, куда переселились утопленники.

Лет до четырнадцати я обожала летние лагеря. Опасности в них подстерегали обычно девочек постарше, а маленькие одиннадцатилетние гусеницы вроде меня чувствовали себя в них прекрасно. Я выглядела младше своих лет, и это делало мое пребывание в лагере более безопасным.

Самым приятным было то, что можно было совершенно безнаказанно сбежать от своей семьи и целый месяц быть кем-то другим, жить только свою летнюю жизнь.

В тот раз меня отправили в один из старших отрядов, где подростки, видя, что я гораздо младше, старались меня опекать.

В отряде я быстро обзавелась пятнадцатилетним отцом и четырнадцатилетней матерью. Новых родителей звали Марина и Игорь, они, кажется, даже не встречались, но я была их общим ребенком. С Мариной и Игорем можно было ходить на дискотеки, курить в лесу, а по ночам слушать страшные истории.

Одна из таких историй оказалась про Дивногорск, ее рассказывал Игорь, пришедший вместе с еще двумя парнями в девчачью комнату после отбоя. Мы сдвинули кровати, чтобы все поместились в безопасный круг, и сидели в темноте, ощущая плечи и колени друг друга, готовые в любую минуту завизжать или засмеяться.

После рассказов про гроб на колесиках, пиковую даму, пирожки из котят и детей и шапку-самосранку, которые мы все слышали миллион раз, история про Дивногорск заставила нас всех затихнуть и слушать по-настоящему.

– Когда строили Красноярскую ГЭС, затопили кучу деревень, – серьезным взрослым тоном начал Игорь. – В этих деревнях были кладбища, и их тоже затопило. Прошло немного времени, и гробы с покойниками стали всплывать и кружить по водохранилищу, как лодки. Рыбаки, встречавшие такие плавучие гробы, сходили с ума, но не это было самым страшным.

Игорь выдержал паузу, наслаждаясь нашим заинтересованным молчанием, и продолжил:

– Самым страшным было то, что покойники эти проснулись и были жутко злыми, потому что у них положенную им по праву землю забрали. Под водой в гробу не полежишь, всплывешь рано или поздно. Вот они и всплыли, а что дальше делать – не знают. Где теперь их место? Куда им идти? Решили идти в Дивногорск, потому что город этот на костях домов их стоит, там потомки живут, и вообще рядом ничего другого нет. Вылезли они из водохранилища и стали по городу разбредаться, место свое искать. И с тех пор живут эти утопленники среди нас, прикидываются живыми, а еще пытаются устроиться работать на ГЭС, чтобы вывести ее из строя и затопить Дивногорск, забрать его к себе под реку, отомстить тем, кто место их забрал. И однажды у них это обязательно получится, – свистящим шепотом заканчивает Игорь свой рассказ.

История про утопленников показалась мне тогда скорее не страшной, а грустной, но у нее был долгоиграющий эффект. Вскоре мне стали сниться сны про то, что Красноярскую ГЭС прорывает, Дивногорск затапливает, вода постепенно забирает себе сначала Набережную, потом Комсомольскую, Бочкина, 30 лет Победы и наконец доходит до моей улицы Чкалова.

Проснувшись, я успокаивала себя тем, что, если что, мы все поднимемся на Слаломную гору за домом, там вода точно не достанет. Но когда не спала, я все чаще присматривалась к людям в городе, пытаясь обнаружить среди них одного из тех, кто пришел из-под воды. Вот библиотекарша точно утопленница, вечно сидит в полутьме, чтобы никто не догадался. И тот мужик возле школы – странный, он как-то спросил: «А что ты тут ищешь, девочка, цветочек аленький?» И бабки у подъезда на скамейке – а вдруг одна из них бабка Зося? Сидит и ждет, пока я подойду поближе, чтобы ударить ложкой.

Утопленники никуда не исчезли, даже когда я повзрослела. Они так долго живут в Дивногорске, что становятся почти обычными людьми: ходят за хлебом, кормят им уток на Набережной, катаются на горных лыжах со Слаломной горы, пьют пиво на скамейках во дворах, отводят своих утопленных детей в школы – сливаются со всеми остальными, так что и не отличишь. Они безнадежно застряли здесь, не смогли найти дорогу домой.

Я больше не боюсь их, но вечерами, в сумерках, чувствую, как город заполняет их тоска, она поднимается вместе с туманом от Енисея, скрывает горы, движется от Набережной к Комсомольской, от Комсомольской к Бочкина, от Бочкина к Чкалова и наконец добирается до моей пятиэтажки. Тоска заползает через открытые форточки в квартиру, касается меня множеством холодных, влажных и требовательных рук, и я тоже чувствую себя бездомной, сидя в своем доме в собственной кровати.

Суп из коршуна

Утром в Дивногорске гораздо больше коршунов, чем людей. Они кружат над домами и горами, изредка взмахивая большими крыльями и требовательно вереща. Их крики такие потусторонние, что я не удивлюсь, если в небе среди коршунов вдруг появится какой-нибудь птеродактиль.

Я спотыкаюсь на выходе из подъезда, смотрю под ноги, а когда поднимаю голову, встречаюсь взглядом с вороной, которая сидит на крыше припаркованной у дома машины. Ворона смотрит на меня со снисходительным интересом. «Какая-то ты неловкая, дорогуша», – почти говорит она мне. Сама бы я «дорогуша» никогда не сказала, но ворона, я уверена, сказала бы именно так.

Черных ворон я не видела пять лет, в Петербурге вороны серые, до переезда в европейскую часть России я была уверена, что никаких других ворон, кроме черных, не существует. Увидев серых птиц впервые и сравнив их с сибирскими сородичами, я подумала, что черные вороны смотрелись бы в Петербурге уж слишком зловеще. Возможно, когда-то черные вороны просто пожалели петербуржцев и отправились жить за Уральские горы, туда, где небо повыше, а света побольше.

Пока я иду к сестре (она живет на пару улиц ниже, из маминого окна можно увидеть ее девятиэтажный дом), встречаю человек десять, все они тоже идут вниз, скатываются с горы к автовокзалу, банку, администрации и больнице. Я вспоминаю свою детскую игру – искать среди жителей утопленника – и начинаю вглядываться в лица прохожих повнимательнее. Некоторые хоть и выглядят помятыми, но все-таки слишком живые, чтобы заподозрить их в том, что они выбрались из водохранилища.

Тревожные крики коршунов заставляют посмотреть вверх, и я вижу двух сцепившихся в воздухе птиц. Мое лицо морщится быстрее, чем я успеваю понять, почему мне стало так жутко. На землю летит кусок коршуновой добычи, птицы наконец расцепляются, и я вспоминаю про желание сестры завести кота, оставившее у меня неприятное чувство. Сестра взрослая, ответственная и дотошная, в том, что она справится с котом и никто не пострадает, я уверена. Проблема в том, что в нашей семье животные долго не задерживались.

Отец, выросший в деревне среди коров, свиней и кур, почему-то не хотел заводить вообще никаких домашних питомцев. Мать была не против кошки, но не могла идти наперекор отцу. Мы с сестрой были согласны и на попугайчиков, но они исчезали из квартиры так же быстро, как менялись времена года. «Попугай снова улетел», – неизменно говорил отец. Как они улетали через форточку, закрытую сеткой, я не понимала.

Одним осенним днем мы всей семьей пошли на Слаломную гору за грибами. За грибами пошли все, кроме меня, потому что я надеялась отыскать в лесу не десяток склизких опят, а всех своих улетевших попугайчиков.

После нескольких часов, проведенных под мокрыми осенними деревьями, колонию попугайчиков мы так и не обнаружили, зато, судя по радостным возгласам отца, нашли какой-то супергриб или типа того.

Мы с сестрой вынырнули из своих еловых укрытий и побежали к отцу. Мать уже стояла рядом и хмурилась.

– Смотрите, кого я нашел! – Довольный отец тыкал пальцем на склон горы, куда-то в корни деревьев и камни. Я вскрикнула, потому что там что-то зашевелилось.

– Тише ты, – шикнул на меня отец.

– Это что, орел там? – спросила сестра.

– Коршун, раненый, – ответил отец, и мне показалось, что глаза его стали ярче, чем обычно. Они потемнели, из серых сделались почти синими.

– Он прыгает и не может взлететь. Крыло, наверно, сломано, – быстро заговорил отец. – Сейчас я его поймаю.

– Зачем?! – всполошилась мать.

– Заберем его домой и вылечим. Будет вам вместо попугая, – усмехнувшись, сказал отец, обращаясь к нам с сестрой.

– Это хищная опасная птица! – запротестовала мать.

– Да шучу я, поймаю и отнесем в зверинец наш, пусть его там подлечат.

Отец потер руки и снял куртку, готовясь ловить птицу. Он повеселел, заговорил быстро и с удовольствием, объясняя нам с сестрой, как правильно нужно подходить к птице и как ловить, накидывая на нее куртку.

Я смотрела на то, как отец суетится, как напрягается каждый мускул на его теле, мне почему-то захотелось, чтобы птица улетела.

– А крыло не заживет само собой? – спросила я у мамы.

– Вряд ли.

Заметив приближение отца, коршун отчаянно заклокотал и побежал на больших когтистых лапах, не разбирая дороги, волоча за собой раненое крыло.

«Лети, птичик, лети», – бормотала я, вздрагивая от каждого хруста веток под ногами отца. Отец хотел вылечить птицу, но мне казалось, что он охотится на нее и вот-вот убьет.

Куртка отца наконец накрыла коршуна, и он обреченно затих.

– Ну вот, попался, зверюга, – хищно улыбаясь, сказал отец. Он держал обеими руками трепыхающийся сверток.

Мы с сестрой обступили отца, а мать, наоборот, сделала несколько шагов назад. Отец слегка отвернул ворот куртки, показывая нам всем огромный изогнутый клюв.

– Вот какого зверюгу я вам поймал, – снова повторил отец, и на нас с сестрой глянул испуганный, застывший в неизбывном ужасе черный птичий глаз.

– Хорошенький какой, – сказала сестра.

– Не трогайте его только, – сказала мать.

– Папа, мы же его вылечим? – захныкала я.

– Конечно, сейчас отнесем домой, упакуем получше и сразу пойдем в зверинец.

Когда мы вернулись домой, мать отправила нас с сестрой мыть руки, а они с отцом остались в прихожей следить за птицей.

Сквозь шум воды в ванной я услышала отцовский крик:

– Лови его, лови! Держи гаденыша!

Птица все-таки вырвалась, поняла я и бросилась в прихожую.

Вместо прихожей я увидела картину, точнее, не увидела, а попала в нее, перешагнув порог ванной. Происходящее казалось не реальным, а нарисованным. Намалеванным грязными, страшными, некрасивыми красками. У стены, скрестив на груди руки, явно не зная, куда себя деть, стояла мать и затравленно и бессильно смотрела на отца.

Отец стоял в центре прихожей с перекошенным от злости лицом и держал коршуна одной рукой, как держат котят за шкирку. Но лапы птицы не болтались так беспомощно, как болтаются у кошек, а впивались во вторую руку отца. Из-под когтей птицы на пол капала кровь.

Мы с сестрой застыли у двери в ванную и тоже стали частью этой картины, мне казалось, что я вижу нас всех со стороны.

– Разожми ему лапы, – прошипел отец в сторону матери. – А вы – брысь отсюда! – прикрикнул он на нас с сестрой.

Мы не двинулись с места.

Мать на негнущихся ногах подошла к отцу и, стараясь ни на кого не смотреть, попыталась разжать птичьи когти. Кровавая лужица под ногами отца стала увеличиваться.

– Я не могу, ничего не получается, – плаксиво забормотала мать.

– Ломай ему пальцы! – тихо зашипел на нее отец.

Я завизжала. Оцепенение прошло.

– Убери ее отсюда! – приказал сестре отец.

Я видела, как сестра тянет ко мне руки, хотя не отрываясь смотрела только на птицу и ее птичий ужас. Я видела каждое мельчайшее движение, видела все сверху, снизу, со всех сторон и продолжала орать.

– Замолчи, пойдем в комнату, пожалуйста, пойдем, – испуганно шептала сестра. – С птицей все будет хорошо, они сами разберутся.

Но я все орала и орала, даже не знаю, что именно. У меня не находилось никаких человеческих слов – и не нашлось бы сейчас.

– Ломай ему пальцы, или я сверну ему шею.

Мать плакала, ее пальцы бегали по коршуновым лапам, гладили их, уговаривали разжать когти, но перепуганная птица застыла, впившись в отцовскую руку.

– Ломай! А то хуже будет.

– Не могу! – взвизгнула мать и отпрыгнула от отца. – Должны быть другие способы…

– Тупая баба, я сейчас тут кровью истеку.

Мать поймала меня в тот момент, когда я бросилась на отца. Я успела заметить, как странно он дернулся и какие красивые чешуйчатые лапы у коршуна, а потом услышала тихий, но очень громкий хруст. Я закрыла глаза, потому что больше не могла смотреть.

Не помню, как закончился этот день, но на следующий мы все: мать, сестра, отец и я – сидели за столом и ели куриный суп с лапшой. Руку отца обвивали бинты, на его лице то и дело появлялась самодовольная ухмылка, будто он сделал что-то, чем в самом деле можно гордиться. Мать, как обычно, смотрела прямо в тарелку, а сестра злилась на меня, потому что вчера ей попало из-за того, что вовремя не увела меня в комнату.

– Знаешь, из кого супчик? – в самое ухо шепнула мне она. – Из коршуна.

И я ей, конечно, поверила.

Это был первый раз, когда я по-настоящему перестала разговаривать с отцом. Еще я собиралась перестать есть мясо, но моя попытка была заранее обречена: мне было всего одиннадцать, а одиннадцатилетних отказников от мяса в провинциальном городе в девяностые существовать просто не могло.

Поняв, что мама не станет мне союзницей в моем вегетарианстве, по крайней мере пока в доме есть отец, я решила зайти с другой стороны и предложила матери отравить отца настойкой мухомора, которую он хранил высоко в шкафу.

Мама страшно раскричалась.

– И как тебе такое в голову пришло! – возмущалась она. – Как вообще можно думать об убийстве кого-то!

– Ну он же убил коршуна, – сказала я. Теперь я называла отца «он».

– Он был вынужден сделать это, чтобы защитить себя. На самом деле он этого совсем не хотел, – принялась объяснять мать.

Я заметила, что она нарочно не произносит слово «убил», и стала кричать:

– Он его убил! Убил! И хотел убить! Коршун почувствовал это и вцепился ему в руку. Никого из нас он бы не тронул!

– Не выдумывай, – отмахнулась от меня мать. Это было первое материно «не выдумывай» в мой адрес, с которым я никак не могла согласиться.

Уверенность, что отец ненавидит животных и они отвечают ему тем же, крепла во мне с каждым днем.

Сестра открывает мне дверь в халате.

– Я еще собираюсь, – говорит она. – Заходи, только не топчись в обуви!

Аккуратно снимаю кроссовки, облокотившись о входную дверь, и иду на кухню.

– Будешь кофе?

– Ага.

Я собираюсь сесть на диван, но сестра останавливает меня недовольным шипением:

– Подожди, не садись. – Она уходит в комнату и приносит мне шорты. – Вот, переоденься, а потом садись.

– Ты серьезно?

– Ну да. Трешься в этих джинсах на улице, садишься на грязные скамейки… – сестра многозначительно замолкает.

– Ты всех гостей просишь переодеться, когда они приходят?

– Ты не гость, а гостей я не люблю и стараюсь не приглашать, – равнодушно говорит сестра и трясет у меня перед лицом домашними шортами в горошек.

– Ты прямо как батя! – удивляюсь я. – Помнишь, он нам в детстве запрещал садиться на кровать? Вот ведь бред.

– Помню, теперь я его понимаю.

– Да неужели? – стараюсь вложить в этот вопрос максимальное количество яда, попутно снимая джинсы.

– Ну да. Я брезгливая, боюсь тащить всю эту грязь домой.

– А грязным воздухом ты дышать не боишься? У вас тут рядом, в Красноярске, «режим черного неба» постоянно.

– На воздух мне вообще пофиг, – удовлетворенно глядя на шорты, говорит сестра.

– У тебя невроз, – делаю вывод я.

Сестра игнорирует это слово и продолжает красить глаза, глядя в маленькое зеркало.

– Слушай, ну отец же нам не по этой причине запрещал садиться на кровать.

– А по какой? – Сестра отрывается от зеркала и смотрит на меня одним подведенным глазом.

– Не знаю, но точно не из-за бактерий. Скорее, потому, что мы просто должны были соблюдать придуманные им правила или те правила, к которым он сам привык. Это из той же серии, что молчать во время еды и заплетать косу, когда выходишь из дома. Возможно, ему тоже запрещали в детстве сидеть на кровати, ведь на ней нужно только спать.

– А косу его тоже заставляли заплетать? – ехидно спросила сестра.

– Я не конкретно про косу, ты же поняла. Но было бы прикольно.

Пока мы были подростками, отец почему-то пристально следил за нашими волосами. Его не волновали наша одежда, макияж, длина юбки, высота каблуков сестры – только волосы. Они должны быть заплетены, и все – никаких вопросов и возражений. Я подозревала, что даже если выйти на улицу абсолютно голой, но с заплетенной косой, то отец сочтет этот вид вполне приличным. Но проверить эту гипотезу я все-таки не решилась. Отец всегда смотрел на нас как-то странно, как будто видел только отдельные части, но никогда не видел наши тела целиком.

– Что меня правда бесило, так это его дурацкие вонючие герани.

– Герани? – удивилась я. – Не помню, чтобы отец любил цветы.

– Нормальные цветы он и не любил, а эти тащил непонятно откуда при каждом удобном случае. И половики еще эти бомжовские… – Сестра придирчиво оглядела пол на кухне, как будто испугалась, что сейчас здесь возникнет серый, пахнущий сыростью половик.

– Мне кажется, он пытался воссоздать обстановку своего деревенского дома, – сказала я и вспомнила, как стыдно было приглашать школьных друзей домой. Отец умел сделать все вокруг себя стыдным – даже обстановку в квартире.

– Да, наверно, – согласилась сестра.

Когда мне надоедает наблюдать за ее сборами, я беру кружку с кофе и начинаю бродить по квартире, состоящей из комнаты, кухни и балкона, разглядывая мир сестры. Здесь много сухих цветов в вазах, минималистичных статуэток, декоративных подушек и совсем нет книг, фотографий и даже намека на пыль. Вся одежда спрятана в большие шкафы, как и все, что может нарушить порядок.

На балконе я нахожу кресло-качалку и с удовольствием усаживаюсь в него. «Сюда, наверно, можно было и в джинсах», – зло думаю я.

Мне интересно, как сильно различается отношение к жизни в доме у сестры и у матери. Полное пренебрежение уютом у одной – и маниакальное его поддержание у другой. Однажды я видела, как после долгого рабочего дня сестра моет чистый пол в одиннадцать вечера, просто потому, что сегодня она его еще не протирала. Я бы решилась помыть пол после рабочего дня, только если бы пес на него нассал, ни в каком другом случае я бы этого делать не стала. Но сестра не могла лечь спать, не помыв квартиру, так же не могла уснуть, не помыв себя. Квартира была для нее в каком-то смысле живым организмом, который нужно кормить, мыть, следить за его здоровьем и радовать подарками. А еще защищать от всех, кто может причинить ему вред, – вот это было самым важным.

Мать и сестра находились в двух крайних точках на линии отношения к своему дому, и я задумалась, где бы на этой линии могла расположиться я. Наверное, нигде, потому что дома я себя нигде не чувствовала.

Минут через двадцать сестра заходит на балкон, суетливо и деловито осматривает все на предмет пятен от кофе и говорит:

– Слушай, мне с работы позвонили, надо пойти девчонку подменить, так что не получится сегодня. Можешь одна сходить, если хочешь, ключ я тебе дам.

Я соглашаюсь, потому что никаких планов у меня нет, а покопаться в вещах отца по-прежнему хочется.

– Там коробки есть, просто сложи в них все мелкие вещи, – инструктирует сестра перед уходом. – Пыль еще можешь протереть.

– Ты правда хочешь завести кота? – спрашиваю я перед уходом.

– Да. А почему тебя это так волнует?

– Не знаю, вспомнила Барсика.

– Да, Барсик был классный, – сказала сестра, и мне не понравилось, что она не сказала про все остальное.

Барсик-Эдгар По

Второй раз я перестала разговаривать с отцом через одиннадцать лет после случая с коршуном. За одиннадцать лет он успел сделать много всякого, за что с ним стоило бы перестать разговаривать, но все эти акты жестокости и контроля быстро забывались мамой и сестрой, и, по их мнению, мне тоже не стоило быть такой уж злопамятной. Злопамятной я не была, я была осторожной. Поэтому, когда сестра появилась на пороге маминой квартиры с котом Барсиком, я насторожилась. Барсика отдала сестре какая-то подруга, а она решила поселить его у мамы, потому что ее собственная квартира была не для кошачьих когтей и шерсти.

Мама развелась с отцом около шести лет назад и теперь могла устроить дома хоть целый зоопарк, но она почему-то не спешила. Она с обожанием говорила о бездомных собаках и кошках, но своего зверя заводить не решалась: может, не хотела обременять себя заботой о ком-то, а может, просто боялась. Сестра, со свойственной ей деловитостью, преодолела страхи матери за нее и однажды просто появилась на пороге квартиры с переноской, в которой сидел взрослый кот Барсик.

Я тогда уже жила в Красноярске, поэтому впервые встретилась с Барсиком, только когда приехала к маме на выходные через пару недель. Как только я увидела кота, то поняла, что звать его должны не Барсик, а Эдгар Аллан По, потому что Барсик был его точной копией. Я никогда не видела, чтобы у кошек были такие грустные морды и настолько печальные, вечно вымаливающие за что-то прощение глаза. Еще у Барсика был черный, как будто накрашенный темной помадой рот, мне казалось, что уголки его ползут вниз прямо как у грустных людей, прямо как у писателя, в честь которого я решила его назвать. Барсик-Эдгар По – звучит более чем величественно.

У меня не сохранилось фотографий Барсика, но если я хочу представить его, то могу найти любую фотографию Эдгара По – и увижу любимого кота.

Характер кота оказался таким же, как его морда: печальным, пугливым, сдержанно-аристократичным. Барсик-Эдгар вел себя как разорившийся аристократ, вынужденный продать роскошное поместье и ютиться в чужих халупах. Еще он вел себя как кот, которого слишком часто передавали из рук в руки, что сильно меня удивляло, учитывая его тактичность и аккуратность в быту.

Барсик-Эдгар счастливо прожил с нами целых два года, а потом мама уехала на месяц ухаживать за своей заболевшей матерью в другой город. Ключи от квартиры она оставила сестре, которая должна была приглядывать за котом, а еще одни – зачем-то отцу.

У меня тоже были свои ключи, и это в какой-то степени сделало меня соучастницей.

Когда мама вернулась от бабушки, а я приехала, чтобы повидаться с ней и сестрой, котик меня не встретил. Мама тоже не встретила, она сидела на кухне спиной ко мне и смотрела на горы.

– Мама? – стоя на пороге, позвала я.

Мама неохотно повернулась. Ее лицо посерело и ссохлось, но не от продолжительной тревоги из-за бабушкиной болезни, а от острой одномоментной боли, ждавшей ее дома.

– Барсик убежал, – еле сдерживая слезы, сказала она.

– Как убежал? Он не мог, – не поверила я. – Он же даже к двери боялся подходить. Боялся, что его опять отдадут.

– Так отец сказал, – всхлипнула мать.

– Отец?! Да кто его вообще сюда пустил! – сорвалась на крик я.

– Я пустила, – еле слышно сказала мать.

Я прислонилась лбом к холодной входной двери, и мне все стало понятно.

Спустя неделю отец не выдержал маминых расспросов и признался, что унес кота на водокачку и утопил. Объяснил он свой поступок тем, что кот обоссал его ботинки и вообще всячески ему гадил, когда он, воспользовавшись пустой квартирой и мамиными ключами, решил в ней пожить.

Выслушав мамин рассказ, я пожалела, что так и не набралась смелости отравить отца настойкой мухомора, когда мне было одиннадцать.

Мать, сестра, я – мы все (кроме отца, разумеется) чувствовали себя виноватыми, но каждая из нас была виновата в чем-то своем. Моя вина была в том, что за все эти годы я так и не смогла донести до матери и сестры тот простой факт, что отец опасен для тех, кто бесполезен для него и полностью перед ним беззащитен.

Я надеялась, что теперь-то мать и сестра тоже поймут, что дело не в ключах от квартиры, которые мама дала отцу, и не в том, что сестра не проследила за ним как следует (почему вообще она должна за ним следить?), – дело в самом отце, в его присутствии в нашей жизни.

За время жизни с отцом у меня сформировалась иерархия допустимого насилия, того насилия, которое спустя какое-то время затирается, как пятно сливается с общим узором на ткани, как будто там всегда и было. Кровавое пятно, политое химикатами, расплывшееся и превратившееся в какой-то цветик-хуецветик, где каждый лепесток – это избиение, удушение, удар по голове, унижение или контроль.

Отношения в нашей семье были для меня таким выцветшим со временем пятном, неприятным, но если смотреть с приличного расстояния, то почти незаметным и терпимым. Вот только животные не относились к нашей семье никаким боком, с жестокостью по отношению к ним меня не могло примирить ни время, ни расстояние от моих глаз.

У меня могли найтись какие-то объяснения, почему отец бил мать и даже почему иногда поднимал руку на нас с сестрой, но объяснять себе, почему отец убил или обрек на смерть кота, я даже не собиралась. Мать могла постоять за себя, мы с сестрой должны были научиться стоять за себя, у нас с ней было достаточно времени, чтобы этому научиться, но котик ничего такого не мог, и, в отличие от всех нас, у него не было ни единого шанса.

Я была уверена, что после того, что отец сделал с Барсиком, мать и сестра прекратят всякое с ним общение, поймут наконец, что он за человек и что, сколько бы они его ни прощали, он не станет другим. Теперь уж точно отец больше никогда не переступит порог этого дома, решила я.

Несмотря на мои ожидания, через месяц отец снова сидел за маминым столом, ел, облизывал пальцы и разглагольствовал о внешней политике и о том, что, как бы Запад ни пытался разрушить наши семейные ценности, у него ничего не получится.

Наши семейные ценности разрушить было действительно сложно, потому что держались они совсем не на прощении, которое так настойчиво продавали мне мать с сестрой, а на привычке закрывать глаза.

«Не обращай на него внимания», «Ну такой вот человек», «Не принимай близко к сердцу», «Прости его» – этими фразами мать всегда пичкала меня в ответ на мое возмущение и ужас. Но что-то мне подсказывало, что делать вид, что ничего не произошло, – не то же самое, что прощать. Прощение – это все-таки выбор, а отрицание происходящего – привычка, а за привычкой всегда колышется что-то мутное.

Увидев отца, как ни в чем не бывало сидящего на кухне между мамой и сестрой, я пожалела, что приехала на выходные. Его присутствие казалось настолько же чудовищным и неправильным, как если бы они откопали полуразложившийся труп и усадили его за стол вместе с собой попивать чай.

– Здравствуй, – не скрывая самодовольства, поприветствовал меня отец.

Мне захотелось убежать, потому что я чувствовала себя преданной матерью и сестрой в чем-то очень важном, но я застыла на пороге, глядя на это противоестественное застолье.

– Почему этот убийца здесь? – как можно громче спросила я у матери.

В ответ на мой вопрос мать заохала что-то про то, что я опять «начинаю», а отец откровенно рассмеялся.

– Ну какой же я убийца? – издеваясь, спросил он. – Кого я, по-твоему, убил?

– Ты убил кота!

– Кота? Не смеши, – кривясь, ответил отец.

– Перестаньте, – вклинилась мать. Ее «перестаньте» звучало как «Ну хорошо же сидели, зачем все портить?».

– Мама, он убил нашего кота, а ты опять впустила его? – Мне хотелось заплакать, но я не могла себе этого позволить, только не при нем. Ответила мне совсем не мать.

– С чего бы ей меня не пускать? Я – ваш отец.

– Ты мне не отец. Ты – живодер и убийца.

Отец снова рассмеялся, слова «живодер» и «убийца» его явно не оскорбляли. А мне очень хотелось его оскорбить, сказав что-то, что пробило бы эту самодовольную броню, вывести его из себя, заставить показать свое настоящее лицо сейчас, когда мне уже не десять лет, а двадцать. Сейчас я сама бы могла ему наподдать, и, даже если это было не так, в тот момент я в это свято верила.

– Ты – не мужчина, – выдала я наконец самое страшное оскорбление. В любой другой ситуации я бы такое говорить не стала как минимум потому, что непонятно, как слова «не мужчина» вообще могут кого-то оскорбить. Но для отца это было самым страшным ругательством, потому что если ты не мужчина, то кто же ты тогда? Кто там на другой стороне этой дихотомии?

– Ты сраная трусливая баба! – закричала я. – Только трусливые бабы бьют тех, кто слабее их! Мужчины так не делают!

Мне стало стыдно за то, что я сказала, потому что эти слова были противоположны моим убеждениям, но зато они вызвали нужный эффект. Отец взбесился. То, что он не мужчина, а баба, оскорбляло его гораздо больше, чем «убийца» и «живодер».

– Ах ты, тварь! – зашипел он и, выскочив из-за стола, двинулся на меня.

– Папа! – закричала сестра.

– Не трогай ее! – попыталась остановить его мать.

Но отец уже шел на меня, держа в руке кружку чая, которую я вообще не заметила, потому что смотрела только на его настоящее, ничем не прикрытое лицо.

– Только тронь меня, – прямо как он, зашипела я и достала ключи из кармана, повернув их острой стороной вперед. – Я тебя потом в ментовке сгною, они там будут рады такому экспонату.

Отец подошел ко мне, так что нас разделяла какая-то пара шагов, мать крутилась рядом с ним и плакала.

– Успокойся, она не со зла, – причитала мать.

– Еще как со зла.

Отец замер. Было видно, как он хочет кинуться, ударить, все его тело вибрировало от ярости. Но что-то его сдержало: может быть, упоминание ненавистных ему ментов, а может быть, то, что взрослых, выросших женщин в этой квартире было больше. Поэтому он просто плеснул на меня чаем из кружки и, бормоча под нос какие-то угрозы, отошел вглубь кухни. Все, что я успела почувствовать, – что чай не был горячим, а значит, отец не смог в этот раз мне навредить.

Я вылетела из дома, куда зашла всего пятнадцать минут назад, и грустно и зло потопала обратно к автовокзалу, чтобы вернуться в Красноярск.

Окончив университет через два года, я уехала в Москву. Отец звонил примерно раз в месяц, чтобы напомнить о себе, я никогда не отвечала.

«Может, вечно отдыхать»

Я снова шла вниз, спускалась еще ближе к холодному Енисею. Больших расстояний в Дивногорске не существует, поэтому через пятнадцать минут я уже ковырялась ключом в замке комнаты отца. Когда он продавал свою старую квартиру, мама активно помогала ему искать новую. По ее мнению, он должен был переехать в однокомнатную в деревянном доме, но отцу не понравилось, что дом двухэтажный и из его окон не видно горы и Енисей. Отцу почему-то было очень важно видеть Енисей, поэтому он переехал в комнату в девятиэтажном общежитии, вид из которой его устраивал. Эта его причуда поразила мать больше, чем то, что он вообще решил пожертвовать своим жильем ради сестры.

Комната отца не была похожа на дом матери и уж тем более на квартиру сестры. Это было жуткое, совершенно неживое место, и первое, что оно сделало, – дохнуло на меня кислым, застоявшимся запахом.

Первое, что сделала я в ответ на такое приветствие, – не разуваясь, прошла к единственному окну и открыла его. Из окна на меня смотрели горы над Енисеем, они оказались неожиданно большими и близкими, как будто общежитие стояло прямо под ними.

Немного разбавив тяжелый спертый запах воздухом с улицы, я стала осматриваться. Комната была крошечная – наверное, метров пятнадцать. Казалось, что стены ее должны быть резиновыми, чтобы впустить всю ту мебель, которая здесь стояла. Наверняка очертания дивана, стола, тумбочки, шкафа и холодильника выпирают из стены соседней, такой же убогой комнаты, подумала я, и мне впервые за долгое время стало жалко отца.

Лет восемь назад, уже после нашей с ним окончательной ссоры, он звал меня в гости, говорил: «Приходи, посмотри, как живет отец». Он всегда говорил о себе так – в третьем лице.

Ну вот, я и пришла.

Пришла, уселась на его облезлый диван и начала плакать, сама не заметила как. Я шмыгала носом и захлебывалась, плакала отчаянно, как в детстве.

Не из-за смерти отца, а из-за его грустной, хуевой жизни. Потому что в таком месте невозможна была никакая другая жизнь.

После слез в горле запершило, воды с собой у меня не оказалось, а кружки отца вызывали неприятное, брезгливое чувство. Я все-таки взяла одну из них и пошла к раковине, ютившейся в маленьком углублении рядом с унитазом, – ванны или душа у отца не было. Я помыла кружку с мылом несколько раз и набрала воды в чайник. Ни на что особо не рассчитывая, заглянула в отцовский холодильник. На самом деле я надеялась, что он будет пустым, что сестра и мать все из него уже убрали и мне не придется смотреть на то, что ел отец, сидя в пятнадцатиметровой комнате на протертом диване.

Он ел тушенку, картошку, яблоки, самый дешевый колбасный сыр и запивал все это кефиром. Водки в холодильнике не нашлось, отец никогда не пил.

Захотелось сделать глоток кипятка из кружки, чтобы прижечь слезы изнутри, но с самоповреждениями я давно завязала. Зачем вредить себе, если другие всегда готовы помочь тебе с этим? Отцу эта фраза наверняка понравилась бы.

Я поставила кружку с водой остывать на окно и вытащила из-под накрытого клеенкой в цветочек стола две пустые коробки.

Первым в коробку отправился небольшой бюст Сталина, стоявший на столе среди немногочисленной посуды. Затем – бюст Ленина и календарь с Путиным. Почему отец собрал такую компанию, можно было только догадываться. Он всегда любил власть и приветствовал любого правителя, который достаточно наглядно ее демонстрировал. Не нравился ему только Ельцин, но это потому, что он бухал.

В отличие от квартиры сестры, на стене у отца висело целых три фотографии: его армейский портрет, фото бабушки Таси – его матери – и детское фото отца с двумя братьями на фоне деревенского дома в Езагаше. Я знала, что младший из его братьев умер ребенком, а старший спился и тоже умер, но гораздо позже. Отец всегда гордился тем, что оказался самым живучим из «выводка». Он вообще собирался жить очень долго.

На фото никто из этих троих не улыбался, мальчики смотрели исподлобья, как будто их заставили делать что-то неприятное. Рассматривая снимок, я замечаю, что ботинки есть только у младшего. Отец и его брат босые. Когда-то давно отец уже показывал мне эту фотографию и говорил, что летней обуви у них практически не было. Были одни ботинки непонятного размера, которые всегда доставались самому младшему в семье, – остальные ходили босиком. «Я эти ботиночки так и не поносил», – сказал мне тогда отец. В тот момент я не смогла понять почему, ведь он был средним сыном, значит, ботинки должны были перейти к нему от старшего брата.

Понятно мне стало гораздо позже, когда мама рассказала, что отец был внебрачным сыном и долгое время жил со своей бабкой, а не с матерью и братьями, вот поэтому ботинки ему не достались.

Я сняла со стены портреты бабушки и отца, вытерла с них пыль, не нашла никакого сходства. Бабушка была круглолицей, с тяжелым подбородком, черноволосой. Отец в молодости был красивым и очень похожим на Александра Блока. Немного подумав, я положила отца и бабушку Тасю в другую коробку, а не в ту, где уже лежали Ленин, Сталин и Путин.

На холодильнике я нашла еще одну рамку, но в ней была не фотография, а рисунок, явно детский. Всмотревшись в цветные карандашные линии, я поняла, что это мой рисунок. На стенах в комнате не было наших с сестрой фото, но отец хранил лист бумаги, на котором я нарисовала нашу семью. Вместо человечков из кружков и палок, один из которых повыше и побольше (отец), другой – тоже большой, но пониже ростом и с пышными волосами (мать), и двух одинаковых шариков на ножках (дети) я нарисовала четыре реки.

Возможно, из-за рассказов отца о водохранилище и затопленных деревнях, а может, из-за того, что просто жила на берегу большой реки, я полюбила разглядывать географические карты и искать в них что-то, чего в них нет, что-то человеческое.

На рисунке два больших синих потока шли параллельно друг другу, они петляли, то сближаясь, то отдаляясь, а потом вдруг сливались. На одном из них печатными буквами было написано «Енисей», а на другом – «Ангара». В этот общий поток с разных сторон впадали две реки поменьше – Мана и Базаиха, – это были мы с сестрой. Мы все были реками.

Семейный портрет тоже отправился в коробку к бабушке и отцу, а я открыла шкаф с отцовской одеждой. Из шкафа пахло пóтом, костром и пылью. Поймала себя на мысли, что мамины вещи я бы точно понюхала, но одежду отца – ни за что. Она вызывала во мне такую же брезгливость, как и все с ним связанное. Запах пота, костра и пыли – не такой уж неприятный запах, но к нему примешивалось что-то тяжелое, гнилостное, что я никак не могла определить. Меня затошнило, мой нюх точно знал то, чего не знала я.

Выложив часть вещей на диван, я обнаружила под ними, на дне шкафа, пару книг – «Русские народные сказки» и сборник статей Ленина. Еще нашла пару блокнотов, открыла один, узнала почерк отца, размашистый и непонятный, похожий на мой. Это оказался рабочий блокнот, куда отец записывал гидрологические показатели с водохранилища: температуру, уровень воды, скорость течения.

Второй блокнот заинтересовал меня больше – в нем были строки, записанные в четверостишия. Отец переписывал понравившиеся стихи? Сложно поверить. Хотя почему нет? Может, это как раз то незнакомое, что я хотела про него узнать. Недостающий фрагмент портрета, который сделал бы хоть немного светлее все остальные его части. Хоть как-то оправдал мою жалость к отцу.

Я принялась разбирать почерк.

«Таня-Таничка-Танюша я отрежу тебе уши», – прочитала я.

Засмеялась тем самым смехом, когда на самом деле не смешно, а нервно или стыдно.

Отец что, собирал детские стишки-страшилки? А может, придумывал их сам, начитавшись русских народных сказок и трудов Ленина?

Таня-Таничка-Танюша

Я отрежу тебе уши

Буду в них тебя ебать

А ты будешь отдыхать

Очень долго отдыхать

Может вечно отдыхать

Разобрав все оставшиеся строчки, я почувствовала, что руки стали холодными и липкими, диван, на котором я сидела, напротив, нагрелся, как сковородка, и начал поджаривать мой зад. Я вскочила. Батя оказался полон сюрпризов, как обычно – неприятных. Немного походив по комнате и поругав себя (ну а чего я ожидала – вдохновенных слов о природе?), стала читать дальше. Следующее «стихотворение» тоже начиналось с женского имени.

Олеся-Олесик твоя пизда как персик

В персике –   косточка

По зубам –   досточка

Не хуй по ночам ходить

Не хуй волосней светить

Ты на море собиралась?

Ты за этим красовалась?

Не хуй волосней светить

Не хуй по ночам ходить

Я на море отвезу, выебу и обоссу

Будешь плакать очень долго

Но без всякого без толка

Не услышат тебя долго

Там на дне это без толка

После Олеси были еще Надя, Ира, Лена. Я перестала читать после четвертого имени (стало понятно, что все эти истории про одно и то же) и просто листала блокнот дальше, надеясь, что не найду там имени матери. Имени матери я не нашла, как и наших с сестрой имен. Ну хоть за это спасибо, старый извращенец.

Я металась по пятнадцати квадратным метрам, пытаясь сбросить с себя налипший чужой стыд. Он явно собирался стать и моим стыдом тоже, как будто это я писала все эти садистские истории про еблю.

Захотелось сфотографировать страницу в блокноте и отправить сестре вместе с сообщением «Посмотри, каким был твой отец». Именно так – «твой отец».

Фото я сделала, но отправить почему-то не смогла, я как будто сама была виновата в том, что нашла этот блокнот, и в том, что прочитала его, и в том, что была дочерью своего отца. Ведь я же хотела покопаться в его вещах, вот и получила.

Несмотря на открытое окно, воздуха в комнате становилось все меньше. Я пыталась отправить свои мысли куда-нибудь подальше, но они упорно крутились вокруг того, как отец дрочит, лежа на диване, и сочиняет свои вирши.

Комната начала втягивать резиновые стены внутрь, как щеки от возмущения. Мебель отделилась от стен и поехала на меня, еще немного – и придавит отцовским диваном или холодильником.

Я понимала, что надо уходить прямо сейчас, пока паника не парализовала меня и не оставила здесь «очень долго отдыхать», но хотелось сделать кое-что еще на прощание.

Перед тем как уйти, я подошла к коробкам с отцовскими вещами, вытащила портрет отца из той, где лежали мой детский рисунок рек и портрет бабушки, и переложила его в коробку с Лениным, Сталиным и Путиным. Стало немного легче.

Потомственная некрофилия

После такого домой к маме идти не хотелось. Хотелось проветриться, вытряхнуть из себя отвращение и стыд, побыть в месте, где светло и приятно пахнет и люди не пишут стихи про пиздоперсики. По крайней мере, не мои близкие люди.

Я вспомнила слова сестры про новую кофейню на Набережной и пошла туда. Кофейня оказалась прямо на пристани над Енисеем, панорамные окна выходили на реку и горы на противоположном берегу. Днем в понедельник здесь было тихо, казалось, это то самое место, где можно спрятаться и прийти в себя. Стараясь ни на кого не смотреть, я быстро подошла к бару и уставилась на витрину с десертами. Среди эклеров, медовиков, наполеонов и трубочек увидела розовый, посыпанный сахаром персик с припиской на ценнике: «Как в детстве».

– Блядь.

– Прошу прощения, – сказал бариста. Он возник непонятно откуда и навис над витриной с противоположной стороны.

– Плохое утро? – участливо поинтересовался он. Голос был неожиданно старый для парня-баристы, и теперь уже я разглядывала его.

Лицо парня, в отличие от голоса, было молодым, двадцатилетним. Высокий и тощий, с небольшой синевой под глазами, но синяки под глазами были и у меня, так что ничего странного, кроме голоса.

– Плохое утро? – снова повторил он глухим, глубоким и старческим голосом. Заметив мое недоумение, парень улыбнулся, на щеках появились детские ямочки.

– Не особо хорошее, – наконец ответила я, все еще пытаясь соединить не подходящие друг другу голос и лицо.

– Ну, может, наши десерты его улучшат. Рекомендую попробовать…

– Не рекомендуйте! – практически закричала я, боясь услышать слово «персик».

– Я вас понял. – Бариста неуместно широко растянул губы в улыбке, и я увидела его зубы – желто-коричневые, редкие и абсолютно дедовские. Это длилось секунду, потом он закрыл рот, и на меня снова смотрел двадцатилетний парень.

– Мне только капучино, – быстро сказала я.

– Может быть, добавить сироп? У нас есть ванильный, мятный, шоколадный и…

– Не надо! – снова слишком резко отреагировала я.

– Значит, просто капучино. Отлично. Выбирайте местечко, я вам принесу.

Бариста скрючился над кофемашиной, а я пошла в самый дальний конец зала, подальше от входа, нескольких посетителей и бара.

«Вот этот точно утопленник, – подумала я. – Встретила-таки спустя столько лет».

Еще несколько часов назад я бы с радостью разглядывала баристу-утопленника, искала бы признаки его явного подводного прошлого, но сейчас мне вообще не хотелось смотреть на людей. Только на горы и Енисей. Хотелось, чтобы все снова стало чуть более нормальным.

Да, я нашла у бати стремные стихи. Да, у него были какие-то мерзкие сексуальные фантазии. Ну хорошо, что в этом прямо такого уж ужасного? У отцов моих школьных подруг были кассеты с порно, которые они прятали. У нас никогда не было видика, так что смотреть порно отец не мог. Вот, видимо, и привык спасаться стихами.

Мне почти удается убедить себя в том, что все, конечно, мерзко, но не так уж плохо.

Но это было бы не так уж плохо, если бы отец не писал их сам. Его стихи были не просто тупыми и скабрезными, они были жестокими и какими-то такими, что я верила, что написал их именно он.

Отец не смотрел садистское порно, он сочинял его. Лежал на своем ссаном диване, пялился на Енисей и… Я должна прекратить думать об этом, иначе меня вырвет.

– Кира? – Я некрасиво дернулась от звука своего имени. Голос был незнакомый и знакомый одновременно.

– Да-а-а, – протянула я, как будто сомневаясь, что Кира – это я. – Привет!

Мне хотелось бы сказать: «Привет, правда я тебя не знаю», но это было бы ложью. Женю я, конечно, знала. В нее как будто накачали воздуха, но сильно она от этого не изменилась. Мне хотелось бы заметить первым делом что-то другое – например, как искренне она мне улыбается, – но заметила я именно это. Потом я увидела девочку лет семи, которую Женя держала за руку.

– Это моя одноклассница Кира, – представила меня Женя. – А это – моя дочка Мила.

Я молчала, не зная, что сказать девочке. После чтения отцовских садистских стихов про секс мне меньше всего хотелось общаться с детьми.

– Не ожидала тебя здесь встретить! – Женя заговорила, как и раньше, заполняя собой любую паузу. – То есть вообще не ожидала! Ты ведь уехала давно и вроде вообще не приезжала?

Она говорила быстро и так же быстро разглядывала меня: мои волосы, одежду, ногти, телефон.

– А я не могла понять, ты это или не ты. Ты так изменилась!

– Ты тоже, – ответила я и почувствовала ехидные нотки сестры в своем голосе.

Брови Жени немного дернулись, она явно ожидала какого-то другого ответа.

– В гости приехала?

– Почти. На похороны отца.

– Ой, соболезную твоему горю, – понизив громкость голоса, сказала Женя.

«Да не особо-то я горюю, – подумала я. – Теперь уж точно».

– Все нормально, я в порядке, – сказала вслух.

Женя выдержала паузу и выдала:

– Так хочется с тобой пообщаться. Ты вроде единственная из класса, кто просто пропал из моего поля зрения. Где ты сейчас живешь? Чем занимаешься?

Мне кажется, что Женя даже немного подпрыгивает от нетерпения. Поверить не могу, что кого-то так серьезно может интересовать моя жизнь.

Быстро отвечаю, что живу в Петербурге и работаю сценаристом, заранее заготавливаю желчный ответ на вопрос, замужем ли и есть ли дети, но он почему-то так и не звучит.

– Сценаристом – прикольно! – Женя подозрительно смотрит на меня, как будто я вру. Как будто о таком вообще можно врать в эпоху гугла. – А твои фильмы показывают в кинотеатрах? – прищурившись, спрашивает она.

– Ну, они не совсем мои, там большая команда работает, а я только сценарии пишу, – все больше раздражаюсь я из-за этой неожиданной встречи и нежеланного разговора. – Да, показывают.

– Ой, а что я могла видеть?

Я называю пару фильмов и сериал.

– Вот! – практически кричит Женя. – Про вампиров на скорой помощи я видела!

«Неудивительно, он же самый тупой», – думаю я. Вообще, мне за него стыдно, но Жене вот нравится.

– Я всегда знала, что ты будешь чем-то творческим заниматься, – сообщила мне Женя с таким видом, как будто предсказала Вторую мировую или катастрофу на Чернобыльской АЭС.

– Ну, видимо, ты была права.

Женя удовлетворенно заулыбалась, а я начала стрелять глазами в сторону выхода.

– Давай я твой номер запишу, не хочется опять потеряться. А в соцсетях ты есть? Я как-то искала, хотела на встречу одноклассников позвать, но не нашла.

– Записывай номер, – сказала я, игнорируя вопрос про соцсети. – А ты чем занимаешься? – быстро меняю тему.

– Ой… – Женя оживляется: явно ждала этого вопроса. – Столько всего… В первую очередь я мать, конечно. – Она улыбается и подмигивает мне. – Воспитываю детей, у меня сын еще, в садике сейчас. Еще БАДы продаю для здоровья и похудения и фотографирую.

– Здорово. Что снимаешь?

– В основном семейные фотосессии и свадьбы.

– Здорово, – снова говорю я, не зная, что добавить.

Женино лицо мрачнеет, и я пугаюсь, что не проявила достаточной заинтересованности. Мне хочется больше интересоваться людьми, любыми людьми, даже теми, с кем у меня вроде бы мало общего. Сейчас это кажется особенно важным, потому что неумение дружить и одиночество делают меня похожей на отца.

– Слушай, сейчас, наверное, не самый подходящий момент, – явно убавив свой позитив, говорит Женя, – но я хотела спросить. Ты ведь про Машу не знаешь?

– Нет, а что с Машей?

– Думала, может, вы общались, вы же в школе дружили.

– Да, дружили. Нет, не общаемся. А что?

Я быстро рисую в памяти картинку с Машей. Карие глаза, длинные темные волосы, сигареты за школой, отец-алкоголик. Мы дружили лет пять, но к одиннадцатому классу растеряли все общее. А потом я уехала.

– Ну, она же пропала три года назад…

– Как пропала?

– Вышла с работы вечером, она учительницей работала в художке, и больше ее никто не видел.

Женя замолчала и вздохнула.

– Мы думаем, ее убили, иначе как еще это можно объяснить?

– А тело не нашли?

– Нет, – Женя снова вздохнула. – Да заехал какой-нибудь гастролер, посадил в машину, увез и выбросил на трассе где-нибудь.

– Гастролер? – переспросила я, не зная, как трактовать это слово.

– Ну не местный, – Женя смутилась. – Из Красноярска или еще откуда.

Почему Женя решила, что это кто-то не местный, мне было непонятно – возможно, от большой любви к Дивногорску, который не мог породить убийц и маньяков, так же как социализм.

– Ты извини, что я сейчас рассказала, у тебя и так отец умер. Просто подумала, что тебе важно будет узнать.

– Мне важно, спасибо, что сказала. – Я немного помедлила, но все же решила спросить: – Как думаешь, может, она все-таки уехала куда-нибудь?

Женя посмотрела на меня как на дуру. Я бы тоже посмотрела на себя как на дуру, но мне очень хотелось, чтобы у Маши были еще какие-то варианты, кроме придорожной канавы.

– Куда уехала? Зачем ей уезжать? – удивилась Женя. Она как будто хотела сказать: «Как вообще отсюда можно захотеть уехать?»

– Ну не знаю, может, решила резко изменить жизнь, может, сбежать от какого-нибудь жуткого мужа. Не знаю.

– Н-да, – Женя цокнула языком, – вы явно давно не общались. Мужа у нее не было, – сказала она так, как будто это я в этом виновата. – У нее есть сын, Кирюша, не могла она его бросить. Мама Маши его сейчас воспитывает. Хорошо, что мама есть, а так и не знаю… – Глаза Жени заблестели от слез, и я тут же начала собираться, складывать вещи в сумку, показывать, что мне уже пора.

– Может, тебя подвезти? – глядя на мои сборы, спросила Женя.

– Спасибо, не надо, я хочу прогуляться.

– М-м, Кира? – Женя явно не могла отпустить меня вот так просто.

– Что?

– Мы хотим вечер памяти Маши устроить в субботу, собрать денег для Кирюши, поддержать как-то. Может, ты придешь?

– Приду, конечно, – говорю я и злюсь, что все-таки попала в эту ловушку. Я могла легко отвертеться от любой встречи с бывшими одноклассниками (от всех этих пяти и десяти лет с момента выпуска), просто сказать, что мне это не интересно, что ложусь спать в девять вечера, что не люблю пьяных людей, что просто ненавижу школу. Но от вечера памяти погибшей подруги отвертеться было практически невозможно.

– Хорошо, я тебе напишу ближе к делу, – обрадовалась Женя. – Это все-таки радует, что мы здесь до сих пор друг друга поддерживаем, – голос Жени звучит бодро, оптимистично и немного обвиняюще. Интересно, мне это кажется или она и правда в чем-то хочет меня обвинить? В том, что я не поддерживаю, или в том, что я не здесь?

Пока я карабкаюсь наверх по бессчетному количеству ступеней, думаю про Машу. Про то, как она сидит где-нибудь в Новосибирске в съемной полупустой квартире, пьет кофе, смотрит на чужой город и думает: «Как хорошо, что меня здесь никто не знает, можно начинать свою любую и собственную жизнь».

К сожалению, Женя кое в чем все-таки права: в этой квартире могла бы сидеть я, а вот Маша бы так делать точно не стала.

До начала десятого класса с Машей было интересно. По крайней мере, интересно было мне, насчет Маши не уверена, я вообще, на самом деле, не знаю, какие у нее были интересы. Зато она всегда поддерживала мои, и до определенного времени это срабатывало. Вместе мы сочиняли издевательские поэмы про одноклассников и учителей, танцевали, как умалишенные, под Rammstein, смотрели мультсериалы и фильмы ужасов. Нашим коронным развлечением было кричать с балкона слово «жопа» или «сиськи» прохожим и прятаться. Спустя какое-то время мы усовершенствовали этот ритуал, дополнив его большими надувными шарами, которые я толкала под футболку и вываливала на всеобщее обозрение в окно с неизменными криками.

Мне до сих пор кажется, что я ни с кем так больше не смеялась.

Потом начался десятый класс, и мы как-то резко и по-разному повзрослели: я стала готовиться к поступлению в университет и писать статьи для местной газеты, а Маша все больше времени проводила во дворе, на дискотеках и дачах. Самым грустным для меня было то, что я по-прежнему была готова кричать «жопа» с балкона, но Маша больше не хотела. Так же как не хотела говорить о литературе, истории, других городах и странах.

В начале одиннадцатого класса в Маше появилась какая-то обреченность. Не обреченность на смерть – ничего такого, а обреченность на определенного рода жизнь. Обреченность мощно транслировалась Машиной мамой, которая считала, что в университет в другом городе ехать не надо – все равно не поступишь. Да и вообще, ни один университет в мире не стоит того, чтобы в него ехать, – достаточно техникума. А потом – сидеть под боком у какого-нибудь начальничка секретаршей, а лучше вообще не работать, а выйти замуж, родить детей и заниматься их воспитанием.

Если бы моя мать вздумала планировать мою жизнь таким образом, я бы просто рассмеялась и сделала наоборот. Но Маша мать слушала, в этом-то и была проблема.

С каждым днем нашего последнего учебного года Маша становилась все мрачнее. Пока я ездила на подготовительные курсы в Красноярский университет, Маша проводила время на дискотеках, пила, знакомилась с парнями и держала маму в курсе событий. Мама давала ей советы по поводу устройства личной жизни и однажды даже отвела к гадалке.

После этого похода Маша таинственным шепотом сообщила мне, что гадалка предостерегала ее от неверной подруги, которая мешает ее успеху в отношениях.

Кажется, я тогда смеялась до боли в животе, а надо было, наверное, как-то помочь. Но я не хотела помогать тому, кто сам не готов дать отпор. Я вообще не хотела помогать, я хотела уехать и жить своей новой интересной жизнью.

Я прошла первый, наименее крутой участок лестниц, ведущих с Набережной к ж/д вокзалу, остановилась на виадуке через пути – не могу сказать, что устала, но сейчас идти было почему-то сложнее, чем обычно. Обычно я могла за полчаса легко дойти от Набережной до дома у Слаломной горы, а это два противоположных конца Дивногорска и сплошной подъем. Но это «обычно» было тогда, когда я здесь жила, а сейчас город явно давал понять, что больше так не получится. Воздух как-то потяжелел, стал похож на воду, и теперь нужно прилагать больше усилий, чтобы плыть через него.

Время пошло еще медленнее, чем всегда, сквозь его плотность я пыталась нащупать, когда именно началась Машина смерть. Не для Маши, а для меня, про Машу я могла только догадываться.

Наверно, она началась тогда, в десятом классе. В какой-то момент, глядя на Машу, я точно подумала: «Ну все, Машка, пора мне с тобой попрощаться, потому что через много-много лет ты умрешь. Ты не расстраивайся, это произойдет еще не скоро, я, кстати, тоже умру, но сейчас это неважно, ведь сейчас я должна прочувствовать твою смерть».

Может, Маша захотела бы спросить: «Ну а какого хрена сейчас-то? Я же жива, и дискотека в конце недели!»

А я бы ей ответила что-то вроде «Не знаю, у меня просто сложные отношения со временем, и мне заранее грустно оттого, что произойдет через много лет» или «Не знаю, Маш, может, я просто вижу, что стану мразью и потом мне от твоей смерти больно не будет, поэтому и пытаюсь оплакать тебя заранее, пока мое окно эмоциональных возможностей не захлопнулось».

Я очень хочу вспомнить конкретный момент, чтобы убедиться, что тогда мне и правда было больно так, как бывает, когда кто-то умирает, хотя живая Маша стояла передо мной, пила пиво и таскала из пачки мои чипсы. Я надеюсь, что так и было, что мой первый вариант ответа на воображаемый вопрос Маши «Какого хрена?» был верным, потому что прямо сейчас, когда Маша действительно умерла, больно мне не было, мне даже было не особо грустно, и это пугало.

Все эти годы я не интересовалась тем, что происходило с Машей, но теперь мне хотелось узнать, что же именно с ней произошло. Мертвая Маша интересовала меня больше, чем живая.

В этом было что-то неправильное, что-то, что делало меня похожей на отца. Он тоже интересовался мертвыми больше, чем живыми: матерью, лежащей в могиле на дне водохранилища, – больше, чем своими детьми; правителями, сгнившими десятки лет назад, – больше, чем женой; идеями – больше, чем окружающими его людьми. В нашей семье процветала потомственная некрофилия, я бы даже сказала, некрофилия на высшем уровне, потому что забота о мертвых и безразличие к живым пронизывали собой все, что я знала. Мертвецы будто стали новыми детьми, только идеальными. Они не мерзнут, не хотят есть и спать, они покорны и будут делать то, что им скажут, просто потому, что времени у них предостаточно и совсем неважно, чем его занимать. Мертвецы появляются тогда, когда нам удобно, например на 9 Мая, и так же быстро исчезают в никуда. Не о таком ли ребенке мечтает каждый родитель?

Ступеньки все никак не заканчивались, я то и дело спотыкалась о них, слишком глубоко уйдя в свои мысли, забывая смотреть под ноги. Город по-прежнему отвергал меня и щетинился, это было понятно по размеру ступеней, по расстоянию между ними, по выбоинам, по тому, как внимательно нужно было следить за ногами, чтобы не упасть. Это в своих местах можно двигаться легко и интуитивно, а в чужих внимание должно быть сосредоточено на их изучении, иначе они обязательно запутают, пнут, оставят синяки или чего похуже.

Вернув свое внимание городу, обнаружила себя на середине пути к дому, остановилась и огляделась. Я оказалась у памятника начальнику строительства ГЭС Бочкину. Он опирался на каменную глыбу и мечтательно смотрел на Енисей, на плече у него сидел голубь и смотрел непонятно куда. Недавно я узнала, что памятник установлен на отметке уровня воды в Красноярском водохранилище, но ведь я уже прошла полгорода и находилась очень высоко над Енисеем. То, что в нескольких километрах от города, за тонкой гэсовской перегородкой вода находится на том же уровне, что и я, казалось невероятным. Значит, если ГЭС прорвет, Енисей преспокойно заберет себе полгорода и будет плескаться прямо у ног своего каменного укротителя, а потом, немного помедлив, проглотит и его.

Вряд ли, конечно, все будет именно так. Но так я представляла себе месть реки и тех, кто живет под ней, в детстве – и так представляю ее сейчас.

Маша

Мамы дома не было, прислала мне сообщение, что ушла на дачу. Я помыла руки, достала из сумки блокнот отца, положила на подоконник рядом со своим письменным столом. Захотелось еще раз помыть руки. Стоит ли показывать отцовские стихи маме, я не знала. Она наверняка расстроится, может, у нее даже подскочит давление. К тому же просто мерзко показывать маме такое.

Я побродила по двум комнатам квартиры и кухне. Краска на полу в прихожей потрескалась, легко можно зацепить капроновые колготки, если они на тебе надеты. Когда мне было шесть, я говорила «голгофки», что сильно смешило сестру и приводило в ужас мать. Сейчас, порвав и выбросив не одну сотню, я думаю, что в детстве я по-настоящему умела видеть суть вещей.

Про отца думать не хотелось, но он так навязчиво лез в голову из своего небытия, что я решила изгнать его с помощью другого покойника – с помощью Маши. Как хорошо, что у меня теперь есть запасной покойник, как бы плохо это ни звучало.

Хотя почему все вообще так уверены, что Маша мертва, почему я сама в это верю? Может быть, прямо сейчас она сидит в каком-нибудь жутком зловонном подвале. Несколько раз в неделю ее насилует какой-нибудь грязный омерзительный мужик, а в качестве поощрения за то, что она хорошо себя ведет, приносит ей почитать журнал «Лиза» за 1998 год с вырезанными у всех женщин глазами.

Подумав об этом, я цепенею. Кажется, Маше действительно лучше быть мертвой, чтобы другие имели возможность не представлять себя на ее месте. Потому что невозможно представить себя мертвым с точки зрения себя, а все остальное очень даже можно представить, если у тебя есть хоть немного сострадания или воображения.

Наверно, проще смириться с тем, что кто-то близкий уже мертв, чем с тем, что прямо сейчас он мучается и ему страшно, а ты в это время сидишь дома, ищешь себе умиротворяющее занятие и понятия не имеешь, как ему помочь. Может быть, поэтому я так легко согласилась с Машиной смертью, а может, потому, что у меня достаточно воображения, но мало сострадания. А может, это просто нормально – не убиваться из-за того, кого уже давно нет в твоей жизни.

Но, прожив уже некоторую часть своей жизни, я поняла, что те, кого давно в ней нет, обязательно есть во «ВКонтакте». Сначала я нашла группу, посвященную поискам Маши, полистала ленту публикаций – она оказалась недлинной. Добралась до фото с ориентировки.

Мертвая Маша выглядела лучше, чем большинство моих бывших одноклассников, писавших в ленте: «Маша, найдись».

Маша пропала 19 мая, на ней были черная тонкая куртка, синие джинсы, ботинки на каблуках. Разглядывая немногочисленные Машины фото на странице, я поняла, что обувь на каблуках она вообще любила. Интересно, как быстро она могла в ней идти? Могла ли она в ней бегать? Могла ли она убежать? Почему я вообще думаю об обуви в контексте того, можно ли в ней от кого-то убежать? В наших новых туфлях вы не только будете неотразимы, но и сможете легко удрать от любого убийцы или насильника.

Перешла на страницу Маши, ожидая унылой череды фотографий из местных кафе и клубов вперемежку с фото сына Кирюши и постов с заголовками типа «Как летит время», «Хорошо посидели», «Счастье в мелочах» или, может быть, более брутальными: «Папина львица, мамина тигрица», «Ты – на понтах, я – на каблуках». Но увидела я совсем не это.

Страница Маши была прямо-таки идеальной, по крайней мере с точки зрения человека, который давно не заходил во «ВКонтакте». Она состояла из перепостов научно-популярных пабликов, живописных работ Арона Вайзенфелда, мемов из «Твин Пикса» и Машиных собственных картин. Маша была художницей – такого я точно не могла от нее ожидать.

Маша, которая, кажется, вообще не умела рисовать, должна была окончить техникум и работать секретаршей у какого-нибудь начальничка, на самом деле учила детей в художественной школе и писала картины.

Я успела порадоваться за Машу и тут же вспомнила, что она умерла.

В одном-единственном альбоме с фотографиями на странице я все-таки нашла фото Кирюши, а еще, к своему ужасу, наше с Машей оцифрованное фото из девятого класса. На нем мы лежали на полу Машиной комнаты: Маша получилась хорошо – смотрела прямо в камеру и таинственно улыбалась, а я пялилась непонятно куда и ржала как конь. Отмечать меня на фото Маша не стала.

Я эгоистично подумала, что, наверное, мы могли бы дружить до сих пор, если бы я когда-то не придумала Маше жизнь, не соответствующую моим представлениям о прекрасном.

– Ну что ж я такая тупая, – сказала вслух любимую с недавних пор фразу, в основном для того, чтобы противопоставить хоть что-то подступающей ко мне плаксивой жалости.

Моя комната выглядела так, как будто я действительно очень тупая: мне тридцать пять, и я до сих пор живу с матерью, сплю на панцирной кровати с прожженной дырой в покрывале, мать спит на соседней, и по ночам я слышу, как она ворочается и охает, по всей квартире у нас расставлены ведра, в которые капает вода, а Маша сидит в подвале и с потолка у нее тоже капает вода, как-кап – прямо на журнал «Лиза».

«Да я вообще о ней все это время не вспоминала», – злюсь я и лезу в гугл-карты смотреть на Машин дом и художественную школу, где она работала. Карта отправила меня в Дивногорск 2013 года, в этом Дивногорске и Маша, и отец были еще живы.

Чем в 2013-м могла заниматься Маша? Я стала считать годы с момента выпуска из школы.

Прошло восемь лет, в университете она не училась или не захотела сообщать об этом «ВКонтакте», значит, она должна была окончить Дивногорское училище, специальность «художник-мастер» – других вариантов здесь не было. Да как она вообще научилась рисовать? А может, всегда умела, просто мне ничего не показывала, не умела перебить поток моих вечных рассказов и идей для всего на свете.

Я ходила вокруг художественной школы, где все еще живая Маша учила детей рисовать. Это был май, но на горах лежали остатки снега. Может быть, их они и рисовали? Хотя вряд ли, скорее, горшки и подгнившие яблоки, укутанные цветными тканями. В детстве я тоже ходила в эту художку и обожала свою преподавательницу живописи. Что-то мне подсказывало, что дети тоже обожали Машу, прямо сейчас она склонялась над чьим-нибудь мольбертом, проводила уверенную линию кистью, заставляла неживое яблоко мигом ожить.

Приближая двери и окна, я отчаянно тыкала в них мышкой, но зайти, конечно, не могла. Это казалось мне странным, хотя и в реальности ты не можешь просто так забраться в чужой дом, но мне хотелось верить, что для прошлого должны работать какие-то другие законы. Хотелось верить, что в Дивногорске 2013 года можно ходить сквозь стены и встречать тех, кого уже нет в живых.

Продолжаю топтаться на месте. У входа в художку торчат камни, как будто имитирующие большие взрослые горы, виднеющиеся прямо за ними. Школа находится на самом въезде в город, недалеко от Жарков. Наверняка Маша иногда ходила через парк домой. Я пошла предполагаемым Машиным путем, то и дело встречая людей с размытыми лицами. Они выглядели совсем не так, как люди на обычных фотографиях, и даже не так, как люди, которые не знают, что их снимают. Они выглядели так, как будто здесь их вообще быть не должно. Может быть, гугл-карта Дивногорска отфильтровывает ничем не примечательных сухопутных горожан и показывает только тех, кто пришел из-под воды или умер?

Эта теория кажется мне красивой, и я начинаю целенаправленно выискивать людей на карте города. Я могла бы наткнуться и на саму Машу, если бы в тот день она попала в камеру, но я сомневаюсь, что смогла бы узнать ее тело без лица.

Пока я иду к Машиному дому, встречаю мужчину с девочкой в красных сапогах, старуху в платке с огромным голубым пакетом, женщину в розовом пальто, подозрительно похожую на Долорес Амбридж, девушку с длинными светлыми волосами и спортивной сумкой. Затертые лица делали их всех похожими на жертв какой-то страшной трагедии, следы которой нужно продемонстрировать, но не слишком подробно.

Проводив невидимую Машу до дома, я решила дойти до собственного, а потом до Слаломной горы. Прямо перед поворотом к горе, у медицинского училища, я увидела, что на меня идет безлицая фигура человека. Она была невысокой и жилистой и какой-то знакомой, я потянула стрелку на себя и приблизилась. Это была не Маша, это был мой отец.

Его фигуру, в отличие от Машиной, я могла узнать без проблем. Расставленные в стороны длинные руки с огромными ладонями, странный наклон тела вперед, будто он что-то вынюхивает. При ходьбе отец всегда сильно размахивал руками и беспрестанно вертел головой во все стороны, как будто ждал нападения. Его манера ходить была настолько странной, что даже издалека, еще не видя лица и одежды, можно было понять, что это он.

Одежду отца я тоже узнала: эту серую куртку и потрескавшуюся черную кожаную кепку видела в его шкафу всего несколько часов назад.

Отец влез на карту Дивногорска 2013 года так же неожиданно и неприятно, как всегда влезал в мою жизнь. Я почувствовала, как медленно и неконтролируемо стыд заползает в меня через экран, будто там, на карте, прямо у размытого лица отца, появилось облачко, как в комиксах, а в нем вместо приветствия: «Олеся-Олесик, твоя пизда как персик».

Раньше, чтобы контролировать меня, отец использовал страх, но страх работал только до моих лет тринадцати, когда я поняла, что можно защищаться не только руками, а хватать, например, ножи или ножницы. Еще я поняла, что отца можно пугать ментами, их он почему-то сильно боялся.

Стыд в этом смысле оказался более жизнеспособным. Простым и человеческим.

Всего одна фраза одноклассницы: «Твой батя сегодня в школу заходил» – способна была заставить оцепенеть. Еще были слова исторички: «Кира, твой отец на собрании критиковал учебник истории, может быть, он будет вас учить?» – и фразы других одноклассниц: «Мне твой отец велел косичку заплести и не ходить как лахудра, он что, ебанутый?»

Еще были слова, которые отец говорил только мне, но я была такой маленькой, что ничего не запомнила, хотя запомнить наверняка стоило.

Отец каким-то одному ему известным способом нащупал ту единственную нить, которая могла бы нас с ним связать, и запустил ее мне под кожу. Иногда стыд появлялся даже раньше, чем сама фигура отца или напоминание о нем. Отцу даже необязательно было быть живым, чтобы мне было стыдно.

Я взяла отцовский блокнот со стихами, сфотографировала одну страницу и отправила сестре. Пусть ей тоже побудет стыдно.

Сестра прочитала сообщение только через час. Ответила еще через два: «Фу!» и «Я к вам вечером зайду». Меня здорово взбесило это «Фу», потому что «Фу» – это наступить в собачьи какашки или услышать какие-то неприятные сплетни о том, кто тебе нравился. А то, что отправила сестре я, было, на мой взгляд, достойно совсем другой реакции.

– Надеюсь, ты маме это не показывала, – начала сестра, как только прикрыла дверь в комнату.

Мама сидела в соседней и смотрела телевизор. Еще пять лет назад я заметила, что почти каждый вечер она стала усаживаться перед ним и смотреть вечерние новости. Раньше новости ее не интересовали, их смотрел только отец. Сейчас к уже обязательным новостям добавился еще и сериал про любовный треугольник, благородных бандитов или семейные разборки времен брежневского застоя.

– Нет, не показывала, но, может, ей стоило бы узнать, с кем она все это время жила.

– А ты думаешь, она не знала, с кем жила?

– То есть, по-твоему, она это читала? И такая – ок, отлично получается! Давай, пиши еще.

– Я этого не говорила. Дай блокнот посмотреть, кстати.

Я протянула сестре блокнот со стихами, она быстро полистала его, сделала брезгливое выражение лица и сказала:

– Ну, знаешь, мы всегда понимали, что он человек своеобразный.

– Своеобразный? – Я не поверила своим ушам. – Своеобразный – это тот, который зимой в футболке ходит, а он… – я запнулась, подбирая слово, – просто конченый урод. Такое только подростки могут писать, чтобы кого-то эпатировать, а если это пишут взрослые люди в тетрадочку и хранят ее, то я даже не знаю.

– А чего ты так бесишься-то? Ну писал и писал.

– Странно, что ты не бесишься.

– Пфф.

Меня действительно бесит равнодушие сестры, но не к тому, что отец оказался еще хуже, чем мы думали, а кое к чему другому. К тому, что даже сейчас ни она, ни мать не хотят признать, что он был не каким-то чудаковатым типом, разводившим куриц на балконе, а настоящим чудовищем.

– Я покажу блокнот маме!

– Не смей!

– Покажу.

Мне кажется, что мы начали препираться как в детстве, только причина теперь не в том, что кто-то посадил пятно на белую блузку.

– Ну и чего ты этим добьешься? – устало спрашивает сестра. – Ничего от этого не изменится, только маму расстроишь. Ты каждый раз приезжаешь и лезешь ко всем со своим вечным недовольством, ждешь, что все изменятся, станут такими, какими ты хочешь их видеть. Но мы не меняемся.

– Да уж, это я вижу, – огрызнулась я.

– Мы не заканчивали никаких элитных университетов…

«О-о, начинается», – подумала я. У меня было правило – не сравнивать нас и наши жизни, по крайней мере вслух, но сестра никогда не скупилась на сравнения. И у нее всегда выходило так, будто я родилась у пары олигархов, которые одарили меня какими-то невероятными возможностями, а не в той же самой семье, что и она.

– Не работаем на каких-то суперинтересных работах… – не обращая на меня внимания, продолжила сестра. Мне стало казаться, что она говорит сама с собой.

– Почему ты все время говоришь «мы»? Кто такие «мы»? – спросила ее я.

– Я и родители, конечно.

– А при чем тут родители? Они вообще жили совсем в другое время и при других обстоятельствах. Почему ты не говоришь только за себя?

– А я тебе скажу, при чем тут родители! – Сестра явно начала злиться больше, чем ей бы хотелось. – Ты же из них всю жизнь деньги тянула на эти свои университеты!

Услышав фразу про деньги, я поняла, что разговор ушел куда-то не туда: мы начали с обсуждения отвратных стихов отца и того, стоит ли показать их матери (вот то, о чем я хотела поговорить), а пришли к вытягиванию денег. Не знаю, намеренно ли сестра увела разговор в эту сторону, не желая обсуждать отца, или просто заговорила о том, что на самом деле ее волновало.

– Я поступала в эти университеты сама, – ядовито сказала я, – мать за них не платила. Ты бы тоже могла поступить в любой, если бы тебе это было интересно.

– А тебе зато было так интересно, что ты училась десять лет вместо пяти. – Сестра улыбнулась, довольная своим подколом.

– А знаешь, было. – Я рассмеялась.

Сестра всерьез пыталась обвинить меня в том, что я училась дольше, чем в среднем по больнице. Это и правда было смешно, и еще – грустно.

– И все это время за твои квартиры в других городах платила мама! – выдала свой самый страшный упрек сестра.

– Да, платила, – признала я, – потому что мне отец квартиру не покупал, он купил ее тебе, и ты сама выбрала жить в ней здесь, в Дивногорске; учиться там, где училась; работать там, где работаешь; и мне вообще не приходит в голову тебя этим попрекать. Или ты думаешь, мама жалеет, что помогала мне деньгами, пока я училась, и что теперь я делаю то, что мне интересно, а не то, что ненавижу? Думаю, все-таки она за меня рада.

– И ты ей хочешь отплатить тем, что подсунешь стихи отца? – Сестре удается взять себя в руки, и тон снова становится ехидным.

– Это вообще не связанные друг с другом вещи, – отвечаю я.

– Ты эгоистка! И всегда такой была!

– На это я даже реагировать не буду.

– Зачем ты вообще приехала? Проверить, не изменились ли мы случайно со временем?

– Вообще-то ты сама меня позвала.

– Вообще-то я звала тебя на похороны, а ты на них опоздала, – передразнила меня сестра.

– Да срать мне на эти похороны, я к маме приехала. Пока отец здесь околачивался, я не хотела приезжать.

Сестра ушла, посоветовав мне на прощание «хоть раз подумать о ком-то, кроме себя». Я прислушалась к ее совету и подумала о ней. Из-за нее отец переехал в комнату в общежитии, а она стала жить в собственной квартире – интересно, о ком она тогда думала, если не о себе? В общем-то, мне было плевать, я не собиралась жалеть отца, наверняка у него были какие-то свои, скорее всего малоприятные, причины поступить так. Я уже успела заметить, что каждый раз, когда мне становилось жалко отца, он делал что-то такое, после чего за свою жалость мне становилось стыдно. Прощение – это выбор, а жалость – это привычка, не всегда полезная.

Я не заметила, как стемнело. Выключатель в прихожей, в шкафу, так что добраться до него не так просто. Я не стала включать свет и пошла по темному коридору на звук телевизора.

Мама сидела напротив него на стуле, я плюхнулась на диван, стоявший сбоку, лицом к окну, чтобы смотреть на темные силуэты гор. Мама отметила мой приход быстрым взглядом и снова уставилась в экран. Лампу в комнате мы не включали, поэтому мамино лицо сияло в темноте телевизионным светом.

Я вспомнила, как в детстве часто приходила к ней в таких же сумерках и говорила, что у меня «болит душа». Откуда я взяла эту слишком взрослую и сентиментальную фразу, можно только догадываться. Может, из какого-то сериала, который мама смотрела в то время, хотя тогда на телевизор она практически не обращала внимания.

В мою душу мама не очень верила, поэтому подробно расспрашивала про голову и про живот и, не найдя у меня никакого больного места, приходила к выводу, что мне надо чем-нибудь заняться, чтобы не выдумывать.

Сейчас мне понятно, что болью души была тоска и я жалась к матери, чтобы с кем-то ее разделить. И мама бы с радостью разделила ее со мной, если бы знала, что такое эта тоска, если бы ее вообще можно было назвать по имени.

В мой желаемый диалог с матерью влез более реальный диалог из телевизора:

– Я правда очень хотела ребенка, а он все время говорил «потом», «не время»…

– Светлана, но у нас есть еще целых двенадцать часов на забор спермы.

– Знаете, он уже пять лет со мной не спал.

– Тем не менее перед смертью он просил позвонить именно вам, хотя она тоже была рядом.

«Мама смотрит сериал про забор спермы у покойника», – подумала я и спросила:

– Интересно?

– Да нет, – ответила мать.

– Зачем тогда смотришь?

– Ну вот привыкла так: после новостей смотрю сериал.

– Может, тогда чай попьем, раз тебе все равно неинтересно? – предложила я.

– Давай, – согласилась мать.

Чай пили молча. У меня тоже были истории про сперму покойника, но, в отличие от телевизионных, маму бы они только расстроили.

Маленькие вещи

Маме блокнот я так и не показала. Не столько из опасения расстроить ее, сколько из страха услышать в ответ: «Ну такой вот человек, не обращай внимания».

После вчерашней ссоры сестра мне больше не звонила, ключи от квартиры отца она не забрала, и я решила воспользоваться этим. Чувствовала я себя мерзко, как будто не завершила какое-то важное дело и теперь оно скреблось где-то на краю сознания, не давая сосредоточиться ни на чем другом.

В этот раз мне не удалось прокрасться в комнату отца незамеченной, в коридоре я встретила какого-то мужика, от которого пахнуло перегаром. Я думала, что он поковыляет дальше, но он остановился и стал пялиться на то, как я пытаюсь открыть дверь. Мне стало неприятно, почти страшно, я повернулась и посмотрела на мужика с выражением «Что надо?».

– А вы дочка, наверно? – нечетко выговаривая слова, спросил он. Голос был гундосый и детский, как будто он украл его у десятилетнего с заложенным носом. Лицо тянуло лет на шестьдесят активных возлияний.

– Да, – ответила я и приготовилась услышать какой-нибудь очередной малоприятный факт про отца.

Мужик оценивающе посмотрел на меня, как будто прикидывая, не вру ли я, часом, о своем родстве.

– Хороший человек был, – неожиданно выдал он. – Спокойный, тихий – не слышно, не видно. Царствие ему, как говорится, небесное.

– Да, – снова ответила я и поспешила скрыться за дверью.

В дверь тут же постучали. Я занервничала.

– Вы что-то хотели? – спросила, не открывая.

– А похороны-то уже были? – услышала я.

– Были.

– А поминки? – с надеждой спросил мужик.

– И поминки. Извините, у меня тут много дел.

– Ну ладно, сам помяну тогда, – прогундосил голос из-за двери, и я услышала удаляющееся шарканье.

«Тоже утопленник», – подумала я и поняла, что не могу вспомнить голос отца. Подходил ли он к его лицу или тоже был как приклеенный?

В комнате отца все было так, как я оставила в прошлый раз, – это меня немного успокоило. Если бы я увидела, что вещи двигали, то, скорее всего, сбежала бы. Призрака отца я, конечно, не боялась, но кто знает, что у него тут за соседи и могло ли получиться так, что ключи были еще у кого-то, кроме сестры. Хотя что-то мне подсказывало, что гундосому мужику из коридора никакие ключи не нужны, он пройдет за опохмелом прямо через стену, если захочет.

Я не знала, что именно хотела здесь найти, но мне было важно просмотреть все, чтобы быть уверенной, что я ни на что не закрыла глаза. В конце концов, самое неприятное я уже видела.

Отцовский шкаф выглядел как сдвоенный гроб. В одной его части я уже побывала, оставалось заглянуть в другую. Из шкафа на меня снова пахнуло кислятиной и костром. Я стала перебирать отцовскую одежду. Проверила карманы его курток и брюк, нашла носовые платки, мелкие купюры, куски прополиса, который он любил жевать, складные нож и вилку, проездной. Если не считать еловых хвоинок в одном из карманов, то я не нашла ничего интересного или подозрительного. Казалось, что я должна почувствовать облегчение, но почувствовала досаду.

Закончив со шкафом, я пошла мыть руки. На раковине, рядом с куском мыла, лежала маленькая пластмассовая расческа. Она была тут и в прошлый раз, но почему-то только сейчас мне пришло в голову, что у отца такой расчески быть не могло. Отцу требовался разве что карманный гребешок, и именно такой лежал в его сумке. Эта расческа была массажная, фиолетовая и будто из девяностых. Не представляю, чтó отец мог бы ею чесать. Может, у него все-таки была какая-то женщина, может, та, которая плюнула на могилу? Если так, то я ей сочувствую, я сочувствую всем женщинам, имевшим дело с моим отцом. Раньше я думала, что любая взрослая женщина (кроме матери, конечно) в ужасе убежит от моего отца, хоть немного узнав его поближе, но потом убедилась, что это не так. Женщины, которым было важно, «чтобы мужчина был в доме», у отца не переводились. Когда сразу после развода с мамой отец познакомил нас с интеллигентной и хрупкой «тетей Леной», мы с сестрой подумали, что он как минимум овладел навыком какого-то мощного приворота.

Тетя Лена работала хореографом в Красноярске, была красивой, жизнерадостной и самодостаточной. Что толкнуло ее в лапы моего отца, который выглядел как оборванец, я не представляла. Вскоре он стал выглядеть лучше, потому что тетя Лена его приодела. Пару раз встретившись с ними, я разгадала секрет отца: он просто притворялся другим человеком – тише воды ниже травы, как сказал бы он сам. Дни этого другого человека были скоротечны: уж я-то знала, скоро отец покажет себя. И я надеялась, что тетя Лена окажется умнее и проворнее, чем моя мать.

О расставании с тетей Леной отец сообщил нам примерно так: «Она слишком много времени уделяла своей работе и дочерям от первого брака».

После тети Лены появилась тетя Света. Планка отца явно упала: тетя Света была толстой пожилой женщиной, всю жизнь работавшей продавщицей. Отец рассказал сестре «по секрету», что как-то спросил у соседа по общежитию Володи, не знает ли он каких-нибудь вдовых баб, и тот присоветовал ему свою троюродную сестру Светку.

Сестра повторила это как какой-то анекдот, а мне стало противно – отцу, очевидно, было совершенно наплевать, с кем жить, лишь бы кто-то готовил суп, стирал и гладил рубашки.

Расставание с тетей Светой отец объяснил тем, что она его контролировала и во все совала свой нос.

Потом отец снова стал захаживать к матери, в основном чтобы поесть и помыться.

В это же время он сошелся еще с одной женщиной, которую я никогда не видела, потому что перестала общаться с ним, – о ней мне рассказала сестра. У женщины был сын с инвалидностью, так что уделять должное время заботе о бытовых нуждах отца у нее не получалось, и ему это, конечно, не понравилось.

Возможно, расческа, показавшаяся мне чужеродной, принадлежала одной из этих женщин, которых отец всегда представлял нам «тетями», или еще какой-нибудь «тете», нам неизвестной. Я вытерла руки о джинсы, побрезговав отцовским полотенцем, и вышла из ванной без ванны.

Я злилась, потому что было неприятно признаваться себе в том, что хотела найти что-то в вещах отца, но ничего не нашла. Это что-то должно было быть большим и ужасным, вроде мумифицированного трупа кота в шкафу или коллекции какого-нибудь чудовищного домашнего порно. Вот это я могла бы принести сестре и матери в качестве доказательства своей правоты, на это невозможно было бы сказать «не выдумывай».

Я еще раз окинула комнату взглядом: стол, шкаф, диван, стул, холодильник, плитка – все это было большим и понятным, делило пространство на части, создавая укромные углы, в которых можно порыться в поисках спрятанного. Но что, если отец ничего и не прятал? Блокнот ведь тоже лежал не под диваном и не в бачке унитаза, а всего лишь в шкафу, среди других обычных вещей. Возможно, я неправильно смотрю – ищу что-то скрытое, вместо того чтобы смотреть на то, что прямо на виду. На виду, как папины подарки, на которые можно смотреть, но лучше не трогать.

Разглядывая комнату, я вспомнила игру, в которую отец играл со мной и сестрой. Она называлась «Папины подарки» и до восьми лет казалась мне абсолютно нормальной.

Правила игры были простыми: отец покупал что-то вкусное, например печенье, конфеты или пряники, и прятал где-нибудь в квартире, а мы с сестрой должны были искать, ориентируясь на подсказки отца. Мы могли по часу ползать друг за другом по комнатам, заглядывая под кровати, столы и стулья, искать еду в обуви, на балконе и даже в туалете. Отец посмеивался, глядя на наши старания.

Иногда правила усложнялись и нам нельзя было использовать никакие дополнительные предметы, чтобы добраться до сладостей. Отец мог положить пачку печенья на шкаф так, чтобы мы могли его видеть, но не могли до него добраться, потому что стул брать было строго запрещено. Печенье продолжало лежать вне зоны нашей детской досягаемости, а мы с сестрой торчали под шкафом, не зная, как нам быть. Отец смотрел на нас и ухмылялся.

«Не доросли еще, значит, до печенья», – говорил он.

Однажды отец поставил на шкаф банку вареной сгущенки. Она была уже открыта, вчера мама намазала ее на хлеб, и мы с сестрой знали, что она очень вкусная. В девяностые мы не голодали, но такие необязательные продукты, как сгущенка, печенье и газировка, появлялись в нашем доме редко. Когда мы с сестрой съели по паре бутербродов, отец убрал банку со стола и сказал, что на сегодня хватит. На следующий день сгущенка на столе не появилась. Пока мать была на работе, отец спрятал ее и заставил нас искать.

Банка нашлась на шкафу. Ни я, ни сестра так и не смогли до нее добраться.

Сестра вскоре забыла про этот недоступный десерт, у нее нашлись дела поинтереснее, но у восьмилетней меня были другие приоритеты: я видела, что сгущенка по-прежнему стоит на краю шкафа. Отец как будто специально поставил ее так, чтобы было видно.

Улучив момент, когда дома никого не было, я взяла себе в помощники стул и чайную ложку. Дотянувшись до сгущенки, съела ровно четыре ложки, так и стоя прямо на стуле у шкафа. Потом я поставила банку на место, помыла ложку и, довольная, что провела отца, отправилась делать уроки.

Но отца было не провести, ведь он специально оставил банку на видном месте, ожидая, что я в нее залезу. Не знаю, измерял ли он количество исчезнувшей сгущенки или я просто поставила банку как-то неправильно, но он обо всем догадался. Вечером на его лице появилось выражение, которое не предвещало ничего хорошего.

– А не двигала ли ты сегодня стул к шкафу? – начал издалека отец.

Его глаза блестели, а рот дергался от плохо контролируемого возбуждения. Он уже знал, что я сделала, но ему нравилось проводить этот допрос с пристрастием.

– Нет, – ответила я.

Я еще не поняла, что отцу всегда лучше говорить только правду. Врать правдоподобно я тоже еще не научилась.

– Может, ты и сгущенку не ела?

– Не ела.

– Не смей врать отцу.

– Я не вру, – продолжала безнадежно настаивать я.

Отец подошел ко мне вплотную.

– Знаешь, кто ты? – Отец взял меня указательным пальцем за подбородок и потянул к себе. – Ты – маленькая дрянь и воровка.

– Я ничего не крала! – возмутилась я.

– Ты – воровка, – снова повторил он. – Не смей перечить отцу! – Он размахнулся и ударил меня ладонью по уху. Для взрослого человека такой удар был бы, скорее всего, несильным, но я не смогла устоять на ногах, отлетела к шкафу и ударилась о него головой.

Подождав, пока я немного успокоюсь, отец потребовал, чтобы я перед ним извинилась за то, что пыталась обмануть его и украла сгущенку. Извиняться я не стала, поэтому он отправил меня в угол, лицом к стене, и я стояла там до прихода мамы.

Самое смешное то, что спустя пять лет, когда мне было тринадцать и никакие сладости и «игры» меня уже не интересовали, отец попытался проделать все то же самое. Он предложил мне поискать в квартире шоколадные вафли. Вот тогда я подумала, что отец окончательно ебанулся. Для него не было никакой разницы между семи-восьмилетним ребенком и тринадцатилетним подростком. Сейчас я бы, скорее, сказала, что им двигало дикое желание контроля, он пытался получить его привычным способом, но, увы, обстоятельства изменились. Я начала догадываться, что в борьбе с отцом время на моей стороне: я росла и менялась, отец оставался прежним.

После этих воспоминаний я почувствовала, как меняется мой взгляд: из немного расфокусированного и охватывающего все разом он стал прицельным и хирургическим. Ладони заледенели, так что, проведя рукой по шее, чтобы убрать волосы, я вздрогнула, как от чужого неприятного прикосновения. Мой взгляд стал чужим неприятным прикосновением, впивающимся в маленькие вещи. Я дотронулась до календаря за 2021 год на стене и увидела, что его страницы в правом верхнем углу скреплены металлической заколкой-невидимкой с тремя прозрачными бусинами. Я потрогала заколку, показалось, что она теплее моих пальцев. Я перевела взгляд на небольшой флаг с Лениным, висевший над диваном. Он весь был обколот значками с надписями «КПРФ», «Единая Россия», «СССР». Среди значков, как какой-то нездешний цветок, торчала крошечная брошка в виде розочки.

Я почувствовала себя помешанной. Таким мне казался мой пес Фарго, когда он брал след на улице и ему было плевать и на мои команды, и на других собак, и на все вокруг. Он чувствовал что-то, чего я не могла ни заметить, ни почувствовать, бежал целеустремленно, но непонятно куда. Мне казалось, что вещи отца начали говорить со мной, прямо как обоссанные углы говорили с Фарго.

Наверное, вещи даже не говорили, а орали. Со стены над диваном на меня орал светильник. Среди многочисленных пластмассовых висюлек я увидела брелок в виде торта, висящий на крючке вместо одной из них. У отца никогда не было брелоков для ключей, а если бы были, то он, скорее, выбрал бы что-нибудь типа серпа и молота.

Рассмотрев брелок, я пошла на крик стола, на котором отец хранил немногочисленную посуду, чай в пакетиках и сахар. Тут же, на столе, лежали ножницы, мотки черных и коричневых ниток и игольница. Среди иголок была намотана какая-то цепочка с подвеской, они пришпиливали ее к подушечке, удерживали на месте и делали почти незаметной среди своего серебристого частокола. Я попыталась вспомнить, умел ли отец пришивать пуговицы и зашивать что-либо, и тут же вспомнила про чудовищные болоньевые заплатки, которые он соорудил на моих носках однажды, когда мама лежала в больнице. Значит, иголками он пользоваться умел, решила я и повернула игольницу, чтобы рассмотреть подвеску на цепочке.

Подвеска оказалась в виде морского конька с блестящей бусинкой-глазом. Морские коньки всегда казались мне идеальными по форме, как ожившее золотое сечение, красивыми и жуткими одновременно. Именно поэтому восемнадцать лет назад я подарила цепочку с морским коньком Маше на день рождения. Точно такую же цепочку.

У меня хорошая память, но я не стала бы на нее так отчаянно полагаться, если бы вчера вечером не разглядывала фотографии Маши, на которых видела эту же самую подвеску. Меня поразило, что она все еще висела на шее даже взрослой Маши – на некоторых фотографиях, сделанных не так уж давно. Маше она, видимо, нравилась, раз та носила ее так долго. Значит, когда-то давно я угадала с подарком.

То, что это именно мой подарок вернулся ко мне, до меня дошло сразу. Еще дошло, что все эти странные маленькие вещи тоже были подарками, которые отец делал сам себе на долгую-долгую память.

Я открыла принесенный с собой отцовский блокнот и не удивилась, когда нашла там имя Маша.

Маша-Маша-Маша-Маша

Буду в рот тебя ебашить

Чтобы зубы не мешали

Выдеру я их клещами

Чтобы сиськи были больше

Полуплю я их подольше

А пизда твоя мокрее

Сделает меня добрее

Я порву ее немножко

Так размером чтоб с лукошко

Будешь ты орать как кошка.

Я быстро пошла в ванную, и меня вырвало. Смывая блевотину, я подумала о том, что хорошо, что у отца хотя бы был унитаз.

Часть II

Под

Я шла вниз к Енисею. С улицы Чкалова – на 30 лет Победы, дальше – на Бочкина, Комсомольскую и Набережную. Енисей поднимался в обратном направлении. Дивногорск накрывало водой.

Какой смысл от нее теперь убегать? Мне-то уж точно – никакого.

Люди кричали и бежали вверх. Гулявшие по улицам матери бросали коляски, хватали детей на руки, пытались остановить проезжающие машины. Машины не останавливались, а брошенные коляски с бешеной скоростью катились вниз, и Енисей слизывал их, как легкую и необязательную закуску. Людей становилось все больше, мне кажется, я вообще никогда не видела, чтобы на улицах Дивногорска было столько людей. Это было похоже на праздник, может – на Новый год, только теперь горожане не катились с горки с радостным визгом, а наоборот – лезли на нее с безрадостными вздохами. Все они двигались к Слаломной горе – самой высокой точке города.

Собаки и кошки тоже бежали вверх, перебирали большими и маленькими лапами, обгоняли своих менее расторопных двуногих собратьев. Даже птицы летели прочь от надвигающейся воды, хотя как раз им ничего не угрожало. Интересно, поместятся ли все эти люди и звери на горе, не такая уж она и большая.

Я добрела до памятника Бочкину. Прямо от него вниз вели каскады ступеней. Их уже затопило, а значит, Набережная и Комсомольская стали теперь подводными улицами. Набережная превратилась в Подбережную, а Комсомольская – даже не знаю, может, в Енисейскую?

На скамейках у памятника сидели несколько одиноких уставших стариков. Они поняли, что бежать выше им не хватит сил, и решили встретить смерть здесь, рядом с каменным человеком, построившим когда-то Красноярскую ГЭС. Возможно, они надеялись, что он их защитит и они тоже превратятся в спокойный камень.

А вдруг все спасутся, кроме этих четырех бессильных пенсионеров, и вместо Бочкина через много-много лет здесь появится памятник четырем старикам – единственным жертвам страшной трагедии. Он будет называться «Подводные старцы» или как-то так.

Я подошла к первому каскаду ступеней. Его очертания еще можно было различить, а вот дальше была только темная непроницаемая вода, а за ней – наполовину съеденные, уменьшившиеся в высоту горы. Прежде чем зайти в воду, я обернулась и помахала старикам на скамейках – хотелось сделать для них хоть что-то, раз уж я не могла поднять всех четверых и унести прочь отсюда. Старики замахали в ответ, показывая жестами, что бежать нужно в другую сторону – вверх, а не вниз.

Но я никуда и не бежала.

Я забрела в воду по щиколотки, потом по колено и по пояс, это было легко, потому что я просто спускалась по ступенькам. Ноги стали ледяными и сильными, мне больше не нужно было смотреть под них, они прекрасно знали эту дорогу и этот город. Я не просто не спотыкалась, а знала, что споткнуться в принципе невозможно. А если бы я споткнулась и полетела вниз с этой высокой горы, в этом не было бы ничего страшного, потому что река просто приняла бы меня в свои прохладные объятия.

Когда вода сомкнулась над затылком, я подумала, что сейчас, наверное, не смогу дышать, начну биться и корчиться, пытаться выбраться на поверхность. Но мне, напротив, дышалось легко, как никогда. Под водой я шла вприпрыжку, она слегка приподнимала меня, и казалось, что я наполовину плыву, наполовину лечу. Добравшись до бывшей Комсомольской улицы, я остановилась у стелы с изображением Ленина. Вода уже успела отшлифовать его лицо, так что оно стало практически плоским, рот и нос едва угадывались, а глаза вообще исчезли. Дальше ступени вели к железнодорожному вокзалу, но я повернула вправо, чтобы пройти через парк «Жарки». Мой отец мертв, а значит, я могу ходить через Жарки сколько угодно. И даже если он в каком-то смысле жив, я все равно могу ходить там, где хочу.

Под водой всегда сумерки. Я скользила мимо темных пятиэтажек с темными окнами, в некоторых из них я видела лица людей. Свет они не включали, он был им не нужен. Утопленники понемногу занимали покинутые надводными жителями места. Они провожали меня равнодушными взглядами, проходящими сквозь меня.

Я зашла в парк. Серо-зеленая трава колыхалась под ногами, гладила их плавными подводными прикосновениями. Возмущенные таким количеством воды деревья стояли, повесив ветви, и выглядели еще темнее, чем обычно. Среди деревьев я заметила проржавевшие турники и качели и пошла к ним. Мне стало интересно: как это – качаться под водой. Я села на качели и взялась руками за металлические цепи. Держаться было совсем необязательно, падать было все равно некуда. Я оттолкнулась от дна и легла, облокотившись на перекладину. Вода поддержала меня, и я просто лежала, скользя вперед и назад, глядя вверх – туда, где должно быть небо. Сколько я себя помнила, качели всегда успокаивали меня. Теперь я могла качаться хоть вечность, не боясь, что кто-то придет и попросит оставить детское развлечение и уступить место настоящему ребенку. Настоящим детям тут не место.

И все-таки кто-то пришел. Я почувствовала, что из-за стволов на меня смотрят, но не тем скользящим, не имеющим ко мне никакого отношения взглядом, каким смотрели люди из окон, а другим – цепким, ищущим именно меня. Я махом слетела с качелей и повернулась в сторону взгляда. Между синевато-коричневыми умирающими деревьями скользили бледные женские фигуры. Их обнаженные тела светились в темноте стволов. Женщины были толстыми и тонкими, высокими и низкорослыми, с обвисшими и упругими грудями, с темными, рыжими, светлыми и у всех – длинными волосами. Женщины двигались, но не шевелились, их руки и ноги бессильно висели, только волосы плавно опускались и поднимались, как крылья подводных птиц.

Когда я вошла в этот парк, казалось, что страха больше не будет, потому что для него не осталось места. Чего мне, в самом деле, бояться, если самое страшное существо здесь я?

Но страх вернулся, как только я увидела эти выжидающие между стволов фигуры. Они имели право делать со мной все, что им вздумается, я знала это так же ясно, как и то, что мой отец маньяк. Женщины кружили вокруг качелей, покачивались туда-сюда, но почему-то не приближались. Возможно, потому, что мое тело было слишком похоже на их тела, это вводило в заблуждение, заставляло медлить. Если бы мое тело было мужским, у меня бы не было шансов. Я знала это так же, как то, что если один раз поймаю их бесцветный осуждающий взгляд, то не уйду отсюда никогда. Я оттолкнулась ногами от земли и пошла прочь из парка.

Я вышла из общежития отца будто целую вечность назад. Я собиралась в кофейню «На берегу», и то, что ГЭС прорвало, а Дивногорск затопило, никак не могло изменить мои планы. Я почему-то была уверена, что кофейня будет на своем месте, вот только вряд ли она сохранит название «На берегу», ведь никакого берега больше нет.

Кафе оказалось там, где и было, – на Подбережной подводного Дивногорска. Из окон падал мягкий зеленоватый свет, буквы на вывеске стерлись, и теперь кафе не называлось никак.

Толкнув дверь, я протиснулась из внешней воды во внутреннюю. Зеленый свет шел от витрины с десертами. «Ну конечно, знаменитым подводным персикам нужна подсветка», – подумала я.

– Очень рад, что вы к нам вернулись, – услышала я голос бармена. Теперь голос был абсолютно нормальным, таким же молодым, как его лицо. – Я бы предложил вам кофе, но с тем же успехом вы можете просто глотнуть речной воды.

– Спасибо, тогда я откажусь, – ответила я. – Хочу немного посидеть здесь.

– Понимаю, это самое уютное место в городе, – улыбнулся бармен. – Совсем скоро здесь будет целая куча народа.

– Да? – удивилась я.

– Конечно, а потом еще и из Красноярска приедут.

– Понятно. Пойду выберу стол, пока их все не заняли.

– Выбирайте, хотя… – Бармен прищурился и посмотрел куда-то за мою голову. – Вообще-то вас там уже кое-кто ждет.

Я оглянулась и заметила в глубине кафе сидящего ко мне спиной мужчину. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, кто это. Стыд стал таким осязаемым, что меня можно было потянуть за него, как за рыболовную леску. Я надеялась, что, узнав про отца все, я смогу от него освободиться, но что-то в этом плане не сработало, или я чего-то так и не узнала. Прятаться нет смысла, решила я и двинулась к столу. Обошла его и села напротив отца.

Он смотрел на свои руки, лежавшие на столе ладонями вверх, а не на меня. Его лицо казалось серым и абсолютно гладким, будто отшлифованным: ни морщин, ни складок, ни пор. Я ждала, но ничего не происходило, отец не поднимал на меня глаз.

«Неужели ему стыдно?» – подумала я и тут же догадалась, что нет. Дело было в другом – отец ждал, что я заговорю первой. Он ждал, что я назову его «отец».

Но как раз это слово я говорить не хотела, поэтому просто сказала:

– Ты.

Отец не отреагировал. Я поняла, что мне придется сидеть здесь целую вечность и играть в эти неравные гляделки, раз уж я решила ни на что не закрывать глаза.

Я смотрела на выпуклые веки без ресниц, большой вытянутый нос, сжатые, как от сильной боли, губы – все эти черты как будто разъедала какая-то внутренняя кислота, они истончались, менялись, но лицо по-прежнему оставалось знакомым.

Чем дольше я вглядывалась в лицо отца, тем сильнее оно становилось похоже на мое собственное, пока я не обнаружила, что сижу напротив себя самой.

Став мной, отец наконец поднял глаза и посмотрел на меня.

– Папина дочка, – сказал он, шевеля моими губами.

– Папина дочка, – повторила я, будто была отражением в зеркале.

Эти слова были страшнее, чем все, что я когда-либо слышала в свой адрес.

Где я была 20 лет

– Ваш фильтр. – Бармен поставил на шатающийся на одну ножку стол чашку с кофе. На ее темной глянцевой стенке застыло мое испуганное отражение.

Голос бармена опять успел состариться:

– Вы правильно сделали, что не стали заказывать американо. Не понимаю, почему люди продолжают его пить, – на вкус как речная вода, ну серьезно! – не унимался он. – Я как-то на спор пробовал воду из Енисея и точно могу сказать – один в один.

Не знаю, что меня удивило больше: что он пил воду из Енисея или что у меня не получилось улыбнуться в ответ. Губы сжались, руки под столом – тоже. Я пришла сюда, потому что страшно было оставаться одной, а на улице лил дождь, вода стекала потоками по дорогам и тротуарам вниз, к Енисею, река сердито шипела за окном в паре метров от меня.

В кафе было полно людей, сушивших зонты и головы, пивших теплый кофе и разговаривавших о каких-то приятных вещах. Я надеялась, что их присутствие не даст мне снова провалиться в то место, где я только что была, и что тоже смогу поговорить. Для начала хотя бы сама с собой.

Я пыталась понять, в какой именно момент до меня дошло, кем был мой отец. Тогда, когда нашла вещи-трофеи в его комнате, или раньше – когда нашла стихи? А может, еще раньше? Или, может быть, я знала об этом уже очень давно – позорным, стыдным, скрываемым даже от себя знанием?

Возможно, я догадалась обо всем, когда отец глумился над смертью дочери сотрудницы МВД пять лет назад. Я точно должна была догадаться, когда он убил кота или коршуна или когда избивал мать. Или когда он хотел утопиться на водохранилище, прихватив с собой меня и сестру. И даже если в то время мне что-то и было непонятно, то старшая сестра все понимала точно, а я очень долго жила бок о бок с ней и этим ее знанием. Оно передавалось мне день за днем, как девчачий секрет, только вместо объяснения того, как правильно целоваться, в нем содержалось кое-что другое. То, что отец по какой-то причине собирался убить себя и нас заодно в тот день, когда мы остановились на середине водохранилища.

Вот тогда все и началось, по крайней мере для меня. Для отца все началось в какой-то другой момент, о котором может знать только он. Но в тот день, на воде он хотел с этим разобраться. Возможно, за день или два до этого он первый раз изнасиловал и убил женщину, испугался, понял, что ему с самим собой не справиться, и решил со всем покончить. А может, он только планировал первое преступление – и пытался остановиться, хотя бы ценой собственной жизни? У меня нет ответа на эти вопросы, но то, что отец собирался прихватить с собой на тот свет двух своих детей, кажется мне совсем уж подлым поступком. Он что, планировал прорваться в рай, потрясая перед привратником двумя более-менее невинными душами? Вроде как: пропустите-пропустите, тут одинокий отец с двумя детьми. А может, ему просто нужны были зрители и мы с сестрой удачно подвернулись под руку. Или он боялся, что мы, его дочери, рано или поздно пойдем по его стопам, и решил сразу покончить со всем своим выводком. Эта догадка была самой страшной.

Как бы там ни было, отец не остановился, он прожил долгую, семидесятилетнюю жизнь, убил как минимум пять женщин, а последней его жертвой стала моя одноклассница Маша. «Ее тело так и не нашли», – вспомнила я Женины слова. Тела других женщин наверняка тоже не нашли, и мне так страшно оттого, что я точно знаю, где они.

Я сижу в кафе, опутанном огоньками гирлянд, среди людей, обсуждающих планы на вечер, конфликты на работе, сериалы, походы к стоматологу и подарки на день рождения, и думаю о том, что мертвых женщин отец, конечно, оставил под водой ненавистного ему водохранилища, где-то в районе затопленного села Езагаш.

Я должна сидеть в полиции, а не в кафе, и рассказывать, что нашла у отца кулон своей исчезнувшей подруги и другие похожие на трофеи вещи, а еще блокнот с садистскими стихами, вспоминать о том, что у отца была лодка, что он работал техником в гидрометцентре и знал водохранилище как свои пять пальцев. Еще он был нежеланным ребенком, его мать повесилась, а бабка лупила его ложкой.

Представляю, как менты заливисто ржут, слушая мой рассказ. «Зачем ты так про отца-то? Обычный же мужик».

Во многих историях реальных маньяков, рассказанных в СМИ или подкастах, часто встречается фраза, что они казались самыми обычными людьми. «Невозможно отличить маньяка от среднестатистического человека», «ничем не примечательный, незаметный парень», «никто бы не подумал, что этот любящий отец семейства – хладнокровный убийца». Может, со стороны все так и выглядело, но что, если посмотреть изнутри этого самого семейства?

В моих глазах отец выглядел как маньяк и вел себя как маньяк столько, сколько я себя помнила.

Это понимание ужасало меня даже больше, чем то, что я его дочь.

Мне хотелось быть шокированной и удивленной, кричать, что я никогда бы не подумала что! Но это было не так. Может, я и не могла знать, что мой отец окажется маньяком, но я точно не была удивлена. У меня было достаточно времени, чтобы подготовиться. Не зря же я ненавидела его столько лет.

Пока невостребованный кофе остывал в кружке, я пыталась хоть немного согреться о разговоры и присутствие других людей, но «папина дочь» внутри меня становилась все больше, лезла наружу через кожу, рот и волосы, отравляла собой все вокруг. Это я отравляла собой все.

Возможно, прямо сейчас в этом самом помещении находятся родственники жертв отца: их сестры, братья, дети. Вдруг они каким-то образом ощутят мое-его присутствие? Мне начало казаться, что от меня исходят волны чудовищной метафизической вони, которую вот-вот почувствуют все вокруг. Мне хотелось побыть здесь еще немного, чтобы не оставаться один на один с собой, но я не могла – казалось, я перестала иметь на это право.

На улице все еще шел дождь. Промелькнула мысль вызвать такси, но я тут же представила себя со своей вонью, запертую с другим человеком в тесной машине, и решила, что пойду пешком.

Пока я стояла под козырьком кафе, готовясь снова оказаться в воде, пришло сообщение от Леши. Он написал, что Фарго навалил феноменальную кучу.

На мгновение мне стало легче просто оттого, что где-то за тысячи километров есть пес Фарго, он бегает по дворам, облаивает других собак и кладет феноменальные кучи. Я еле удержалась от того, чтобы позвонить Леше и заорать в трубку или хотя бы отправить сообщение: «Мой отец – маньяк» с десятью восклицательными знаками, но я решилась только на «Очень за вас рада» и эмодзи-какашку в ответ.

«Я должна пойти в полицию, чем бы это ни закончилось», – твердила я про себя, как какую-то идиотскую мантру. Даже если все менты отделения соберутся, чтобы посмеяться над моей историей, и пригласят ментов из соседних городов, чтобы поржать всем вместе. Но сначала я должна поговорить с матерью и сестрой. А еще – посмотреть на себя. Последнее было страшнее всего.

Впервые с момента моего приезда в Дивногорск идти было так легко. Казалось, я могу добежать от Набережной до Слаломной горы и обратно за каких-нибудь десять минут. Я шла и думала про Машу. Я понятия не имела, кто были те, другие женщины, но Машу я знала, она была моей подругой и оказалась вишенкой на поганом отцовском торте.

Я могла бы приезжать в Дивногорск чаще, могла бы все-таки хоть немного общаться с отцом, не выпускать его из виду, чтобы понимать, что у него на уме. Я должна была догадаться раньше, тогда Маша не стала бы его последней жертвой. Все это и правда было в моих силах, ведь я была его поганой дочерью и, в отличие от Машиного, мое время шло очень медленно. Я долго смотрела на то, как отец становится тем, кем он стал, я слушала его истории, видела первые акты насилия, следила за его действиями и реакциями.

В школе на уроках истории нам часто говорили, что фашисты вероломно и неожиданно напали на Советский Союз. Даже если отбросить манипулятивный потенциал этой фразы и воспринять ее детским мозгом, она все равно кажется странной. Ведь нам уже рассказали про чудовищных фашистов и их зверства в других странах. Ничего хорошего мы априори от них ждать не могли, поэтому как они могли напасть неожиданно? Как такие страшные в своей протяженности события вообще могут быть неожиданными?

Странно, что мне не пришло в голову переложить это зыбкое школьное озарение на жизнь с отцом. То, что он убивал женщин, – никакая не неожиданность, а страшное ожидание, растянутое во времени. Ситуация, в которой я оказалась сейчас, началась двадцать лет назад. Значит, у меня было двадцать лет, чтобы что-то с этим сделать, но я не сделала ничего.

На сорок пятый день рождения отца мы с сестрой подарили ему открытку. На открытке был изображен попугай породы ара с большим мощным клювом. Еще на открытке была надпись: «Я раздумывать не буду, просто клюну и забуду». Нам с сестрой показалось забавным подколоть отца таким образом, ведь эта фраза могла быть его девизом – он всегда, ударив мать, меня или сестру, делал вид, что ничего особенного не случилось. Казалось, он и правда забывал о том, что сделал всего пару часов назад, и мог как ни в чем не бывало позвать обедать или пить чай.

Отца открытка не разозлила, скорее наоборот – он засмеялся своим утробным неестественным смехом, и на его лице появилось самодовольное выражение. Даже мать усмехнулась, глядя на открытку с попугаем, – в общем, все остались довольны.

О чем мы все тогда думали, смеясь над насилием в нашей семье? Насилие стало таким ожидаемым и привычным, что даже научилось вызывать смех.

Старушка из-за шкафа

– Как ты промокла! Позвонила бы, я бы с зонтиком к тебе пришла. А если заболеешь?

«Если я заболею – это будет наименьшей из наших бед», – мысленно отвечаю я матери.

– Не заболею, мам, – говорю вслух.

Мне хочется прямо с порога кричать, что человек, которого она выбрала нам в отцы, – ебаный маньяк, но я смотрю на маленькую (совершенно точно уменьшившуюся за то время, что я ее не видела) фигуру матери, и мне становится больно от ее беззащитности перед тем знанием, которое я втащила в ее дом вместе с собой. И в то же время я злюсь, страшно злюсь из-за того, что мужа, в отличие от отца, выбирают, злюсь на ее пассивность, беспомощность, привычку закрывать глаза – и на тушеную капусту, которую она приготовила.

Осенью, после лета, когда отец взял нас на водохранилище, мы с сестрой очень боялись за мать. По школе гуляли слухи о маме одной девочки, которая так и не вернулась домой. Девочка училась в каком-то из параллельных классов, мы ее не знали, возможно никто ее не знал, но детский страх о не вернувшейся домой матери распространялся по школе со скоростью вируса. Вскоре заговорили еще об одной пропавшей женщине, а после и о маньяке. Слово «маньяк» звучало мерзко и непонятно, но сестра в красках объяснила мне, что оно значит.

Это был девяносто пятый год, мама часто задерживалась на работе, она старалась звонить домой и предупреждать, но между звонком и ее приходом проходило иногда часа два, и за эти два часа могло случиться все что угодно. Мой страх был абстрактным: мама не вернется и я никогда ее больше не увижу; страх сестры – более конкретным: мать найдут в канаве голую и с перерезанным горлом. Итог у обоих этих вариантов был один – мы останемся только с отцом, и это будет пострашнее любых детских выдумок.

Сейчас я понимаю, что тогда среди всех женщин города моя мать, как бы цинично это ни звучало, находилась в наибольшей безопасности – остаться с двумя детьми в одиночестве отец бы точно не захотел.

Я собиралась с силами для разговора целый вечер. Мама уже успела посмотреть новости и теперь смотрела сериал. Еще в прошлый свой приезд я заметила, что она не любит оставаться со мной один на один. Она старалась включить телевизор до того, как я закончу рабочие дела за ноутбуком и приду посидеть с ней. Телевизор был как бы третьим человеком, призванным заполнять паузы, менять тему разговора и при необходимости отгонять меня подальше. Мама сидела в его свете, как в защитном кругу из соли, а я шныряла вокруг, стараясь приблизиться к ней, но, пока он светил и шумел, внутрь мне было не прорваться.

В этот раз я решила быть настойчивее.

– Можно я выключу?

– Зачем? – удивилась мать.

– Хочу поговорить.

Услышав это, мама тяжело вздохнула и выключила звук телевизора, оставив картинку.

– Ну давай поговорим.

– Почему ты все-таки решила развестись с отцом? – спросила я.

Мама вздохнула еще тяжелее. Мне даже показалось, что сейчас она снова включит звук и я побегу из комнаты как черт от ладана. Но вместо этого она сказала:

– Любишь же ты в этом во всем копаться.

– Это часть моей жизни, и я не копаюсь, а просто хочу понять.

– А что тут понимать? Просто так дальше стало невозможно…

– А до этого было возможно, когда он бил тебя и нас? – спросила я. – Может быть, случилось что-то еще?

– Ой, ну прямо били вас! – возмутилась мать. – Били – это шлепнули пару раз?

– Нет, не шлепнули. Если ты не помнишь про нас, то про себя-то ты помнить должна. Я вот помню, как он ударил тебя и ты отлетела на балконную дверь, разбила стекло локтем, чудом ничего себе не порезала. Ты правда будешь это отрицать?

– Не буду, ну и что? И похуже люди живут. Всякое бывает. – Обычно мягкий голос матери становится сварливым, и мне это неприятно. Она будто защищается от меня, хотя это не я бью по ней кулаками и толкаю на стеклянные двери.

– Возможно, кто-то и живет похуже, но зачем равняться на худшие варианты? Ладно, неважно, просто скажи, почему вы развелись?

– Нам стало невозможно находиться друг с другом в бытовом плане. Не только мне с ним, но и ему со мной. – Это «ему со мной» мать особенно подчеркнула, желание отца по этому вопросу явно имело первостепенное значение. – У него как раз появилась квартира, вот мы и решили.

«Невозможно в бытовом плане» – не такой ответ я рассчитывала получить, даже ответ «Любовь прошла» показался бы мне более содержательным. Что скрывалось за этими бытовыми планами, если вообще что-то скрывалось? Может быть, это вся глубина рефлексии, на которую мать была способна. Если это так, то тогда понятно, почему отец решил на ней жениться: она была идеальной женой для маньяка.

– И больше ничего не произошло? – спросила я.

– Ничего, – ответила мать.

Странно, но я помнила развод родителей немного иначе. Кое-что мать рассказывать не стала. А может, просто забыла, как предпочитала забывать любые неприятные события.

В четырнадцать лет я наконец почувствовала себя достаточно сильной, чтобы избавиться от отца. Травить его мухоморами я больше не собиралась: во-первых, это могло не сработать, а во-вторых, мне бы за это наверняка грозила статья. В этот раз я решила быть хитрее. Родители продолжали ссориться за закрытыми дверями, и мне каждый раз хотелось защитить слабую по сравнению с отцом мать. Сестра говорила, чтобы я не вмешивалась, что они сами разберутся, но я продолжала ломиться в дверь каждый раз, когда из-за нее доносились поучающий крик отца и редкие вскрики матери. Иногда мне удавалось прорваться в комнату. Ничем хорошим это не заканчивалось, но я, по крайней мере, могла видеть, что с матерью все более-менее в порядке.

В четырнадцать лет мне стало понятно, что это не закончится никогда и что я должна придумать, как защитить мать и себя, не прибегая к недозволенному убийству. Если за убийство тебя накажут, то за самоубийство, а тем более за его попытку – вряд ли, решила я, и жить сразу стало значительно легче.

Какое-то время я готовилась, наносила себе небольшие порезы ножом на левой руке. Оказалось, что не так уж это и больно, ради того, что я задумала, можно и потерпеть. Наконец правильный день настал. Отец вернулся домой злющий, наверняка разозленный другими мужчинами на работе, и сразу накинулся на мать. Особого повода ему не требовалось: не так посмотрела, не то сказала, не тем голосом позвала за стол.

Отец втолкнул мать в их комнату и закрыл дверь. Звуки ударов я не слышала, но так даже лучше: если отец совсем распалится, то может меня и не заметить. Даже если я буду болтаться в петле прямо перед его носом.

Я пошла на кухню, взяла уже привычный нож и направила всю злость, которую я испытывала по отношению к отцу, на себя. Я представляла, что кромсаю его руки, а не свои, и чувствовала чуть ли не радость оттого, что делаю нечто важное. Когда сочащихся кровью полос стало достаточно на обеих руках, я проскользнула в комнату к родителям.

Пришлось хлопнуть дверью, чтобы они обратили на меня внимание. Я встала как манекен, вывернув тощие руки вперед, с них текла и капала кровь. Вид собственной крови был мне неприятен, начинало тошнить, поэтому я попыталась представить, что просто стою под душем.

– Господи, что ты… – мать не смогла договорить.

Отец таращил на меня глаза так, как будто вообще впервые в жизни увидел. Момент был идеальным, и, еле удерживаясь от того, чтобы грохнуться в обморок, я заговорила:

– Если вы не разведетесь, я сделаю это еще раз, только доведу все до конца. А еще я оставлю записку и напишу, что это вы довели меня до самоубийства. Вас посадят в тюрьму! – срываюсь на детский плаксивый крик я.

Спустя много лет я узнаю, как именно называют человека, который любит шантажировать самоубийством, чтобы добиться своего и удержать рядом партнера, но тогда я об этом ничего не знала, да и удерживать никого не собиралась, как раз наоборот – я хотела, чтобы все разошлись и оставили друг друга в покое. И это сработало, по крайней мере так мне казалось тогда.

Через пару месяцев после моего суицидального шантажа отец переехал во внезапно появившуюся у него однокомнатную квартиру. Квартира находилась в соседнем доме и появилась она, конечно, не так уж и внезапно. Вскоре я узнала, что к квартире прилагалась одинокая старушка, с которой отец познакомился год назад на параде в честь 9 Мая. Одинокая старушка поила его чаем и была рада любой помощи по дому, которую отец охотно оказывал. Когда она перестала ходить, отец взял на себя все заботы о лежачей пенсионерке, а заодно переписал на себя ее квартиру. Эта прыть отца меня тогда сильно удивила. Я считала его агрессивным и глупым человеком и не подозревала, что он может быть хитрым и расчетливым.

Отца я теперь видела редко, и моя злость на него поутихла. Мать настаивала, чтобы я продолжала с ним общаться, поэтому на его очередное предложение прийти в гости я согласилась. Еще я надеялась, что отец даст мне денег на новые туфли, на которые у матери денег не было.

В доме отца я сразу почувствовала запах старости. Настоящую хозяйку квартиры он разместил за шкафом, которым разгородил комнату на две неравные части. За шкафом кто-то возился и вздыхал. Мне стало страшно, в основном из-за того, что я поняла: за шкафом нет даже кровати.

– Мне нужно пойти поздороваться? – спросила я у отца.

– Не-е-е, – отец махнул рукой, – она уже ничего не понимает.

Пока мы с отцом пили чай с пряниками и он пытался расспрашивать меня о делах в школе, из-за шкафа доносились еле слышные стоны.

– Может, она чего-то хочет? – почти умоляюще спросила я.

На лице отца появилось брезгливое выражение.

– Она все время так, не обращай внимания.

Отец все-таки встал и сходил за шкаф.

– Все нормально, – сказал он.

– Папа, на чем она там лежит? – не унималась я.

– На чем, на чем, что пристала? На двух матрасах.

– Прямо на полу?

– Да, на полу, – ответил отец. – Некрасиво, зато падать некуда.

Мне казалось, что нужно пойти и заглянуть за шкаф, чтобы убедиться, что отец не врет, но было страшно, а еще как-то неуместно – идти и пялиться на чужой смертный угол.

– Дома-то, наверно, кушать нечего? – отвлек меня отец.

– Почему нечего? – удивилась я.

Отец, похоже, думал, что если теперь он не живет с нами, то мама перестала готовить, ходить на работу, и вообще мы вот-вот умрем от голода.

– Ну хорошо, если есть что, – заулыбался он. – А в школе-то чего?

– Что в школе? Там все хорошо.

– Да? Ну друзей-то у тебя наверняка нет?

– С чего ты взял? – снова удивилась я.

Отец настойчиво рисовал какую-то безрадостную картину моей жизни, как будто хотел, чтобы так все и было.

– У меня есть подруга, Маша, ты же знаешь. Да и вообще, все одноклассники нормальные.

– Подруга – это хорошо, – отец снова осклабился. – Но ты про отца-то не забывай, заходи почаще.

Заходить к отцу мне больше не хотелось. Я попыталась узнать у матери какие-то подробности о старушке, жившей у отца за шкафом, но мать сказала, что у нее своих проблем хватает, чтобы еще чужие разгребать. Через три месяца я узнала, что старушка умерла, квартира отца увеличилась – шкаф снова стоял прямо у стены.

После этих воспоминаний желание во что бы то ни стало поговорить с матерью оставило меня. Чтобы хоть как-то закончить этот разговор, хотя бы внутри себя, я решила сначала рассказать все сестре и очень надеялась на то, что она поверит мне и вместе мы справимся с непробиваемой броней матери, признаем наконец, кем был человек, с которым мы провели рядом столько лет.

Пока я мыла голову, расходуя драгоценную воду из-под крана, мама досмотрела сериал и ушла спать.

В кого превращаются женщины

Лежа в темной комнате, я слушала спокойное сопение матери на соседней кровати и смотрела на полоски света от фонарей на потолке. Полоски становились все тоньше, и меня накрывал ужас. Одно за одним его тяжелые одеяла падали на меня, и им не было конца. Ужас заполнял собой каждый угол и каждую щель комнаты, и спрятаться от него было негде, потому что исходил он от меня. Казалось, что мать вот-вот проснется, начнет задыхаться, поймет, что в комнате больше нет нормального воздуха для нормальных людей.

Я чувствовала себя ядовитой, но с этим чувством меня немного примиряло то, что чувствовала я так не впервые. Это тяжелое ощущение себя как чего-то испорченного, отравляющего уже приходило ко мне раньше: долгое время оно было безымянным ужасом, потом врачи назвали его депрессией. Вообще, мне повезло, что я дожила до того момента, когда узнала это имя.

Думаю, многие, кому когда-то диагностировали депрессию или пограничное расстройство, поймут, о чем я говорю. Я говорю о невозможности выносить свое собственное присутствие в мире и даже в конкретной комнате, о чувстве, что каким-то почти магическим образом ты оскверняешь собой все вокруг. Тебе становится так страшно от соприсутствия с собой, что ты стараешься физически убраться из пространства, которое ты уже загадил. Крайняя точка такого ощущения – это устранить себя из мира насовсем.

Забавно, что только сейчас мне стало понятно, почему оно выбрало меня, а точнее, почему это чувство, как бы его ни называли, всегда сидело во мне. Все просто – я была дочерью своего отца. Дочерью насильника, убийцы, маньяка, человека с патологической агрессией, и наверняка с его патологическими генами.

Остаток ночи я провела за чтением историй про маньяков и их семьи. Неженатые маньяки без детей меня не интересовали. Я читала про Чикатило, Сливко, Попкова. Все эти мужчины каким-то образом умудрялись совмещать семейную жизнь в тесных советских квартирах и свои чудовищные дела вне этих квартир. Как вообще можно что-то скрыть в нескольких небольших комнатах, как можно скрыть свою сущность, живя буквально нос к носу с другими людьми, – мне все еще было непонятно.

Каждый раз натыкаясь на что-то, что так походило на ситуацию в моей семье, я думала: «Нет, так просто не может быть». Но все уже было, я как будто читала учебник, в котором у каждого второго абзаца могла поставить галочку.

У Чикатило были жена и двое детей. «Неужели жена самого известного маньяка СССР ничего не подозревала?» – задавался вопросом автор одной из статей про Чикатило.

Чикатило уволили из школы, где он работал учителем, за сексуальные домогательства, жене он сказал, что у него конфликт с руководством. Я мысленно поставила галочку: у отца тоже часто случались конфликты с руководством, он был уверен, что начальство плетет против него интриги, и несколько раз менял работу.

Читаю дальше: «Частые отлучки из дома Чикатило объяснял разъездным характером своей работы». Отец постоянно уезжал в командировки на удаленные участки водохранилища, а иногда отправлялся за ягодами куда-то на север. Мать никогда не ездила с ним. Возвращался отец часто безо всяких ягод.

Сын Чикатило утверждал, что папа был очень добрым и руку на него никогда не поднимал. Тут галочку я поставить не могу. Хотя можно ли верить сыну Чикатило, который сам вырос преступником, – не знаю. В отличие от сына, дочь Чикатило утверждала, что отец домогался ее маленького сына (своего внука), и прекратила любое общение с ним. Здесь, к счастью, галочку я тоже поставить не могу. Достоинств у отца было немного, но то, что он не приставал к собственным дочерям, явно было одним из них.

Жена Чикатило, видимо, не приняла всерьез обвинения дочери и продолжала как ни в чем не бывало жить с ним. Моя мать тоже не разводилась с отцом до последнего и всегда говорила, что я «выдумываю», «преувеличиваю» и «коплю злобу».

Жена Чикатило Феодосия до последнего не верила, что ее муж – маньяк. Отказывались верить и жена Сливко (доказанно убившего семерых детей), и жена Попкова (убившего восемьдесят женщин), даже после того, как многие эпизоды из их серий были доказаны.

Больше всего мне интересно – действительно ли они ни о чем не догадывались или просто делали вид, привычно закрывали глаза?

Читаю следующую статью. Она психологическая, в ней говорится про триаду Макдональда: набор поведенческих характеристик – зоосадизм, пиромания, энурез, – которые ученый связал с предрасположенностью к особо жестоким преступлениям. Про пироманию и энурез у отца я ничего не знала, но мне хватило зоосадизма. Есть немногие вещи, о которых я совсем не могу думать, даже для того, чтобы понять их причины. Зоосадизм – одна из них.

Уже под утро я натыкаюсь на текст про «ген насилия». С тем, что детские травмы могут привести к тому, что человек будет вести себя жестоко по отношению к другим, я уже успела свыкнуться, но то, что существует какой-то определенный ген, отвечающий за то, что со временем ты превратишься в чудовище, заставляет буквально цепенеть от ужаса.

Нейробиолог и профессор университета Калифорнии Джим Фэллон пишет о влиянии гена насилия МАО-А на людей. «Он сцеплен с полом и содержится только в Х-хромосоме – в данном случае получить его можно только от матери…» У человека 23 пары хромосом, 22 пары – аутосомные, 23-я пара – половые хромосомы, у женщин это хромосомы Х и Х, полученные от каждого из родителей. У мужчин это Х- и Y-хромосомы, при этом Х-хромосому мужчина может получить только от матери, а Y-хромосому – от отца. Сын получает свою единственную Х-хромосому от матери, и если она содержит ген насилия, то он максимально проявится. Девочка, в отличие от мальчика, получает вторую Х-хромосому, и если хотя бы один родитель здоров, тогда эффект гена как бы ослабляется.

«…Возможно, поэтому большинство маньяков-убийц являются мужчинами», – не очень обнадеживающе резюмирует Фэллон.

Он ничего не пишет о том, что происходит с женщинами, получившими этот ген, и я, подгоняемая страхом, начинаю домысливать за него. В кого превращаются эти женщины при неудачном стечении других факторов? Может, в одиноких зоосадисток или обычных бытовых абьюзеров, в пациенток психбольниц или жестоких властных матерей, воспитывающих следующее поколение маньячного потомства?

Для меня эти вопросы не были гипотетическими, мне и правда было чего бояться.

Первый раз я ударила человека, когда мне было девятнадцать лет. Были еще, конечно, детские драки, но то были драки, в них меня тоже пытались побить.

Кто-то – ясно, как вчера, – помнит свою первую сигарету, кто-то – первый секс, кто-то – ощущение, когда впервые оказался в другой стране. Я помню свой первый удар по другому человеку, нанесенный не в качестве самозащиты.

В старших классах школы я начала встречаться с Игорем. У нас были все шансы превратиться в симпатичную пару подростков из какого-нибудь американского поп-панк-клипа: шляться по заброшкам, записывать друг другу музыку, ненавидеть одноклассников и сбежать вместе в закат в какой-нибудь город побольше. Но этого не случилось. Может быть, потому, что мы жили не в Калифорнии, а в Сибири, а может, потому, что желания подростков слишком быстро меняются и ты бесконечно превращаешься то в одно то в другое, пока тебя не придавит увесистый том Бахтина, учебник по праву или нормативы кандидата в мастера спорта.

После школы я оказалась в компании «Поэтики» Аристотеля и одногруппников-журналистов, Игорь продолжал пребывать в обществе пацанов-спортсменов, правда из училища олимпийского резерва они все разом переместились в пединститут. Игорь собирался стать тренером по дзюдо.

Я начала считать Игоря туповатым, а он меня – занудной и психованной.

При этом нас продолжала связывать дружба двух странноватых детей, выросших в маленьком сибирском городе, где даже появление МТV стало настоящим чудом.

Игорь был моим вторым близким человеком после Маши, до того как я уехала учиться в Красноярск. Я даже рассказала ему о том, что мой батя – настоящий мудак, и Игорь обещал его побить, если тот еще хоть раз попытается меня ударить. Вообще, Игорь был добрым парнем, махать кулаками было его профессией, а не велением души, как у моего отца. Тем не менее помощь Игоря мне так и не понадобилась, я давно научилась справляться с отцом сама.

Летом после первого курса Игорь уехал домой на три месяца. Друзей в университете я не завела, поэтому целыми днями торчала в одиночестве и, наверное, впервые страдала от него. Мне казалось, что, как только я выберусь из родительского дома, жизнь изменится, но она не менялась – лето я проводила в Дивногорске, в квартире с мамой и невидимым, но ощутимым присутствием отца, и все больше злилась на себя, а заодно и на Игоря, чьи каникулы явно проходили лучше. Мне хотелось найти себе какое-то большое важное дело, которое бы хоть как-то оправдало мое одиночество, но из важных дел у меня был только список по литературе для следующего семестра и дача.

Когда Игорь прислал мне очередное сообщение о том, как он с друзьями колесит по хакасским озерам, я вообще перестала ему отвечать. Я мерзко и зло завидовала человеку, сумевшему организовать свое время без меня. Игорь сделал несколько попыток поговорить, но я их проигнорировала, все глубже погружаясь в граничащую с яростью жалость к себе.

Не было ничего удивительного в том, что в сентябре, когда я все-таки сподобилась спросить у Игоря, вернулся ли он в город, он ничего мне не ответил.

Прошло еще два месяца, прежде чем я случайно увидела Игоря на одной из центральных улиц Красноярска. Он шел в компании двух друзей, с большим черным пакетом явно с новыми кроссовками и выглядел абсолютно довольным жизнью. Это меня взбесило. Я своей жизнью довольна не была. Дав себе пару секунд на раздумья, я перешла дорогу и оказалась на той стороне улицы, по которой шел Игорь со своим сраным пакетом и тупыми друзьями. Сначала я двигалась медленно, все еще не решаясь, но злость накрывала меня темными волнами, и я поняла, что вообще-то не хочу ей сопротивляться. Я догнала Игоря, как следует размахнулась и, помня о том, что ноги у меня гораздо сильнее рук, пнула его. Нога попала примерно в область копчика. Игорь упал на колени – то ли от неожиданности, то ли от силы удара.

Многолетние тренировки явно не прошли для Игоря даром, он вскочил с такой скоростью и с таким хитрым поворотом туловища, что мне показалось – я смотрю как минимум олимпийские соревнования по гимнастике. Все мое тело напряглось и сжалось, готовясь к чему-то страшному, наверное к ответному удару. Но на самом деле страшно не было, темная соленая ярость удерживала меня на плаву.

Игорь дернулся в мою сторону, еще толком не поняв, кто я, просто идентифицировав меня как некую опасность, с которой надо разобраться. У меня мелькнула мысль, что я выбрала себе, мягко говоря, неравного противника.

На лице Игоря появилось узнавание. Я буквально видела, каких усилий ему стоит не врезать мне в ответ, его лицо ходило ходуном, каждая мышца как будто пыталась сказать мне что-то очень неприятное.

– Ты больная! – наконец сказал Игорь перекошенным ртом. – Я тебя пальцем не трону.

Друзья Игоря молчали и бессмысленно пялились друг на друга и на меня. Они выглядели как Труляля и Траляля, напялившие на себя спортивную одежду, и это меня насмешило. Я улыбнулась.

Увидев мою улыбку, Игорь покачал головой, подобрал пакет с кроссовками и пошел прочь. Труляля и Траляля посеменили за ним. Я пошла в противоположную сторону, стараясь не смотреть в глаза прохожим. Сквозь легкий стыд я ощущала неприятное, но все-таки удовольствие.

В этот первый раз мне удалось избежать чувства вины за свой поступок. Как только вина неуверенно поднимала голову, я тут же говорила себе, что вообще-то тот, кого я ударила, был гораздо сильнее меня, а значит, ничего страшного я не сделала. Просто постояла за себя, не захотела быть жертвой.

Вечер встречи утопленников

На следующий день мне написала Женя. Телефон вибрировал и вибрировал, потому что Женя не оформила все свои мысли в одно сообщение, а слала каждую по отдельности, обрамляя свободным пространством и множеством восклицательных знаков.

Спустя сообщений десять мне стало понятно, что Жене пришла в голову «просто гениальная идея» устроить на вечере памяти Маши распродажу некоторых Машиных картин. «Все деньги от продажи мы передадим ее маме и сынишке!!!» – писала Женя.

«Это будет даже не распродажа, а настоящий аукцион!!!» – продолжала рекламировать мероприятие она. «Ты же придешь?» – наконец спросила Женя, и мне сразу расхотелось отвечать. Спросить, нормально ли вообще приходить на вечер памяти человека, которого убил твой отец, мне было не у кого.

Пока я пила кофе и курила на балконе назло матери, старалась убедить себя в том, что если мне страшно идти на эту встречу, значит, я точно должна на нее идти. Маша была не только жертвой отца, но и талантливой художницей, а еще моей школьной подругой, и если я могу попрощаться с ней, то почему не сделать это хотя бы таким образом. Думая о Маше, я начинала понимать, что намеренно скольжу по поверхности, стараясь удержаться там, где более-менее безопасно, но вот если нырнуть поглубже, то останется только одна мысль: все, что я могу сделать для Маши, – это рассказать, кто ее убил и где ее тело.

Но чем дольше я думала о том, какие доказательства виновности отца у меня есть, тем более смехотворными они мне казались. Тетрадка с мерзкими стихами, чужие женские вещи и моя собственная история жизни с отцом, которая, если верить матери, мало чем отличается от историй других российских семей.

Если бы сестра поверила мне, пойти в полицию было бы легче. На сестру я надеялась больше, чем на мать: она видела все то же самое, что и я; наша разница в возрасте – всего пять лет; у нас с ней явно больше общего, чем с матерью; и отца себе она тоже не выбирала. Мне было важно, чтобы кто-то поверил мне, потому что сейчас, спустя какое-то время, к ужасу оттого, что я дочь маньяка, прибавился еще один – что мои слова не воспримут всерьез.

Сестра, конечно, все еще злилась на меня после последней ссоры, но я написала ей, надеясь на то, что мы сможем поговорить как можно скорее. Она ответила, что уехала к подруге в Красноярск и сегодня не получится.

Прочитав это, я поняла, что на вечер памяти Маши я теперь точно пойду.

Когда Женя сообщила, что вечер пройдет в школе, я поняла, что меня все-таки затащили на встречу выпускников. Хотя, судя по масштабу Жениных планов, там будут не только мои бывшие одноклассники, но и вообще полгорода. «Стиль одежды smart casual», – написала Женя за три часа до встречи, и мне стало окончательно понятно, что это будет худший вечер в моей жизни. Худший вечер из подборки худших вечеров нормального человека, а не дочери маньяка-убийцы, конечно.

В семь я вышла из дома и пошла маршрутом, которым вообще-то больше никогда не собиралась ходить: от дома до школы. Пока я нарочно медленно брела через заросшее травой спортивное поле, где когда-то была тропинка побольше, мне казалось, что я попала в один из своих кошмаров, в котором мне после всех университетов приходится вернуться в школу в Дивногорске и зачем-то проучиться там еще целый год.

Дорога от дома до школы занимала не больше семи минут, над головой верещали коршуны, в спину смотрели окна общежития училища олимпийского резерва. Я почему-то была уверена, что Игорю тоже снятся кошмары, где он возвращается в Дивногорск. Как сны о потерянном рае, только наоборот.

Тропинка уперлась в проезжую часть, но вместо пешеходного перехода, который там был раньше, я нашла только бордюр высотой примерно по колено. Это был самый короткий путь до школы, но теперь ученики из моего дома, видимо, ходили какими-то другими путями. Я перелезла через бордюр, удивилась, что не получила невидимую подножку и не растянулась перед колесами какой-нибудь машины. Странно, но я вообще больше не спотыкалась и не запиналась, двигалась легко и под ноги почти не смотрела.

За время, что я ее не видела, трехэтажная школа обзавелась новым крыльцом и шлагбаумом на въезде. У входа стояло несколько машин. Кто-то курил на углу, я тоже решила покурить. Подъехала очередная машина, и из нее, не без помощи сына или внука, выбралась старая женщина, в которой я без труда узнала химичку. Она была старой еще тогда, когда я училась в девятом классе, спустя двадцать лет ничего не изменилось, время над ней, видимо, было не властно.

Пока я разглядывала химичку, непонятно откуда возникла Женя.

– Ты пришла! Я безумно рада! – Вид у нее был такой, как будто она устраивала королевский прием, а не вечер памяти убитой одноклассницы.

– Конечно, я же обещала.

Женя беззастенчиво осмотрела мои темно-коричневые пиджак и брюки и удовлетворенно кивнула.

– Ты такая худенькая, – то ли с одобрением, то ли с сожалением сказала она. – Пойдем к ребятам, они уже внутри. Не терпится показать, кого я им привела!

«Дочь Машиного убийцы», – добавила я про себя.

– Я, кстати, рассказала, что ты в кино работаешь, так что не удивляйся, если что.

Многие мои знакомые рассказывали, что испытали чуть ли не шок, увидев одноклассников спустя продолжительное время. Бывшие школьники непременно дурнели, толстели, обзаводились двойным подбородком, третьим ребенком, а в некоторых случаях и тюремным сроком. Я приготовилась испытать похожее удивление и неузнавание, но, увидев свой бывший класс, поняла, что всегда как-то так их себе и представляла. Как будто они вообще никогда не были детьми и подростками и даже двадцать лет назад сидели за партами взрослыми женщинами и мужчинами.

С узнаванием меня было хуже. Если бы Женя про меня столько не болтала, то я могла бы спокойно ходить среди всех этих людей и притворяться чьей-нибудь двоюродной сестрой.

– Я думала, ты давно за границей живешь, – выдала мне вместо приветствия бывшая одноклассница Марина.

– А я думала, ты замужем за тем актером, у него еще такая же фамилия, как у тебя, – сказала Света.

– Ты меня, конечно, извини, но я думал, что ты умерла, – пошутил Дима. Я шутку оценила, но сам Дима тут же смутился, видимо вспомнив про повод, по которому мы все тут собрались.

Людей в школе оказалось и правда много: они бродили по коридорам, хлопали дверями туалетов, толпились в холле под портретами Пушкина, Достоевского и Гоголя. Некоторые лица я узнавала, другие были совсем незнакомыми. На незнакомые лица каким-то странным образом липли черты с портретов – у всех вдруг отрастали буйные кудри, аккуратные усы или насупленные низкие брови, под которыми колыхались тяжелая тоска и желание скорее выпить.

Я заметила, что Женя, разговаривая с двумя женщинами, машет рукой в моем направлении. В одной из женщин я узнала класснуху, настойчиво предлагавшую погадать мне на картах весь выпускной год. Под конец одиннадцатого класса я сдалась и получила-таки свое предсказание. Учительница уверяла меня, что я «выйду замуж за бизнесмена и стану известной личностью», и сейчас вторая часть ее предсказания грозила сбыться самым неприятным образом.

Класснуха, как ни странно, ко мне не пошла, зато вторая женщина отделилась от компании и двинулась в мою сторону. За руку она тянула мальчика лет семи. «Машина мать», – догадалась я и почувствовала, что руки становятся ледяными. А чего я, собственно, ожидала – что она не придет?

Чем ближе подходила Машина мать, тем труднее ей давалось удерживать вежливую улыбку. Когда мы поздоровались, улыбка совсем стерлась, оставив на лице недоверчиво-оценивающее выражение. Она смотрела на меня так, как будто все знала, как будто хотела сказать: «А я всегда была уверена, что ты с гнильцой».

Я не смогла вспомнить отчество Машиной матери, поэтому после «Здравствуйте» повисла неловкая пауза.

– Я вам соболезную, – наконец сказала я, и меня прошиб холодный пот.

Машина мать кивнула.

– Это – Кирилл, Машин сын, – представила она.

«Какой хорошенький», – чуть было не сказала я голосом сестры. Каждый раз, когда я хотела произнести какую-то приемлемую, но недостаточно искреннюю фразу, в голове всегда звучал голос сестры. Вообще-то у меня тоже был набор таких фраз, призванных сгладить неловкость, но, произнеся любую из них вслух, я тут же чувствовала, как будто в меня кто-то вселился. Не желая походить на сестру, я промолчала. То, что я похожа на сестру, напоминало мне, что я, пусть и гомеопатически, могу походить на отца.

Кирилла мое молчание не смутило, он сообщил, что ему семь лет и что учится он в той же школе, где училась его мама.

– А какой твой любимый предмет? – достала я из памяти один из вопросов, которые обычно задают детям. На этот раз он прозвучал искренне, потому что мне и правда было интересно. Я бы и сама на него с удовольствием ответила, но что-то мне подсказывало, что у Машиной матери для меня таких вопросов не найдется.

– Рисование любимый, – Кирилл улыбнулся и тут же отвел глаза, как будто стесняясь своего выбора.

– Это самый лучший предмет, – нашлась я.

Машина мать посмотрела на меня неодобрительно. Мне хотелось еще поговорить с Кириллом, желательно где-нибудь подальше от его бабушки, но она взяла инициативу в свои руки и, выпятив вперед грудь, спросила:

– Ну а как твои дела? Помнится, ты была девочкой амбициозной…

Звучало это почему-то как упрек. Хотя чему тут удивляться, ей и правда было в чем меня упрекнуть.

Аукцион Машиных работ Женя устроила в столовой: там было достаточно места, а еще – сцена, которую Женя задекорировала то ли под Новый год, то ли под вечеринку в стиле «Великий Гэтсби». Стиль Гэтсби почему-то школьную столовую не украсил. Я подумала, понравилось бы такое Маше, и пришла к выводу, что определенно нет. Маша, которую я не успела узнать, скорее, сделала бы из столовки «Черный вигвам», повесила бы красные бархатные шторы, а в окно для раздачи еды усадила бы карлика.

Но и без всего этого пространство выглядело странно. Освещение казалось каким-то потусторонним: за большими окнами, как будто приклеенными в метре от пола, начинались сумерки. Темно в зале еще не было, поэтому развешанные по сцене гирлянды горели не ярко-желтыми и ярко-красными огнями, а бледным рассеивающимся светом. Он смешивался с сумеречным, и казалось, что мы все плаваем в еле заметной розоватой дымке.

Когда гости расселись, я оказалась между Мариной, считавшей, что я живу за границей, и Димой, думавшим, что я умерла. Я попыталась совместить и то и другое предположение, но итог мне не понравился.

– А я вообще не знал, что Маша рисует, – шепнул Дима.

– Вы разве не общались? – спросила я, надеясь узнать про Машу побольше.

– Да не особо.

– А с кем она дружила?

Дима задумался.

– С кем-то на работе, наверно.

– А отец Кирилла? – нехотя спросила я.

– А вот это интересно, – оживился Дима. – Никто о нем ничего толком не знает. Вроде как он не из Дивногорска даже. Кстати, может, он ее и убил.

– Ты думаешь? – спросила я.

– Ну а что, всякое может быть. Знаешь же, если убивают женщину, то первый подозреваемый – муж или парень. Я бы только по этой причине ни одну свою девушку пальцем бы не тронул, – Дима хихикнул, давая понять, что пошутил.

– Только по этой? – съязвила я.

– Да нет, конечно, ты не подумай, – тут же смутился он.

Пока мы говорили, Женя успела подняться на сцену, произнести приветственную речь и поставить на специально приготовленный мольберт Машину картину.

– Наш первый лот – замечательный натюрморт, – объявила Женя. – Стартовая цена – две тысячи рублей. Кто больше, дамы и господа?

Я как-то отчетливо вспомнила, какие слова и фразы обычно летали по школьной столовой. «Дам» и «господ» среди них точно не было. «Англичанка» иногда шутливо называла девчачью часть класса ladies, но после ladies она чаще всего добавляла, что английский нам никогда не понадобится. Я поискала глазами преподавательницу, но среди собравшихся ее не было. Наверное, уехала туда, где ее знания были нужнее.

Цена за натюрморт подросла до трех тысяч. С моего места обзор был не очень, поэтому я все время ерзала и вытягивала шею. Букет хризантем на фоне окна, драпировка, маленькая дымящаяся чашка с чаем – наконец удалось рассмотреть мне. Было чувство, что я просто обязана скупить все Машины работы, но картина мне не нравилась, мне вообще не нравились натюрморты. А на этот почему-то хотелось смотреть не отводя глаз. Чем дольше я разглядывала хризантемы и драпировку, тем сильнее становилось чувство, что с картиной что-то не так.

Я щурилась и снова фокусировалась на предметах, но никак не могла уловить, что именно кажется странным. Цветы, драпировки, стаканы, фрукты – все это обычные составляющие подобных картин. Значит, дело не в них. Я посмотрела на свет гирлянд, потом за окно, потом снова внутрь зала, и мне все стало понятно. Дело было в свете – на картине он был точно такой же, как сейчас в столовой. Как будто Маша написала ее прямо здесь, в школе, в этот же самый час, с этими же гирляндами, превращавшими свет в розовато-желтую дымку.

Жуткий эффект присутствия прервал голос Жени:

– Продано Наталье Петровне!

Натальей Петровной оказалась класснуха. Интересно, Маше она тоже гадала на картах и если да, то что нагадала? Класснуха заграбастала натюрморт со странным светом и уселась на свое место, на мольберте появилась новая картина. На этот раз пейзаж. Едва увидев картину, я поняла, что куплю ее, даже если мне придется продать почку.

Маша написала сцену на Набережной, на которой всегда проходили городские мероприятия, но на картине сцена была пустая, безо всяких афиш и украшений, залитая желто-красным светом фонарей. За ней вырастали темно-синие ночные горы, они нависали и давили, у их основания поблескивала полоска Енисея. Казалось, что сцена доживает последние часы и скоро исчезнет, растворившись в темноте. Еще были силуэты деревьев и одинокая брошенная машина, людей на картине не было. Не знаю, как у других, но у меня возникло ощущение, что люди давно покинули это место и оно само вот-вот перестанет существовать. Угроза надвигалась на город с левой стороны холста, оттуда, где за его пределами должна была быть ГЭС. Через какую-нибудь пару секунд ее прорвет, и Енисей хлынет на город и на эту несчастную маленькую сцену у гор.

Это был тот самый Дивногорск из моих мрачных детских фантазий, поднимающийся из воды всего на одну ночь раз в сто лет. И как только ночь закончится, Енисей снова укроет город на много десятилетий до следующего раза. Именно этот момент перед затоплением как будто и изобразила Маша. Как будто она и правда слушала и помнила все те дурацкие истории, которые я рассказывала ей в школе.

К моему неудовольствию, картиной заинтересовалась еще и директриса. Я прикинула, сколько у нее может быть денег, и поняла, что наверняка больше, чем у меня. Пока я соображала, сколько у меня на карте, когда придет гонорар за сценарий и сможет ли мама одолжить мне денег на обратный билет до Петербурга, я продолжала поднимать руку после каждой суммы, звучавшей со сцены. Видимо, догадавшись, что у меня с этой картиной что-то личное, директриса наконец заткнулась, и Женя объявила, что пейзаж «Под рекой» достается мне.

Я почувствовала радость оттого, что Машина картина как будто снова объединила меня с ней и мы вот-вот выбежим на эту опустевшую сцену с криками «жопа» и нарушим любой ход вещей.

Потом были еще пейзажи и натюрморты, но я могла думать только о том, что значило это Машино «Под рекой».

Аукцион закончился в тот момент, когда цветные гирлянды начали светить так, как им положено: разгонять темноту, а не создавать призрачный свет. Явно уставшая Женя поблагодарила всех собравшихся и пригласила «угоститься» на фуршете.

Мне захотелось сразу уйти, но, во-первых, это было невежливо, а во-вторых, я надеялась, что после того, как бывшие одноклассники «угостятся» на фуршете, они станут более разговорчивыми и я смогу еще что-нибудь узнать про Машу.

Я поискала глазами сестер Мальцевых, живших когда-то в одном доме с Машей, и, заметив их у одного из столов, пошла к ним.

Мальцевы перешли в наш класс после девятого, и в то время я была уверена, что если вдруг наша страна снова скатится в Средневековье, то сестер Мальцевых на костре сожгут первыми. Как минимум потому, что у одних и тех же родителей просто не могли родиться настолько разные дети. Машина мать уверяла, что отец одной из них – точно сам сатана. Мы с Машей прозвали девчонок Адскими сестричками, и я очень надеялась на то, что сестры Мальцевы успели забыть об этом своем прозвище.

Когда я подошла к ним поближе, улыбаясь как можно дружелюбнее, стало понятно, что ни о чем они не забыли. Единственное, на что мне оставалось рассчитывать, – это на бокалы игристого, которые сестры держали в руках.

Пока непохожие друг на друга погодки Лена и Света расспрашивали меня о работе сценаристом, я безуспешно пыталась перевести разговор на Машу. Не на ее смерть, про смерть мне все было более-менее понятно, а на ее недолгую жизнь.

Я нарочно рассказывала максимально скучно, чтобы они наконец потеряли интерес и заговорили о себе, о Дивногорске и о той, из-за кого мы здесь собрались. Но сестры оказались настырными.

Высокая темноволосая Лена все пытала меня именами российских актеров, после каждого произнесенного имени она спрашивала: «Ну а его-то ты знаешь лично?»

Я не знала никого.

Маленькую по сравнению с сестрой рыжую Свету интересовало другое – откуда я беру идеи для своих сценариев.

– Из жизни, – ужасаясь собственному ответу, сказала я.

Можно было ответить нормально, но я чувствовала, что теряю время, пока драгоценные алкогольные пары улетучиваются из сестер и они становятся все более угрюмыми и неразговорчивыми.

– Вы же жили с Машей в одном доме? – окончательно обнаглев, спросила я. – Часто ее видели?

Сестры уставились на меня одинаково недоверчивыми взглядами, как будто я спросила, помнят ли они свой первый поцелуй. В который раз я заметила, что у них вообще нет ничего общего – даже глаза разного цвета. А вот мы с сестрой наверняка похожи.

– Я вышла замуж и переехала, – ответила Лена, – так что нет, не часто.

Света молчала, видимо потому, что замуж выйти еще не успела.

– А вот Света… – Лена подтолкнула сестру взглядом.

– Я с Машей общалась, – нехотя заговорила она.

«Ну наконец-то я нашла кого-то, кто с ней дружил!» – порадовалась я про себя.

– Маша очень сильно изменилась после рождения Кирилла.

Впервые за все время нашего разговора мне захотелось, чтобы Света не замолкала.

– Ну там еще отец у него такой непонятный был…

– В каком смысле?

– Он жил какое-то время у них в квартире, но на Маше не женился. Потом, после рождения Кирилла, Маша мне рассказала, что он ее ударил и она его выгнала.

– Вот урод! – не выдержала я и почему-то услышала в своем голосе интонации сестры.

– А по-моему, он нормальный был, – вмешалась Лена. – А вот Маша… Нельзя, конечно, плохо о покойниках говорить, но Маша была странной.

– Странной? – удивилась я. Мне Маша всегда казалась самой обычной, но, как выяснилось, я вообще многого не знала про школьную подругу.

– Ну знаешь, – продолжила Лена, – она была из тех женщин, которые могут довести.

– А это что еще значит? – напряглась я.

– Бывают такие женщины, которые сами на рожон лезут, а потом жалуются, что их бьют. Мне кажется, Маша была как раз из таких.

– Да нет, не была, – возразила Света.

Пока сестры препирались, я поскорее отошла от них. Мне хотелось сказать Лене, что она неправа, что бить людей (особенно более слабых) недопустимо. И уж если тебя кто-то бесит настолько, что тебе хочется его бить, то проблемы скорее у тебя, а не у него. Но ничего из этого я не сказала, потому что мне стало стыдно: сама я своим представлениям о том, что недопустимо, явно не соответствовала.

Подгоняемая стыдом, я пошла бродить по полутемным школьным коридорам. В одном из них я встретила Кирилла. Он узнал меня и улыбнулся.

– Привет, куда идешь? – спросила я.

– Иду в столовую, а ходил в туалет.

– Супер, а я как раз туда.

– Женский туалет по этому коридору справа, – важно сообщил мне Кирилл.

– Спасибо, а я уже успела забыть.

– А вы тоже здесь учились?

– Да, мы с Машей, – я смутилась, – твоей мамой учились в одном классе.

– М-м-м… – лицо Кирилла вдруг сделалось странно взрослым. – А вы же купили рисунок с горами?

– Да, а что?

– Он мой самый любимый.

– Правда? Мне он тоже больше всех понравился.

Кирилл замялся, как будто не решаясь что-то сказать. Посмотрел в сторону, потом под ноги, потом в потолок. Я испугалась, что чем-то расстроила его. Может, не стоило упоминать Машу?

– Слушай, а может, ты хотел бы, чтобы этот рисунок остался у тебя? – спросила я.

– Нет, – Кирилл хитро улыбнулся. – Бабушке он не нравится, она говорит, он страшненький какой-то, и ставит его лицом к стене.

– Это как-то нехорошо, – тщательно фильтруя все злые слова, ответила я.

– Вы же не будете ставить рисунок лицом к стене?

– Точно не буду, – пообещала я.

Кирилл покачался на пятках, поводил внимательным взглядом по моему лицу и, видимо, пришел к выводу, что мне можно верить.

– Ну тогда пусть он лучше будет у вас.

– Спасибо! – обрадовалась я. – Буду ждать и твоих работ.

– Работ? – переспросил Кирилл.

– Ну рисунков.

Кирилл замотал головой, как бы говоря «не дождешься», и убежал.

Услышав смех у туалета на первом этаже, я решила пойти на второй, надеясь, что туда никому тащиться не захочется. Я вспомнила, что замков на туалетных дверях никогда не было и все девочки ходили в уборную вдвоем или втроем, чтобы подержать дверь, если кто-то в нее вздумает ломиться. На секунду возникла трусливая мысль вернуться в столовую за Женей и позвать ее прогуляться до туалета вместе, но я тут же отбросила ее. В конце концов, мне уже не тринадцать лет и я давно могу постоять за себя.

Второй этаж освещался только фонарями с улицы. Я шла по темному коридору, удивляясь, что так хорошо помню, куда идти. Я не смогла бы вспомнить, где у нас были кабинеты алгебры, химии или литературы, но где находится туалет – помнила прекрасно.

То там, то тут на стенах возникали выхваченные светом тени деревьев, больше похожие на гигантские подводные растения. Казалось, что я все-таки попала в один из жутких снов про возвращение в школу и теперь вынуждена слоняться по пространству, из которого давно выросла.

Замка на двери туалета, конечно, не было, зато появились кабинки, в которых, к моей огромной радости, можно было закрыться. Когда я чувствовала стыд, как сейчас, мне всегда хотелось не просто спрятаться, но закрыться хотя бы на хлипкую металлическую щеколду.

Я не сразу поняла, что в туалет кто-то зашел. Я была готова к тому, что кто-то откроет дверь с ноги с диким гоготом, но не к тому, что невидимый мне человек проскользнет незаметно и практически беззвучно. В туалете стояла тишина, но вместе с тем отчетливо слышалось чужое дыхание и легкие, как будто босиком, шаги. Шаги не одной, а двух или трех пар ног. «Мужчины или женщины?» – подумала я, готовясь громыхнуть дверью как можно сильнее и агрессивнее.

Услышав женские голоса, я застыла и поняла, что из этой кабинки я точно не выйду.

Из разговора я не понимала ни слова, но не потому, что говорили тихо, а потому, что говорили на незнакомом мне языке. Да это был и не язык, а чередование клокочущих и протяжных звуков, сливающихся в какое-то странное пение. Пение было плаксивым и требовательным. Казалось, поющие требовали чего-то именно от меня. Стало страшно и стыдно одновременно. Кто они, тихо бродящие за закрытой дверью: девочки, девушки, женщины или утопленницы отца, явившиеся за мной, чтобы поговорить как девчонка с девчонкой, а потом утянуть под воду?

Я услышала, как открыли кран, и стыд начал подниматься холодной и какой-то маслянистой водой. Он трогал щиколотки, колени, живот, подступал к горлу. Стыд ограничивал и сужал пространство вокруг, фокусировал мой взгляд, заставлял смотреть туда, куда я обычно старалась не смотреть.

Дмитрий Михайлович преподавал у меня на журфаке. Но дома его можно было называть просто Митей или, ласково, – стариканом. На самом деле Митя был старше меня всего на пять лет, приглашенный преподаватель-практик на полставке и мой любимый человек. Мы начали жить вместе, когда я училась на втором курсе и Митины семинары у нашей группы уже закончились. Вскоре Митя вообще уволился из университета, объяснив свое решение тем, что его бесят тупые студенты и студентки. Тем не менее мы не афишировали наши отношения, чтобы у меня не возникло проблем в университете, а проблемы возникнуть могли, потому что Митя успел перессориться с половиной кафедры.

Митя считал, что я умна, но недостаточно хорошо образованна, поэтому постоянно подкидывал мне дополнительную литературу по истории, философии, антропологии, книги постмодернистских авторов, фильмы Питера Гринуэя и Дарио Ардженто, а в особо удачные дни – работы по христианской эсхатологии. Я же считала, что Митя – жирный, и подкидывала ему диеты и комплексы упражнений. Мы часто шутили, что если сложить наши старания воедино, то у нас получается позаботиться и о душе, и о теле.

Митина забота была особенно трогательной: на ночь он всегда читал мне вслух, пока я не засыпала, сам Митя ложился гораздо позже и вообще спал в другой комнате, так как чудовищно храпел. Еще Митя часто звонил мне с вопросами: в котором часу я приду из «школы» и что приготовить к моему приходу.

Со стороны можно было бы заподозрить Митю в абьюзе и страсти к контролю: преподаватель, студентка, дисбаланс власти и все такое, но ничего такого не было. В нашей паре абьюзером был явно не Митя.

Спустя год жизни в одной квартире я начала читать Митину переписку с его друзьями и коллегами. Особенно меня интересовала переписка со взрослыми женщинами, к которым я себя все еще отнести не могла. Я чувствовала себя маленькой, глупой и несостоятельной на фоне их интересных работ, жизненного опыта, путешествий и даже каких-то особенных взрослых проблем, которые со мной Митя никогда не обсуждал. Я злилась все больше, потому что моими проблемами были в основном зачеты и экзамены, слушать про которые Мите было явно менее интересно, чем про выборы мэра Красноярска и воспитание ребенка без отца.

«С хрена ли ему вообще такое пишут? – не одну неделю размышляла двадцатилетняя я. – Это что – намек?»

Через несколько недель я не выдержала и предъявила все свои претензии Мите. Он сказал, что «ничего такого» и что я вообще не имею права читать чужие сообщения. «Это подло, нормальные люди так не поступают», – оценил он мой поступок.

Мне очень хотелось быть нормальным человеком, поэтому я продержалась еще пару месяцев без этого факультативного чтения.

Когда я в очередной раз полезла в Митин ноутбук, то надеялась, что он установил пароль и что даже при всем желании смотреть на чужие разговоры мне больше не придется. Но пароль Митя не установил – может, ему претила сама мысль об установке паролей или он доверял мне, а может, ему просто было пофиг. Я, конечно, подумала, что просто пофиг.

Вернувшись к диалогу с матерью-одиночкой с Митиной работы, я принялась с упоением изучать его.

Увидев Митино сообщение о том, что он тоже в последнее время чувствует себя матерью-одиночкой, я, мягко говоря, охренела. Детей у Мити не было, а значит, он намекал на меня.

Он обсуждал меня с какой-то теткой с работы, выставлял капризной малолеткой и дурой. В голове крутилась и крутилась мысль, что Митя каким-то невероятным образом умудрился превратить меня в жертву, которой я никогда быть не хотела и больше всего боялась стать.

Ярость, копившаяся во мне все эти месяцы – хотя, если быть честной, долгие годы, – прорвалась наружу. Не зная, как ее вообще можно вытерпеть, я принялась крушить Митину коллекцию курительных трубок – у него их было штук двести. К моменту, когда он вернулся домой, мне удалось уничтожить примерно половину.

– Ты совсем ебанулась?! – были первые слова, которые я услышала.

Были еще какие-то слова и объяснения, но все они пролетали мимо, моя ярость давила их. Давила она и меня, требовала не быть жалкой, не быть жертвой, не быть похожей на безропотно все сносившую мать.

– Ты смеялся надо мной вместе с другими людьми! – не переставала повторять я свое зловещее заклинание. – Как ты мог обсуждать меня с другими?! Ну серьезно – как?

Митя носился по квартире, собирая свои драгоценные трубки по частям, и дико матерился. Казалось, он вообще перестал обращать на меня внимание. Его интересовали только последствия, но совершенно не интересовали причины, и это злило меня еще больше.

– То есть это я тебя до такого довел?! Ты серьезно говоришь, что это я виноват?! – неожиданно выплюнул он в мою сторону.

– Да, – нисколько не сомневаясь, ответила я.

– Да ты просто охренела! Ты больная! Как тебе вообще…

Я смотрела на Митю и не могла перестать представлять, как он ржет надо мной с тетками с работы, а потом приходит домой и как ни в чем не бывало говорит: «Привет, радость».

– Мне хочется тебя ударить. – Сначала я испугалась, что сказала это вслух, но, пока я смотрела, как Митя смеется надо мной, страх улетучился.

– Ну давай, ударь, – истерично и недобро смеялся он. – Чего еще от тебя ждать-то?

Я знала, что моим рукам доверия нет – они слабые, и складывать пальцы в кулак правильно я так и не научилась, поэтому взяла со стола кружку и ударила Митю по голове. Митя этого явно не ожидал, он смотрел на кружку стеклянным непонимающим взглядом, как на голубя, который пролетает слишком близко, но точно не замышляет против него никакого зла.

Митя застонал и почему-то не толкнул меня, а стал закрывать голову обеими руками и пятиться к стене. Он выглядел затравленным и жалким. Жалкость другого человека не уняла мою агрессию, а разозлила еще больше, и я ударила еще раз.

– Не бей меня. – В его голосе звучали не ярость и непонимание – почему с ним так, как вообще с ним можно так, – а какое-то смирение и беспомощность. Митя просил, а не требовал. Он просил не бить его, вместо того чтобы ударить в ответ. Я не могла понять этого.

На голове Мити появилась кровь, и вот тут я испугалась.

Это был страх не за другого, а за себя: я подумала (именно подумала, а не почувствовала), что сделала что-то плохое и из этого плохого мне теперь придется выпутываться слишком долго – возможно, всю оставшуюся жизнь. «А что, если он захочет вызвать ментов? Что тогда со мной будет?»

Но ментов Митя, конечно, не вызвал, ведь быть побитым женщиной стыдно, быть побитым вообще стыдно.

Слезы стали честным телесным ужасом от того, что я сотворила. Пока мои мысли блуждали по кошмарным лабиринтам причинно-следственных связей, пытаясь найти хоть какое-то оправдание моему поступку, тело тряслось и скулило, будто ему передались чужая боль и обида.

– Митя, – сказала я и не узнала своего голоса. Он сидел на полу и поддерживал рукой окровавленную голову. – Митя, я сейчас вызову скорую.

– Не надо, – ответил он. – Просто съебись отсюда на хрен, пожалуйста.

– Прости меня, я не хотела, я правда не хотела. Я не понимаю, как вообще… – залепетала я, отчаянно стараясь верить в то, что говорю.

– Ты можешь просто уехать? Я не хочу с тобой оставаться в одной квартире.

– Прости меня.

– Просто съебись.

Съебываться я, конечно, никуда не собиралась. Я принесла Мите антисептик и бинты, помогла обработать рану (к счастью, она оказалась неглубокой), а потом закрылась в своей комнате, как будто это мне что-то угрожало.

Среди ночи я встала, пошла на кухню и взяла нож. Вернувшись в комнату, я принялась резать ногу выше колена, я знала, что заслуживаю наказания, а еще знала, что не могу терпеть внутреннюю боль, – боль внешняя должна была каким-то образом успокоить меня, хоть на какое-то время примирить с самой собой.

Я лежала в темноте, пачкая пододеяльник кровью, и прислушивалась к Митиному храпу. Храп был обычный, такой же, как и всегда. «Может, и все станет таким же, как всегда, когда пройдет немного времени», – успокаивала я себя.

Утром я ушла в университет, а когда я вернулась, Мити дома не было. Он оставил записку, что уехал в командировку и что у меня есть две недели, чтобы освободить его квартиру. Еще он оставил мне пять тысяч с припиской: «На психотерапевта».

Вода из крана все лилась и лилась. Казалось, те, кто ждал меня под дверью, решили просто затопить туалет. Петь они прекратили, а я почувствовала себя такой тварью, что мне стало абсолютно все равно, что со мной произойдет, когда я открою эту дверь. Я была настоящей дочерью своего отца, а значит, заслуживала любого наказания.

Толкнув дверцу, я вышла. Темный туалет показался мне практически сияющим, свет от фонаря бил в окно, у окна стояли две девочки лет тринадцати, еще одна терла подол танцевальной юбки в раковине. На девочках были костюмы для народного танца, а на ногах – чешки. Увидев меня, они ойкнули. Мои утопленницы оказались из вокально-танцевального кружка.

– Мы вас не напугали? – ухмыляясь, спросила одна из них.

– Немного, – ответила я.

– Народные запевы – они такие, – ответили девочки и засмеялись. – Извините, если что.

Психбольница

Следуя Митиному совету, я решила обратиться за помощью, но не стала мелочиться и вместо психотерапевта отправилась сразу к психиатру.

Мне пришлось вернуться в Дивногорск к матери, и сначала мне хотелось просто умереть. Сил при этом было так много, что я могла бы ходить на голове. Вместо этого я много плакала и время от времени крушила свою комнату – мне казалось, я имею на это право, ведь это мои, а не чужие вещи.

Иногда мне становилось настолько плохо, что я просила мать помочь мне как-нибудь, надеясь на ее опыт. «Мама, что мне делать?» – спрашивала я. «Понятия не имею», – отвечала мать. В том, что она говорила, не было никакой специальной жестокости, мать была бы рада сказать мне какие-то умные ободряющие слова, но у нее таких слов не было.

Однажды мать предложила сходить в церковь.

– Зачем? – удивилась я.

– Я на днях смотрела фильм «Остров» по телевизору, – начала мать. – И там девушка вот точно как ты себя вела.

Мне захотелось спросить, как же именно она себя вела, но я не стала.

– Так вот, ее отвезли к священнику, и он сказал, что ничем она не больна, а одержима бесами.

– Ты правда думаешь, что я одержима бесами? – не веря своим ушам, спросила я.

– Ну… – мать замялась. – Не то чтобы бесами, но какими-то внутренними сущностями, понимаешь? Думаю, священник и правда мог бы помочь.

После этого разговора помощи у матери я больше не искала.

Неделя за неделей я продолжала ненавидеть себя и кромсать руки и ноги, чтобы как-то справиться с внутренней болью. Во время моего очередного приступа агрессии по отношению к себе и к комнате мать заявила, что ей это надоело и если я не успокоюсь, то она вызовет бригаду из психушки.

Не знаю, собиралась ли мать выполнять свою угрозу или просто хотела меня напугать, но напугать у нее получилось. Закрытые учреждения и пространства, из которых нельзя выйти, всегда были моим главным страхом.

Я обдумала слова матери и решила, что одно дело, когда тебя скручивают санитары и насильно везут в дурку, и совсем другое – если ты придешь туда сам. Я решила прийти сама.

О том, что кроме дурки существуют какие-то менее радикальные варианты, ни я, ни мать тогда не знали.

Я записалась к психиатру в местную поликлинику и пошла туда через два дня. Глядя на меня, психиатр качала головой и повторяла: «Тяжелый депрессивный эпизод».

– Ручки, смотрю, порезаны, – будничным тоном сказала она, несмотря на то что я надела свитер с длинными рукавами и то и дело натягивала их на ладони.

Казалось, психиатр может видеть прямо сквозь одежду.

– Мысли о смерти? – поинтересовалась она.

Мыслей о смерти у меня нашлось предостаточно, отпираться было бесполезно. Я почти не могла говорить и только плакала. Врач сказала, что мне нужна госпитализация. Попутно она прорекламировала мне нашу единственную психбольницу, сказав, что там не так уж и плохо и что нормальные люди там тоже лечатся.

– Нормальные – это такие, как я? – недоверчиво спросила я. Нормальной я себе не казалась.

– Ну да, – ответила психиатр. – Всякие ситуации в жизни бывают, иногда люди с ними просто не справляются и им нужна помощь.

От слова «помощь», сказанного с такой уверенностью, веяло почти что волшебством. Решив, что это именно то, что мне нужно, я взяла направление.

– Позвоню коллеге, она там завотделением, – продолжила врач, – предупрежу ее о вас.

Через неделю мы с матерью поехали на электричке в поселок Овсянка, где находилась психбольница. Несмотря на весь пласт просмотренных фильмов про психушки, я не боялась, что меня будут лечить электрошоком или привязывать к кровати. Когда я увидела деревянные бараки больницы недалеко от берега Енисея, я поняла, что бояться стоило совсем других вещей.

На КПП нас встретила врач, о чем-то пообщалась с матерью, забрала мой паспорт. Я не очень внимательно наблюдала за ними, потому что увидела большую лохматую собаку, сидевшую у ворот в будке. Казалось, что психушку должен охранять как минимум цербер, но этот пес выглядел меланхоличным и равнодушным. «Может быть, у него тоже депрессия», – подумала я.

Когда врач уводила меня за ворота, сцапав мои вещи для проверки, я обернулась и посмотрела на мать.

Мама плакала, как будто это она смотрела фильмы про карательную психиатрию. Мне же казалось, что я приехала в какой-то не очень гостеприимный летний лагерь.

Я знала, что в психбольницу, как и в тюрьму, нельзя брать определенные вещи, но у меня не было сил размышлять над тем, какие именно вещи окажутся неугодными, поэтому я просто сложила все, что обычно брала с собой в поездки. «Все подозрительное сами заберут», – решила я.

Представления о недозволенном у обыскивающей меня медсестры были какие-то свои. Видимо, поэтому она забрала утюжок для волос (из-за шнура, на котором можно повеситься, предположила я), но оставила мне бритвенный станок (я наивно полагала, что смогу брить в больнице ноги). Возможно, подслеповатая медсестра просто не разглядела его в косметичке, а может, считала такую заботу о своих ногах надеждой на скорое выздоровление и решила меня ее не лишать.

Еще у меня забрали ноутбук и телефон («Чтобы отрезать от травмирующего внешнего мира», – подумала я).

– А что, если мне нужно будет позвонить маме?

– Мы вернем тебе телефон, когда разрешит врач, – дружелюбно ответила медсестра. – Обычно по вечерам мы выдаем телефоны на час, чтобы пациенты могли поговорить с родными.

Вслед за телефоном и ноутбуком верхняя одежда тоже отправилась в пакет, который куда-то унесли. «Мне что, нельзя будет выходить на улицу?» – с запоздалым страхом подумала я.

Пока мы шли по узкому коридору деревянного одноэтажного здания, я старалась заглянуть в каждую палату без дверей, но медсестра, как назло, шла быстро, и я успевала заметить только сидящие на кроватях силуэты в безразмерных кофтах.

– Та-а-ак, не сюда, и уж точно не сюда, – бормотала она.

По полу впереди кто-то ползал на корточках с тряпкой.

– Лучше старайся, – прикрикнула медсестра, – а то без сигарет останешься.

Как только мы зашли в подходящую палату в конце коридора, я поняла, что чудовищно ошиблась. Это место не походило на то, где мне могут помочь, оно походило на детский лагерь для давно выросших, но чем-то очень сильно провинившихся взрослых.

В тесной комнате я насчитала девять кроватей, некоторые стояли вплотную друг к другу.

– Вот твоя койка, – указала медсестра на одну из таких совмещенных кроватей. – Тумбочка справа – одна на двоих. Подворовывают у нас тут, конечно, по мелочи, но это они не со зла.

То, что кто-то украдет у меня дезодорант или крем, меня не особо волновало, а вот то, что придется спать почти вплотную с другим, незнакомым человеком, привело в ужас.

Я тут же перевела взгляд на свою соседку.

Женщина лет сорока лежала на кровати, смотрела в потолок и что-то отчаянно бормотала.

Поймав мой взгляд, медсестра сказала:

– Ты не волнуйся, буйные у нас в других палатах, тут все безобидные.

– Я и не боюсь.

Мне казалось, что в моем взгляде должна была отразиться жалость, а не страх, но, видимо, медсестра разглядела что-то свое. Она сообщила, что через час у меня прием у завотделением, и ушла. Ушла она довольно условно, потому что дверей не было и мы все всё время были на виду.

Я разложила свои вещи и стала разглядывать других пациенток. Некоторые из них с детской непосредственностью подходили знакомиться и говорили, что они здесь давно живут.

– Вот и молодых совсем везут, – сокрушенно сказала женщина, представившаяся Татьяной, глядя на меня. Татьяна ничего не бормотала и вообще выглядела абсолютно нормальной, если не брать в расчет то, что находилась в палате психбольницы. – Буду за тобой приглядывать. Ты не бойся, я тут третий раз уже лежу, – ободрила она меня. Особенно испугаться я еще не успела, по крайней мере пока не услышала про третий раз.

– Депрессия? – спросила Татьяна.

– Да, кажется.

– Суицидальные мыслишки?

– Да, – зачем-то честно ответила я.

Татьяна нахмурилась.

– Ну молодая же такая, красивая – живи не хочу. Вот о родителях хоть подумай, каково им бы было…

О родителях я подумала, но, видимо, совсем не то, что предполагала Татьяна.

Где-то через полчаса в палату забежала короткостриженая, с раскосыми глазами Вика. Возраст Вики я определить не смогла. Ей могло быть как двадцать, так и сорок пять. Спросив, как меня зовут, она тут же унеслась в коридор. Спустя пару минут она вернулась с другим вопросом – сколько мне лет. Я сказала Вике, что мне двадцать один, и она снова исчезла в дверном проеме. После третьего вопроса до меня дошло, что Вика спрашивает не для себя, а передает кому-то мои ответы. Я вытряхнула из памяти то немногое, что знала про тюрьмы, и поняла, что Вика – кто-то вроде шестерки.

– Она не для себя спрашивает, – увидев мое замешательство, сказала Татьяна.

– А для кого?

– Да есть у нас там цыганка одна во второй палате.

– Цыганка? – удивилась я.

– Ага, любит она другими покомандовать.

«Интересно, а гадать на картах она тоже любит?» – с надеждой подумала я.

– Хватит тут носиться! – прикрикнула Татьяна на снова появившуюся Вику. – Пусть сама приходит, если хочет что-то узнать.

– А где туалет? – спросила я.

– В конце коридора.

Я побрела в конец коридора, предчувствуя, что меня ждет сюрприз. Туалет превзошел все мои ожидания – у него имелась дверь, но в этой двери было окно, в которое уже кто-то заглядывал. Я осторожно отодвинула стоявшую у окна женщину и протиснулась внутрь.

Никакого намека на кабинки не было, голые, ничем не прикрытые унитазы стояли в ряд. На двух из них сидели женщины, и мне показалось, что сидят они здесь уже очень долго. «Могу еще потерпеть», – решила я и включила воду, чтобы хотя бы помыть руки. Вода была ледяная и, как я ни крутила кран, теплее не становилась.

Вытерев руки о футболку, я пошла к медсестре.

– А воду горячую надолго отключили?

– Ах ты ж господи! – медсестра закатила глаза. – Нет здесь горячей воды.

– Как так нет?

– А вот так. Не положено, – ответила медсестра.

– А душа тоже нет? – предчувствуя плохое, спросила я.

– Ох, деточка, нет здесь никакого душа.

– А как мыться тогда? – не унималась я, попутно представляя, как покрываюсь прыщами и начинаю вонять.

– Для лежачих мы здесь ванну нагреваем, а остальные моются в бане раз в неделю.

– Раз в неделю, – зачем-то повторила я. И тут же почувствовала себя совершенно здоровой.

За стенами барака раздался металлический грохот. «Электричка», – догадалась я. Из палат понеслись крики:

– Инна Михайловна! Инна Михайловна едет!

– Это кто? – спросила я медсестру.

– Так завотделением же. Она всегда этой электричкой из Красноярска приезжает.

«Видимо, она хорошая, раз ее так приветствуют, – подумала я. – Или наоборот – и эти крики не радость, а предупреждение о надвигающейся опасности».

– Инна Михайловна у нас хорошая, – будто прочла мои мысли медсестра. – Ты, главное, от нее ничего не скрывай.

– Зачем мне что-то скрывать? Я же за помощью сюда пришла.

Медсестра снисходительно улыбнулась, будто хотела сказать: «Да все вы так говорите».

Чем ближе подходило время приема у завотделением, тем здоровее я себя чувствовала. По-настоящему больных людей не должны волновать вопросы туалета и отсутствия душа. Меня они волновали сильно. Я все яснее понимала, что ошиблась, решив лечь в дурку.

Своими опасениями я поделилась с Инной Михайловной.

– Ну нельзя просто так взять и выписаться в тот же день, что и поступила, – строго сказала она. – Мы тебе место выделили, медикаменты, план обследования составили. Полежишь, обследуешься – ничего страшного не случится. Таблеточки я, кстати, хорошие подобрала – это антидепрессанты нового поколения, очень мягкие, с ними даже машину водить можно.

«Ага, воображаемую, по коридорам психушки», – зло подумала я.

– Таблетки я и дома могу пить.

– Да неужели? – Инна Михайловна просверлила меня взглядом. – А если ты их дома наглотаешься, что тогда?

– Да не буду я этого делать, – возмутилась я.

– А вот история болезни твоя об обратном говорит. Самоповреждения, суицидальные мысли. В общем, думаю, ты меня поняла.

Кое-что я действительно поняла: я оказалась в полной власти людей, которые меня не слушали, не верили мне и готовы были использовать любое неосторожно сказанное мною слово. Скорее всего, все было совсем не так кошмарно, как представлял мой мозг, но страх от нахождения в закрытом учреждении, где у меня не было права распоряжаться собой в том объеме, в каком я привыкла, отбрасывал на все окружающее чудовищные тени.

Дальше мы говорили о моем детстве, ситуации в семье и о том, как я себя чувствую.

Инна Михайловна заявила, что моей отец – типичный психопат, и у меня не возникло желания с ней спорить.

Я честно сказала, что мне все время хочется плакать, а иногда бывает очень страшно. О том, что иногда мне хочется бить людей, я умолчала. Идя на прием, я собиралась поговорить и об этом, но сейчас поняла, что психбольница – не то место, где стоит признаваться в таких вещах.

– Душа умерла или замерла? – неожиданно спросила меня Инна Михайловна на прощанье.

– Замерла, – быстро вычислив правильный ответ, сказала я. Приготовившись к вопросу, чем отличается камень от кирпича, я застыла в дверях.

Но Инна Михайловна ничего не сказала – видимо, вопрос про камень она заготовила для кого-то другого.

За час до обеда пациентки оживились. Женщины и девушки сновали туда-сюда, и благая весть о том, что же сегодня будет на второе, летела из палаты в палату.

Есть мне не хотелось (особенно капусту с рыбой), но я решила, что отказываться от еды в таком месте – неблагоразумно.

Наконец время обеда настало, в коридоре затопали.

– Сначала есть идут ветераны, потом – все остальные, – кричала медсестра.

– Ветераны? – спросила я у Татьяны. – Отечественной войны?

– Ой, нет, что ты. – Татьяна заулыбалась. – Ветеранами здесь называют тех, кто постоянно в психбольнице живет.

Видя мое непонимание, она объяснила:

– Ну от кого-то родственники отказываются, а кто-то сразу после детского дома сюда отправляется и уже не выходит.

– Это ужасно, – сказала я.

– А ты что думала? Здесь у каждой женщины своя трагедия, – Татьяна вздохнула. – Вон Валюшка из первой палаты на три года тебя всего старше, а всю жизнь по психушкам кочует. А все потому, что родителей нет, некому о ней позаботиться, – говоря это, Татьяна с едва заметным осуждением глянула на меня. Стало стыдно.

Если сравнивать меня с Валюшкой, то я, конечно, была просто зажравшейся тварью. А если сравнивать не с Валюшкой? Хотелось бы вообще не сравнивать, но я уже давно и плотно встала на эти рельсы – «подумай о тех, кому хуже» было любимой маминой стратегией. Странно, но собственная боль от этого «подумай» почему-то не уменьшалась, просто к ней добавлялась еще и чья-то другая.

Столовая больницы удивительно напоминала школьную, только была гораздо меньше. На столах стояли алюминиевые миски с борщом, тарелки с капустой и рыбой, кружки с компотом, хлеб, нарезанный огромными, где-то с четвертину булки кусками, валялся прямо на клеенчатых скатертях. Я села за стол у зарешеченного окна, чтобы смотреть на улицу, но смотреть я могла только на пациенток. Мне было стыдно за свое любопытство, но я ничего не могла с ним поделать. В основном здесь были женщины лет сорока-пятидесяти, несколько бабушек, потерянного вида девушка примерно моего возраста, слишком веселая женщина, видимо находившаяся в состоянии мании. Пока мой взгляд лип к ней, за стол опустилась пациентка без ноги, свой костыль она поставила рядом, прислонив к стене. Вскоре все места были заняты. Хлеб на столе тут же разобрали. «Наверно, он самый вкусный», – подумала я, но брать кусок с клеенки не стала. Капуста с рыбой внушали мне отвращение, и я принялась есть борщ, стараясь больше ни на кого не пялиться.

Тех, кто съедал свои порции, тут же выпроваживали санитарки и поварихи. «Нечего тут круги нарезать и попрошайничать», – говорили они.

Я ела медленно. Когда столовая почти опустела, за мой стол кто-то подсел, я подняла глаза от тарелки.

– Чего хлеб не ешь? – спросила меня крепкая черноволосая женщина. «Та самая цыганка», – догадалась я.

– Не люблю его.

– И правильно, фигуру надо беречь, – одобрила она мои предпочтения. – Сама сюда легла или родители спровадили? – женщина хитро улыбнулась, и я поняла, что в этом, казалось бы, простом вопросе скрыто что-то неприятное.

– Сама, – ответила я.

– Хм, смелая какая. А муж-то у тебя есть или парень?

– Нет, – сказала я и, решив быть смелой, добавила: – А у тебя?

– Был, – ответила цыганка и ухмыльнулась.

– Исимбаева, не приставай к девочке! – услышала я окрик медсестры.

– А я и не пристаю, просто познакомиться решила. Ты заходи ко мне, если что, во вторую, – добавила Исимбаева и ушла.

После обеда в туалет захотелось совсем чудовищно, терпеть больше я не могла. Я проскользнула внутрь, надеясь, что хотя бы одну минуту меня никто не побеспокоит. В этот раз мне повезло: любопытное лицо в окне двери я заметила, только когда натянула колготки и шорты. Посчитав вылазку в целом удачной и стараясь не думать о том, что будет, когда мне захочется в туалет по-большому, я пошла пить таблетки. Врач назначила мне антидепрессант и транквилизатор. Слово «транквилизатор» казалось особенно страшным.

Про побочные эффекты меня никто не предупредил, поэтому, когда закружилась голова и сильно захотелось спать, я испугалась. Вместе с сонливостью пришло необычное рассредоточение внимания. Думать о том, что я сделала с Митей, непрерывно больше не получалось. Сосредоточиться на чувстве вины, ненависти к себе, одиночестве было невозможно, мысли скакали с одного на другое. Я могла ухватиться умом за что-то, что видела перед собой прямо сейчас, но не могла думать о больших абстрактных вещах.

Это было непривычно и страшно, но вместе с тем я чувствовала, как неделями ходивший по одному и тому же кругу мозг успокаивается.

Проснулась я от криков.

– Голова болит! Голова! – кричала крошка Надя.

Наде было такое же, как и многим здесь, непонятное количество лет. Она была состарившимся ребенком, девочкой лет восьми, поэтому про себя я стала ласково называть ее крошкой.

– Дайте таблеточку! Больно! – плакала Надя.

Никто почему-то не реагировал, хотя кричала она громко.

Я встала и пошла на пост медсестры.

– Там у Нади голова болит сильно, можете дать ей таблетку?

– Нет, не могу.

Услышав такой ответ, я проснулась окончательно.

– Почему? Ей же больно!

– Да не больно ей. Притворяется она. Просто любит таблетки собирать, на таких не напасешься.

Из палаты снова донеслись крошкины плач и крики.

– А если ей правда сейчас больно? Вы же не знаете.

– Уж поверь, я-то знаю, – сварливо ответила медсестра и спровадила меня в палату.

Вечером, перед отбоем, в палату принесли поднос с телефонами. Своего я там не обнаружила.

– А где мой телефон? – спросила я у медсестры.

– А тебе врач еще не разрешала его выдавать.

Я хотела возмутиться, но не стала. Мысли об изоляции и медицинском насилии снова полезли в голову.

– Пойдем со мной, – неожиданно позвала медсестра.

Пока мы шли в ее кабинет, я успела размечтаться, что сейчас она выдаст мне телефон тайно, но медсестра позвала меня за другим.

– Давай я тебе хлеб маслом намажу, – предложила она.

Я недоверчиво уставилась на медсестру.

– Видела, что ты на обед почти ничего не ела, а на ужин – совсем ничего. Подумала, тебе противно.

– Противно?

– Ну у нас же там пациенты дежурят, еду трогают, – пояснила медсестра, протягивая мне хлеб с маслом.

– Спасибо. Я просто есть тогда не хотела.

– Ну сейчас хоть поешь. Жалко вас, молодых…

Я жевала хлеб, стараясь удержаться от слез. Жалко было всех – и молодых, и старых.

Утром меня ждал сюрприз в виде баночки для анализа мочи на тумбочке. Борясь с ватными от таблеток конечностями, я побрела в туалет. В туалете ничего не изменилось – большая часть унитазов по-прежнему была занята зрителями. Потоптавшись немного на пороге, я поняла, что кино показывают интересное и уходить никто не собирается.

Я нависла над унитазом и постаралась наполнить банку, но ничего не получилось. Чужие любопытные взгляды сверлили мое нелепо изогнувшееся тело. Я чувствовала себя голой, да я и была голой, причем только наполовину, а это даже хуже. Наверное, из-за этого поссать никак не получалось, но при этом хотелось очень сильно. В голову полезли мысли, что со мной что-то не так, что теперь мне поставят катетер и я буду мочиться через трубку.

Вручив медсестре пустую банку, я расплакалась от идиотизма ситуации.

Я думала, медсестра разорется, но вместо этого она пошла разгонять туалетных зрительниц, и мне снова стало стыдно из-за того, что я недостаточно больна.

– Иди, я покараулю, – сказала медсестра, встав у двери.

Возвращаясь назад по коридору, я услышала крик санитарки из четвертой палаты:

– Какие тебе на хрен колготки?! Чтобы ты опять вешаться на них начала! Щас трусы еще заберу, будешь голая лежать – жопой светить!

Стало больно, но не слишком, пелена таблеток защищала меня, делала чуть более равнодушной. «Почему на меня медсестра так не орала? – подумала я. – Видимо, потому, что я недостаточно больная и не ветеран».

После завтрака выяснилось, что все, кто не делал флюорографию, должны отправиться в больницу Дивногорска на обследование. Мне, как новенькой и необследованной, нужно было ехать в обязательном порядке.

– Ну а вдруг у тебя туберкулез, нам тут эпидемия не нужна, – ответила на мое слабое сопротивление медсестра.

«Ладно, прокачусь – лучше, чем в палате сидеть», – решила найти плюсы я и стала ждать, когда мне вернут верхнюю одежду.

Санитарка втащила в палату пару огромных мешков и стала извлекать из них безразмерные болоньевые куртки, советские лыжные шапки и трико.

– Выбирай, – сказала она мне.

– А где моя одежда? – предчувствуя неладное, спросила я.

– В своей одежде дома ходить будешь, – грубо ответила санитарка. – Выбирай из этой.

Я в красках представила, как в этих казенных нарядах появлюсь в дивногорской больнице в компании пациенток психушки и обязательно встречу кого-нибудь знакомого. Стыд навалился сразу с двух сторон: с одной – было стыдно, что кто-то увидит меня в такой компании, с другой – стыдно было перед пациентками из-за того, что я их стеснялась.

– Я не буду надевать чужую одежду.

– Да что ты говоришь? – огрызнулась санитарка. – А я говорю, наденешь как миленькая, нашлась тут принцесса.

– Я не буду это надевать, – как можно более спокойно повторила я.

– Не будешь, так мы тебя насильно оденем. Ирка, иди сюда! – закричала санитарка, подзывая подмогу.

Мысль о том, что меня сейчас скрутят и оденут насильно, вызвала смешанные чувства. С одной стороны, захотелось ебнуть санитарке чем-нибудь тяжелым, с другой – было страшно, потому что я – почти бесправная пациентка психбольницы, с которой можно делать что угодно. Например, насильно натянуть синие рейтузы, куртку пятидесятого размера и придурочную шапку петушком, пнуть ногой, а потом сказать, что я это все выдумала. Неудивительно, что кому-то потом хочется вешаться на колготках. Правда, мне, скорее, захотелось придушить ими санитарку. По-настоящему захотелось.

– Я уже делала флюорографию в этом году, – обратилась я к медсестре.

Она была настроено дружелюбнее, но не хотела нарушать правила.

– И где заключение? – спросила она.

– Дома у мамы, разумеется. Давайте я ей позвоню?

Медсестра замялась.

– Ну, звонить тебе пока нельзя, врач не разрешала.

– Пусть сама тогда позвонит. Нельзя же лишний раз меня облучать, – нашлась я.

– Нельзя, – согласилась медсестра. – Ладно, сиди пока.

Не получившая своих пяти минут насилия санитарка зло зыркнула на меня и убралась в другую палату. Пока она ходила туда-сюда, мешок с одеждой распотрошила крошка Надя. В отличие от меня, ей все нравилось. Я снова почувствовала себя мразью.

Почти весь день я спала. Таблетки позволяли мне засыпать даже под бормотания, крики, скрип кроватей, звуки чужой ходьбы – под все то, что всегда выдергивало меня из забытья и заставляло быть настороже.

Вечером, после ужина, нескольких человек из палаты позвали в столовую – получать передачки. Я подумала, что медсестра ошиблась, позвав меня, потому что никто ко мне не приходил. Тем не менее я получила свой пакет с печеньем, фруктами и соком.

– А кто его принес? И почему меня не позвали?

– Мама твоя принесла, – ответила медсестра, проигнорировав вторую часть вопроса.

Есть как-то сразу расхотелось. Мама что, приезжала в психушку и не захотела со мной увидеться? Или она хотела, но ее не пустили? Я не знала, какой вариант казался более страшным. Наверное, все-таки первый.

Брать с собой еду в палату медсестры запретили. «Это расстроит других пациенток, они начнут попрошайничать, воровать и прятать», – объяснили мне в ответ на мои вопросы. Я вспомнила, что в летних лагерях дети всегда делили привезенную родителями еду, мы жевали ее ночью, после отбоя, в темноте и чувствовали себя абсолютно довольными. Делиться едой было какой-то почти потребностью, а тут нельзя сделать даже этого. На минуту возникла мысль рассовать печенье по карманам и угостить бессемейных ветеранов, я быстро оглядела столовую и, не заметив медсестер, уже хотела воплотить свой план, но передо мной неожиданно возникла крошка Надя. Видимо, она пробралась в столовую, воспользовавшись временным отсутствием контроля.

– Угости меня чем-нибудь, девочка, – попросила она.

Восьмилетняя девочка в теле взрослой женщины просила печенье у девочки, у которой есть не только печенье, но и родители, квартира, учеба в университете и жизнь, в которой она может просто идти куда ей хочется. Идти в буквальном смысле, а не в метафорическом: влево, вправо, в лес, на гору, к реке, а не только прямо по узкому коридору.

В эту ночь поспать так хорошо, как в прошлую, мне не удалось. Может, я выспалась днем или организм начал свыкаться с таблетками, а может, я начала ощущать не только свою, но и чужую боль. Она металась между кроватями, билась о стены, ворочала тела под одеялами. Действия таблеток хватало только на мою собственную, но с чужой болью они не могли поделать ничего, вот ее-то я и чувствовала с каждым сонным шепотом, вскриком или скрипом кровати. Я ощущала себя не жертвой и не палачом, а бессмысленным свидетелем, который просто пялится и пялится на чужое горе и ничем не может помочь. Казалось, только от этого ощущения можно по-настоящему, полноценно сойти с ума. Получить свое законное здесь место.

На следующий день врач объявила, что ко мне пришли. Я заглянула в предбанник у входа, ожидая, что сейчас увижу мать, но вместо нее увидела отца и сестру. Присутствие сестры меня не удивило, она бы точно не упустила шанс побывать в психбольнице не в качестве пациента. Думаю, она даже взяла выходной на работе или отложила какие-нибудь важные дела, чтобы иметь возможность как следует здесь все рассмотреть. А вот присутствие отца было странным, он всегда держался подальше вообще от любых больниц, а уж тем более от психиатрических.

Врач вышла в предбанник вместе со мной, и я испугалась, что она так и будет здесь торчать и следить за тем, что я говорю родственникам. Но она просто сухо поздоровалась с отцом и сообщила, какие таблетки я принимаю. «Наверно, ей хочется посмотреть на отца, – догадалась я, – проверить, так ли он ужасен, как я рассказывала».

Какое-то время завотделением и отец смотрели друг на друга как два делящих территорию хищника. Я с удивлением заметила, что отец явно нервничает. Его голос звучал почти заискивающе, когда врач спрашивала его о чем-то. Вместе с тем было ясно, что он злится: его губы побелели, а глаза почти не двигались. Если я правильно понимала своего отца, то сейчас он был просто в бешенстве оттого, что всем здесь заправляет женщина и что ему, отцу, следует ее опасаться.

– Жуткая женщина, – сказала сестра, когда завотделением наконец ушла.

Отец неопределенно хмыкнул.

– Да не особо она жуткая, – ответила я, – но мне здесь плохо. Здесь по-настоящему сумасшедшие люди лежат, мне страшно.

Мне тут же стало стыдно за свои слова, но, с другой стороны, нужно было, чтобы меня отсюда забрали, иначе я тоже стану по-настоящему сумасшедшей.

– Да тут, смотрю, не только психи, но еще и зэчки лежат, – перебила меня сестра.

– С чего ты взяла?

– Ну я видела, там, на улице, тетка-цыганка забор красила, повадки у нее прямо зоновские. От тюрьмы, наверно, косит здесь, – принялась фантазировать сестра.

– Возможно, – ответила я. – Точно сказать нельзя.

– А с тобой, кстати, нормально обращаются?

– Со мной – нормально. Но с большинством пациентов, кажется, нет.

– А что такое? Электрошок, душ Шарко? – собрала сестра все известные ей стереотипы.

– Да тут вообще душа нет. И горячей воды тоже.

– Отсутствие душа – это хуже, чем электрошок, – возмутилась сестра. – А мыться-то как?

– Раз в неделю в бане.

– И твой раз в неделю, очевидно, еще не настал, – сказала сестра, брезгливо рассматривая мои грязные волосы.

– Как видишь, – ядовито улыбнулась я.

– Мне здесь страшно. Вы можете меня забрать? – обратилась я к отцу.

– Вижу, что страшно, – с неожиданным пониманием ответил он.

– Попробуй сначала договориться, чтобы меня на выходные отпустили. Все равно здесь в выходные врачей не будет, процедур тоже, а дома я хотя бы помыться нормально смогу.

– Договорюсь, – пообещал отец.

На меня он не смотрел, все разглядывал внутренности деревянного барака, как будто они напоминали ему о чем-то.

Весь день я боялась, что завотделением не согласится отпустить меня домой. Я не знала, какие у нее могут быть мотивы, но, возможно, она просто захочет показать свою власть. Это был мерзкий страх перед другим человеком. Лет до двенадцати я боялась таким страхом отца, а потом – только саму себя и того, что по какой-нибудь причине сойду с ума.

Наконец под вечер врач объявила, что завтра, в пятницу, отпустит меня домой на выходные.

– Я дам с собой таблетки на два дня, будешь их принимать, а в понедельник начнешь занятия с психологом, – сказала она.

«Хрен я сюда вернусь», – подумала я и стала изо всех сил ждать пятницы.

Утром за мной никто не пришел. После обеда – тоже. Телефона, чтобы позвонить матери или отцу, у меня не было, поэтому я начала волноваться. Наконец после четырех меня позвали на проходную. Я снова ожидала увидеть мать, но там опять стоял отец, только на этот раз без сестры. «Наверное, у него просто больше времени, чем у мамы», – решила я.

Отец протянул мне пакет с одеждой, потому что мои вещи так и остались запертыми в какой-то больничной каморке вместе с паспортом, и я ушла переодеваться.

Представления о том, что нужно носить в ноябре в Сибири, у отца оказались странные. Из пакета я достала легкий летний плащ, берет, носки и балетки. С большим трудом натянув балетки на носки, я попрощалась с Татьяной и положила на кровать крошке Наде свой ободок для волос.

– Принеси книжек каких-нибудь из дома, – попросила Татьяна. – Совсем читать нечего.

– Хорошо, – ответила я и поспешила уткнуться носом в пакет, чтобы скрыть поплывшие куда-то глаза.

Снова стало больно оттого, что было жалко всех здесь, но я не умела сделать для них ничего полезного. Чтобы находиться в психбольнице, нужна очень крепкая психика; моя, скорее всего, такой не была.

Папина дочь

Отец взял пакет с вещами, и мы молча вышли из барака.

Отец чесал вперед к воротам целенаправленно и уверенно, я шла медленнее и все время оглядывалась. Из окна мужского барака кто-то корчил мне беззубые рожи.

Проходя через ворота, я тихо сказала лохматой депрессивной собаке: «Пока, песик». Пес, сложивший голову на лапы, приподнял ее и посмотрел на меня вопросительно. Захотелось забрать его с собой.

Когда мы вышли за пределы психушки, мне показалось, что и я, и отец вздохнули с облегчением. Слева я увидела серый ноябрьский Енисей, подступавший вплотную к поселку. Замерзнуть ему снова не удалось, и он исходил паром. Справа была железная дорога, тянувшаяся вдоль берега, за ней лесистый пригорок, в сторону которого направился отец.

– Пойдем на автобусную остановку через лес, – сказал он. – Электричка еще не скоро будет.

Я давно никуда не ходила с отцом, поэтому успела забыть, что он никогда не идет рядом, а всегда немного впереди. Ему было важно быть впереди, указывать дорогу, чувствовать свою важность и превосходство.

Мы полезли на гору по тропинке, ноги сразу начали проваливаться в снег вперемешку с сухой травой и листьями, белые комья забивались в балетки, и я то и дело останавливалась, чтобы отряхнуть их с носков. Холодно не было, выраставшие из белых подушек серые деревья казались неправдоподобно красивыми, они забирали и мое внимание, и мой холод. Деревья покачивались и скрипели, и, сколько бы мы ни шли, лесу не было конца. Я начала думать, что к остановке мы не выйдем никогда. Из этого леса нельзя выйти ни к какой остановке, разве что к деревне Езагаш. Может, туда отец и вел меня все это время?

Отец шел очень быстро, как будто за нами кто-то гнался. Его беспокойство передалось мне, казалось, что по нашему следу уже пустили свору депрессивных психушечных собак.

Оглянувшись, я поняла, что за нами шел кое-кто еще.

Взбираясь на гору, мы отдалялись от Енисея, но он почему-то становился ближе. Каждый раз, когда я оглядывалась, река занимала все больше пространства, отвоевывая его и у земли, и у неба.

«Почему он принес мне балетки, а не зимние ботинки? В них же совершенно точно далеко не уйти», – наступив в очередной сугроб, подумала я. Может, отец и не планировал, чтобы я шла далеко, а там, куда мы идем, никакие ботинки мне уже не понадобятся.

Стало страшно, я впилась взглядом в спину отца, стараясь по движениям угадать его намерения. Его плечи попеременно двигались вперед и назад, голова крутилась по сторонам, высматривая возможную опасность или свидетелей. Очень захотелось встретить хоть кого-нибудь, кто мог бы увидеть нас двоих, но в лесу между железной дорогой и автомобильной трассой не было никого.

Впервые за многие годы я оказалась один на один с отцом и в его полной власти. Я поймала себя на мысли, что, возможно, мне стоит прямо сейчас развернуться и бежать со всех ног в обратном направлении.

Но в обратном направлении была только психушка и Енисей, и я продолжала как завороженная идти за отцом. Мне кажется, что с такой же неотвратимостью жертвы делают шаг к своему убийце, хотя все в его облике говорит: беги.

Неожиданно отец остановился.

Я пошарила в карманах в поисках ключей или чего-то острого, но нащупала только жвачку.

– Хорошо в лесу. Красиво, – повернувшись ко мне, сказал отец.

– Да, – ответила я и сделала пару шагов назад.

– Хорошо, когда есть отец.

Мне захотелось сказать, что смотря какой отец, но я сказала просто «да». Отец впился в меня потемневшими глазами, и я неуместно подумала, что они точно такого же цвета, как Енисей. Будто сейчас можно было думать о Енисее, а не только о том, чтобы бежать.

Мое «да» повисло в притихшем зимнем лесу и продолжало звучать, повторяемое каждым голым деревом. Лицо отца разгладилось, на нем появилось знакомое самодовольное выражение. Казалось, отец победил в какой-то важной битве и теперь удовлетворенно поглядывал на горы трупов поверженных врагов. То, что я сказала, доставило ему удовольствие, и это удовольствие не омрачали ни моя неискренность, ни те обстоятельства, в которых я была вынуждена с ним согласиться.

– Ты похожа на отца, – сказал он, и я почувствовала мерзкий кислый привкус во рту – и от смысла этой фразы, и от того, что отец, как обычно, говорил о себе в третьем лице. Казалось, это третье лицо делает его не просто моим отцом, а чем-то большим – отцом вообще.

Еще я почувствовала стыд, а стыд всегда твердил мне: в том, что я слышу, есть доля правды.

Это было мое, наверное, самое близкое соприкосновение с отцом за всю жизнь, когда мы, как два затравленных пса, бежали через ноябрьский лес. Отец спасал меня от мира как мог, потому что мы были одной поганой породы. Из тех, кто всегда должен ходить на коротком поводке и в наморднике, всегда быть на привязи или в клетке. «Я же тебе говорил, никогда никому не рассказывай о себе и своей семье», – повторял он мне в детстве.

– Никому, блядь, не рассказывай ничего! Особенно врачам и ментам! – орал он сейчас.

Глядя на его ярость, я отчетливо поняла, что отец был готов убить меня сам, но не позволил бы запереть в клетке, и я благодарна ему за это. Благодарна так, как одно уродливое существо может быть благодарно другому за то, что оно не единственное такое на свете.

Даже сейчас я благодарна ему за это.

Я никогда не чувствовала любви к отцу, даже в детстве, но когда мы шли через лес и я смотрела в его спину, то ощущала его затравленность, страх и одиночество. Сквозь собственную неприязнь и ненависть я жалела его. Не знаю, можно ли сравнивать жалость и любовь, но именно это чувство к отцу, похожее на жалость, но недотягивающее до любви, я хотела бы удержать в памяти.

– Спасибо, что забрал меня из больницы, папа, – сказала я.

– А как я мог не забрать, – ответил отец и махнул рукой куда-то в сторону Енисея.

Еще несколько дней после возвращения из психбольницы мне казалось, что за мной придут санитары. Я вздрагивала от каждого шороха за закрытой дверью и от каждого телефонного звонка. Это продолжалось, пока родители не съездили в больницу и не подписали бумагу о том, что забирают меня домой под свою ответственность. Сначала мать хотела ехать одна, но отец напросился с ней. «Ты же внушаемая, – сказал он ей. – Запудрят тебе там мозги, ты и дочь родную сдашь».

Отец жил в постоянном страхе за свое существование, мир не был для него безопасным местом. И мне стало понятно, что безопасным он не будет и для меня.

После психбольницы я решила, что не имею права ни на какую помощь, потому что есть по-настоящему больные люди. А еще больница укрепила мои страхи: я должна скрывать свое состояние и справляться с ним сама, если не хочу оказаться взаперти.

Справляться я решила с помощью расстояния и одиночества: окончив университет в Красноярске, уехала в Москву и в течение пяти лет не заводила никаких близких отношений.

Я не признавалась себе в этом напрямую, но чувствовала, что моя тяга к агрессии никуда не делась, поэтому просто старалась избегать любых ситуаций, где она могла бы выплеснуться. К счастью, задремавшая агрессия позволяла мне очень многое: учиться, работать, слушать людей, наблюдать, как другие влюбляются и дружат.

Пару раз в неделю, иногда чаще, мне снились сны, в которых я кого-то била или убивала. Иногда это были знакомые, а иногда – совсем незнакомые люди. Один раз за ночь я успела убить двоих, а третьему откусила палец. Палец хрустнул, и я выплюнула его, прямо во сне подумала: как хорошо, что не чувствую вкуса.

Долгое время я была уверена, что такие сны снятся всем так же часто, как и мне, но потом поговорила с несколькими знакомыми и одногруппниками под предлогом какого-то исследования, и оказалось, что вообще-то – очень редко.

Сны, которые я видела постоянно и к которым привыкла, многие называли чудовищными кошмарами, запомнившимися им на всю жизнь именно потому, что приснились всего однажды.

Меня удивляло и пугало то, как часто и как концентрированно в моих снах присутствует насилие, которое я причиняю другим. Я пересмотрела их так много, что скоро смогла выявить какие-то закономерности или, если можно так сказать, свои насильственные предпочтения.

На первом месте всегда был отец – его я убивала и калечила бессчетное количество раз. Дальше в иерархии шли незнакомые и чем-то угрожавшие мне мужчины. Иногда среди них появлялись знакомые, которых нужно было проучить. Гораздо реже в снах возникали знакомые и незнакомые женщины. Их я почти никогда не убивала, а только била. Мне никогда не снилось, что я убиваю детей и животных, и это внушало надежду.

Романтические отношения я себе больше не позволяла, да и не особо хотела, но вот от дружеских отказаться было сложнее. Они представлялись более безопасными и необходимыми, ведь странно в двадцать пять лет жить совсем без друзей. Я была уверена, что мне точно не захочется ударить подругу, но тут возникла другая проблема. Мне стало казаться, что люди чувствуют, что со мной что-то не так, и даже если дружба начнется, то очень скоро потенциальная подруга непременно разглядит то, что я так старательно пытаюсь спрятать. Из-за этого страха быть раскрытой я часто вела себя неловко, боялась говорить напрямую, боялась шутить так, как мне хотелось, боялась показаться слишком странной или злой.

Вместе с тем мой детектор абьюза работал безотказно, и несостоявшиеся подруги часто удивлялись, когда я предупреждала их о том, что вот от этого парня точно стоит держаться подальше, потому что он настоящий монстр. «Тебе-то откуда знать?» – недоумевали они. А я не могла им сказать, что знаю это, потому что сама – такая же.

Не человек

Я возвращалась с Машиной картиной под мышкой тем же путем, которым пришла в школу. Меня не смущало ни отсутствие фонарей, ни неожиданно возникавшие бордюры, ни заросшая тропинка. Картина била меня по бедру, но это было скорее приятно. Создавалось ощущение, будто я иду по темному Дивногорску не одна, а вместе с лучшей подругой и она то и дело легонько ударяет меня своей большой сумкой. Не знаю, можно ли полюбить человека после его смерти, но я очень хотела полюбить Машу. И даже если это не любовь, а только надежда на нее, меня это устраивает.

За нами по пятам, я уверена, шел отец, он всегда ходил где-то рядом, но то, что я чувствовала сейчас, отгоняло его, не позволяло приблизиться вплотную. Я долго старалась не быть его дочерью, но теперь понимаю, какими смешными были мои попытки. Отца, так же как гражданство при рождении, не выбирают. Пять минут назад я окончательно дала себе согласие на то, что я – его дочь. Согласие – не то же самое, что признание: я, разумеется, понимала, что я – биологическая дочь своего отца, но соглашаться на такое родство не хотела. Я прятала его в самый темный угол и старалась не вспоминать и не трогать, потому что, если тронуть, сразу станет стыдно.

Согласие с тем, что ты дочь своего отца, может быть довольно шокирующим, если твой отец не милый седеющий старик, никогда не поднявший руки ни на одно живое существо, а маньяк-убийца. И вместе с тем согласие может быть освобождающим.

Возможно, я не властна над отцовскими генами, сидящими во мне, но я властна над его словами, звучащими в моей голове. Отец всегда велел скрывать и молчать, и я молчала. Носила с собой это молчание в карманах, как камни из Енисея, пока они не утянули меня на дно реки, из которой я взяла их. Молчать под водой смысла нет – все равно нахлебаешься. Но, в отличие от отца, у меня есть понимание того, зачем мне хлебать эту воду.

Кофе оказался со вкусом Енисея, я купила его в кафе отеля и теперь стояла и караулила сестру у выхода в конце рабочего дня. По ее тону в телефоне я поняла, что если сестра доберется до квартиры, то у нее тут же появится куча дел: мытье полов, сортировка вещей в шкафах, протирание пыли со всех горизонтальных поверхностей, – ей будет не до разговоров. Я рассчитывала перехватить ее здесь, у Слаломной горы, безо всяких предупреждений и подготовок.

В августовских сумерках маленький отель, предназначенный для горнолыжников, выглядел одиноко и грустно – окна были темными во всех номерах, только первый этаж сиял неуместной новогодней иллюминацией.

Часть окон смотрела на Дивногорск, окна с другой стороны – прямо в лес. Казалось, если пройти отель насквозь, то выйдешь сразу в гуще зловещей сине-зеленой тайги.

Я ходила вокруг небольшого бассейна, такого же невостребованного, как и замершая до ноября канатная дорога. Лето почти закончилось, а зима не наступила, отель и Слаломная гора терпеливо ждали своего часа, а я ждала, когда закончится последний рабочий час сестры.

Одно лицо горы уже успело посереть, другое сияло от заходящего солнца, третье я не видела, оно, как всегда, было скрыто за деревьями. Мне хотелось поговорить с сестрой именно в этом месте, а не в стенах квартиры. Казалось, большое пространство способно растворить те слова, которые я собиралась произнести, сделать их менее концентрированными и страшными.

Но сестра все не выходила, ни закат, ни конец рабочего дня, ни ждущая я не могли заставить ее поторопиться. Заметив, что жду уже лишние двадцать минут, я начала думать, что она могла увидеть меня в окно и вообще передумала выходить. Наверняка у отеля есть и другие выходы, сестра могла прошмыгнуть в один из них и сейчас уже на полпути к дому. Я представила, как она выскочила с противоположной стороны отеля и невозмутимо направилась прямо в тайгу, как будто этим путем всегда и ходила.

Наконец двери отеля открылись, поймав солнечный блик, и сестра целеустремленно пошла мимо меня. Я помахала ей, чтобы дать понять, что я – не часть пейзажа.

– А ты что здесь делаешь? – сказала она вместо приветствия.

– Тебя жду, нам нужно поговорить.

– А до дома этот разговор подождать не может? – Сестра недовольно поджала губы.

– Не может, – ответила я.

– Ну ладно, пойдем тогда где-нибудь сядем, – предложила сестра. – Капец как устала стоять на работе. Каблуки еще эти.

– Ты же не ходишь на каблуках.

– На работе хожу.

– Зачем? Это же горнолыжный отель, – удивилась я. – Здесь люди носят лыжные ботинки в лучшем случае.

– Такой дресс-код, – мрачно ответила сестра. – А тебе лишь бы повозмущаться. Мои же ноги, а не твои.

Мы обогнули отель и сели на разноцветную детскую карусель, смотревшую на освещенный склон горы. Опоры канатной дороги уходили вверх и постепенно из серых становились золотисто-красными. На самой вершине они таяли и превращались в маленькие горящие цветы.

– Красиво как, – сестра достала телефон и начала фотографировать. – Я каждый день стараюсь ее фотать.

– Гору?

– Ну да, она же каждый день разная. Лучше всего вид на вершине, конечно, но одной так далеко лезть не очень, а кроме отца туда никто ходить не хотел.

– Хочешь, вместе сходим как-нибудь? – предложила я.

– Давай, только не сегодня, – согласилась сестра.

– Я про отца как раз поговорить хотела, – начала я.

Закатное умиротворение тут же сошло с лица сестры, и оно сделалось строгим и недовольным.

Поискав глазами на вершине горы свое умиротворение, я сказала:

– Я почти уверена, что наш отец был маньяком.

Говорить «наш отец» показалось легче, чем «мой отец», и я почувствовала практически облегчение оттого, что наконец-то могу разделить это жуткое знание с кем-то.

– Ну начинается, – сказала сестра привычную фразу, но как-то непривычно отвернулась от меня, как будто хотела скрыть лицо. Она оттолкнулась ногой от земли, и карусель, скрипнув, начала двигаться.

– Слушай, у меня есть доказательства, я кое-что нашла в его квартире, кроме тех стихов.

Пока я рассказывала сестре о своих находках, о пропавших дивногорских женщинах, об их именах, которые я раскопала в архиве местной газеты и которые нашла в блокноте отца, сестра все сильнее раскручивала карусель. Она снова и снова отталкивалась ногой от земли, пока гора, лес, отель и канатная дорога не перестали быть чем-то одним и не превратились во все сразу.

– Ну и какая у него, по-твоему, была мотивация их всех убивать? – по-прежнему не поворачиваясь, спросила сестра.

Меня этот вопрос удивил. Сестра как будто не просто не верила мне, как обычно, а намеренно уводила разговор подальше от сути, кружила и кружила меня на своей чертовой карусели.

– Да просто мог и просто хотел, какая вообще разница? Главное, он делал это.

– И что, он, по-твоему, у каждой женщины, которую насиловал и убивал, спрашивал имя? И они вот прямо так ему и говорили?

– Не знаю, может, и говорили. Возможно, оказавшись в такой жуткой ситуации, мы бы тоже сказали.

Затылок сестры продолжал уноситься от меня по кругу, казалось, она может так крутиться целую вечность и не особо страдать от этого. Казалось, она вообще может мириться со множеством неприятных вещей, будь то туфли на каблуках или отец-убийца.

– Но ты ведь больше меня знаешь о таких ситуациях, правда? – сказала я и коснулась ногой земли, чтобы замедлить карусель.

– Ты о чем это?

Я снова зарылась ногой в землю, чувствуя какой-то новый подступающий ужас.

– Помнишь, когда тебе было около двадцати и ты шла домой после дискотеки через Жарки, на тебя напал маньяк? Ты еще так смешно про это рассказывала, что просто толкнула его и начала орать, а он испугался и убежал. Это было примерно в то же время, когда в Дивногорске пропадали женщины.

Поставив обе ноги на землю, я задала свой невозможный вопрос:

– Ты узнала этого маньяка, поэтому он тебя не тронул? Это был наш отец?

Соскочив с карусели, я подхожу к сестре, вглядываюсь в ее лицо и надеюсь, что сказала какую-то чудовищную глупость. Сейчас она нахмурится, губы презрительно растянутся, и она спросит что-то вроде: «Ты что, ебанулась?»

Но сестра не говорит ничего, и на ее лице то же выражение, что я всего однажды видела у нее. Она пытается его спрятать, повернуться ко мне другим своим лицом – равнодушным и немного брезгливым, но у нее не получается, и сестра видит, что я вижу ее страх, перемешанный со стыдом.

– Это был наш отец? – снова спросила я, хотя ответ уже был не нужен. – Не ври, пожалуйста, я же вижу.

– Не собираюсь я врать, – сестра с неожиданным вызовом посмотрела на меня. – Да, это был отец.

Мне захотелось узнать, спросил ли отец, как ее зовут, и заржать диким неуместным смехом, а потом сойти с ума и больше ничего не выяснять. Но вместо этого я оцепенела.

– Он не узнал меня со спины в темноте, – быстро, явно стараясь покончить с этим поскорее, заговорила сестра. – А когда понял, кто я, он просто… – Сестра не договорила, и я впервые увидела то, чего никогда не видела с того случая на водохранилище: сестра заплакала. Это казалось таким же неправдоподобным, как если бы лить слезы вдруг начала Слаломная гора.

– Отец никогда не просил у нас прощения, ну ты знаешь. А вот тогда он его попросил – за все, что делал с нами и с ними.

– И ты решила, что ты имеешь право прощать его?! – не выдержала я. – Он насиловал и убивал женщин, а ты решила его простить и никому ничего не рассказывать, потому что он, видите ли, извинился? Да блядь, Яна! – Мне казалось, что я кричу, но крик превращался в злой шепот, гора заботливо ловила его и катила куда-то вверх прямо по застывшей канатной дороге.

– Он обещал, что больше никого не тронет.

– И ты поверила?

– Мне было двадцать лет и…

– И что? У тебя потом была целая жизнь, чтобы заговорить!

– Мне было страшно и стыдно идти в полицию. Я просто хотела забыть об этом и жить нормально, как все.

Это «жить нормально, как все» разорвалось в голове фейерверком и осветило все то, что я до сих пор не понимала.

– Жить в своей квартире? – догадалась я, и пазл небывалой отцовской щедрости наконец-то сложился.

Яна молча ответила мне «да». Неслышное «да» заполнило собой поляну и горы, заползло в меня и осталось звенеть в ушах.

– Ты обменяла всех этих убитых женщин на собственную квартиру?

– Ничего я не меняла. Они уже были мертвы.

– Он убил мою подругу три года назад! Она могла быть жива, если бы ты тогда пошла в полицию!

– Не ори, тут люди ходят.

– Да срать мне, кто тут ходит. Он чудовище! Урод! Мне жаль, что он сдох и не заплатил за все, что сделал!

– Этот урод – мой отец, – почти шепотом ответила сестра. – И я не думаю, что он не заплатил. Он платил за это всю свою жизнь.

– Каким это, интересно, образом? И почему ты его даже сейчас оправдываешь?

Я вглядывалась в лицо Яны. Закатный свет ушел, и теперь оно было таким же застывшим и серым, как гора за ним. Наверное, впервые мне захотелось сжать кулак и ударить по этому лицу, но если я сделаю это, то снова превращусь в того, о ком мы сейчас говорим. А еще, я уверена, Яна ответит мне тем же, мы сцепимся и почтим память отца именно так, как он бы хотел.

– Я не оправдываю его, – помедлив, сказала она. – Да, он чудовище, но я уверена, что в жизни своей он только и делал, что мучился.

– И мучил других!

– Да, но мне жаль его.

– Да как ты так можешь?! Ты такая же больная, как он! – не выдержала я и сказала самое страшное – то, что сама всегда боялась услышать.

– Ну а ты здоровая сильно? Такая же здоровая, как Павлик Морозов? – Яна, усмехнувшись, уставилась на меня, явно довольная этим сравнением.

– Какой на хрен Павлик? Его отец, надо думать, не убивал людей!

– Какая разница? Ты все равно хочешь сдать собственного отца. Я бы с тобой согласилась, если бы он был жив и кому-то угрожал, но он же умер! Кому ты своим поступком сделаешь хуже? Отцу уже все равно.

– Зато родственникам его жертв – не все равно, они хотели бы знать, что случилось с их дочерями и сестрами.

– Значит, о чужих родственниках ты думаешь, а о своих нет? Очень в твоем стиле.

В голосе Яны была злость, но вместе с ней я расслышала еще и обиду. Эта обида была не новорожденной, скорее всего, ей было столько же лет, сколько и мне.

– Ты не подумала, что со мной и с матерью после твоих признаний будет? Ты-то уедешь из Дивногорска, а нам тут еще как-то жить!

Кое в чем Яна была права: о том, как она и мать будут жить в городе, переполненном близкими и знакомыми жертв отца, я и правда не думала.

– Вы можете переехать, хотя бы в Красноярск, – сказала я.

– У тебя все так просто, – Яна нервно рассмеялась. – Вот так прямо возьмем и переедем, особенно мама на старости лет.

– Прости, конечно, но я не буду молчать. Я рассказала тебе и предупрежу обо всем маму, а потом пойду в полицию.

– Да делай что хочешь! – Яна вскочила с карусели, и на секунду мне показалось, что это она меня сейчас ударит. – Кстати, по поводу этой твоей так называемой подруги, из-за которой ты так переживаешь…

– Что?

– То. Помнишь, лет пять назад я тебе говорила, что Маша просила у меня твои контакты?

– Да.

– И я спросила у тебя – могу ли я их ей дать? Помнишь, что ты мне ответила?

К сожалению, я помнила, точнее, вспомнила прямо сейчас, и меня обожгло запоздалое чувство вины.

– Ну? – нетерпеливо потребовала Яна.

– Я ответила, чтобы ты ей их не давала, потому что общаться с ней мне не интересно.

Услышав мой ответ, Яна довольно хмыкнула.

– Вот как тебе была дорога твоя подруга!

– Подожди, это же совсем не то, – начала оправдываться я.

– Как раз то самое. Тебе на всех на самом деле насрать! Строишь из себя образец морали, а сама…

Яна схватила свою сумку, лежавшую на сиденье карусели, и быстро пошла в сторону города.

– Я, кстати, кота завела! – зачем-то крикнула она мне на прощание.

Все три лица Слаломной горы теперь были темными, сумерки превратились в ночь, освещаемую только несколькими окнами отеля. Я продолжала сидеть на карусели в прямоугольнике желтого света, будто приросла к ней. Шевелиться не хотелось.

Казалось, из отеля давно все ушли и просто забыли выключить свет и теперь он будет гореть, пока не настанет утро или пока вырвавшийся на волю Енисей не снесет вышки вместе с проводами. Второе было для меня более вероятным.

Я чувствовала, что попала в Машину картину, в то самое мгновенье полнейшей тишины и покинутости перед концом существования места. Если бы в нем оставались люди, они бы кричали и плакали, скулили и пели, но людей не было, поэтому место исчезало тихо.

Наверно, такое мгновение застали моя бабушка и отец в последние дни жизни села Езагаш. Бабушка не выдержала его напряжения, а отец выдержал и понес с собой дальше – в новый город у холодной реки.

Это же ощущение мгновения перед катастрофой преследовало меня все детство в Дивногорске, вот только было это мгновение невыносимо длинным. Тогда я и начала чувствовать время иначе, мне нужен был способ справиться с тем, что длилось так долго и как будто не имело ни названия, ни причины. Я словно ощущала последствия чего-то, что еще не произошло, словно настоящее и будущее поменялись местами, что-то страшное еще не случилось, но ужас от того, что только должно произойти, уже был со мной.

Я думала, что боюсь того, что город затопит, но на самом деле боялась той темной воды, которая колыхалась в моей семье и во мне самой, ведь бояться чего-то внешнего гораздо удобнее, чем того, что прямо внутри.

Я старалась убежать от этой длящейся катастрофы, пока не поняла, что всегда ношу ее с собой – в прошлом, настоящем и будущем.

Где-то в серебристой траве у леса застрекотали кузнечики, и мне тоже захотелось застрекотать от злости. Вместо этого я начала отталкиваться ногами от земли и раскручивать карусель.

Я думала о Яниной жалости к отцу и о том, что она каким-то образом его простила. Наверное, я могу вообразить себе максимально чудовищное детство отца, полное отвержения, нелюбви и жестокости. Наверное, я могу его даже пожалеть – пожалеть того ребенка, которым он был, но не взрослого маньяка, в которого он превратился.

Но вот прощение кажется мне чем-то запредельным. Чем-то, на что я даже не имею права. Я почему-то представляю себе это так: «Батя-а-а, ты убивал и мучил других, но я тебя прощаю. А прощаю я тебя затем, чтобы не носить внутри злобу и жить долго и счастливо. А, ну и еще, конечно, потому, что у тебя было тяжелое детство».

Как бы я ни формулировала и ни искала внутри себя это прощение, думаю, я не тот человек, который должен его прощать. Возможно, для такого случая нужен вообще не человек.

«У нас все хорошо. Фарго пометил все углы, навалил кучу и облаял бульдожку вместе с его хозяином», – прочитала я Лешино сообщение. В этот раз оно не успокоило меня, не выдернуло из тяжелых мыслей, как обычно, а наоборот – погнало дальше и глубже. В такт этим мыслям я все быстрее била ногой по земле, толкая карусель вперед, пока среди темных деревьев не замелькали бледные выжидающие силуэты женщин.

С Лешей я познакомилась в больнице, когда пришла делать рентген грудной клетки. Он терпеливо и немного снисходительно, как это обычно делают врачи, объяснил мне, что пятно в легких – это не рак, а врожденная гамартома и бояться мне нечего.

С момента моего добровольного заточения прошло уже несколько лет, и я всерьез надеялась, что мне удалось излечиться, поэтому, когда мы начали сближаться, а потом жить вместе, я была полна надежд на то, что мне наконец-то доступны нормальные человеческие отношения.

Спустя полгода, во время одной из ссор, я почувствовала знакомое желание – ударить его. Стало понятно, что насчет своего выздоровления я, конечно же, ошибалась.

Наверное, у меня появилось больше сил, чтобы противиться этому желанию, но оно никуда не ушло. Сидело и ждало своего часа и очередного мужчины, который в силу каких-то личных особенностей не будет способен дать мне сдачи.

– Неудивительно, что тебе хочется бить людей, учитывая твое детство, – сказал мне Леша в ответ на мое признание.

– Ты этим будешь себя успокаивать, если я тебя ударю? – почему-то разозлилась я.

– Я не верю, что ты меня ударишь.

Эта фраза разозлила еще больше, и я не могла понять почему. С одной стороны, Леша считал, что я не так плоха и могу с этим справиться, но с другой – он будто не верил мне, преуменьшал тот ужас, с которым я боролась. А еще он вел себя как жертва, заранее оправдывающая своего насильника. Дальше мои мысли шли по привычной колее: если он жертва, то кто тогда я? И выходило, будто это он виноват в том, что делает меня той, кем я являюсь.

«Она меня спровоцировала!» – представляю себе брызжущего слюной мужика в майке-алкоголичке.

«Он меня спровоцировал!» – примеряю майку-алкоголичку на себя я и чувствую знакомые отвращение и стыд.

Еще полгода мы живем вместе, заводим собаку, и я начинаю ходить к психотерапевту, но по-прежнему боюсь говорить о том, зачем я на самом деле пришла. Стены психотерапевтического кабинета безопасны для жертвы, здесь можно спокойно рассказать, какие страшные вещи с тобой творили другие, и получить помощь и сочувствие.

Если страшные вещи творишь ты, то стены перестают быть такими уж безопасными.

Я могу сказать, что меня бил отец, но не могу сказать, что мне самой хочется бить людей, ведь тогда я потеряю сочувствие. Захотят ли мне помогать без сочувствия, я не знаю. Иногда я аккуратно признаюсь в том, что ощущаю ярость и швыряю предметы, но дальше этого не заходит, ведь я помню, где можно оказаться, если чрезмерно разоткровенничаешься.

В детстве я, как, наверное, и многие, писала себе обещания на будущее в тетрадках и блокнотах. Среди моих обещаний – никогда не курить и не стать такой, как отец. Похоже, я не справилась с обоими пунктами.

Интересно, превратилась бы я в агрессора, если бы у меня перед глазами не было отцовского примера? Скорее всего, нет, но все-таки такое возможно, и вот тогда мои дела были бы совсем плохи. Потому что, имея перед глазами такой пример, я получила и кое-что хорошее – абсолютно ясное понимание того, кем я становиться не хочу. Я рассмотрела его со всех сторон и познакомилась с ним так близко, что могла испытывать только отвращение, какое возможно испытывать, если предмет тебе слишком хорошо знаком. Отвращение к себе снова и снова гнало меня в кабинет психотерапевта, и я продолжала надеяться, что антидепрессанты помогут мне вылечить не только депрессию.

Одним плохо переносимым апрельским днем я поняла, что все, что удерживает меня от удара, – это присутствие собаки, которая боится резких движений и громких звуков. Да, просто собаки, совершенно отдельного от нас с Лешей и невероятного существа.

Я попросила Лешу переехать из нашей съемной квартиры и оставить меня с Фарго. Какое-то время он возмущался и искал скрытые причины моего решения, говорил, что я его использовала, и пугал тем, что жить одной с собакой мне не понравится. И все-таки он уехал, и я чувствовала благодарность за то, что он доверил мне пса.

Мы с Фарго начали жить вдвоем. Я хотела назвать это время одиноким, но это неточное определение, потому что со мной была собака. Скорее, это было бесчеловечье время, когда я почти не соприкасалась с людьми. Я единственная из коллег спокойно переносила эпидемию коронавируса и полностью удаленную работу. Я даже тихо радовалась тому, что теперь имею законное право ни с кем не общаться.

В отсутствие людей рядом я чувствовала себя лучше, потому что у меня было меньше поводов ощущать себя ужасной и неправильной, сталкиваясь с внезапной яростью в чей-то адрес. Внутренний конфликт слабел и провисал, и я начинала думать, что наконец нашла способ противостоять себе. Он заключался в уединенной жизни, любимом деле и собаке. Когда у тебя есть любимое дело и собака, то справиться можно с очень многим.

Кого-то такая жизнь могла вогнать либо в панику, либо в тоску, но меня все устраивало, ведь я пила антидепрессанты.

Я перестала их пить за неделю до того, как сестра позвонила мне и сказала, что отец умер. С того момента время пошло быстрее и все ускорялось, пока я не оказалась на этой карусели вместе с самой собой и полным пониманием того, кто я.

Деревья снова стали деревьями, а Слаломная гора – горой, карусель остановилась. Раскрученные до предела прошлое, настоящее и будущее наконец встали на свои места. Мне больше не нужно было ощущать ужас заранее, ведь я спокойно могла ощущать его прямо сейчас. Спокойный ужас – звучит странно, но именно таким он и стал, когда я смогла охватить его взглядом, нащупать его начало, середину и возможный конец.

Теперь у моего ужаса есть причина, и я могу разместить ее в прошлом, все мои чувства по этому поводу – в настоящем, а это значит, что будущее все-таки может быть от него свободным. Бесконечная катастрофа может закончиться, если принять то, что она уже случилась.

Вера

Я не знала, что ждет меня дома. Возможно, Яна уже позвонила матери и все ей рассказала и теперь мать сидит и боится, что когда я вернусь, то начну мутить воду, говорить о том, о чем ей ни слушать, ни знать не хочется. Хотя, скорее, Яна не стала облегчать мне задачу и просто промолчала.

Мне хватило сил дождаться утра, потому что сообщать матери о том, что ее муж – маньяк, лучше все-таки при свете дня.

Я вышла на кухню и села за стол. Мама жарила блины и стояла ко мне спиной.

– Доброе утро, – сказала она и повернулась.

– Привет, – ответила я, чтобы не называть это утро добрым.

– А ты сколько раз в неделю моешь голову? – спросила мама, разглядывая мои мокрые волосы.

– Каждые два дня.

Мама поджала губы, и я вспомнила про ее экономию водных ресурсов.

– А я раз в неделю, – сказала она с важным видом.

Мне захотелось ответить: «Неудивительно, ведь у тебя три волосины», но я не стала.

Я смотрела в окно на парящих над горами коршунов и старалась съесть побольше. Что-то мне подсказывало, что скоро станет совсем не до еды. Не доев третий блин, я наконец сказала:

– Мама, отец был маньяком.

Мама перевернула блин на сковородке, и его сырая сторона зашипела. Мама не повернулась ко мне. «Может, она, как и Яна, знала об этом», – запоздало подумала я, и стало совсем страшно.

– Что ты сказала? – переспросила мать, то ли не расслышав, то ли не веря в то, что услышала.

– Я узнала, что отец маньяк, – повторила я, – и собираюсь пойти в полицию.

На лице матери появилось какое-то болезненное выражение.

– Ты что, в могилу меня свести хочешь? – почти не разжимая губ, сказала она. – Зачем ты такое говоришь?

– Говорю, потому что это правда. Я нашла у него дома вещь моей пропавшей подруги и вещи других женщин. А еще садистские стихи с их именами.

– С чьими именами? – тупо спросила мать, как будто все мои слова летели мимо нее.

– С именами жертв.

– Не выду…

– Я не выдумываю, – перебила я ее. – Яна может подтвердить. Отец напал на нее ночью, не узнав в темноте, когда ей было двадцать. Все это время она знала, кто он.

– Да что ты такое говоришь?! – Мать бросила сковородку прямо с блином в раковину.

Из раковины злобно зашипело.

– А-а-а-а! – закричала мать и выбежала из кухни. Ее крик напомнил мне крики женщин в психбольнице, и я испугалась, что довела мать до сумасшествия.

– Мама? – осторожно позвала я, зайдя в комнату.

Она стояла у окна и дрожала.

– Что я не так сделала, что ты так себя ведешь? – плаксиво спросила она.

– Я никак себя не веду, речь вообще не обо мне и не о тебе, а об отце.

– Не был он никаким маньяком, – шмыгая носом, заговорила мать. – Да, человек был сложный, своеобразный, но никого он не убивал.

Услышав, как она защищает отца, я начала злиться.

– Да неужели никого? А как насчет коршуна и кота? Это-то ты видела.

– Не помню я никакого коршуна.

– А кота своего любимого тоже не помнишь? Его звали Барсик, если ты вдруг забыла.

Говоря это, я почувствовала себя жестокой, будто пытала человека всеми ужасами, которые он помнить не хочет, но как по-другому достучаться до матери, я не знала.

– Помню, – тихо сказала мать, опустившись на стул, и заплакала.

Слезы разом превратили ее и в старуху, и в маленькую девочку. Я не могла понять, кто передо мной, должна ли я утешать этого человека и нужно ли ему вообще мое утешение – или он ждет кого-то другого.

Мне стало жалко эту девочку-женщину-бабушку, захотелось обнять ее и закончить этот разговор, но вместе с тем казалось, что мной манипулируют – топят в жалости что-то более важное.

Переминаясь с ноги на ногу, глядя на свою незнакомую мать, я наконец решилась сделать то, что, как мне кажется, моя мать делать бы не стала. Я подошла к стулу, села на пол и положила голову к ней на колени, обняла ее ноги. На мгновенье показалось, что мать застыла от неуместности моего движения и я зря на что-то рассчитываю, так по-детски тут рассевшись. Но потом она положила руку мне на голову и погладила волосы.

Приятно это не было, это было грустно.

– Знаешь, – сказала она, – когда моя мать была еще жива и вот так же на этом стуле сидела…

Я вспомнила бабушку, которая всегда напоминала мне большую тяжелую гориллу, с огромными, почти до пола руками. Когда она стала совсем старой и у нее началась деменция, мама перевезла ее в нашу квартиру, и бабушка здорово трепала ей нервы, поливая комнатные цветы своей мочой.

– Я подошла к ней и села прямо так же, как ты сейчас, – продолжила мать.

Я попыталась представить, как мама поджимает колени и устраивается на полу у бабушкиных бугристых сине-желтых ног, и мне стало стыдно, как будто я увидела что-то, чего видеть не должна, нарушила какой-то порядок и ход вещей.

– Она меня узнала, назвала по имени, и я положила голову к ней на колени, прямо как ты. Лежала и ждала, что вот сейчас она меня рукой погладит. Но она продолжала сидеть, как сидела, не шевелясь, как будто меня вообще нет. Ну я полежала так пару минут, встала и ушла.

Говоря это, мама продолжала гладить меня по волосам, ее движения были не ласковыми, а, скорее, вымученными, совершаемыми через усилие над собой. Тем не менее она это усилие делала.

Пытаясь перестать чувствовать напряжение в материнской руке, я вдруг подумала, что бессмысленно говорить с женщиной о муже-маньяке, если мать так и не погладила ее по голове. Это все равно что просить помощи у маленькой девочки, давить своей огромной головой на ее крошечные детские колени и чего-то от нее требовать.

– У бабушки была деменция. Если бы она была здорова, она бы вела себя с тобой по-другому, – сказала я, не особо веря в свои слова.

Мать ничего не ответила, и мне стало понятно, где она была все это время и чьего утешения она ждала.

Мы перестали

Я бродила по никем не любимой квартире и собирала вещи. Протертый диван, потрескавшийся пол, прожженное покрывало, фарфоровая посуда в цветочек, навечно запертая за стеклом шкафа. Зачем она там все время стояла и почему мы никогда ею не пользовались?

Она будто принадлежала какой-то другой, параллельной семье, жившей в нашем доме. Это они пили из этих красивых кружек и ели из этих тарелок, собираясь каждый вечер за большим столом. Они разговаривали, а не молчали; смеялись радостно, а не горько; они не смотрели телевизор, не экономили воду и слова одобрения; они умели все то, чего не умели мы.

Привычка экономить пропитала мой дом и жизни всех живших в нем женщин. Но здесь экономили не только деньги и воду. Здесь экономили любовь. Ее ненадолго выпускали из крана, собирали в ведра, иногда сливали в унитаз и всегда жалели, будто ее в мире какое-то ограниченное количество, будто на всех не хватит.

Моя бабушка по материнской линии была безграмотной и рыла окопы во время войны. Она умела тяжело работать, но не умела любить. Моя мать умела проектировать инженерные сооружения и делать бухгалтерские отчеты, но не умела выражать любовь. Сестра умела любить свое пространство, но ни с кем не хотела его делить. Я умела любить животных, но совсем не умела любить людей.

Мне долго казалось, что для того, чтобы удерживать агрессию внутри, нужно обязательно быть одинокой. Я наказывала себя одиночеством, самоповреждением и мыслями, что я человек с отсутствующей функцией любви – жестокая психопатка вроде отца. Противопоставить что-то осязаемое этим мыслям я смогла, только когда у меня появилась собака. Кто-то будто убрал ведро с мутной застоявшейся водой и включил кран, и я поверить не могла, что воды вообще-то может быть так много.

Благодаря Фарго я поняла, что мне нужно не ненавидеть и наказывать себя, а учиться. И я начала учиться выражать любовь каждый день. По сто раз на дню говорила псу, что люблю его и что он самый лучший пес на свете, – я никогда не говорила этого людям настолько прямо, по крайней мере не так часто. Я даже перестала бояться сюсюкать и на улице могла спокойно спросить у Фарго: «Что хочет мой милый песик?»

Еще чуть позже мне стало понятно, кто именно убрал это грязное ведро и включил воду, – это была я сама. Пес не свалился на меня с неба – это я решила его завести, а значит, искала способ, чувствовала в себе потребность любить и интуитивно шла туда, где было больше меня и меньше отца.

Я часто задавала себе вопрос, почему я так уверенно люблю животных, и ответ, к сожалению или к счастью, привел меня прямо к отцу. Я любила животных, потому что отец их не любил. Женщин и детей он тоже не любил, но женщины нужны были отцу, чтобы обслуживать его, а дети – чтобы заботиться о нем в старости. Животные не нужны были ни для чего. Для отца они были бесполезными и беззащитными, а это значит – приговоренными к мукам и смерти в его утилитарном мире.

В моем мире бесполезные и беззащитные были просто любимыми.

Животными нельзя манипулировать, нельзя требовать от них денег или стакана воды, они не вырастут и не станут для тебя опорой, они не вызовут скорую и не будут утешать тебя словами. Можно только любить заботиться о них, и даже если после моей смерти такса объест мне лицо, то это не будет иметь никакого значения.

Думая о Фарго и обо всех других зверях и птицах, которых я встречала, я хочу собрать всех моих женщин и отправить нас жить в какие-нибудь зооясли, где мы будем учиться тому, чему не смогли научиться, живя рядом друг с другом.

Привычка закрывать глаза, в которой я так часто обвиняла мать и сестру, стала для меня наконец понятной: она была и моей привычкой, связанной с экономией и недостатком любви. Если бы в жизни матери было достаточно любви, то отец, скорее всего, в ней бы никогда не появился. Если бы мои партнеры не страдали от ее хронического недостатка, в их жизни не появилась бы я. Но если бы во мне самой любви совсем не было, то в моей жизни никогда не появился бы пес Фарго.

От любви не хочется закрывать глаза, их хочется закрывать от страха, из-за бесконечной усталости и смерти.

Я уезжаю из дома через два дня, так и не дойдя до дивногорской полиции. Ответственность перед жертвами отца продолжает жрать меня, но я решаю, что у мертвых времени все-таки больше, чем у живых, и прошу мать и сестру начать подготовку к переезду в Красноярск. Я уезжаю с надеждой, потому что моя мать не захотела поступать как ее мать, а я не хочу поступать как моя, и если рассматривать женскую линию моей семьи, то мы явно движемся в правильную сторону – в сторону большой полноводной реки.

Прощаясь с матерью, я обнимаю ее и говорю, что люблю. Не знаю, правда ли это, но мне хочется в это верить.

– Люблю тебя, Вера, – одними губами говорю я, уткнувшись в мягкие волосы матери.

Прямо перед приездом такси в моих руках крошится давно треснувшая ручка дверной защелки. Я стою на пороге, запертая в квартире с чемоданом и погрустневшей матерью, и не могу поверить, что это правда происходит.

Приходит эсэмэс от таксиста, я начинаю нервничать, тупо дергаю дверь, но без ручки повернуть защелку не получается. Мне страшно, что такси сейчас уедет (будто это последнее такси, способное увезти меня из Дивногорска) и я останусь здесь навсегда, а еще страшно оттого, что мой дом крошится и рушится изнутри, но все равно не хочет меня выпускать.

Я не верю в знаки, но я вижу в этом самый плохой знак.

Мать плоскогубцами подцепляет механизм замка и пытается открыть дверь. «Отец бы точно обрадовался такому повороту событий и запер бы меня здесь навечно», – думаю я. Он бы сказал что-то вроде «Где родился, там и пригодился» или «Где родился, там и помирай» – и самодовольно улыбнулся бы, но мать – не отец, и она отпускает меня.

Мне малодушно хотелось разделить свое решение с кем-то, но оно так и осталось только моим, и мне жаль, что последствия его нам придется испытывать всем вместе. Я заявила о преступлении спустя пять месяцев, в конце января 2022 года, находясь в Петербурге. После этого мы созванивались с матерью и сестрой еще два раза и говорили так, будто ничего не случилось. Будто они просто решили переехать в город побольше, сменить обстановку, а не потому, что отец был маньяком.

Через месяц мы совсем перестали разговаривать.

Благодарности

Книги «Под рекой» могло не случиться, если бы однажды я не попала в писательскую резиденцию Переделкино, где благодаря Юле Вронской, Жене Петровской и Дарье Бегловой я познакомилась с Татьяной Соловьёвой.

Я благодарна за эту встречу и за то, как можно сразу почувствовать, что ты на своем месте в самой приятной компании.

Татьяна Соловьёва, Павел Подкосов, спасибо вам за это.

Также хочу сказать спасибо всем, кто работал над книгой вместе со мной:

Мудрому редактору – Татьяне Тимаковой.

Самым внимательным корректорам – Анастасии Никульшиной и Ольге Петровой.

Ирине Серёгиной – за бережный контроль над большим количеством процессов вокруг книги.

Андрею Ларионову – за безупречную верстку.

Юрию Буге и Андрею Бондаренко – за обложки, способные рассказать истории.

Огромное спасибо Асе Шевченко за поддержку, смешные байки и пример во всем.

Спасибо Софи Фаблер за то, что была рядом даже на расстоянии.

Спасибо Саше Лисовскому за ежедневную поддержку, за чтение моих книг вслух и экспрессивные интонации.

Рекомендуем книги по теме

Письма к отцу

Таня Климова

Литораль

Ксения Буржская

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Картина Сархана

Рагим Джафаров

Content

Ася Демишкевич
Под рекой

Часть I Над

Нет такой реки

Дивногорск

Почему мы такие тупые

Подводная болезнь

«Проверь ей трусы»

Лесная мать

Хозяйка слаломной горы

Утопленники

Суп из коршуна

Барсик-Эдгар По

«Может, вечно отдыхать»

Потомственная некрофилия

Маша

Маленькие вещи

Часть II Под

Где я была 20 лет

Старушка из-за шкафа

В кого превращаются женщины

Вечер встречи утопленников

Психбольница

Папина дочь

Не человек

Вера

Мы перестали

Благодарности

Рекомендуем книги по теме