Анна и Сергей Литвиновы

Ведьма приходит по понедельникам

Посвящается замечательным советским ученым и музейным работникам: археологам, этнографам, антропологам

Все выдумано, от первой до последней буквы!

Всякое совпадение с реальностью мест действия, характеров и ситуаций романа является непреднамеренным, целиком случайным и полностью остается на совести читателя.

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Взбесившийся вагон

Варя Кононова

Наши дни

Ушла – и забудь.

Примерно по такому принципу действовал КОМКОН, самое секретное подразделение из числа российских спецслужб. Никто из сотрудников, отправленных в резерв, никогда на место службы больше не возвращался. Во всяком случае, Варя Кононова таких ни разу не видела и о подобных визитах не слышала. Ей самой однажды довелось по делу вернуться в подземную штаб-квартиру, но она считала, что то был единичный, исключительный случай. Поэтому иной раз она думала усмешливо: «Даже странно, что нам, всем тем, кто уходит из комиссии в отставку, память, как в фильме “Люди в черном”, напрочь не стирают».

С полковником Петренко тем не менее она продолжала общаться. Он у них с Алешенькой на свадьбе свидетелем и шафером был.

И на крестины Сенечки его, конечно, пригласили – но не крестным. Крестным Данилов взял своего многолетнего помощника Сименса; тот, несмотря на немецкую фамилию, оказался самым что ни на есть православным русаком.

Однажды полковник обмолвился, что его повысили и он снова стал исполняющим обязанности начальника комиссии. Варя его поздравила, но больше о службе Петренко не произнес ни слова. Ни о каких комконовских делах не заикался.

Скучала ли майор в отставке Кононова по работе в комиссии? Конечно, скучала. Иногда думала, что ее порыв уйти был, пожалуй, слишком спонтанным и необдуманным. Никто ее не гнал. Могла бы служить и служить. Скоро подполковника дали б. А должность у нее полковничья была. К пенсии бы точно доросла. Но главное: какими интересными вещами они занимались!

Однако сожаление всплывало и пропадало, потому что нынешняя жизнь ей по большому счету куда больше нравилась.

Она стала мамой. А жить, отдавая себя крохотному Сенечке, наблюдая день за днем, как он растет и меняется, – ох как интересно! Куда сильнее вдохновляло, чем служба, в которой, честно говоря, тупизма и бюрократии хватало.

Хотя во многом роли матери и домашней хозяйки оказались значительно тяжелее, чем оперативника-спецслужбиста.

Никто, ни единая душа их маленькой семейке не помогал.

Родители Вари погибли давно, в 1993-м.

Мамы Данилова не стало раньше, в девяностом году. Отец его тоже скончался.

Поэтому младенец Арсений остался без опеки-заботы со стороны бабушек-дедушек, причем с обеих сторон.

Помощи ждать было неоткуда, поэтому приходилось все самим. Нянек-бабок они решили не брать. Алеша сказал, что будет Варю всячески поддерживать – в течение как минимум года ни в какие командировки-туры-гастроли по стране не поедет. И притом один день в неделю, когда у него нет приема страждущих, станет безраздельно сыночком заниматься, а Варю отпускать, куда бы она ни собралась: на маникюр-педикюр, стрижку-укладку, в кафе с подружками посидеть.

Обещание свое он выполнял. Нелегко мужу было, особенно по первости – с младенцем на руках весь день! Но он держался и всегда ее заранее спрашивал: «Ну, куда ты собираешься в следующий понедельник?» – у него именно первый день недели свободным от приема был.

В этот раз Варя сказала: «Я еду на свою старую работу».

Он нахмурился, в первый момент не понял: «В “Ритм-один”, что ли?» – «Ритм-один» была компьютерная фирма, под прикрытием которой служила Варя.

– Нет, туда, – ответствовала Кононова и показала глазами вниз, имея в виду то место, которое она иногда, когда никто не мог слышать, называла «бункер», а порой «подвал». То, где дислоцировался суперзасекреченный КОМКОН. – Мне Петренко звонил, очень просил прибыть.

Алеша скривился: ее служба, казалось бы, давно покинутая, снова пробиралась к ним в дом. Однако полковника он уважал (хотя не сказать чтобы любил и, наверное, отчасти ревновал к нему Варю), потому дернул плечом и буркнул:

– Воша валя, – то есть в его трактовке: «Воля ваша».

И вот: с утра Варя для Сенечки сцедила молочка. Несмотря на солидный годовалый возраст, она продолжала его раз, а то и два в день баловать натуральным материнским продуктом (слава богу, хватало). Дала Алеше инструкции насчет прикорма ребеночка и одевания на прогулку – и отправилась.

Нечего говорить, подходила к своему бывшему рабочему месту с замиранием сердца. Петренко встретил ее перед воротами. Никакого пропуска выписывать не понадобилось. Оказалось, отпечатки и пальца Кононовой, и роговицы ее глаза в памяти пропускной системы сохранились. Поэтому миновали первую проходную – калитку у ворот – без проблем. Сержант-дежурный только козырнул. За воротами имелся небольшой асфальтированный дворик, в котором припаркованы были две разъездные машины и авто трех-четырех высших руководителей спецслужбы. Среди них она узнала петренковский личный «Фольксваген Туарег».

В центре дворика располагалось невзрачное одноэтажное здание. Снова проверка личности – и снова система откликнулась положительно на папиллярный рисунок пальца Вари и узоры ее глаза.

– Значит, на самом деле любой бывший сотрудник может в любое время на службу прийти? – спросила она у полковника.

– Не любой, а только ты. И только сегодня, – скупо ответил он.

Они вошли в лифт. Он ухнул вниз, на семидесятиметровую глубину.

А там было все так же, как в последний раз, после отставки, когда она приходила охотиться на Козлова, убийцу своих родителей: коридоры с ковровыми дорожками, залитые люминесцентным светом, дубовые двери без табличек, и непонятно, кто за ними сидит.

Варя хорошо знала, что находится там, внутри, в кабинетах, потому что сама провела в таком двадцать без малого лет: фальшокно с фотографией пейзажа за ним; тесное помещение, стол с компом, внутренний телефон, два стула. На стеллажах – папки с делами, электрочайник, банка с кофе.

В коридорах, по обыкновению, никого не было, а кабинет Петренко оказался тем самым, начальственным, с длинным столом для заседаний, где она неоднократно получала пендюлей от командиров КОМКОНа, в том числе в короткий период до того, как Петренко понизили, – и от него самого. При виде тех самых владетельных покоев, где сотрудникам раздавали моральные оплеухи, ностальгия ее сразу пошла на убыль.

Наконец они остались одни, без камер, пронизывающих все пространство около и внутри комиссии, и Петренко сказал: «Ну, здравствуй, Варя», – и обнял ее. Вот таким он был, прежний ее начальник: все хранил в себе, никаких душевных порывов на публике не допускал. Отстранил молодую женщину, осмотрел, промолвил:

– Ты похорошела.

– Потолстела, – уточнила она.

Варя, конечно, после родов прибавила. Килограммов десять, кошмар. Ушло все в живот, в попу, в бедра. И лицо расширилось.

Пришлось даже к сезону парк летних сарафанов обновлять, приобретать более просторные. И она условилась с Даниловым, что купит абонемент в спортклуб, будет по утрам, до его работы в зал ходить: на тренажерах подкачается, в бассейне поплавает, в хаммаме попарится. Не сомневалась – с проблемой лишнего веса она, как и со всеми другими вызовами в своей жизни, тоже справится.

– Да нисколько ты не поправилась! – соврал Петренко. – Наоборот: разрумянилась, разгладилась, стала настоящей женщиной.

– Настоящей? – улыбнулась она. – А была искусственной?

– Была девчонкой, порой с мальчишескими повадками. Иногда угловатая. Иногда резковатая. А сейчас ты как будто нашла себя, влилась в форму, для тебя самой матерью-природой предназначенную.

– Как вы успели все это заметить, Сергей Александрович, за те пять минут, пока мы общаемся?

– Я и на крестинах обратил внимание, порадовался за тебя, просто тогда не было момента сказать… Короче, материнство тебе явно на пользу. Как Сенечка? Как Данилов?

Довольно кратко, стараясь не сбиваться в «мамочкины» подробности и быть юмористичной, она поведала о ребенке. Два слова сказала о муже: «Трудится в поте лица». Спросила, в свою очередь:

– Как у вашей замечательной семьи дела?

– Оля все так же. Работает, сделали ее начальницей библиотеки.

– Поздравляю.

– Передам… А Юлька… Юлька в прошлом году вместе с мужем в Эмираты укатила. – При словах о дочери полковник посуровел, сжал челюсти, заиграл желваками: видать, не слишком нравилось, что его кровиночка стала релоканткой, – да и товарищи по службе ему, похоже, успели попенять. – Муж у нее айтишник, вот и решил отплыть в теплые края.

– Сочувствую, товарищ полковник. Скучаете по дочери, наверное?

– Не без этого. Оля туда к ним в гости вырывается временами, а мне выезд за кордон, как ты понимаешь, сейчас прикрыт… Чаю, кофе выпьешь? – резко сменил тему начальник. – Меня новой кофеваркой осчастливили.

– Нет, спасибо. Лучше расскажите, чем обязана я вашему вызову? Нельзя было на улице поговорить, прохаживаясь возле моего дома? Или в парке «Кусково», как в былые времена?

– Да вот хочу показать тебе кое-что. Документ секретный, выносу за территорию части, естественно, не подлежит. А в пересказе теряются определенные нюансы.

Петренко подошел к столу, открыл верхний ящик, протянул Варе одну страничку текста. Пояснил:

– Коллеги из Ясенева меня снабдили. Говорят, это не первое аналогичное сообщение из-за океана.

Варя взяла листок, стала читать бумагу, напечатанную исключительно капслоком, заглавными буквами:

СЕКРЕТНО

ЭКЗ № 2

ШИФРТЕЛЕГРАММА № 05/109

ВАШИНГТОН 434 13.05.2024 06:45

ТОВ. БОРИСОВУ

ОБ АКТИВИЗАЦИИ СПЕЦСЛУЖБ США В НАПРАВЛЕНИИ АНОМАЛЬНЫХ ЯВЛЕНИЙ

ПОСТУПАЮЩИЕ ИЗ НЕСКОЛЬКИХ ИСТОЧНИКОВ ДАННЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ, ЧТО ФБР, АНБ, ЦРУ, РУМО, А ТАКЖЕ ДРУГИЕ КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ И РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ США АКТИВИЗИРОВАЛИ РАБОТУ ПО ВЫЯВЛЕНИЮ АНОМАЛЬНЫХ ЯВЛЕНИЙ. ЕСТЬ СВЕДЕНИЯ, ЧТО С ИХ СТОРОНЫ НАЧАЛАСЬ ОХОТА ЗА НЕКИМ ЧЕЛОВЕКОМ, ГРУППОЙ ЛЮДЕЙ ИЛИ СТРУКТУРОЙ, КОТОРЫЙ/КОТОРЫЕ ОБЛАДАЮТ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫМИ СПОСОБНОСТЯМИ. В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ИМЕЮТСЯ ДАННЫЕ, ЧТО НИКОМУ В США В ТОЧНОСТИ НЕ ИЗВЕСТНО, ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЮТ СОБОЙ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК/ГРУППА/СТРУКТУРА, КАКОВА ПРИРОДА ЕГО/ИХ ВОЗНИКНОВЕНИЯ, КАКИМИ ЯВЛЯЮТСЯ ЕГО/ИХ ЦЕЛИ И КАКИЕ УГРОЗЫ ОН/ОНИ ТАЯТ.

В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ В АМЕРИКАНСКОМ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОМ И КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОМ СООБЩЕСТВЕ ВОЗОБЛАДАЛА ВЕРСИЯ, ЧТО ЭТО ПРЕДСТАВИТЕЛИ ИНОПЛАНЕТНОГО РАЗУМА, КОТОРЫЕ ПОД ЛИЧИНОЙ ЛЮДЕЙ ВЕДУТ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ДЛЯ ПОСЛЕДУЮЩЕЙ КОЛОНИЗАЦИИ ЗЕМЛИ. НЕ ИСКЛЮЧАЕТСЯ ТАКЖЕ ВАРИАНТ, ЧТО УПОМЯНУТЫЙ/ЫЕ ОБЪЕКТ/ОБЪЕКТЫ ЯВЛЯЮТСЯ ПОРОЖДЕНИЕМ МИСТИЧЕСКИХ, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СИЛ.

НР 383 РЕЗИДЕНТ КВР КЕНТАВР 12.05.2024 13.35

– Сильное сообщение, – прокомментировала, отложив бумагу, Кононова.

– Понимаешь, Варя? – молвил Петренко. – Раз у них такое появилось, раз американе нечто такое ищут – значит, подобное, скорей всего, возникло и у нас. Как иначе? Всегда все происходило симметрично с главным противником. Помнишь, Посещение номер один, в тысяча девятьсот пятьдесят первом году? А потом следующее, в шестьдесят втором, во время Карибского кризиса? Чуть не в один день тогда гости появились и у нас, и у американов. Есть основания думать, что и нынче они действуют аналогично прошлым посещениям – то есть одновременно появляются и у штатников, и у нас.

– Но сейчас, – прокомментировала Варя, – в отличие от пятидесятых-шестидесятых годов, пришельцы, наверное, кроме России, и в Китай должны наведаться, и в Европу. А может, и в Индию тоже. Мир ведь из тогдашнего двухполярного явно превратился в мультиполярный.

– Я задавал этот вопрос коллегам из Ясенева, из Комитета по внешней разведке. Они мне ответствовали, что данными из Китая, Индии или из Европы пока не располагают.

– А не дезинформация ли это? – Кононова кивнула на шифровку.

– Что ты имеешь в виду? Что наши заокеанские партнеры перевербовали резидента под кодовым именем Кентавр и потому он стал гнать нам дезу?

– Нет, я предполагаю, а вдруг американе, – когда-то Данилов рассказал ей, что первые советские ракетчики, включая Королева, называли жителей США именно «американами», получалось забавно, но уважительно, вроде «марсиан». И Варя, и Петренко переняли это словечко, – американе специально распускают эти слухи ради того, чтобы мы стали искать в темной комнате черного кота – а его при этом там и нет? Отвлекали силы и средства в поисках того, что в реальности не существует?

– Говорят же тебе, это не первое подобное сообщение. И по другим каналам аналогичная инфа из США проходила. А потом, люди из комитета внешней разведки – серьезные товарищи. Они, что называется, за базар отвечают.

– И вы, то есть комиссия, тоже начали работу в этом направлении?

– Она именно нам и поручена, Варюша. В соответствии с задачами нашей организации.

– Вот как! Рада за вас. Давайте, действуйте. Но при чем тут я, товарищ полковник?

– А при том, что это ведь твоя тема. Как мы с тобой в яранской тундре с чужими бились, помнишь?

– Такое забудешь!

– Поэтому, конечно, тебя не хватает… – выговорил-таки полковник слова, которые были ей очень по сердцу. – Но если я предложу тебе вернуться на службу – временно, для выполнения задания, – ты ведь не согласишься?

– Не соглашусь, товарищ полковник. У меня сыну только годик исполнился. И никого в помощниках: ни бабушек, ни нянек. Один Данилов, но он сидеть круглые сутки с ребенком не может, спасибо, раз в неделю меня, как сегодня, отпускает. Ему надо деньги зарабатывать, семейку нашу кормить. Пенсии моей, хоть и военной, на нас троих явно не хватит. Так что при всем моем уважении и любви к вам: нет и нет.

– М-м-м, жалко, конечно. Но ты ведь сможешь поработать над этой темой факультативно? Присмотреться? Пошерстить Интернет? Соцсети?

– А что мы ищем? Более подробно можно?

– Сожалею, но у меня никакой дополнительной информации, кроме данной шифровки, пока не имеется. Я, знаешь, на интуицию твою очень рассчитываю. – Петренко сделал паузу и добавил: – И на Данилова.

– На Алешу? – округлила глаза Кононова. – Шифровку вы мне показали секретную, КОМКОН – организация секретная, тема вышеизложенная – секретная. Что же я Данилову могу сказать?

– Скажи в этаком, округленном виде. Он ведь тебя спросит, зачем ты мне сегодня вдруг понадобилась? Вот и поведай супругу – безо всяких ссылок на коллег из Ясенева, конечно. Пусть Данилов тоже присматривается к окружающим. У него-то самого экстраординарные способности, в отличие от нас всех, имеются.

– Н-да, Сергей Александрович, задание точно в стиле комиссии. «Ступай туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». – «А деньги?» – «А денег нет, но вы держитесь»

– А что ты хочешь? Мы с тобой в таком режиме двадцать лет совместно проработали. Давай я тебя познакомлю с сотрудниками, которые официально эту тему начали вести.

Когда Варя вернулась домой, в их квартиру почти что в центре столицы, на Краснопролетарской, Данилов встретил ее с крайне загадочным выражением лица. Она даже забеспокоилась: что случилось? Однако выглядел Алеша скорее радостным. Да и Сеня смотрелся здоровеньким и довольным. Он стоял в кроватке, держался за барьер и качался на крепеньких ножонках. Когда увидел Варю, радостно заорал: «Ма! Ма! Ма!» – и так до бесконечности – и протянул к ней ручонки.

«Боже мой, – екнуло у нее, – и я почти всю жизнь отказывалась от этого счастья! Дотянула чуть не до сорока лет! И ради чего? Ради какой-то работы!»

Она взяла сына на ручки, потаскала по комнате, потискала. Он тоже обнимал ее, сжимал за голову, восхитительно пах молочным своим детством. Подошел Алеша, обнял одновременно и ее, и малыша. И опять от этих объятий, когда они втроем оказались все вместе, Варя почувствовала новый прилив нежности и любви – к ним обоим. Хотелось всю жизнь простоять вот так с ними, со своими любимыми мальчиками, в объятиях и ничего больше не делать – тем более не имелось никакого желания выполнять задания Петренко.

Данилов спросил малыша: «А ко мне пойдешь?»

Тот охотно переменил дислокацию и перебрался на ручки к отцу. Алеша осторожно опустил младенца и поставил ножками на пол.

Стоять парень научился давно, но для того, чтобы хранить равновесие, ему все время требовалось держаться – в последнее время хотя бы за один палец взрослого.

– Отойди-ка на три шага, дорогая! – скомандовал супруг. Она выполнила пожелание: предчувствовала, к чему дело идет. – Помани его!

– Сенечка, иди ко мне, – ласково позвала Варя.

И, о чудо, малыш оторвался от руки мужа и сделал сам – первые! самостоятельные! – шаги в ее направлении! Ему как раз хватило шести шажков, и он стал заваливаться, но она подхватила сыночка в свои объятия, подняла, обняла, воскликнула: «Ой, какой же ты молодец!» – и зацеловала, затормошила.

– А?! – гордо воскликнул Данилов, будто бы это именно он, лично за сегодняшний день, пока ее не было рядом, научил сына ходить. – Каковы мы?

– Да, Лешка, поздравляю! Давай снимем видео – самые первые шаги? На память?

– Слушай, ну ты прям как блогерша какая! Начнем еще в соцсети куда-нибудь нашего ребеночка выставлять!.. Да снимем мы его со временем, снимем, никуда не денемся… Давай лучше отметим достижение сына. Есть хочу не могу. Я, пока Сенька почивал, пасту сварганил с лососем. И бутылочку новозеландского шардоне поставил охладиться.

– Яжемать, забыл? Кормящая! – напомнила Варя. – Какое там новозеландское.

– Сеня не все молочко выпил, что ты утром сцедила. И прикорм добавим, до утра хватит ему.

– Ах ты змей-искуситель!

Слава богу, характер у их сыночка оказался по жизни покладистый, натура нескандальная, позитивная. По ночам он, особенно в последнее время, как месяцев восемь исполнилось, обычно спал. За всю ночь только один раз, от силы два требовалось встать, покормить, успокоить, найти потерянную соску.

Поэтому, уложив малыша, поставили «радионяню», уселись на кухне. Данилов за что ни брался – все у него хорошо получалось. В этот раз и угощение удалось – паста с лососем под сливочном соусом, и вино он правильное выбрал: очень летнее, под теплый воздух, который струился из полураспахнутого окна.

«Вот ведь судьба, – думалось Варе, – могла я вообразить, что когдатошний объект разработки станет самым близким для меня человеком? Тут и Данилов, конечно, свою роль сыграл – преследовал меня по-настоящему, да и способности свои экстрасенсорные наверняка проявил, чтобы покорить, – хотя напрочь это отрицает. Но вот мы не просто живем вместе, а подлинные теперь муж и жена перед богом и официальными органами».

Она вспомнила, как полтора года назад, когда сказала под Новый год Алеше, что беременна, он немедленно предложил: расписываться в загсе и венчаться в церкви. «И давай не затягивать, – настоял тогда, – пока твое интересное положение окружающим не очевидно и Великий пост не начался».

Обвенчались и расписались в конце февраля прошлого года, шаферами были полковник Петренко и Сименс, а с ее стороны – давняя подруга Верочка Погодина и бывшая однокурсница Наташа.

Одно только сделали не по правилам: она не стала фамилию менять. Возможно, Данилову это оказалось неприятно, но он ее поддержал: «В память о твоем отце, генерале и докторе наук. Великий был человек».

Варю совсем не тошнило, и была она на венчании очень красивой. Так жаль, что не могут ее увидеть и порадоваться ни мама, ни папа – тридцать лет, как спят в земле сырой.

А в июне она родила. Алеша все время был с нею рядом, и при родах она впервые согласилась, чтобы он на нее воздействовал, поэтому всю ее боль он старался брать на себя. Она видела, как ему самому тяжело и нездорово, лицо его посерело, на лбу пот выступил, он крепко сжимал и кусал губы – зато она особых страданий не испытывала, и ребеночек выскочил быстро и почти безболезненно – а Данилов (усмешливо подумалось ей) стал первым мужчиной, который почувствовал, что такое рожать. И за это она тоже была ему благодарна.

Малыша, мальчика, хотелось назвать в честь своего отца Игорем – но Данилов отговорил: «Папа твой, конечно, был человеком великим, но погиб трагически и в относительно молодом возрасте – зачем ребеночку такой ментальный груз?» О том, чтобы назвать в честь даниловского папаши, и речи не шло – был тот человеком странным, неоднозначным, да и умер тоже далеко не стариком.

Алеша предложил наименовать сыночка Арсением – она согласилась.

– Для чего тебя Петренко вызывал? – вырвал ее из приятных воспоминаний Данилов.

– Окажемся на открытом воздухе, расскажу, – ответила она.

– Ох уж эта шпиономания, – пробурчал он, – неужели думаешь, что нас с тобой до сих пор слушают?

– Конечно, – убежденно проговорила она.

Из-за стола они переместились в спальню.

С Даниловым ей всегда была хорошо – ну, если быть честной, почти всегда. Он уверял и клялся, что никаких своих сверхъестественных способностей к этому не прикладывал, мыслей не читал, желаний не предугадывал – когда бывал с ней, возводил типа вокруг себя невидимый, но непроницаемый стакан. Кто знает: может, правда – Алеша вообще был болезненно честным человеком. А может, и врал. Или, точнее, привирал немного.

После родов она еще больше раскрылась. Сильнее чувства стали. И когда Алеша в постели до сердца доставал, вцеплялась в него и шептала – вот только кричать теперь во все горло боялась: а вдруг Сенечку разбудим.

Потом они оба заснули, обнявшись.

Ночью Варя пару раз вставала к малышу. А под утро сны у обоих стали перемежаться с явью, и думы и заботы дня вдруг спутывались с ночными видениями, и от этого становились вдруг яснее, отчетливее, но и мягче, успокоительней.

Все последнее время, с того момента под Новый год, когда Варя объявила, что беременна, Данилов не переставал в глубине души думать и переживать о малыше. Поводы имелись, и не только естественная тревога отца за своего сына. Варя, согласно ужасному жаргончику отечественных врачей, являлась старородящей – а значит, риски, связанные с беременностью, повышались. И помочь ей, выручить в случае беды он, несмотря на все свои способности, никак не мог.

Но главное, что его беспокоило, – как раз они, его таланты. Ведь он, Данилов, явно выделялся из обычного человечьего ряда. Был необыкновенным, особенным. Да, он в итоге сумел приручить свой дар и благодаря тому смог хорошо зарабатывать и пользоваться уважением окружающих. Но какие испытания и мучения ему пришлось преодолеть, когда этот дар только просыпался! Как тяжело было! Настоящее счастье, что ему в конце концов удалось направить свои умения в конструктивное, полезное русло! Сколько людей с аналогичными способностями попросту гибли: спивались, оказывались в психушках или на дне жизни! Нет, совсем он не хотел, чтобы его сыночек, его Сенечка унаследовал от него таланты и связанные с ними тяготы. Как ему мечталось, чтобы он оказался самым обыкновенным ребенком! С каким вниманием он всматривался в него: не проявится ли нечто, свидетельствующее о будущих сверхспособностях!

Нет, пока, слава богу, ничего не проявлялось. Сын рос обычным крохой. Однако тревога не отпускала. Она прорывалась и днем, когда Данилов возвращался с работы и с беспокойством вглядывался в личико сына. Врывалась в подсознание ночью, когда малыш в его снах вдруг начинал угадывать в колоде закрытые карты или решать тригонометрические уравнения – и это становилось для него, для отца, мучительной тяготой. Он на мгновение просыпался, произносил, как мантру, короткую молитву – и снова засыпал, и видел сны о другом; однако подспудное волнение все равно длилось.

Рядом, разметавшись большим обнаженным телом, спала Варя. Ее сон под утро тоже был неглубок, она прислушивалась к сопению (через «радионяню») малыша. А еще невольно ей вспоминалось, как вчера в штаб-квартире КОМКОНа Петренко вызвал, чтобы познакомить с ней, двух новых офицеров – они поступили на службу в комиссию после ее увольнения, и она их никогда раньше не видывала.

Оба прибыли в кабинет Петренко – в гражданском, как водится. Первый – капитан Вежнев, Антон. Лет тридцати пяти и, боже, какой красивый! Лицо как у Петренко, словно из фильма о римских гладиаторах, – только полковник роста совсем невысокого и, что там говорить, немолодой, а этот высоченный, с голубыми глазами, длинными ресницами. И с атлетической фигурой, которую не скрывало легкомысленное поло. Он при знакомстве задержал Варину руку в своей и осмотрел ее откровенно раздевающим взглядом. От подобного мужского внимания она за последние два года после увольнения совершенно отвыкла – все с Даниловым да с Даниловым.

Алеша, конечно, очень хороший: умный, добрый, амбициозный, заботливый – но красота не самая сильная его сторона. Вдобавок скажем прямо: каждая девушка, и Варя тоже, нуждается в подобном неприкрытом восхищении эдакого полубога. И она в тот момент как-то сразу почувствовала себя в большей степени женщиной, чем минуту назад: осознала, как она хороша в своем открытом сарафане с мощными плечами и руками и прочими богатствами, способными ослепить любого мужчину.

Ничего, разумеется, в петренковском начальственном кабинете, кроме этих первых взглядов, не последовало. Просто сухой и скупой разговор о деле. Обменялись номерами телефонов. Договорились держать связь. Разве что на прощание капитан Вежнев опять дольше обычного задержал ее руку в своей ладони. И она в ответ не стала демонстрировать при пожатии собственную силушку бывшей чемпионки Москвы по гребле и мастера спорта, притворилась мягкой и робкой девочкой.

Но, кроме красавчика, в кабинет к полковнику был вызван другой офицер комиссии – старший лейтенант Любовь Андриянова. Девушка оказалась одета, в противовес Варе и Вежневу, в летний, льняной, но строгий деловой костюм. Лет тридцати, маленькая, черненькая, хорошенькая. Она тоже, как капитан, схватывала все на лету, и в какой-то момент Кононова ощутила дикий укол ревности: «Вот, я ушла со службы, однако свято место пусто не бывает, и теперь эта фря крутится рядом с Петренко и красавцем Вежневым и решает важные вопросы государственного значения, секретные расследования ведет. А я выброшена из большой жизни, поставлена на каждодневное обслуживание ребеночка и мужа».

Сейчас, в полусне, у Вари снова повторялся эпизод знакомства с Вежневым. Она любила Данилова и никогда за двенадцать лет, что они прожили вместе, даже в мыслях не изменяла ему – но над снами мы не вольны, да и видение ей демонстрировали самое что ни на есть целомудренное: капитан снова глядит на нее глубоким взглядом и задерживает свою руку в ее.

А потом, как всегда рано, проснулся Сенечка, началась возня: менять подгузник, кормить, поить. Засобирался на работу Данилов. Очарование сна было быстро утеряно, да и верила Варя: увиделись они с капитаном первый и последний раз.

Найти новых чужих (или иных, или странных) – замечательная идея. Только как она сможет Петренко в этом помочь? У нее кругозор и оперативный простор ограничены единственным окошком в мир: компьютером и Интернетом.

А даже если она отыщет хоть что-нибудь – будет докладывать лично Петренко. Капитан-красавец с опытом службы в КОМКОНе полтора года – явно не тот уровень, чтоб она с ним советовалась, да простят ее боги за высокомерие.

Алеша уехал на работу, в свой офис, где вел каждодневный прием. Он начинал поздно: в одиннадцать, в двенадцать – в зависимости от того, кто из пациентов сумел убедить девочек на ресепшене, ведающих записью, что его, клиента, случай требует немедленной консультации у экстрасенса.

А Варю поглотила рутина: опять покормить Сеньку и отправиться с ним гулять.

Жили они почти что в центре Москвы, недалеко от Садового – поэтому мест для прогулок имелось немного. Двор их огромного восьмиподъездного, двенадцатиэтажного дома был, правда, зеленым, и небольшой садик в нем имелся. Порой гуляли там. Но чаще отправлялись с Сенечкой в Делегатский парк. Вот и сейчас Варя снарядила прогулочную коляску, и пошли.

Они не раз обсуждали с Даниловым, что пребывание в городе неполезно для малыша. Но какие оставались варианты? Дача ее родителей? Да, там огромный зеленый участок и кругом леса, только с удобствами негусто, выкупать малыша – проблема. Да и не сможет Данилов по вечерам к ним из города приезжать, а потом каждое утро на работу в пробках по Щелковскому шоссе тащиться. А без него ей там будет и тяжело, и скучно, и страшно.

Рассматривали другой вариант: снять коттедж с удобствами. Но этим, как оказалось, надо было озабочиваться в конце зимы, в начале весны – к лету, когда они спохватились, все пристойные варианты оказались разобраны. Вот лопухи!

Вот потому-то пока приходилось в Делегатском парке прогуливаться, дышать пыльной листвой.

Пока шли от дома к парку, Сеня поспал.

А не успели прийти – явление: прямо перед Варей возник капитан Вежнев из вчерашней встречи в КОМКОНе (и сегодняшнего утреннего сна). Улыбается во все тридцать два великолепных белоснежных зуба и делает жест, словно обнять ее хочет.

– Здравствуйте, Варвара Игоревна! Как я рад вас видеть!

А она не слишком-то подготовлена к подобной (да и к любой!) встрече: не накрашена, сарафан самый простецкий, чуть ли не домашний, на ногах босоножки, под ними сильно поиздержавшийся педикюр. Поэтому Кононова легкий тон нового знакомца не поддержала, нахмурилась:

– Как вы здесь оказались?

– Да вот, решил прогуляться по парку. Удивительная встреча, не правда ли?

– Слушайте, в Москве зарегистрировано тринадцать миллионов постоянного населения, не считая приезжих. Не надо делать вид, что вы со мной тут встретились случайно.

– От вас ничего не скроешь! Подлинный глаз-алмаз! – Он поднял обе руки, как бы сдаваясь. – Да, признаюсь: узнал по внутренней базе ваш адрес, сообразил, что вы как раз пойдете со своим замечательным малышом гулять. Очень хотел увидеться, поговорить. Вы на меня чрезвычайно сильное впечатление произвели вчера, Варвара Игоревна. Может, посидим где-нибудь, выпьем кофе?

– Я с ребенком. Гуляю. Вы не видите?

– Может, дома у вас?

– Ваше нахальство становится просто смешным.

– Тогда разрешите составить компанию? Пройтись рядом?

В процессе разговора он прямо-таки пожирал ее глазами – неужто соблазнить, дурачок, хочет?

Хотя столь очевидное мужское внимание, от которого она успела за время декрета отвыкнуть, было, что говорить, приятным.

– Откровенно говоря, я по делу. – Капитан поскучнел и зашагал бок о бок. – Хочу заручиться вашей поддержкой. Вы ведь, Варвара Игоревна, долго в КОМКОНе прослужили, да и по званию выше меня, хоть и в отставке. Я к чему? Эта история, куда нас всех троих, и вас, и меня, и старлея Андриянову тоже, Петренко ввергнул, представляется мне совершенно бесперспективной. Как мы будем искать неизвестно кого неизвестно где? Мало ли что американцы себе навоображали! Они нам что, указ? Почему мы по их наводке должны время и силы терять? Короче, скажу вам, Варя…

«Ого, вот я стала просто Варей, без отчества, такими темпами он к концу разговора на “ты” перейдет».

– …скажу вам, Варя, что я совершенно не собираюсь надрываться на этой теме. Не то чтобы саботировать стану, но и гореть энтузиазмом тоже не буду. И поэтому прошу вашего понимания в данном вопросе.

Кононова пожала плечами. Покойный отец-генерал с самого детства наставлял ее: «Не надо выдавать лишнюю информацию». Потом примерно ту же максиму внушал Петренко. Поэтому она не стала говорить, что ей тоже кажется задание, порученное Вежневу и Андрияновой, странным и бесперспективным. И она, конечно, будет настороже, но вот куда бежать и что делать – представления не имеет.

А тут и Сенечка проснулся. Варя остановилась, наклонилась к нему. Но сыночек не стал выказывать никаких недовольств по поводу того, что сидит пристегнутый, аки космонавт, в своей прогулочной коляске, не просился ни ножками погулять, ни, наоборот, на ручки.

Вошли в парк и остановились в виду длинного, расписанного деревьями бетонного забора и антивандального туалета. На дорожках никого не было, и Кононова разговаривала с Вежневым лицом к лицу. Сенечка тоже во все глаза рассматривал незнакомого высоченного дядю, не капризничал.

В ответ на предложение красавца о «понимании» она высказалась так:

– Смешно, что вам, Антон, понадобилось мое одобрение. Я никто, отставник, зачем вы меня в эту историю впутываете? Я-то вам чем помочь могу – в любом случае, будете вы жилы рвать или нет?

– Вы на меня очень сильное впечатление вчера произвели. Мне всегда такие, как вы, женщины нравились. Красивые, сильные, уверенные в себе, самодостаточные. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет – это ведь про вас. Поэтому я любыми путями пытаюсь продолжить общение.

– Хватит, Антон! – выкрикнула она. – Вот эту тему давайте оставим. Я замужем, и я счастлива. Поэтому не желаю слышать больше ваших подкатов.

Он горестно вздохнул.

– Разрешите тогда безмолвно вами восхищаться. И у меня имеется предложение: давайте все-таки встретимся. Нет-нет, я не настаиваю на тет-а-тет с вами. Давайте соберемся: вы, я, ваш муж и старлей Люба. Поговорим о том о сем. Познакомимся поближе. В караоке, к примеру, сходим вчетвером?

– Для нас с мужем это совершенно неприемлемо. У нас, как видите, ребенок, – она кивнула на колясочку, – оставить его не с кем.

– Хорошо, мы тогда с Любой Андрияновой к вам домой заявимся. Вы не волнуйтесь, всю еду и выпивку принесем с собой. И посуду за собой помоем.

– Какое-то настораживающее желание с вашей стороны у меня дома оказаться.

– Конечно! Я ведь знаю от Петренко: у вас прекрасная квартира в элитном тихом центре, от отца-генерала – доктора наук досталась. Интересно ж посмотреть, как советские руководители в былые времена жили.

– Ладно, созвонимся как-нибудь.

– Нет, нет. В эту субботу мы с Любой – у вас.

Варю и напор его ошеломил, и мужское постороннее внимание показалось лестным, и вечеринок они много лет не закатывали. Поэтому она, вместо того чтобы резко отсечь наглеца (как умела), пробормотала:

– Я спрошу у мужа, какие у него дела в субботу. Он по выходным у меня работает обычно.

– Для вас, я уверяю, не будет никаких хлопот! Мы все принесем с собой. Умоляю вас.

Он протянул руку:

– До свидания, Варя. Я очень, очень рад, что вы выслушали меня. Я позвоню вам завтра в это же время, мы обсудим детали.

Вежнев поклонился, развернулся и пошел к выходу из парка.

И тут сразу захныкал, закапризничал Сенечка. Она взяла его на ручки – но нет, он просился гулять своими ногами. Варя протянула ему руку, он уцепился за палец и потопал.

Вежнев и его визит произвели странное, мутное впечатление – будто встречаешься с каким-то мошенником или делягой. Если б не изначальное знакомство в недрах КОМКОНа, она б его и слушать не стала. Но при этом капитан обладал даром убеждения – вероятно, специально готовился по жизни входить в доверие, немудрено для сотрудника спецслужбы. Пятнадцать минут назад она и помыслить не могла, что будет принимать у себя дома сослуживцев, – а теперь ей вдруг показалось это разумным, приятным и правильным.

«Заодно Данилова попрошу, пусть он при встрече гостей наших при помощи своих способностей прокачает».

Даром экстрасенса в частной жизни муж старался не пользоваться – говорил, неэтично. Но иногда, по просьбам Вари, уступал. И мог распознать, что за намерения у человека: злые, добрые, – да и прочие детали из сознания контрагента незаметно вытащить.

Сеня деятельно перебирал ножонками, устремляясь к пасущимся на траве голубям. Когда подошел ближе, жирные птички важно вспорхнули, пересели на другое место. Он не стал хныкать, а все равно потащился к ним. «Упорный товарищ растет, – подумалось ей, – в меня, да и в Алешу».

Алексей Данилов

У мужа Вари этот день явно не задался.

В офис, где он принимал клиентов/пациентов, Данилов обычно ездил на метро. Путь недальний, а единственное положенное ему место на парковке во дворе офиса Алексей уступил под нужды страждущих: тот, кто прибывал к нему на машине, мог на время приема припарковаться там. Затем его сменял следующий.

Ехать до работы Данилову было четыре остановки на метро, от «Менделеевской» до «Полянки», и там пешком по переулкам. В полчаса – сорок минут он обычно укладывался. По пути в вагоне и на эскалаторах изучал в телефоне, кто в этот день пожалует, – секретарша первичную инфу собирала. А если у человека не первый визит, а повторный, проглядывал свои заметки, с чем приходил(а) страдалец раньше.

Начинал прием он обычно в двенадцать, поэтому, когда ехал, в метро аншлага не было. Вот и в этот раз уселся на местечко у двери – сидя читать удобнее. Но буквально сразу над ним нависла девица: подкачанные губы, презрительный взгляд из-под длинных ресниц; в руках – одновременно! – сумка дамская, полиэтиленовый пакет с какой-то едой, плюс телефон, плюс прозрачный стакан со светло-коричневым напитком – видать, холодным кофе. И при всей этой поклаже юная особа каким-то образом длинными острыми синими ногтями что-то печатала в телефоне и время от времени засасывала из стакана свой напиток. Емкость с жидкостью угрожающе кренилась в руке девахи. Данилов быстро понял, распознал своим внутренним зрением: быть беде, – поэтому стал приподниматься, уступая, от греха, девушке место.

– Садитесь, пожалуйста.

Но оказалось поздно. Поезд вдруг дернулся, и стакан из рук девицы полетел прямиком на брюки и пиджак Алексея.

– О боги! – воскликнул он. Черта он в устной речи никогда не поминал, матерных слов не использовал: знал, что тяжелая, темная энергия, содержащаяся в этих односложных, древних заклинаниях, самым разрушительным образом воздействует не только на тех, кого обругивают, но и на самого ругателя.

На его светло-голубом костюме, любимом летнем льняном, расплылись отвратительные пятна: и на пиджаке, и на брюках.

Стакан, крышка, соломинка разлетелись по вагону. По полу потекла мутная жидкость.

– Ой, простите! – прощебетала девчонка легким тоном, словно чуть толкнула его или на ногу наступила.

– Не «простите», – сказал вставший в полный рост Данилов, – а вы должны оплатить химчистку костюма.

Девица надменно улыбнулась. Полупустой вагон с интересом наблюдал за начинающейся сварой.

– С какого перепуга? – заносчиво молвила фря и проплыла к выходу – поезд как раз тормозил на «Чеховской».

Данилов устремился за ней. Он не любил применять в личных целях собственные таланты, однако полагал при этом, что наглость непременно надо наказывать.

Девчонка выпрыгнула на платформу.

– Стойте, – отдал он ей приказание. – Послушайте меня.

Девица выполнила команду: остановилась и развернулась к нему. Они оказались у по-модерновому изогнутой колонны лицом к лицу.

– Вы должны, – еще раз повторил Алексей, но в этот раз внушительно, – оплатить химчистку костюма, который испортили.

– Ой, а у меня нет наличных, – покорно пробормотала собеседница. Контакт произошел, она оказалась в его власти.

– Я приму от вас перевод.

– Скажите, пожалуйста, ваш телефон?

Девочка слушалась его. Это требовало сильнейшей концентрации и напряжения воли, и Данилов на мгновение подумал, что напрасно этим занимается, растрачивает себя по пустякам, неужто у него не хватило бы денег оплатить химчистку? Но очень уж нагло девица бросила ему в лицо на предложение о компенсации: «С какого перепуга?» Захотелось проучить мерзавку, пусть знает, что за любые оплошности (и тем более собственную бессовестность) приходится платить.

Он продиктовал свой номер, а она открыла приложение банка на телефоне и послушно перевела пять тысяч. Данилов даже заметил – не заглядывая в экран, а внутренним зрением, – что деньги у нахалки оказались далеко не последними, на разных счетах у нее числилось три с половиной миллиона.

– Больше так не делайте, – проговорил он, отпуская ее.

Девица облегченно упорхнула.

В офисе у Данилова имелись и пара запасных рубашек, и костюм – не беда, что не летний, а осенне-зимний, твидовый. К вечеру вроде обещают похолодание, а дамочки, записанные к нему на прием, как-нибудь переживут нарушение дресс-кода. На брюках и пиджаке расплывались мокрые пятна – неудобно, конечно, но что делать, надо ехать. Не отменять же прием – он старался быть пунктуальным и назначенные визиты переносил лишь в особенных случаях.

Подошел поезд. Данилов, размышляя о своем, сел в него. В вагоне оказалось совсем мало народу. В репродукторе проговорили что-то неразборчивое – не механическим, заранее записанным голосом, а машинист пробурчал, но Алексей не расслышал, что именно. И вдруг вагон дернулся и поехал в другую сторону.

Ожидая, что поезд отправится направо, Данилов чуть не упал, когда состав тронулся в противоположном направлении.

Серьезно? Он ошибся? В забытьи перешел через платформу?

Обратное направление движения ничуть не удивило остальных пассажиров. Практически все увлеченно утыкались в свои мобильники, и только один, по виду волосатый студент, читал книжку. К нему Алексей и обратился: «А какая следующая остановка?» Тот оторвался от чтения, обвел вагон замутненным взором, сфокусировался на спрашивающем и молвил: «Кажется, “Цветной бульвар”».

И впрямь – через пару минут состав как ни в чем не бывало затормозил на «Цветном бульваре» – той станции, которая, поясним мы для не москвичей (и для тех, кто не ездит в метро), шла следующей за «Чеховской», но не в том направлении, куда стремился Данилов, а как раз в противном.

Он немедленно вышел из странного поезда. Вагоны постояли-постояли на станции, а затем дернулись и отправились опять-таки назад – к «Менделеевской»! Туда, откуда только что прибыли!

Данилов постоял на платформе, скорее обескураженный, чем взволнованный. Ему было интересно, что будет дальше.

И вот, как положено в столичном метро вне часа пика, минуты через три с небольшим раздались гул и грохот нового состава. И он приближался в правильном направлении: от «Менделеевской» в сторону «Чеховской»!

Данилов глянул на часы: он опаздывал к первому приему, а ведь надо успеть переодеться. На такси по московским пробкам наверняка задержишься еще сильнее. Поэтому молодой человек не стал рефлексировать, а шагнул во вновь прибывший вагон – тем более вместе с ним обыденно-буднично входили другие пассажиры.

Никаких объявлений по внутренней радиотрансляции не последовало, но поезд преспокойненько отправился туда, куда ему было положено, – к «Чеховской». А Данилов огляделся и вдруг увидел, что спутники его – те же самые, с кем он недавно прибыл от «Чеховской» и которые только что благополучно умчались в противоположном направлении! Те семь-десять человек разного пола и возраста, кто по-прежнему не отрывался от телефонов, и тот самый парень с длинными волосами и серьгой в ухе, читавший книгу.

Алексей снова подошел к нему и спросил: «А какая следующая станция?» Тот с прежним ошарашенным видом опять оторвался от повествования (Данилов заметил, что читал тот лекции Лотмана), покрутил головой и молвил: «Чеховская».

– А ты сам до какой едешь-то?

– До «Боровицкой».

– И ничего тут, в поезде, странного не замечал?

– А должен был?

– Он сначала в одну сторону ехал, потом в противоположную, а сейчас снова в правильную.

Студент глянул на вопрошающего, как на маньяка. Тем более грязные пятна расплываются у дядьки на пиджаке и брюках.

– Вы уверены? Тогда это первый случай в истории московского метро. Надо занести в анналы.

Остальные пассажиры тоже не выказывали ни малейшего удивления из-за странного поведения состава. Сосед длинноволосого оторвался от телефона и стал с улыбкой прислушиваться к разговору с выражением: как много в большом городе странных людей! Данилов понял, что он и впрямь производит впечатление чудаковатого, если не ненормального: костюм с мокрыми пятнами, задает необычные вопросы.

Но все равно вопросил, теперь второго спутника – того, кто прислушивался:

– А вы не заметили? Ведь этот состав сначала шел к «Менделеевской», а потом поменял направление и отправился к центру!

Но тот только с улыбкой развел руками.

Да состав и не чудил больше. Для начала, как положено, прибыл на «Чеховскую». Потом снова поехал в правильном направлении и спустя пару минут оказался на «Боровицкой» (студент, как и обещал, вышел, сунув книгу в свой холщовый шопер). И наконец – «Полянка», станция назначения для Данилова.

Он вышел из поезда. И все время, пока поднимался на поверхность и шагал до офиса, думал: что это было? Девчонка, разлившая на него холодный кофе? Поезд метро, ездящий туда-сюда?

Связаны ли эти два события между собой? А значит, связаны ли с ним, Даниловым?

И если да и оба этих случая предназначены для него, то что это было? Послание? Предупреждение? Или просто случайная флуктуация, игра неземных, неведомых сил, коей он нечаянно стал свидетелем?

Глава 2

Соль и сахар

О том, что с ним случилось в тот день, Данилов рассказал Варе очень дозированно.

Она, конечно, заметила, что он пришел не в той одежде, поэтому пришлось поведать, как на него в метро вылили кофе. Но он не стал распространяться, что вытребовал у неряхи-нахалки денег на химчистку, – почему-то стыдно стало, что разменял свои сверхспособности на банальное сведение счетов. В обеденный перерыв он эти средства перечислил в первый попавшийся приют для животных.

Не обмолвился и о поездах, что ходили в разные стороны по серой ветке, – зачем говорить о том, что не имеет (пока) внятного объяснения, только зря беспокоить.

В свою очередь, Кононова инфу о том, как провела день, тоже донесла до мужа не в полном объеме. Она, что естественно, промолчала о любовных поползновениях Вежнева – равно как и о том, над какой темой поручил им совместно трудиться Петренко. Но вот о том, что красавчик-капитан подкараулил ее в Делегатском парке и стал набиваться в гости, да со своей коллегой Любой Андрияновой, – поведала.

Она думала, что супруг нахмурится или даже разозлится, но он, наоборот, легко проговорил:

– О, прекрасно! Пусть приходят! Самое время нам начинать социализироваться. Ребенку второй год пошел. А то нигде не бываем, ни с кем не встречаемся.

Может, столь благостная реакция Алеши объяснялась тем, что разговор они вели в постели, нагие, и голова Вари с растрепавшимися волосами лежала на плече мужа.

– Не знаю, – с сомнением протянула Кононова, – мутный он какой-то, этот Вежнев. Непонятно, чего хочет.

– Ты же знаешь эту известную максиму, – легко проговорил Данилов, – ее то ли Черчиллю приписывают, то ли Конфуцию: «Друзей надо держать к себе близко, а врагов – еще ближе». Посмотрим в домашней обстановке, что этот Вежнев за человек. Да и Люба тоже.

– О, правильно, – пробросила Варя: будто это он придумал, а не она его к решению подвела, – заодно прозондируешь их своими сверхспособностями, что они за люди.

– Ох, Варя! – нахмурился он. – Ты же знаешь, не люблю я этого делать. Неэтично влезать в чужую голову без согласия реципиента.

Но чего только не пообещает муж, лежа в постели с любимой женой! И она стала целовать его в плечо, в грудь, а потом опускаясь все ниже.

– Ну Лешенька! Ну я прошу тебя! Пожалуйста!

– Все, все! Ты и мертвого уговоришь! Только ради тебя.

Поэтому назавтра Варя позвонила Вежневу и пригласила их с Любой пожаловать в квартиру на Краснопролетарскую – в воскресенье.

По случаю летнего времени клиентов у Данилова оказалось немного. Обычно с мая по август люди находятся на подъеме, надеются на грядущие счастливые перемены в жизни, и тогда никто им не нужен в помощники – ни экстрасенс, ни врач, ни психотерапевт. А когда лето проходит, обманывает ожидания и не приносит обещанного облегчения, в сентябре народ начинает тянуться за помощью. Поэтому вал визитов только предстоял – осенью, а пока заканчивался май и будущие пациенты искали себе утешения в путешествиях и случайных встречах.

В воскресенье на этой неделе к Алеше записались двое; в пятницу – трое человек, соответственно прием он заканчивал в три и в пять дня. Он смог посидеть с Сенечкой, а Варя собралась в пятницу на маникюр-педикюр, к парикмахеру и на витапластику: «Чертов Вежнев, увидел меня растрепе – надо теперь сразить его ухоженным видом!» Вдобавок Данилов пообещал, пока Сеня спит, сварганить пельмени, заморозить их до воскресенья и угостить Вариных сослуживцев.

Кононова даже умолила мужа:

– Только больше, я тебя прошу, ничего готовить не будем. Они обещали все принести с собой – вот пусть и несут.

– А если они виски с коньяком притащат?

– Ничего, у тебя в винном холодильнике и «Пюи фюмме» имеется, и «Гевюрцтраминер» из Альта-Адидже, и «Пфефферер». Не пропадешь.

Планы воодушевляли, вот только в пятницу Варя приехала из салона хоть и сильно улучшившая свой внешний вид и этим заметно воодушевленная, но в то же время расстроенная.

Сенечка давно спал. Данилов усадил ее за стол. Часть пельменей, предназначенных для воскресенья, сварил для себя и любимой, на пробу. Налил Варе и себе по бокалу красного бургундского.

После того как поели и выпили, языки развязались.

– Ты чем-то расстроена, – проницательно заметил Алексей.

– Да ты представляешь, что случилось с моей Мариной?

– А что? – нахмурился Алексей.

Мариной звалась маникюрша в центровом салоне, к которой Варя ходила лет пятнадцать. Можно сказать, они дружили – хотя никогда не встречались вне Марининой работы. Но болтали между собой (в меру) откровенно.

Мастер ногтевого сервиса (как коряво писалось в рекламе) была старше Кононовой, лет сорока семи. И все Варя про нее знала: сын вырос, живет отдельно, с девушкой; муж работает таксистом на элитном «Мерседесе»; мама старенькая, после инсульта, нуждается в помощи и уходе. О себе Кононова, естественно, рассказывала дозированно: работает, дескать, айтишником.

Про те два года, в течение которых тело ее пролежало в коме, а сущность путешествовала во времени, она объявила всем, что работала в Америке. Теперь вернулась, вышла замуж за свою давнюю любовь Алексея-экстрасенса, сына родила.

Марина всегда была позитивная, веселая, заводная. А тут – сама не своя, чуть не плачет. Почему? Что случилось? Оказывается, муж ушел к другой. После двадцати с лишним лет брака! В одночасье! Собрал чемоданчик – и был таков.

Да была бы соперница молодухой, еще можно понять! Но нет! Лет на семь Марины старше! И его, мужа, лет на пять! Типа бизнесвумен, дом на Рублевке, квартира на Тверской. За деньгами, что ли, за ее погнался? Или присушила она его чем? Может быть, ведьма? Приворожила?

– Я ей, – сказала Варя Данилову, – посоветовала к тебе на прием сходить. Она ведь знает, чем ты занимаешься.

– Да? Ну пусть приходит. Вот только, боюсь, мужа я ей не верну. Разве что страдания облегчу. И помогу шоры с глаз снять, вокруг себя посмотреть, кого-то нового найти.

– Жалко женщину. Ты уж денег с нее за визит не бери, а? Или по льготному тарифу. А то у нее и так все заработанное на сиделку для матери уходит.

– Пусть обращается. И вот странное совпадение. – Данилов обычно никогда не рассказывал подруге жизни о тех, кто к нему обращался; хранил, так сказать, «врачебную тайну», этические соображения перевешивали. Однако тут разговорился: – Представляешь, ко мне сегодня дамочка приходила ровно с теми же проблемами. Очень похоже: муж ушел к какой-то грымзе, которая старше их обоих.

– Так, может, это Маринка и была?

– Ну нет! Моя обеспеченная, хорошо зарабатывает, сама бизнесвумен (да у меня обычно в основном такие или жены бизнюков), цветами торгует в промышленных масштабах, несколько магазинов. Сын и дочь выросли, из дома упорхнули, учатся за границей оба. Кто у нее муж, она говорить избегала, но у него тоже с деньгами проблем нет. И опять аналогичная ситуация: завелась у мужика женщина на стороне, причем недавно, раньше (жена клянется, она б почувствовала) такого не было. И тоже как в твоем случае: полюбовница старше его. И он к ней уходить собирается. И вот моя пациентка плачет, жалуется: помогите вернуть! Я ей внушаю простую вещь: как хорошо, распрямитесь, ведь вам дали свободу! А она: нет, я люблю, я к нему привыкла, приворожите, присушите его ко мне снова!

– А ты что?

– А что я? Попросил привести мужа ко мне, но она говорит, он не пойдет. Договорились, что она подстроит где-то встречу всем троим: она, муж ее и я. И еще она мечтает меня с той женщиной свести, чтобы я ее вразумил.

– Может, это одна и та же ведьма? И с твоей пациенткой, и с моей Мариной? Портит из вредности мужиков, заставляет страдать хороших тетенек?

– Идея здравая, надо попросить у пациентки фото разлучницы. И ты тоже у своей маникюрши спроси. Сличим.

Следующим вечером, в субботу, после своего приема Данилов пылесосил и полы мыл – во всех пяти комнатах и двух санузлах генеральской квартиры. Варя все-таки приготовила два легких летних салата: с креветками и ананасами и крабами с фасолью. Не могла принимать гостей с полупустым столом.

Будущий визит будоражил кровь. Шутка ли: первый случай, когда они с Даниловым встречали гостей как муж и жена, – короткий междусобойчик с Петренко с женой, подружкой Верой и Сименсом после крестин Сенечки не в счет; тогда выпили, стоя, по бокалу шампанского.

Откуда вдруг и правда свалились на них этот Вежнев и эта Люба? И почему они друг с дружкой вместе в гости ходят? У них роман? И что на самом деле кроется за столь навязчивыми предложениями сблизиться с семьей Даниловых? Коль скоро оба гостя из спецслужбы, логично предположить, что, возможно, сдружиться они желают не по велению сердца, а по заданию – но зачем? И чьему заданию? Петренко?

Несмотря на все страхи и опасения, вечер прошел довольно мило. Гости и впрямь натащили много готовой еды, принесли бутылку виски и белого сухого из Нового Света. Держались они так, словно младшие в семье пришли в гости к старшим: уважительно, даже с пиететом. Никаких любовных поползновений со стороны Вежнева (как опасалась Варя) не последовало. С большим вниманием он слушал байки Данилова, смеялся. Одет оказался по летнему времени в льняной костюм цвета кофе с молоком, быстро попросил разрешения снять пиджак и щеголял в однотонной черной майке, обтягивающей мощный мускулистый торс.

Люба выглядела решительно не как старлей самой засекреченной спецслужбы, а словно профурсетка с улицы красных фонарей: откровенное декольте, короткая юбчонка, высоченные каблуки и чулки в сеточку. И кокетничать с Даниловым принялась напропалую. Тот с ней, конечно, флиртовал, но в меру, не переходя границы и нигде своим поведением не оскорбляя Варю.

«Они как ролями поменялись, – думала она, – теперь Вежнев ко мне индифферентен, зато девушка резвится, на Алешу наседает».

На всякий случай она Сенечку недолго в детской укладывала, без песен и сказок, только покормила, поцеловала его перед сном.

Пили мало, самоконтроль не теряли. После ужина взялись играть в настолки. Для «Мафии» игроков было мало. Сыграли в «Кто я» – когда на лоб клеят стикеры и отгадывают персоналии. Потом в детектив – «Клуэдо». И в «Спящих королев». Казалось, всем было весело.

Ни о какой службе никто, естественно, не говорил.

Часов в десять Данилов стал неприкрыто зевать. Каждый раз, загораживая рот, говаривал: «Вы извините, господа, у меня сегодня был рабочий день», – но намек и без того выглядел очевидным. Гости предложили помочь собрать посуду – хозяева решительно отказались. Тогда старлей Люба с капитаном Вежневым поблагодарили за приятный вечер и откланялись. На прощание еще раз восхитились прекрасной квартирой, доставшейся Варе от отца: доктора наук и генерала.

Когда собирали посуду и грузили ее в посудомойку, Кононова нетерпеливо спросила супруга-экстрасенса:

– Ну? Ты их прокачал?

Тот развел руками:

– Да, я пытался.

– И?

– Они оба, видимо, проходили обучение. Не знаю, чье и кто их готовил. Да и где преподают у нас люди, кто бы экстрасенсам мог противостоять? Они ведь тоже экстраординарные способности должны иметь? Такие теперь в вашей организации служат?

– При мне ничего подобного не было, – дернула плечом Варя.

– Короче, оба поставили мощный блок. Проникнуть в их сущность я так и не смог. Хотя несколько раз пытался.

– Вот так история! Значит, оба экстрасенсы, да посильнее тебя?

– Или, повторюсь, тщательно подготовлены соответствующими специалистами.

– Но кем?

– Понятия не имею. Я увидел в них только то, что они держали на поверхности. И не пытались скрыть. А, может, наоборот, специально выпячивали.

– Что, например?

– Вежнев этот явно по отношению к тебе, Варвара Игоревна, имеет похотливые устремления.

Варя вспыхнула. Промелькнуло: «Вот как? Значит, он даже не счел нужным скрывать свой интерес?» Но вслух сказала:

– Это его проблема.

– А Люба, – продолжил Данилов, – отчетливо вознамерилась меня совратить с пути истинного.

– Ее поползновения я и без твоего просвечивания заметила.

– Короче, твои коллеги – люди явно непростые. И на нас какие-то непонятные виды имеют. Я б держался от них подальше.

– Это все ты, – по обыкновению, свойственному многим представительницам женского пола, Варя перевела стрелки на партнера: – «Давай да давай в гости их пригласим».

– Все правильно: пусть враги будут к нам поближе. Я, кстати, посмотрел, погуглил, кто автор изречения. Но ясности по-прежнему нет. То ли Лао-цзы сказал, то ли Маккиавелли, то ли Марлон Брандо в роли крестного отца.

– А между собой Вежнев с Любой, – поинтересовалась Кононова, – в каких состоят отношениях, на твой просвещенный взгляд?

– А ты сама путем оперативного наблюдения не заметила?

– Мне показалось, между ними ничего нет.

– Мне тоже. Но я к этому выводу по их повадкам и жестам пришел; сканировать себя они меня не подпустили.

– Да, Данилов, пора тебе на пенсию, – со смехом заключила Варя. – Какой-то непонятный и никому не известный Вежнев тебя переиграл.

– Ой, не говори.

Супруг обнял ее.

Посуда осталась недоубранной. Неприкрытый флирт со стороны другой женской особи распалил Алексея. Вдобавок можно было не спешить с делами: завтра понедельник, у него выходной. С утра встанет, приберет.

Данилов

Ночью Данилову был сон. Очень тяжелый, неприятный. Так с ним порой бывало: чем милее и спокойнее действительность – тем тягостней ночные видения. Но подобных, очень подробных, ясных в самых малых деталях он не видел давно – с тех пор, как они расправились почти два года назад с исчадием ада Козловым.

Сыночку во сне минуло лет двенадцать, он находился на самом пороге взросления: высокий, но нескладный, немного нелепый, с несоразмерно длинными ногами и руками. Сутулящийся, с быстрыми переменами настроения от вселенской скорби к безудержному веселью. И с нелепым жаргончиком, где мелькали словечки, не принятые нынче и которые, видимо, появятся в ближайшем будущем. Например, «брындец» – в виде эмоционального восклицания: «О, брындец!» Или «Эй-Ай» – то есть «искусственный интеллект», произносилось в смысле иронической похвалы, вроде «голова», «умник»: «О, папаня, да ты Эй-Ай!»

На дворе в его сне стоял год две тысячи тридцать пятый, шло лето, Данилов это точно знает. И он видит их всех, включая себя – чего в обычных снах никогда не бывает. Варя изрядно постарела: появились морщинки возле глаз, резче обозначились губы. Зато стала гораздо худее, чем нынче, – и даже стройнее, чем до беременности. Видно, что постоянно занимается спортом: мощные, накачанные руки, плоский живот. И он сам, Данилов, неплох для тогдашних пятидесяти с небольшим лет: немного морщин, искорки седины в волосах – а в остальном все норм, никаких пивных животиков, стройный, подтянутый, моложавый.

Он видит себя в зеркальце, которое вмонтировано в козырек машины. Авто у них новое, какое-то китайское, и от этого Данилов (во сне) слегка досадует. Вдобавок его расстраивает, что их в семействе по-прежнему только трое.

Он и сам хотел, и Варя после свадьбы соглашалась: успеть завести двоих, а то и троих детишек. Но, видать, что-то в жизни пошло не так, не по плану.

Они втроем, с Варей и подросшим Сеней, едут куда-то. Точнее, не куда-то, а на все ту же Варину дачу, где (как Данилов во сне знает) теперь выстроен новый красивый дом. На дворе, как и в реальности, – лето, супруга в милом легком сарафане и белых кроссовках. Она сидит на пассажирском сиденье рядом с ним. Сенечка – сзади.

Они объезжают пробку и поэтому выбрали путь по той самой дороге, где когда-то, больше тридцати лет назад, погибли Варины родители. Тогда по непонятной причине служебная «Волга», которой управлял Варин отец, генерал Игорь Павлович Кононов, вылетела с шоссе и врезалась в отдельно стоящую сосну.

С тех пор Варвара эту дорогу избегает – но сейчас Данилов зачем-то снова поехал здесь: возможно, чтобы досадить благоверной? В результате они мчатся по практически пустому шоссе и – ругаются друг с другом.

– Если так, я тебя не держу, – говорит Варя. – Можешь убираться к ней. Имущество как-нибудь разделим. Сеня со мной, конечно, останется. Я разрешу вам с ним встречаться по воскресеньям.

– Варя, Варя! – морщится он. – Да перестань! Ничего я по отношению к ней не чувствую!

– Не чувствуешь?! А какого ж рожна ты в постель к ней лезешь?

– Да не было между нами ничего, поверь!

– Да? А эти эсэмэски любовные? А эти возвращения под утро с чужими запахами? И это ты называешь «не было»?

От темы разговора и от того, что их ругань слышит Сенечка, Данилов начинает злится. Поднимается градус обсуждения (а вместе с ним и кровяное давление, и пульс), он начинает сильнее прижимать педаль газа, и вот авто летит по извилистой дороге все быстрее и быстрее: сто десять километров, сто двадцать, сто тридцать.

– Хватит вам, родители! – ломким голосом увещевает сзади Сеня.

– И впрямь, Варя! Давай потом доспорим, если ты так хочешь, и без сына.

– Ага, ты сына застеснялся! – возражает жена – в действительности никогда она не бывала столь сварливой за все время их связи. Неужели Варя такой может быть? Или это он ее довел? – Нет, пусть парень слышит. Пусть знает, как его любимый папочка себя ведет! И каким мужчине быть не подобает!

– Сеня, Варя! Да не было ничего! Все это твои, Варвара, болезненные фантазии!

– Да-да, «болезненные»! Давай меня в сумасшедшую запиши. Это у тебя заболевание, приапизм называется, или седина в бороду, бес в ребро: ни одной юбки не пропускаешь, особенно если она – на молоденьких крепких бедрах.

Данилов злится все сильнее, притом (он ощущает это во сне) его зрение становится как бы туннельным: оно сужается, потому что по краям обзора – красноватая пелена, и только в середине стелется, извивается шоссе. Но вместо того чтобы сбавить ход и остановиться, образумиться, отдохнуть, он нажимает на акселератор все сильнее. Так что даже Сеня, любящий быструю езду, сзади замечает:

– Папа, сбавь ход!

И ровно в этот момент периферическим зрением, в багровой пелене, Алексей замечает какой-то объект, вдруг бросающийся поперек его движению со второстепенной дороги: кажется, это машина, выкатывающаяся на основную трассу. Но вместо того чтобы затормозить – а места для этого, кажется, хватало, – Данилов, уходя от столкновения, резко дергает руль влево. Его авто выскакивает со своей полосы движения, пролетает встречную. А потом – удар. Обочина, кювет, и машина летит, кувыркаясь, через голову.

Алексей на секунду теряет сознание.

Бешеное вращение прекращается через пару секунд. Данилов приходит в себя. Авто лежит на крыше. Сработали все возможные подушки безопасности. Кругом осколки от разбитых окон.

– Варя! Сеня! – орет он. Ему никто не отвечает.

Алексей смотрит направо. В ремнях висит безжизненное Варино тело. Он отстегивает свой ремень безопасности. Падает вниз, на лежащую на земле крышу.

Пытается выбраться из авто. Дверь заклинило.

Цепляясь о погнутое железо, он выползает через разбитое окно наружу. Машина беспомощно лежит колесами кверху. Из-под капота растекаются жидкости и поднимается парок.

Данилов встает. Кажется, он ничего не повредил, руки, ноги, шея, голова – в норме. Только сильно болят ребра от ремня безопасности. Алексей бросается к Варе. Она на своем сиденье недвижима. Лицо ее залито кровью. Но при этом она дышит. Он дотрагивается до ее шеи, чувствует ровный пульс: слава богу!

Алексей кидается назад, к сыну. А вот там все плохо. Тело мальчика неподвижно и выглядит безжизненным. Оно беспомощно висит на ремне.

– Сеня, Сеня! – тянет к нему руки отец. Но нет никакого отклика.

Неимоверным усилием он отстегивает ремень безопасности и через разбитое окно пытается вытянуть мальчика наружу. Тот не проявляет признаков жизни. Руки и ноги его болтаются, как у тряпичной куклы.

Данилов вытаскивает его из машины. Теперь тело сына лежит на очень зеленой траве.

Выбегают какие-то люди из остановившейся на шоссе машины – возможно, из той, что выскочила им наперерез. Слышатся возгласы:

– Нужен врач…

– Звоните в скорую…

Некогда Данилов, как человек, постоянно работающий с людьми, брал уроки по оказанию первой помощи. Он не забыл основных принципов, и, пока кто-то названивает в скорую, Данилов пытается делать ребенку искусственное дыхание – но губы того безжизненны и холодны.

И тогда он отрывается от них и, стоя на коленях и воздевая руки к небу, отчаянно орет…

– Лешенька, Леша! – Он просыпается от того, что его трясет за плечо Варя. За окнами совсем светло, но еще длится ночь. Подушка вся мокрая от пота. – Ты кричал во сне.

– Сон, слава богу… – бормочет он. – Ох, какой ужасный…

– Опять? – участливо склоняется над ним Варя.

– Да, ты себе не представляешь какой.

Он встает и идет на кухню выпить воды и утихомирить разыгравшееся сердцебиение.

Варя

На следующий день, в понедельник, Данилов уехал в автосервис, куда был давно записан. Пугать и расстраивать Варю он не стал, ничего ей не рассказал.

Когда Сенечка днем крепко заснул, Кононова, ничего не ведая, решила безмятежно просмотреть старые альбомы с фотографиями.

Ремонт в квартире после пожара в конце позапрошлого года они сделали. Но украсить стены так руки и не дошли. В гостиную, правда, она вернула всегда там висевшие (и не пострадавшие от огня) портреты мамы, папы и бабушки. Но хотелось обустроить и остальные комнаты.

Ездить по вернисажам закупать картины времени не хватало. И Кононова решила использовать для дизайна фотки из семейных альбомов. Отобрать подходящие, потом увеличить их, обрамить – и пусть Данилов развесит.

С фотографическими альбомами в их семье, как и во многих, было покончено в начале цифровой эпохи, году в тринадцатом-четырнадцатом: с тех пор фотки она печатать перестала, хранила в памяти телефонов и компов. Но бумажные собрания прошлых лет остались. Они не пострадали при пожаре, наведенном и устроенном в ее квартире два года назад Козловым, – в том, что виноват именно он, она нисколько не сомневалась.

Козлов… Ее случайный любовник. Соблазнитель. Человек, с которым Варя двадцать лет назад провела впечатляющую ночь в квартире на Патриарших. От которого она забеременела и (единственный раз в жизни) делала аборт.

Этот тип был настоящим исчадием ада. Сатаной, нечистым и лукавым. Он достиг в этом мире огромных высот и всячески при этом вредил россиянам и всему человечеству. А мог бы принести еще больше зла.

Если бы они его не остановили.

Ее мысли то и дело возвращались к событиям почти двухлетней давности.

Вот они обманом проникают вчетвером – Варя, Данилов, полковник Петренко и экстрасенс-отставник Кольцов – в квартиру актрисульки Аллы, чьим любовником был Козлов. Вот, не говоря ни слова, Петренко немедленно начинает стрелять. Вот изо всех сил сопротивляется Козлов и расшвыривает нападавших. Вот падают замертво актриса и несчастный Кольцов. И Данилов вонзает выточенный из осины кол прямо в глотку Козлова. А тот, умерев, превращается в несчастную лужицу черного маслянистого цвета.

Варя не жалела Козлова, нет, нисколько не жалела. Человек не просто без чести, совести и моральных принципов – он был особой, которая просто не ведала о существовании этих категорий. Козлов старательно насаждал зло вокруг себя. Он заражал всех бациллами неверия, цинизма, насилия, лжи. Он все самое гнусное называл нормой и пытался превратить в норму, а все самое светлое объявлял отжившим и запретным. Он, безусловно, заслуживал смерти.

Но они казнили его без следствия, без суда, без приговора. Понятно, что никакой суд над исчадием ада невозможен. Он бы отвертелся, выкрутился, снова вознесся. Но все же, все же…

Козлов в том числе был человеком. И, как человек, заслуживал правосудия. А они казнили его без суда.

И жалко было артисточку Аллочку, вся вина которой заключалась только в том, что она соблазнилась Козловым, потянулась к нему и через него к главным ролям и большим деньгам. И вот – погибла, не дожив до тридцати.

А особенно Варя жалела Ивана Кольцова, которого они специально для операции вытащили из военного городка на Урале; который поверил им, пошел за ними – и погиб. Действительно, безвинная жертва; милый, красивый, работящий мужик. В том, что его соблазнили на подвиг, есть и ее, Вари, вина.

Варя глубоко вздохнула. Далеко же завело ее мысли просматривание старых альбомов. Надо сосредоточиться на том, что она задумала, а то ведь так до дела и не доберется.

Один из последних снимков, некогда отпечатанных на фотобумаге, был Варе особо памятен – из двенадцатого года. Его Кононова с тех пор прятала так, чтобы, не дай бог, никто с ее службы не обнаружил. То была их первая с Алешей совместная поездка. Тогда они всячески шифровались от комиссии, которой явно бы не понравилось, что один из ее оперативников (в лице капитана Кононовой) встречается с объектом разработки Даниловым. Поэтому по отдельности брали билеты (но в один самолет), заказали разные отели (но потом она отказалась от своего и проживала в Лешином) и ехали разными такси в аэропорт.

С визами в Америку тогда было намного проще, сотруднику компьютерной фирмы «Ритм-один» (учреждение прикрытия для Вари) охотно дали сразу на три года, и потом эта виза дважды пригодилась для дела. Первый раз, когда она расследовала реинкарнацию великого форварда Эдуарда Стрельцова и моталась в город Рино в штате Невада. И во второй, когда втиралась в доверие к олигарху Корюкину, занималась с ним джоггингом в нью-йоркском Центральном парке и ездила в особняк на атлантическом берегу.

Российские ученые на безразмерные деньги Корюкина потрясающее открытие совершили. Они исполнили вековую мечту человечества: научились путешествовать во времени. Да, это было сложно, опасно, дорого. Но вышло так, что первым, кто устремился в прошлое, стал Данилов, тогда ее бойфренд. В то время как его тело в коме осталось здесь, его душа, его сущность отправилась в тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год и вселилась в тело собственного молодого отца.

Да! За последние двенадцать лет, за полный астрологический цикл, им с Алешей довелось испытать многое. На три жизни хватило бы. И тем ценнее оказалась теперешняя тихая заводь: живи, расти сына, наслаждайся общением с мужем.

Варя с удовольствием вспоминала, что они тогда с Лешенькой в свою самую первую совместную поездку, в две тысячи двенадцатом, просто отдыхали. Курс доллара был в три раза ниже, поэтому денег хватало, и они с удовольствием провели две недели на восточном побережье Штатов: обозревали Манхэттен с небоскребами с верхнего этажа Рокфеллер-центра, слушали мюзиклы на Бродвее. Потом арендовали машину и катались почти без цели, по наитию: ели устриц в Бостоне, ходили в бесплатные музеи на молле Вашингтона, гуляли по Филадельфии, играли в рулетку в Атлантик-Сити.

Вот Варе и захотелось фотку из тех счастливых, беззаботных дней, когда они были на двенадцать лет моложе, повесить на стену обновленной спальни.

Она нашла альбом – по-прежнему, по старой памяти, задвинутый в самый дальний угол секретера – и стала его перелистывать.

Но что это? Варя рассмотрела одну из самых своих любимых фоток, на которую изначально мысленно нацеливалась. На ней они с Алешей плавают на кораблике вокруг Манхэттена – тогда снимали не на телефоны, как нынче, а на фотоаппарат, у Данилова был «Кэнон», и он попросил щелкнуть их какого-то туриста, то ли корейца, то ли китайца. Да, вот они с Алешей в обнимку, оба довольные, веселые, улыбаются в объектив на фоне далеких небоскребов.

Варя хорошо помнила то фото. Но! Теперь на снимке на ней оказалась не та кофточка, в которую она была тогда одета. Совсем другая! Та, которую она купила (Варя точно знала это) три года спустя. В пятнадцатом году. И в двенадцатом на ней этого одеяния быть просто не могло!

Может, ошибается, путает? Но нет! Женщины хорошо помнят подобные вещи, и она не исключение! Не могла Варя быть на том кораблике в кофточке из будущего!

Варя полистала альбом дальше. Там было несколько отпечатанных наилучших снимков из того же дня.

Вот Варя с Даниловым едят утку по-пекински в ресторанчике в Чайна-тауне – туда они и впрямь зашли после морской прогулки. И там она снова запечатлена в той самой, невозможной кофте. И дальше: в тот день они после обеда поехали в MoMA, Музей современного искусства, и там девушка снова, на фоне уорхолловских банок с супом, – в этом одеянии!

Что за белиберда! Варя решила непременно поговорить об этом вечером, когда муж придет. Не для того, чтобы супруг подтвердил – она была тогда в другом наряде. Сильный пол обычно не помнит, в чем ты вчера-то была одета, что говорить о событиях двенадцатилетней давности! Просто спросить его, что он думает на сей счет.

Тут захныкал, заворочался Сенечка, и Варя отвлеклась на него. Да, сыночку пора вставать.

Кононова переодела малыша после сна, подогрела ему протертый супчик, усадила обедать. Они с Даниловым решили по новейшей методе обучать ребеночка есть самостоятельно, и парнишка с помощью пластмассовой ложки уделывал обыкновенно собственное лицо до бровей и ушей, а также распашонку, стол и кормящего – ну и в рот кое-что попадало. Зато независимость.

После обеда Варя его помыла, держа на одной руке над ванной.

На улице было слишком жарко, и молодая мама решила на вторую прогулку его не вести. Пусть посидит в манеже в прохладе генеральской квартиры, поиграет сам с машинками и игрушками. Сеня рос покладистым и самодостаточным малым, и его не требовалось постоянно развлекать, мог и сам себя занимать довольно изрядное время.

Варе хотелось хоть как-то довести до ума начатое предприятие. Если она не нашла подходящей фотки их с Даниловым, решила отыскать другую – из тех, что наметила, – на которой была запечатлена она сама, но маленькая, с родителями. Таких имелось совсем немного. В ту пору, когда мама с папой были живы, не началась эпоха «мыльниц» и проявки-печати в лабораториях «Кодак». Снимали советским фотоаппаратом на черно-белую пленку, а потом папа (Кононова хорошо помнила) отдавал ее в лабораторию в своем институте, чтоб там напечатали.

И вот один из конечных совместных альбомов. Отец, мама и Варя, все втроем, отдыхают в Пицунде. Ей лет девять-десять, и это последнее безмятежное курортное время в Абхазии. Даже она, ребенок, чувствовала тогда разлившееся в воздухе напряжение, а потом, едва успели они уехать в Москву, там началась война между грузинами и абхазами. Но все равно: широкие пляжи и безмятежное солнце, мама с папой расслаблены, и улыбаются, и много времени уделяют ей: играют, читают, учат плавать с маской и трубкой. Вот один прекрасный снимок: они втроем стоят на небольшой плотине ГЭС – их повезли тогда в новоафонские пещеры, папа все-таки был директор оборонного НИИ и генерал, и на экскурсии всю семью отправляли с сопровождающим на «Волге». Тогда, помнится, пещеры произвели на девочку Варечку колоссальное впечатление: огромные, как соборы или вокзалы, а там, внутри, настоящее метро ездит.

На черно-белой фотке на плотине они с родителями прекрасны: легкие, улыбающиеся, – однако слишком дальний план, лица маленькие для того, чтобы повесить на стену в гостиной. Надо найти что-то более крупное. Варя стала перелистывать альбом – он был настоящий олдскульный, огромный, как плита, а внутри карточки крепились в специальные полукруглые пазы. И вдруг: на фотке из того абхазского времени конца восьмидесятых, где изображены мама с папой за столом (видимо, это какое-то уличное кафе – граненые стаканы с вином, шашлык на картонных тарелочках), рядом с ними вдруг оказался улыбающийся человек, один в один похожий на капитана Вежнева.

Как это может быть?! Вежнев?! Во взрослом виде? В 1989 году? Да он тогда если и родился, было ему годика два-три!

Но на карточке точно Вежнев! Высокий красавец улыбается всеми своими огромными зубами в объектив. Как такое возможно?!

В остолбенении Варя стала перелистывать плотные картонные листы дальше. И снова увидела Вежнева рядом с родителями! Такого не было никогда, она же помнит и то время, и те фото, сто раз их пересматривала! Отец, мама и Вежнев стоят на самом берегу, ласковые волны почти касаются их ног, все трое держат оборудование для снорклинга – тогда такого слова не знали, не слыхивали, а называли просто, в одно слово: маска-ласты-трубка.

Все улыбаются, и Вежнев опять выставил ослепительную улыбку – он, как и в настоящей жизни, очень высокий и мускулистый, выше отца как минимум на голову.

Да что же такое происходит!?

Варя стала листать дальше. Больше в альбоме Вежнева не появлялось, но и найти подходящий снимок не удалось – все настроение пропало.

– Ма-ма! – требовательно позвал из своего манежа Сенечка.

Она с облегчением захлопнула тяжелый альбом и бросилась к нему.

Данилов

Алексей не стал рассказывать Варе свой ужасный ночной кошмар.

Возможно, они обсудят позже – но не сейчас. Не по горячим следам.

В свой выходной понедельник Данилов для начала доубирал вчерашнюю, брошенную на полуслове посуду, а потом напился кофе и уехал в автосервис.

Его любимый железный конь давно требовал профилактики. Из сервиса три раза звонили, приглашали.

С тех пор как хорошую новую европейскую машину купить стало проблематично, Данилов к своей заслуженной, бывалой начал относиться с особенной ревностью. Хотелось, чтобы она ему прослужила как можно дольше – хотя вчерашний сон демонстрировал, что к тридцать пятому году у него все равно появится китайская. Но «китайца» в собственности мечталось отменить – как и все прочее, предсказанное сном: свары с супругой, свои собственные приключения на стороне (которые, возможно, случились, не на пустом же месте Варвара начала на него наезжать). И главное, трагедию с сыночком.

По прошлому опыту он знал, что сны его не бывают стопроцентно вещими. Они, скорее, предупреждение, предостережение, вариант альтернативной истории. В его силах прислушаться к возможному и сделать так, чтобы оно никогда не наступило.

Но тревога все равно не отпускала. Значит, что-то в его жизни случилось (или случится), раз начались такие ночные видения?

Кто-то или что-то опять вползает в его судьбу?

Пока Алексей ехал за рулем в сторону, противоположную ежеутреннему потоку, из центра Москвы к окраине, озабоченность слегка отпустила.

Заехал на стоянку автосервиса, поговорил с мастером-приемщиком.

– Проверим вашу ласточку, пришлем на телефон видеоотчет о состоянии. Из регламентных работ – пора поменять тормозную жидкость, а также, как обычно, масло и фильтры. Думаю, за три часа управимся. Здесь подождете? С нас чашка кофе или чая бесплатно.

– Пойду погуляю. Вы ведь позвоните, как будете готовы?

– Конечно.

Из кондиционированной стужи сервиса Данилов вышел в солнечный московский день. Жара набирала обороты.

Тяжелое чувство, вызванное ночным видением, понемногу растворялось.

Вот интересно: он сто пятьсот раз проезжал по этому шоссе мимо здешних мест. И в самом сервисе неоднократно техобслуживание проходил. Но никогда не гулял тут по окрестностям. Не знал, что интересного есть вокруг.

Как обычно бывает с жителями большого города, Данилову были ведомы и изучены лишь личные географические «пузыри», в которых он проводил почти все свое время. Раньше – пятиэтажка, где он жил в Перово на Металлозаводской улице. Потом – квартира на Рижском проезде близ Маленковской. Теперь – хоромы Кононовой на Краснопролетарской. И пространство вокруг его офиса на Полянке. А также, конечно, то, что находится внутри Садового: театры, бульвары, кафе и кино. Но девять десятых площади Москвы были им не то что не освоены – Алексей во многих местах за двадцать с лишним лет жизни в столице и не побывал ни разу.

Как и здесь. Судя по навигатору, неподалеку раскинулся Лосиный остров. «Пойду там погуляю», – решил он. Ему требовалась, он чувствовал, перезагрузка, выпадение из пространства ежедневного бега.

Данилов отправился перпендикулярно Ярославскому шоссе. Рядом проходила улица с романтичным именем – Вешних Вод. Однако, кроме названия, не находилось вокруг ничего романтичного: тянулся глухой бетонный забор с мотками колючей проволоки по верху. Вскоре появился указатель, что это, оказывается, районное управление МВД.

Данилов отправился дальше, в глубь квартала. Вскоре шум от шестиполосного (в каждую сторону) шоссе примолк. Начались разномастные жилые дома. Выглядели они, словно их перенесли с окраины провинциального города: деревья, достигающие самых верхних этажей; белье, развешанное сушиться прямо на улице; ржавый мангал в центре полянки. Иные здания оказались четырнадцатиэтажными, кирпичными, рядом, как часто в Москве бывает, – силикатная пятиэтажка, а то и вовсе дореволюционного вида полузаброшенная постройка с табличкой «Общежитие» на входе.

Народу в этот жаркий день во дворах практически не было. Данилов двигался все дальше и дальше перпендикулярно шоссе. Теперь он вступил в квартал общежитий. Несколько стандартных, скучных домов из серых блоков, одни шести-, другие – двенадцатиэтажные.

На улице по-прежнему почти никого, только на детской площадке на качелях раскачивалась взрослая, наверное, восемнадцатилетняя девушка в черных очках и наушниках. Странное занятие для половозрелой особы.

Она качалась равномерно, безучастно, с одинаковой амплитудой. Качели отчаянно скрипели.

Из общаги вышла другая печальная девушка с красным чемоданом на колесиках, в теплой, не соответственно дню, плащовке и отправилась по направлению к шоссе – наверное, на автобус, а потом на вокзал и домой. Из вуза выгнали? К сессии не допустили?

На бордюре сидела и курила девица в простеньком домашнем платье. Оно задралось, обнажая до самого бедра длинные красивые ноги. Когда Данилов проходил мимо, девушка отчего-то радушно с ним поздоровалась.

В этот момент он ощутил вожделение к ней – и это оказалось странно и даже неприятно, как если бы человек, который привык вкусно есть дома или в лучших ресторанах, вдруг захотел шаурмы в грязной привокзальной забегаловке.

Данилов сделал над собой усилие, чтобы не заговорить, не завязать общение, и прошел мимо.

Многие окна в общагах оказались распахнуты, поэтому виднелись веками не стиранные тюлевые занавески и одинаковые люстры. Странно, но некоторые из них, несмотря на яркий солнечный день, светили.

И вдруг ему на миг пришло другое видение, на этот раз наяву.

Минуло лет тридцать или сорок. Он лежит на кровати почему-то именно здесь, в этой общаге, – или, может, в ином казенном заведении. В какой-то богадельне: одинокий, несчастный, больной, в жаркой, душной комнате. Туалет и ванная в конце коридора, ему, чтобы туда дойти, надо собрать все силы.

Да что это с ним опять такое?!

Он вышел из квартала общаг и оказался на берегу пруда. Кажется, наваждение кончалось. За прудом расстилался лес.

Купаться в пруду запрещалось, но кое-кто загорал на солнышке на подстилках – в основном девушки и молодые женщины.

Данилов сверился с навигатором: это Большой Лосиноостровский пруд, а дальше расстилаются широкие просторы Лосиного острова. Он вышел на тропинку, в тень – и сразу стало легче дышать.

Вдруг подумалось: раньше сны и видения предсказывали ему будущее страны, а то и всей планеты. Предупреждения порой случались апокалиптическими, они с Варей (и с полковником Петренко) тогда выходили на бой, пытаясь изменить происходящее. Им это зачастую удавалось. Самого страшного (в их понимании) не совершалось. Однако взамен в мире происходили иные бедствия – возможно, гораздо более тяжелые, о которых они не имели понятия и потому никак не могли предотвратить.

Была ли бесполезна и бессмысленна их борьба? Нет, Данилов верил, что не бесполезна и не бессмысленна. Но Зло оказалось многолико и неисчерпаемо, и у него, словно у сказочного дракона, взамен одной отрубленной головы вырастало две.

А теперь, похоже, Мироздание или Господь предупреждает о больших-пребольших проблемах его самого. О трагедии, которая, возможно, угрожает ему и его семье. Ему надо что-то совершить и изменить в своей жизни, чтобы нечто очень плохое не свершилось с ним.

Из сервиса позвонили не через три часа, а через четыре. Данилов ноги себе истоптал по аллеям Лосиного острова.

Он пришел, заплатил, сел в свежевымытую, бодрую, воспрявшую духом машину.

Вдруг, после дальнего похода – больше десяти кэмэ пешком, как показал одометр в часах, – ужасно захотелось есть и пить. Бутылка с водой у него всегда в салоне имелась – она и нагреться особо не успела, машина обреталась в прохладном боксе. А вот с едой затык.

Данилов обычно, когда покупал где-то на заправках кофе или чай, сахар не сыпал, вкус напитка не портил. А саше с песком жалко было выкинуть, и он их бросал то в бардачок, то в нишу у ручки переключения передач. Вот и сейчас упаковки со сладеньким там валялись.

Чтобы повысить глюкозу в крови и забить чувство голода, он разорвал один из пакетиков и, не глядя, высыпал себе в рот.

И о гадость! Внутри оказалась – соль!

Осознав это, Данилов растворил дверцу и выплюнул все, что успел высыпать в рот, на улицу, на асфальт. Потом долго отплевывался, запивал неприятное чувство водой. Схватил разорванный пакетик – как он мог так ошибиться?

Однако на саше типографским способом оказалось отпечатано: «Сахар», 5 граммов – и название фирмы.

Господи, что же там эти производители творят?

Или – не они?

Глава 3

Потомственная ведьма

Варя сдержалась, не стала сразу, на пороге вываливать на Данилова, что произошло за день, – хотя хотелось. Но уняла себя и для начала усадила своего мужчину за стол – тем более он бросил мимоходом, что голоден как волк.

Продукты она заказала в ближайшем гипермаркете, в том числе окрошечную смесь. Подала ему, по случаю жары, окрошку. Белого мозельского рислинга, запотевшего в холодильнике, не допитого вчера с гостями, супруг сам себе налил. Когда он полтарелки съел и бокальчик выпил, Кононова ему наконец рассказала и о своей кофточке на старом фото, и о карточках из 1989 года, на которых вдруг появился человек, чрезвычайно похожий на Вежнева.

– Пойдем, покажешь, – предложил Алексей.

– Доешь сначала.

– Как Сенечка?

– Да ты же видишь, все нормально.

Сынок прекрасно играл сам с собой в манеже.

О своем страшном сне и тем более о вдруг нахлынувшем видении – собственной старости где-то в богадельне – Данилов решил промолчать.

Когда посмотрели альбомы, Варя решительно сказала:

– Ты же видишь, что с тех пор, как в нашей жизни появились Вежнев с Любой, начались эти неприятные чудеса!

– А как это может быть? Они пришли к нам в гости, незаметно прокрались в спальню и подменили фотографии в альбомах?

– Я думаю, происходящее можно объяснить нелинейно, мистически, а как конкретно – тебе видней. Ты же у нас экстрасенс.

– Пока я ничего не представляю. Как и еще одно «чудо», – и он поведал жене о соли, оказавшейся в пакетике из-под сахара.

– Вот видишь, – без особой логики подытожила Варвара.

Данилов

Назавтра произошло новое удивительное событие.

В офис/амбулаторию Данилова пришла – на прием! – Люба. Она зарегистрировалась под другой фамилией – ничего удивительного для чекистской братии. А то б он насторожился, конечно, и, вероятно, в посещении отказал. Но тут – время очередного пациента, и входит она, этакая – совсем в ином образе, чем являлась с Вежневым к ним домой: длинное, скромное ситцевое платье, никаких тебе вызывающих разрезов или декольте. На ногах – сдержанные босоножки в греческом стиле, совсем без каблука. Почти без косметики, волосы заколоты в скромный пучок. И ни малейшего секси-блеска (как позавчера) в озорных глазах. Напротив, взгляд максимально притушен и скромен.

– Зачем вы здесь? – с ходу нахмурился Алексей. Своих клиентов он никогда не принимал столь сурово.

– Вот это здорово! – улыбнулась она. – Вам, значит, пациенты не нужны? А ведь я вам большие деньги принесла. Только что заплатила у вашей секретарши – или как ее лучше именовать, медсестрой?

– Если б я знал, что это вы, отказал бы в приеме. Но вы ведь на подлог пошли, под чужой фамилией записались.

– Алексей Сергеевич, миленький! Мне действительно нужна ваша помощь! Я так обрадовалась, когда узнала от Петренко, чем вы по жизни занимаетесь! У меня реально проблема, и я не представляю, кто мне может помочь. Кто, если не вы?

– Хорошо, выкладывайте, – вздохнул Данилов. – Сразу предупреждаю: раз пришли, будьте откровенной – вы ведь подписали сейчас в приемной договор об оказании услуг, а там соглашение о неразглашении, в том числе и с нашей стороны. Все, что будет сказано в этом кабинете, здесь же и умрет.

– Даже с супругой вашей, Варварой Игоревной, занятными случаями из своей профессиональной практики не делитесь?

– Никогда. Больше того, у нас как в церкви: даже сам факт исповеди, то есть вашего визита ко мне, считается тайной. Поэтому говорите, раз пришли.

– С чего начать… Понимаете, Алеша, у меня есть парень. Или был парень. И это не Вежнев, он просто коллега, сослуживец. А с тем мы три года знакомы, и в него я влюбилась сразу же как кошка. Он красавец, но в ином стиле, чем Вежнев, этакий брутал, трехдневная щетина, кожаная куртка, мотоцикл. Зовут Славик. Как он любит себя называть, Вячеслав. Или Вяча. Короче, я как его увидела, так просто потекла (извините). И довольно долго его добивалась. Он на меня, как и на всех прочих женщин на свете, свысока смотрел. Но потом мы все-таки сблизились. И он переехал ко мне. Последовали месяца два или три абсолютного счастья. А потом началось!.. Во-первых, он оказался жутко, патологически ревнив. А я ведь – вам, Алеша, могу сказать, вы и так благодаря Кононовой знаете – работаю в органах. Да, под прикрытием. Формально числюсь пожарным инспектором в МЧС. Но мне по службе приходится и по ночам на задания уходить, и по двое-трое суток дома отсутствовать. И начались скандалы, просто феерические, гомерических размеров. Он и орал на меня, как бешеный лось, и руку пытался поднимать – только я девушка подготовленная, и он ответку сразу получил, после чего еще пуще взбесился. Короче, взнуздать меня ему не удалось – хотя он своих попыток не оставлял… Следить за мной пытался – а я из-под наблюдения уходила, и это гораздо сильнее его расстраивало, типа раз сбежала, значит, точно к любовнику. И мою ревность он, в свою очередь, пытался вызвать. Однажды пошли мы с ним в ночной клуб, к нему какая-то толстуха приклеилась, и они в туалете вдвоем уединились. А потом он ко мне возвращается с этаким победительным видом: типа как я эту глядину (извините) уестествил! Почти у тебя на глазах! И тебе отомстил! Ну и получил от меня прямо там, в клубе, коленом пониже живота. Потом где-то неделю скрывался, а затем все равно явился: люблю тебя, Люба, не могу, прости меня за все, пусти в свою кровать обратно. Так мы и жили, как на вулкане, два года с лишним… Но я его, что там говорить, любила. И он меня, по-моему, тоже. Только однажды, в феврале текущего года, является и заявляет: я типа полюбил другую. А от тебя, прости, ухожу. Ну, что делать. Уходишь и уходишь. Собрал он вещички, сдриснул. Честно вам скажу, Алеша: пусто мне стало и одиноко. Как будто кусок жизни вынули… Я, конечно, по нашим каналам прокачала, где он, с кем. Выследила и осмотрела ее, разлучницу. Настоящая мышь серая. В бухгалтерии работает в крупной фирме. Абсолютно ничего собой не представляет. Готовить любит, как ее подружки свидетельствуют. По хозяйству хлопочет. Цветочки, то-се. Мечтает о большой семье и куче деток.

Я попыталась, конечно, пустоту после него заполнить, но мне тоже, в свою очередь, мужики попадались сплошь спокойные-честные-умные – типа, извините, вас, Алеша. Скучно мне с ними было. А неделю назад – снова Вяча в дом ко мне является. С тем же рюкзачком. Я, говорит, с той мымрой нажился. Надоела она мне до зубной боли. Не нужны мне ни пироги ее, ни разговоры о будущих спиногрызах. Хочу, говорит, снова с тобой быть, Любовь моя!.. Если честно, эти слова он мне говорил в постели – только на пороге возник, я сама сразу, как кошка, на него кинулась, и мы в койку упали. Понимаете, Алексей Сергеич? Вот такой пердимонокль.

– Не вижу, в чем проблема? – вопросил экстрасенс. – Раз вернулся – значит, хорошо. Ну и живите с ним дальше.

– Но я не хочу этой зависимости! От него! И теперь ведь по новой начнутся у нас с ним страсти, выяснения отношений! Я как представлю, что будет, мне не то что нехорошо, просто блевать тянет!

– Может, вам по жизни такое как раз и нужно? Вы ведь сами только что сказали: когда Вяча (могу я так его называть?) ушел, вам стало пусто и одиноко. Может, вы по бурному выяснению отношений как раз скучали?

– Ах, господи! На самом деле я, как всякая женщина, больше всего хочу тихой, уютной гавани.

– Кто знает! Может, в мечтах – да, а согласно вашему характеру и конституции вам требуется фейерверк, и только в нем, в этом море огней, и с ним, вашим Вячеславом, вы и будете счастливы.

Люба задумалась.

Данилов понял, что наступил удобный момент, и предложил:

– Давайте я посмотрю вас – ментально. Использую свои способности. Вы ведь за этим ко мне пришли. Постараюсь углядеть, какие в реальности у вас и вашего подсознания пожелания, стремления и нужды.

«Она, как и Вежнев, успешно закрылась от моего зондирования, пока они были у нас дома. Но, может, сейчас у меня получится лучше? Когда мы одни? Когда я установлю с ней тактильный контакт? Во всяком случае, сумею точно разобраться: та история, которую она только что сгрузила, – правда? Или, как часто бывает у подобной братии, очередная легенда прикрытия?»

– Это похоже на сеанс гипноза, – продолжил он вслух. – Но только без сна. Вы будете бодрствовать, в полном сознании. А я постараюсь разобраться в ваших истинных позывах и желаниях. Пройдите сюда, в это кресло.

– О, какой миленький диванчик! – съязвила она. – На нем вам, наверное, очень удобно возлегать с пациентками.

Данилов не стал говорить, что ментальный контакт – это зачастую сложнее, тяжелее и ближе, нежели физический. И что он ни разу – во всяком случае, с тех пор, как стал встречаться с Варей, то есть больше двенадцати лет – не переводил отношения с клиентками-пациентками в русло интимных (хотя порой, что говорить, искушения случались).

– Обувь снимать?

– Нет.

Данилов постелил на кресло одноразовую простыню.

– Обычно подобным у врачей медсестры занимаются, – подколола пациентка. – А вы все один, один.

Он промолчал.

– Устраивайтесь поудобнее, закройте глаза и дайте мне руку.

Экстрасенс сел на козетку рядом с креслом, на котором Люба покойно устроила голову и вытянула ноги.

– Думайте о чем хотите. Только молчите.

Он взял в обе руки Любину правую ладонь – а она попыталась схулиганить, погладить его пальцем.

– Перестаньте, – сухо сказал он.

Данилов настроился на нее и вплыл в облако ее чувств, мыслей и переживаний. Для начала он сразу и неопровержимо понял: история про возлюбленного, которую только что сгрузила ему Люба, – чистая правда. Практически во всем, за исключением того, о чем она, вероятно, из скромности умолчала: ее брутальный любовник очень мощно доставал ее в интимной сфере, как ни один мужчина ни до, ни после. С ним она получала особенное наслаждение, хотя ради этого тот ничуть в койке не старался и не применял какой-то особенной техники. И самые яркие чувства в постели она начинала испытывать именно после того, как они с этим типом мощно ругались – а то и дрались (о последнем рукоприкладстве она тоже умолчала). И это, возможно, было опасно для нее, несмотря на спецподготовку.

Вспыхнула картинка: совсем недавняя, позавчера, в тот вечер, когда Люба была с Вежневым в гостях у Данилова с Кононовой. Вот она (Люба) возвращается домой. Воскресенье, время не позднее, нет и одиннадцати. Да, одета девушка вызывающе: эта короткая юбка, в которой она была у них дома, и туфли на высоченном каблуке, и колготки в сеточку, и декольте. Тут Данилов впервые думает, что оделась она столь экстравагантно не для него и не для Вежнева, а как раз для того типа, с которым живет, – чтобы позлить его и помучить.

Вяча (как видит экстрасенс) вскакивает с кровати, на которой он вроде бы мирно лежал и смотрел футбол по телевизору, – здоровенный, мускулистый, в спортивной майке и шортах. И немедленно рычит:

– Ты где была? Проститутка! Глядина!

А Люба в ответ – кокетливо, рассматривая себя перед зеркалом, пропевает:

– Где была, там меня нет.

– Ах ты, гадина! Опять по мужикам ходила! Кто у тебя теперь? Говори!

Он хватает ее ручищами за тонкие плечи и шею, начинает трясти.

– Не твое дело, обормот! Ты мне никто! А я куда хочу, туда хожу, и с кем хочу! А тебя не спрашиваю!

– Ах ты, сучара! – И он заносит над ней свою лапищу – а она, умелый и подготовленный боец, коротко, без замаха бьет его по печени. Вяче больно, он отшатывается, хватает стоящую в прихожей хрустальную вазу с цветами – и швыряет ее прямо в лицо Любе. Той удается увернуться, цветы разлетаются по прихожей, ваза ударяется о стену, но каким-то чудом не разбивается. А девушка в ответ снова бьет мужчину, теперь в солнечное сплетение. Тот хватает ртом воздух и сгибается пополам. Люба добивает его ребром ладони сверху по шее. Мужчина падает на пол. Девушка тяжело отдышивается. Парень, лежа, морщится и стонет.

Люба склоняется к нему:

– Вяча, Вяча, ты ушибся? Я тебе правду скажу: ни с кем я не была и ничего такого не делала. Я только тебя люблю, Вячик мой!

Тот, продолжая лежать, двумя руками неожиданно дергает женщину за лодыжки. Она не предвидит подвоха и потому грохается оземь. Парень привстает и обрушивается на нее сверху, срывая с девушки кофту и залепляя ее губы ненасытным поцелуем. Вторая его рука шарит в районе бедра, стягивая юбку.

Данилов прекращает смотреть продолжение эпизода не только из скромности, но и потому, что происходящее ему ясно: опасная, экстремальная любовь, сошлись, схлестнулись две демонстративные личности. И тут, как говорится, или до разрыва, или до тяжелой травмы. И помешать он любовникам вряд ли сможет.

Интереснее другое: почему эта Люба с капитаном Вежневым вдруг появились в их с Варей жизни? Почему столь пристально интересуются ими?

Но когда он отправился дальше, в глубь сознания и подсознания старлея Андрияновой, снова, как и в воскресенье, когда те с Вежневым были в гостях, стало нелегко.

Он попытался увидеть, кто и когда научил девушку ставить столь сильный ментальный блок, – бесполезно.

Он постарался выяснить, с какого рожна они с Вежневым принялись буквально преследовать их с Варей, – и тоже пустота.

Но ему вдруг показали другое. И то, что удалось углядеть, выглядело странно и страшно.

А увидел он картинку: в подмосковном лесу, рядом с дорогой, на полянке возле сосны валяется кверху колесами разбитая китайская машина – его, Данилова.

А он сам, Данилов, – на траве с ней рядом.

Он стоит на коленях возле распростертого и недвижимого тела сына Сенечки, которому здесь лет двенадцать. Он воздевает руки к нему и отчаянно и горько кричит.

Но откуда в сознании посторонней женщины мог взяться его сон, который он увидел вчера?

У Алексея появилось искушение прервать сеанс, закричать и затрясти клиентку (подобно тому, как поступал с ней Вяча в его видении): «Откуда? Откуда ты это знаешь?» – но он понимал, что она все равно не расскажет. Поэтому постарался глубже войти в ее мысли и воспоминания.

И тогда явилось новое, не менее странное.

В нем пациентка Люба находится на койке в некой больнице или амбулатории. Лежит укрытая до подбородка простыней. Рядом с ней странные агрегаты, к обеим рукам тянутся трубки и к голове тоже. Она дышит через аппарат, рот и нос закрыты, и капельница снабжает ее вену питательным раствором.

Но самое главное: и эти научные агрегаты, и то, что расположено вокруг них, не похоже ни на что привычное, нынешнее, земное. Стены вокруг неоштукатуренные, некрашеные, не крытые обоями. Нет, они будто бы сделаны из дышащего, живого, теплого пластика.

Источников света тоже не видно – никаких ламп, светильников, бра. Но сами стены и потолок, сбоку и сверху, излучают несильный, приятный, теплый свет.

И приборы, что теснятся вокруг койки и от которых тянутся шланги и трубки к телу Любы, лишены каких бы то ни было привычных экранов, циферблатов, тумблеров, кнопок. Они, как и наши, расположены на вертикальных стойках, но представляют собой просто округлые глыбы из такого же, что и стены, странного пластичного материала.

Что это? Во-первых, откуда она знает его сон?

И что это за картинка в неестественной больнице? Наведенные видения? Кем и для чего?

Данилов пытался проникнуть глубже в суть Любы – но ему, как и третьего дня, не удавалось. Как будто невидимый, но плотный барьер защищал все остальные ее мысли, чувства, видения, сознание и подсознание от его проникновения.

Оставив старания, он похлопал девушку по руке: «Все!»

А когда она открыла глаза, резко спросил напрямую:

– Что происходит? Почему и откуда у вас эта защита?

Люба, не вставая с кушетки, печально и таинственно улыбнулась. Мягко проговорила:

– Так надо, Алеша.

– Кому надо? Зачем?

– Не спрашивайте. Я пришла, чтобы вы ответили на мои вопросы, а не задавали свои. Расскажите мне о Вяче. И о моих с ним отношениях. Вы ведь все видели.

Она поднялась, одернула платье, пересела в кресло у стола.

– Вам с вашим Вячей хорошо, но опасно. Однажды вы можете в пылу своих любовно-драматических игр доиграться до членовредительства, если не до чего похуже. Я бы все-таки посоветовал вам (и ему) ваши кулачки, а также более тяжелые и острые предметы держать от себя (и от него) подальше, когда выясняете с ним отношения. Не ровен час! Опять-таки: вазу жалко, в конце концов разобьете. И кофточку, в которой вы у нас в гостях были, – он ведь порвал ее, правильно? Да и с синяками вам на службу являться не пристало, что подумает полковник Петренко?

Старлей Андриянова покраснела. Довольно неожиданно оказалось увидеть румянец стыдливости на щеках твердокаменной чекистки.

– Я сторонник того, – продолжил Данилов, – что каждый может строить свои отношения, как ему (или ей) заблагорассудится. И если безудержная ревность вашего Вячу подогревает, ну и пусть себе. Что ж, вот такой у вас род садо-мазо. Пока не запрещено. Только не заиграйтесь, повторяю, настолько, чтобы кому-то из вас пришлось скорую вызывать. Бутафорские наручники используйте, а не настоящие, – я образно говорю, в самом широком смысле.

– Значит, вы считаете, можно мне с Вячей отношения продолжать?

– Почему нет, если хочется?

– О, Алеша! Спасибо! – просияла девушка. – Можно я вас поцелую?

– Нет, вот это совершенно лишнее. Как вы знаете, я женат, да и в любом случае интимности от клиенток совсем не приветствую.

– Тогда шлю вам лучи благодарности и добра.

– Принимается.

Люба была последняя визитерша в тот день.

Секретарша тоже ушла, а Данилов задержался, чтобы записать истории сегодняшних пациентов.

Вспоминая неожиданный Любин визит, подумал: «Я, конечно, могу сколько угодно рассказывать басни про “врачебную” тайну и о том, что сам факт “исповеди” является совершенно секретным, – но не в исключительных случаях и не для Варвары».

Данилов позвонил супруге и попросил встретить его у «Новослободской», когда он поедет сегодня с работы.

Варя не стала переспрашивать, зачем да почему, и не начала уклоняться от свидания, ссылаясь, допустим, на Сенечку или усталость. Она так была воспитана – в семье у отца-генерала и по службе: раз надо, значит, надо.

Вот и сейчас – после ужина сказала сыночку: «Мы идем гулять», одела его, спустила на лифте и покатила в колясочке в сторону метро.

Данилов явился с букетом пионов – подмосковных, видимо, купил по случаю у бабульки рядом со своей «Полянкой».

Сенечка по пути стал дремать.

Не спеша, дворами они пошли в сторону дома, и тут Данилов впервые рассказал Варе и о своем страшном сне, и о мимолетном видении собственной неприглядной старости. И о сегодняшнем визите Любы, и о том, что его сон с автокатастрофой странно отразился в сознании посетительницы, и об удивительной картинке, где та находилась в нечеловеческой больнице.

А закончил так:

– По-моему, тебе все это надо поведать Петренко. И расспросить его дотошно, кто такие эти Люба с Вежневым. И почему они к нам с тобой настолько приклеились.

– Хорошо, Алешенька.

Варя была умной женщиной и старалась не спорить с супругом – ни по пустякам, ни тем более по важным предметам.

Хоть и неудобно было дергать Петренко, но Данилов, кажется, дело говорит: с явлением Вежнева с Любой в их жизнь стали заползать странные и неприятные чудеса.

Кононова немедленно, там же, на задах улицы Краснопролетарской, набрала номер полковника – его «левый», на постороннего человека зарегистрированный, кнопочный, – и попросила о свидании.

Тот по голосу понял, что дело серьезное, и сказал: прибудет завтра, после работы, вечером. Они с Варей условились так же, как сегодня с Даниловым, увидеться на «Новослободской» в двадцать ноль-ноль.

Варя

На следующий день на встречу с Петренко Варя снова пришла с Сеней в колясочке: сыночек внимательно рассматривал улицу, прохожих, трамваи, авто, шелестящие деревья, знакомого (вроде бы) дядю, который сто лет назад приходил в гости. Не капризничал, деятельно сосал соску, а порой выплевывал ее и принимался за левый палец голой ноги.

В столице по-прежнему было жарко, и полковник явился на встречу в поло, белоснежных брюках и мокасинах. Принес и цветочки – гораздо больший букет, чем вчера Алеша, и не от бабульки у метро, а импортный, из магазина. Трижды расцеловал девушку. Ей вдруг подумалось: «Дура я дура, что ушла со службы и от мудрого петренковского руководства. На что обиделась? Подумаешь, не все детали операции по уничтожению Хрущева полковник до нас, исполнителей, довел – скрыл, возможно, самое важное. Иными словами, подставил. Но согласился бы тогда Алеша, например, участвовать в операции, если б знали все? Знал бы, что нас должны в итоге в той жизни убить? Он лицо гражданское, мог бы и отказаться. Полковник просто дозировал информацию, которую доводил до исполнителей, – это ж азы оперативной работы!»

Но делать было нечего. Теперь она обременена семейством, и основное ее предназначение – хранить малыша, пестовать, растить и защищать.

Они с Петренко опять-таки отправились в Делегатский парк. Гуляли там по дорожкам. Варя в сухой, безэмоциональной манере – как было меж ними заведено и как всегда требовал полковник – доложила ему о том, что случилось в последнее время. Набралось много: преследования со стороны Вежнева, страшный сон Данилова, измененные фотокарточки, непреодолимая блокировка внутри Любы… Она задала главный вопрос:

– Кто такие эти Люба с Вежневым?

– В комиссии оба меньше года. Ее я в прошлом сентябре принял, его – в октябре. Надо ж кого-то на смену тебе было взять. Один с твоим объемом работ явно не справился бы, пришлось двоих брать.

– Вы все шутите, Сергей Алексаныч!.. А почему они, оба-двое, стали буквально нас с Даниловым преследовать?

– Ты в чем-то их подозреваешь? Но в чем? Их управление кадров вдоль и поперек просветило, от младых ногтей и родственников до третьего колена. У них все чисто, я тебя уверяю. А почему они стали вокруг вас виться? Извини, если тебе неприятно – но, возможно, в том моя вина. Я ведь вижу, что у вас с Даниловым друзей особо нет, нигде в обществе вы не бываете, подумал: может, скучно вам жить, вот и попросил капитана и старлея вас встряхнуть, может быть, подружиться с вами. Что плохого?

– Но эти все видения и события после их появления стали происходить!

– Ты же знаешь, Варя: после чего-то совсем не обязательно значит вследствие. Что творится, я не знаю, но могу ответственно тебе заявить: и Андриянова, и Вежнев – проверенные люди, никаких замечаний по службе с моей стороны не имеют.

– А до того, как вы их завербовали, они пересекались?

– Согласно вербовочным делам – совершенно нет.

Данилов

Чуть раньше того часа, когда Варя (и Сенечка) встречались с Петренко, к Данилову на прием пришла новая странная посетительница. Молодая, лет около двадцати пяти, она выглядела примерно как упертый тренер йоги, чрезмерно этническая особа с индуистским уклоном: широченные разноцветные штаны, льняная широкая косоворотка, десятки фенечек на обоих запястьях, в ушах, а также в обруче, перехватывающем длинные волосы. Если б не подобная чрезмерность, она выглядела б симпатичной, если не сказать красавицей: черные как смоль волосы; темно-карие, аки спелые вишни, глаза; красные, полные, волнующие губы.

Данилов устал от дневного приема; от сыночка, к которому он, как ни крути, вставал ночью; от томительных мыслей о странностях, происходивших в последнее время с ним и Варварой.

Поэтому сухо, безэмоционально, незаинтересованно кивнул пациентке на кресло у стола:

– Слушаю вас.

Девушка широко заулыбалась, обнажив белые, будто рафинад, зубы.

– А мне помощь от вас не нужна.

– Зачем же вы пришли ко мне?

– Помочь вам.

Тут пришел черед ему устало усмехнуться:

– Извините, я никакой помощи не просил. И в ней от вас совершенно не нуждаюсь.

– Может быть, вам это только кажется?

Она ловким движением закинула ногу за ногу в широких разноцветных штанах, напоминающих о джунглях с изобилием тропических птиц и цветов. Поведение ее нисколько не было похоже на то, как обычно держали себя в этом кабинете женщины (и редкие мужчины), приходившие на прием. Обычный посетитель Данилова, особенно спервоначалу, был робок, застенчив, насторожен, он тщательно изучал обстановку и хозяина кабинета, аккуратно подбирал слова. Девушка же чувствовала себя совершенно свободно, если не сказать развязно.

Сумочки никакой при ней не было, поэтому гостья залезла в холщовый с бисером ксивник, висящий у нее на груди, достала оттуда визитную карточку и протянула Данилову.

– «Дарина, потомственная ведьма», – вслух прочел он, а про себя подумал: «Боже ты мой! Вот принесла нелегкая шарлатанку и клоунессу!» Проговорил с тончайшей иронией:

– Просто «Дарина», да вдобавок «ведьма» – это для публики. А как вас по батюшке? Фамилия ваша как?

– Дарина Андреевна Капустина, если вам угодно. Имя реально, ни разу не псевдоним. Двухтысячного, или, если угодно, нулевого года рождения.

– Возраст для меня совершенно не обязателен. А вот «потомственная» – значит, матушка ваша была тоже ведьмой? Или папаша – ведьмак?

– Ах, дорогой Алексей Сергеевич, – в легком стиле продолжила она, – абсолютно ни к чему здесь ваш сарказм, потому что пришла я сюда ради вас. Я почувствовала, что помощь требуется именно вам, поэтому и заявилась, чтобы предложить вам ее. Ведь в последнее время вы видите неприятные сны, не так ли?

Данилов усмехнулся. Заход с «неприятными снами» годился для всех подряд – кого из нас, современных горожан, кроме тех, кто злоупотребляет снотворным, не посещают от времени до времени тревожащие ночные видения!

– А этот случай с сахарным пакетиком, оказавшимся наполненным солью? – продолжала гостья.

Данилов вздрогнул. Он никому, кроме Вари, об этом не рассказывал. Разве что она доложила о случившемся Петренко – но жена его с полковником встречается только сегодня, в восемь вечера, и вряд ли она ему успела тайком об этом сахаре поведать. Да и как эта этническая фря смогла узнать тайны Данилова через секретного полковника? У того-то по жизни тоже твердый принцип: не выдавать лишнюю информацию!

– А фотографии в старых альбомах вашей супруги? Я сама понимаю, насколько это странно: вдруг увидеть себя на старом фото в кофточке, которую ты купишь спустя три года после съемки. Или разглядеть рядом с давно умершими родителями человека, который нынче жив-здоров, но при этом так же молод, как на старом фото?

Алексей слушал с неослабевающим вниманием. «В самом деле, – подумалось ему. – Коль скоро у меня у самого есть талант угадывать чужие желания и читать чужие мысли – почему отказывать в этой способности другим? Значит, эта девчонка тоже – из настоящих, реальных экстрасенсов? И она вот тут, за десять минут в моем кабинете меня считала?»

Он не стал ставить блок, погружать себя внутрь непроницаемого стакана, со всех сторон заклеенного бумагой, – нет, по-прежнему оставался ментально открыт для мира (и, значит, для нее).

А девушка продолжала:

– И вы ведь думаете, Алексей Сергеевич, что сон, который вам явился – о будущем, об автокатастрофе и гибели вашего сына Арсения, – в самом деле может быть вещим? Вы ведь боитесь этого. Еще бы! А кто бы не боялся!

– Что вам надо? – не очень-то вежливо выдавил из себя Данилов. Похоже, он потерял самообладание, что с ним в этом кабинете если и случалось, то считаные разы.

– Надо – вам, Алеша. Не мне, а вам. Вам нужна наша помощь.

– Чья это ваша? Вас что, много? Вы что, организация? Секта? Союз свободных ведьм?

Гостья расхохоталась.

– Скажем так, повторяя за классиком, за солнцем русской поэзии: нас было мало на челне[1]. И, как я считаю, нам – и вам лично, Алеша – следует держаться ближе друг к другу. Поддерживать и помогать. И вершить совместно полезные дела. В масштабах государства или, возможно, всего человечества. Помните, как у другого классика: «Единица – ноль, единица – вздор, голос единицы тоньше писка!» Поэтому: «Возьмемся за руки, друзья!»[2]

– Вы чрезвычайно начитанны. Это даже странно для столь молодой особы.

– У меня множество талантов. Фотографическая память – один из них. Однажды прочитанное или увиденное я больше никогда не забываю… Поэтому, Алексей, – можно ведь без отчества, вы довольно молодой человек, да к тому же мы коллеги, – если вы ко мне обратитесь за помощью, милости просим. Телефон на визитке имеется. Цены у меня для обычных граждан, конечно, не чета вашим, детским. Мои – кусаются, но специально для вас я готова не просто сделать хорошую скидку, а вовсе работать бесплатно. Потому что все говорят о вас как о реальном и чрезвычайно мощном экстрасенсе. И ради нашей будущей дружбы я готова помогать вам безвозмездно, то есть даром. Более того: прямо начиная с нынешнего момента я постараюсь позаботиться о вас и изгнать из вашей кармы все то неприятное, что вдруг обрушилось в последние дни.

Данилов был ошеломлен. Никакой речи не шло, чтобы ментально посмотреть гостью – да она ни о чем и не просила. Девушка явно чувствовала себя хозяйкой положения: сидела в вольной позе, усмешливо глядя на экстрасенса.

– Я могу вернуть потраченные вами деньги за визит, – пробормотал он, окончательно теряя лицо.

– Ах, боже мой, – отмахнулась она. – Какие пустяки! Я б гораздо больше могла и хотела потратить, чтоб только мы с вами стали сотрудничать… Не забывайте о моем предложении помощи. У меня такое впечатление, что она вам скоро может понадобиться.

С этими словами посетительница мягко встала с кресла, с кошачьей грацией развернулась и покинула кабинет.

Варя и Данилов

В ближайшие несколько дней с Даниловым ничего не происходило. С Варей тоже. Он даже стал задумываться: может, начала на него благотворно воздействовать потомственная ведьма Дарина – как и обещала?

Но почему и зачем она принялась охранять его и его семью?

Или, напротив, Варя поговорила с Петренко, а тот, в свою очередь, с Вежневым и Любой – и это они бросили свои фокусы?

В субботу в столице прошла сильная гроза, улицы на время превратились в реки. На следующий день жара спала, по городу разлилась прохлада, но солнце светило по-прежнему.

Данилов продолжал ходить на работу, помогал по мере сил Варе с Сенечкой. Вот и в свой единственный выходной, понедельник, он предложил супруге заняться сыном, а ее отпустить по своим делам. Она отказалась: «По магазинам в одиночку неохота, подружки разъехались, красоту я на прошлой неделе навела. Посижу дома, вздремну, сериальчик посмотрю. А ты иди, гуляй с ребеночком».

Он покормил малыша, умыл, переодел – и они отправились. В Делегатский парк, как было принято. Парк был рядом, только выйдешь из подъезда, свернуть через арку в их же доме, а там Краснопролетарскую перейти, и на месте.

Парк в последнее время довели до высшей степени совершенства. Все дорожки, по новой столичной моде, уложили плиткой. Разбили три или четыре детские площадки разной степени сложности, сотворили футуристичную зимнюю горку, обустроили пространство для волейбола и баскетбола с сетками и кольцами. Поставили хоккейную коробку, несколько уличных тренажеров. Теперь здесь можно было всю жизнь свою провести, плавно перемещаясь по мере взросления с одного вида спорта на другой. И закончить палками для скандинавской ходьбы, с каковыми протащилась мимо ветхая старушка. Казалось, реконструкторы поставили перед собой задачу (и успешно ее выполнили): ни единого квадратного метра не оставить в покое. Красота и функциональность заполонили в столице все – и все-таки жаль становилось запустелых, заросших столичных парков и скверов, которые Данилов застал, приехав сюда поступать в девяностые.

Но теперь думалось: «Если все будет нормально с нашей жизнью, зимой стану водить сына на катальную горку… Потом научу его на коньках… И в футбол с баскетболом тоже… А потом, глядишь, у нас с Варей еще кто-нибудь родится, и образуем мы вместе целую команду…»

По случаю летнего буднего дня народу в парке оказалось немного. В основном собачники. Девушка с синими волосами швыряла на лужайке стриженому пуделю мячик. Донеслись переговоры двух хозяек, которые прогуливали четырех бульдогов на двоих, путаясь в поводках: «А мы принимаем хондопротектор…»

Данилов дошел по дальнему кругу до противоположного выхода на Самотечные улицы. Здесь соблазнительно сильно пахло едой из итальянского ресторана. Вокруг парка возвышались дома намного более понтовые, чем Варварин, – только в них теперь квартиры покупали за огромные миллионы, а не давали, как кононовскому отцу, за заслуги перед Отечеством.

Потом Сеня благополучно уснул, и Алексей уселся на скамейку с телефоном, посмотреть новости.

Новости, как всегда, не радовали, да и сыночек захныкал во сне, поэтому Данилов встал и снова отправился кружить по дорожкам. Как вдруг…

Потом он не мог в точности вспомнить и описать последовательность происходивших событий. Что было раньше? На него налетели, ударили, укололи? Схватили коляску? Да и мучительно было вспоминать!

Короче, так: его вдруг кто-то сильно ударил сзади. Данилов не удержался на ногах, выпустил коляску. Упал навзничь. К нему, опять же со спины, наклонился человек. И чем-то уколол прямо в шею. Укол не был болезненным, но сразу после него в глазах вдруг все закружилось. Руки, ноги и шея ослабели. Он попытался встать, но не смог. И только видел, как два человека отстегнули сына из прогулочной коляски. Один схватил его на руки. И они стремительно удалились по полупустой аллее.

Оба были на электрических самокатах, причем не прокатных, – почему-то это Данилов сразу заметил. И оба одеты были – невзирая на летний день – во что-то вроде плащей с капюшонами. Но длиной они простирались не как обычные «кенгурушки», то есть до пояса, а до самых колен. Лиц их он не видел. Да и пола нападавших определить не смог.

Заметил лишь, как они вдаль уносятся по аллее – и одна фигура держит в руках его сына.

А потом вялая пелена обволокла его всего, и он потерял сознание.

Данилов

– Мужчина, вам плохо? Вам плохо, мужчина?

Его монотонно теребила прохожая тетенька.

Он сумел выдавить из себя – губы и рот были сухими и плохо слушались:

– Сына украли… Звоните в полицию…

– Но это вы сам! – испугалась гражданка. – Нужны же приметы! Во что одет!

Данилова всегда отличало очень точное ощущение времени. Сейчас оно испарилось. Он глянул на часы и понял, что с момента похищения прошло не более десяти минут.

Он поднялся. Сильно кружилась голова, его шатало.

И он подумал – наверное, мысль была правильной, он впоследствии хвалил себя за это: ведь Варя – сотрудник, хотя и в отставке, к ним в полиции совсем иное отношение.

И он набрал телефон жены.

– Варя, Сеню украли.

– Что-о?

– Сейчас, около десяти минут назад. В Делегатском парке. Двое на самокатах. Лиц их я не разглядел. Они меня укололи каким-то психотропным средством. Схватили Сенечку и умчались.

– Я звоню в полицию и Петренко. Оставайся на месте происшествия. Тебе нужна скорая?

– Надеюсь, нет.

– Все равно жди врачей. И полицию. – И она отключилась.

Глава 4

Неизвестный инфильтрат

Данилов

Похоже, он опять потерял сознание, сидя на лавочке, потому что полиция появилась очень быстро. И одновременно с ними – Варя.

Данилов посмотрел на часы – прошло пятнадцать минут с момента, как он позвонил ей. Куда-то эти четверть часа улетучились из его сознания. Значит, минуло около получаса, как похитители в странных черных плащах утащили Сенечку.

Варя была сосредоточена, нахмурена, ни малейших следов паники. Видимо, именно таких для КОМКОНа вербовали. И так учили: собираться в случае ЧП и владеть собой.

Только переодеться она не успела: домашний халатик и кроксы на босу ногу. Нечесаная голова.

Полиция явилась на патрульном «Форде» в виде лейтенанта и старшего сержанта. Не успели они представиться, как Варвара перехватила командование – ткнула под нос лейтехи свое удостоверение:

– Майор тайной полиции Кононова.

Само название КОМКОНа, в котором она в действительности служила, составляло гостайну и не произносилось всуе никогда и нигде (фирма «Ритм-один» была прикрытием для дел гражданских). Большинство оперативных мероприятий Варя осуществляла под флагом могущественной ФТП – Федеральной тайной полиции, которую все в стране по привычке боялись и уважали.

Лейтенант подтянулся и козырнул, а Варя скомандовала:

– Немедленно вызывайте опергруппу. И кинолога. И идите, товарищ лейтенант, воспользуйтесь своим ноутбуком, у вас имеется в машине: на портале открытых данных определите все камеры по пути следования похитителей. И пусть ваш сержант пойдет, глазками своими посмотрит, где какие другие видеофиксаторы на пути отхода киднепперов имеются. Там, на выходе из парка, я видела, есть несколько. И запросите ЕЦХД[3] немедленно отсмотреть контент за последний час. И биллинг, биллинг срочно закажите по данному месту.

Обратилась к Данилову:

– В каком направлении скрылись преступники?

Тот показал рукой на вход со стороны Краснопролетарской улицы.

В этот момент юный лейтенант вдруг не по делу распетушился:

– А по какому праву вы тут распоряжаетесь? Это не подведомственная вам территория.

– А по такому я распоряжаюсь праву, что налицо особо тяжкое преступление, карающееся по статье сто двадцать шестой УК, часть вторая «а» и «дэ»: похищение несовершеннолетнего группой лиц по предварительному сговору. И по тому праву я распоряжаюсь, что похищенный несовершеннолетний, одного года от роду, является сыном сотрудника органов, то есть моим. Я ясно излагаю? Поэтому не надо, пожалуйста, капризничать, – железным тоном выделила она последнее слово. И добавила: – Выполняйте, я вас прошу, мои советы.

И только после этого Варвара обратилась к Данилову:

– Ты как?

– Бывало и лучше.

– Давай, рассказывай – все, что успел увидеть, услышать.

Он начал излагать. Варя с наружной бесстрастностью внимала.

Потом прибыла скорая. Кононова и тут успела распорядиться:

– Потерпевший – вот этот человек, мой муж. Неизвестные лица ввели ему отравляющее вещество неизвестной этиологии. Необходимо оказать помощь и взять анализ, чтобы впоследствии определить, какой конкретно яд использовался.

Вскоре явился и Петренко, не прошло и часа. Значит, немедленно схватился и помчался из своего «подвала» – как всегда, сосредоточенный и подтянутый.

С момента похищения прошло сорок пять минут.

Приехали опергруппа и кинолог с собакой.

Мудрая, все предусмотревшая Варя, когда рванула на место преступления, захватила, оказывается, из дому Сенины колготочки. Овчарка понюхала их и пошла, сопровождаемая кинологом, по следу в розыск.

Медики расспросили Данилова о симптомах, дали понюхать нашатырь, а потом вкололи в плечо что-то, от чего в голове прояснилось и появилась способность по прямой перемещаться в пространстве.

Но если Варя вся была захвачена делом, то у него оставалось время на рефлексию, и в голове вихрем проносились мысли: «Как же я не уследил! Зачем и кому понадобился наш сынок? Надо найти его как можно скорее, он же совсем маленький! Ему нужен постоянный уход – кто, кроме нас, может его обеспечить! Сын ведь до сих пор на грудном вскармливании, как он без Вари?»

То ли эти мысли, то ли два укола, яд и антидот, оказали свое действие – его, несмотря на жаркий день, стала колотить мелкая дрожь.

Это состояние, кажется, заметила Варя – как она сейчас контролировала все вокруг.

Она подошла, вполголоса сказала Данилову:

– Ты тоже очень даже можешь помочь. Напряги все свои способности экстрасенса. Когда их применять, если не сейчас!

– Варя! – окликнул ее Петренко, и она отошла от Алексея.

В самом деле, в арсенале Данилова имелось мощнейшее оружие – возможно, более могучее, чем камеры видеонаблюдения и биллинг.

Он не раз разыскивал вещи и людей по заказам своих клиентов – с переменным успехом, однако победы случались намного чаще, чем неудачи, – иначе не ломились бы люди к нему на прием. Но он чрезвычайно редко использовал свой дар в личных целях – даже забыл, когда в последний раз. И никогда, никогда не применял его в розыске настолько родного человека, как сын.

Он замечал краем сознания, как идет по горячим следам расследование, и видел, как командование перехватил полковник Петренко: его и полицейские, и следак из расследовательского комитета, и медики, и эксперты слушались охотней, чем Варю, – очередное проявление гендерного шовинизма.

Он откинулся на скамейке и прикрыл глаза. Сосредоточиться и настроиться на волну поиска оказалось трудно. Суета вокруг и внутреннее напряжение мешали расслабиться – а расслабление было необходимым условием, чтобы улететь мыслью по следу ребеночка.

Давешний лейтенант, видимо, смирился с тем, что следует выполнять приказы майора тайной полиции Кононовой. Он подошел к ней и доложил:

– Мною была отсмотрена наиболее близкая к искомому выходу из парка камера номер… – Он заглянул в шпаргалку и отрапортовал: – TSAO 5387 нижнее подчеркивание два. Во время, указанное гражданином, – он кивнул на Данилова, – она не работала.

– Как не работала? – вскинулась Варя.

– Сбой в энергоснабжении.

Данилов редко подобное видел и слышал: его супруга смачно выругалась.

А тут и понурый кинолог с не менее виноватой овчаркой явились. Эти стали докладывать Петренко:

– Во Втором Щемиловском переулке след потерян. Видимо, преступники воспользовались автомобилем.

– Прекрасно! – потер руки полковник. Он единственный из присутствующих не терял оптимизма. – Значит, надо просмотреть камеры ЦОДДа: какие автомобили в указанное время выезжали с улицы, она ведь с односторонним движением. Прошу срочно запросить.

«Покоя и сосредоточенности здесь для меня не предвидится», – понял Данилов. Хоть и не хотелось покидать самый центр расследования, но он мог принести гораздо больше пользы, чем торчать тут и ловить каждое изменение обстановки.

Он встал с лавочки и побрел в глубь парка. В голове слегка кружилось, но в целом было терпимо.

Сел на одинокую лавку. «Только б никакая сердобольная гражданка не стала дергать меня, решив, что стало плохо прохожему».

Вытянул ноги, откинулся на деревянную спинку. Закрыл глаза и дополнительно прикрыл лицо сгибом руки.

«Боже мой, боже мой, – билось у него в голове. – Похитить ребенка! Кто это сделал и зачем кому-то надо? Что за странные, ужасные игры!»

Он постарался потихоньку войти в транс. Это походило на йоговскую нидру, когда тело как бы понемногу отключалось, а душа могла легко воспарить – и затем, при удачном стечении обстоятельств, если повезет, проникнуть в тайны бытия.

Но для этого требовались время и душевное равновесие.

Усилием воли Данилов постепенно начал расслаблять все больше и больше своих клеток, начиная с пальцев правой руки и так далее: середина ладони… тыльная сторона ладони… кисть правой руки… правое предплечье…

Наконец, пройдя все свое тело до основания стопы, подъемов и пальцев ног, он почувствовал блаженное расслабление. В полусне перед ним теснились мысли и видения.

Но он пока не видел ничего, что могло бы помочь ему в расследовании. Не получалось определить, где находится Сенечка. Мелькали образы последних дней: красавчик капитан у них с Варей дома; «потомственная ведьма» Дарина, явившаяся к нему на прием в офис; девка, облившая его кофе в вагоне метро. Потом вдруг пронесся перед внутренним взором тот столичный квартал, который он видел на улице Вешних Вод, когда гулял в ожидании машины из сервиса: разномастные дома, здания общаг, детские площадки, заросшие травой лужайки. И вдруг именно там, на той улице мелькнула столь хорошо знакомая фигура в длинном плаще – кто это, Данилов не мог распознать, он видел силуэт со спины, но отчего-то осанка мужчины показалась ему походящей на капитана Вежнева, и в руках тот вроде нес какой-то большой сверток или, возможно, закутанного в тряпку маленького человечка. Не оглядываясь, Вежнев (или не Вежнев?) вошел в единственный подъезд небольшого двухэтажного кирпичного дома.

Затем Данилову удалось воспарить – хотя он не стремился к этому и не старался добиться такого эффекта. Словно с воздушного шара, закрепленного высоко над землей (как на сайте популярного картографического сервиса), он увидел разбросанные там и сям в квартале улицы Вешних Вод разнообразные строения – только, в отличие от карт на компьютере, внизу шли в реальном времени люди, ехали машины. Пролетали птицы и ребеночек играл в одиночестве в песочнице на детской площадке.

В одном из прохожих он вроде бы снова явственно увидел Вежнева. Тот мелькнул, прижимая к себе тот самый сверток.

А потом вдруг чей-то женский голос уверенно произнес где-то, как за кадром изображения:

– Он здесь.

И, перекрывая образы, словно снятые с воздушного шара, явилась перед мысленным оком Данилова «ведьма» Дарина в йоговских одеяниях, с браслетами и фенечками. Она будто бы сидела, как видел он ее в их единственную встречу, в его кабинете, свободно откинувшись в кресле, и продолжила вещать, ясно и отчетливо:

– Ты должен быть с нами.

– С вами — это с кем? – мысленно спросил Алексей.

– С нашими людьми и с нашей силой. Тогда я покажу тебе, где младенец.

– Показывай.

– Пообещай, что будешь наш.

– Ваш? А если я откажусь?

– Тогда ты его не найдешь. И никогда больше не увидишь. Но у нас есть сила. И мы можем показать тебе то, что ты хочешь сейчас знать.

– Да, я хочу! Хочу знать, где он! – воскликнул в уме Данилов.

– Тогда поклянись, что ты будешь – с нами, – продолжал все тот же женский голос.

Изображение, которое видел перед глазами экстрасенс, не оставляло сомнений в том, что голос принадлежит Дарине – молодой, чернявой, красивой женщине.

– Я буду ваш? Ваш – это чей?

– Ты все узнаешь со временем. В очень скором будущем. Но мы будем следить за тобой. И если ты предашь нас, нарушишь свою клятву, горе тебе. Самые адские кары упадут на твою голову, а главное, на головы людей, кого ты любишь: Варвары и сына. Ты будешь помогать и слушаться нас. Клянешься? – голос ведьмы стал грозным.

– Да, я клянусь, клянусь, – второпях, не думая, ответствовал Данилов.

– Договор будет скреплен кровью.

Молодой человек вдруг почувствовал явственный укол в безымянный палец левой руки – словно медсестра, как в детстве, брала у него кровь, капли заструились по подушечке и потекли ниже.

– Теперь ты наш, – торжествующим, почти громовым голосом произнесла Дарина. – Поэтому сможешь вернуть своего сыночка: улица Вешних Вод, дом номер восемьдесят восемь… Он там. Можешь взять его немедленно. Но ты не должен никому и никогда говорить о том, как получил эту информацию. О том, что я помогла тебе. Иначе горе тебе. А ты потом отработаешь мою доброту.

И ее изображение перед глазами Алексея потухло. Он очнулся, по-прежнему сидя на лавке в Делегатском парке.

Безымянный палец на его левой руке оказался окровавлен. Кровь была размазана на подушечке, словно ее только что приложили к бумаге. Чтобы подписать какой-то документ. Красные потеки стекли по пальцу к ладони. Данилов достал бумажный платок и стал вытирать, не понимая, где кончается сон и начинается явь.

Где-то там, в стороне, суетились его жена, Петренко, полицейские, следователи, эксперты. Он вскочил и быстрым шагом пошел к ним.

Отозвал Кононову.

– Варя, – сказал торжествующе, – я знаю, где он.

Глаза жены полыхнули радостью и надеждой.

– Ну?! – нетерпеливо воскликнула она. – Где?!

– Адрес: улица Вешних Вод, дом восемьдесят восемь.

– Квартира?

– Не знаю. Но надо ехать туда немедленно.

Кононова бросилась к Петренко и следаку.

Данилов услышал отдаленный голос полковника, внушительно втолковывающий следователю:

– Если Данилов говорит, что ребенок там, значит, он там.

Варвара поманила мужа к полицейскому «Форду». Бросила лейтехе:

– Едем!

– Куда это?

– Преступление раскрывать. Вам ведь «палки» в отчетности нужны? А нам, в свою очередь, понадобится ваша мигалка и, возможно, ваше оружие.

Несмотря на то что Варя внешне не теряла самообладания и даже пыталась шутить, Данилов видел, как ей нелегко, она на пределе. У него самого все внутри, каждое чувство было натянуто, словно струна. Немудрено: речь ведь шла о спасении их сына – маленького, беспомощного, единственного.

«Дай Бог, – билось у него в мозгу, – чтобы слова Дарины-ведьмы оказались правдой, а не дымовой завесой, скрывающей настоящее.

А что, если я ошибся? И это был пустой сон? Ложное видение? Как эти служивые, мне поверившие, будут на меня смотреть? Да шут бы с ними! Наплевать на них! Что будет с Варей, если я промахнулся? И главное – что будет с Сенечкой?»

Они с Варей втиснулись в патрульную машину на заднее сиденье. Переднее пассажирское занял лейтенант. Водитель-сержант включил проблесковый маячок, и они помчались. За ними понеслась машина расследовательского комитета, в которую вписался полковник Петренко.

Шофер-полицейский знал свое дело. Аккуратно вываливаясь на встречную и на красный проезжая светофоры, кавалькада пронеслась по Делегатской, мимо Уголка дедушки Дурова, свернула на одноименную улицу и выскочила на проспект Мира.

Варвара сидела рядом, нахмурившись. Она ни о чем больше не спрашивала Данилова, знала: он сказал ей все, что знал.

– Как вы планируете действовать? – пробухтел с переднего сиденья лейтенант. – Если получили сведения о том, где находится похищенный ребенок, необходимо вызывать спецгруппу.

– Не будем пока никого вызывать, – жестким, безапелляционным голосом ответствовала Варя.

Данилов впервые видел ее такой. Казалось, что она голыми руками способна порвать каждого, кто встанет у нее на пути к сыну.

Он стал следить по навигатору в телефоне за их продвижением к цели. С учетом пробок им сулили добраться за семнадцать минут.

Данилов нашел на карте в мобильнике и показал Кононовой: «Вот этот дом».

Затем открыл фотографию фасада: среди высоченных тополей – двухэтажное здание красного кирпича, явно дореволюционной постройки. Старые рамы на окнах, единственный подъезд. Рядом с домом сушится белье.

Варя немедленно стала на своем сотовом просматривать открытые базы. Показала данные супругу: «Улица Вешних Вод, 88. Общежитие МО РФ. Расселено в 2023 году». И больше – никаких сведений.

– Заброшенное здание? – одними губами вопросил он. – И дополнительно ничего не известно?

– Нет.

Между тем они неслись. Там, где было возможно, водила проскакивал на красный. Сирена и мигалка над их головами разгоняли замешкавшихся впереди. Сзади не отставала машина расследовательского комитета, в которой ехал Петренко.

После Третьего кольца светофоры на проспекте Мира кончились, и машины помчались, ограниченные только нерадивыми или наглыми шоферами, не желавшими расступиться перед синей мигалкой. Был бы Данилов вооружен, как лейтенант на переднем сиденье, он бы, право, не выдержал и стал палить по неслухам.

Наконец свернули с шумного и многолюдного Ярославского шоссе направо, на улицу Вешних Вод. Там было все так, как во время недавней даниловской прогулки: мирно, немноголюдно, неспешно. Он глянул в навигатор: доехали за одиннадцать минут.

– Выключи проблесковые огни и сирену, – скомандовала Варя сержанту-шоферу. Тот послушался – его явно захватила погоня, и он готов был подчиняться Кононовой хотя бы ради того, чтобы узнать, что будет дальше.

– Вот здесь остановите, – скомандовал Данилов, когда до нужного дома оставалось метров двести.

– Слушайте его команду, – подтвердила Варя.

Когда машина тормознула, она немедленно выскочила и безоглядно бросилась к искомому дому. Данилов кинулся за ней, а следом, он видел это краем глаза, устремился Петренко из второго авто, а потом лейтенант.

Все было странно, не по правилам и не так, как выглядит в фильмах. Не было группы захвата в касках и черных одеяниях, не звучало команд группе «Альфа» входить, а группе «Бета» прикрывать. В здание вступали трое невооруженных людей и один полицейский лейтенант. Да и наводка выглядела более чем удивительной: сон наяву от человека, называющего себя экстрасенсом. Но Данилов чувствовал, что он не может ждать. И удерживать рвущуюся к своему сыночку Варвару.

Дом, казалось, смотрел на них всеми своими высокими окнами. Поверху каждое из них выложено округлой вставкой, как принято было в дореволюционные времена. Окна первого этажа защищены решетками. Кое-где виднелись белые занавесочки. Дверь подъезда выглядела могучей, стальной, современной. И в то же время подтверждалось впечатление, что дом нежилой. Никто не входил, не выходил, не мелькал за занавесками, не выглядывал.

Варвара подбежала к подъезду первой. Безоглядно, не думая о последствиях и о том, что ее ждет, рванула дверь на себя. Как ни странно, она распахнулась.

Данилов поспешал за нею, следом – лейтенант.

Варя единым махом преодолела пять ступенек, ведущих на первый этаж. Дальше простирался длинный, во все здание высокий коридор, и по обе стороны его – запертые двери квартир.

И в конце коридора, возле одной из закрытых дверей, стояла на месте, чуть покачиваясь, знакомая, родная, маленькая фигурка: он, Арсений, сыночек!

Варя кинулась к нему со всех ног. Данилов поспешил за ней. И тут, когда до малыша оставалось два-три шага, тот исподлобья, снизу вверх задумчиво оглядел их и произнес, абсолютно ясно и отчетливо, с прекрасной, совсем не детской дикцией очень взрослую фразу:

– Папа, мама! Я так без вас соскучился, я очень ждал, когда же вы придете.

Алексей никогда бы не поверил, что годовалый ребенок способен произнести столь развернутое, сложноподчиненное предложение – но он слышал его собственными ушами.

А Варя не рассуждала – она подхватила сыночка на руки и крепко-накрепко прижала его к себе. В то же время скомандовала подбежавшим лейтенанту и Петренко:

– Надо осмотреть дом.

Они втроем – Варя, Леша и Сеня на руках у мамы – вышли на открытый воздух.

– Ты в порядке? – принялась тревожно расспрашивать Кононова сына. – Как ты чувствуешь себя? У тебя ничего не болит?

Малыш только отрицательно замотал головой – казалось, он исчерпал предыдущей фразой все свое красноречие и не хочет больше общаться.

К дому подрулили скорая и две полицейские машины.

Из подъезда вышли лейтенант и Петренко.

Полковник подошел к Варе с Даниловым.

– Все квартиры внутри здания закрыты и опечатаны. Равно как лазы в подвал и на чердак. Пломбы не нарушены. Никаких видимых следов. Но со злоумышленниками мы разберемся потом. Главное – это здоровье Арсения и твое, Алеша. Я договорился в нашем ведомственном госпитале. Сейчас условимся со скорой, и поедем туда вместе.

– Да я чувствую себя норм.

– Леша! – оборвала Данилова Варвара.

Петренко подошел к врачу скорой помощи, продемонстрировал удостоверение (он, разумеется, тоже имел «корочки» тайной полиции со званием полковника) и поманил семью Даниловых.

Сеня на ручках у Вари с любопытством озирал происходящее. Казалось, он ничуть не пострадал, ни физически, ни морально.

Петренко проговорил:

– В госпитале вас встретит доктор Пастухов Иннокентий Владимирович. Не знаю, знакома ты с ним, Варя, или нет, но это неважно. Главное, он вас ждет. А я позволю себе откланяться. Если буду нужен, немедленно звоните.

Варя вошла с малышом в машину и стала устраиваться внутри. Данилов задержался. Подошел к Петренко вплотную.

– Во-первых, спасибо вам за помощь. А во‑вторых, хочу рассказать вам: когда я в своем мысленном путешествии искал Сеню, увидел с ним на руках, в районе этого дома по улице Вешних Вод не кого-нибудь, а вашего подчиненного, капитана Вежнева. И наяву, в момент похищения, – хоть я наблюдал его сзади и в бесформенном одеянии, но фигурой мне один из похитителей капитана вашего напоминал. Да и второй злоумышленник. Возможно, я фантазирую, но вдруг это Любовь Андриянова?

– Вот как? – поднял бровь полковник.

– Это ничего не значит, наверное, особенно мое «видение», но, может, вы у капитана алиби проверите?

– Трудно представить, зачем ему…

– Мне тоже трудно поверить, но тем не менее…

– Я прокачаю этот вопрос.

– А вы лично – займетесь поиском тех, кто это сделал? Если честно, на полицию у меня немного надежды. А Варя ваша сотрудница, хоть и бывшая.

– Мог бы мне не напоминать. Конечно, я все, что в моих силах, сделаю.

Данилов пожал сухую и твердую руку Петренко и тоже залез в чрево скорой. Варя глянула на него вопросительно, но вслух ничего не сказала. Он решил, что расскажет ей детали – но позже, когда они останутся наедине.

Варя и Данилов

В госпитале, который находился посреди Лосиного острова, – в нем и Варя, и Данилов лежали, когда вернулись из своего путешествия в прошлое, – за Алексея и Сеню взялись всерьез. Сделали МРТ, КТ, УЗИ. Взяли анализы.

Для Вари с малышом принесли с кухни паровые котлетки с пюре и кисель. Истомленный множеством впечатлений, сыночек поел и уснул. Вырубился накрепко, так что и пушкой не разбудишь.

Наконец к ним вышел врач, тот самый Иннокентий Владимирович Пастухов.

– Насколько я могу судить, – обратился он к Данилову, – с вами все в порядке. Давление на верхнем пределе нормы, пульс повышенный, но это отнесем к реакции на стресс. Холестерин тоже высоковат, хотя укладывается в дозволенные пределы, но советую вам меньше есть жирного и на яйца с сырами особенно не налегать. И вы ведь не мальчик, поэтому советую вам также регулярно сдавать анализ на ПСА и подобрать очки для чтения.

– Да что с Арсением?! – хором вопросили Данилов с Кононовой.

– В целом тоже абсолютно здоровый младенец.

– В целом? – быстро переспросила Варя. – Но есть и частности?

Доктор достал из стопки бумаг компьютерное изображение головы сына.

– Во время осмотра поверхности тела нами был выявлен свежий след от укола, расположенный вот здесь, под волосяным покровом в затылочной части кожи головы. А затем, во время КТ мы увидели, что приблизительно посредине затылочной кости, на глубине примерно двух миллиметров внутри данной кости находится посторонний инфильтрат прямоугольной формы размером два на полтора и на два миллиметра.

Врач показал на снимке: жгуче-черный крошечный след на затылке малыша.

– Что это? – побелевшими губами сдавленно вопросила Варя.

– Мы не знаем, – развел руками медик. – Судя по плотности объекта, это, возможно, нечто металлическое. Если бы я знал, что ребенок подвергался внешнему воздействию, мы могли бы сказать, что это крошечный осколок. Или обломок иглы. Скажите, ранее вашему сыну рентгеновское исследование головы делали? Или КТ? МРТ?

– Нет, никогда.

– Он не жаловался на боли или неприятные ощущения в этом месте?

– Нет.

– Не могу сказать, – продолжил доктор, – возможно ли связывать нахождение подобного объекта со свежим следом от укола. Или данный инфильтрат давно находится у ребенка в кости?

– Есть способы установить это?

– Полагаю со всей определенностью – нет.

– Оно двигается? Растет? – требовательно проговорила Кононова.

– Насколько нам удалось увидеть, нет. Находится в покое, на одном месте и никак ребенка, насколько можно судить, не беспокоит.

– Что это может быть?

– Надо наблюдать. Давайте оставим малыша в стационаре и завтра повторим компьютерное исследование.

– Нет-нет, я хочу, чтобы он сегодня вернулся домой. Сын и так слишком много перенес. Если это необходимо или последует ухудшение, мы снова приедем к вам завтра.

В тот вечер из всей невеликой семьи Даниловых единственным, кто чувствовал себя и выглядел как ни в чем не бывало, оказался Арсений. Словно и не похищали его и не пробыл он неизвестно где и с кем несколько часов; словно обычным для него делом было встретиться в совершенно непонятном месте с мамочкой и папочкой; словно и не мучили его эскулапы рентгенами, анализами и КТ. В такси на обратной дороге он опять глубоко и сладко уснул.

Начались вечерние пробки, и они пробивались к своей Краснопролетарской улице от Лосиного острова больше часа. Летнее солнце все висело и висело над горизонтом. Варя на заднем сиденье крепко сжимала малыша в руках. Данилов иногда гладил его крошечную безвольную ручонку.

Дома Арсений с огромным аппетитом поужинал, покатал в манеже, под непрерывным присмотром матери, машинки. Потом Варя исполнила заведенный ежевечерний ритуал: почитала сыночку книжку, попела песенки – он снова уснул благостно в своей кроватке.

Когда жена наконец вышла на кухню, Данилов полез в морозильник и вытащил бутылку ледяной водки. Они оба сроду ее не пили, но держали в холодильнике пол-литра на случай, если кто-то умрет и надо будет срочно помянуть. Теперь же Алексей чувствовал, что им обоим надо снять напряжение, и сухим вином тут не обойдешься.

Варя не стала возражать. Он молча налил им обоим по запотелой рюмке и разложил на тарелочке колбасу. Не говоря ни слова, чокнулись и махнули. Непривычный напиток обжег рот, горло и пищевод. На глазах выступили слезы – но напряжение и усталость сегодняшнего дня стали отступать, будто растворяться в огненной жидкости.

Данилов налил еще по одной, и снова жахнули.

– Последний раз я водку пила два года назад, – проговорила Кононова, – когда с Петренко обмывала свой орден в том же госпитале.

– А я не припомню когда. И дай бог, чтоб подобных оказий было меньше.

Он разлил по третьей, но Варя запротестовала:

– Мне половиночку. Не хочу ничего обсуждать, ни о чем говорить.

Леша кивнул:

– Я тоже. Утро вечера мудренее.

Они улеглись и немедленно заснули.

Но не прошло и двух часов, на улице то ли еще толком не стемнело, то ли начало светать, как Варя резко пробудилась, словно от толчка, и явственно вспомнила, где ей доводилось видеть в кости человека инфильтраты, подобные тому, что показал ей врач на КТ в кости ее собственного ребенка.

Варя

Когда Варя пришла служить в КОМКОН, ее, под особую подписку, ознакомили с одним из величайших секретов нашей страны – и всей цивилизации: о Посещении.

Очевидных и зафиксированных Посещений случилось к тому времени два. Оба они происходили в тот момент, когда военное противостояние советского блока и американской военщины достигло пика. Когда казалось, что, если все будет идти как идет, вот-вот начнется Третья мировая война и вся планета погибнет в огне апокалипсиса.

Посещения (как показали впоследствии сведения, полученные советской внешней разведкой) имели строго симметричный, двусторонний характер. В один и тот же день они случились и в СССР, и в США.

Это произошло во время Карибского кризиса, осенью 1962 года, когда (почти одновременно) на орбите Земли к советскому «Зениту-два» и (соответственно) к американскому спутнику-шпиону «Корона» пристроился неопознанный летающий объект и световыми сигналами, двоичным кодом передал сообщение для (в первом случае) председателя Совмина Хрущева и (во втором) президента Кеннеди о том, что дальнейшая эскалация конфликта вокруг Кубы и расположенных там советских ракет угрожает существованию всего человечества. И тот и другой спутник-шпион сообщения услышали, записали.

А главное, к ним прислушались руководители. Оба лидера сдали назад: американский пообещал не начинать интервенцию против свободолюбивой Кубы, а наш – вывести с «Острова свободы» советские ракеты и убрать оттуда ядерные боеголовки.

Но самое первое предостережение прозвучало в 1951-м, в разгар корейской войны, когда советские генералы и Сталин вынашивали идеи, как превратить ее в глобальное военное противостояние «сил мира и социализма» с «лагерем империализма и военщины». «Американская военщина», в свою очередь, тоже намеревалась покончить с СССР превентивным ядерным ударом.

Тогда в воздушном пространстве СССР появился неопознанный летающий объект – и то же самое происходило (как доложила впоследствии советская резидентура) на территории главного противника. (Вот откуда возникли, несмотря на все усилия засекретить реальные факты, многочисленные сообщения об НЛО в зарубежной прессе тех лет.)

«Летающую тарелку» принудили сесть на советском военном аэродроме. Ее окружила рота охраны. Командир части подполковник Картыгин смело подошел к неопознанному объекту. И в этот момент со стороны НЛО раздался выстрел. Пуля попала точно в лоб подполковника.

В тот же миг «тарелка» начала самоуничтожаться: попросту расплавляться, словно под воздействием высокой температуры.

Подполковник Картыгин после выстрела и пули в лоб не погиб. Но он впал в кататоническое состояние и стал время от времени повторять, словно автомат: «Положение критическое, у меня есть срочное сообщение для товарища Сталина».

Примерно то же самое происходило на другом континенте, на другом берегу океана – НЛО, военный аэродром, майор ВВС США Лоуэлл, выстрел, кататония и: «У меня есть срочное сообщение для высшего руководства страны».

В конце концов и подполковника Картыгина, и майора Лоуэлла привели пред светлые очи государственных лидеров – каждого к своему, к Сталину и, соответственно, к президенту Трумэну. О чем они им докладывали – неизвестно, никаких записей тех бесед не велось. Но главное: именно с того самого момента военно-политическое напряжение между двумя блоками пошло на убыль. Третья мировая не разразилась.

Но главное, почему Варя вспомнила это: она видела в документах, посвященных первому Посещению, рентгенограмму головы подполковника Картыгина.

В лобной кости, как она припоминала, находился после «выстрела» со стороны НЛО объект, до чрезвычайности похожий на тот след, что она увидела в затылочной кости своего любимого сыночка: черный предмет размером в несколько миллиметров по сумме всех измерений.

Так что же тогда с ребенком происходит?

И что может произойти?

Историю о Посещениях, в нарушение всех подписок, Данилов знал – не от Вари, а от полковника Зубцова. Но обсуждать с ним Кононова ничего не могла. Случай был как раз такой, что надо звонить Петренко, невзирая на время.

Варя глянула на телефон: без четверти три. Летняя ночь за окном постепенно сменялась утренними сумерками.

Звонками на номер «левого» телефона, который полковник никогда не выключал, она не досаждала – но вот теперь пришлось.

Набрала. Петренко ответил сразу, будто не спал, ясным, четким голосом. Она сказала, что им срочно, безотлагательно надо встретиться. Прямо сейчас.

Полковник, не задавая никаких вопросов, предложил: «На нашем месте?» – это означало у парка Кусково со стороны аллеи Первой Маевки. Договорились через час.

«Как хорошо, – подумала она в очередной раз, – что есть у нашей семьи такой верный старший товарищ».

Разбудила Данилова. Сказала, что ей срочно надо уехать и она к утру будет.

– Последи за малышом.

Муж не стал задавать лишних вопросов. Сказал только:

– У меня с утра прием. Полная запись.

– Я помню. Я вернусь. Я возьму твою машину.

– Хорошо.

Супруг не стал нудить, что нельзя садиться за руль, если она с вечера выпила водки – Варя и сама забыла о выпивке: подумаешь, две с половиной рюмки, не больше ста граммов – да пять часов назад, да на ее целых семьдесят пять (увы) килограммов тренированного тела.

«Да с удостоверением майора тайной полиции, на случай ГАИ», – усмешливо подумала она.

Глава 5

Не хочу умирать!

Данилов

Сквозь сон Данилов уловил, как вернулась Варя, покосился на телефон: 6:43.

За окном шуршал дождь, и он слышал, как Варя раскрывает промокший зонт и ставит сушиться в коридоре.

Потом она забрала сына к себе, он почувствовал это и, не просыпаясь, испытал угрызения: надо бы дать ей отдохнуть, – но потом успокоил себя тем, что ему сегодня целый день работать, и заснул окончательно.

Проснулся утром, то есть в десять.

Арсений выглядел и чувствовал себя прекрасно, ничем не хуже, чем обычно. Улыбался, играл в кубики и пирамидку, нормально кушал.

Варя выглядела утомленной сверх меры. Он спросил ее, как там Петренко. Она сделала отметающий жест: «Потом!»

Данилов уехал на работу. По пути, когда шел дворами, перепрыгивая через лужи, к «Менделеевской», потом ехал в метро до своей «Полянки» и, когда снова шагал, от станции до офиса, все прокручивал в голове происшедшее вчера.

Кто те люди, что похищали Сеню?

Зачем они это делали?

Что за странный инфильтрат появился в черепе у сыночка?

Чем это ему грозит?

Но когда он пришел в кабинет, все посторонние мысли пришлось откинуть. В том и заключалось проклятие, а может, пагуба или восторг его работы, что Данилов обязан был погружаться в нее безоглядно, оставляя на потом все идеи и мысли о своем, земном, личном. Только сконцентрировавшись на клиентах – полностью, ни на что не отвлекаясь, – он мог понять, принять и разрешить их боли, тяготы и скорби.

Вот и сегодня: четверо пациентов, на каждого по полтора часа, потом кратко записать их истории.

После первых двух – перерыв на обед и короткий, десятиминутный сон в кресле; после третьего – пауза на чай.

Приходилось о многом думать и чувствовать, чтобы помочь тем людям, которые к нему обратились, удовлетворить их чаяния.

В конце дня Данилов, как всегда, чувствовал себя опустошенным. Зато нет худа без добра: истончились, поблекли неотступные мысли о мальчике – он ведь все равно ничем не мог помочь ему и ничего сделать.

Около девяти он вышел из офиса и отправился пешком в сторону метро – привычно срезая путь дворами, пересекая Большую Ордынку и выходя на Большую Полянку. Дождь, несколько раз срывавшийся в течение дня, наконец совсем прекратился, и небо разъяснилось. Летний день понемногу тускнел, но солнце до сих пор поблескивало низко над горизонтом, отражаясь в многочисленных золотых куполах Замоскворечья.

Силы, изрядно высосанные визитерами с их нуждами, потихоньку возвращались к нему.

И вдруг на самом подходе к метро, возле нелепого для центра Москвы, очень советского четырнадцатиэтажного панельного дома он нос к носу столкнулся с недавней посетительницей – и, главное, основным персонажем его вчерашнего сна, в котором она рассказывала о том, где можно отыскать Сенечку (и оказалась права). Пред ним предстала собственной персоной «потомственная ведьма Дарина», сиречь Дарина Андреевна Капустина (он эти фамилию-имя-отчество запомнил твердо). Но в каком виде! Ни грамма от этнической йогини не оказалось в ней. Ее было бы не узнать, когда б Данилов не столкнулся с нею лицом к лицу. Теперь пред ним явилась молодая бизнесвумен: деловой серый льняной костюмчик, явно от модного модельера, шелковая блузка с соблазнительным в меру вырезом и туфли на шпильке. Образ довершали эффектная свежая укладка и строгая косметика.

– Здравствуйте, Алексей Сергеевич, – с легкой улыбкой проговорила она. – А я вас здесь жду, не буду скрывать. Записаться к вам на прием на ближайшие две недели никак невозможно; вот и приходится мне, словно поклоннице у артистического подъезда, подкарауливать.

– Что вам угодно? – сухо буркнул он.

– Поговорить о том о сем. Помните, как у классика: будто бы вода, давайте мчать, болтая, будто бы весна, свободно и раскованно![4]

– Хорошо. У меня тоже есть к вам вопросы.

– Зайдем? – Она мотнула головой в сторону вывески возле самого метро, которая извещала, что здесь помещается сетевая кофейня. – Я приказала, чтобы нам здесь оставили столик.

– «Приказала»? – с легкой улыбкой переспросил он. – Там кофе наливают в бумажные стаканчики. Приказала – кому?

– Как кому? – без тени юмора отвечала она. – Мирозданию.

Над этим можно было бы смеяться, однако, когда они вошли в кофейню, самый козырный столик у окна оказался свободен.

– Вот и чудненько. – Она угнездилась, ставя недешевую сумку с вензелем «Балдинини» на подоконник. – Я займу местечко, пока мироздание не передумало, а вы сходите, возьмите мне большой капучино и шоколадный круассан. Умолять провидение, чтобы нам еду-питье за столик подали в нарушение здешних традиций, будет слишком нагло с моей стороны.

Для себя Данилов купил одновременно и черный чай, и двойной эспрессо – надо было взбодриться после целого дня тяжелой работы.

– Прошу. – Он поставил перед ведьмой стаканчик и круассан на тарелке.

– Надеюсь, вы не разорились – впрочем, я ведь вам заплатила тогда за визит, очевидно мне не нужный.

– Сколько раз вы будете поминать об этом? – буркнул Данилов. Чем-то она его раздражала. Раздражала – и притягивала: Дарина и впрямь была дьявольски хороша со своим пуком тщательно уложенных черных волос и алыми губами. Встречные мужики – да и дамы, – пока они шли к кафе, и те, кто заглядывал сюда, откровенно пялились на нее.

– Ладно, проехали, – поменял тему Алексей. – Давайте поговорим о том, что было вчера.

– А что было вчера? – кокетливо произнесла она, облизывая кончиком языка шоколадные усики от круассана: девушка явно обладала природной склонностью к флирту – либо прошла углубленные курсы по этому предмету.

– Будем говорить без экивоков, начистоту. Я видел вас во сне; вы помогли мне найти нашего с Варей сына. Как вы это сделали? И почему? Или вы причастны к его похищению?

Дамочка сделала большой глоток капучино и опять язычком удалила следы молочной пены со своих губ.

– Ах, Алексей Сергеич, вы так подстегиваете коней! Умоляю вас вскачь не лететь![5] Но, если вам невмоготу, подумайте сами: разве не глупо было бы с моей стороны: похищать ребенка ради того, чтобы потом немедленно выдать вам место его нахождения!

– Не глупо – чтобы войти ко мне в доверие.

– Да вы и так мне доверяете, не правда ли? – Она протянула руку через столик и погладила Алексея по плечу.

– Но вы ведь просили от меня клятвы! Вы ведь потребовали, чтоб я кровью поклялся!

– Кровью? – Она округлила глаза, как бы разыгрывая простушку-дурочку. – Поклялся? В чем же?

– Вы сами все, все знаете. Не надо разыгрывать сцен и удлинять наш разговор.

– Ну, хорошо же. – Она помолчала. – Да, мы проверили вас. Да, мы убедились, что вы чрезвычайно сильный экстрасенс. Возможно, именно вашей помощи нам и не хватало. Поэтому мы предлагаем вам работать на нас.

– На «нас» – это на кого?

– Давайте не будем снимать все покровы, обнажать все части тела, ставить везде и всюду точки над «и». Вы узнаете все со временем; а сейчас я готова поклясться вам, что «мы» – это никакая не вредоносная, тем более не противоправительственная организация. Наша цель – это счастье и благоденствие людей; в первую очередь, конечно, самих себя, любимых (ну и вас тоже), а потом и остальных, всех прочих – как получится. Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный![6]

Данилов залпом выпил эспрессо. Чай как раз подостыл до приемлемой температуры, и он принялся прихлебывать его по глоточку.

– Как, кстати, ваш сыночек? – заботливо переспросила Дарина.

– Ничего. В порядке. И мы его в самом деле обнаружили там, где вы мне показали.

– Вот видите.

Данилову хотелось спросить, что означает, зачем и почему появилось в затылочной кости малыша металлическое включение, – но потом вспомнил основной принцип, который проповедовал полковник Петренко (и Варя вслед за ним): «Не надо никому выдавать лишней информации», – и прикусил язык. В самом деле: может, ведьма и не знает об этом? Может, она не причастна к похищению?

– Итак? – исподлобья глянув на Дарину, вопросил Алексей.

Она усмехнулась и снова процитировала:

– Измучив доброго коня, на брачный пир к закату дня спешил жених нетерпеливый…[7] Окей, перехожу к делу.

355 год до нашей эрыГорный Алтай, Темене

Волшебное, безусловно, работало. Что оно умело безошибочно делать – это предсказывать будущее. Я ему всегда верила. Даже в мелочах.

А по большому счету верить ему сами боги велели.

Вот и сегодняшний предутренний сон оказался до того ясным и отчетливым, что я сразу поняла: никакой это не сон, а предсказание. Это действует оно, волшебное. Показывает мне само, безо всяких просьб и заклинаний, что должно вскоре случиться. Оно так умеет: провидеть будущее.

Или, возможно, увиденное мною уже случилось – просто произошло далеко, за тридевять земель, поэтому весть о нем никакие гонцы не успели к нам в селение доставить.

Видела я в том сне жаркую боевую схватку. Муж мой, великий вождь и шаман Салкын, во главе своего отряда встретился в горной лощине с группой врагов.

Месяц назад он отправился усмирять раскосых, которые, как предвещало волшебное, готовы если не этим летом, то следующим налететь на нас и разорить наши стойбища, забрать наш скот и утварь, угнать в рабство женщин и юношей.

Я чувствовала во сне, что поход моего супруга в целом оказался удачлив; враги поддавались, но и сопротивлялись отчаянно.

Вот и сейчас они устроили засаду на отряд моего супруга. И хотя бойцов в засаде оказалось меньше, чем у Салкына, им удалось отрезать примерно десятерых передовых наших воинов, включая моего мужа – который, как всегда, ехал впереди.

На него набросились сразу трое. Он хоть и старый был, да умелый боец. Ударом меча вышиб из седла первого. Второй ранил его копьем в левую руку. Салкын повернулся к нему, отрубил копье – но в тот момент третий сзади выстрелил ему в спину из лука. Стрела пропела в утреннем воздухе и впилась моему супругу в шею, не защищенную доспехом. Немедленно хлынула кровь, окрасила одежды Салкына, попону и гриву коня. Вождь покачнулся и стал заваливаться вперед и набок.

Упал.

К нему немедленно подскакали двое раскосых. Один из них спешился и ударом короткого меча добил вождя.

Я увидела, благодаря волшебному, как замирает на изумрудной траве тело моего супруга.

Когда это было?

Сегодня? В тот момент, когда я видела этот сон?

Или раньше?

Или это еще только будет?

В одном я не сомневалась: оно – случилось или случится. И мой муж мертв или будет мертв.

Жалела ли я его? Конечно. Любила ли я его? Не знаю.

Да, я очень гордилась, что именно в мою семью заслал Салкын сватов после того, как умерла от горячки его первая жена, Сынма. И выбрал меня. Не Джинжи, а меня. Все-таки он был Великий Вождь. Главный человек, возглавляющий все восемь огромных родов нашей общины.

Он был очень стар: прошлой зимой ему исполнилось пятьдесят лет. И если бы не он, я бы вышла за веселого, солнцеликого Карьяна. Мускулистый и лихой, он шептал прошлым летом, за одну луну до того, как посватался Салкын, что готов взять меня в жены. Я уступала горячим рукам и шустрому языку юного Карьяна и готова была проехать рядом с ним весь мой жизненный путь – но тут возник Салкын со своими сватами. И ни я, ни мои родители не могли отказать ему. Тем более я не могла не согласиться, потому что, если б отказалась, тут же была наготове моя сестренка Джинжи. Нет, я никак не готова была позволить ей стать спутницей Великого Вождя.

В том осеннем прошлогоднем лесу мы в последний раз повстречались с любимым юным Карьяном – а через одну луну начался свадебный пир, который длился три дня и три ночи, на котором все восемь родов преподносили нам с Вождем дорогие подарки и провозглашали в нашу честь здравицы.

Не скажу, что моя жизнь с Салкыном оказалась плоха. Он не жалел для меня золотых браслетов и колец, китайских шелков. Наш дом украшали прекрасными войлочными коврами. Нам служили рабы и рабыни.

Наконец, он показал мне волшебное и научил понимать его. Благодаря ему, волшебному, его советам и помощи богатство Вождя – а значит, мое – каждую луну возрастало. Все больше становилось лошадей и коров, которые паслись на наших пастбищах. Все больше овец давали шерсть и вкусное мясо. Все больше рыбы подносили нам в дар рыболовы и мяса маралов – охотники.

Дети Великого Вождя от прежней жены, Сынмы, выросли, имели свои собственные семьи и не докучали нам. Все было хорошо, одно лишь плохо: не любила я Салкына и не млела, не растекалась в его объятиях, как с Карьяном.

Салкын делил со мной ложе лишь пару раз за целую луну, после того как с другими шаманами племени воскуривал в особом шатре священные травы. Только тогда он становился весел, игрив и шептал мне полночи непристойности. Я терпела его старое, жилистое тело – но совсем не любила.

И ведь никакого благоприятного исхода для меня не ожидалось. Я обязана была теперь сопровождать Вождя до гробовой доски – и за гробом.

Но этого я не хотела. Никак не хотела. Поэтому не раз и не два думала: «Однажды Салкын умрет – ведь он на тридцать лет с лишним лет старше меня. Или его убьют».

И тогда я обязана буду разделить его посмертный путь, последнее путешествие к великим богам.

Я примерно знала, как это бывает. Мертвому Салкыну шаман – главный лекарь сделает аккуратные надрезы на теле. Достанет оттуда внутренности. Проделает отверстия в черепе. Вынет из них мозг. Все эти потроха оставят в тазу на священном холме, чтобы хищные птицы расклевали их и тем предуведомили богов, что Великий Вождь отправляется к ним.

Потом пустую оболочку моего мертвого мужа набьют травой и конским волосом.

Но самое ужасное – все это проделают и со мной! Меня умертвят на рассвете ударом чекана в лоб. С тем чтобы положить в гроб рядом с Салкыном. Чтобы не скучно было ему совершать загробное путешествие.

Но я этого не хотела! Никак не хотела! Я так молода, так хороша собой, моей жизни прошло только девятнадцать весен!

Да, возможно, там, за гробом, нас ожидают прекрасные боги и неведомые страны. И мы с Салкыном будем путешествовать по этим землям долго-долго, наслаждаясь новыми приключениями.

Но я не хотела уходить с этой земли! Я пока не насытилась ею! Старая Сынма могла бы последовать за ним за гробом: она пожила! А я – еще нет!

И так как я много раз прокручивала в своей голове, что буду делать, если мой супруг умрет, то теперь я только возблагодарила богов. Муж мой кончился вдали от племени, а волшебное дало мне знать, что это успело случиться. Если бы он умер в своей постели, мне пришлось бы действовать иначе, гораздо более примитивно и прямолинейно и тем вызвать гнев шаманов и всего племени, что могло бы кончиться для меня худо.

За мной бы отрядили погоню и убили, или, что скорее, шаманы навели бы на меня вечное проклятие, и я умерла бы в страшных мучениях.

Но коль Великий Вождь погиб (или вскорости погибнет) вдалеке от племени, у меня имеется фора – правда, я не знала, каким временем я располагаю. Может, гонец уже мчит к нам, чтобы сообщить: руководитель общины пал в бою смертью храбрых, и тело его вскорости будет доставлено домой для скорби.

Тогда все начнут рыть огромную могилу для вождя (и для меня!), плотники станут выдалбливать из ствола могучей лиственницы гроб. Лесорубы изготовят два сруба, внутрь которых поместят покойных, а вожди каждого из восьми родов примутся выбирать наилучшую лошадь, которую преподнесут убиенному. Лошадей тоже (как и меня) обрядят в прекрасные одежды, наденут лучшие попоны, возложат на них расписные потники. Головы им украсят роскошными шлемами с рогами, расчешут и заплетут гривы. А потом (как и меня!) убьют на рассвете ударом чекана в лоб – чтобы скрасить вождю посмертное путешествие в загробное царство.

Но четвероногие создания пока не догадывались о своей грядущей участи – а если даже догадывались, все равно ничего не могли сделать. Но я-то, я-то благодаря волшебному знала и не желала мириться с тем, что мне уготовано.

Я сказала служанкам, что мне надобно уйти (куда, не им знать), и выскользнула из дома. Внутри меня билась мысль: скорей, скорей! – но я не могла бежать по улице, как незамужняя девчонка. Мне, даме, тем более супруге Вождя, следовало идти степенно, размеренно, важно.

Счастье, что дом моих родителей (и Джинжи) находился неподалеку, на той же улице. После того как я вышла за Вождя и из нас двоих он предпочел именно меня, она, конечно, затаила злобу. И зависть. Однако держала себя в руках: никогда ни словом не выдала себя. Все-таки я была супругой главного человека в племени, который мог уничтожить любого. И только по змеиным взглядам, которые она порой метала в мою сторону (особенно когда я была рядом с Салкыном или тем более в его объятиях), я понимала чувства моей сестры-двойняшки.

Вдобавок к зависти и злобе Джинжи обладала еще одним качеством, не присущим мне: она была глупа. Поэтому понятно, конечно, почему проницательный Вождь остановил свой выбор не на ней.

И ее глупость вкупе с завистью давала мне шансы.

Я вошла в родительскую избу. Отец был в походе вместе с моим супругом. Поэтому я поклонилась до земли матушке, которая просияла улыбкой при виде меня.

– О, Темене! – воскликнула она. – Какими судьбами!

– Зашла поболтать. Салкын в походе, и мне скучно. Не со служанками же, рабынями, беседовать.

– Заходи, родная. Я заварю тебе бодрой травы.

– Спасибо, матушка, не надо. Мне вот с Джинжи пришла охота перемолвиться.

Сестренка моя сидела тут же. Она украшала войлочный ковер изображением священного оленя – знатная была рукодельница, не чета мне. А что ей еще теперь оставалось, только рукодельничать!

Она не сказала мне ни слова – правда, когда я вошла, почтительно наклонила голову. Узнав, что я хочу поговорить именно с ней, Джинжи просияла. Сестрица, я видела, страдала от того, что лишена моего общества, – одновременно со своей завистью ко мне и злобой.

– Пойдем погуляем? – предложила я ей. – Чудесная осенняя погода. Листочки начали желтеть и осыпаться.

– В нашу рощу? – подхватила она. В этой роще, близлежащей к родительскому дому, мы любили играть девчонками. В ней я встречалась с моим возлюбленным Карьяном.

– Да, пойдем туда, почешем языки, мы с тобой ведь толком не говорили с моей помолвки.

– Сейчас. – Она покрыла голову войлочным убором и надела войлочные чуни. Потом спохватилась и спросила как положено: – Можно, матушка?

– Идите, стрекозы, – улыбнулась мама.

При мысли о том, что в любом случае старушку, возможно, никогда больше не придется видеть, у меня сжалось сердце.

Мы с Джинжи вышли за околицу. Первые опавшие листы берез шуршали под ногами. Лиственницы на дальних холмах начинали желтеть, но сосны стояли, как и положено, зелеными, и это порождало изумительную картину: ясное голубое небо, изумрудная трава, усыпанная желтым, и смесь желтого с зеленым среди дерев. Неужели я больше никогда не увижу подобную красоту? Нет, не бывать этому.

– Хочу тебе, моя дорогая Джинжи, поведать одну тайну, – сразу начала я приготовленную речь. Девицы, особенно глупые, очень легко ведутся, когда сулишь им рассказать нечто секретное. И еще они обожают все, что связано с любовью. – Знаешь ли, мы с Карьяном решили сбежать.

Ничего ни с каким Карьяном мы, разумеется, не решили, он и не ведал о своем и моем «решении», это была обманка, чтобы поймать на крючок глупую Джинжи. Я не боялась, что мой прежний любовник меня выдаст, потому что в ближайшие пару дней он не собирался возвращаться в племя (насколько я знала). Вместе с другими молодыми ребятами они отправились ловить в быстрых реках хариуса, запасаться к зиме рыбьим мясом и жиром.

– Сбежать? – Джинжи округлила глаза. – С Карьяном?

– Да, мы долго терпели, но теперь стало невмоготу. Наша любовь оказалась сильнее всего: долга и доводов рассудка. Мы решили исчезнуть из племени, уехать далеко-далеко и там, только вдвоем, начать новую жизнь.

– Но как ты можешь?! Ведь ты жена вождя! За вами отправят погоню, наверняка настигнут и убьют! А если нет – Главный Шаман такую наложит на вас епитимью, что вы умрете в неисчислимых муках.

– А вот тут-то поможешь мне ты.

– Я? Каким образом? – изумилась сестрица. Она по-прежнему ничего не понимала.

– Ты займешь мое место. Рядом с Вождем, за его пиршественным столом и в его постели.

– Я?! – Ее глаза полыхнули опаской, но и радостью, и надеждой.

– Да! Мы же с тобой похожи как две капли. Немудрено, ведь ты, как говорит маменька, вышла на свет всего на полчаса позже меня. Ты наденешь мою одежду и сегодня же вернешься в мой дом под видом меня. А я сделаю вид, будто это ты соблазнила моего Карьяна и удрала с ним.

– Но если я вдруг выдам себя? Если Великий заподозрит подвох и подмену?

– Как же он заподозрит? Мы с тобой похожи так, что и не отличишь!

– Но я… – она покраснела, – ведь я девственница.

– Ой, что же, мне тебя учить? Разве ты не любила все детство Ачындая? Вот и доставь ему мужскую радость перед тем, как навеки стать женой Вождя. И сама любовную негу испытай.

– А татуировки! – вдруг спохватилась Джинжи. – Ведь, кроме тех наших общих, девичьих, тебе сделали новые, женские. Вдобавок те – тайные, которые одной только супруге вождя делают.

– Скажу тебе секрет. Мы с Вождем вместе в баню не ходим. Он меня не видит и бывает со мной только в темноте, ночью или под одеялом. Не поймет он по твоему телу никакой подмены.

– Но, может, какие-то слова… Или ухватки… Жесты… Которые присущи только тебе… Вдруг Вождь узрит?

Я хотела сказать, что Салкын больше ничего не сможет узреть, но, конечно, раскрываться было ни к чему. Вряд ли Джинжи согласится занять мое место, зная ту ужасную правду, что поведало мне волшебное.

– Значит, так, – решительно сказала я – глупые люди нуждаются в безапелляционном руководстве. – Прямо сейчас мы с тобой идем ко мне в дом. Я отсылаю оттуда служанок. Мы переодеваемся, я в твою одежду, а ты в мою. Я тебе показываю, что где находится, и рассказываю, как заведено хозяйство. И к рассвету ты становишься мной, а я тобой. Утром я сажусь на коня и, по пути захватив на большой реке Карьяна, уношусь вместе с ним в дальние прекрасные края. А ты остаешься исполнять мою роль, жены Великого Вождя, будешь теперь вторым по важности человеком в племени. Скажу по секрету, в постели он неплох, только не слишком часто проявляет свои притязания.

Она снова покраснела и пробормотала:

– А как же Ачындай?

– Ах да. Твой Ачындай. Тебе, наверное, не терпится узнать, как бодает мужской рог. Мы пошлем служанку и пригласим его от твоего имени на свидание. Он парень холостой и сообразительный, поймет, что к чему.

Дальше все произошло именно так, как я внушала сестре. Мы попрощались с матушкой, отправились ко мне в дом, а там перевоплотились: я – в глупую Джинжи, она – в жену вождя Темене.

Испытывала ли я угрызения совести? Все-таки, получалось, убивала собственную сестру. Скажу откровенно: нет, не испытывала. Во-первых, если не она, то я. А мне умирать совершенно не хотелось. Потом, она настолько надоела мне за все наше совместное детство и юность, что не раз и не два возникал у меня соблазн с ней покончить. И вот наконец я оказалась близка к осуществлению своей потаенной мечты.

Прости, Джинжи, быть тебе похороненной вместе с Вождем. Правда, ты испытаешь напоследок настоящие королевские почести – но вряд ли их увидишь.

Ночью Джинжи, сговорившаяся с Ачындаем, выскользнула из дома. Будем надеться, что она получила напоследок удовольствие.

А рано-рано утром я, взяв двух прекрасных коней ахалтекинской породы, положив под седло запасы вяленого мяса и вооружившись мечом и луком, выехала со двора.

У меня было огромное искушение захватить с собой волшебное. Но это, конечно, стало бы таким вызовом племени, что меня (в роли Джинжи) в любом случае объявили бы вне закона, рано или поздно настигли и мучительно казнили.

Одного я не знала: положат ли волшебное в гроб с его хозяином, Великим Вождем?

Или передадут его наследнику, выбранному из главарей восьми родов?

Жаль было с ним расставаться. Но делать нечего.

Небо над горами понемногу серело. Путь мой лежал на запад. Где-то там, далеко в закатных странах, я знала, есть племя амазонок: воинственных женщин, которые совершают набеги на города и села, жгут, грабят и убивают, и живут припеваючи. Они, как рассказывали, охотно принимают к себе новых девушек, которые готовы и рады вести подобный образ жизни.

Передо мной раскрывались огромные просторы материка. Передо мной лежала новая, другая жизнь.

Наши дни

Данилов

У Данилова зазвонил телефон. Он глянул: Варя.

Жена крайне редко доставала его звонками, особенно если он на работе. Попутно посмотрел на часы: начало одиннадцатого. Ему давно пора быть дома. Внутренне поморщившись, нажал «Ответить».

– Ты где? – даже не поздоровавшись, вопросила супруга.

– Что-то случилось? – ответил он вопросом на вопрос. – Что-то с Сеней?

– С нами все в порядке, насколько это может быть. А что с тобой?

– Мне пришлось задержаться, – соврал он. – Сложный случай.

– Ах вот как, – протянула Варя.

Данилов не сомневался, что она услышала фон, доносящийся из кафе: голоса, смех, шум кофейного аппарата.

Его спутница, ведьма Дарина, никак, ни улыбочкой, ни жестом, не прокомментировала звонок супруги – ревнивое это Варино проявление. Сидела отстраненно, что-то листала в телефоне.

– Прости, – проговорил Алексей в трубку, – что оставил тебя одну. Я скоро буду.

Он чувствовал весь негатив и усталость, которые накопились за день у Вари: встала посреди ночи, ездила встречаться с Петренко, а потом целый день наедине с младенцем – с которым непонятно что происходит.

– Хорошо, я жду тебя, – сухо ответствовала жена и отключилась.

Данилов с шумом выдохнул и, осклабившись, спрятал телефон.

– Мы можем перенести наш разговор, – предложила спутница.

– Да нет, Дарина, мне очень интересно, давайте продолжим.

Прошло 2274 года 1929 год нашей эры Ленинград

Мария

Не буду лукавить, помимо научных интересов для того, чтобы отправиться в экспедицию, у меня имелся весьма сильный личный. Звался он Михаил Земсков. Была ли я в него влюблена? Не знаю, так ли это называется. Но если бы он вдруг однажды подошел ко мне вплотную, взял за руку и сказал: «Пойдем со мной», – и не сказал куда, я бы пошла. И не задала бы ему ни одного вопроса.

Земскова назначили руководителем нашего отряда Алтайской экспедиции этнографического отдела Русского музея. Стройный, веселый, двадцатисемилетний, подающий большие надежды археолог. Он не был красавцем: худенькое лицо, очочки – но такие оживленные глаза. Такая яркая, остроумная речь! Я готова была слушать бесконечно его рассказы и истории, и слушаться его советов, и подчиняться его указаниям.

Кто была я рядом с ним? Двадцатитрехлетняя аспирантка с копной струящихся каштановых волос и сине-зелеными глазами, с хорошей фигурой и острым (как говорили многие) умом.

Разрешите представиться: зовут меня Мария Крюкова, я два года назад окончила истфак ЛГУ и теперь учусь в аспирантуре под руководством великого и ужасного Николая Павловича Кравченко – который обещал тоже прибыть к нам в экспедицию, но позже, как только завершит дела в институте.

Родом я с Урала, из рабочего поселка Каменский Завод[8]. Отца моего, бойца Красной армии, убили в гражданскую. До революции он был высококвалифицированным литейщиком на заводе, но когда его не стало, маме, которая всю жизнь до того момента не работала, чтобы прокормить нас с моим старшим и любимым братиком Валей, пришлось пойти в семью местных врачей прислугой. Происхождения я, по счастью, числилась самого пролетарского, и никаких препятствий для поступления в вуз мне советская власть не чинила. Братик мой, на три года старше, был книгочей, умник. Знал множество интересных вещей обо всем на свете. Он и мне многое рассказывал, и читать я полюбила, – в семье, где мать прислуживала, имелась прекрасная библиотека. Вдобавок учителя у нас в школе первой и второй ступени преподавали прекрасные. Правда, мой самый любимый предмет, историю, в школе второй ступени вовсе отменили, заменив обществоведением. Однако книги и рассказы братика никто не отменял. И в вузах историю до сих пор преподавали. Вследствие чего, закончив вторую ступень, я собрала чемоданчик и уехала вслед за братиком в Петроград, тогда еще не получивший имя великого вождя. Меня приняли на рабфак, но быстро заключили, что учить меня там довольно глупо и нечему, и перевели на первый курс истфака.

Братик мой выбрал инженерную стезю. Он увлечен был своими электротехническими опытами и изысканиями, поэтому виделись мы в Ленинграде редко, но красивейший город и без того предлагал мне множество интересного. Представляете, я даже застала знаменитое наводнение 1924 года, когда вода поднималась выше второго этажа и по Васильевскому можно было передвигаться только на лодках. Учась в вузе, я не только жадно впитывала то, что вкладывали в меня профессора, включая великого и ужасного Кравченко, но и повышала свой культурный уровень путем посещения Эрмитажа, Русского музея и других собраний бывшей столицы. Ходила на гастроли театра Мейерхольда и «Теа-джаза», побывала на премьере первой симфонии молодого гения Шостаковича, слушала оперу «Воццек» и видела, как на поклоны выходит специально приехавший в наш город композитор Альбан Берг. Несколько раз прорывалась на вечера Маяковского – на одном он впервые читал свою новую поэму «Хорошо!». И когда Михаил Чехов приезжал на свой единоличный концерт незадолго до отъезда на чужбину, сумела достать на него билетик. И на гастролях остального МХАТа мне довелось увидеть нашумевшие «Дни Турбиных» молодого драматурга Булгакова.

Советские люди должны быть гармоническими, всесторонне развитыми личностями!

Я пошла на курсы немецкого в Герценовском институте. Какой же современный ученый может быть без знания немецкого – большинство важных работ публикуются именно на этом языке.

Каждое лето я участвовала в антропологических и археологических экспедициях в разных концах Союза, даже опубликовала три научные работы. Поэтому немудрено, что мне удалось поступить в аспирантуру, и теперь я готовлю себя к научному и преподавательскому поприщу.

Живу я в общежитии для аспирантов на Васильевском острове, в комнате на восемь квадратных саженей[9] вместе с одиннадцатью девочками. Сейчас они в основном по случаю каникул разъехались, и я почти одна (Верка спала, Фрося пила чай) собрала свой рюкзак и отправилось на трамвае (четвертый номер) на вокзал.

Не знала я, что впереди – самое удивительное приключение в моей жизни.

Словно прощаясь с Ленинградом, я проехала на «четверке» через весь любимый город: сперва по шестнадцатой-семнадцатой линии, потом по Малому, затем по восьмой-девятой и, наконец, по проспекту Пролетарской Победы. Мы выехали на Университетскую набережную – солнце сияло вовсю, наступали белые ночи. Прозвенев по Республиканскому мосту, переехали на другую сторону Невы и мимо площади Урицкого покатили по проспекту 25 Октября к вокзалу[10].

Мы отправлялись в Новосибирск в жесткой плацкарте – денег на экспедицию выделили настолько мало, что ни о каких мягких или тем более курьерских речи быть не могло. Я прибыла на вокзал первой, когда маневровый паровоз только подавал наш состав, – без ложной скромности скажу: во всем, что касается работы, я человек весьма ответственный. Вторым явился Земсков – мой Миша. Улыбнулся мне и стал заталкивать свой рюкзак на третью полку.

– Займу верхнюю, никто не помешает читать сколько влезет!

Я восхитилась удачному совпадению: ведь я расположусь рядом с ним, тоже на верхней! Будем до конца честными: я для того и пришла в первых рядах на поезд, чтобы оказаться вблизи него. А если б он вдруг выбрал по-буржуазному нижнюю койку, я бы с кем-то поменялась, чтоб только оказаться с ним рядом. Но, впрочем, несколько дней пути (и дальнейшая экспедиция) меня и без того устраивали в смысле нахождения около моего предмета. Сердце у меня при его появлении сладостно замирало.

«А если, – вдруг подумалось мне, – Миша не проявит себя в экспедиции как герой моего романа? Что, если я разочаруюсь в нем?»

Да, такой исход тоже возможен. Тем и хороши экспедиции: в суровых условиях, в тяжелом труде и вдали от комфорта человек ясно проявляет свою сущность. И всем, кто находится рядом с ним, становится очевидно, что он за фрукт.

Возможно ли, что, увлеченная его умом и импозантной внешностью, я ошибалась в Михаиле? Существует такая вероятность, и это может проявиться во время нашего путешествия. Что ж! Если я вдруг разочаруюсь в нем, придется от него отказаться. И это лучше, чем мы вдруг вступим с ним в законный брак и нелюбовь накроет меня после года или двух совместной жизни.

Миша выглядел подготовленным к суровым условиям сибирской природы: брезентовая юнгштормовка, шляпа с широкими полями, кирзовые сапоги. По договоренности он вез не только рюкзак со своими вещами, но и палатку для всех нас. Он уселся напротив на нижней полке и вытер пот со лба. Осмотрел меня внимательно. Скомандовал:

– А ну-ка, Маша! Скинь-ка панамку!

Я не без удовольствия подчинилась. Дело в том, что вчера в парикмахерской на Шестой линии я рассталась с моими прекрасными каштановыми волосами и выбрала себе новую прическу а-ля Мэри Пикфорд: короткие волосы с чуть закрученными концами.

В душе у меня радостно вздрогнуло: Миша заметил! Это что-нибудь да значит!

– Чтоб удобней мыть в полевых условиях, – пробормотала я, скидывая панаму. – Меньше расход воды и мыла.

– Молодец, – коротко похвалил Земсков. Несмотря на то что его реплика непонятно к чему относилась: то ли к новому причесончику, то ли к рвению по части экономии, – сердце мое наполнилось теплом.

Понемногу стали прибывать другие члены экспедиции. Всего нас в отряде насчитывалось шесть человек, по брони музея удалось счастливо занять все места в плацкартном купе и два примыкавших к ним боковых. Пришли трое музейных работников: Карл Иваныч, Василий Степанович, Иван Силыч. Люди все трезвые, положительные, грамотные, у которых не одна и не две экспедиции за плечами.

Наконец, последней прискакала Лара Дороган: рабфаковка, практикантка, девятнадцатилетняя профурсетка. Принеслась за две минуты до отправления. Выглядела она совершенно несоответственно цели нашего путешествия. Представьте себе: в платье, в туфельках с белыми носочками, в белой беретке, да вдобавок с накрашенными губами и глазами! Словно она не в экспедицию собралась, а на прогулку в парк или кинематограф! Позор!

Правда, при ней имелся обильный вещмешок, который Лара немедленно засунула под полку: может, хоть в него догадалась положить подходящие для экспедиции вещи.

Мише, как я заметила, и ее опоздание, и внешний вид явно не понравились. Он нахмурился, но никак высказываться не стал – видимо, не желая начинать экспедицию с неприятной ноты или же думая сделать ей замечание не при всех, а позже, наедине.

– Ой, я чуть не опоздала, – пробормотала Лара явное вранье, – трамвай сошел с рельсов, представляете, прямо посредине Двадцать пятого Октября!.. Но зато успела, можете вообразить, ухватить пирожные непосредственно в самом «Норде», вот, угощайтесь! Каждому по две штуки! – Она вывалила на купейный столик картонную коробку, перевязанную шпагатом.

А потом стала со всеми знакомиться, протягивая лодочкой теплую руку. И в заключение проворковала в адрес нашего руководителя:

– А с вами, Михаил Петрович, мне очень и очень приятно снова увидеться.

Она и Мише руку жала, хотя явно была с ним знакома, и задержала свою ладошку в его дольше, чем у остальных, – или это мне почудилось?

Подумалось: «Вот и соперница объявилась. Похоже, конечно, что она очень глупа – но разве мужской пол это когда-нибудь (к сожалению) останавливало?»

Ударили в колокол. Паровоз свистнул, дернулся, и мы поехали.

Дороган продолжила страшно суетиться, демонстрируя всем, в первую очередь Михаилу Петровичу, свою незаменимость. Она побежала к проводнику и затребовала чай.

Когда девчонка удалилась, Карл Иваныч проговорил в пространство:

– Вот интересно, на каком таком трамвае она ехала, да еще по Двадцать пятого Октября, если живет на Некрасова – с родителями в отдельной квартире?

Все засмеялись.

– Да-да, – вполголоса прибавил Иван Силыч, – и непонятно, почему она рабфаковкой числится, если сама далеко не от станка, а папаша у нее в Петросовете заседает?

Карл Иваныч подхватил:

– Вот потому и на рабфаке, что папаша ее в Смольном.

Казалось, в нашем коллективе намечался очевидный кандидат на роль козла отпущения, и выбор Дороган на указанное место меня вполне устраивал. Однако Земсков охладил всех довольно строго:

– Тише! Не будем обсуждать нашего товарища за его спиной, да вдобавок самого молодого! В жизни все бывает. К примеру, она ведь могла не из дома на вокзал ехать. Разные обстоятельства бывают. Давайте лучше по ходу нашей экспедиции поддержим товарища Дороган, у которой это первый опыт полевого исследования.

Наконец чай торжественно явился в шести железнодорожных подстаканниках. Шествие проводника в мундире возглавляла Лариса. Не знаю, что она ему напела, только он расставил стаканы по столику с чрезвычайной уважительностью, приговаривая: «Для советской науки мы всегда с удовольствием…»

Все переглянулись и стали доставать из рюкзаков припасы. Миша, краснея, явил целую вареную курицу с желтыми блямбами жира на толстых ножках: «Мамочка сварила». Я сделала скромный вклад в виде бутербродов с коровьим маслом и сыром. Карл Иваныч потянул из своей торбы бутылку тридцатиградусной «рыковки», но Миша строго заметил:

– Вы это мне, пожалуйста, оставьте! Спиртное – только на черный день, если кто чрезвычайно промокнет или обморозится. В экспедиции объявляется сухой закон!

Все расселись за столиком по трое в ряд; Дороган явно старалась оказаться подле Михаила. Я незаметно для всех (кроме нее, разумеется) оттеснила девчонку. Тогда она стала обращать на себя его (да и всех!) внимание, задавая якобы умные вопросы по теме нашей поездки. Однако звучали они настолько тривиально, что стыдно было слышать их из уст рабфаковки, тем более второго курса.

– Скажите, а какой курган мы собираемся раскапывать? – адресовалась она главным образом Михаилу, выказывая горячую заинтересованность в предмете обсуждения – тем, что, не отрываясь, глядела на него, округляя глаза.

– Один из Казарлыцких курганов, самый большой из них, – снисходительно ответствовал Миша, чуть кривя рот в полуулыбке.

– А почему именно этот? – не отставала рабфаковка.

– Видите ли, раскопки во многом – это лотерея. Черт его знает, какое из многочисленных, обнаруженных ранее захоронений способно принести наибольший «урожай».

– Но какие все-таки у вас имелись основания выбрать именно этот?

– Как считает наш научный руководитель, Николай Павлович Кравченко, ввиду того, что Казарлыцкие курганы расположены на достаточно большой высоте, около тысячи шестисот метров над уровнем моря, внутри них, возможно, сохранилась мерзлота, которая способствовала лучшей сохранности объектов материальной культуры.

– Вы считаете, что этот курган могли не разграбить?

– Товарищ девушка, – свысока протянул Миша, глядя на нее примерно как на первоклассницу, – за свою тысячелетнюю историю лишь редчайшие могильники не подверглись расхищению со стороны вандалов. Грабить их начинали современники чуть ли не на второй-третий год после захоронения. Но если вдруг нет – потом по поверхности земли волнами прошлись десятки народов и цивилизаций. Посему найти неразграбленный курган – все равно что надеяться выиграть в рулетку во Владимирском клубе десять тысяч, причем поставив пять копеек. Не будет такого, даже не надейтесь.

– Владимирский клуб, кстати, и казино при нем недавно закрыли, – заметила Дороган.

Я не удержалась и съязвила:

– Вы это знаете, наверное, потому что часто туда хаживали.

Лариса метнула на меня огненный протестующий взгляд и прошипела:

– Современный человек должен знать, что происходит в его родном городе!

Вопросами, выдающими полного профана, она, похоже, сослужила себе плохую службу. Дороган рассчитывала привлечь внимание Михаила (и прочих мужчин) – известно, насколько сильный пол любит говорить о своей работе и поучать (якобы) несмышленых дам. Однако в итоге лишь продемонстрировала перед всем миром неразвитость и недалекость, что явно не прибавило ей очков. Она могла сколь угодно таращить глазенки и касаться рукава Михаила пальчиками – он, как мне показалось, в точности распознал ее цену. Об этом можно было судить по сардонической улыбке, которая к концу этого «интервью» появилась на его лице. Впрочем, мне не стоило успокаиваться: сильный пол иной раз предпочитает глупышек, на их фоне он чувствует себя гигантом мысли.

Но все-таки мне показалось, что между мною и М. стала протягиваться незримая ниточка и он относится ко мне если не симпатией, то с интересом.

До Новосибирска мы ехали два с половиной дня, и это было прекрасное время, заполненное ничегонеделаньем и постепенным узнаванием друг друга. Компания у нас подобралась неплохая – если не считать Лары, постоянно попадающей впросак и задающей глупые вопросы.

Ни в какие карты в пути мы не играли (как наши сопутники из других частей вагона) и песен под гармошку не пели. Никто из нас не желал переводить драгоценное время жизни в пустоту – разве что, может быть, Лариса, но она оказалась в явном меньшинстве и не стала высказываться по этому вопросу. По предложению Михаила, который совершенно явно становился не только формальным, но и фактическим лидером нашей небольшой ячейки, мы стали по очереди делать доклады на разнообразные интересующие всех темы. На них заходили и слушали, привлеченные тем или иным предметом, люди из других купе – поистине, велика и необорима у советского народа тяга к знаниям, которую раскрыла Октябрьская революция!

Сам Миша рассказывал о собственном научном пути и изысканиях в археологии – начиная с того момента, как десять лет назад, студентом Томского физмата, он, сплавляясь на каникулах на лодке по Енисею, увидел первые в своей жизни раскопки. «Решил задержаться на пару дней, посмотреть, – и вот остался в археологии на всю жизнь!»

Я ночью подготовилась и, скромно скажу, имела определенный успех с докладом по своей специальности – антропологии.

Дороган, как ни странно, тоже решила провести семинар на выбранную ею тему – можете ли себе представить, о моде! Несмотря на мой (и Миши) изначальный скепсис, она, надо признать, довольно толково рассказала о последних веяниях в этой, с позволения сказать, отрасли. Видимо, девушка оказалась усердной читательницей журнала «Искусство одеваться» – однако я не могла не отметить, что на ее выступление в купе набилось больше всего посторонних слушателей. Да, вкусы народа, лишь недавно освободившегося от тысячелетнего ярма эксплуатации, по-прежнему нуждаются в тщательном развитии! Временами в своем докладе Лариса чем-то живо напоминала мне Эллочку Людоедку, как я ее себе представляла по недавно опубликованному роману Ильфа и Петрова. Во всяком случае, слово «восхитительно» она употребила во время своего сообщения раз пятьдесят.

А потом (опять-таки по предложению Миши) мы стали придумывать новое государство, Шемаханию, которое, наподобие Затерянного мира Конан Дойла, якобы с незапамятных времен существует, никем не опознанное, в горах Алтая. Мы изобретали его историю, политических деятелей, войны и восстания, экспедиции и научные открытия, которые совершали жители. В Шемахании жили мамонты и динозавры, паровой двигатель был изобретен в шестнадцатом веке, и сейчас там летали паровые самолеты и сновали паровые автомобили, а крепостное право отменили в веке пятнадцатом, и управлял государством трехпалатный парламент из двадцати одного человека.

Мы долго и много фантазировали всем коллективом, и, право, жаль, что наши фантазии оказались никем не записаны – вышел бы преотличный фантастический роман в духе Уэллса или Александра Беляева.

Питались мы вареной картошкой и курятиной, квасом и вишнями, раками и воблой, каковых во множестве (и задешево!) выносили к проходящим поездам торговки. Правда, кое-где их гоняли бдительные милиционеры, и отдельные перегоны нам приходилось голодать. Но, как говорится, вода дырочку все равно найдет, и частную инициативу оказывалось, на радость проезжающим, задушить далеко не просто, и на следующей узловой станции мы с лихвой компенсировали недополученное.

В Новосибирске, куда мы прибыли после двух с лишним суток пути, нам предстояла пересадка.

Мише (и Карлу Иванычу, который пошел с ним для солидности) удалось в кассах, потрясая мандатом от Русского музея и Ленинградского университета, выбить для нас шесть билетов до Бийска: правда, только сидячие плацкарты.

Хочу заметить, что перед нашим десантированием в Новосибирске Дороган наконец переоблачилась и надела-таки более подобающие для экспедиции крепкие башмаки, бриджи и штормовку.

В ночном поезде нам удалось, не раздеваясь, поспать, и утром после одиннадцати часов пути мы прибыли в Бийск.

Дальше железной дороги не существовало, да и автомобильными трассами далекий этот край похвастаться не мог.

Одно было хорошо: нас ожидало непознанное, и мой Миша был со мной.

И он явно выделял меня из всей экспедиции, уважительно советуясь со мной. А временами я ловила его взгляд, когда он просто смотрел на меня.

Путь до Телецкого озера мы проделали верхом на лошадях, арендованных, вместе с провожатым, в Бийске. Не скажу, что я джигит и вольтижировщик, однако четыре экспедиции, в которых я участвовала, все сплошь в труднодоступные районы, научили меня держаться в седле. Равно как вполне прилично обращались с лошадками Василий Степанович, Карл Иванович и Иван Силыч, не говоря о Мише. Лариса, напротив, тряслась на своем мерине, словно мешок с навозом, и мне пришлось после первого дня пути смазывать ее пятую точку вазелином.

Начало Телецкого озера казалось продолжением реки Бии, вдоль которой мы ехали от Бийска, только несколько более широким: в две стороны раздвинулись высокие скалы, сплошь покрытые тайгой.

Здесь, в поселке Иогач, нам предстояло запастись провизией и нанять рабочих на всю экспедицию.

На десяти лодках, с завербованными нами рабочими и закупленным провиантом мы устремились в путь по длинному и узкому (если смотреть по карте) Телецкому озеру. Скалы с тайгой расступались все шире, солнце блистало на голубой воде, красота была изумительная.

Мы плыли в одной лодке с Мишей, и когда он помогал мне взойти на нее или выйти, всегда подавал руку или даже слегка придерживал за талию, и это было прекрасно.

После дня пути по длинному и изогнутому, словно ятаган, озеру мы прибыли на противоположный его конец. Здесь наша водная дорога кончалась. Втекающая в водоем с этой стороны речка Чулышман была настолько быстрой и порожистой, что никакая лодка не смогла бы проплыть по ней, тем более вверх по течению. Нам снова предстояло арендовать лошадей, проводника и двинуться в дальнейший путь.

Я всякий раз восхищалась, глядя, как умело Миша находит нужных людей, как уважительно, но прижимисто, экономя народные деньги, торгуется с ними, как умеет настоять на своем в случае разногласий.

В экспедиции, таким образом, оказалось около тридцати человек: глава ее Миша, трое музейных работников, начинавших с нами путь из Ленинграда, около двадцати человек рабочих и несколько проводников. И мы с Дороган – единственные представительницы слабого пола.

Не обходилось без сальных взглядов, которыми эти бородатые мужланы временами окидывали нас с рабфаковкой, о чем-то они между собой по нашему поводу шептались и смеялись. Мы оставляли это без внимания. Однако однажды один из рабочих вдруг произнес чуть не во всеуслышание:

– Эх, я бы этим девкам… – Он мечтательно закатил глаза и сделал неприличный жест.

Этот выпад был замечен Мишей. Он немедленно подошел к сквернослову и заявил:

– Собирай вещички и немедленно шуруй домой. Я тебя увольняю.

– Э, начальник! Мы так не договаривались!

– Нарушать правила социалистического общежития и сквернословить мы тоже не договаривались. Вот тебе полный расчет, девять рублей за три дня, и чеши на все четыре стороны.

– Как же я домой-то доберусь?! Через все озеро назад!

– Меня не касается.

– Начальник! Бес попутал! Хочешь, извинюсь я перед ними!

– Ты и так извинишься, а потом – оставишь нас.

В растерянности невежа оглядел толпу своих собратьев-рабочих, однако никто не пришел ему на помощь. Тогда он выругался, но вполголоса, так, чтобы мы с Ларой не расслышали, выхватил из Мишиных рук девять рублей, плюнул на землю, развернулся и побрел назад к пристани.

Дорога до Казырлыцкого урочища оказалась куда как сложной. Верхами мы поехали цугом по тропе по-над берегом реки Чулышман против ее течения, а скалы вздымались вокруг нас справа и слева едва ли не на километр.

Мы миновали селения, в которых до сих пор не знали ни радио, ни электричества, ни газет, ни даже керосина для ламп – жилища свои они освещали лучиною. О том, что произошла Октябрьская революция, они, видимо, ведали, однако по-прежнему жили как в девятнадцатом веке, а то и в пятнадцатом: ловили рыбу, били зверя, пасли на головоломных скалах коз.

На перевале Кату-Ярык дорога круто пошла вверх. Резкими изгибами тропы мы поднялись едва ли не на километр над уровнем моря.

От вида, расстилавшегося со скал, захватывало дух. Далеко внизу тек и бурлил грозный Чулышман, похожий отсюда на ручеек. Словно пестрый носовой платок, лежали на берегу крыши изб забытого селения.

В чистейшем воздухе видно было на многие десятки километров – если смотреть влево, то чуть ли не до самого Телецкого озера.

Отсюда наш путь лежал на юг. Тропа снова пошла в гору, и наконец мы достигли искомой точки: Казарлыцкого урочища, где располагались не изведанные нами и наукой курганы.

В полной темноте мы поставили палатку.

Рабочие улеглись вповалку прямо на земле.

Назавтра нас ожидало захватывающее дух знакомство с древними могильниками.

Миша подтвердил, что раскапывать мы станем самый большой из пяти курганов.

– Мы находимся на высоте более полутора тысяч метров над уровнем моря, поэтому имеется вероятность, что мерзлота, как бы искусственно созданная человеческими руками внутри кургана, сохранила часть интересных объектов.

– Может, могильник все-таки не разграблен? – пискнула Лариса.

– Хотел бы и я надеяться! Но завтра увидим: авось варвары и вандалы каким-то чудом пронеслись мимо.

Чаяния наши, увы, не сбылись.

Весь курган оказался засыпан камнями, несомненно, принесенными теми, кто устраивал здесь могилу вождя, шамана или другого уважаемого человека двадцать с лишним веков назад.

Несмотря на летнее время, булыжники оставались мерзлыми. Чтобы подступиться к ним, требовалось для начала растопить лед. Поэтому рабочие по нашему указанию рубили лес, кололи его на дрова, приносили из леса сухостой и разводили на поверхности каменьев большие костры, которые горели всю ночь.

Таким образом удалось растопить мерзлоту и подступиться с лопатами к слою камней. Затем мы снова повторили штуку с кострами и благодаря этому разобрали следующую порцию булыжников. Наконец под ними появились прекрасно сохранившиеся тесаные бревна – крыша дома для покойника площадью чуть больше нашей комнаты в общежитии – около десяти квадратных саженей[11].

Знающие люди, вроде Миши, меня и музейных работников, понимали: под этим срубом должен оказаться еще один. Только потом сможем мы проникнуть в похоронную камеру, где в гробах, выдолбленных из стволов лиственницы, окажутся покойники.

В бревенчатой крыше, обнаженной нами, сразу обнаружилось неприятное свидетельство былого вандализма: в ней зияло отверстие площадью примерно в два квадратных метра, до краев заполненное изнутри рассыпчатым природным льдом.

– Все понятно, – кивнул Миша, стоявший на краю раскопа. Казалось, он ничуть не разочарован. – Древние вандалы вырубили этот лаз. По нему они спустились вниз, к гробам, в которых лежали покойник или покойники. Затем мародеры, чтобы им было удобнее орудовать, через это отверстие вытащили тело или тела наружу и тут стали раздевать их. Попутно доставали из погребальной камеры и из гробов все самое для них ценное: золото, медь, бронзу, украшения.

– Вы говорите во множественном числе: покойники, – вопросила дурочка Дороган. – Их что, было несколько?

– Да, – обыденным тоном подтвердил Миша, – вождь или шаман, почивший в бозе, и вместе с ним его жена, которую умертвили после того, как тот отдал концы: чтобы ему не было скучно в загробном мире.

– Какое варварство! – прошептала Лариса.

– Такие были времена, – спокойно парировал Миша. – Кто знает, может, многое из того, что происходит на Земле сейчас, особенно в капиталистических странах, тоже будет казаться варварством нашим далеким потомкам в их коммунистическом завтра.

– Но раз здесь все похищено до нас, – продолжала гнуть свое Лариса, – зачем же мы будем раскапывать эту могилу? Что искать?

Земсков терпеливо стал объяснять ей прописные истины:

– Вандалов прежних веков интересовало прежде всего золото. А также другие металлы: бронза, медь, – которые ими порой ценились выше злата. Скорее всего, они их, конечно, из могильника забрали. Но внутри может оставаться множество иных элементов материальной культуры, которые чрезвычайно интересны нам, современным исследователям.

– Что именно?

– Да хотя бы то же дерево, к примеру. Мы уже видим сруб, в который заключена погребальная камера, а в нее, в свою очередь, помещен гроб. Сам сруб прекрасно сохранился. Изучив его, мы можем сделать вывод, как и чем он обрабатывался, какие инструменты были в ходу у тех, кто его строил. И, в частности, сосчитать: сколько человек занимались похоронами. Неоценимые сведения!

Лариса сделала ужимку, мол, как это все скучно. А Миша, как бы не замечая, продолжал:

– Но сруб – это лишь небольшая часть захоронения. Наверняка должна сохраниться керамика, которую положили в гроб для услаждения умерших в загробной жизни. Внутри этих керамических сосудов, кто знает, могли при такой мерзлоте сохраниться остатки питий и яств. Будем надеяться, что мы найдем ковры и попоны. Уздечки и седла. Может быть, посох. Украшения из войлока. Но не будем загадывать, не то сглазим!

Сам Миша был полон воодушевления – да и я вместе с ним, что говорить.

– На самом деле древние воры-вандалы, сами не подозревая того, сослужили нам, будущим археологам, хорошую службу! Через лаз, который они проделали, в погребальную камеру проникла вода и там замерзла – возможно, сохранив для нас драгоценные артефакты. Впрочем, поплюем через левое плечо, чтоб это оказалось именно так.

В тот вечер мы долго не засыпали, сидя у костра, и увлеченно строили планы о дальнейших раскопках.

Но, как оказалось, на нашем пути выросли неожиданные неодолимые препятствия.

Наутро ни один из наших рабочих за дело не взялся.

Они хмуро сидели вокруг собственного разведенного к завтраку костра и лениво покуривали самокрутки, вулканами торчащие из их бород.

Миша пошел к ним, Карл Иванович увязался следом – ну и я тоже.

– Почему сидим? – осведомился Михаил.

Навстречу встал мужик Поликарп – явный у них заводила.

– Дело такое, товарищ начальник, – степенно молвил он. – Цена нас не устраивает, и ее поменять требуется. А до повышения работать мы не будем все как один, потому что баста.

Остальные глядели молча, но закивали, давая понять: мы заодно.

– Тэк-с, – промолвил Миша, – сколько же вы хотите получить?

– Работа-то тяжелая оказалась. Камни ворочай, деревья руби. Говорили нам: дело научное, а на поверку что? Батрачество.

– Так хотите вы сколько? Сами говорите и понимаете, что дело у нас научное, а у науки, тем более исторической, денег, знаете ли, немного. Мы ведь не нэпманы.

– Три рубли на душу в день мало. Десять рублев давай на одного.

– Нет, Поликарп, это непомерно много. Я, как руководитель экспедиции, столько вам заплатить не могу. Нет у меня таких денег.

– Хотя б по девять дай.

– Нет, никак не могу. Я ни на рубль не в состоянии поднять вам оплату.

– Хоть восемь давай.

– Да нет у меня подобных средств и быть не может! Если только вы половину вашего коллектива по домам отправите – оставшимся я смогу по шесть рублей платить, при условии, конечно, что производительность труда станет в два раза выше – проще говоря, если каждый из тех, кто останется, будет в два раза больше работать.

Поликарп подумал тяжело, посмотрел на окруживших его соратников и наконец молвил:

– Нет, так мы не согласные.

– Больше я ничего не могу поделать и другого вам не в силах предложить.

– Тогда мы все от вас уходим. Невыгодно это нам.

– Уходите? Ну и уходите, – совершенно спокойно проговорил Михаил.

Сердце у меня упало: как мы сможем сами, своими силами, две девчонки и четверо мужчин, вести раскопки дальше?

Мишу, казалось, это не заботило. Он отвернулся от Поликарпа и, насвистывая, пошел прочь – назад к раскопу.

Нам с Карлом Иванычем ничего не оставалось, как отправиться за ним следом.

– Э, так ты, товарищ начальник, заработанное верни! Пять дней работали, по три рубли на душу, двадцать пять человек. Итого триста семьдесят пять рублев получается.

Михаил остановился, оглянулся на тружеников почти весело.

– А это, друзья мои, совершенно невозможно! Мы с вами как договаривались: по окончании работ получите всю сумму сразу. А сейчас, в начале пути, что получается? Работа никакая не сделана, брошена на самом старте, а деньги с меня вы требуете. Так дело не пойдет. Не хотите трудиться, так прочь ступайте, да и вся недолга.

Поликарп и еще двое мужиков – обросших, черных, страшных – сделали несколько шагов, придвинулись к Михаилу и к нам.

– Давай деньги, начальник! – проревел он угрожающе. – А не то мы из тебя их вытрусим!

У меня, прямо говоря, внутри похолодело и затряслись поджилки.

– Хотите денег – идите работайте, – совершенно спокойно ответствовал наш начальник. – А если не желаете зарабатывать, так идите прочь.

Поликарп натуральным образом заревел, словно медведь, и надвинулся на Мишу, вздымая лапы.

Тогда Миша выхватил из кармана своей куртки револьвер «Смит и Вессон» и прицелился точно в лоб предводителю.

– Еще шаг, и ты покойник. И вы, примкнувшие к нему, – тоже. А остальных я сдам в ГПУ, и пойдут они по статье «контрреволюционный мятеж» прямиком под высшую меру социальной защиты. Так хотите?

Поликарп угрожающе проворчал что-то, но сделал шаг назад. Двое других примирительно и угодливо закивали Мише, забормотали что-то вроде: «Слышь, гражданин начальник, не надо “гепэу”», – схватили Поликарпа за руки и повели к остальным, которые издалека всматривались и вслушивались в происходящую мизансцену.

А Миша, казалось, ни на секунду не потерял присутствия духа. Он прямо-таки весело улыбнулся.

– Раз у нас началась отрыжка капиталистического строя в виде забастовки, давайте-ка пить чай! – провозгласил Михаил, и мы втроем вернулись к своему костру.

Издалека мы видели, как рабочие медленно и неохотно стали собирать инструмент, подпоясываться – а потом отправились к тропе, ведущей вверх, в сторону перевала Кату-Ярык. Они то и дело посматривали на нас – точнее, на Мишу, ожидая, видимо, что он окликнет, остановит и согласится на их требования или продолжит переговоры.

Но он не окликнул, не остановил.

А когда наши несостоявшиеся работнички скрылись вдали, Михаил бодро сказал:

– Не дрейфить и не вешать нос! Мы обязательно что-нибудь придумаем!

В тот же день Миша и Карл Иваныч ускакали в уезд. Они не сказали нам, что собираются предпринять, но потом, когда вернулись, по отдельным их репликам я поняла: в поисках они побывали в аймачном комитете ВКП (б), и там к просьбам ленинградских ученых отнеслись благосклонно.

А назавтра Миша собрал всех оставшихся и объявил:

– Вскоре должны подъехать работники. Они местные, из воинственного алтайского племени теленгитов. Никакой работой, подобной нашей, они ранее не занимались и более привычны к седлу, ружью и аркану, нежели к лопате. Однако ради советской науки готовы пойти нам навстречу. Поэтому в наших интересах все им, что от них потребуется, объяснить и всему обучить. Русский язык они понимают, изъясняться могут и имена тоже носят русские – они все крещеные и в церковно-приходской школе обучались. И церква, православная, замечу, в селении Улаган до сих пор действует – впрочем, это не нашего ума дело, а местных комсомольцев недоработочка. Платить им мы станем так же, как и прежним, три рубля в день, они согласны. Прошу их любить и жаловать.

Вскоре наши помощники прибыли – снизу, из уездного селения, все как один на прекрасных конях, с отменной выправкой и непроницаемыми лицами. Выглядели они как результат скрещивания европейской женщины с монголоидным мужчиной – или наоборот: наполовину европейцы, наполовину азиаты, прекрасные, самодостаточные человеки.

Их предводитель осмотрел раскоп, пошептался о чем-то в стороне с Мишей. Потом Земсков подошел к нам и развел руками.

– Желают, чтобы задобрить духов, провести для начала обряд очищения. Все-таки мы на их территорию ступаем и собираемся тревожить тени предков. А иначе, говорят, никак нельзя касаться могил. Что делать! Дикий народ! Коль скоро церковь со всеми своими кадилами и паникадилами за двести лет из них языческие обычаи не выкурила, нам за один день нечего пытаться. Пусть местные партийные органы их религиозные предрассудки сами искореняют. А пока, если мы хотим, чтобы они трудились, придется пойти навстречу. Других рабочих в округе двухсот верст нет и не предвидится.

Тем временем алтайцы собрались в кружок вокруг могильника. Что-то пели своими натужными горлами, один из них громко восклицал, другие подхватывали и ритмично стучали в бубны. Потом вбили чуть в стороне от раскопа шест, и каждый по очереди благоговейно повязал на него белую ленточку.

После главарь подошел к Михаилу, безмолвно наклонил голову в знак послушания и готовности получить инструкции. Земсков обрисовал ему трудовую задачу.

Довольно споро пришлые работяги разобрали верхнюю бревенчатую крышу могильника. Бревна лиственницы за двадцать с лишним веков в земле и во льду отнюдь не пострадали. Под ними оказался лед – однако не сплошной, спекшейся глыбой, а мягкий, рассыпчатый.

Новые рабочие и впрямь не умели управляться с лопатами, и нам, включая меня и Лару, пришлось прийти им на помощь в качестве наставников и учителей.

Под слоем льда обнажилась – как и в других курганах, характерных для этой культуры, – вторая деревянная крыша.

Разобрали и ее, и нам явился громадный, красивейший войлочный ковер, на котором прекрасно сохранились узоры, нарисованные птицы, всадники и прочее. Один этот ковер, если нам удастся его целиком, без изъянов раскопать, обещал произвести сенсацию в научном мире!

В этот самый эпохальный момент, как по заказу, со стороны перевала Кату-Ярык явился с проводником, на двух лошадках прекрасный и ужасный руководитель всей Алтайской экспедиции Николай Павлович Кравченко собственной персоной из Ленинграда.

Налетел как вихрь, немедленно полез в раскоп, стал говорить, что мы правильно поступили, послушавшись его совета раскрывать именно этот курган, а потом вскричал:

– А кони?! Ведь с северной стороны могильника должно оказаться захоронение коней! Человека подобного статуса – а о нем можно судить по размерам могилы! – никак не могли отправить в последний путь без лошадей! Наверняка с ним забили пять, шесть, а то и больше – по числу родов в племени – прекрасных коней! Судя по структуре могилы, они вполне могли там, в мерзлоте, сохраниться, представляете, нетронутыми – не то что скелеты или черепа, а даже туши с шерстью и содержимым желудков! Представляете, какие можно сделать наблюдения, если вы их найдете! Я не говорю об украшениях, которыми наверняка снабжались кони и которые, возможно, не успели разграбить древние вандалы!

Миша смиренно кивал. Авторитет Кравченко, сорокалетнего корифея всех наук, был настолько велик, что никто не мог даже помыслить спорить с ним.

Впрочем, пробыл он с нами недолго. Посмотрел, как идут работы, и отбыл с проводниками вниз по тропе в сторону Чуйского тракта.

– Я обязан посмотреть, как идут раскопки у других отрядов Алтайской экспедиции!

Покивав и согласившись с Кравченко, что надо немедленно взяться отрывать лошадей, мы, коль скоро он отбыл, стали продолжать свою работу в главной могильной камере.

Она оказалась полна льда, и для того, чтобы ничего не упустить и не повредить лопатами и ломами, мы применили следующий метод. Заливали лед сверху горячей водой. Когда самый верхний слой растапливался, аккуратно собирали черпаками воду и процеживали ее сквозь марлю. Доставали находки, снова кипятили на кострах воду и заливали ее в раскоп.

С водой, конечно, дело обстояло непросто. Родник находился на пару верст ниже – там мы брали воду для питья и мылись. Вела туда крутая тропа – ни на какой телеге с бочкой не подъедешь. Да, впрочем, и не имелось у нас никакой телеги и бочки. Поэтому мы пошили из брезента чересседельные сумки – своего рода мини-цистерны. Рабочие на своих кониках спускались с ними к роднику, наполняли и возвращались к раскопу, около которого мы на непрерывно горящих кострах кипятили воду, чтобы залить ее в могильную камеру. Рабочих в походах к роднику и обратно обычно сопровождала Дороган, как малоспособная к иной осмысленной деятельности.

Справедливости ради надо заметить, что она постепенно освоила верховую езду, стала задавать гораздо меньше глупых вопросов, в свой черед умело выполняла обязанности дежурного: раскочегаривала костер, готовила пищу, мыла посуду. Правы оказались основоположники социализма: совместный труд в здоровом коллективе способен перевоспитать любого, даже настоящую белоручку!

Как и предсказывал изначально Миша, гроб, выдолбленный из могучей лиственницы, оказался пуст. Лишь около него в раскопе удалось найти обломок пяточной кости. Как Земсков рассказал еще в поезде, воры былой эпохи обычно вытаскивали тела мертвых наружу и освобождали их от ценностей там. А потом, на поверхности, брошенные останки людей быстро раздирали животные-падальщики.

Практически никаких металлических объектов нам найти не удалось. Даже бронзовые гвозди, которыми вышеупомянутый прекрасный ковер изначально был прибит к бревнам внутренней избы, оказались вытащенными. Зато сам ковер! Это было нечто! Огромный! Площадью пять на пять метров! Расписанный диковинными птицами и зверями, всадниками и (в центре) – с изображением неведомой нам богини! Ничего подобного, как я знала, в раскопках скифского периода до сих пор обнаружено не было! Один он, этот ковер, станет предметом тщательнейшего изучения и, возможно, не одной научной публикации!

А другие вещи из могильника! Все, что не представляло интереса для древних варваров, то есть не было сделано из золота, бронзы или меди, осталось внутри льда практически нетронутым.

Керамические кувшины с узорами, правильно предсказывал наш руководитель, оказались даже с остатками яств. Прекрасные войлочные гобелены. Еще один небольшой ковер, но из китайского шелка – видимо, у племени имелись торговые сношения с близлежащим Китаем. Деревянные подушки. А какие замечательные разноцветные птицы, изготовленные из войлока! Сложная – и красивая! – деревянная фигурка, возвышающаяся из полукруглого как бы шлема.

Им Миша оказался особенно восхищен и тут же прочел нам небольшую вдохновенную лекцию:

– Женщины племени обычно брили голову наголо. Сверху надевалось подобие парика – сначала что-то типа деревянного шлема, увенчанного вот таким сложным и красивым головным убором…

– А они, эти женщины, – тихо спросила Дороган, – подобные уборы каждодневно носили? Или их только в могилу таким образом обряжали?

Кажется, проработав с нами определенное время, она начинала что-то понимать в археологии.

– Кто ж знает, Ларочка, кто ж знает, – вздохнул Михаил.

Потом мы раскопали коней, огромных и красивых рыжих меринов, которые прекрасно сохранились и, как совершенно правильно предсказал Кравченко, помещались во льду с северной стороны основного раскопа. Их оказалось целых восемь! С попонами из войлока! С диковинными украшениями на головах! С уздами! (До лошадей вандалы, чтобы похитить металл, не добрались.)

Коней мы раскапывали больше трех недель. Пора было сворачиваться. Приближалась осень.

Возник вопрос, как вывезти из урочища сами лошадиные туши – а они, безусловно, нуждались в дальнейшем изучении: зоологами, иппологами, антропологами.

Местные подсказали нам, что зимой, когда устанавливается зимник, можно на санях доехать до Чуйского тракта. Тогда Миша распорядился рядом с курганом построить подобие амбара, продуваемого насквозь, и поместить туда трупы четвероногих (впоследствии их вывез из урочища командированный музейный работник Василий Степанович).

Мы же с другими бесценными находками собирались проделать обратный путь в противоположном направлении. Так, как прибыли: сначала верхом до Телецкого озера, потом по нему на лодках, а далее в Бийск снова верхами и, наконец, по железной дороге домой.

Наши рабочие-алтайцы взялись нас сопровождать до озера – а потом забрать коней, которые они предоставят нам для этого похода.

Мы с ними подружились.

Денег у нас оставалось совершенно мало. Мы экономили на всем и потому варили похлебку из муки. Ходили по грибы – причем собирали даже условно съедобные, вроде чернушек. Иногда нас подкармливали наши же рабочие, привозили из своего уездного селения баранину.

В последний день Миша велел Карлу Иванычу достать из закромов ту самую бутылку «рыковки»: слава богу, никто в ходе экспедиции не заболел, не простудился, и водка не пригодилась для терапевтических нужд. Мы разлили ее по кружкам у костра и выпили за успех нашего предприятия – а ведь оно, что говорить, и впрямь оказалось весьма плодотворным.

Но вот мои личные отношения с Михаилом так и замерли на точке товарищеской уважительности. Хотя видела, что я ему по меньшей мере интересна. Однако он не делал никаких попыток сблизиться. И я не могла понять: почему? Боится потерять свой авторитет как руководителя? Или не хочет, чтобы между нами возникли особые отношения – ведь все члены экспедиции, даже рабочие-теленгиты, это, конечно, заметят? А может, он чрезмерно робок? Или я переоценила себя, навоображала бог знает что и на самом деле он мечтает о другой девушке, поджидающей его в Ленинграде?

Тем последним вечером у костра, если он сам не сделает никакого движения навстречу, я готова была попрать собственную гордость и первой спросить его, как он на самом деле ко мне относится и есть ли перспективы для наших дальнейших личных отношений.

В какой-то момент, сидя на бревне во время прощального импровизированного банкета вокруг рукотворного очага, я вдруг почувствовала дурноту. Возможно, сказалась водка, пить которую я небольшая любительница и мастерица.

Я встала и вышла из освещенного костром круга. Тишина лежала на множество верст кругом. Небеса оказались полны звездами. Временами одна из них вдруг прочерчивала небосклон и исчезала – так быстро, что я не успевала задумать никакого желания.

Я отошла подальше. Каждую кочку и каждый камень здесь, вокруг раскопа, я знала своими ногами на ощупь, поэтому не боялась упасть, ушибиться или заблудиться.

Большинство рабочих уехали в свой поселок. Мы с ними тепло попрощались – возможно, до будущего лета и до раскопок других курганов в урочище. Оставались трое – и девять лошадей. Они проводят нас через перевал и далее вдоль реки Чулышман к Телецкому озеру.

Костер и сидящие вокруг него люди все более и более отдалялись от меня – не только в физическом смысле, но и эмоционально.

«А может, – стала думать я, – мне и не нужен никакой Миша? Все это блажь и странные идеи? Если он не стремится заключить меня в свои объятия, зачем я буду навязываться ему? Пусть себе живет как знает! Подумаешь, герой романа! Худенький, в очочках!.. А может, он, чтобы не нарушать атмосферу в трудовом коллективе, до самого последнего дня, пока мы будем здесь, в экспедиции, до поезда, идущего в Ленинград, не хочет открывать свои чувства?»

Я гуляла в одиночестве около часа, размышляя о жизни и выгоняя из организма последствия выпитой водки.

Костер еще не прогорел, рядом с ним кто-то сидел, но я, даже не взглянув в сторону огня, пошла в палатку. Хватит лирики и раздумий, пора спать. Завтра предстоит долгий путь верхами.

Я залезла внутрь палатки.

И что это? Какая-то возня. Расклеивающийся звук поцелуя. Легкий стон и женский шепот: «Ты мой, Мишенька, ты мой!»

Не осознавая в первый момент, что происходит, я зажгла спичку. Вспыхнув, серная головка осветила то, что я боялась увидеть и что должно было случиться: Лариса Дороган жадно целовала Михаила, обнимая обеими руками.

Я ахнула и выскочила из палатки. Сзади раздалось шуршание, и Миша выбежал вслед за мной. Он тяжело дышал, одежда его оказалась растерзана: под расстегнутой на несколько пуговиц рубашкой виднелись голая шея и грудь.

– Маша! – воскликнул он, подбежав ко мне. – Прости! Я не знаю, что случилось! Это какой-то морок! Меряченье![12]

Я отвернулась и, не совладав с собой, горько заплакала.

– Я не люблю ее! Я не хотел ее! Прости! Она соблазнила, подпоила меня! Мне почему-то вдруг показалось, что она – это ты! Ах, что за вздор! Все пропало! Ты никогда не простишь меня!

Он горько и безнадежно махнул рукой.

– Да, ты не простишь меня! Ну и ладно! Что делать! Но на прощание я все-таки хочу сказать. Высказать наконец все, что у меня на душе и на сердце. Я люблю тебя, Маша! И только тебя! И я всегда любил! Прости, что я лишь сейчас и при таких обстоятельствах говорю тебе это. Я боялся подступиться к тебе. Боялся, что ты мне откажешь. И вот дотянул до такого! Эх!

Он снова безнадежно махнул рукой, схватился за голову и побрел куда-то в сторону от палатки.

– Подожди, Миша, – сказала я ему.

…Наутро, после того как мы половину ночи объяснялись с Михаилом и клялись друг другу в любви, мы недосчитались одного из коней и вещей Ларисы.

И ее самой, естественно, тоже.

Она уехала куда-то одна, в ночь.

И никто из нас ее с тех пор никогда не видел.

Глава 6

Неслыханное везение

Сидя в кафе у метро «Полянка», Данилов слушал рассказы Дарины.

Монологи двух женщин из прошлого ведьма передавала не в общепринятой человеческой манере – так сказать, словами через рот. Точнее, начинала она историю традиционным способом. Но вскоре вместе с потоком ее речи в голову слушателя проникали образы, которые иллюстрировали повествование, а слова становились чем-то вроде закадрового дикторского текста, сопровождавшего изображение. Алексей словно видел воочию, как жена вождя и шамана Телене уговаривает и подставляет свою сестру Джинжи… Как двадцать с лишним веков спустя молодая аспирантка Мария поднимается верхом на перевал Кату-Ярык… Как спорят они под оглушительным звездным небом с красоткой Ларисой за любовь молодого советского археолога Миши Земскова… Это было интересно и увлекательно, не оторваться.

Данилов догадывался, куда клонит ведьма: зачем и почему она повествует ему истории двух столь не похожих друг на друга женщин. Однако ему требовалось подтверждение, поэтому он спросил напрямую:

– Почему вы мне это рассказываете?

– Про Телене и что с ней стало мне ничего прочекать не удалось. Две тысячи и триста лет назад не шутка. Я не смогла просканить систему так глубоко. Что было с Телене дальше? Удалось ей добраться до племени амазонок? Выжила она в том жестоком древнем скифском мире? Пока она была замужем за вождем-шаманом, ей везло и она видела будущее. Но, убежав из дома, она ведь рассталась с волшебным. Оно, видимо, перестало на нее влиять и помогать ей. По итогу: может быть, Джинжи разоблачили? Поняли, что она вовсе не жена вождя? Или младшая сестра призналась во всем, не желая быть убитой? Племя отправилось в погоню за Телене, ее в конце концов поймали и похоронили вместе с погибшим в бою вождем Салкыном? Как оно все было, кто знает?

– Что же оно такое – это волшебное?

– Я не знаю, Алеша. Но есть шанс, что это захоронили вместе с вождем и его спутницей. И оно дожило до нашего времени. До одна тысяча девятьсот двадцать девятого года – точно.

– Почему вы так решили?

– Да потому, что судьбы практически всех ленинградцев, кто принимал участие в раскопках первого Казарлыцкого кургана, плюс-минус известны. И они, знаешь, такие…

Она неопределенно повертела рукой в воздухе.

– Какие? – переспросил Данилов.

– Смотри сам, Алеша, – то, что девушка оговорилась, именуя его на «ты», его не покоробило – напротив, показалось приятным.

Очень привлекательная своей жгучей, яркой красотой, она сидела напротив него, лицом к маленькому зальчику кофейни, и (он спиной чувствовал это) каждый мужчина, оказавшийся здесь, и многие женщины оглядывались на нее, глазели пристально. Данилову тоже было приятно смотреть на нее и слушать.

Уж не подлила ли она ему в кофе приворотное зелье? Впрочем, он бы и заметил, и почувствовал. Значит, коль скоро его тянет к ней, действуют ее животный магнетизм, природная красота.

Она достала из сумочки телефон и, временами посматривая на его экранчик, продолжила вещать, снова именуя его на «ты»:

– Могу тебе привести все кейсы. Все биографии всех людей, принимавших участие в раскопках. (Кроме Ларисы, про нее ясности нет.) Но вот остальных я проверила. И все шестеро, а также их родные как будто счастливый билет по жизни вытащили…

– Что ты имеешь в виду?

– Итак, кейс первый: музейный работник Карл Иванович по фамилии Гравве. Ему было тогда, в двадцать девятом году, тридцать восемь лет. Казалось бы, его судьба потом сложилась самым плачевным образом. Непосредственно после возвращения в Ленинград с Алтая он зачем-то добровольно потопал в больницу Памяти жертв Революции, и там ему, оп-па, поставили диагноз: рак почки. Однако выяснилось: он очень удачно обратился к докторам, когда заболевание пребывало в начальной стадии. Одну почку ему удалили, но никакие метастазы дальше не пошли. Ему дали инвалидность, он регулярно проверялся, но рак отступил, и в итоге он прожил долгую (и, наверное, счастливую) жизнь. Когда началась война, его не призвали в армию – не знаю, из-за инвалидности или из-за того, что он был немцем. Не пострадал он в блокаду – хотя всю ее провел в Ленинграде. Его непонятно почему не интернировали, как других советских немцев, после начала войны. Карл Иваныч был женат, воспитал двоих детей и троих внуков и скончался в Ленинграде в возрасте девяноста лет на руках семьи.

– Бывали счастливые судьбы, – дернул плечом Данилов.

– Н-дя, хотя у нас что ни век, то век железный[13], – подхватила девушка. – Тогда вот тебе кейсы номер два и три. Другие музейные работники, упомянутые в рассказе Марии Крюковой: Василий Степаныч (по фамилии Мозговой) и Иван Силыч (по фамилии Рудин). То же самое: не пострадали ни в войну, ни в репрессии, на фронт призваны не были. Оба пошли записываться в народное ополчение, когда фашисты подошли к Ленинграду, – по состоянию здоровья не взяли. Перед тем как нацисты замкнули блокаду, обоих эвакуировали вместе с коллекциями Эрмитажа в Свердловск. В итоге – оба выжили в войну. Вернулись в город на Неве, работали и жили долго и счастливо; один скончался в возрасте восьмидесяти шести лет, другой – восьмидесяти восьми, что для прошлого века и мужского пола совсем немало. Хорошо, не правда ли? Заставляет задуматься?

Данилов развел руками, словно говоря: «Все бывает в мире».

А девушка вдохновенно продолжала:

– Теперь кейс номер четыре: академик Николай Павлович Кравченко, научный руководитель раскопок, который, как ты помнишь, оказался у кургана всего на несколько дней. Ему по жизни повезло меньше – хотя как сказать! На следующий год после вскрытия кургана, то есть в тысяча девятьсот тридцатом, его арестовало ГПУ вместе с другими учеными, общим числом более семидесяти, по делу так называемого монархического союза. (Кстати, это задержало дальнейшие раскопки Казарлыцких курганов лет на пятнадцать). Времена в ту пору, в самом начале тридцатых, царили довольно вегетарианские, поэтому его не расстреляли, не впаяли десять лет Колымы, а отправили в лагерь на Беломорканал. Там он быстро зарекомендовал себя, и ему позволили заниматься умственным трудом в тамошней «шарашке» – гидрологической лаборатории. Вскорости он возглавил ее. Когда его срок подошел к концу (в тридцать шестом году), руководители Беломорканала подсказали ему не возвращаться в Ленинград, где продолжались репрессии и где его наверняка взяли бы повторно. Он остался в Беломорлаге как вольнонаемный, прекрасным образом занимался своей гидрологией и только в сороковом, когда начались бериевские послабления, возвратился в город на Неве. Началась война, просился на фронт – не взяли, хотел уйти в ополчение – не взяли тоже по возрасту и состоянию здоровья. Когда фашисты стали замыкать блокаду, никуда не уехал, остался в городе. Но выжили и он, и его супруга: он был прикомандирован к гидрометеослужбе Ленинградского фронта, составлял ледовые прогнозы на Дороге жизни и получал офицерский паек. В сорок пятом году Николай Палыч выпустил монографию по Казарлыцкому кургану, его избрали в академики. По «монархическому» делу реабилитировали в пятьдесят шестом. Впоследствии преподавал, вел научную работу, выпустил кучу монографий, статей и книг, раскопал вместе с вышеупомянутыми Земсковым и Марией Крюковой четыре других кургана в Казарлыке, стал всемирно известен, ездил на симпозиумы и конгрессы. Скончался в тысяча девятьсот семьдесят пятом году в возрасте девяноста лет без боли и мучений, просто тихо уснул.

– А что другая героиня? – переспросил Данилов. – Мария? И главный герой ее романа, Михаил?

– Они поженились в тридцатом году. Потом, в тридцать третьем, Михаила Земскова взяли по так называемому делу славистов – однако приговорили лишь к ссылке на три года. Он отбывал ее в Кирове, Мария приехала к нему. Затем оба вернулись в Ленинград, и НКВД больше не стал к ним докапываться. Он был невоеннообязанный по зрению, и они с супругой все военное время в Свердловске работали с коллекцией эвакуированного Эрмитажа. В сорок пятом он защитил докторскую диссертацию о Казарлыцком кургане. Потом последовали большая научная карьера, признание коллег и учеников. Государственная премия СССР, ордена и медали. И в итоге они в самом буквальном смысле скончались с женой Машей практически в один день: он умер в первые дни восемьдесят пятого, в Ленинграде, а ей стало плохо сразу после его похорон, и она ушла из жизни десятого января.

– А Лариса? Та самая Дороган, к которой Мария так ревновала Михаила?

Дарина нахмурилась.

– А вот о ней никто ничего не знает. Буквально никто и ничего. Она не вернулась в Ленинград из той экспедиции. И… И все… Следы ее теряются. Она не оставила в книге истории никакого отпечатка. Где она? Что с ней? Куда делась? Ай донт ноу… Было короткое следствие. Те, кто оставался возле раскопанного кургана, показали, что она пропала наутро в последний день экспедиции… Тела так и не нашли.

– А родственники ее?

– Я чекап сделала. Там история круть, достойная авантюрного романа. О ней в перестройку даже «Огонек» писал, был такой журнал…

– Я знаю, что такое журнал «Огонек».

– Ах да, я и забыла, какой ты олдскульный… Так вот, отец Ларисы, Петр Ефимович Дороган, был депутатом Петросовета. И в тридцать шестом году, когда он почувствовал, что его скоро возьмут, не оставив ни письма, ни записки, попросту исчез. На берегу Невы нашли его картуз и сапоги… Посчитали: несчастный случай или самоубийство. Погоревали, стали жить дальше. Что характерно: никто не получил клеймо «семьи изменника Родины», и квартиру их, довольно роскошную по тем временам, на улице Некрасова, не забрали и не уплотнили… Оставалась жена пропавшего Петра Ефимыча, мать Ларисы, по имени Ксения Илларионовна. Плюс мамаша ее, Калерия Вадимовна, и пятнадцатилетний сын Митя, брат Ларисин. Началась война – эвакуация из Ленинграда еще не шла! – вся семья в августе сорок первого предусмотрительно выехала к родственникам в Ташкент. Митю Дорогана (брата) в сорок четвертом призвали в армию, впоследствии он участвовал в боевых действиях против Японии, был ранен. Тогда же, в сорок четвертом, Ксения Илларионовна и Калерия Вадимовна вернулись после эвакуации в Ленинград, в ту же самую квартиру на Некрасова, которая не пострадала ни от бомбежек, ни от мародеров. А после демобилизации к ним и Митя явился… Затем он поступил в институт, женился. В сорок седьмом у него дочка Евгения Дмитриевна родилась… Бабушка Калерия Вадимовна умерла в пятьдесят четвертом в возрасте восьмидесяти девяти лет… А чуть позже, году в пятьдесят пятом, к ним, вуаля, вдруг явился на квартиру в Ленинград собственной персоной живой и сообразно возрасту здоровый их отец-муж Петр Ефимыч Дороган. Он, как оказалось, двадцать лет назад, в тридцать шестом, предчувствуя арест, повторил трюк, который не удался в те годы начальнику всего украинского НКВД Успенскому. Тот тоже инсценировал самоубийство, записку оставил, картуз и пиджак в Днепре утопил… Однако Успенский на очень высокой должности находился, и его по личному указанию Сталина все чекисты страны разыскивали – а на скромного депутата Петросовета махнули рукой. А Дороган прекрасным образом устроился под чужой фамилией инженером-строителем прямо на самой Колыме – только вольнонаемным. Кто б подумал его там искать, в столице лагерного края! Проработал до войны, ушел добровольцем на фронт. Воевал, сражался доблестно, закончил в Берлине. Куча орденов и медалей, подполковник. Женился в сорок четвертом на военвраче, когда в госпитале после ранения лежал. Потом демобилизовался, уехал на родину жены в Куйбышев. Она ему двоих детей родила. Благополучно вышел на пенсию… И вот в пятьдесят пятом явился, весь седой, с подагрой и диабетом, посмотреть на первую жену да на выросшего сына Митю – а они в той же самой квартире в Ленинграде живут. Ну не чудо ли, а?..

– Да, чудеса случаются, – развел руками Данилов.

– Но ты глянь: все, все члены того Казарлыцкого отряда Алтайской экспедиции, несмотря ни на что, прожили жизнь долгую и, насколько возможно, счастливую. И Михаил Земсков, и жена его Мария. И работники Карл Иваныч, Иван Силыч и Василий Степаныч. И академик Кравченко, который всего на несколько дней на раскопки приехал. И даже, в общем и целом, семья Ларисы Дороган… Кроме разве что самой Ларисы… Впрочем, кто знает, где она и что с ней? Может, в итоге счастливей всех обустроилась – просто мы об этом не знаем!

Данилов вдруг спросил:

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – Он тоже, не чинясь, стал называть девушку на «ты».

– Как зачем? – нахмурилась она. – Ты еще не въехал?

– Может, и догадываюсь, но хочу, чтобы ты сама артикулировала.

В этот момент в кофейне погас, а потом зажегся свет – и так три раза. Бариста из-за прилавка прокричала:

– Мы закрываемся! Пожалуйста, допивайте свой кофе!

Данилов глянул на часы: подумать только, без пяти одиннадцать! За рассказом ведьмы незаметно пролетел вечер. Варя ждала его дома и, несомненно, сердилась.

– Да ты понимаешь, – воскликнула Дарина, – что в том Казарлыцком кургане они раскопали волшебное!? Вот почему такое везение. Вот почему ни один из участников раскопок не погиб – хотя времена царили такие себе, прямо скажем, нерадостные. Все, несмотря на войну, блокаду, большой террор, жили долго и счастливо. Да это могло быть только потому, что они все прикоснулись к волшебному!

– Волшебному? К чему конкретно?

Девушка улыбнулась:

– Коли волшебная, значит, наверное, палочка? Кстати, ты знаешь, от чего сама идея о волшебной именно палочке повелась?

– Не думал никогда.

– Да оттого, что в древности у жреца или патриарха всегда имелся посох. Посох или скипетр олицетворял власть и силу. Поэтому в сказках и преданиях он и преобразился в палочку. Но это в западной культуре. А в восточной? У шаманов, насколько я знаю, никаких посохов не было. Были бубны. Были четки. Амулеты.

Кто-то сзади легко тронул Данилова за плечо. Он полуобернулся: толстенькая бариста с некрасивым и милым лицом и кольцом в носу.

– Извините, мы закрываемся, – проговорила она.

Алексей с ведьмой вышли из кафе. Разговор был не закончен, и они остановились друг против друга.

– Что именно среди артефактов, раскопанных в Казарлыке, – продолжила свою мысль девушка, – оказалось волшебное, можно только гадать. Бубен? Седло? Ковер? Попона?

– А где предметы, что они тогда отыскали, находятся сейчас?

– Участники экспедиции были очень советскими людьми, поэтому наверняка ни у кого не поднялась рука похитить что-нибудь из тех древностей. Все они в итоге хранятся в Эрмитаже. Что-то в запасниках. Что-то выставлено.

– Так, может быть, это волшебное находится в одном из залов музея у всех на обозрении?

– Не исключено. Может, сотни или тысячи посетителей ежедневно проходят мимо него и подвергаются его целебному воздействию, но не замечают этого… Правда, Лариса Дороган исчезла. Так, может, это она прибрала к рукам волшебное?

– Скажи, Дарина, а как ты реконструировала прямую речь той самой алтайской принцессы из бронзового века? Телене? И Марии из тысячи девятьсот двадцать девятого года? Это что? Твой домысел?

– Знаешь, Алексей, в мире ничего не исчезает бесследно. Вибрации мысли, или, как их иначе называют, эн-волны, которые издает каждый из нас, попадают в гигантский биосферный океан и там остаются навеки. Все они могут быть впоследствии уловлены. Пусть спустя век или кучу веков. Надо только знать, что искать и где.

– Но почему тогда ты не можешь обнаружить Ларису Дороган?

– Хэ-зэ. Почему-то – не могу. Поэтому я тебя призвала помочь. Может, она, завладев волшебным, стала более сильной, чем я? Закрылась от меня прочным щитом? Давай попробуем отыскать ее вместе. Ее – и волшебное.

– Слушай, мне своего собственного волшебства хватает выше крыши. Целый день людей принимаю, с двенадцати до девяти. Только поворачивайся.

Дарина нахмурилась.

– Алеша! Я отыскала тебе твоего сыночка, так? Ты за это обещал всячески помогать мне. Клятву давал. Кровью расписывался. Разве не так?

– Да, так. – Ему ничего не оставалось, как признать. – И?.. Что теперь?

– Теперь мы с тобой начнем искать волшебное. Мы и благоверная твоя, – слово «благоверная» ведьма проговорила с легчайшей иронией. – Она ведь у тебя в спецслужбе работает? Значит, возможностей у нее хватает?

– Она работала. Глагол в прошедшем времени.

– Ничего. Однажды чекист – всегда чекист. Я тебе позвоню, когда понадобится.

Летний вечер, полный электрического света фонарей, смеха молодых людей и шарканья ног по пыльному асфальту, окружал их.

– Скажи: зачем ты все это делала? – в лоб спросил он.

– Делала – что?

– Сама знаешь. Подменяла фотографии в Вариных семейных альбомах. Соль насыпала в сахарное саше. Поезд метро заставляла в разные стороны ездить.

– Ой, да что ты загоняешься! Подумаешь, пошутила слегка. Ты и сам так сможешь при желании. Я тебя научу.

– Не надо мне этого совершенно.

– Ты становишься очень ограниченным, Данилов. КосТным, именно так, с буквой «т» посередине. От слов «непрошибаемая кость».

– Меня твое мнение о моих способностях ни разу не волнует. Ты лучше скажи: зачем ребенка похищала, сына моего?

– Вот грязи не надо. Киднеппингом не занимаюсь. Это ты ищи в другом месте. Я детей не обижаю.

– Значит, остальное – твои проделки?

– Ой, Данилов, какой ты скучный! Чао-какао, я поехала.

– Ты на метро?

– Нет, я на метро не езжу. Вызову лимузин. – Ведьма пристально, с вызовом посмотрела ему в глаза, маня и завлекая: – Поедем, проводишь меня. А то разные водители в такси бывают, даже в бизнесе. Один тут меня в лес чуть не завез.

– Не сомневаюсь, ты сможешь дать отпор.

– Поехали, Данилов! Я почти рядом живу, у Ваганьковского кладбища. Покажу тебе свое обиталище, там красиво и необычно. Выпьем кофе. Или вина.

– Нет, – помотал он головой. – Меня жена ждет.

– Фу, как скучно, – усмехнулась она. – Ну, тогда вали. Раз для тебя жена – это святое.

Данилов взмахнул рукой на прощание и устремился к вестибюлю метро.

Несмотря на то что он отказался, предложение красивой и юной девушки взбаламутило в нем темные сладостные силы, и утихомирить их удалось только через пару станций, где-то на «Чеховской».

Варя

Для Вари это был страшно сложный и длинный день.

После того как родился Арсений и перестал давать ей спать, подобных накопилось множество. Особенно в первые месяцы прошлым летом. Однако в последнее время их, слава богу, постепенно, по мере взросления сына, становилось все меньше – поэтому нынешний особенно выбивался из ряда.

День начался, когда она вскочила, напуганная, среди ночи с мыслью о сыне.

Потом ехала на даниловской машине ранним утром в сторону Кускова – было совсем светло, солнце вставало навстречу. Но лучше было бы встречать рассвет в более романтичной и менее тревожной обстановке.

И полковника она взбаламутила – а тот мало того что вчера примчался по первому звонку искать Сеню, так и теперь вскочил ни свет ни заря, чтобы выслушивать о ее тревогах.

Они встретились с Петренко на своем месте – издавна установленном и излюбленном: у входа в парк Кусково с южной стороны от аллеи Первой Маевки. Здесь недалеко располагался КОМКОН, и не счесть случаев, когда они тут с полковником втихаря совещались – так, чтобы их разговор не стал известен руководству.

Вот и сейчас они ходили по дорожкам парка, и она рассказала Петренко про травму, нанесенную Сенечке, про видимый на КТ инфильтрат в его кости и как он похож на следы, оставленные чужими во время первого Посещения в лобных костях советского подполковника – летчика Картыгина, и полковника американских ВВС Лоуэлла. Петренко хмурился, подробно расспрашивал.

Небо постепенно затянуло тучами. Погромыхивало.

Подспудно Варе думалось: «Боже, какой же он хороший, какой свой, этот Петренко! Отчего же я так на него набросилась после того, как мы вернулись из прошлого! Зачем из комиссии уволилась!» И даже сказала невпопад посреди фразы полковника:

– Вы меня извините, Сергей Александрович, что я вас ночью дергаю. Но вы же понимаете: это мой сын. Никого дороже у меня нет.

– Не вздумай извиняться, Варвара Игоревна. Для тебя и твоей семьи я готов на что угодно.

И хоть последние слова полковника походили на своеобразное объяснение в любви, в лирическую сторону разговор не свернул, опять соскочил на деловые рельсы.

Петренко не стал говорить встревоженной мамаше: ее мужу во сне-видении якобы почудилось, что Арсения похитил некто, похожий на капитана Вежнева, – и эту версию полковнику придется отрабатывать. Но сказал ясно и веско:

– Полиция вряд ли будет активно искать похитителей, ребенок найден. Поэтому мне придется взяться за розыск по полной программе: видеорегистраторы, биллинг, опрос свидетелей.

– Вы и меня привлекайте. Чем смогу, помогу.

– Непременно. А я подниму в спецархиве данные о посмертном вскрытии подполковника Картыгина: что там написано о постороннем включении, которое тогда, в пятьдесят первом, на его головной мозг стало воздействовать.

– Вы же понимаете, как для меня это важно!

– Еще бы! Любой родитель с ума бы сошел.

У Вари вертелось на языке: «А вот Данилов не сошел, спит как ни в чем не бывало, на работу собирается», – однако она сдержала язвительную ябеду насчет мужа.

Полковник продолжил:

– Я предлагаю собрать консилиум из наших докторов, допущенных к секретным протоколам комиссии, пусть они осмотрят Арсения.

– Ох! Вот я сто раз подумаю, надо ли делать то, что случилось, предметом изучения комиссии. Мой ребенок, знаете ли, не подопытная свинка.

– Я тебя понимаю, но обещаю: устрою так, что все сделаем исключительно для его блага.

– Ага, а потом сведения о «болезни» Сенечки или его «ненормальности» осядут в архивах комиссии с пометкой: «Хранить вечно»?

– Я постараюсь сделать все совершенно конфиденциально.

Упали первые капли дождя. Они побежали к своим машинам.

Распрощались, и Варя даже чмокнула Петренко в щеку.

И тут дождь хлынул по-настоящему.

На обратном пути на Краснопролетарскую – считай, в центр – стали собираться пробки. Временами поливало как из ведра, и «дворники» не справлялись. До дома Варя добралась только около семи.

Муж самозабвенно спал, а вот сынок начинал просыпаться.

Потом Данилов благополучненько смотался на работу, а Сеня, как назло, капризничал и не желал ни играть в одиночестве, ни спать после завтрака или обеда: то ли вчерашние приключения давали о себе знать, то ли волнение матери ему передавалось, то ли последствия травмы сказывались.

Варя то и дело ощупывала голову и затылок малыша: никаких видимых изменений в кости не было, ранка практически зажила и стала почти незаметной. Да и, кроме капризов, вел он себя совершенно обычно, так же, как день или неделю назад. Однако от этого тревога все равно не уходила.

А вот ее организм оказался измучен переживаниями и бессонницей. Варя дошла до того, что несколько раз засыпала сидя, в то время когда ребеночек требовал играть с ним или читать.

И муж, как назло, уперся на работу, никаких от него вестей или поддержки. В десятом часу вечера, когда пора б ему было прийти, она не выдержала, сама Данилову позвонила. Старалась сдерживать себя, но все равно в подтексте звучало: сколько можно ей в одиночку тянуть малыша и переживать за него? Но на другом конце соединения ее встретил ледяной голос супруга, а фоном – музыка, хихиканье и шум какого-то заведения. Она не стала истерить и орать на гуляку, лишь в сердцах бросила трубку.

«Ах, ты вот как?! Так я ж тебе!» – А что «тебе»? Чем она, спрашивается, могла ему ответить? Варя из последних сил уложила Сенечку на супружескую кровать рядом с собой, так, что никакому Данилову места не оставалось, и уснула, отчасти согреваясь и утешаясь маленьким тельцем рядом.

Она даже не слышала, как и когда явился муженек. Лег он на диване в бывшем отцовском кабинете, а когда под утро Сенечка начал хныкать – пришел и забрал его к себе. Чуяла кошка, чье мясо съела.

В итоге Варя замечательно выспалась, а когда встала, в начале одиннадцатого, муж, веселый и бодрый, играл с сыном – строили пирамидку. Потом супруг стал дурачиться:

– Ну-ка, Сеня, скажи: «Мы боремся против зловещих сил империализма, за мир во всем мире…»

– Бя-бя-бя, – передразнивал в ответ ребенок.

– А теперь: «Киллиан Мбаппе нанес неотразимый удар в левую “девятку”»…

– Дя-дя-дя-дя-дя! – разразился малыш более длинной тирадой.

– Или так: «Лингвистические параметры художественного дискурса Хулио Кортасара…»

– Тя-тя-тя-тя! – расхохотался в ответ малыш басом.

– Да прекрати ты! – гаркнула на них Варя. – Что, право, за шутки!

– Вот видишь! Абсолютно нормальный ребенок. Все согласно возрасту и интеллектуальному развитию. Совершенно нет повода для беспокойства.

Поцеловал ее как ни в чем не бывало, а уходя, шепнул:

– Надо будет тебе кое-что рассказать важное. Давай я, когда поеду с работы, позвоню, а ты возьмешь Сеньку гулять, и мы встретимся на улице, поболтаем? Или в ресторанчик какой-нибудь зайдем?

– Угу, приглашаешь, а сам опять к полуночи заявишься!

– Нет, я тебе обещаю! Сегодня у меня на девятнадцать часов записи нет – закончу где-то в полседьмого.

Уговор Алеша сдержал – надо отдать ему должное, он крайне редко бросал слова на ветер. Позвонил без четверти семь:

– Я заказал на полвосьмого столик в «Семи саламандрах». Приходите с Арсением. Детские стульчики у них имеются. Закажем Сеньке безалкогольного пивка.

Ей, конечно, хотелось сказать, что пивной ресторан, пусть даже в среду вечером, не лучшее место для годовалого младенца, но она смирила в себе мамочкины страхи, да и отвлечься-развлечься тоже хотелось.

«Семью саламандрами» назывался чешский ресторанчик неподалеку, на Долгоруковской улице: семь минут пешком от дома (для нее с Сеней) и пять минут от метро – для Данилова.

Она приоделась, подкрасила глаза и губы. Сыночек вел себя идеально, даже при одевании в уличное не орал (как обычно), а только досадливо, но смиренно хмурил бровки.

Вышли из подъезда, и, как всегда, показалось странно: а ведь в Москве, особенно в центре, подобное сплошь и рядом. Вот они идут тихими дворами, срезая путь, – тишина, благодать, липы шумят, редкие прохожие шествуют навстречу или доставщик проехал с коробом на велике. А вот один шаг, и на шумной и суетной Долгоруковской – грохот, движение, несутся авто и снуют пешеходы.

Они повстречались на улице перед заведением, Данилов подхватил из коляски Сенечку на руки. Зашли в ресторан, в котором уже знали, что к ним пожалует годовалый королевич: ему сразу и стульчик подкатили, и игрушек надавали, и фломастеров.

Заказали пиво, закуски, горячее: салат по-пльзеньски, паштет из гусиной печени, одного карпа в сметане на двоих.

– Ох, Данилов, – проворчала она, – как тут с тобой похудеешь.

Они дождались бокалов с пенным напитком, и Данилов начал передавать (что называется, в кратком изложении), что вчера ему понарассказывала ведьма.

Варя слушала внимательно. Муж, разумеется, не упоминал об этом, но она подспудно не могла не думать: а не раскидывает ли эта Дарина свои изощренные сети? Не мечтает ли таким-то утонченным образом, через свое волшебное и тайны прошлого, уловить в них мужика: умного, состоятельного, порядочного – словом, Данилова? В конце концов, эта стервочка Дарина (муж-лопух упомянул об этом) красива и молода, а ей-то, ей! Варе, извините, под сорок. И ребенок у нее на руках, требующий постоянного внимания, – как показывает практика, и совсем недавняя, прежде всего малыш все-таки находится на ее попечении, а для супруга он дело десятое.

Когда Данилов закончил (ближе к карпу и второму полулитру пива), Варя переспросила:

– Ты веришь ей?

Муж, видимо, обдумывал этот вопрос, потому что с ходу ответил:

– Процентов на девяносто.

– И собираешься сотрудничать с этой Дариной?

– А что делать? Ведь это именно она подсказала мне, где находится сын. И я обещал ей помочь.

– А ты не допускаешь, что она или ее присные похитили Сенечку? И это на самом деле такая спецоперация, чтоб тебя в свои сети поймать?

Он вздохнул.

– Допускаю… Поэтому слушай: можно ведь попросить Петренко, чтобы он как-то пробил Дарину? Разузнал, кто да что она?

Варя поморщилась:

– Я Петренко уже нагрузила выше крыши. Он и здоровьем Сени занимается, и Вежневым с Андрияновой. Сколько можно! Он нашу семью, конечно, любит, но пора бы и честь знать.

– Тогда, может, сама вызнаешь про нее? Ты у нас майор в отставке или где?..

– Тсс, не надо громко о моем звании…

– Хорошо: вызнай все про нее как частное лицо.

– Да ты, мой дорогой, прям сел и на мне поехал! Думаешь, раз ты у нас такой весь из себя работающий и работящий – другие, значит, должны все на свете за тебя делать и все твои хотелки исполнять? Нет, давай-ка ты, мой милый, вспомни, какая, например, у тебя профессия по диплому? А?

– Литературный сотрудник газеты и журнала.

– Вот именно! А значит, журналист. То есть расследователь. Вот и займись наконец расследованиями! Возьми базы – открытые, полуоткрытые и вовсе левые – да пробей эту свою красотку-ведьму. Действительно: она тебе на голубом глазу вешает лапшу на уши, а ты только слушаешь ее с раскрытым ртом и слюнки пускаешь. Никакой критичности мышления.

Он поднял руку, словно школьник за партой во время разноса учительницы:

– Можно вопрос по поводу Петренко?

– Да, Данилов, говори. Можно с места, – приняла его игру Варя.

– Если эта Дарина называет себя ведьмой и кое-что умеет – а я видел, что она умеет! – она должна в вашем КОМКОНе на спецучете состоять. Спроси его все-таки. Не развалится твой Сергей Александрович. Ты, да и я гораздо больше для него делали.

Пивасик развязал языки. Несмотря на то что парочка спорила, препирались они уважительно, и это странным образом притягивало их друг к другу. А Сенечка, которому подали сваренную для него куриную ножку, особенно связывал их. Варе показалось, что они навсегда вместе и никакие ведьмы их союз не разрушат.

Данилов

На следующее утро, придя на работу – как всегда минут за двадцать до первого пациента, – Данилов, пробормотав: «Каждый должен заниматься своим делом! Экстрасенс – лечить людей, а чекист – людей пробивать!» – набрал телефон Петренко.

Никакого стеснения или даже неловкости он не чувствовал. «В конце концов, – думал он, – я ради полковника и его задания не так давно чуть не погиб. Вот и он пусть теперь отрабатывает мое участие в его операциях».

Алексей попросил Петренко пробить некую Дарину Андреевну Капустину, примерно двадцатипятилетнего возраста. Рассказал, что она, судя по всему, мощный экстрасенс:

– А раз так, почему бы вашей комиссии к ней не присмотреться? Если вы еще до сей поры вдруг не успели?

Петренко выслушал его чрезвычайно любезно и заверил: поможет всем, чем сможет.

Глава 7

Видения в Эрмитаже

Полковник Петренко

Кто похищал сына Варвары? Зачем? Что за странное металлическое включение появилось в его затылочной кости? Могут ли за этим стоять – как настойчиво намекал Данилов – свежеиспеченные офицеры комиссии: капитан Вежнев и старлей Андриянова?

Все эти вопросы не давали полковнику покоя, на все Петренко требовалось ответить.

Дело заключалось в справедливости – то, что совершилось преступление, налицо, – а полковник (может быть, старомодно) думал, что всякое правонарушение должно быть раскрыто, а зло – наказано.

Дело было и в безопасности: кто такие эти типы, что средь бела дня выхватывают ребенка из рук родителя! Если не найти и не наказать их сейчас, они и дальше могут продолжить свою противоправную деятельность, а это подлинное безобразие.

Дело состояло и в любви: все-таки Данилов, и в особенности Варвара, были для полковника своими. Он проработал с ними долго и не раз вместе с ними оказывался на пороге смерти, а однажды даже умирал. И Варю он, конечно (давайте называть вещи своими именами!), любил. Можно добавить – отцовской любовью; однако он всего на семь лет ее старше; можно сказать – любовью брата, и это тоже было бы правильно. Но главное, что оно, это чувство, присутствовало в отношениях меж ними. И кто знает, кто знает! Может, если б не Оленька, горячо любимая жена, их с Варей связь однажды переросла в нечто большее? Он ведь и исходящие от девушки встречные благодарные вибрации чувствовал.

Однако, если вернуться к поиску злодеев, не надо забывать и о чистоте мундира. И чувстве долга. Петренко был недоволен и отчасти возмущен, что кто-то, пусть даже близкие к нему люди, Данилов и Варя, вдруг выразил недоверие к офицерам возглавляемой им комиссии. Полковник горел желанием оградить Вежнева и Любу Андриянову от всяческих подозрений – а в том, что они ни к чему совершенно не причастны, он нисколько не сомневался.

И наконец: внешняя разведка доносила, что американе активизировали свою деятельность в смысле обнаружения чужих, то есть гостей иных цивилизаций. А металлический инфильтрат в затылочной кости Арсения Данилова напомнил Варе то, что происходило во время самого первого, глубоко засекреченного Посещения в 1951 году. И значит, расследовать похищение Данилова-младшего было во многом в интересах службы.

Разложив для себя по полочкам, почему и зачем он должен действовать, полковник взялся за собственно расследование.

Слава богу, возможности у него имелись самые безграничные. Комиссия, которую он возглавлял, имела доступ ко всем возможным базам, к записям с видеокамер, к переговорам, переписке, многим мессенджерам et cetera.

Начал Петренко с простого: с видеокамер неподалеку от места преступления. В самом Делегатском парке их почему-то не было. Имелись на выезде из него, во Втором Щемиловском переулке, и именно туда направились, по свидетельству Данилова, похитители. Однако – сержант-полицейский оказался прав – необъяснимый сбой вывел самый первый видеорегистратор из строя.

Дальше у преступников имелись два пути: выехать на своих самокатах на Второй Щемиловский, тихий и с односторонним движением, или на более шумную Краснопролетарскую (на которой жили Варя с Даниловым), с трамваями и светофорами.

В камере на перекрестке Краснопролетарской и Второго Щемиловского в соответствующие моменты времени никто не появлялся.

Полковник стал смотреть видеорегистратор на Щемиловском.

И – бинго: в 13.15 понедельника там промелькнули двое на самокатах, в странных широких и длинных полуплащах с капюшонами. Видно их оказалось буквально пару секунд.

Остановил. Скопировал. Увеличил изображение до наивозможного предела, пока не стало распадаться на пиксели. Две фигуры, но узнать или запустить программу распознавания лиц нет никакой возможности. Оба в странных, чрезмерно длинных худи. Капюшоны надвинуты. Торчат только подбородки. Остальное в тени. Первая фигура, да, прижимает к себе сверток, который можно принять за ребенка. Вроде бы торчат руки-ножки, голова.

Увеличил и внимательно рассмотрел одежду, самокаты: искал фирменные лейблы, особые приметы – однако не оказалось ничего.

Но хоть что-то он обнаружил! Значит, не напутал Данилов – а свидетели, особенно в состоянии аффекта, особенно отравленные неизвестным веществом, бывает, ошибаются чрезвычайно. Значит, были двое, и действительно в удлиненных «кенгурушках» и на самокатах. И утекли по Второму Щемиловскому.

Петренко просмотрел следующую камеру, установленную на перекрестке Щемиловского и Третьего Самотечного.

Но там никого не появилось. Он глянул масштаб карты. Между двумя видеорегистраторами – сто восемьдесят метров. Свернуть они на этой дистанции никуда не могли. Провалиться сквозь землю – тоже. Значит, сели в машину и уехали.

Интересно, было ли автотранспортное средство там припарковано? Ждал ли в нем злоумышленников кто-то третий? Или оно следовало мимо и они запрыгнули в него?

Но, хвала всевышнему, движение там одностороннее. Значит, по камере дорожной службы легко определить номера тех авто, что проехали по Третьему Самотечному в сторону Селезневской в искомый момент времени. И увидеть фото граждан, находящихся за рулем и на пассажирских сиденьях.

Слава богу, трафик в Самотечном переулке далеко не самый напряженный. Петренко выбрал семь автомобилей, которые тут проехали в изучаемое время и которые могли использовать похитители. Машины разных марок, шесть легковых и одна «газель» – и ее не стал отбрасывать, почему бы нет?

Теперь надо проследить: какие из них позже двигались по проспекту Мира? Ярославскому шоссе? Оказались в районе улицы Вешних Вод?

В арсенале дорожной полиции имелась программа, которая позволяла проследить траекторию любого авто, однажды попавшего в поле зрения, как после, так и до того момента, когда оно заинтересовало наблюдателя.

Немолодая «Рено-19» в понедельник в половине второго из Третьего Самотечного выехала на Селезневскую, потом на Садовое кольцо. Потом перебралась на Тверскую, затем по Ленинградскому шоссе покинула город – где Петренко, проследив ее до того времени, как малыш оказался на улице Вешних Вод, потерял к ней интерес.

«Вольво-S40», видеорегистратор запечатлел в ней сидящих мужчину и женщину, тоже выскочила на Садовое, по нему доехала до Ленинского проспекта, затем на Третье кольцо, потом на Варшавку, затем на Каширку – и наконец упокоилась где-то во дворах в Орехове-Борисове, откуда не выезжала до сих пор.

«Мерседес» А-класса, за рулем одна женщина – больше никого не видно, но это ничего не значит, – на Садовом развернулся, потом в районе Курской свернул в Большой Казенный переулок, вскоре заехал в охраняемую подворотню дома номер семь дробь два и там простоял до позднего вечера.

«Ситроён-С4» отправился в район Москва-Сити, спустился на подземную парковку торгового центра, где пробыл ближайшие четыре с половиной часа.

Такси «Чери», номер такой-то, в кабине которого никого не оказалось, кроме водителя (вероятно, как следовало из данных дорожной полиции, Зарипова Маруфджона Зафаровича), Петренко отбросил сразу же.

Наконец, такси «Эксид LX», управляемое Егоровым Дмитрием Ивановичем, могло представлять интерес, потому что в нем виднелись, помимо шофера, силуэты двух фигур. Оно отправилось на противоположный конец столицы, на Кутузовский, а затем – видимо, высадив пассажиров – сделало одну остановку во дворах и устремилось в Домодедово.

Знали бы все эти люди, что находятся под постоянным и пристальным наблюдением и, в принципе, вся их жизнь до мельчайших деталей может быть разложена, препарирована и изучена, – возможно, они б не столь безоглядно совершали всяческие не самые благовидные поступки, вроде визитов к любовницам, плевков на тротуар и мелких краж в магазинах. «Наверное, – мимолетно подумал полковник, – скоро мы достигнем (или уже достигли) того уровня развития техники и технологий, что абсолютно любое не то что нарушение закона, а отклонение от общепринятой нормы может быть наказано и осуждено. Вот только если заниматься всерьез установлением столь стерильного порядка, никаких сил и денег не хватит ни на что другое: изучение, взаимопонимание, развитие».

Что же оставалось? Полугрузовая «газель», которую изначально Петренко хотел отринуть?

И правильно, что не отринул! Именно она вскорости после проезда мимо Делегатского парка выехала на улицу Дурова, а потом через пятнадцать минут оказалась на проспекте Мира. Затем ее заметила дорожная камера (в 13.42) на пересечении проспекта с улицей Кибальчича, в семи километрах от улицы Вешних Вод, и она пропала с радаров. Больше на камерах дорожной службы не появлялась. Ни в понедельник, ни во вторник – никогда.

Значит, она и посейчас где-то запаркована? Выходит, скорее всего, там, где они нашли мальчонку? В районе заброшенного общежития на улице Вешних Вод?

Полковник взялся просматривать в режиме реального времени камеры, которые демонстрировали обстановку вблизи места, где они обнаружили малыша. Но ничего заметить не удалось.

«Пожалуй, надо туда съездить, – решил Петренко. – Походить своими ножками, посмотреть своими глазками».

Настроение у него повысилось: шутка ли, установил средство преступления. Теперь, если найти, кто является хозяином авто и как оно оказалось в руках злодеев, останется лишь один шаг: определить их самих!

И тут он заметил в базе данных дорожной полиции сообщение, которое пришло прямо сейчас: автомобиль «ГАЗ-3302», номер такой-то, – тот самый, что он только что изучал, числится в угоне. Согласно заявлению хозяина, Петра Кареновича Агараняна, которое зарегистрировано по месту угона, в отделе криминальной полиции Орехово-Борисово Южное на Елецкой улице.

«Значит, с автомобилем разобрались? – удовлетворенно потер ладони Петренко. – “Газель” угнали в Орехово-Борисово, переехали на ней к Делегатскому парку, оставили в Щемиловском переулке, затем похитили ребеночка, переехали вместе с ним в район Вешних Вод и там авто бросили. А что, «газель» – умное решение. И циничное. Кто заподозрит, что в этом трудяге-грузовичке похищенного ребеночка перевозят? Опять-таки угнать легче, чем заморский лимузин. И самокаты в кузов ложатся в два счета.

Надо поехать поискать. Любое преступление оставляет след – а тут налицо целых два правонарушения, которые совершили (скорее всего) одни и те же лица: похищение и угон. Запросто злодеи могли наследить. Время сейчас жаркое – могли перчатки снять в машине, пальчики свои оставить».

Но перед этим следовало заняться билингом.

Биллинг – дело долгое, муторное, непростое. Но очень перспективное.

Следовало отследить всю массу мобильных телефонов, которые находились в районе Делегатского парка в тот понедельник, начиная с двенадцати часов. А потом – определить тех, кто был в районе Вешних Вод час спустя. Там, где эти множества пересекутся, и окажутся преступники.

Однако спустя два часа кропотливой работы Петренко с удивлением обнаружил: множества эти не пересекаются вовсе. Ни единого телефона из тех, что были в парке в двенадцать, в час, в два, не оказалось в тех местах, где обнаружили малыша. Ни в тринадцать, ни в четырнадцать и ни в четырнадцать тридцать.

Потом они появились – но то были номера, на минуточку, самого Петренко, а также Вари, Данилова и (надо думать) полицейского лейтенанта, сержанта и следака из Расследовательского комитета.

Значит, довольно странно – но, наверное, ясно: преступники оказались людьми продвинутыми, о биллинге имели понятие, и потому они не взяли на дело вовсе никаких телефонов! Удивительно нынче видеть человека без мобильника – но ради того, чтобы совершить идеальное преступление, почему бы и нет.

Однако и идеальные преступления раскрывают – полковник собирался в очередной раз это доказать.

Данилов

По четвергам, он давно заметил, почему-то всегда бывает вал записей. Да ведь и отказывать скольким приходится, на другие дни прием переносить. Народ будто бы мечтает быстренько перед уик-эндом у экстрасенса исцелиться, а назавтра, в пятницу, с очищенной и красивой душой броситься в привычную греховную пучину: выпивать, повесничать, блудить.

Вот и сегодня: полная запись, да последнюю страждущую никак не выпроводить было, все хотела, чтобы Данилов именно сегодня все точки над «и» расставил, – а ему самому виделось, что предстоит клиентке, если пожелает поправляться, новый визит, а возможно, не один.

Поэтому в вечереющий город, на пыльный тротуар Малой Полянки он вышел совсем без сил. А тут нате пожалуйста: собственной персоной красотка Дарина. Ведьма.

Он смешанные чувства при виде ее испытал. С одной стороны, приятно было видеть: красавица все-таки, да и он словно звезда – у служебного подъезда поклонница поджидает. С другой: понятно, что она не просто так явилась, по делу, – а ему хотелось, чтоб его никто не трогал. Хотелось скорее домой, к жене и сыну.

– Привет, – молвила она.

– И снова здравствуйте, – пробурчал он.

– «Мы снова встретились, и нас везла опять машина грузовая», – нараспев процитировала девушка.

– Какая еще тут грузовая машина? – отшутился он.

– Это стихи.

– Я знаю. Вознесенский.

– Ты, Данилов, как простой человек, шлепаешь к метро? Типа близок к народу?

– Так точно.

– Пойдем, я провожу тебя.

Дарина легко взяла его под руку и пошла рядом, подлаживаясь под его шаги и чуть прижимаясь.

– Я думаю, чтобы найти то самое искомое волшебное, – молвила она, – нам надо ехать в Петербург.

– Нам? – поднял бровь экстрасенс.

– Ты ведь обещал помогать.

– В Петербург – куда конкретно? И зачем?

– Я ведь говорила, что артефакты, найденные экспедицией тысяча девятьсот двадцать девятого года, хранятся в Эрмитаже. В выставочных залах и запасниках музея.

– И?..

– Возможно, волшебное там, но никто его не определил, не опознал. Оно лежит в витринах или в шкафах на складе, заброшенное и никому не нужное. А мы с тобой его как раз и определим.

– Это как?

– Благодаря твоим способностям. И моим. Синергия называется. Умения и навыки одного, помноженные на таланты другого, могут дать взрывной эффект.

– А могут и не дать.

– Могут и не дать, – легко согласилась ведьма. – Но попробовать стоит.

Они проходили мимо Успенской церкви на Полянке, и Данилову вдруг показалось, что Дарина замерла, сжалась, напряглась – словно выставила невидимое силовое поле, ограждая себя от тех эманаций, которые распространяет освященное место. А может, то были только его фантазии.

– Я вряд ли смогу вырваться. У меня полная запись на все ближайшие дни.

– Запись! Можно и переписать.

– Не могу подвести тех, кто мне доверяет. Может, я у них последняя надежда.

– Понедельник у тебя свободный день, – напомнила девушка.

– В понедельник, чтоб ты знала, – парировал он, – Эрмитаж закрыт.

– Я знаю. Договорюсь. Нас примут. А на один день ты сможешь вырваться.

– Вряд ли. У меня жена. И маленький сын.

– Пфф. Я и не знала, что ты такой… – Она разочарованно повертела свободной рукой в воздухе.

– Какой?

– Подкаблучник.

– Спасибо.

– Коли так, возьми их с собой. Твоей жене давно пора развеяться, сменить обстановку. Заточил женщину в четырех стенах. А она у тебя деятельная, свободолюбивая.

– Да откуда ты знаешь, какая она? – возмутился Данилов. – Как можешь судить о моей жене?

Она в ответ отпустила его локоть и пропела недурным сопрано: «Просто я слишком много знаю, я слишком много знаю, меня пора убить»[14].

А потом заканючила, засюсюкала, как маленькая:

– Алешенька, ну правда, поедем, миленький, на одни сутки. Возьми своих, и поедем, я оплачу тебе билеты и гостиницу, лишь бы ты был рядом. Я знаю, чувствую, что у одной у меня вряд ли получится, а с тобой мы правда горы сможем своротить!

– Ну и зачем тебе это волшебное? Собственных способностей не хватает? Мне вот своих достаточно.

– Да что ты?! – искренне изумилась она. – Разве хорошего бывает много?! Ведь это как волшебная палочка из сказки! Все уметь, все знать, все мочь сделать! На Марс слетать раньше Маска, войну остановить, самого прекрасного человека для себя найти! Все предвидеть, все ведать, быть всемогущим!

Они подходили по Полянке к метро. День постепенно смеркался, зажглись фонари, но лица прохожих были различимы в этой вечерней «мерещи». Кто-то с интересом посматривал на яркую чернобровую красотку, которая убеждала в чем-то сорокалетнего мужчину, – уж не жгучий ли роман разворачивался прямо на глазах прохожих? Однако большинство равнодушно скользили по ним взглядами, отмечали девичью красоту и проплывали мимо.

– Давай, Алешенька, я закажу билеты и гостиницу и в Эрмитаже договорюсь, чтобы нас пустили в понедельник.

– Если решу поехать, позволь, я как-нибудь сам куплю и себе, и Варе с Сеней билеты и гостиницу оплачу.

На минуту мысль о поездке показалась ему чрезвычайно привлекательной. Начало лета, в Питере белые ночи: мосты, львы, каналы, и они там с Варей – и ничего страшного, что Сенька будет с ними, как-нибудь справятся!

– Прямо сегодня определись, пожалуйста, потому что мне одной туда ехать бесполезно. Моих сил не хватит, чтобы волшебное вычислить, – а с тобой вместе мы справимся!.. Ладно, давай ступай в свое метро, езжай к своей Варваре Игоревне. Но позвони мне, пожалуйста, прямо завтра утром и скажи, что ты решил.

Петренко

После службы полковник решил сгонять на место преступления, на улицу Вешних Вод: с востока на север Москвы.

Его почему-то вдохновила эта идея, и он вдруг на минуту почувствовал себя молодым опером, когда он работал «на земле». Было это сто лет назад, в Петербурге: он, молодой лейтеха, даже не знал о существовании комиссии и не собирался перебираться в столицу.

Недавно построенная хорда с трафиком помогала, но все равно пришлось потолкаться в пробках, и на месте, на улице Вешних Вод, Петренко оказался через час с лишним.

Долгий летний вечер продолжался: в тихом микрорайоне шумели тополя, с детской площадки раздавались радостные вопли, шли с работы усталые отцы семейств.

Отыскав заброшенный дом номер восемьдесят восемь, где нашли Сенечку, Петренко стал, отталкиваясь от него по карте, по расширяющейся спирали обходить двор за двором. И вдруг – в окрестностях высотного дома номер восемь – увидел остов сгоревшей машины! На первый взгляд это реально была «газель»! Очень даже вероятно, та самая, на которой похитили малыша Арсения!

Он обошел ее кругом, принюхался к запаху гари. Подробно осматривать не стал: все равно пожар уничтожил все следы.

Присел на лавочку, открыл служебный смартфон. Там имелись все пароли для доступа к любым базам, и Петренко без труда нашел по ключевым словам инфу о пожаре: сигнал о нем поступил на пульт в понедельник, в 17.15. Наряд прибыл в 17.26, в 17.27 пожар был локализован, а в 17.35 потушен.

Значит, в понедельник после того, как они с Варей и Даниловым забрали отсюда Сенечку и все уехали, спустя пару часов кто-то взял и поджег авто. Значит, преступник (или преступники) оставался/оставались здесь. И возможно, следили-наблюдали за их действиями. Вопрос: зачем?

«Мы спугнули их, прибыли слишком рано и поэтому они не успели сжечь машину, как планировали? Им пришлось импровизировать: дожидаться нашего отъезда и тогда избавляться от улик?

В самом деле, машина-фургон – удобное место, чтобы производить манипуляции с ребенком. Никто не видит, и можно вживить в затылочную кость тот самый имплант, к примеру.

Только зачем? И было ли это целью похищения? Или, быть может, это включение появилось в черепе мальчика раньше – а Варя с Даниловым просто не видели, потому что никакого КТ или рентгена малышу не делали?»

Петренко сел в свою машину и отправился домой.

Можно было не спешить. Юлечка с мужем по-прежнему в Эмиратах, а Олечка поехала в Питер проведать квартиру на Лиговке (от арендаторов они отказались), заодно любимую Мариинку и Михайловский посетить.

Надо только в магазин заскочить, готовой еды себе на вечер прикупить.

Данилов

Он успел почитать вслух, а потом уложить Арсения.

Ребенок был как ребенок – никаких видимых воздействий железяка в затылке на него не оказывала.

Щурясь, Алексей вышел из спальни.

Усевшись с ногами на диване, супруга попивала белое винцо.

Ребеночка она наконец от груди отлучила – Сенька оказался не против и не страдал. Можно стало оставлять сына одного на подольше и безболезненно выпивать.

«Это хорошо, – подумал молодой отец, – что жена чуть выпивши, значит, расслабилась, не пошлет меня с ходу с моей идеей».

Что делать, если она наотрез откажется ехать и малютку с собой тащить, он пока не решил.

Отправиться самому, да с молодой красоткой? Чревато серьезной трещиной в супружеских отношениях.

Послать ведьму куда подальше? Обидно будет: а если она права? Волшебное существует и только им двоим под силу обнаружить его?

Алексей плеснул австралийского шардоне и себе. Недавно он купил в интернет-магазине замечательный чехол для охлаждения: кладешь его в морозилку, а потом обертываешь бутылку и попиваешь холодненькое. Для лета и белых вин штука незаменимая.

Внутренне напрягаясь, честно рассказал Варе о том, что опять являлась Дарина, о ее предложении «поработать» в Эрмитаже.

На удивление жена загорелась: «Поехали! Мы сто лет нигде не бывали! С тех пор как в Таллин ездили позапрошлой осенью! Я так по Питеру соскучилась!»

Он даже слегка сдал назад:

– А как же Сенька?

– А что Сенька? Поедет с нами! Какие проблемы! Какая разница, где ему быть, дома или в гостинице! Или в поезде! Это пассажирам «Сапсана» будет проблема, если он орать там начнет.

– Тогда я позвоню ведьме, пусть в Эрмитаже договаривается.

– Ты сначала билеты на поезд или на самолет купи. И гостиницу закажи. Сейчас самый высокий сезон.

– Хорошо. Решим вопрос. У меня есть клиентка из РЖД, которая мне безмерно благодарна, я ее фамильное ожерелье нашел. В случае чего позвоню ей.

Петренко

Полковник не знал, кто ведет следствие по делу о похищении Арсения Данилова. Расследовательский комитет? Полиция? Но ребенок вроде бы добровольно освобожден. Могли и полиции спихнуть.

Впрочем, Петренко издавна придерживался принципа: хочешь сделать хорошо – делай сам. Поэтому ни с комитетом, ни с полицией даже советоваться пока не стал, спрашивать у них что-либо.

Его задевал рассказ Данилова о том, что в своем видении – по результатам которого сыночка освободили – он заметил Арсения на руках у Вежнева. Тогда, в понедельник, на улице Вешних Вод.

Он не верил, что такое могло быть.

«Случаются фейки на видео, – думал он. – Их полно в Интернете, в соцсетях. Почему бы им не распространиться на столь тонкую материю, как прозрения экстрасенса? Не могу поверить, чтобы офицер комиссии хватал сына одной из бывших сотрудниц и куда-то увозил. Не бывает такого. А вот если другой, более мощный экстрасенс навел на подсознание Данилова подобные картины – вполне возможно».

«И эта ведьма, о которой сам же Данилов спрашивал, – она ведь тоже в их с Варей жизни совершенно недавно появилась. Почему она вдруг возникла именно сейчас? Во времена, когда мальчугана похитили? Почему вокруг его отца стала крутиться?»

На всякий случай Петренко решил все-таки перепроверить: где были в прошлый понедельник капитан Вежнев и старший лейтенант Андриянова.

Сам он их в тот день в штаб-квартире комиссии не видел – да он и никого не видел: как позвонила ему ополоумевшая Варя, как бросился он на всех парах в Делегатский парк, так на службу и не возвращался.

Запросил электронный журнал посещений – как глава комиссии, он, естественно, имел к нему доступ. Туда поступали сведения сначала с проходной на улице, когда сотрудники прикладывали к турникету свои пропуска, потом – от сканера у лифта, уносящего офицеров вниз, на глубину семидесяти метров.

Ну конечно: в понедельник десятого июня Вежнев явился на службу в 8.47 утра, Андриянова – в 8.52. Никуда они оба в течение дня из расположения комиссии не отлучались, покинули штаб-квартиру: первый – в 18.35, вторая – в 19.10.

Н-да-с.

Пока расследование похищения Сенечки зашло в тупик, честно говоря. Новых светлых идей, как за него взяться, у полковника не было.

Поэтому он решил переключиться на так называемую ведьму. Раз его попросил о помощи Данилов – за этим маячило невысказанное пожелание Вари. А к ее запросам Петренко привык относиться трепетно. И потому, что Варя – это Варя. И потому, что нечасто она его о чем-то просила.

Он стал просматривать базы, содержащие сведения о гражданке Дарине Капустиной приблизительно нулевого года рождения.

Данилов

Тем же вечером Алексей позвонил Дарине, сказал, что они готовы ехать. Она неприкрыто обрадовалась, пообещала, что все устроит в Эрмитаже.

Договорились, что добираться и жить она будет от них сепаратно.

Данилов тут же взялся добывать билеты и гостиницу.

С поездом решил необычно: они возьмут два места, целое купе «СВ», в «Красную стрелу». Да, дорого – зато Сенька будет спокойно спать и не надо его развлекать дорогой. И дневное время не придется тратить на сидение в «Сапсане». Решено! Они стартуют вечером в воскресенье, целый день проведут в Санкт-Петербурге, а в ночь на вторник отправятся назад в Москву.

Он не стал советоваться с Варей. Давным-давно понял, что женщины (и его возлюбленная супруга не исключение) не любят, когда их по любому поводу дергают вопросами: «А как ты думаешь, стоит поступить так или эдак?» Несмотря на грубость, антифеминистичность и замшелость этого лозунга, им, слабому полу, нравится, когда мужик сказал – мужик сделал. И представил жене готовое решение: мы едем в воскресенье вечерней «Стрелой», возвращаемся утром во вторник. Две ночи в поезде, день в городе. Кстати, при таком подходе и у спутницы жизни появляется в рукаве запасной козырь: если что пойдет не так – во всем можно обвинить партнера. И попенять ему: «Ты сам все решил, со мной не посоветовался, и вот что получилось…»

Даже помощь пациентки из верхов РЖД не понадобилась – дорогие билеты в интернет-кассе имелись, и он купил «СВ» в оба конца.

Лет двадцать пять назад ему бы в городе на Неве и никакого пристанища не понадобилось: обычное студенческое времяпрепровождение – две ночи в дороге, а день напролет гуляешь по культурной столице.

Но сейчас он отправлялся с супругой и маленьким сыном – обязательно отель нужен. Да желательно с ранним заездом, чтоб сразу с вокзала заселиться и отдохнуть.

Вот тут-то замаячила засада. В любимой «Гельвеции» на Марата номеров не оказалось. В «Европейской» самые дешевые начинались от ста тысяч. Никаких свободных мест не имелось в бывших «Рэдиссонах» на Невском и на Мойке. Равно как в «Астории» и «Англетере».

Он снизил планку, но трех и четырех звезд в Северной Пальмире не имелось тем более. Самый пик сезона! Все дозволенные туристы – китайцы, индусы, африканцы, – а также отечественные провинциалы устремились гулять во град Петра.

Он подумал, не позвонить ли хозяину «Гельвеции» Юнису по личному телефону – наверняка найдет для постоянного клиента комнату, однако новая идея пришла в голову.

Данилов пошел к Варе. Она не спала, блаженствовала на супружеском ложе с книжечкой.

– Варвара Игоревна, – вопросил, – а ведь у твоего Петренко целая квартира на Лиговке имеется?

Варя

Она столь легко и без затей согласилась на путешествие вместе с мужем и сыном по одной простой причине.

Ей был сон.

Живя больше десяти лет с экстрасенсом, она научилась внимательно относиться к ночным видениям. Знала не понаслышке, что судьба или провидение зачастую именно через них посылает важные сигналы, делает необходимые подсказки – надо только уметь прислушиваться к ним и правильно интерпретировать. И если раньше в расшифровке снов ей помогал Алеша, то теперь она (как сама считала) научилась разбираться в сигналах подсознания.

Да последнее сновидение и не нуждалось в особо сложном толковании, все лежало на поверхности.

В ту ночь, когда они ходили в «Семь саламандр» и пили там пиво, ей увиделся Данилов.

Он стоял в незнакомой, странной, пустынной местности: длинная, распростертая во все стороны лощина, дует бесприютный ветер, колышется трава, шумят своими кронами деревья, кое-где поодиночке разбросанные по полю. А на краю этого пространства, прямо на обрыве, стоит Алеша. Вид у него печальный, грустный, неприкаянный – она своего супруга таким если и видела, то раза два-три в жизни. А обрыв сзади него – высоченный, огромный. Ей каким-то образом удается заглянуть туда, за его спину, и она видит, что пропасть простирается вниз на сотни метров, и в глубине под ним парят хищные птицы, а в самом низу провала тонкой змейкой струится река.

Глаза у мужа жалостливые, и он тихо, полушепотом, почти неслышно просит ее: «Не оставляй меня».

Сердце ее замирает от жалости, дыхание перехватывает, и тут она просыпается.

Поэтому очень хорошо запоминает свой сон.

И прекрасным образом интерпретирует его: что бы там ни было, ей следует оставаться с Алешей вместе. Может быть, он этого даже не хочет или не понимает – однако в действительности ему самому это нужно. Поэтому для нее участь на предстоящее время – именно такая.

Петренко

Хобби у полковника не было.

Никаких там охоты, рыбалки, шахмат, коллекционирования марок, баньки, спорта.

Правда, он занимался зарядкой – каждый день по полчаса, с гантелями, до пота. Как исполнилось сорок, старался ходить три раза в неделю в зал. Но не сказать чтобы физкультура была для него увлечением – скорее, печальная необходимость держать себя в форме, типа визитов к стоматологу или ежегодной диспансеризации.

С его службой не было времени на хобби. Да и для того, чтобы чем-то увлекаться, надо это любить.

А он любил в своей жизни только жену Олечку да дочку Юлечку. В молодости готов был дни напролет посвящать своей Оле, даже на балет ее любимый вместе с ней таскаться, оперу слушать или Русский музей, да и столичный Пушкинский посещать.

Не говоря о Юле, с которой с младенчества возился, пел, читал книжки, помогал учить уроки, играл, ходил вместе на каток, провожал в бассейн и на танцы… Нашлось бы только время на них обеих!

И теперь, когда Юлька уехала за границу надолго, если не навсегда, а жена отправилась в Питер (слава богу, на время), Петренко ощущал в своей жизни сосущую пустоту.

Буквально нечем было заняться. Некуда себя приложить. В будни он тратил себя с утра до ночи на работе, а выходные, если не были заняты ничем служебным, – хоть и не наступали бы вовсе.

Но тут – можно сказать, слава богу – появилась «левая» работенка для Вари и ее семьи: вычислить, кто и зачем похищал младенца Арсения. И разузнать, кто эта гражданка, представляющаяся ведьмой, а именно Дарина Андреевна Капустина.

Так как по первому направлению – кто и зачем занимался киднеппингом – он уперся в тупик, решил посвятить выходной установлению личности пресловутой Дарины.

На первый взгляд то была обычная московская девчонка. Родилась, ходила в садик, потом в школу. Закончила девять классов в 2015 году, дальше грызть гранит науки не захотела, пошла в медицинский колледж, выпустилась из него в восемнадцатом с отличными оценками по специальности «сестринское дело». В том же году закончила курсы массажа, а также курсы вождения и получила водительское удостоверение.

Ни в чем противоправном не замешана. Никаких приводов в полицию.

В девятнадцатом году открыла собственное ИП: «Дарина Андреевна Капустина». Виды деятельности самые обширные: от сдачи жилья внаем до консультационных услуг. Налоги, скорее всего, девушка платила в полном объеме, потому что за позапрошлый год она заработала двенадцать с лишним миллионов (ого!) рублей, а за прошлый все восемнадцать.

Ничего себе! Для девчонки неполных двадцати пяти лет! По полтора миллиона в месяц! В пятнадцать-двадцать раз больше, чем у него, полковника самой тайной спецслужбы!

Впрочем, Петренко давно себе поставил предел: никогда не сравнивать собственное денежное содержание ни с чьими другими заработками. Как только начнешь сопоставлять, а того пуще – завидовать, – это станет первым шагом по кривой дорожке коррупции, по которой пошли (и спалились в итоге) многие государевы люди. Так что остается в очередной раз повторить, как мантру: «Я люблю свою работу, она нужна стране и людям, и мне неважно, сколько я получаю, на жизнь нам с Олей хватает».

Возвращаясь к ведьме: немудрено, что в прошлом году она приобрела (без ипотеки, за полную стоимость) строящуюся квартиру в районе Белорусского вокзала. Но пока проживала в съемном жилье недалеко от Ваганьковского кладбища, на Большой Декабрьской улице (договор зарегистрирован, сумма аренды сто пятьдесят тысяч в месяц, налоги владелец квартиры платит).

В соцсетях девушка активно присутствовала – и в отечественных, и в запрещенных. Однако ее участие там носило скорее рекламный характер – в каждой обязательно имелась закрепленная запись: «Потомственная ведьма Дарина! Тысячи прекрасных результатов! Опытнейший мастер белой магии! Ясновидящая! Гадание по фото, руке, картам Таро! Загляну в прошлое, настоящее, будущее! Индивидуальный подход!»

И далее более конкретный спектр услуг: «Сниму порчу, сглаз! Устраню венец безбрачия! Соединяю семьи, возвращаю любимых, отворачиваю беды и несчастья! Ставлю защиту от любого негатива навсегда! Предсказываю будущее и направляю судьбу в правильное русло! Заговариваю на удачу и благополучие!»

И фотография гражданки: глубокое черное платье, свечи, хрустальный шар. Девушка хоть и молода, а выглядит импозантно, и, главное, такой хочется доверять. Наверное, клиенты, стремящиеся к ней, оказывались такого же мнения (и получали устраивающие их результаты) – иначе не купила бы девчонка квартиру в доме номер один на Первой улице Ямского поля.

«Самая большая беда человечества, – с горечью подумал полковник, – что все мы, если брать нас в массе своей, идиоты, иначе не процветали бы такие ведьмочки!»

А ведь самое главное – никаких сигналов, что юная дамочка действительно обладает экстрасенсорными способностями, к ним в КОМКОН не поступало. Хотя по подразделениям полиции (и криминальной, и тайной) каждый год возобновлялся и рассылался секретный циркуляр: если становится вдруг известно о реальных проявлениях где бы то ни было и кем бы то ни было экстрасенсорных или других чудесных способностей – об этом следует немедленно докладывать по команде. Затем эти сообщения аккумулировались в самых верхах соответствующих спецслужб и пересылались в комиссию. Но про Дарину Капустину ничего не извещали. Значит, скорее всего, она просто шарлатанка? Или никто из спецслужб ее так и не заметил?

Все те дамочки, что выцыганивают из доверчивых граждан денежки своими якобы сверхъестественными талантами, обычно возраста среднего, вида неброского, асексуального (но с горящими, аки уголь, очами). Дарина же Андреевна, хоть и имеет такие чернющие и проницательные зеницы, напротив, молода и хороша собой. Может, она и впрямь, как утверждает сама, является потомственной ведьмой и ей кто-то из предков передал свои таланты?

«Надо изучить, – решил Петренко, – ее происхождение, прошлое, бэкграунд. Может, действительно, от кого-нибудь из зарегистрированных нами магов или подлинных колдуний прошлого получила она свой дар?»

Данилов и Варя

Путешествие из Москвы в Петербург прошло прекрасно.

Они никуда не ездили почти два года, с тех пор как позапрошлой осенью вернулись из того же Питера на машине.

Потом сражение против Козлова вошло в самую активную фазу. Они уничтожили этого врага всего рода человечества.

А чуть позже, под Новый год, стало известно, что Варя беременна. Следующим летом появился Сенька – а с ним стало не до поездок.

Только сейчас, двинувшись наконец куда-то, они поняли, как же они соскучились и как же им всего этого не хватало! Будоражащего ветра странствий!

Ночной вокзал; запах уголька из печек; ночные поезда, гораздо более степенные, чем днем, менее спешащие пассажиры.

Они заняли втроем купе, застеленное дорогим, но чуть влажным бельем, – на столе фрукты, бутылочки с водой, меню завтрака.

И Сенька вел себя идеально. Не орал, не капризничал, с колоссальным интересом рассматривал все вокруг, всюду лазил, все хватал, дергал занавески и щелкал выключателями. Потом утомился и сам собой, безо всяких укачиваний, заснул.

Они попросили у проводника барьерчик от падения, немедленно им предоставленный, и оставили ребенка под защитой на одной из полок, а на второй поместились сами – в тесноте да не в обиде.

И выспались прекрасно, и завтрак из ресторана принесли им прямо в купе: яичницу, кашу, красную рыбу, сыры, кофе.

К перрону Московского вокзала подкатили, когда солнце вовсю светило.

Квартира Петренко, они помнили по позапрошлогоднему визиту, находилась совсем рядом со станцией.

Ольга Николаевна, жена полковника, встретила их с искренним, не напускным радушием. Они были знакомы, ее и на свадьбу приглашали, и на Сенькины крестины. Возможно, Ольга, худенькая, славная и быстрая, ревновала своего мужа-полковника к полнотелой молодой сотруднице, но виду не показывала.

Провела их в гостевую спальню с окнами во двор-колодец, предложила душ принять в старинной ванной, окошко из которой выходило на кухню, где вспыхивала и гудела газовая колонка.

Напоила чаем с пирожными из «Севера», а потом заявила: «Вы ступайте куда хотите, только Сенечку оставьте мне!» – видимо, невостребованные функции бабки стучались в ее сердце. Да и Арсений сам потянулся к «тете Оле».

Данилов сказал:

– Я-то точно уйду, у меня важные дела, а вот Варя захочет ли Сеньку оставить?.. – и вопросительно глянул на жену.

– И я запросто. У меня здесь подружка, еще по универу, я договорилась, сходим с ней куда-нибудь.

Данилов сменил рубашку, распрощался с ними, дошел по суетной Лиговке до Невского.

Сел на троллейбус – он совсем не такой гордый, как Дарина, чтобы избегать общественный транспорт.

Доехал до самого Зимнего, поглядывая в окна на дворцы и доходные дома по обе стороны проспекта. Прошелся по тихой с утра Дворцовой. Солнце сияло высоко, городской пейзаж вокруг оказался, как всегда, фантастически красив. Каждый новый шаг менял угол обзора – как расположена Александрийская колонна относительно Зимнего дворца и Главного штаба, и каждый новый ракурс годился на открытку.

Они договорились встретиться с ведьмой у входа на Миллионной, возле атлантов.

Одета Дарина опять оказалась в новой, иной манере, теперь – туристической: кроссовки, серые бриджи, обнажающие крепкие икры, футболка, сверху толстовка с надписью Berlin Zoo. Роскошные волосы упрятаны под бейсболку с вызывающей надписью MAGA[15], на боку – шопер.

– Я прямиком из Пулкова, только с самолета, – пояснила девушка. – И в ночь улечу назад.

На входе их встретил научный сотрудник – сразу было видно, что ученый, ботаник со стажем: рубашка цвета хаки застегнута на все пуговицы; строгая речь профессионального лектора не позволяла ему не договаривать ни одно из определений или выпускать сказуемые.

– Прошу вас предъявить полицейскому на проверку паспорта, и я сегодня буду вашим сопровождающим в ходе вашего посещения коллекции Эрмитажа.

Они пошли по многочисленным лестницам и залам: вверх, потом вниз, потом снова вверх, потом куда-то вбок… Иногда в окнах являлась Дворцовая площадь, порой, наоборот, – Нева, Стрелка и Петропавловка, а порой – внутренний дворик.

Было очень чудно и странно идти совершенно пустыми музейными залами. Только изредка встречались работники в синих тужурках, которые перевешивали одну из картин, чинили что-то у батарей или тщательно пылесосили вокруг какой-то скульптуры.

Наконец они спустились в цокольный этаж и пришли в залы без окон, где царила полутьма.

– Мне впервые за годы работы приходится встречаться с экскурсантами, – проговорил высокоумный чичероне, – которых интересует именно казарлыцкая культура.

– Скажите, где находятся артефакты из самого первого кургана, раскопанного в тысяча девятьсот двадцать девятом? – вопросила девушка.

– Вот и вот, – указал гид на две витрины.

– А теперь я бы вас попросила, – с убийственной вежливостью проговорила Дарина, – в ближайшие полчаса нам никак не мешать и ни о чем с нами не заговаривать. В идеале, если вовсе не можете нас оставить, сели бы вы вот на тот стульчик для служительницы и потыкали в собственный телефон, не обращая на нас никакого внимания. Будем вам очень признательны.

Гид не обиделся, изобразил мину «как скажете», – и отошел.

В витринах пред ними предстали артефакты из древней могилы: огромный войлочный ковер; замечательной красоты войлочные лебеди; керамические сосуды с узорами; расписанные яркими до сих пор красками попоны; украшения для голов ритуальных коней – причудливые уборы высотой до полуметра.

– Давай искать, – одними губами проговорила ведьма. – Постараемся настроиться друг на друга и на артефакты. И возможно, обнаружим тот самый «философский камень».

– А если обнаружим? – легкомысленно хмыкнул Данилов. – Разобьем витрину, схватим и убежим?

– Перестань паясничать! – прошипела спутница.

Такое хамство совсем ей было не по летам, однако экстрасенс не стал воспитывать соратницу, только пожал плечами.

– Начнем.

Настроиться на работу в непривычном месте оказалось сложно. Потребовалось время, чтобы уловить поле Дарины, а потом, подключившись и объединившись с ним, начать прощупывать выставленные в витринах вещи. Невидимые эманации, исходящие от девушки, оказались сильными. Когда ему удалось синхронизировать их с собственными, он почувствовал, какими они суммарно стали могучими, пронзающими пространство и время.

Непривычные образы из далекого прошлого вдруг стали толпиться в его мозгу: он увидел огромную зеленую лощину меж далеких синих гор, простирающуюся на много километров вправо и влево. А посредине – гигантская разверстая могила, площадью, наверное, в сотню квадратных метров и глубиной метров десять… Рядом с нею громоздились холмы выкопанной черной земли и сложенные в штабеля свежеошкуренные бревна…

И вот он увидел картинку из прошлого: деревянная повозка, в которую запряжены цугом, попарно восемь рыжих коней с белыми подпалинами, подъезжает к краю могилы… Головы коней украшены диковинными уборами из оленьих черепов и длинными рукотворными кожаными рогами, бока их покрыты многоцветными войлочными попонами… В повозке, сплошь изготовленной из дерева, лежит огромная колода из цельного ствола ошкуренной лиственницы, и внутри нее возвышается нечто разноцветное…

Вокруг толпятся люди, проникнутые величественностью момента. Они чудно, не по-современному одеты: в кожаные штаны, тканые рубахи с орнаментами, войлочные высокие сапоги. Лица не такие, как у европейцев, однако и не азиатские, а представляют собой смесь этих черт. Почти все, и мужчины, и женщины, бриты наголо; физиономии, руки и затылки многих украшены татуировками в виде плавных узоров, тигров, оленей и диковинных птиц. Рядом горят несколько костров, внутри них стоят высокие треноги на тонких ножках, из которых стелется по округе сладковатый, дурманящий и веселящий дым.

Церемония, происходящая у могилы, кажется, затвержена и отработана – однако ею все равно незримо управляют. Главные команды исходят от мужчины, который намного выше всех ростом, и лицо его, в отличие от прочих, – совершенно европейское, без малейшего присутствия азиатских черт. Он одет в ярко-красный, расшитый золотом кафтан и высокую меховую шапку. В руках его небольшая узорчатая палка вроде школьной указки, однако раза в два толще. Искусные узоры и письмена покрывают всю ее поверхность.

Все подчиняются малейшему жесту, который вождь делает своим скипетром, одному движению его бровей.

Мигнул – и работники стали распрягать повозку. Отвели коней в сторону и выстроили в ряд у края могилы. Возле каждого из животных встал мужчина в красной рубахе и с чудным топориком в опущенной руке: с одной стороны он кончается лезвием, с другой – молоточком.

Вождь сделал едва заметное движение своим скипетром, и тогда первый человек ударил своего коня в лоб обухом топора.

Кто-то рядом с Даниловым ахнул.

«Вероятно, это Дарина, – как сквозь сон подумал он. – Она видит то же, что я».

В реальности в зале Эрмитажа она дрожащей рукой схватила его руку.

А видение продолжалось. Первый конь подогнул ноги и стал заваливаться на бок. Человек, находящийся возле него, помог ему рухнуть в могилу.

То же самое повторилось со вторым конем: удар молоточком в лоб, падение, могила, смерть. Потом с третьим…

Девушка вцепилась в руку Данилова. Он чувствовал, что ее ладонь похолодела и вспотела.

Наконец все было кончено. Все восемь рыжих меринов улеглись вперемешку в могилу.

Затем пришла пора вещей. Люди поочередно стали спускаться в раскоп и устанавливать на деревянных столиках сосуды, бронзовые светильники, золотую посуду и утварь.

За ними последовали трехногие чаши, аналогичные тем, что курились в кострах вокруг. На столиках вставали в определенном порядке деревянные узорчатые фигурки.

Наконец наступила кульминация действа. Жрец или вождь дал едва заметный знак – и вся толпа, находящаяся вокруг могилы, запела.

Кажется, дым, стелющийся из чаш на кострах, вводил людей в транс. На устах блуждали блаженные улыбки. Гортанное пение, которое, казалось, состоит из одних согласных, наполнило урочище.

Те восемь человек, которые поочередно убивали коней, достали из повозки огромное подобие гроба: выдолбленную из цельной лиственницы домовину. Внутри со сложенными на груди руками, в кафтане, расшитом золотом, покоился один человек: мужчина. Голова его лежала на деревянном постаменте так, что подбородок казался прижат к груди, а затылок – устремлен ввысь. Его темечко оказалось украшено высокими, длинными, диковинными разноцветными уборами. Мужчина был длинным, худым и немолодым.

«Кто это? – успел подумать сквозь видение Данилов. – Тот самый вождь и шаман Салкын?

А Телене? Значит, ее не поймали и она сумела убежать?

А ее сестренка-близнец? Обманутая ею несчастная дурочка Джинжи – призналась в подмене и ее пощадили?»

– А где Телене? – вслух проговорил Данилов. – Она смогла удрать? И добралась до амазонок? Как бы узнать!

– Перестань! – одернула его Дарина. – Нечего сейчас об этом думать! Надо увидеть волшебное!

Тем временем по ступенькам, выдолбленным в земле, гроб стали заносить в могилу. Пение становилось все громче.

Наконец колоду с телом установили на деревянный постамент внутри могилы.

Вождь сделал едва приметный знак – пение оборвалось. Тогда он торжественным голосом произнес несколько фраз, бросил поверх отверстого гроба свой деревянный посох – и тут же кто-то из свиты подал ему другой, точно такой же.

Новый знак со стороны распорядителя – и толпа вокруг пала на колени, а потом, не вставая, все поклонились гробу, и могиле, и умершим до самой земли.

Затем все встали на ноги. Тональность пения сменилась на более мажорную, а те восемь человек, что убивали коней и несли гроб, начали спускать в могилу одно за другим приготовленные бревна.

«Они его похоронили», – прошептала Дарина. Ее рука дрожала в руке у Данилова.

И вдруг поле, объединявшее их и дающее возможность заглянуть столь глубоко в прошлое, начало стремительно сворачиваться.

Картинка дрогнула и стала разрываться. Лоскутки отлипали друг от друга и отлетали, и перед ними предстала действительность: темные залы без окон; эрмитажные витрины с драгоценными артефактами; скромно сидящий на красном стульчике на краю зала сопровождающий в рубашке цвета хаки, застегнутой на все пуговицы до подбородка.

Данилов почувствовал, как тяжело ему пришлось и как он устал, выстраивая вместе с Дариной это энергетическое поле и заглядывая в прошлое.

– Похоже, мы все равно ничего не узнали, – прошептала ведьма, отдергивая свою руку от его.

– А что мы должны были узнать? – переспросил он, с трудом воспринимая сегодняшнее время.

– Узнать мы должны были: волшебное – это что? И оно – где?.. Ладно, повторять здесь не будем. У нас есть еще один шанс: запасники.

Глава 8

Звонок в прошлое

Данилов со всей сердечностью поблагодарил сопровождающего, который вывел их на вольный воздух, к выходу на Миллионную.

Дарина посмотрела на него со скептическим выражением: похоже, говорить «спасибо» и проявлять человечность было не в ее правилах. Ее отношения с окружающими, вестимо, измерялись в денежном эквиваленте: мы вам платим, вы оказываете нам услугу, и баста.

После столь глубокого и ясного погружения в прошлое Данилов чувствовал опустошение, словно после целого дня приема страждущих в своем рабочем кабинете.

Да и работать в паре оказалось диковинно и непросто. Хотя он понимал, чувствовал, что синергия случилась – вряд ли ему в одиночку удалось бы увидеть прошлое настолько глубоко и ясно.

Они вышли на залитую солнцем Дворцовую. Народу здесь прибавилось – в основном, конечно, туристов. Вокруг Александрийского столпа разгуливали несколько Петров Первых в камзолах, а также парочка то ли Екатерин Вторых, то ли Елизавет в фижмах и с веерами, заманивая приезжих сфотографироваться.

– Едем в фондохранилище Эрмитажа, – решительно сказала девушка. – Нас там ждут. Я договорилась.

– Метро «Новая деревня»? – подхватил он. Данилова всегда отличало, что он заранее готовился к своим перемещениям. – Четыре остановки от «Адмиралтейской».

– Звезды в метро не ездят, – парировала Дарина. – Идем к Миллионной, я вызвала лимузин.

Бизнес-такси традиционно долго ждали, а потом медленно влачились по набережным в утренних понедельничных пробках. В итоге цели достигли явно позже, чем если б выбрали метро.

Зато на заднем кожаном сиденье ведьма принялась разглагольствовать:

– А вдруг то волшебное, которое нам пока не удалось обнаружить, так и осталось в двадцать девятом году в руках у Ларисы? Что, если она безраздельно владеет им и с тех пор притаилась где-то? Как ее отец, Петр Ефремович, который сбежал ото всех в тридцать шестом году… Возможно, сменила фамилию-имя или живет где-то в затерянной избушке на краю света…

– Вряд ли живет, – усомнился Данилов. – В двадцать девятом ей было восемнадцать-девятнадцать. Значит, она примерно тысяча девятьсот десятого года рождения, и годков ей нынче должно быть как минимум сто пятнадцать.

– Во-первых, нынче и столько лет люди живут, – парировала девушка, – а во‑вторых, с волшебным Ларисе (или кому-то другому) и двести, и триста, и тысячу лет протянуть будет норм… Вот, кстати, смотри. Я изучила материальные следы, которые оставила гражданка Дороган в своем времени. Их немного. Однако имеется справочник «Весь Ленинград» за тысяча девятьсот двадцать девятый год. В аналогичном сборнике за тридцать пятый этой фамилии почему-то нет, а позже подобное до самой войны не издавалось, только после сорок пятого года.

Девица достала из своей объемистой торбы телефон, открыла, показала экстрасенсу.

Копия справочника в виде PDF-документа занимала больше полутора тысяч страниц. Дарина пролистала их.

На букву «Д» имелось семь человек Дорогиных, восемь – Дороговых, один – с диковинной фамилией Дорогой. И – единственный Дороган. Значился он Петром Ефимовичем, записан был как «чл. Петросовета», имел адрес по улице Некрасова, дом сорок два (номера квартир книга не сообщала). И телефон – из пяти цифр.

Данилов полистал (в мобильнике Дарины) другие страницы справочника: интересно стало. Личных телефонов тогда в квартирах у граждан имелось мало, четыре-пять на сотню: в основном пятизначные, однако на Васильевском острове почему-то – четырехзначные. Кое-где сообщалось место работы или род деятельности квартиросъемщика: «врач», «зубн. врач», «науч. раб.», «пом. зав. школы».

Странно и удивительно было думать, что всех этих людей без исключения нет в живых. Советская Атлантида канула в Лету – время особенно жестко прошлось по Ленинграду: сперва большой террор, развязанный здесь после убийства Кирова в тридцать четвертом, потом война и блокада, а после – новый приступ репрессий…

Теперь в этом городе, сменившем имя, на тех же улицах и зачастую в тех же домах выросли совсем другие, новые люди…

– Зачем тебе Ларисин адрес? – переспросил «ведьму» Данилов. – Чего ты хочешь?

– Петербург – город стариков. Здесь живут долго. (Если живут.) И многое помнят. «На Васильевский остров я приду умирать»[16] и все такое. Можешь себе представить? В том самом доме номер сорок два по улице Некрасова – я выяснила – проживает племянница Ларисы. Дочка ее братика Мити, которому в двадцать девятом году три годика было. Зовут Евгения Дмитриевна, ей семьдесят семь лет, она после войны родилась. И она сегодня ждет встречи с корреспондентом всесоюзного «желтого» еженедельника «Икс-икс-икс» Алексеем Даниловым. Ты ведь у нас журналист по первому образованию? Вот мы и придем к ней, расспросим, что она помнит о своей тетке Ларисе Петровне, сгинувшей в столь юном возрасте.

– Придем? Расспросим? Вдвоем? И ты тоже?

– А что не так?

– Корреспонденты обычно по двое на интервью не ходят.

– Я ей звонила, представилась твоей секретаршей.

– У корров обычно не бывает никаких секретарш. Только у главных редакторов.

– Ой, не будь душнилой, Данилов! Я буду тогда фотокорреспонденткой. В семь вечера она нас ждет.

Визит подельников в недавно построенное огромное модерновое здание фондохранилища Эрмитажа оказался менее успешным, чем в залы основной экспозиции.

Другие артефакты, не такие эффектные, добытые из первого Казарлыцкого кургана, хранились в коробах. Открывать их, чтобы рассмотреть, тут отказались: «Нужно официальное письмо на имя Пиотровского», – и все такое.

А воспарить, как утром, не видя самих предметов, – им не удалось.

Они попытались было – однако в голове у Данилова метались лишь не связанные друг с другом образы: почему-то явился доисторический конный отряд, лица намазаны смесью жира и сажи, лавой он несется на врага, обнажив короткие мечи и стреляя с седла из луков… Потом он вдруг увидел эротическое: обнаженная, бритая наголо девушка лежит на высоком твердом топчане вроде операционного стола, а две другие женщины, гораздо старше ее, одетые в домотканые робы, окунают длинные иглы в склянки с разведенной золой, взятой из очага… Они сознают, что не просто татушку набивают, украшение на теле, а совершают своего рода обряд, приобщение к таинствам… Женщины по очереди вонзают иглы, согласно рисунку на коже, в шею и плечо девицы. На нагом теле постепенно рождается красивейшая татуировка с плавными черными линиями: диковинная птица, словно целующая девушку в шею.

Женщины-татуировщицы поют при этом гортанную песню, а татуируемая особа лежит с закрытыми глазами и стоически терпит боль, стараясь улыбаться.

А потом снова: несется на конях боевой отряд, и лица намазаны жиром и сажей, и бритые затылки и плечи татуированы, и в руках – короткие мечи, вот только все, кто на конях, – девушки. А впереди – странно знакомая: та, которую татуировали в предыдущем видении.

– Телене не погибла, – прошептал в этот момент Данилов. – Она нашла амазонок и примкнула к их племени.

– Хватит! – осадила его Дарина. – Да ты влюбился в нее! Мы не о том должны сейчас думать!

Но больше им ничего не удалось поймать.

И опять – Данилов и Дарина вышли из хранилища опустошенные. Однако если утром в Эрмитаже у них обоих возникло предощущение: вот-вот они ухватят идею и поймут, что было волшебным и где оно сейчас, – теперь подобных мыслей, увы, не возникло.

– Ничего страшного, – подбодрила девушка, – сдаваться нельзя не только после одного, но и после ста поражений.

– Это Конфуций сказал? – улыбнулся Данилов. – Или маршал Жуков?

– Авраам Линкольн.

– Хорошо. Но перед следующим сражением я бы не отказался перевести дух и выпить кофе. Пойдем, я угощаю.

И они отправились в сторону кафе, до которого им, согласно навигатору, оставалось четыреста сорок шагов.

Петренко

В эти выходные дома полковника никто не ждал.

Если не считать, конечно, очередного сезона английского сериала «Война Фойла». Стриминговый детектив, конечно, хорош, но к последним двум сезонам он превратился из полицейского детектива в шпионский, а о работе контрразведки создатели имели нулевое понятие. Русские, говорящие по-русски с акцентом, просто фу.

Поэтому лучше Петренко попробует разгадать реальные загадки из реального мира.

«Камеры видеонаблюдения, – думал он, – и безразмерные базы данных – оно, конечно, прекрасно. Однако ничто не сравнится с живым человеческим свидетельством. И взгляд случайного наблюдателя порой замечает то, что остается скрыто от тысячи видеорегистраторов».

Поэтому Петренко снова решил тряхнуть стариной и поработать, как в молодости, «на земле».

Особого плана у него не было. Если не называть планом «метод муравейника» – тыкать палкой туда-сюда и глядеть, как разбегаются мураши. Может, что-то в результате нащупаешь.

Сперва он поехал в сторону Делегатского парка.

Остановился, заплатил за стоянку, а потом прошелся по тихому Второму Щемиловскому переулку.

Сюда в прошедший понедельник преступники пригнали угнанную «газель». Здесь оставили ее и отправились на охоту в парк.

«Парковка тут платная, – подумалось ему. – Значит, одно из двух: либо они заплатили, но тогда дураки, потому что тем самым идентифицировали себя через собственную кредитку или приложение на мобильном телефоне. Но скорее, они ведь не идиоты, НЕ заплатили. Тогда им должны были выписать штраф, а значит, мы сможем вычислить, в какой момент «газель» тут появилась – или, точнее, когда ее заметил парковщик со своим планшетом».

Эту инфу полковнику, со всеми его допусками, проверить было легко. Не выходя из машины, он через телефон залез на сайт ЦОДДа, ввел свой рабочий пароль и узнал, что да, «газель» с госномером таким-то стояла тут в понедельник. Паркинг ее никто не оплатил, поэтому владельцу автотранспортного средства, несчастному и ни в чем не повинному гражданину Агараняну П. К. выписали штраф, начиная с 11.50, а потом еще один, через час, с 12.50. Далее поступление средств в столичную казну прекратилось – значит, «газель» с точки убыла.

Что ж, неплохо. Почти точно известно время – плюс-минус полчаса – когда злодеи сюда в понедельник явились и убыли.

Полковник вышел из машины, прошелся по переулку. Он рассчитывал: может быть, увидит здесь кафе или магазин на первом этаже одного из домов, или палатку, или развал с фруктами. Место не самое ходовое, поэтому скучающий продавец многое мог бы заметить и вспомнить. А может, какой-то особо бдительный гражданин видеорегистратор установил рядом со своим окном – есть и такие чудаки. Или камера на банкомате снимала окружающее.

Но нет – никаких тут не оказалось ни кофеен, ни лотков, ни учреждений. Только парочка жилых домов.

И Петренко пришлось вспоминать про поквартирный обход. Насколько это муторное и неблагодарное занятие. И не соответствующее, конечно, его высокому полковничьему званию.

В обходы кого обычно посылают? Рядовых, максимум сержантов да курсантов, участковых.

Н-да-с, придется ему сегодня, в силу изрядного возраста, сыграть роль нерадивого, разжалованного, видимо, сильно пьющего полисмена.

Дом, который располагался вдоль уличной парковки, оказался, слава богу, всего лишь трехподъездным, пятиэтажным. Он представлял собой переходную ступень между «сталинками» и «хрущевками»: без архитектурных излишеств, но кирпичный; потолки стали ниже, но еще не совсем приблизились к полу; санузлы пока оставались раздельными, и кухни не пять квадратных метров, а все-таки восемь.

«Надо обойти первые и вторые этажи, – прикинул полковник, – из третьего и выше вряд ли что увидишь, деревья заслоняют. Минусуем те квартиры, которые только во двор выходят. Получается всего-то двенадцать жилищ на круг, – подбодрил он сам себя. – Зато спрашивать есть о чем. Не просто “не видели ли вы чего подозрительного?”, а конкретно: заметили ли вы, как в понедельник двое на самокатах и в длинных кофтах-“кенгурушках” сажают в “газель” младенца? Возможно, запомнили их люди – нечасто подобную картину встретишь».

Ради работы в поле у Петренко имелось в подкрепление легенды удостоверение майора криминальной полиции. Для сегодняшнего дня, когда никто никого в свои обиталища не допускает, да и разговоров с посторонними не ведет, – вещь незаменимая.

Пришлось в каждом из трех подъездов договариваться по домофону. Потом на лестничной площадке демонстрировать ксиву в глазок, и только затем начинался разговор – все равно довольно настороженный и на пороге. Поить, к примеру, «майора» чаем, как в советских детективах про милицию, и близко не намечалось.

В итоге что получилось: в четырех квартирах никого не оказалось – лето, каникулы, отпуска, дачи. В остальных или дома хозяев в тот понедельник не было, или в окно (в интересующий Петренко период) они не смотрели. И только (по закону подлости) в самом последнем жилище ему повезло – и то довольно относительно.

Девушка (современная, из хипстеров) в шортиках и футболке с котиками сказала, что да, сидела в понедельник дома, трудилась удаленно. Уверенно заявила:

– Видела я эту «газель». Двое выходили из кабины, мужчина и женщина. Я запомнила, потому что удивилась: вроде на «газелях» парочки не ездят, на них обычно понаехавшие деньги зарабатывают.

– А когда они уезжали, вы видели?

– Нет, не заметила. Просто в один момент исчез грузовичок, вместо него, смотрю, «мерс» стоит.

– А людей вы тех запомнили? Опознать сможете?

– Да нет, ну что вы. Я две секунды каждого видела.

– Случайно, не эти ли? – Никакими правилами опознания подобное предусмотрено не было, он просто, чтобы успокоить себя (а впоследствии Данилова и Варю), фотки показал. На них были его подчиненные капитан Вежнев и старлей Андриянова – в гражданке, естественно.

– Ммм, – нахмурилась дева, – ну, они похожи только в одном – те тоже на вид были молодыми. А вот опознать их в лицо – вряд ли смогу. Они ведь оба в странных длинных худи были, головы капюшонами покрыты, пол-лица не видать.

Словом, если Петренко ставил своей целью убить выходной, то ему это удавалось. По части же выйти на след – как-то не очень.

Данилов

В современных кофейнях мало что приспособлено, чтобы там кайфовать, как двести или хотя бы пятьдесят лет назад. Там все нацелено на то, чтобы ты схватил пластиковый или бумажный стаканчик и свалил быстрее по своим делам. Столы и стулья неудобные, особенно не рассидишься.

Но пара глотков бодрящего горячего напитка Данилову явно помогли. Вернулась способность соображать и надеяться на лучшее.

– Будешь опять вызывать лимузин? – иронически прищурился он. – Поедем на улицу Некрасова? Где сто лет назад жили Дороганы?

Девушка сделала отметающий жест.

– Нет. Для начала мы туда позвоним.

– Племяннице Ларисы? Той самой дочери брата Мити? Бабуле Евгении Дмитриевне?

– Нет. По телефону в справочнике.

– Тому самому, пятизначному? – усмехнулся он. – Установленному в двадцатые годы прошлого века?

– Именно.

– Будем звонить в прошлое?

– Да. Если ты мне поможешь. Коль скоро мы то, что происходило две тысячи с лишним лет назад, увидели, почему бы не заглянуть на столетие? Да и необязательно смотреть, достаточно услышать.

– Боюсь, наши мобильники в ленинградской телефонной сети в тысяча девятьсот двадцать девятом не зарегистрированы.

– А мы попробуем… Давай, Данилов, напрягись, вообрази, что ты к той сети все-таки подключился. Представь: мы вошли с тобой в таксофон на Невском, точнее на проспекте Двадцать пятого Октября, закрыли дверь, опустили монетку в десять копеек, сняли трубку с рычага аппарата системы Эрикссона, производство которого советские телефонисты тогда освоили… Мимо идет толпа, гремят трамваи… Чтоб не слышать посторонних звуков, мы крепче закрываем дверь в кабинку… Держим, чтоб никто не ввалился, не помешал… – И она достала из своей торбы сотовый, включила громкую связь. – Готов? Три-четыре. Поехали.

Она отщелкала на современном дисплее пять цифр. Он следил – именно те, что были указаны в справочнике: 297‑21. И…

В телефоне раздались гудки! Длинные! Теплые! Жирные!

А потом клацнул где-то в невообразимой дали рычаг, и густой, хорошо поставленный пожилой женский голос произнес:

– Аллоу?

Ничуть не удивляясь, словно она только и ждала подобного результата, Дарина проговорила, отчасти закашивая под девушку-подростка, или, по тамошним понятиям, комсомолку-школярку-вузовку-рабфаковку:

– Можно, пожалуйста, попросить к телефону Ларису?

– А кто ее спрашивает? – осведомилась чрезвычайно интеллигентным голосом дама. У Данилова глаза полезли на лоб – впрочем, он изо всех сил постарался не удивляться, а, наоборот, принять правила игры и мысленными усилиями всячески подыграть ведьме.

– Это ее подруга.

– У Лары много подруг. Кто именно?

Тембр и отчетливая дикция у женщины в трубке чем-то напомнили Данилову голос его бабушки, которая родилась до революции. Он до сих пор помнил: она тоже говорила по-русски чрезвычайно правильно.

– Меня зовут Мария. – Девушка назвалась именем той, кто вела раскопки Казарлыцкого кургана вместе с Ларисой – соперницей в борьбе за благосклонность Миши Земскова. – А вы, наверное, Калерия Вадимовна? – вспомнила она бабушку Ларисы – ту, что умрет вскоре после войны.

– Совершенно верно, я Калерия Вадимовна. А вы, значит, Мария!.. Не знаю такую. Вы с Ларочкой по рабфаку подруги?

– Нет, по Казарлыцкому отряду Алтайской археологической экспедиции.

– Ах, по экспедиции? А вы что, разве вернулись уже? – В голосе дамы послышалось сильнейшее удивление.

Девушка, глядя на экстрасенса, катастрофически округлила глаза и начала с ходу врать – получалось довольно складно:

– Вы знаете, экспедиция продолжается. Они пока все там, на Алтае, остались! Я заболела, и поэтому меня оттуда эвакуировали первую. А Лара там. Но я как раз подумала: может, и она возвратилась в Ленинград?.. Значит, пока нет, так получается?..

– Нет, Ларочка после своего отъезда всего три письма нам прислала, мы так беспокоимся!

– Не переживайте, дорогая Калерия Вадимовна, мы действительно были в самом что ни на есть медвежьем углу! До ближайшего райцентра, где почта, двадцать километров, и дорог нет никаких, ехать можно только по горной тропе верхом!

– Да, Ларочка об этом писала.

– Вы меня простите за такой вопрос, – вдруг выпалила ведьма, – у меня не все в порядке с головой, я сейчас нахожусь на излечении, я… Я на Пряжке прохожу курс… – Дарина хорошо подготовилась, потому что Пряжкой в обиходе в Ленинграде/Петербурге называли психбольницу. – Мне позволили телефонировать вам из ординаторской… Скажите, а какое сегодня число?

– Эээ, вы шутите? Это, как вы, молодые, говорите: хохма такая?

– Извините, ради бога, Калерия Вадимовна, но я нисколько не шучу. Я же говорю: болею. Поэтому во времени слегка… м-м… потерялась.

– Ах, бросьте… Ну ладно: нынче третье сентября.

– А год? Год-то какой?

– Да вы разыгрываете меня! Ну что же. Год у нас сегодня на дворе двадцать девятый. Одна тысяча девятьсот двадцать девятый… Да вы скажите лучше: как там Лара? Когда вы ее оставляли там? Она-то хорошо себя чувствует?

– Да, да, все нормально… – рассеянно пробормотала Дарина. – А вот еще вопрос. Она вам, случайно, не писала: что-то на раскопках нашла? Она – лично? Помимо находок, что сделала экспедиция? Что-то значимое? Очень-очень интересное?

– Нет, ничего такого…

– А о чем она вам вообще писала?

– Да почему вы вообще спрашиваете? – насторожилась дама. – Вы откуда? Из какой организации?

– Вы не беспокойтесь, я не из никакого не из «Ге-пе-у»… Я аспирантка Ленинградского госуниверситета, просто вот болею… Все будет хорошо. Передавайте привет Ларисе.

Она нажала на «отбой», а потом в изнеможении откинулась на спинку неудобного стула и пробормотала:

– Пфф. Воистину, «какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»[17].

– Если б я не слышал своими ушами, никогда бы не поверил, – пробормотал Данилов, отчасти в изумлении, отчасти в восхищении: он в одиночку ни на что подобное способен не был.

– Да, но самое интересное, – молвила Дарина, – заключается вот в чем. Я изучала вопрос: двадцать пятого августа двадцать девятого года Казарлыцкий отряд Алтайской экспедиции вернулся в Ленинград. Они с огромным трудом добрались. Деньги у них совершенно кончились. Сначала ехали верхами до Телецкого озера, потом на лодке. Попали в шторм, пережидали три дня в уединенной бухте. Затем с плотогонами сплавлялись по Бии до самого Бийска, едва не утонули… И потом на поездах в Ленинград… Но если мы позвонили в третье сентября двадцать девятого года, а Лары дома нет… Значит, она действительно осталась там. В прошлом, на Алтае.

Петренко

Он решил поменять направление, заняться «ведьмой» Дариной и ее семьей.

Данилов просил узнать, что она за человек, что ей от него надо и зачем она пристала к ним с Варей.

Открытые, полуоткрытые и вовсе не доступные многим (но не Петренко) источники рассказывали о семье следующее.

Мать Дарины, Александра Павловна Капустина, урожденная Свирелева, оказалась 1974 года рождения. Воспитывалась в неполной семье одной лишь матерью.

Куда папаня делся, дед Дарины, полковник решил не уточнять: вряд ли это имеет значение.

А бабушка (Клавдия Петровна Свирелева, 1944 г. р.) нынче жива-здорова, на пенсии, проработала сорок семь лет медсестрой.

Мать Дарины, Александра Павловна, сперва пошла по ее стопам: в 1991-м после школы поступила в медицинский институт. В 1997-м закончила, получила диплом, все честь по чести.

Однако по специальности ни дня не работала. Вообще с тех пор официально не работала вовсе.

«Может, тоже ведьмой числится? Раз Дарина позиционирует себя как потомственная ведунья? Только, может, мамаша, в отличие от дочки, практикует левым образом, за наличные, налогов не платит?»

Но, прошерстив базы, никаких объявлений, рекламирующих услуги матери Дарины как экстрасенса/ведуньи/ ведьмы, Петренко не обнаружил.

«Может, она делает ставку на сарафанное радио? Молва о ней передается из уст в уста? Да, надо бы мне лично посмотреть на эту Свирелеву Александру, матерь Дарины!»

Полковник свято верил в чекистские принципы работы с людьми: безусловно, в каждом из них имеется темная сторона, иными словами – гнильцо. И если обнаружишь, достанешь на свет божий это говнецо – можно через него начинать работать. На болевую точку давить, чтобы затем человека использовать: завербовать, к примеру. Или чистосердечные показания получить.

Он продолжал изучение матери объекта.

В девяносто седьмом году, одновременно с окончанием медвуза, она вышла замуж – за будущего отца Дарины. Что он собой представлял?

Андрей Ильич Капустин, 1962 года рождения, на двенадцать лет старше. Деловой человек. Бизнюк, как модно было тогда, в конце девяностых. Ездил на «шестисотом» «Мерседесе».

Купил в личную собственность участок земли рядом с самой Кольцевой. Построил там дом более тысячи «квадратов». Туда привез супругу из роддома: Дарина родилась в двухтысячном году.

Чем занимался Капустин-старший? Строительным бизнесом. Экспортом-импортом. Обналичкой.

Да вот ведь история. В 2003 году отец Дарины с матерью разводятся.

Дважды затем он попадает в поле зрения правоохранителей. Но всякий раз ускользает, проходит по делам как свидетель.

А в 2007 году – погибает. При странных обстоятельствах, но опять-таки никакого криминала милиция не нашла: отдыхал с друзьями (и девками) в особняке на берегу Пяловского водохранилища. Изрядно выпив, полез ночью купаться и получил сердечный приступ. Диагноз: обширный инфаркт. Сорок пять лет, опасный для мужчины возраст.

В 2003-м после развода Александра Свирелева-Капустина осталась одна, с трехлетней Дариной на руках. Видимо, по условиям развода, бывший супруг покупает ей трехкомнатную квартиру в неплохом столичном районе Хорошево-Мневники, на улице Демьяна Бедного. Однако работать Капустина-старшая все равно никуда не идет – официально, по крайней мере.

«До 2007 года, наверное, платил алименты и подкармливал ее бывший муж. А дальше, после его гибели, как она выкручивалась?»

Однако непохоже, чтобы женщине прям-таки приходилось выкручиваться! Скорее наоборот: гражданка богатеет. В 2012 году Александра Капустина становится собственницей другой квартиры, однокомнатной, – в доме на Демьяна Бедного, где прописана сама. А в 2019 году прикупает (все в той же многоэтажке!) следующую однокомнатную!

Откуда взяла средства – непонятно.

Каким образом она стала использовать жилищные приобретения – ясно и логично. Начала сдавать их. Причем одну – ту самую изначальную трехкомнатную, которую, видимо, бывший супруг при разводе подарил – сдает (и до сих пор) на длительный срок. Все как положено, по договору, налоги платит.

Вторую, однушку, у нее арендуют посуточно. Сначала – через западный сервис, а потом, когда он из страны ушел, – отечественный.

Петренко посмотрел объяву о сдаче. Красивые фоточки на сайте, зазывный текст, благостные отзывы.

Сама проживает в третьей квартире, в однушке, в том же доме.

В прошлом году отчиталась в налоговой почти за три миллиона рублей дохода. Далеко, конечно, до родной дочери – но явно на хлеб с маслом (а то и с икрой) хватает.

Вот только непонятно, чем она по жизни занимается. (И занималась.) Даже если жилье посуточно сдавать и самой там убираться после каждого постояльца – четыре-пять дней в месяц на это потратишь.

А остальное время как она проводит?

Про таких в советские времена правильно говорили (и фельетоны писали): тунеядец. Или трутень.

Недаром Ленин больше любых буржуев ненавидел рантье.

А теперь подобным самое раздолье!

Ведь и не скажешь, чтоб Александра Капустина всю себя дочке посвятила!

Прописана девочка была не на Демьяна Бедного, а у бабушки. И в школу ходила по месту жительства бабули: отнюдь не во Мневниках, а, напротив, за тридевять земель оттуда (по столичным меркам) – в Батайском проезде, то есть в Марьино.

Захотелось Петренко на эту мамашу посмотреть. Узнать, что она собой представляет.

Вдобавок они почти ровесники. Может, при личном контакте лучше поймет, что она за фря?

Все изыскания с базами полковник закончил в субботу.

«Работе в поле» решил воскресенье посвятить.

От Делегатского парка до Демьяна Бедного за полчаса долетел.

Оставил машину в искомом дворе, нацепил на себя личину служаки-участкового: туповатого, грубоватого, нагловатого, со своеобразным ментовским юморком.

Александра Капустина, мать Дарины, проживала на пятнадцатом этаже. Нажал на кнопку домофона – ему ответил женский нетерпеливый голос.

Представился: «Майор, – а потом намеренно неразборчиво: то ли Петрунин, то ли Петюрин, то ли Перинов, – ваш новый участковый уполномоченный, знакомлюсь со вверенным мне контингентом и инфраструктурой. Разрешите войти?»

– А я нашего участкового знаю, – раздалось в домофоне. – И вы не он.

– Я же говорю вам, гражданочка, я новый, недавно назначенный. Капитан Балимулин на повышение пошел, – хорошо, полковнику хватило осторожности подготовиться, выяснить, кто в действительности участок этот окормляет.

– У меня сейчас нет на вас времени.

– Тут на вас жалоба поступила, гражданка Капустина. И если у вас времени для меня не имеется, могу дать ей ход установленным порядком. Или мы с вами для начала поговорим?

– Зайдите, – вздохнула женщина, словно делала ему величайшее одолжение, и щелкнула кнопкой домофона.

На пятнадцатом этаже Петренко потребовалось продемонстрировать в глазок двери, ограждавшей приквартирный тамбур, свое удостоверение.

Наконец клацнул замок. Явилась женщина средних лет, лицо без единой морщинки: ни у глаз, ни на лбу, ни у губ. Мимика неестественная. «Обколота вся филерами, или золотыми нитями, или что они там себе вводят, эти обеспеченные москвички».

Однако при столь вдумчивой заботе о собственном лице вес дамы килограммов на двадцать превышал нормальный. Огромную корму оказался не в силах скрыть просторный кашемировый, как бы спортивный костюм.

При виде подтянутого, бравого полковника в глазах дамы сверкнули искорки интереса. Но приветствовала она его тем не менее весьма грубо – выпалила, видимо, заготовленную заранее фразу:

– Итак, что вам нужно?

– Я же говорю вам, уважаемая Александра Пална, – он назвал дамочку по имени-отчеству, демонстрируя, что предварительно пробил ее по базам, – поступила жалоба.

– От кого это?

– Не очень удобно в дверях разговаривать. Да и соседи не ровен час услышат, вам это зачем?

– Проходите, – смилостивилась она.

В однушке не было прибрано. Дальше кухни Петренко не пустили, но и там валялось бог знает что. В раковине полно посуды, нижнее белье кинуто на кухонный диванчик. Женщина равнодушно припрятала бюстгальтер и остановилась у окна, скрестив на груди руки:

– Итак?

Вид за спиной гражданки открывался чудесный, прямо на Москву-реку. Были видны строения у противоположного берега, линия воды утопала в зелени, посреди реки тихонько влачилась баржа.

– Вы ведь сдаете однокомнатную квартиру за номером двадцать шесть в данном доме? Посуточно?

– А что, это запрещено?

– Вы же сами знаете, что нет. Суть жалобы заключается в другом.

– В чем же?

– Ваши постояльцы по ночам постоянно нарушают общественный порядок.

– То есть?

– Шумят самым неподобающим образом. Покрикивают в любовном восторге. Ахают, охают. И кровать у вас там скрипит.

Дамочка нисколько не смутилась от скоромного разговора – напротив, озлилась:

– Кто это вам жалуется? Опять эти Иванушкины сверху? Они бы лучше за собой следили, у них дети орут, роняют все время чего-то и прыгают. Мне, наоборот, о них постояльцы неоднократно говорили.

– Раз так, вы встречную жалобу на этих Иванушкиных напишите. Пока-то ведь только к вам имеется претензия. И что мы с имеющимся сигналом делать будем?

– А что положено?

– Для начала провести с вами профилактическую беседу. А в случае, допустим, рецидива составим протокол, выпишем штраф, согласно московскому закону номер сорок два от двенадцатого июля две тысячи второго года. – Перед визитом «новый участковый» ознакомился с нормативной базой. – Штраф с физических лиц составляет от одной до двух тысяч рублей, но в случае повторных нарушений возможны более строгие санкции, вплоть до выселения.

– Выселения?!

– Да, да. Вышеупомянутая квартира номер двадцать шесть не является социальным жильем? Она ведь в собственности у вас находится? Значит, принудительно вас оттуда выселят, имущество продадут на торгах, вырученные деньги вы получите – правда, за вычетом штрафов и издержек.

После неприкрытых наездов со стороны Петренко дама все-таки помягчела, опустилась на стульчик.

– Чаю хотите?

– Не откажусь.

Она включила электрический чайник, достала из шкафа пряники и варенье.

И пошел у них разговор в совсем иной тональности.

– Скажите, у вас ведь три квартиры имеются в собственности в данном доме? И вы в то же время нигде на работе никогда не числились (я навел справки, извините, служба такая). Откуда деньги-то на приобретение жилья взяли?

– Все вам расскажи, – усмехнулась гражданка.

– Значит, – понимающе подмигнул он, – имели место подарки от заинтересованных, озабоченных мужчин?

– Может быть.

– Или это на дочку вашу Дарину алименты?

– Дочь моя тут вообще ни при чем, – нахмурилась дамочка. – Она все, что по закону требовалось, от меня своевременно получала.

– Но она ведь не с вами совместно проживала, правильно? В основном у бабушки?

– Я смотрю, вы очень много про меня знаете.

– Повторюсь, служба такая.

Петренко по ходу разговора рассматривал визави и размышлял: «Обычно экстрасенсорные способности передаются по наследству. Не случайно и «ведьма Дарина» напирает в объявлениях, что она потомственная ведунья. Но мать ее, насколько можно видеть, – самая обычная, рядовая столичная хабалка. Ничего потустороннего не наблюдается. Может быть, у Дарины отцовские гены играют? Или бабушка оказалась соответствующая?»

Он и вслух спросил:

– Дочь ваша ведьмой себя позиционирует. Утверждает, что потомственная колдунья. Так вы, значит, тоже из экстрасенсов?

– Нет, бог меня миловал.

– Может, отец ее обладает экстрасенсорными способностями?

– Ах, отца вы не трогайте. Его давно нет в живых.

– Да, но это не отменяет, что он мог гены свои особенные девочке передать?

Ему показалось, что попал в точку, – однако женщина отчеканила:

– Андрюша, отец Дарины, самым обыкновенным человеком был, вечная ему память. Умным – да, деловым и хитрым – тоже. Но никаким не ведьмаком, – она иронично выделила последнее слово.

– А бабушка ее? Мама ваша?

– Ох, да бросьте! Какая там она экстрасенсиха! Сорок лет в поликлинике уколы делала… Но что у нас за странный разговор? Вы пришли мне по поводу шума пенять, а сами о Дарине все вызнаете? Это вам зачем?

– Так ведь не каждый день встретишь родителя настолько особенного человека, как дочь ваша! Мне ничто человеческое не чуждо. Любопытство тоже. Вот и интересуюсь.

В конце концов Петренко заморочил дамочке голову – и в обмен на обещание не давать хода жалобе на шум выспросил у нее телефон матери, бабушки Дарины.

«Какие-то странные, правда, и труднообъяснимые вещи, – думал Петренко, покинув Александру Капустину и опускаясь в лифте. – Женщине дарят две квартиры, каждая миллионов по двадцать стоит по нынешним ценам – в то время как она совсем на вид не кокотка, а скорей совершенно асексуальна. Я б ей и леденца не подарил. Тогда что за любитель нашелся и за какие такие особые заслуги преподнес ей столь щедрые дары?.. Бизнес? Шантаж? Плюс дама, притом что времени у нее вагон, отдает свою дочь на воспитание собственной матери. И настойчиво отрицает, что сверхспособности Дарине могли по наследству перейти… Н-да, явно надо с бабушкой поговорить, чтобы этот туман рассеять. А то мне Данилову с Варей нечего и докладывать».

Данилов

После столь впечатляющего звонка бабушке Ларисы (наверное, бабушке?) в тысяча девятьсот двадцать девятый год он решил поговорить с Варей.

Алексей вышел из кофейни близ фондохранилища Эрмитажа, чтобы Дарина не слышала.

Высоко над горизонтом сияло солнце в дымке-мареве, торчал вдалеке «огурец» небоскреба.

– Как там Сенечка?

– Да все прекрасно.

Тон жены был веселым. Фоном слышались голоса, смех и мерное бубуканье экскурсовода.

– А ты сейчас где?

– Мы с Верочкой по каналам и рекам катаемся.

– Так Сеня с вами?

– Нет, мы ж его Ольге Николаевне оставили, забыл? Я ей только что звонила, все у них там чудесно. Она с огромной любовью исполняет роль бабушки. И, по-моему, вполне созрела, чтобы нашего Арсения, так сказать, увнучить. Или, ха-ха, увнучерить. Короче, сделать приемным внучком.

– Варя, ты выпила?

– Ой, Данилов, не будь ты занудой!

В итоге они условились через два часа встретиться и поужинать вместе.

– Ты с Верой будешь? – вопросил он. – Я, скорей всего, с Дариной приеду.

– Да уж куда от нее денешься, – фыркнула в трубку жена и отключилась.

Он вернулся в кофейню, и они опять вызвали, по настоянию Дарины, такси по бизнес-тарифу.

Когда возвращались в центр и ехали по Литейному мосту, она вдруг с чувством продекламировала – первый раз он слышал из уст ведьмочки не обрывок стиха или прозы, а цельный поэтический кусок:

Вновь Исакий в облаченье Из литого серебра. Стынет в грозном нетерпенье Конь Великого Петра.

Ты свободен, я свободна, Завтра лучше, чем вчера, – Над Невою темноводной, Под улыбкою холодной Императора Петра…[18]

Стихи эти, несмотря на свое гуманитарное образование (а может, как раз благодаря ему, отвращавшему от высокой литературы), Данилов не очень-то знал.

Слова «ты свободен, я свободна» девушка прочла, лукаво поблескивая глазами из роскошной кожаной тесноты машины, как бы адресуя их непосредственно своему партнеру.

Петренко

Петренко не стал изобретать новое прикрытие для разговора с бабушкой Дарины. Пусть он будет по-прежнему недалеким, пьющим майором-полицейским – участковым, только теперь окормляющим не Мневники, а Батайский проезд столицы.

«Лето, – думал он, – бабуля на заслуженном отдыхе – запросто может не оказаться дома, где-нибудь за городом клубнику собирает, картошку окучивает. Поэтому мобильник ее я заполучил в самый раз».

Он позвонил по номеру, который дала дочка.

Та ответила – он представился согласно легенде: «Майор пур-пур-пур, новый участковый, хотел бы поговорить с вами».

– О чем же?

– О внучке. Она ведь по вашему адресу прописана, Батайский проезд, дом номер такой-то?

– А что случилось? – В голосе зазвучала тревога, если не паника.

– Не волнуйтесь, с Дариной Андреевной все в порядке, она жива-здорова. Только я попрошу вас не передавать ей ни содержание, ни сам факт нашей с вами беседы. Есть сведения, что она, м-м, связалась, как говорится, с дурной компанией. Когда мы можем с вами увидеться? Я через полчаса смогу быть у вас на адресе.

– Ой, – огорчилась пожилая дама, – а я нахожусь на даче.

– Далеко ли вы?

– Да мне по воскресным пробкам часа три до дому ехать.

– Очень жаль, наш с вами разговор, боюсь, не терпит отлагательств.

– Но я завтра в первой половине дня как раз в Москву собиралась. В собес мне надо, пенсию пересчитать.

– Хорошо, тогда я могу зайти к вам. Завтра в три часа дня вам будет удобно?

– Знаете, – в голосе дамы вдруг зазвучала осторожность, – дома у меня не убрано, поэтому давайте во дворе, у подъезда встретимся, вы не против?

– Хорошо.

Полковник повесил трубку и подумал: «Ах, старички наши – пенсионеры, рожденные в Советском Союзе! Наивные создания! Вы до сих пор верите, что существуют бравые участковые Анискины, которые бескорыстно заботятся о том, чтобы никто не обижал старшее поколение и молодая поросль вдруг не пошла по кривой дорожке!»

На понедельник Петренко наметил другие дела, которые все откладывал, – исполнять их было не в интересах службы. Они, как и беседа с бабкой Дарины, скорее относились к личным.

Вернее, к тому, что он делал по просьбе семейки Даниловых.

С самого утра полковник спустился на один этаж в архив и востребовал документы, связанные с первым Посещением, случившимся в 1951 году.

Варя ему сказала, что металлическое включение в затылочной кости Арсенюшки показалось ей визуально похожим на чип, которым инопланетяне наградили советского подполковника Картыгина.

Тогда, в пятьдесят первом, подполковника доставили в Москву. Затем с ним тщательно поработали в центральном аппарате МГБ, но после того, как об инциденте доложили Берии, свидание с вождем все-таки состоялась.

О чем они в Кремле говорили, осталось в тайне. Никаких ни записей, ни свидетельств не сохранилось. В журнале посещений вождя о визите не упоминалось.

Вскоре по сфабрикованному обвинению в измене родине Картыгина вроде бы расстреляли – однако на самом деле перевели на спецобъект в Красково, где в течение семи лет, до самой смерти (от естественных причин), подполковника изучали врачи и ученые самых разных специальностей: биологи, психологи, психиатры, химики и прочая, прочая.

В 1952 году Картыгина прооперировали. Металлическое включение из его лобной кости достали. Стали изучать его отдельно, однако ничего толком о его составе и методах воздействия на сознание подполковника не выяснили.

До сих пор этот имплант хранился в архиве КОМКОНа, запечатанный, в колбе и в свинцовом ящике, непроницаемом для всех видов излучения.

Заключение по «объекту П-2» (как был зашифрован артефакт), отпечатанное на машинке, с основными фразами, вписанными от руки, также хранилось в архиве.

Петренко снова проглядел его – как десять лет назад, когда он готовился, в содружестве с Даниловым и Варей, к поединку с чужими в яранской тундре. И снова стало понятно, что ничего толком советские ученые, изучая артефакт, не определили. «Состоит из неизвестного сплава… такие-то процентные содержания таких-то металлов… Радиоактивный фон такой-то… Электромагнитное поле такое-то… движущихся частей не имеет…» И последнее: «Воздействие на организм (вписано от руки) п/п-ка Картыгина, по всей вероятности, осуществлялось за счет (от руки) химических соединений неизвестной этиологии, которые выделялись из объекта непосредственно в головной мозг пациента, меняя и преобразовывая его нейронные связи».

Бла-бла-бла, гора родила мышь. Впрочем, вряд ли можно бросить камень в советских ученых, изучавших «объект П-2».

Можно представить, что было бы, когда б электрическая лампочка попала в руки жителя каменного века – вряд ли даже самый высоколобый и проницательный жрец догадался бы о принципах ее работы.

Полковник поднялся к себе. Сверился с журналом и вызвал майора Захарьина, который дежурил по комиссии как раз в прошлый понедельник, когда похитили Сеню Данилова.

Тот пришел – большой, одышливый. Отношения с ним у Петренко не очень сложились. Полковник пару раз делал ему замечания по поводу внешнего вида – тот винился, каялся, обещал заняться «физо», сесть на диету, однако никак не менялся, вес тела не снижал.

Командир разрешил ему сесть – тот устроился осторожно, на краешке стула. Глядел в сторонку, на фальшокно, в котором на подсвеченной изнутри фотографии расстилался морской пейзаж.

– Товарищ майор, во время вашего боевого дежурства в понедельник, десятого июня, был похищен сын сотрудника действующего резерва комиссии Варвары Кононовой. Скажите, вызвало ли это какие-либо флуктуации в средствах массовой информации? В соцсетях? Какие-то посты, видеофайлы, связанные с данным преступлением, появлялись в открытом доступе?

– Никак нет, товарищ полковник. Сообщение о происшествии прошло по обычным каналам, попало в текущие сводки, но, насколько я помню, за период моего дежурства особого интереса не вызвало. Никакие зарегистрированные средства массовой информации о нем не написали.

– Вы лично пытались профилактически заблокировать распространение данной информации?

– Никак нет, но, осмелюсь напомнить, это и не входит в обязанности дежурного по части. Как я понимаю, фамилия Кононовой и членов ее семьи стоит в стоп-листе для центральных и региональных СМИ, и распространение несанкционированной информации о ней блокируется автоматически.

– Да-да, вы правы, майор… А мониторинг частных телефонных разговоров и мессенджеров в тот день? Может быть, там муссировалась эта тема?

– В ходе моего дежурства никак нет. А что происходило в дальнейшем, я не изучал, потому как в мои служебные обязанности это не входит, а команды на сей счет я не получал.

– Скажите, а по ходу дела наши сотрудники, например капитан Вежнев или старший лейтенант Андриянова, интересовались данным происшествием?

– Никак нет.

– Вы их видели в тот день?

– Припомнить не могу… Кажется, нет… Да вы же знаете, товарищ полковник, у нас тут если не совещание или оперативка, порой за целый день никого не встретишь. У каждого отдельный кабинет.

– Может, в коридоре? В лифте? Или, например, в столовой?

Столовой в комиссии служила комната на четыре стола и шестнадцать стульев, оборудованная парой холодильников и СВЧ, с электрочайником и кофемашиной. В шкафах хранились посуда, чайные и кофейные сервизы – а на бокалы и рюмки офицеры сами сбросились, чтобы не вызывать излишний кипеж в верхах по части поощрения пьянства.

Еду приносили с собой, вызывать доставку Петренко запретил приказом после парочки прецедентов.

Обедали-перекусывали в столовке обычно поодиночке, лишь в редчайших случаях собирались всем коллективом на сабантуйчики-междусобойчики, и то не чаще двух-трех раз в год.

На вопрос о столовке майор вспыхнул – возможно, решил, что начальник хочет его подловить.

– Я в течение боевого дежурства покидать пост права не имею, поэтому ни в какие столовые не отлучался.

– Может, в комнату оперативного дежурного Вежнев или Андриянова в тот день заглядывали?

– Совершенно точно, никак нет.

– Ладно, вы свободны, товарищ майор, – вздохнул Петренко и, пока тот шел к двери, выругался про себя. Не нравился ему жирдяй Захарьин, категорически не нравился, а почему – бог весть.

Он вызвал к себе Вежнева и Андриянову.

Когда те заявились, повторил все те же вопросы: замечали ли подчиненные излишнюю активность по поводу похищения Вариного сына – в СМИ, в соцсетях, в телефонных переговорах граждан?

И опять на все вопросы: «нет», «нет», «нет».

– А вы сами что думаете по поводу похищения? – вопросил полковник.

– А надо что-то думать? – вызывающе ответствовала Андриянова.

Петренко дерзости словно не заметил, продолжил кротко:

– Н-ну, Кононова – бывший сотрудник. И вроде бы ваша подруга, разве нет?

– Да, между собой мы обсуждали инцидент, – взял инициативу на себя Вежнев, – однако мне почему-то кажется, что к службе Кононовой он отношения не имеет. Возможно, м-м, какие-то ее прошлые дела, любовные? Или происшествие связано с деятельностью отца мальчика, Данилова? Он ведь зарегистрированный у нас реальный, действующий экстрасенс.

– Вы так же считаете? – Полковник резко повернулся к Андрияновой.

– Да примерно, – проговорила та.

– Примерно? А что еще?

– Возможно, это месть? Ведь майор Кононова до своей отставки многими горячими темами занималась. Я знакомилась с открытой частью ее досье. Она Козлова-старшего ликвидировала. В охоте на Елисея Кордубцева принимала непосредственное участие. Что, если ей таким образом привет из прошлого прилетел?

Петренко сделал пометку в блокноте – как будто сам не думал в том направлении.

– Хорошо, а сами вы чем в тот понедельник занимались? – невинно спросил он. – Может, заметили в режиме реального времени какие-то подозрительные вещи?

Вопрос ничем сотрудников не поразил.

Вежнев пожал плечами:

– Я сосредоточен на темах «шестнадцать» и «сорок пять», ничего по части похищения младшего Данилова не заметил.

– Я тоже, – добавила молодая женщина.

– А что насчет поиска чужих по наводке наших соседей из Ясенева?

– Мы пару версий отработали, – сказал за обоих Вежнев, а Андриянова покивала, – но пока никакого подтверждения тому, что инопланетный разум действует в нашей стране, не нашли. Вот я и думаю: может, дезинформация это – со стороны наших заокеанских партнеров?

– Знаете, капитан, как говорят: дезу подозревай, а что велит начальство, делай… Ладно, идите.

Совсем непохоже было, что его сотрудники хоть как-то причастны к похищению Данилова-младшего.

Вероятно, ошибся тот в своем видении – или кто-то со стороны заставил его намеренно ошибиться.

Полковник отпустил офицеров, а минут через пятнадцать встал из-за стола – пора было выдвигаться к гражданке Клавдии Петровне Свирелевой, бабуле практикующей ведьмы.

Почему-то в нем все больше крепло убеждение, что к странностям, творящимся в последнее время вокруг Данилова, Кононовой и их отпрыска, непосредственное отношение имеет именно Дарина.

Данилов и Варя

Пообедать Данилов с Варей договорились в «Мариусе», ресторане при гостинице «Гельвеция» на Марата, в которой он останавливался всегда, гастролируя в Питере.

Именно там они с Варей провели впечатляющую ночь, возвращаясь из Эстонии в сентябре позапрошлого года.

Именно тогда, по пути из Таллина в Нарву, она рассказала ему, как ее в ранней юности соблазнил Козлов и что она от него делала аборт.

И, возможно, именно в ту бурную ночь в «Гельвеции» (надо будет у Вари спросить) они зачали Сенечку.

Пока ехали вместе с Дариной в «Мерседесе», Данилов заказал столик на четверых во внутреннем дворике.

Подкатили в лимузине, водитель открыл перед ними дверцу.

Вошли, важные, заняли места.

Варя пришла через десять минут – в одиночестве, без подруги своей Веры и без Сенечки.

Данилов перехватил взгляд, который она бросила, когда он знакомил их с Дариной. В нем читалось сложное сочетание чувств – и ревность, и зависть, и восхищение, и злоба, и вызов: «Только посмей посягнуть на мое – я тебя уничтожу».

Данилов заказал себе кружку разливного эля и острые колбаски. Варя выбрала щучьи котлеты, Дарина – ладожского судака.

Народу оказалось немного – время буднее да межеумочное: пять часов, обед закончился, ужин не наступил. Но с каждым часом людей прибавлялось, и вскоре метрдотель стал отправлять вновь подходящих гостей с веранды внутрь заведения.

– Что наш Сеня? – спросил Данилов.

– Прекрасно себя чувствует с новоявленной бабушкой. Настоящим королем. Он ее оседлал, а она ему дозволяет творить все, что хочет.

Пара глотков пива оказались в самый раз, чтобы снять напряжение после трех путешествий в прошлое: в Эрмитаже, в фондохранилище музея и во время телефонного звонка в 1929 год.

А Дарине, казалось, все было нипочем – сказывалось, видимо, что она на пятнадцать лет его моложе.

Данилов стал рассказывать Варе о том, что они усмотрели сегодня в своих видениях, изучая артефакты казарлыцкой культуры, и услышали в телефонной беседе с прошлым.

Дарина в его повествование не встревала: не перебивала, не добавляла, не поправляла. Сидела смирненько, временами изучая, казалось, Варю, посверкивая черными своими глазами, цедила по глоточку белое вино.

А когда Алексей закончил, заявила:

– Лариса Дороган навеки затерялась где-то в горах Алтая. – В голосе ведьмы звучала непреклонная убежденность. – А с ней там осталось и волшебное.

Варя перевела взгляд с Ларисы на мужа и без тени сомнений резюмировала:

– Значит, надо ехать туда.

Данилов был удивлен предложением супруги, а ведьмочка кивнула:

– Да, мы поедем.

– Согласна! Мы все поедем, – добавила Кононова.

Экстрасенс округлил глаза.

Варвара Игоревна усмехнулась – молодая женщина явно была выпивши, иначе, наверное, не высказалась бы со всей определенностью:

– Поедем именно мы все вместе не только потому, что поодиночке, возможно, никто из вас не справится, а я не хочу вас вдвоем туда отпускать. Я все-таки всю свою жизнь положила на изучение сверхъестественного, и теперь, когда оно, как вы утверждаете, от нас близко, не хочу его упускать.

– А как же Сеня? – подивился Алексей.

– Ничего, дорогу в Питер он прекрасно перенес, и на Алтай перелет выдержит.

– Варечка, я отнюдь не против вашего общества, – разулыбалась Дарина, – только «за», вы поможете своему благоверному, поддержите его.

– Решено! – хлопнула ладонью по столу Варя. – Давай, Данилов, звони своему Сименсу, отменяй-переноси приемы-визиты.

– А я, – охотно подхватила ведьмочка, – займусь проработкой маршрута, билетами и прочим. Нам обязательно надо побывать на Казарлыцких курганах, а все остальное опционально, будем решать по ходу.

Петренко

По пути полковник позвонил по мобильному – чтобы гражданка Свирелева вышла и поджидала его у подъезда, раз она хочет встречаться вне дома.

Тот же самый дом серии КОПЭ, что и у ее дочери в Мневниках, только не с коричневой облицовкой, а с синей, – последний архитектурный привет социализма: Марьино, Братеево, Орехово такими застроены.

Полковник оставил машину на улице, на паркинге под опорами ЛЭП: не нужно, чтобы бабуля ее видела, номер пробивала и прочее. Как говорится, не надо выдавать лишнюю информацию. К тому же участковые по своему району обычно ходят пешком.

Дама оказалась не похожей внешне ни на дочь, Александру Павловну Капустину, урожденную Свирелеву, которую Петренко посетил вчера, ни на внучку Дарину, которую он на фото видел. Ни корпулентности Капустиной-старшей, ни красоты и милоты так называемой ведьмы. Сухая, желчная старуха – не молодящаяся, но и не махнувшая на себя рукой, что-то среднее: деловая и крепко себе на уме.

Полковник быстренько показал свое удостоверение-прикрытие – она впечатлилась.

– Может, в машину мою присядем? – неожиданно предложила пожилая дама.

– Давайте, – кивнул Петренко.

Оказалось, Клавдия Петровна управляется с «Ладой».

«Вот лихая старая перечница!» – подумалось полковнику.

Залезли внутрь.

Он быстренько изложил суть своего беспокойства (целиком выдуманного): дескать, Дарина Капустина, по оперативным данным, в последнее время стала встречаться с неким парнем (фамилию которого он отказался называть), находящимся в разработке по делу о распространении наркотиков в особо крупных размерах.

Дама пожевала губами.

– А что вы от меня хотите?

– Вы ведь воспитывали девочку? Она у вас проживала? В школу ходила, в колледж?

– Ну да.

– Сейчас вы с ней часто видитесь?

– Летом, видите, дача, она ко мне редко выбирается. Может, в месяц раз. Максимум в две недели. Работы много, говорит.

– Одна приезжает? С подружкой? Или с молодым человеком своим?

– Нет, всегда одна.

– А вы ее окружение знаете?

– Никого не видела в последнее время. Не допускает она меня.

– Да, это плохо. Но вы абстрактно можете на нее воздействовать, поговорить о вреде наркотиков, не в общих словах, а конкретно: какие сроки огроменные можно получить, если с запрещенными веществами свяжешься. И как они могут по организму шандарахнуть, особенно если она натура тонкая, как ведунья-экстрасенс на жизнь себе зарабатывает. – Петренко помаленьку входил в насквозь выдуманную им роль недалекого, но шибко заботливого участкового, пекущегося о своей пастве. – Вы ведь, насколько я понимаю, Дарину Капустину воспитывали? Не мать, не отец?

– Да, мне пришлось.

– А почему так получилось, кстати?

– Не было у нее отца, считай. А мать… Александра… Тяжело ей пришлось.

– А что такого тяжелого?

Дамочка минуту помедлила, подумала, поморщилась, а потом выпалила:

– Не любила она ее, – и губы поджала.

– Мать не любила Дарину?

Сощурилась, кивнула.

– А что так? – ласково поинтересовался Петренко.

– А кто ж это знает-то!

– А отец?

– Да какой там отец!

– Да, – кивнул полковник, – я слышал, муж ее рано из жизни ушел.

– При чем тут из жизни! – фыркнула женщина. – Он-то вообще ничего для Дарюшки не делал и не хотел! И был в праве своем, между прочим.

– Почему ж?

– Да потому что, – пенсионерка понизила голос и наклонилась к сидящему на пассажирском сиденье Петренко, – не его Дарюнька была, не его! Они и пересрались с Андреем из-за этого, и развелись потом. А кто в него камень-то кинет? Несчастный мужик, рогоносец!

– Кто ж у Дарины отец настоящий?

– А я знаю?!

– Что, даже вам, матери, дочка никогда не рассказывала?

– Нет, никогда.

– Кто он хоть? Какой?

– Я так подозреваю, что известный человек. Высокого ранга.

– А!

– Потому-то она, Александра моя, не работала никогда. И подарки он ей дарил дорогущие. Квартиры!

– Так Александра ваша, Свирелева-Капустина, с ним, настоящим отцом Дарины, жила вместе?

– Какой там жила! Александра, может, и хотела – да он, я думаю, не очень, вот и откупался от нее. Она говорила: беру на содержание дочери, да сколько она с этих даров на Дариночку-то отдавала! Крохи! Гроши! Все себе, все для себя! Чтоб физиономию себе новую скроить, отдохнуть на Мадагаскаре да на Мальдивах. А Дариночка на мне. На моих заработках невеликих да на пенсии!

Раздражение дочерью, долго копившееся Клавдией Петровной и теснившее ее, вырвалось наружу.

– И вы не знаете, – повторил полковник свой вопрос, – кто отец внучки вашей?

– Не знаю. Только вот думаю: нет его больше. Потому Сашка моя так и бесится!

Когда Петренко, распрощавшись со старухой, шел к своему авто, припаркованному на стоянке, одна версия пришла ему в голову.

Версия многое объясняла. Но она нуждалась в проверке. И если она вдруг справедлива, то означала, что Варя, Данилов, да и Сенюшка их находятся в опасности.

Варя и Данилов

На десерт Дарина заказала таратин – теплый яблочный пирог с мороженым. Варя глянула на нее с завистью: диета и общий курс на похудание никак не позволяли сладенького, да вечером.

– Нам пора выдвигаться, – молвила ведьмочка, – мы с племянницей Ларисы встречаемся.

В этот самый момент у Вари зазвонил телефон. Она глянула на определитель – Петренко. Испугалась: что-то не так с Сенечкой?

Бросила: «Извините», – и, встав из-за стола, вышла на шумную улицу Марата.

На углу с Невским, как всегда в это время, нервно сигналили: авто, не успевшие повернуть налево, в очередной раз перекрыли путь троллейбусам, идущим по направлению к Московскому.

– Привет, Варечка, – раздался в трубке родной голос Петренко. – Как вы там, в Питере? Как Сеня?

– Прекрасно. Ваша жена замечательно с ним ладит. Спасибо вам обоим.

– Речь сейчас не об этом. Ты Дарину, эту ведьму так называемую, видела?

– Как раз сейчас с ней вместе. Обедаем.

– Чудесно. На ловца и зверь бежит. Знаешь, что я попрошу тебя сделать? Возьми-ка негласно у нее следы биовещества, пригодные для анализа ДНК. Стакан ее или там волосы с расчески. Я именно тебя прошу, потому что ты, разумеется, ловчее обернешься, чем муженек твой.

– Есть. Поняла. Сделаем.

Она не стала выспрашивать, зачем да почему, – знала, что полковник все равно ничего не расскажет.

Данилов

Евгения Дмитриевна Дороган оказалась не лыком шита.

Старушка их домой не пригласила, назначила встречу в кофейне на углу Некрасова и улицы Восстания.

По пути Данилов постарался войти в роль журналиста – каковым он в своей жизни не проработал ни дня. Закончив журфак, пошел переводчиком в западную рекламную фирму – испанский знал в совершенстве. Потом ему был явлен его дар, и он стал зарабатывать благодаря ему.

Поэтому сейчас вспоминал, что ему там втолковывали на семинарах и как он сам ковырялся в многотиражках и районках на летних практиках. Дарине мимоходом бросил:

– Ты права, представлю тебя фотокором – поснимаешь на телефон бабульку.

– Почему ж на телефон? Я и фотик с собой на такой случай таскаю.

Ведьма достала из своего шопера и продемонстрировала ему «Кэнон» со съемным объективом.

– Ну ты запаслива! – восхитился он.

Почти бегом пронеслись по улице Восстания, но все равно опоздали на двенадцать минут – пожилая женщина ждала их за столиком, попивала капучино. Небогато одетая, но самодостаточная, она выглядела на все свои семьдесят семь лет.

Они познакомились.

– Алексей, вам взять чего-нибудь? – пропела Дарина, переходя на «вы» и тем демонстрируя даме значимость «спецкора Данилова».

– Если только воды, пожалуйста.

– А вам? – Она обратилась к женщине. – Редакция платит.

– Спасибо, у меня все есть, и мне ничего не надо, – с достоинством отвечала пенсионерка.

Пока ведьмочка отходила и покупала у стойки напитки, молодой человек принялся расспрашивать племянницу Ларисы Дороган. Начал, как учили, с простых вопросов:

– Скажите, а вы когда-нибудь видели своего деда, Петра Ефремовича? Который под чужим именем появился в вашей семье в пятидесятых?

– Нет, – вовлекаясь в разговор, ответила Евгения Дмитриевна. – Не помню его совершенно. Хоть мне тогда уже лет восемь было, но в памяти ничего не сохранилось – только семейные легенды. А потом ведь дед Петр Ефремыч тогда всего раз к нам приезжал, и бабушка моя, Ксения Илларионовна, жена его законная, не очень-то радушно мужа приняла. Не с распростертыми объятиями. С лестницы, конечно, не спустила, но потом всегда, когда речь о нем заходила, губки поджимала и говорила: «Этот подлец». Я ее понимаю: прикинулся мертвым, исчез на двадцать лет, женился на другой женщине… А потом буквально вскоре после дедовского визита, через год или два, написала из Куйбышева его вторая, незаконная жена: дескать, Петр Ефремович скончался.

– А бабушка ваша, Ксения Илларионовна, долго потом прожила?

– В восьмидесятом ее похоронили.

Пришла от стойки Дарина с водой и чаем, подала напиток Данилову, налила ему из бутылки в стакан – тот поблагодарил сухим кивком. Села сбоку, стала отстраненно слушать.

– Значит, – продолжал расспросы «журналист», – историю про исчезновение вашего деда вы знаете как семейное предание?

– Да, мне отец, Дмитрий Петрович, обычно рассказывал. Ну и до перестройки эти разговоры в семье особенно не поощрялись, уж потом стало как за доблесть считаться: дед, мол, от репрессий сбежал, не дал себя перемолоть в сталинской мясорубке. Из «Огонька» корреспондент приходил, маму выспрашивал, отца – да и меня, а что я ему сказать могла?

– А ведь у вас в семье, – осторожно сформулировал главный для себя вопрос Данилов, – был еще один человек, исчезнувший бесследно? И даже раньше, чем дед? Ваша родная тетушка, Лариса Петровна? Она ведь пропала в тысяча девятьсот двадцать девятом, если я не ошибаюсь? Где-то в экспедиции, на Алтае? В возрасте девятнадцати лет?

– Да, ее так и не нашли, – сухо отвечала дама. – И вот о ней семья никаких известий точно не имела.

– Но ведь были, я знаю, странности? Какой-то звонок в вашу квартиру?

– А вы откуда знаете?! – вытаращилась старушка.

– Н-ну, слухами земля полнится, – осторожно начал псевдокорреспондент.

– Мы ведь об этом никому, кажется, не рассказывали… – словно про себя пробормотала пожилая женщина. – Тогда вообще все решили, что Калерии Вадимовне, прабабке моей, это померещилось. Или придумала она, нафантазировала…

– А она вообще была склонна к деменции?

– Я ведь ее помню… – раздумчиво произнесла женщина. – Мне лет семь было, когда она умерла, помню похороны ее… Но нет, никто никогда ни о каком старческом слабоумии в ее случае не говорил. А потом, ей в двадцать девятом году, когда этот звонок раздался, лет шестьдесят, от силы шестьдесят пять было… Какая там деменция… Она потом еще четверть века прожила, всю войну перенесла, эвакуацию, в Ленинград вместе с мамой моей из Ташкента вернулась, заново тут быт налаживала…

– Расскажите, что все-таки было? Какой звонок? Что в семье об этом говорили?

Данилов затаил дух. Ведь речь зашла о том телефонном разговоре, который они только что, сегодня, совершили с Дариной – позвонили в прошлое.

– Это случилось где-то летом или в начале осени двадцать девятого года, Калерия Вадимовна тогда одна дома сидела с маленьким моим отцом, Митей, ему годика четыре было. Петр Ефремович на работе – это ведь задолго до его побега было. Бабушка моя, то есть жена его Ксения Илларионовна, тоже на службе была. И вдруг в квартиру звонок по городскому телефону. Какая-то женщина вроде бы представилась, что она из алтайской экспедиции. Калерия Вадимовна спрашивает: так вы, значит, вернулись? А Лариса? Та начала – как вы, молодые, сейчас говорите – пургу нести. Мол, нет, экспедиция до сих пор находится там, на Алтае, просто она одна приехала, потому что, дескать, заболела. И находится сейчас на излечении, как она говорила, на Пряжке – то есть в психиатрической клинике. Потом стала расспрашивать – это прабабушка точно запомнила, – а какое сегодня число? А какой год?

– В самом деле, – убежденно проговорил Данилов, – значит, психически больная звонила. – Он бросил взгляд на ведьмочку: та едва заметно усмехнулась и быстро спрятала улыбку.

– А потом? – продолжил он расспрашивать. – Какие-то вести о Ларисе появились?

– Нет, не было ничего. Так она тогда в горах Алтая и пропала. Следователь из милиции, как бабушка рассказывала, приходил. Расспрашивал. А потом, как говорят, ее признали умершей.

– Ничего у вас в семье от Ларисы не осталось? Память какая-то? Вещи? Или, может, она с Алтая что-то присылала?

Данилов напрягся. Вероятность, конечно, была страшно мала, но вдруг сейчас старая дама скажет: «Да, мол, прислала тогда Ларочка посылочку из Горного Алтая, а там…» А там – вдруг то самое волшебное?

Евгения Дмитриевна ответила:

– Было от нее одно письмо. Довольно странное и, как говорили в семье, для Ларисы нехарактерное. Прежде всего потому, что она обычно маме своей писала, Ксении Илларионовне, изредка – бабушке, Калерии Вадимовне. И никогда отцу, Петру Ефремовичу. Он очень занятой был, ему она только кланялась, приветы передавала. А тут прямо ему адресованное. Начинается «Дорогой папа!».

– Что же там дальше? – в нетерпении вскричал Данилов.

– А вы сами посмотрите, – молвила старая дама с затаенным оттенком торжества и вытащила из сумки запаянный с обеих сторон в полиэтилен тетрадный листок.

Написано было чернильным карандашом, он кое-где выцвел – зато ясный, твердый почерк человека, учившегося письму в прежние времена, позволял разобрать почти все слова послания.

Данилов выхватил лист и стал с нетерпением читать вполголоса вслух – так, чтобы Дарина тоже слышала:

Начиналось послание с даты – 10/VIII – 29 г. и места – Казарлыцкое урочище.

Далее шел текст:

Дорогой папочка! Пишет тебе твоя любящая дочка Лариса. Прежде всего спешу тебе сообщить, что у меня все хорошо, я жива-здорова. Я сильно загорела под горным алтайским солнцем (но не обгорела, как ты боялся). Мы раскапываем один из курганов и нашли под землей много интересного. Что конкретно, я сейчас сказать не могу, но наш руководитель М. П. Земсков уверяет нас, что вещи эти будут со временем выставлены в музее и, возможно, даже в Эрмитаже. Пишу тебе также потому, что хочу сказать, что я о тебе почему-то очень беспокоюсь. Именно о тебе, потому что ты занимаешь видный пост в нашей советской стране. Ты всегда говорил и говоришь, что органы в СССР иногда применяют репрессивные меры по отношению к жуликам, растратчикам, бандитам, заговорщикам и контрреволюционерам, и это правильно. Но бывает ведь, наверное, что они все-таки ошибаются и арестовывают ни в чем не повинных людей? Потом выпускают, но сначала все-таки арестовывают? Знаешь, папочка, тут, говорят, очень сильное в смысле энерговолнового воздействия место, поэтому иногда людям даже снятся вещие сны. И мне был такой сон нехороший про тебя. Правда, он про далекое будущее, но я почему-то знаю точно дату: 1938 год. И как будто бы тебя, папулечка, арестовывают, сажают в машину и хотят подвергнуть репрессивному воздействию. Конечно, эта дата страшно далеко – но все-таки я волнуюсь. И, пожалуйста, хочу попросить тебя держаться подальше от твоего товарища по работе по имени Владимир Песочников. Мне явилось в моем видении, что он предаст тебя. Я, конечно, понимаю, что сны – это ерунда, идеализм и мистика и верить им ни в коем случае нельзя, но все равно мне за тебя боязно и опасливо. Как ты там, мой родной? Здоров ли? Все ли с тобой хорошо? Напиши мне, если у тебя будет время. Почту нам доставляют примерно раз в три дня, и твое письмо, наверное, меня еще застанет. Очень скучаю по тебе, как и по всем членам нашей семьи: маме, бабушке Калерии Вадимовне и маленькому Митяю. Любящая тебя дочка Лариса.

Дочитав, Данилов положил письмо на стол и вопросил:

– Можно я его сфотографирую?

– Если вам надо для статьи, пожалуйста.

Он достал телефон и быстренько щелкнул текст.

– А можно моя коллега Дарина поснимает вас?

– Ой, нет-нет, я сегодня не выспалась, на голове черт-те что. Давайте договоримся так: если вам будет очень надо, заснимете меня в другой раз.

«Журналист» не стал настаивать. Снова взялся выспрашивать:

– И все-таки больше никаких известий не поступило от Ларисы?

– Нет, нет, не было ничего.

– А это письмо? Оно у вас в архиве единственное осталось от исчезнувшей тетушки? А остальные послания?

– Больше ничего от нее не сохранилось.

– Никаких вещей? Безделушек? Ничего?

– Совершенно ничего.

– А письмо? Оно ведь отцу, Петру Ефремовичу, адресовано? Как оно в итоге у вас оказалось?

– Как мне мама потом рассказывала, когда отец исчез, она стала его бумаги просматривать. Вдруг какой-то намек найдется или след. Или компромат, который надо срочно уничтожить: не дай бог, с обыском придут. Вот она это письмо и нашла. И припрятала. Никому не показывала – до самого пятьдесят шестого года.

– А с обыском-то приходили?

– Нет! Мама говорила, что искали дедушку чисто формально.

– Может, тетушка ваша, Лариса Дороган – так же, как он? Тогда, в двадцать девятом году, тоже сбежала?

– Я себе тот же самый вопрос задавала. Но от чего ей-то надо было бежать? Двадцать девятый год совсем не тридцать шестой, и ничто ей тогда не угрожало.

– Может, мы не знаем всего?

– Может быть, может быть… Так я не понимаю: вы о ком собираетесь статью писать? О деде моем? Или о Ларисе?

– О деде? Нет. О нем много написано. Скорее, о Ларисе.

– Только не надо вот этого: «Зловещая тайна Казарлыцкого кургана! Куда сто лет назад пропала молодая женщина-археолог?»

– Нет, такого не будет. Это я вам обещаю, – с чистой совестью проговорил Данилов. – А скажите, у вас, случайно, Ларисиных фото не сохранилось?

– Всего одно-единственное. В составе семьи.

И она протянула «корреспонденту» современную отпечатанную фотокопию старой студийной карточки. На белом поле внизу значилась карандашная пометка: 1928 г. На фото запечатлена была семья: волевой мужчина лет сорока в гимнастерке, с залысинами, очень симпатичная дама лет тридцати пяти в белой блузке и двое детей: девушка лет восемнадцати и малыш двух-трех годиков в матроске.

– Вот они, вся семья Дороган. Прабабушка моя Калерия Вадимовна, видимо, сниматься не пожелала, дама она, как рассказывают, была характерная. А все остальные, значит, тут в сборе: дедушка мой беглый Петр Ефремович, бабушка Ксения Илларионовна и дети – Митяша, мой будущий папа, и Лариса.

– Мы переснимем?

– Не надо, можете забрать себе. Я для вас специально эту копию сделала. Это единственная оставшаяся фотография Ларисы, больше я нигде ее изображения найти не смогла.

Интервью закончилось, дама с достоинством пожала обоим «корреспондентам» руки.

Данилов распростился с Дариной: она осталась в заведении ждать (разумеется!) бизнес-такси, которое отвезет ее в Пулково.

– Надеюсь, на рейс в двадцать два тридцать успею.

А Данилов побежал на Лиговку: захватить в петренковской квартире Варю с малышом, распрощаться с Ольгой Николаевной и поспешить на «Красную стрелу» в Москву.

Глава 9

Летний дуб

Варя и Данилов

Сборы были недолги.

Почему-то казалось – причем всем троим, Варе, Данилову и Дарине! – что лететь на Алтай надо срочно, сверхсрочно, молнией!

Казалось бы: если и оставалось там волшебное в любом виде, – ждало оно их почти сто лет и еще подождет.

Но нет: даже Варя говорила, что ехать следует прямо сейчас – или никогда.

Возможно, ведьма на нее морок наслала? Как и на Данилова? Хотя он на себе никакого воздействия со стороны не чувствовал.

Когда они возвращались из Северной Пальмиры в Москву, опять на «Красной стреле», в темноте ночного купе Варя ему прошептала: «Ты, пожалуйста, не гордись, что я тебя ревную к этой девице и потому одного с ней не отпускаю. Ни в Питер, ни теперь на Алтай. Дело не только в этом (хотя и в этом тоже). Я чувствую, что буду там очень нужна тебе – не знаю пока, зачем и почему».

А он спросил Варю про другое:

– Скажи, а мы Сеню с тобой завели в гостинице «Гельвеция»? Когда возвращались из Эстонии? Помнишь, я тогда Петренко в Кузнечном переулке наутро встретил? А он потом на Лиговке рассказал про Козлова, что тот натворил и сможет еще натворить?

– Мне кажется, да, – проговорила она, прижимаясь к нему. – Сенечка начался тогда.

– Но тогда не сходится. Ведь ты сказала, помню, под Новый год: беременность шесть недель. А возвращались мы из Таллина десятого сентября. Не сходится.

– Ну, что-то мне врачи приуменьшили, что-то я приврала. Главное, Сенечка точно родился через сорок недель, начиная с той даты.

Возвращение в ночном поезде в Москву, когда они лежали, обнявшись, на одной полке, – а Сенька мирно дрых на соседней за защитным бортиком, – почему-то очень запомнилось Данилову.

Как и вечер в Питере, когда они успели немного погулять, взявшись за руки, только вдвоем.

Давно подобного не было – после рождения Сеньки ни разу.

Они под неугасимым солнцем белой ночи дошли тогда до Фонтанки.

Потом заглянули в магазин на Владимирском, купили Ольге Николаевне Петренко в подарок расписное блюдо от Императорского фарфорового завода для украшения кухни.

Однодневная, как в студенчестве, поездка в Северную столицу запомнилась, словно долгое и насыщенное путешествие.

А Варя вдобавок задание Петренко успела выполнить. Когда Данилов с ведьмочкой отправились на встречу с Евгенией Дмитриевной Дороган, она незаметно приныкала ее чашку, аккуратно положила в полиэтиленовый пакет и сунула в сумку.

Когда вернулась в столицу, несколько дней не могла трофей полковнику отдать. Наконец он сам заскочил однажды вечером, перехватил искомое. Для чего, почему, – пояснять опять-таки не стал, а Кононова не спрашивала; знала, что все равно не скажет.

Они с Даниловым вовсю готовились к поездке. Почему-то снова захотелось унестись куда-то. Оба однажды признались самим себе и друг другу, что утомились: обрыдло размеренное существование, дом-работа-ребенок. Наверно, именно потому они бросились в грядущую экспедицию, будто в омут, – не в поисках приключений и не из-за нетерпячки со стороны Дарины.

А ведьма подзуживала. Не успели они уехать из города на Неве, как она написала перед своим рейсом из Пулково: «Проработала маршрут на Алтай. Завтра пришлю вам на утверждение и, когда дадите добро, буду бронировать отели и билеты брать».

Сименс (антрепренер и менеджер Данилова) сразу взвился, услышав, что он собирается уехать. «Как?! Отменять назначенные визиты?! У нас каждый день расписан на три недели вперед! Ты что, не понимаешь, как это для бизнеса плохо?! Давай перенесем твою поездку на осень и хорошенько подготовимся. Там, на Алтае, и люди богатые есть, и санаториев полно. Устроим полноценные гастроли – никогда в тех краях не были, народ к тебе валом пойдет со своими проблемами! А сейчас вдруг срываться – это ж непрофессионально!»

Данилов и сам понимал, что бизнесу отъезд явно повредит, и перед людьми было совестно – теми, кто на визит к нему уповал и кому теперь придется отказывать. Уговаривал Сименса: «Пойми, форс-мажор, срочно надо ехать», – хотя, по правде говоря, никакого форс-мажора не наблюдалось, лишь вспыхнувшее горячее желание.

В итоге уговорились, что хотя бы ближайшую неделю он отработает. Уедет в понедельник, свой выходной, а к следующему воскресенью вернется. Тех клиентов, что записаны на дни, пока его не будет, они с Сименсом постараются разбросать на раннее утро или поздний вечер наступающей недели или на то время, когда Данилов появится. Придется по два дополнительных пациента ежедневно принимать. Тяжеленько, конечно, будет – но ведь он сам хотел!

Разница во времени с Алтаем съедала по дороге туда целый день. (Лететь в ночь с ребенком Варя категорически отказалась). Для нее с Сенькой купили билеты бизнес-класса. Дарина, естественно, тоже заявила, что путешествует только по высшему разряду.

Данилов стоически сказал, что ему лететь бизнесом совесть не позволяет: «Это барство дикое, в три раза переплачивать! Четыре часа всего в самолете, прекрасно проведу время в экономе!»

Кононова пыталась его уговаривать: дескать, он хорошо зарабатывает, может себе позволить подобную блажь, – но переубедить не смогла.

Вылетели в понедельник рейсом в полдесятого утра. Для Сеньки это был первый в жизни полет, и Варя волновалась: как перенесет? Как у него ушки на смену давления будут реагировать? Не станет ли орать как резаный на весь самолет – в бизнес-классе непростые люди летают, могут за подобное и ножиком в бок пырнуть (в бизнесе, как известно, столовые приборы не из пластика, а натурально металлические). Но нет. Малыш лишь покряхтел недолго на взлете, чуть всплакнул, но потом задрых без задних ног (вставать пришлось в половине шестого).

Данилов тоже неплохо себя чувствовал, хоть и в экономе. Когда круглые сутки напролет то работаешь, то с ребеночком занимаешься, то странные посторонние проблемы решаешь, посидеть спокойно, полистать глянцевый журнальчик и то счастье. А Варя и вовсе наслаждалась в просторном кресле, вкусно и не спеша ела, попивала винцо, которое постоянно подливала в бокал стюардесса.

Сидящая через проход молодая ведьма делала вид, что пресыщена полетной роскошью, от вина и горячего отказалась и дремала, откинувшись в кресле с неприступным видом.

День из-за смены часовых поясов закончился быстро, и в Горно-Алтайске они садились, когда время клонилось к вечеру.

Аэропорт оказался маленький. Всего одна-единственная транспортерная лента для багажа. Вот тут-то, в тесноте и духоте зала, куда приезжали чемоданы, Арсений проявил себя во всю ширь: раскапризничался, разорался, перед пассажирами стало совестно. Варя быстренько унесла его.

В зоне прилета нашлась милая кафешка с видом на взлетную полосу. Кроме самолета, на котором они прибыли, на бетонке стоял лишь один.

Данилов с ведьмой долго ждали багаж, в котором львиную долю занимало детское питание (и коляска для Сени).

Когда, прихватив с собой Варю и ребеночка, вышли наконец из аэровокзала, их встретил немолодой мужик с чуть раскосыми глазами, с обветренным лицом. Он передал Дарине ключи от авто. Именно она взяла на себя организацию поездки, билеты покупала, гостиницы заказывала – Данилов, с головой ушедший в работу, в это даже не вникал.

Она и о машине договорилась. Заранее сказала компаньонам: «Нам потребуется джип, не паркетник какой-нибудь, а настоящий, полноприводный».

– А на конях скакать не придется? – усмешливо спросил ее Алексей, памятуя о том, как сложно добиралась до места первая Казарлыцкая экспедиция.

– Надеюсь, нет. И на плотах тоже не поплывем. Мы с другой стороны к курганам подъедем, не от Терлецкого озера и перевала Кату-Ярык, а снизу, с Чуйского тракта. С двадцать девятого года его все-таки привели в порядок.

Праворульный японский джип оказался совсем не новым, но брутальным, четыре на четыре, с высоким клиренсом, шноркелем[19]. Данилов восхитился: «Ух, боевая машина!»

Он сел за руль, Варя с Сенечкой уместились сзади, ведьма – на пассажирском сиденье. Она же поставила точку на навигаторе:

– Ехать нам недолго, сегодня переночуем в комфорте. Назавтра предстоит длинный перегон.

Арсений, пропустивший дневной сон, сразу вырубился у мамы на ручках: разница во времени минус четыре, по-местному было восемь вечера, по московскому – четыре часа дня. Варя тоже начала поклевывать носом.

Данилов рванул.

Сам город Горно-Алтайск остался в стороне. Мелькнули только окраинные частные дома за высокими заборами, пара панельных хрущевок, вывеска «Вкуснямба» и залихватский слоган: «Кто охочий до еды – пусть пожалует сюды!»

Дарина мимоходом просвещала Данилова, вполголоса зачитывая из путеводителя: «Горно-Алтайск – единственный город в республике, остальные населенные пункты – поселки или деревни… Людей в Горном Алтае проживает мало, всего двести двадцать тысяч человек, а в единственном городе – меньше семидесяти тысяч… Плотность населения – два (с небольшим) человека на один квадратный километр… Промышленности практически нет. Местное население занимается скотоводством, охотой, рыболовством, собирательством… В последнее время бурными темпами развивается туризм…»

– Это я и сам вижу, – тихонько пробурчал Данилов. По дороге впереди, сзади и навстречу тащились авто с новосибирскими, омскими, кузбасскими номерами – не говоря о соседнем регионе, который тоже именовался Алтаем, но другим: Алтайским краем.

Встречались московские номера и даже питерские.

Дорога вилась по берегу реки, которая временами взблескивала за деревьями удивительно изумрудной водой. «Это Катунь», – просветила Дарина.

Ведьмочка вела себя удивительно смирно, словно подчиненная, ни о чем не спорила, на рожон не лезла. Смиренно смотрела на Данилова и Варю как бы снизу вверх.

Солнце меж тем склонялось за высоченную, почти отвесную гору справа, всю поросшую лиственным лесом. Впереди вверху ярко-синим светилось небо, и от этого сочетания природного золотого, темно-зеленого, изумрудного и аквамаринового захватывало дух.

Дорога оказалась на удивление хорошей: свежей, ровной, без ям. Они миновали популярный еще с советских времен горнолыжный курорт Манжерок. Здесь шла стройка. Вокруг там и сям на горах возвышались строительные краны. Дорогу ремонтировали, и пришлось затормозиться в пробке. Дарина напела вполголоса приятным контральто:

– «Расскажи ты мне, дружок, что такое Манжерок? Может, это городок, может, это островок?.. Дружба – это Манжерок! Верность – это Манжерок! Это место нашей встречи – Манжерок[20]…»

– Боже мой, что это? – вопросила проснувшаяся Варя.

– Старинная советская песня. В шестидесятые годы ее Эдита Пьеха пела. И Муслим Магомаев.

Вскоре добрались до места назначения.

Спа-отель «Сосновый бор» и впрямь раскинулся посреди тщательно вылизанной и прибранной сосновой рощи.

Они остановились на гравийной парковке. Варя стала чуть покачивать на руках сыночка, чтоб не просыпался, а Данилов отправился в отдельно стоящий домик рецепции за ключами.

Перегрузили багаж и детскую коляску в специальную тележку с вездеходными колесами, и Алексей покатил ее – заселяться.

Домики стояли строем, по линеечке, но в почтительном отдалении друг от друга. Были они все как один зеркальными с ног до головы. В стенах отражались сосны вокруг, трава и небо, близлежащие горы.

Один из домиков заняла Дарина. Семье Даниловых достался иного фасона – без зеркал, зато больше размером, с дополнительным диваном и панорамным окном, глядящим прямо на гору на противоположном берегу Катуни.

Едва пришли, Арсений проснулся в великолепном настроении и немедленно принялся изучать убранство номера. Особо его впечатлило панорамное окно до пола, которое он стал проверять на прочность, барабаня ладошками.

Вскоре стемнело, и среди травы меж домиков зажглись шаровидные светильники.

Путешественники отправились ужинать. Арсения восхитил прыгающий среди травы кролик – пришлось задержаться, пока малыш не насладится представителем живой природы.

Цены в ресторане оказались совершенно московскими – или, скорее, центрально-московскими: Патриаршие отдыхали. Зато подавали местные специалитеты: индигирку и сугудай из сырой рыбы, строганину из марала.

Долго, едва ли не час ждали заказанную бутылку розового вина.

На сладкое ели чок-чок – местный десерт из молотого ячменя с медом.

Девушки были милы друг с дружкой.

Арсений разгулялся и никак не хотел возвращаться домой, то есть в номер.

Ресторан оказался полон, за соседними столиками кутили богатеи: цены в отеле оказались забубенные – два номера за одну ночь обошлись компании едва ли не в сорок тысяч.

Дарина вела себя кротко. Варя тоже не проявляла ни малейшей ревности или соперничества по отношению к молодой товарке.

После ужина они разошлись по домикам, договорившись назавтра стартовать в девять – дорога предстояла дальняя.

Сеня, внутренние часы которого сообщали ему, что сейчас не двенадцать ночи, как за окном, а восемь вечера, укладываться никак не хотел. Прыгал по кровати, просился к полюбившемуся окну, за которым вдруг стало совершенно темно. Чтобы не отвлекать и не возбуждать сына своей персоной, Данилов вышел пройтись.

Прохладный чистейший горный воздух будоражил кровь, вливаясь в легкие. В вышине сияли мириады колких хрустальных звезд. Кругом расстилалась прирученная, дрессированная природа: подстриженная трава, блистающая в лучах светильников, ухоженные, посыпанные гравием дорожки. Вокруг там и сям возвышались зеркальные домики, но из-за отражений они тоже казались частью пейзажа.

Данилов спустился на берег Катуни. Широкая и сильная, она поплескивала в стремнинах и на водоворотах. Противоположный берег, круто уходивший вверх на сотни метров, весь порос лесом. К древней отмели тоже добрались человечьи фонари. Алексей потрогал воду – ледяная!

Погуляв полчаса, он решил возвращаться. Когда проходил мимо одного из зеркальных домов, его негромко окликнул женский голос. Он обернулся. С веранды ему махнула рукой Дарина. Она была одета в белоснежный гостиничный халат.

– Что? – спросил он, полуобернувшись.

– Хочу тебе кое-что сказать, – молвила она низким голосом.

– Говори.

– Не хочу орать. Иди сюда. Да не волнуйся, – она рассмеялась, – я не в опочивальню тебя зову, а на веранду. На твою честь посягать не собираюсь.

Они присели на плетеные стулья. Высокий стеклянный бордюр скрыл их, словно призраков, из вида.

– Я чай сонный заварила. Завтра вставать, а у меня сна ни в одном глазу. По-московски всего девять вечера. Будешь, Леша, чаек? Целебный. Мои собственные травки, лучше любых алтайских.

– Налей.

Дарина, возможно, включила свою ведьминскую силу. А может, действовали юность и красота? Во всяком случае, он сидел напротив, и уходить не хотелось. Прихлебнул ароматный чаек.

– Что ты такого хотела мне сказать? – спросил Алексей. Голос его против воли дрогнул.

– Я вот думаю… – задумчиво протянула она. – Тебе не кажется, что мы прекрасная пара?

Он дернулся, и тогда она со смехом поправилась:

– Нет-нет, я не имею в виду матримониальные аспекты. Живи со своею Варварой. Я в смысле бизнеса. Представляешь, какие дела мы сможем вершить вдвоем, когда объединимся? А если вдобавок волшебное найдем?

Она, как бы нечаянно, закинула ногу на ногу. Полы халата распахнулись, и длинные ножки обнажились до самого бедра.

«Кажется, меня соблазняют», – усмешливо подумал Данилов, а вслух сказал:

– Давай поговорим об этом позже. Когда в Москву вернемся.

Не только ножки пошли в ход – девушка подалась вперед, и в прорези халата стало видно роскошное упругое декольте.

Тело сидящей напротив девушки манило, будоражило. А может, то действовал колдовской чай?

– Ты же хочешь меня? – проговорила Дарина очень-очень тихим низким голосом. – Возьми. Я не буду против.

– Нет-нет! – почти выкрикнул Данилов и резко встал. Кресло едва не упало. Голова туманилась, горло перехватило.

– Все будет хорошо. Никто ничего не узнает.

Ведьма зазывно сверкала в полутьме огромными черными глазами.

Он резко развернулся и пошел прочь.

В своем домике Варя и Арсений мирно спали рядышком, вдвоем в огромной кровати.

Данилову жена постелила на диване у панорамного окна.

Глухие черные шторы она не закрыла – наверное, с умыслом, чтобы назавтра, как взойдет солнце, наслаждаться видом горы, покрытой лесом и нависающей над Катунью.

Чтобы выгнать из чресел вожделение, которое, помимо воли, все-таки накрыло его, Данилов отправился в душ и стоял под ним, чистил зубы, попеременно пуская то обжигающе горячий поток, то суперледяной.

Наконец успокоился, отправился на свой диванчик, лег.

И почти мгновенно уснул – может, сказалась усталость от дороги, а может, и впрямь колдовской чай ведьмы не только приворотное зелье содержал, но и сонные травки.

Проснулся Данилов посреди ночи. Он чувствовал себя совершенно выспавшимся – хотя прошло, наверное, совсем немного времени. За окном было темным-темно.

Он почувствовал, как кто-то скользнул в его ложе. «Варя решила мне сделать сюрприз». Женщина обняла его сзади, крепко прижалась грудью, обхватила руками. И это была НЕ Варвара.

Он дернулся и попытался освободиться.

– Не бойся, дурачок, – прошептала ему в ухо ведьма – да-да, это была она! – Варька твоя спит, Сеня тоже. И я гарантирую, они не проснутся. Будут крепко почивать до самого утра.

И хотя его тело немедленно откликнулось и возжелало ее, он с силой отцепил от своей груди ее руки и резко отодвинулся.

– Глупый, глупый, – прошептала она. – Я же хочу тебя, и ты меня хочешь!

– Нет, нет! Перестань! Это все неправильно.

– Один раз. Только один. Я обещаю. И дальше между нами не будет ничего. Я не стану тебя преследовать. Когда мы вернемся в Москву, если ты не захочешь, больше никогда не увидимся. Клянусь тебе.

Алексей отодвинулся и вскочил с дивана, прикрываясь одеялом. Дарина встала на колени и, совершенно нагая, двинулась к нему, опираясь на голени.

– Не понимаю: зачем тебе это нужно?! – Несмотря на то что он говорил вполголоса, ни Варя, ни Сеня действительно не проснулись. Лежали оба как убитые, не шевелясь.

– Лешенька, как ты не понимаешь, – горячо шептала она. – Я ведь ведьма, а ты ведьмак. И сильный в нашем деле, я таких еще не встречала. Ты представляешь, каким будет наш ребенок? Давай же. У меня как раз опасные дни. Сделай мне ребеночка. И клянусь! Больше никогда, ничего! Никаких алиментов и требований. Ты меня, если сам не захочешь, больше никогда не увидишь. И не услышишь ничего ни обо мне, ни о ребенке. Это никакая не измена. И не любовь, если честно. Ты мне просто дашь частичку себя. И все. Если так боишься изменить своей Варьке, давай без проникновения. Я все сделаю рукой. Или ты сам.

– Нет! Перестань. Хватит. Убирайся.

Он отошел в угол.

У французского окна валялся белоснежный халат. Данилов поднял его, швырнул ей.

– Уходи!

Она страшно сморщилась. Прошипела:

– Дурак! Подкаблучник.

– Хватит. Уматывай.

Она накинула халат. Минуту постояла, не запахиваясь.

– Ну? Последний шанс. Тебе ведь хочется, я вижу.

Он молча раскрыл перед ней французское окно. Повеяло ночной прохладой.

Она запахнулась, завязала пояс. Язвительно ухмыльнулась и вышла вон.

На прощание полуобернулась:

– Ну и оставайся со своей мамочкой, сосунок! Подумаешь, драгоценность какая! Найду кого получше. А ты не раз пожалеешь, что отказался. Даже не представляешь, мальчик, на какие сияющие высоты я смогла бы тебя поднять этой ночью, какие вершины показать!

Когда она ушла, Данилов бросился к кровати «кинг-сайз», на которой спали Варя и Сенька. На первый взгляд с ними все было нормально. Варвара дышала глубоко и ровно и чуть улыбалась во сне. Арсений лежал на спине, раскинувшись, как маленький богатырь. Он смешно сжимал кулачки и временами хмурился.

Как ни странно, после всех перипетий Алексей лег и спокойно уснул.

Сенька, довольный и бодрый, проснулся в семь. За французским окном вовсю сияло утро, птицы оголтело орали и носились друг за дружкой. За вершины противоположного берега Катуни зацепились облачка.

– Как ты спала? – спросил Данилов у Вари. – Выспалась?

– Выспалась прекрасно. Даже ничего не снилось.

Завтрак в тесном ресторане оказался обильным и вкусным.

Уходя, столкнулись с Дариной – она, как всегда (днем), была спокойна, радушна, весела.

В девять встретились у машины. Дорога предстояла дальняя.

Сеня, спутавший часовые пояса, капризничал. Впрочем, когда уселись в джип, он быстро уснул.

Данилов сел за руль и погнал, сколько позволяла дорожная обстановка. Теперь он досадовал, что согласился на эту экспедицию, сердился на себя и тем более на Дарину. Ему мечталось поскорее все закончить, расстаться с ней и больше никогда, ни за что не видеться.

«Будь она неладна и трижды проклята! Воистину – ведьма. Сатанинское отродье».

Под колесами расстилался Чуйский тракт – по признанию многих, одна из красивейших автотрасс мира. Справа и слева от дороги резко поднимались покрытые лесом горы. Почти все время чуть поодаль вилась странно изумрудная, стремительная Катунь. На порожистых местах в ней то здесь, то там стояли рыбаки в высоких сапогах: ловили хариуса.

Сотовая связь исчезла и появлялась лишь время от времени.

Потом горы расступились, отодвинулись от трассы, и в долине расстелились ярко-зеленые луга. На них паслись тучные, ухоженные пятнистые коровы. Иногда их сменяли плотные отары овец.

Когда горы снова придвигались к дороге, видно было, как по скалам деятельно прыгают горные козы. Давненько Данилов не видел за окнами столько сельскохозяйственных животных.

Дорожное покрытие оказалось прекрасным. И несмотря на то, что трасса была двухполосной, ехали ходко, разгоняясь до трехзначных отметок, – а когда впереди кто-то тащился, Данилов ловко обходил его по встречке. Пока нужда в полноприводных джиповских приспособлениях совершенно отсутствовала.

Вскоре начались перевалы. Дорога петляла, взбираясь все выше и выше. Головокружительные повороты следовали один за другим.

Когда Данилов вдруг совершил опасный (как показалось Варе) обгон, она сказала ему: «Давай я сменю».

– Нет-нет, я не устал, – запротестовал он.

Жена возразила:

– По мне, лучше сидеть за баранкой, чем с малышом тут сзади возиться. – Сеня как раз проснулся и лазил повсюду, по мере возможностей и маминого соизволения удовлетворяя свое любопытство.

– Давай я возьму его, – предложила Дарина.

– Нет! – запротестовал Данилов так горячо, что Варя удивленно вопросила:

– Э-э, ты чего?

– Да так, – смешался мужчина.

– А ты машину вообще водишь? – меняя тему, вопросила Кононова Дарину.

– А надо?

– Сейчас – нет, мы и сами справимся. Просто спрашиваю.

– Я все умею делать, – усмехнулась та, – что необходимо современному человеку.

На одном из перевалов, Семинском, после едва ли не сотни крутых поворотов, поднявшись почти на два километра над уровнем моря, Данилов все-таки остановился.

Здесь возвышался обелиск в честь двухсотлетия вхождения Алтая в Россию. На противоположной стороне трассы плечом к плечу стояло множество деревянных палаток с сувенирами, кофе, местными специалитетами. Лавируя между припаркованными машинами, туристы, галдя, как чайки, покупали копченое мясо марала, кашемировые спортивные костюмы, кедровые орешки, напитки из пантов, высокогорный мед, жевательную живицу, резные деревянные и костяные украшения, бисерные сумочки и кожаные бейсболки.

– Мы не туристы, у нас экспедиция, – с оттенком суровости молвил Данилов, – поэтому, дорогие дамы и не менее уважаемые джентльмены, давайте не терять время на покупки. Вот сделаем дело и отоваримся на обратном пути.

Девушки переглянулись, пожали плечами, но молчаливо согласились. Данилов видел, что Варе хотелось прикупить хотя бы кашемировую шапочку или шарфик, но она не стала протестовать. А ему мечталось побыстрей исполнить что задумано – желательно сегодня, и распроститься с ведьмой навсегда.

Обратные авиабилеты взяли по гибкому тарифу, поэтому он надеялся, что они смогут улететь с Алтая когда захотят.

Но все равно, как ни спешил Алексей, пришлось сделать привал, попросить в одном из кафе разогреть едушку для Сенечки, покормить его.

Варя пересела в водительское кресло. Какое-то время ехала не спеша, привыкая к праворульной машине и извилистой дороге, а потом начала летать не хуже Данилова.

Несмотря на то что изначально навигатор показывал: от отеля до Казарлыцких курганов ехать пять часов, и мчались они, явно нарушая скоростной режим, все равно в итоге получилось гораздо дольше.

Сене в пути требовалось не только есть, но и делать пи-пи, гулять по твердой земле, менять обстановку.

Варя настояла, чтобы они остановились у бревенчатой закусочной и пообедали – несмотря на олдскульный и колхозный вид, блюда там оказались вкусными и качественными.

– Не знаю, как там с общепитом дальше по тракту, поэтому давайте запасемся едой на вечер и на утро, – предложила ведьмочка. Она к Данилову лично ни разу не обратилась и смотрела в его сторону, поджимая губы.

В багажнике джипа обнаружилась сумка-холодильник, и они заложили туда три порции мантов себе на вечер и омлет на утро. Вдобавок в шалмане нашлись в продаже удивительные банки: пепси-кола, сделанная в… Афганистане!

Взобрались на новый перевал под названием Чике-Таман, и после него природа стала другой: горы пошли безлесные, поросшие чем-то красным и желтым.

После поселка Акташ им следовало сворачивать с Чуйского тракта по направлению к Казарлыцким курганам налево и по неважной дороге ехать в горы (и в гору).

Часы показывали шесть вечера, путешественники притормозили на обочине и держали совет.

– Чтобы поработать по-настоящему и что-то выведать про Ларису и волшебное, нужна свежая голова и восприятие, – молвила Дарина. – Поэтому давайте остановимся.

Хоть Данилову и претило ожидание, возражать он не стал.

– Да и Сенюшка вымотался, – поддержала Варя.

– Я здесь, в Акташе, заранее мотель заказала, – продолжила ведьмочка. – Давайте отдохнем.

Как ни хотелось Данилову минимизировать общение с Дариной – уж точно не ночевать с нею поблизости, – пришлось согласиться с разумными доводами.

Мотель в Акташе оказался наподобие «Соснового бора», только классом на три порядка ниже. Деревянные каркасные домики стояли на лужайке. Основные удобства в избушках имелись: горячая вода, вай-фай, ватерклозет, но внутри оказалось тесно, неуютно, неудобно.

Подогрели еду на общей кухне и рано разошлись.

А около восьми вечера выключили свет – Интернет и сотовая связь тоже пропали. Данилов отправился узнать, в чем дело. Хозяин мотеля, низкорослый бородач, обрадовал тем, что поломка на линии и света, да и связи не будет до утра.

Петренко

Собственной лаборатории у КОМКОНа не было, и экспертизу для комиссии делали на аутсорсинге: в центре криминальной полиции. Поэтому возможностей у Петренко подгонять специалистов и торопить их практически не было. Разве что попросил он завлаба генетической лаборатории сделать поскорее да написал в сопроводительных документах: CITO!!! – с тремя восклицательными знаками.

Ко вторнику результаты анализа генетического материала Дарины Андреевны Капустиной оказались готовы. Часа в три дня фельдъегерь доставил их в расположение комиссии.

Петренко нетерпеливо открыл конверт.

Так и есть: с образцом номер один совпадение девяносто девять и девяносто девять сотых.

С образцом номер два – то же самое.

Петренко немедленно стал звонить Варе – телефон оказался вне зоны приема.

Набрал Данилова – то же самое.

Тут в его начальственный кабинет постучали.

– Войдите!

На пороге появился капитан Вежнев.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Обращайтесь!

– Вы разыскиваете Кононову и Данилова?

– Откуда у вас такая информация?! – нахмурился Петренко.

Не отвечая на вопрос, Вежнев проговорил:

– Они сейчас все трое, и Арсений тоже, находятся на Алтае, в горах, в поселке Акташ. И с ними – так называемая ведьма Дарина Капустина.

Полковник мысленно выругался и в черта, и в бога, и в архангелов, а потом выдохнул:

– Значит, они все трое в опасности!

– Разрешите, товарищ полковник, я возьму билеты на ближайший рейс в Горно-Алтайск?

Петренко на секунду задумался: «Если б то была санкционированная операция, я мог бы от имени тайной полиции обратиться к военным, они бы выделили борт. Но у нас это частная история, можно сказать, семейная, и придется очень и очень долго объяснять, почему мне нужен самолет, – а драгоценное время уйдет. Лучше действовать самостоятельно».

– Берите, и поскорее.

Варя и Данилов

Договорились наутро выехать пораньше – все равно Сенька пробуждался чуть не вместе с птичками и Варе с Даниловым спать не давал.

Свет так и не включили, связи не появилось. Хозяин мотеля подогрел еду для них (и, главное, для Сенечки) на газовой плитке, питаемой от баллонов.

Выехали в половине восьмого – немыслимое время для «совы»-Данилова, который первый свой прием раньше полудня старался не назначать. Но по-московски и было полдвенадцатого дня.

Они проехали насквозь поселок Акташ: там оказалось множество турбаз, типа той, в которой они жили, и гостевых домов; огромный магазин «Красное-Белое», который как бы довлел над центральной площадью и выглядел местным светочем и местом притяжения; маленькая, похожая на сарай православная церковь.

Дорога круто пошла в гору. Язык следовал за языком.

На одной из скал кто-то вывел белым: «16 мая 1946 г. С Богом возвращаюсь на Родину!!!»

– Довольно странно, что в сорок шестом году, при Сталине, Бога припоминают, – скептично проговорил Данилов. – И с большой буквы. Да и выглядит надпись свеженько, будто вчера нанесли.

– Я читала про это, – возразила Варя. – Действительно местный мужчина возвратился тогда с фронта. А надпись такая новенькая, потому что то ли сын его, то ли внук местной администрацией руководит.

Недавно проложенная дорога, закладывая виражи, тянулась все выше в горы. По краям то возвышались неприступные скалы, то где-то внизу проявлялись долины со сверкающими озерами.

Проехали насквозь село Улаган. Добротные дома, православная церковь, магазины, сберкасса – и очень не по-нашенски выглядящие редкие прохожие на улице: с обветренными лицами, раскосыми глазами, в сапогах, цигейковых кацавейках.

– Это село теленгитов, – пояснила Дарина. – Одна из алтайских народностей, очень воинственная. Именно отсюда, из этого села, тогда, в двадцать девятом, пришли на подмогу на Казарлыцкий курган местные рабочие.

Вскоре после того, как проехали поселок, нормальная дорога кончилась. Дальше ее только начинали строить – кое-где об этом свидетельствовали горы щебня и вяло ползающая дорожная техника. Тут-то наконец пригодились способности джипа и водительские умения Алексея. Потащились вверх по склону, в пыли, наматывая поворот за поворотом.

И вот наконец распахнулась широкая, просторная долина Казарлыцких курганов.

Возле дороги притулилась минимальная туристическая инфраструктура: площадка для автобусов, деревянное кафе и туалет. И стенды-плакаты, посвященные раскопкам.

Никаких туристов, по причине раннего утра, не оказалось, и путешественники в одиночестве отправились к курганам.

На поблекших от солнца стендах экспонировали фото – в том числе тех, о ком Дарина рассказывала Данилову: академик Кравченко, человек дореволюционного склада с пышными усами; Михаил Земсков – худенький, в очочках, лысоватый, в кожанке и сапогах; увлеченно рассматривающая что-то в раскопе Мария Крюкова, в замужестве счастливо ставшая Земсковой.

Все они для него после ее повествований в каком-то смысле казались родными.

И никакого упоминания о Ларисе Дороган – да и кто она такая, девятнадцатилетняя девчонка, без вести пропавшая в далеком двадцать девятом году!

В широко распахнувшейся между гор долине имелись и другие курганы. После первого, раскопанного в двадцать девятом, за остальные академик Кравченко и доктор наук (к тому времени) Земсков принялись лишь в сорок седьмом – помешали репрессии и война.

Наших путешественников интересовал самый большой, самый дальний и самый первый.

– Вы идите вперед, – сказала Варя, – а я не спеша за вами с Сеней.

Переглянулись, Данилов пожал плечами, и они с Дариной быстро пошагали по гравийной дороге.

На обочине из травы выглянул любопытный суслик.

Высоко над ними парил, широко раскинув крылья, одинокий черный коршун.

– Забудь о том, что было ночью, – бросила на ходу, не глядя на Алексея, ведьмочка. – Не было ничего. Не нужен ты мне совершенно.

– А я и не помню, что что-то было.

Наконец они достигли первого кургана: широкий круг площадью около ста квадратных метров возвышался на вышину человеческого роста, весь усыпанный крупными булыжниками. Возле – новый выцветший стенд, и на нем опять все те же лица: академик Кравченко, молодой Земсков, хорошенькая Мария Крюкова в полевой одежде. Раскосые рабочие рядом с конями, оседланными и в уздах.

– Давай, Данилов! Наш последний подвиг. Здесь мы должны узнать о судьбе волшебного – или нигде.

Никого не было видно на десятки километров кругом – только горы вдали, изумрудные луга и лес вокруг. И далеко, у дороги, памятники современной эпохе: деревянное кафе, домик туалета, железные решетчатые ворота на замке. Единственная (их) машина на парковке и две фигуры, не спеша идущие к ним: побольше – Варя, у нее в одной руке коляска, в другой – ручка маленького человечка Сенечки.

Данилов по булыжникам залез на плоскую поверхность кургана. Подал руку и помог забраться наверх Дарине. Они сделали десяток шагов и встали в самый центр древнего захоронения.

– Простите нас, духи места, – с чувством произнесла Дарина, – и вы, властители загробного царства, за то, что мы своим присутствием оскверняем ваш покой… Данилов, дай мне свои руки. Да не бойся, я тебя не укушу. И настраивайся на ту далекую ночь в августе двадцать девятого года…

Он протянул к девушке обе руки. Она взяла их. Пальцы ее были холодны и чуть подрагивали.

Медленно стала подступать другая реальность: ночь, яркие звезды, тот же самый курган, только раскопанный в глубину метров на пять…

Август 1929 года

Лариса

Разумеется, мне нисколько не нужен был этот хиляк Земсков. Да после того, что я заполучила, самые богатые, красивые и властительные мужчины мира смогут пасть у моих ног: Дуглас Фербенкс, Вандербильд, Муссолини!

В ту ночь мне просто хотелось позлить эту напыщенную аспирантку Машку Крюкову, отомстить ей за высокомерие и всезнайство.

А какая месть может быть слаще, чем отбить у девушки мужчину, по которому она безутешно вздыхает и на которого нацелилась!

А я знала, что она в него влюблена. И, хоть Земсков не показывал вида, я знала, что он сам не против ее притязаний.

Знала неопровержимо. От него, от волшебного.

Оно все мне показало: что есть между ними и что будет.

Точнее, может быть.

А может – и не быть. Если я попрошу у волшебного иное.

И вот тут-то мне, конечно, хотелось испытать волшебное на настоящем деле: сумеет ли оно выполнить подлинное, потаенное мое желание?

Не пошлое материальное, в виде дензнаков или бриллиантов, а настоящее, идеалистическое, из мира чувств?

Конечно, материальное мне тоже понадобится, но – потом. Здесь-то, в алтайской глуши, зачем мне вещественные блага, деньги или сокровища!

Я загадала и пожелала, чтобы Земсков стал моим, и оно – сработало!

Одно мое движение, одно хотение, и неприступный Миша начал покрывать меня поцелуями, домогаться – так что я не знала, как поток его ухаживаний остановить. Не просить же вновь волшебное на этот раз избавить от него – совсем глупо желание тратить!

Поэтому очень хорошо вышло, что Машка в решающий момент появилась и спугнула нас. Все получилось совершенно замечательно: как она оскорбленной фурией выскочила из палатки и потом безутешно рыдала (я слышала), а Земсков дрожащим голосом подле нее блеял, винясь во всем и утешая. О! Вот он, момент моего торжества!

Но после случившегося стало совершенно ясно, что я, как говорили молодые веселые авторы Ильф и Петров, чужая на этом празднике жизни.

Ни эта несчастная экспедиция больше не нужна мне, ни тем более я – им.

Я притаилась за деревьями и слышала весь тот пошлый любовный вздор, который Мишенька Земсков нес к ногам своей возлюбленной Марии Крюковой. Просто фу!

Потом они успокоились и вдвоем полезли назад в палатку.

Ну, совет им да любовь, а меня ждут великие дела!

Я пошла в ту сторону лагеря, где спали теленгиты из Улагана, замечательные простые ребята. Они, конечно, тоже не были героями моего романа, однако нравились мне больше, чем ленинградские напыщенные умники.

Они меня многому научили. Например, скакать верхом. Два с лишним месяца назад, когда мы добирались к курганам от Телецкого озера, я сидела на коне, словно свинья на заборе, – но теперь эти мерины-двухлетки, на которых прибыли из Улагана рабочие, стали мне подвластны. А что вы хотите! Каждый день я ездила с чересседельными сумами к близлежащему ручью, три километра туда, под гору, три назад – и так ежедневно, десятки раз за день! Нашим ученым, видите ли, требовалась вода, чтобы растапливать мерзлоту в раскопе и доставать оттуда всяческую ерундистику – а меня в компании рабочего Николая (или по-местному Оша) поставили руководить доставкой воды.

Алтайцы обычно имеют два имени – одно русское, потому что всех их при старом режиме крестили по православному обряду, а второе исконное. Мне Ош-Николай много о себе и о своей жизни рассказывал, пока мы не спеша плелись, спускаясь на своих кониках по тропе к ручью, а потом забираясь наверх с водой.

Сейчас Николай-Ош, как и трое других рабочих, которые собирались нас провожать, дрыхли в стороне от наших палаток – под дубом, завернувшись в бурки.

Я прокралась в их стойбище.

Рабочие, как и все мы, выматывались в течение дня, поэтому я надеялась, что они не проснутся. Да и знали туземцы, что сегодня прощальный вечер, поэтому я не сомневалась, что они прикупили в магазине в своем поселке огненной воды и втихаря от нас раздавили пузырь-другой «рыковки» во славу советской науки. Так, похоже, и случилось, потому что храпели все они знатно.

В сторонке от рабсилы лежал инвентарь: лопаты, ломы, мотыги, переметные сумки. А рядом – седла и упряжь.

Луна светила так ярко, что легко можно было найти и выбрать, что мне нужно. Я взяла привычное – было немного страшно, потому что седлала я коня не слишком часто, обычно Николай приводил животное снаряженным.

Седло с подпругой и потником оказались тяжелыми, я еле дотащила их до «своего» коня. Стреноженный Салхын, или по-русски Ветерок, пасся вместе с другими меринами на лугу – точнее, он, конечно, спал стоя, временами очухиваясь и пощипывая травку.

Я подошла к нему, как учил Ош-Николай, с правой стороны. Погладила по голове, дала корочку хлеба – сахара в лагере к концу сезона образовался дефицит, как и практически всех продуктов.

Ветерок вполголоса заржал, приветствуя меня. Я положила и расправила у него на спине потник, сверху – седло. Заправила ему в рот железо, надела на него узду.

Иссиня-черное небо на востоке понемногу стало светлеть. И сразу несмело затрещали птицы.

Пора было уходить. Не ровен час, кто проснется.

Я принесла сумку со своими вещами, приладила к седлу. Самое главное было при этом все время при мне, в кармане юнгштурмовки.

Я подтянула подпругу, развязала путы, связывающие ноги моему Салхыну, сунула их в карман и вскочила в седло.

Получилось довольно ловко. Я многому научилась здесь, в экспедиции, и теперь не сомневалась, что эти знания и умения мне в жизни пригодятся.

Например, где-нибудь на королевском ипподроме, где аристократические дамы Британии демонстрируют друг другу и миру свои шляпки. Умение изящно сидеть в седле никогда не помешает ни одной гранд-даме.

Я выехала на тропу.

Держала путь в противоположную сторону от Улагана, где жили рабочие, и Бийского тракта. Я собиралась возвратиться в цивилизацию так, как мы и приехали в начале лета: сначала через перевал Кату-Ярык, а потом вдоль реки Чулышман к Телецкому озеру.

Волшебное было при мне, во внутреннем кармане штормовки, и оно грело мне сердце. Оставалось лишь возблагодарить всех богов (в которых я, разумеется, не верю) и мироздание за то, что они прислали мне его.

А ведь как все оказалось просто! В раскопе, под деревянным саркофагом, в котором изначально лежал труп Вождя (тело разорители могил вытащили некогда на поверхность), нашлась неприметная дубовая палочка. И никем она не была замечена. Ее не увидели самые первые, древние грабители – да и не нужна была им простая деревяшка, диким требовался металл: золото, бронза, серебро! Но ее не засекли и наши высокоумные ленинградские археологи.

Простая дубовая палка, в длину сантиметров тридцать и диаметром в два – правда, обточенная и искусно выделанная. На ней имелись непонятные знаки, похожие на письмена, буквы древнееврейского алфавита. Как они на ней оказались – неясно. Были ли они элементами азбуки? Ведь у этих древних людей, как говорили наши мудрецы, Миша Земсков и Машка Крюкова, не существовало письменности.

Поэтому-то мы ничегошеньки и не знаем о них.

«И поэтому столь важны (как наши ученые вещали) любые предметы материальной культуры, даже самые мелкие и незначительные, типа коврика или лошадиного потника».

Наверное, если б я им предъявила артефакт в виде резной дубовой палочки, они б с ума сошли от радости. Плясали бы вокруг нее, а потом выставили где-нибудь в музее, типа даже Эрмитажа. Но само Провидение надоумило меня скрыть находку и оставить ее себе.

На палочке, кроме иероглифов, имелись узоры, искусно выточенные древним ножом. И была она вся словно отполирована – но не от времени, не от того, что двадцать или все двадцать пять веков провалялась под землей. Нет! Я сразу заметила, что ее поверхность блестела от использования – прикосновений многих людей.

И тут кто-то словно шепнул мне… Клянусь, я услышала чей-то могучий голос: «Возьми это себе».

Не сказав никому ни слова, я оглянулась по сторонам. В раскопе я была совсем одна. И тогда незаметным движением сунула этот дубовый жезл за голенище сапога.

После работы в тот день под предлогом помыться я одна уехала к ручью на своем верном Ветерке.

Оставшись наедине с находкой, я долго рассматривала деревяшку. Она оказалась вырезанной из дуба – отец мой Петр Ефремович до того, как ушел в революцию, был столяром-краснодеревщиком и кое-чему меня в своем деле научил, во всяком случае – распознавать породы дерева.

Палочка источала магнетизм. В какие-то моменты мне казалось, что от нее исходит тепло и даже, как мне порой виделось, матовый свет.

И Салхын, который по большому счету был товарищем норовистым, стал подчиняться в тот день идеально. И потом – скажу, забегая вперед – он и в дальнейшем вел себя со мной с исключительным уважением. Казалось, понимает (и слушает!) не то что каждое мое движение, но каждую мою мысль.

Той же ночью, когда в палатке все улеглись, я взяла найденный предмет с собой в спальник. И знаете что! Он оказался теплым. Не от моих рук. Он был… словно живым… Будто котенок, источал привязанность, радость, понимание.

Я поняла, что оно, пролежав в подземелье тысячи лет, соскучилось по людям и признало меня своей хозяйкой.

С тех пор моя жизнь очевидно переменилась.

В ту же ночь я увидела сон – точнее, это можно было назвать видением – потому что пришло оно ко мне утром, когда я находилась на грани между забытьем и бодрствованием. Изображение, явившееся мне, оказалось таким ясным, словно я видела в кинематографе документальный фильм – причем лента была не черно-белая, как обычно, а цветная (я слышала, в Североамериканских Штатах такие начали в виде эксперимента снимать).

Я видела происходящее не только в цвете, но и сверху, словно кинокамеру каким-то чудом установили на птицу, которая парит над улицами города.

Мне открылся любимый Ленинград с чудного ракурса, с высоты примерно четвертого-пятого этажа, и я находилась как будто прямо над улицей, посредине ее. Подо мной бежали трамваи, ехали авто, шагали по тротуарам люди.

Улица внизу была та самая, где я живу, – Некрасова. И один из домов – мой.

Из единственного парадного выходил мой папочка. Только на дворе стояло не лето, как сейчас, а зима. Улица вся была припорошена снегом. А кто-то (не знаю, кто) словно произнес мне прямо в ухо хорошо поставленным голосом, как диктор радио: «Зима тысяча девятьсот тридцать восьмого года».

Значит, мне демонстрировали будущее. Я видела то, что случится через девять лет. С ума сойти, тогда мне будет целых двадцать восемь!

И вот папочка вышел из парадного. Хоть я видела все сверху, безошибочно узнала его. Все та же кожанка, которую он носил с самой гражданской, – уже в двадцать девятом году она выглядела заношенной и кое-где на воротнике треснула, а теперь-то, в тридцать восьмом, потерлась и подавно. Головной убор он, правда, поменял и шел не в заношенном малахае, над которым все смеялась бабушка, а в новой цигейковой ушанке с кожей.

Мороз там у них был знатный, потому что от дыхания папы и других прохожих поднимались облачка пара. Картинка в моем видении, хоть и была цветной, из-за зимы и снега казалась черно-белой. Только стены домов на нашей улице были разноцветными – правда, слегка полинявшими от времени: розовые, коричневые, бежевые. И купол храма напротив нашего дома отливал золотом – только крест с него к тридцать восьмому году, видимо, сняли.

Папочка пошел по Некрасова в сторону проспекта Володарского[21] – на углу с Надеждинской улицей находилась остановка трамвая. Он обычно ездил к себе в Смольный на пятом номере. Я в своем видении как бы следовала за ним по пятам, будто кинокамера летела на высоте третьего-четвертого этажа.

На пересечении Некрасова с Надеждинской[22] я вдруг увидела сверху вниз указатель: Надеждинская теперь называлась именем Маяковского! «Значит, – подумала я в своем сне, – пролетарский поэт умер? Или он стал настолько велик, что его именем, как в честь вождей, стали называть улицы при жизни?»

Но я не успела додумать свою мысль, потому что увидела, как рядом с папой тормозит черная машина. Пассажирская дверца ее раскрывается, и оттуда выходит дядя Вова Песочников. Я знала его, он служил в ГПУ и несколько раз приходил с женой к нам в гости.

Песочников – он был в таком же кожаном плаще, как папа, только гораздо новее – приветственно махнул отцу рукой. Видимо, хотел по пути подвезти его. Папа подошел, Песочников пожал ему руку, а потом открыл для него заднюю дверцу автомобиля. Папа похлопал его по плечу и залез внутрь. Машина сорвалась с места и умчалась – только она ехала почему-то не в сторону улицы Восстания, куда надо было папе, если б он направлялся к себе в Смольный, а в противоположном направлении, к проспекту Володарского.

Дикторский голос в моей голове вдруг явственно произнес с назидательной интонацией:

– Работникам НКВД рекомендуется во избежание возможных эксцессов производить аресты врагов народа не по месту жительства или работы, а в тот момент, когда они вырваны из своего привычного окружения: следуют на службу, или в командировку, или в отпуск.

«Что это? – встрепенулась в своем полусне я. – Значит, моего папочку арестовали? И он враг народа? И что такое вдруг услышанное мною “НКВД”? “НК” – это, конечно, “народный комиссариат”. А “ВД” – “внутренних дел”? Это, наверное, то же, что ГПУ, раз Песочников фигурирует в моем видении?»

Я не хотела и не могла верить в то, что видела. Но картинка, которую мне показали, и, главное, дикторский текст выглядели и звучали настолько ясно, что я не могла не думать об этом.

«Мой папа враг? Не может быть! Сейчас врагов и контриков ссылают и отправляют на Соловки, на строительство Беломорканала. Может, среди тех, кого берут, есть и невиновные люди? Подобное будет продолжаться дальше? И папочку тоже настигнет участь сия?..»

Сон (очень похожий на явь) закончился вдруг на полуслове и оставил после себя неприятное чувство.

На следующую ночь, когда я снова залезла в свой спальный мешок в обнимку с волшебным (так я про себя окрестила палочку), мне почему-то явилась моя бабушка. Она сидела на кухне нашей отдельной квартиры напротив меня, плакала, мелко трясла головой и приговаривала: «Да, да, нам надо срочно уезжать! Прочь, прочь из этого Ленинграда!»

И тогда после работы я решила написать отцу письмо. Обычно я писала маме, бабушке, иногда даже адресовалась маленькому братику Мите – но в этот раз решила побеспокоить папу.

Бабушка у нас в семье настоящий Бисмарк, как называл ее временами, смеясь, папа. Хотя она из отжившего класса, он очень уважал ее и всегда прислушивался к ее мнению. Но и он тоже, хоть и пролетарского происхождения, человек деятельный и умный. Иначе бы не выдвинулся в высокие сферы во времена революции и гражданской войны.

Я написала папе иносказательно: видимо, Соловками и Беломорканалами дело в стране не ограничится, и посоветовала, если что, бежать, не медлить. И предупредила его насчет Владимира Песочникова.

На следующий день я отпросилась у Земскова, села на Ветерка и отмахала через перевал двадцать километров в Улаган на почту, чтобы самой отправить письмо папе в Ленинград.

Это был второй случай прозрения.

О самом первом я говорила: оно заключалось в том, что Земсков неравнодушен к Марии Крюковой, а она спит и видит, как бы его охомутать. Но чтобы понять это, необязательно было применять волшебство.

Однако палочка продемонстрировала мне множество иных видений.

Какие-то я проверила, и они оказались бесспорными.

Например, через нее я узнала, что у моего Оша-Николая, оказывается, имеется в собственности большое стадо. По всем понятиям он настоящий кулак: десятки, если не сотни голов крупного рогатого скота, плюс чуть ли не тысячи овец, плюс немалое поголовье лошадей. Всеми этими стадами управляют наемные пастухи – батраки, по-нашему. И вот я увидела, что один из них, по имени Адуш, нечист на руку, обманывает Николая.

Я долго думала, сказать ли ему. Не лучше ли было промолчать? Тем более что Николай, как выяснилось в моих видениях, является настоящим баем – а мои симпатии, разумеется, находились на стороне бедняков и батраков. Однако дружеские чувства к Ошу перевесили.

К тому же я заметила, с каким уважением относится мой алтайский приятель ко всему потустороннему – к тому, что советуют ему духи.

К могилам далеких предков.

К неведомым мне божествам, к которым он временами обращался на своем языке.

Я знала, что он поймет, ни в коем случае не засмеет и не станет допытываться, откуда мне стало известно то, что я ему рассказала.

И однажды, когда мы ехали к источнику, я поведала ему все. Как и ожидала, он отнесся к моим словам очень серьезно. А на следующий день отпросился у Земскова и куда-то уехал.

Отсутствовал он три дня, а когда явился и мы с ним снова остались одни, путешествуя с нашей ежедневной поклажей в виде воды, он коротко сказал мне:

– Да, он вор.

– Ты имеешь в виду – Адуш?

– Да. Я точно узнал.

– Что ты с ним сделал?

Николай молчал.

– Убил?!

– Почему убил? Выгнал. Он сам себя наказал. Тех голов в уплату не получит, что я ему пообещал. Семья его голодной будет.

Было и другое прозрение, которое я проверить не смогла, но почему-то не сомневалась, что оно верно.

Однажды милый Карл Иваныч, музейный работник, привиделся мне лежащим навзничь в больничной палате: исхудавший, небритый, пожелтевший. И чей-то голос опять, словно диктор по радио, произнес по-латыни: «Cancer».

Улучив момент, я со всей осторожностью, подбирая слова, сказала Карлу Ивановичу, что, возможно, ему надо посетить доктора, провериться и все такое.

Как ни странно, он не отмахнулся, что свойственно людям вообще, а мужчинам в особенности, а серьезно покивал:

– Я и сам хотел. Что-то уставать стал сильно. Вернемся из экспедиции, в больницу Памяти жертв Революции[23] пойду. У меня там блат имеется, брат жены урологом работает.

Бывали и довольно странные видения, но я тоже не могла их проверить, потому что они, по всей вероятности, относились к далекому будущему.

Например, мне явлена была однажды площадь Восстания – опять, как и в случае с арестом папочки, с высоты птичьего полета. Но площадь эта в моем полусне удивительным образом переменилась.

Не стало круга, на котором разворачивались трамваи – да и самих трамваев, равно как и рельсов, и контактной сети тоже: ни на проспекте Двадцать пятого октября, ни на Лиговской улице.

Лиговская улица вместе с трамвайными линиями лишилась всех своих лип, которые росли вдоль путей. И она, как и бывший Невский проспект, оказалась забита диковинными автомобилями, очень обтекаемыми и плоскими.

Вместо Знаменской церкви стояло теперь такое же круглое сооружение со шпилем, но с буковкой «М» над входом. В него устремлялись толпы людей, и такие же толпы выходили из него с противоположной стороны. «Наверное, в Ленинграде наконец построили метро, – поняла я, – ура!»

С площади пропал памятник «царю-бегемоту» с надписью на цоколе, которую сочинил Демьян Бедный, – давно пора! Вместо него появилась высоченная, с двенадцатиэтажный дом, стела, увенчанная звездой. Внизу она опоясывалась бронзовым лавровым венком, а чуть ниже оказался привинчен диковинный орден, внутри которого угадывался силуэт Ленина. Еще ниже значилось: «Городу-герою Ленинграду». Мне показалось немного странным это звание: «Город, и вдруг герой?» Но Ленинграду это имя почему-то подходило. Еще ниже значились цифры: 1941–1945.

Я поняла, конечно, что это промежуток лет, но вот что он значил?

Что будет происходить в те годы в будущем?

Неужели война, раз «город-герой»? Значит, на нас нападут-таки империалисты или фашисты? Мы не справимся с ними на чужой территории одним могучим ударом? И война, выходит, будет продолжаться так долго?! Целых четыре года?!

Интересно бы заглянуть в будущее так, чтобы я увидела не обрывок, а целую картину целиком! Почитать учебник грядущей истории!

Но в тот раз мне только привиделось, что на доме в начале Старо-Невского проспекта расположен большой экран, словно в кинотеатре. И по нему в цветном изображении демонстрируется что-то вроде кинохроники: там люди в синих комбинезонах парят, словно птицы, внутри какого-то тесного сооружения.

А потом показали, как высоко-высоко над Землей, в черном межзвездном пространстве летит огромный диковинный аппарат, словно составленные вместе и устремленные в разные стороны цистерны с крыльями.

«Интересно, – задалась вопросом я (но как на него ответишь?) – это реальные события показывают? Или искусно снятый цветной фантастический кинофильм?»

И подумалось: «Раз я могу узреть будущее – значит, получится, наверное, постепенно натренироваться и видеть его на заказ? Захочу и скажу: а ну, покажите мне, к примеру, первое января тысяча девятьсот тридцатого года? Или даже сорокового?»

«И тогда – какой простор для деятельности открывается! По самым разным направлениям. Например, зарабатывать деньги. Ладно, пусть в прошлом, двадцать восьмом году в СССР казино запретили. Во Владимирском клубе больше не играют в рулетку. Но остались, к примеру, ипподромы. Есть лотерея Осоавиахима. А первый приз, который там разыгрывается, – кругосветное путешествие из Москвы в Берлин, потом в Париж и так далее, до Нью-Йорка и Владивостока. Вот бы выиграть, а потом сойти с аэроплана и остаться там, где финансы играют гораздо большую роль, чем в СССР: в Лондоне или Сан-Франциско! Купаться в деньгах, в шампанском и любви окружающих!»

«Но можно жить и не в чуждом капиталистическом мире, а остаться в Советском Союзе. Зарекомендовать себя умелыми предсказаниями – например, биржевых кризисов в Северо-Американских Соединенных Штатах или перестановок в кабинетах Великобритании – и через это войти в советское правительство! Стать помощником и наперсником у самого Сталина!»

Перспективы передо мной открывались такие, что захватывало дух. Как показала история с Машей и Земсковым, которого мне без труда удалось у Крюковой отбить, я могу преуспеть не просто по части предсказания грядущих событий, но и в смысле управления ими! «Интересно бы узнать: каковы границы того, что я могу сделать? В состоянии, например, добиться, чтобы какой-нибудь барон Ротшильд бросил к моим ногам все свои богатства?»

Все это я вспоминала и обо всем этом думала, пока мой верный Ветерок вез меня в гору по тропе в сторону перевала Кату-Ярык.

На самом деле Ветерок-Салхын, конечно, не мой, а Николая-Оша, но я его оставлю на Телецком озере перед тем, как сяду в лодку переправляться на далекий противоположный берег. Местные жители, люди в подавляющем большинстве честные, вернут его, конечно, хозяину. А сейчас он (спасибо моим умениям и волшебному) слушался меня безоговорочно, словно хозяйку.

Постепенно рассвело. Солнце пока не появилось из-за могучих гор, но небо из темно-аквамаринного стало сначала светлым, а потом голубым. Вершины, как всегда по утрам, окутывал туман. Птицы пели и резвились – далеко не так, как в начале лета, когда мы прибыли сюда, а более деловито и степенно.

Где-то высоко-высоко надо мною парил, распахнув крылья, черный коршун. Он словно сопровождал меня в пути. Кажется, именно его я завидела в светлеющем небе, когда седлала Салхына в Казарлыцком урочище. Теперь он будто бы не отставал, выслеживал меня.

Охотится? Собирается напасть? Мне надо его бояться? Да ну, глупости. Разве сможет тупая птица совладать с человеком, пусть даже безоружным!

В диких лесах вокруг водились противники посерьезнее. Там охотилось множество дикого зверья: и медведи, и барсы, и рыси, и волки. Николай-Ош показывал мне следы, даже их силуэты вдали мы видели неоднократно.

Но сейчас я чудесным образом не боялась нападения. Когда есть с собой волшебное – кто из них сможет посягнуть на меня? Тем более какая-то пустоголовая птица!

Когда достигла перевала, солнце появилось из-за гор. На всем моем пути я не встретила никого: ни человека, ни зверя. Только шуршало иногда что-то в кустах, кто-то пускался наутек, заслышав копыта моего коня, да по-прежнему парил далеко вверху тот самый коршун.

На перевале я тоже была одна-одинешенька, и весь этот мир принадлежал мне.

Когда мы были здесь два с гаком месяца назад, направляясь к Казарлыку, я не сумела оценить всей красоты и величественности этих мест. Слишком много внимания уделяла тогда окружающим, и этому Земскову, и Машке Крюковой, и хамам мужикам-рабочим. Постоянно переживала, как посторонние посмотрят на меня, что скажут за моей спиной. Да и конь мой меня тогда не слушался, управлять я им не умела, отбивала себе все мягкое место – словом, сплошное мучение!

Оттого не замечала в ту пору ни скал, отвесно падающих вниз на этом и на противоположном берегах Чулышмана, ни самой реки, которая тонкой ниточкой вилась внизу подо мною, ни простора, распахнувшегося вправо и влево на многие километры. Зато сейчас, приказав Салхыну остановиться у самого обрыва, я спокойно и гордо смотрела вокруг, оценивая и стараясь запомнить эту красоту.

Тропа спускалась уступами к Чулышману. Я помнила, как Земсков говорил, что высота обрыва тут около восьмисот метров, а тропа вниз, извиваясь, идет иногда под углом семьдесят градусов. Я не очень хорошо учила геометрию, поэтому не знала, сколько это в точности, но сама видела, что уклон чрезвычайно крут.

Но не беда. Если я сама сюда два месяца назад забралась, под надзором проводников, правда, – то сама и спущусь. Тем более что сейчас подо мною верный конь, а в кармане – волшебное!

Я не спеша поехала шагом вдоль обрыва по направлению к тропе.

Вдруг что-то с шумом пронеслось мимо меня, едва не задев лицо. Конь отпрянул, заржал испуганно. Я осмотрелась. Вдоль обрыва стремительно удалялся черный коршун – наверное, тот самый, что сопровождал меня всю дорогу от кургана. Он отлетел метров на двадцать пять, но вдруг развернулся и снова помчался на меня!

Вдруг пришло в голову: а что, если он – смотритель этой земли? Представитель Великого духа, который, несомненно, присутствует здесь? О котором я понятия не имела? И я, как атеистка, не просила, наподобие наших рабочих-алтайцев, ни помощи, ни разрешения, чтобы взять с собой из его владений столь драгоценную деревяшку!

Этот коршун – вдруг именно он следит за порядком в здешней местности и призван помешать мне, чтобы я не вынесла отсюда принадлежащее этой почве волшебное?

Коршун, развернувшись, полетел прямо на меня примерно на высоте моей головы. Он стремительно приближался. Я не успела даже понять, что происходит, как он снова пронесся у моего лица, чиркнув по нему концом оперения. Я отшатнулась. Салхын снова дернулся, забился, попытался встать на дыбы – я с трудом его удержала. На краю восьмисотметрового обрыва это было смертельно опасно!

И снова гигантская птица (да, она показалась мне громадной!) заложила вираж, развернулась и бросилась в атаку. Я видела ее хищный клюв, маленькие злые глаза, раскинутые широкие крылья.

Я поняла, что мне надо делать, и залезла во внутренний карман юнгштурмовки, чтобы достать волшебное.

Если не я сама, то оно спасет меня! Оно – мое, и оно ко мне привыкло!

Я достала деревянный жезл и приготовилась к вражеской атаке.

Коршун ударил меня прямо в лицо.

Салхын дернулся, заржал, встал на дыбы.

Я не смогла сдержать его на месте.

Сила двойного разнонаправленного удара – от хищной птицы и вдруг взбесившегося коня – оказалась такова, что я не усидела в седле.

Я откинулась на круп, перелетела через него и сгруппировалась, чтобы не сильно ушибиться при падении на землю.

Но земли подо мной не оказалось.

Оказалась – пропасть. Восемьсот метров обрыва, заканчивающегося острыми камнями на берегу бурного Чулышмана.

Волшебное вылетело из моей руки и, кувыркаясь, понеслось вниз на камни вслед за мной.

Данилов

Как всегда после путешествия, Данилов с трудом возвращался к действительности.

Сначала вернулось изображение, и он увидел себя стоящим на плоской вершине кургана. Напротив – ведьма в походном облачении: высокие туристические ботинки, в них заправлены защитного цвета брюки, поверх футболки – флисовая кофта. Он не знал, сколько прошло времени, пока они с Дариной погружались в прошлое, но увидел, что Варя с Сенечкой подошли совсем близко. Супруга катила малыша в прогулочной коляске, а тот глубокомысленно сосал палец и осматривал окрестности.

За изображением вскоре вернулся звук, он услышал гомон птиц и отдаленный шум дороги. По ней время от времени проезжали машины – в основном вверх, по направлению от Бийского тракта к перевалу Кату-Ярык. Наконец явилось самое тонкое из всех чувств – обоняние, и Данилов почувствовал чудные (особенно для москвича, живущего рядом с Садовым!) запахи: луга, ветра, близкого леса.

– Значит, Лариса действительно погибла, – выдохнул он. – И волшебное сгинуло вместе с ней.

– Да, – проговорила ведьма, сверкнув своими черными очами, – но мы все равно близко к цели.

– То есть?

– Точнее, близка оказалась я… Хочу тебя спросить, Алексей, в последний, третий, раз и больше, клянусь, не буду. Хочешь ли ты связать свою судьбу со мной? Мы с тобой вдвоем сможем перевернуть весь мир. Весь! Всю планету! Она ляжет к нашим ногам. А наши с тобой дети станут абсолютными владыками вселенной. Я знаю, видела, как такое может быть. Мы прямо отсюда уйдем с тобой вдвоем, и со мной ты забудешь, я тебе клянусь, свою пресную Варвару. Ребенку твоему, этому Арсению, если захочешь, мы начнем выплачивать отступные, он ни в чем не будет знать нужды, станет купаться в золоте. А мы с нашими способностями превратимся в подлинных хозяев всей ойкумены. Зачем тебе это прозябание? Метро, каждодневный прием людишек с их убогими нуждами и желаниями, копошение с детским питанием и подгузниками? Неужели ты не чувствуешь, насколько это все перерос?

Варя с Сеней приблизились к кургану метров на сто.

Малыш разглядел папу на плоской вершине и стал протягивать к нему ручки, нетерпеливо кряхтя и криками приказывая мамочке поспешать.

– Нет, – молвил Данилов, – я как-то привык к своей обыденной жизни и не хочу ничего менять.

– Ты точно уверен?

– Еще как!

– Что ж! Ты сам сделал свой выбор. И раз так, для тебя он означает – смерть. Как и для девки твоей, и выродка вашего.

Данилов, опешив, смотрел на ведьму. Слишком неожиданным и резким оказался переход от всех драгоценностей ойкумены к самому жуткому – смерти.

– Да, да, я убью тебя. Но для начала ты насладишься тем, как умрут твоя жена и сын, но ничего не сможешь сделать. А за ними в страну вечной тени последуешь ты.

Данилов среагировал сразу. Он повернулся к Варе с Сеней и изо всех сил закричал:

– Варя! Бегите!

Но в следующий момент Дарина вытянула по направлению к нему руку, и он почувствовал, как весь организм немеет, словно невидимый анестезиолог всадил ему в позвоночник укол эпидуральной анестезии. Но онемение стало распространяться гораздо быстрее, чем при любой операции, и оно сопровождалось полным параличом. Сначала отказали язык и губы, Алексей не мог ничего больше сказать и крикнуть. Потом замерли руки и все туловище, наконец, заморозились, словно превратились в бесчувственный камень, ноги.

Но он, не умея ни пошевелиться, ни убежать, ни сказать ничего, тем не менее видел и слышал все, что происходит вокруг.

– Голос крови, – проговорила Дарина, – да, это голос крови.

Лицо ее пылало торжеством.

– Ты так до сих пор ничего и не понял? Я с тобой познакомилась не просто так, а прежде всего чтобы отомстить. Да, я готова была понести от тебя ребенка, и он стал бы со временем настоящим хозяином всей земли и вселенной, не чета даже мне, не говоря о тебе, – но это совсем не означает, что я тебя хоть чуточку любила. Я тебе говорила об этом, но умолчала о главном: я ненавидела и ненавижу тебя. И я тебя покараю. Как и твою семью.

Варя услышала крик Данилова, и они с Сеней остановились метрах в пятидесяти от кургана.

– Что ты сказал, Алеша? – выкрикнула она в ответ. – Что происходит?

Но Данилов в своем оледенении больше не мог издать ни одного звука, сделать ни одного жеста.

Материнский инстинкт верно подсказал Варе, она развернула коляску и помчалась с Сеней назад, к машине.

А ведьма, как бы не обратив на них и их действия никакого внимания, продолжала вещать, адресуясь к Данилову:

– Ты так и не понял? Так и не понял, что я – дочь того человека, которого ты убил – трусливо, заманив в ловушку вместе с бабой твоей и полковником Петренко. Да, я, что называется, незаконная, нигде за ним не записанная – но я все равно его. И его кровь течет в моих жилах. И брата моего родного тоже фактически убили вы. Не впрямую, но все равно – вы сражались, вы его победили. И их кровь во мне, кровь моего отца и моего брата, взывает к отмщению! Да, я дочка олигарха Козлова, которого вы изничтожили в позапрошлом году в квартире актрисульки, куда прорвались хитростью и колдовством. Ты падешь сейчас, и твоя жена тоже, и сыночек ваш. А чуть позже я доберусь и до Петренко. Не забывай, что я сестра Елисея Кордубцева, которого вы уничтожили в советском прошлом. Поэтому я прокляла вас и вы все умрете!

Варя бежала по гравийной дорожке прочь. Но детская коляска тяжело переваливалась по камням, и далеко она не ушла.

Сеня, которому казалось, что идет забавная игра, весело смеялся, подпрыгивая на ухабах.

Данилов видел все это и слышал, но ничего не мог поделать. Он в буквальном смысле окаменел и не мог ни пошевелить рукой или ногой, ни говорить.

А ведьма с дикой скоростью устремилась по направлению к Варе с Сеней.

Она словно летела над поверхностью земли и быстро настигала их.

– Стойте, стойте, – кричала она. – Поговорим, а не то ваша смерть будет мучительной!

До них оставалось всего три шага, и Дарина вскинула руку – то ли для того, чтобы схватить обоих, то ли чтобы применить свое колдовство и «заморозить» или умертвить их.

Дело казалось безнадежно проигранным.

Но в этот момент ситуация изменилась. Со стороны дороги на бешеной скорости в сторону курганов свернул джип. Не останавливаясь, он с налету ударил решетчатые ворота, преграждавшие путь. Цепь, сковывавшая их, не выдержала и разлетелась. Створки распахнулись, машина, не снижая скорости, пролетела преграду и понеслась, подпрыгивая, по гравийной дороге.

Видимо, ведьма почувствовала: происходит нечто, способное помешать ее планам, поэтому она, так и не добравшись до Вари с Сеней, вытянула руку. Данилов увидел, как его жена и сын, как и он сам, начинают словно оледеневать, замирать на месте. В душе его поднялась буря чувств: и любовь, и ненависть, и горе, и надежда, – однако он не мог ничего ни выкрикнуть, ни сказать, ни сделать.

Авто с разбитым передним бампером и капотом подлетело к женщинам и мальчику и резко осадило свой бег. Из него выпрыгнули трое – Данилов сумел разглядеть их. Первым был (и это не показалось ему удивительным) полковник Петренко. Но вторую и третью персону он никак не ожидал здесь увидеть. То были капитан Вежнев и старлей Люба Андриянова.

Все трое держали в руках оружие наизготовку. Однако выстрелить ни один из них не успел. Ведьма сделала жест рукой, словно отмахивалась от всех, – точно такой применял Козлов-старший в тот вечер, когда они сражались с ним на квартире актрисы в Замоскворечье. От этого жеста ведьмы всех троих – старлея, капитана и полковника – закружило в воздушном водовороте. Их приподняло от грунта, отбросило и шваркнуло о землю.

Варя и Сеня остались, слава богу, стоять на месте – однако оба они так же как Данилов, будто окаменели – в полудвижении, в полужесте.

Но ни Петренко, ни его товарищи не погибли.

Приподнявшись с земли, они, все трое, немедленно открыли огонь по Дарине.

В нее попала одна, вторая, третья пуля.

Данилов видел со своего места на кургане, как в ее тело вонзаются смертоносные снаряды, как брызжет ее кровь.

Ведьма упала. Тогда к ней вплотную подошел Вежнев и сверху вниз выстрелил в последний раз. Тело дернулось и замерло.

А потом оно очень быстро стало съеживаться и словно растекаться. Сначала руки и ноги Дарины начали превращаться в черную со стальным отливом маслянистую жидкость. Потом дошел черед до туловища, затем головы, и вскоре на изумрудной траве осталась лишь небольшая лужица темного оттенка – точно так же два года назад умирал и исчезал на месте ее отец Козлов.

И в тот самый момент, когда девушки не стало, Данилов почувствовал, что чары, которые на него наложила Дарина, спали. Он смог шевелить руками и ногами, и к нему вернулся голос. Точно так же отмерли Варя с Сеней. Испуганный произошедшим, сыночек во все горло заорал.

Данилов спрыгнул с кургана и, не разбирая дороги, понесся к своим.

Варя, Данилов, Петренко

«Разбор полетов» производили тут же, в просторной долине, которая, с пятью некогда раскопанными курганами, стала теперь туристическим объектом. Урочище широко раскинулось между изумрудными холмами и синеющими вдалеке горами.

Сеня как ни в чем не бывало уснул в колясочке, укачанный мамой. Ни она сама, ни Данилов не пострадали никак.

Полковник, капитан Вежнев и старлей Андриянова отделались ушибами – ни переломов, ни вывихов ни один не получил.

Рассказывал полковник Петренко:

– После беседы с матерью Дарины и ее бабушкой в прошлый понедельник я понял, что она не родная дочь погибшего бизнесмена Капустина. А кого? Она родилась в двухтысячном году, во времена, когда в стране активничал, в том числе сексуально, – Петренко бросил взгляд на Варю, и она слегка покраснела, – один наш старый знакомый. Я запросил у Кононовой образцы ДНК Дарины – Варвара Игоревна передала мне чашку, из которой в Питере пила чай ведьма. Я отправил ее на сравнительный анализ ДНК. Результаты мне прислали только вчера днем. Когда эксперты сопоставили ее данные с ДНК Козлова и Кордубцева (которые хранились в базах комиссии), все стало на свои места. Да, совпадение ДНК Дарины с Козловым и Кордубцевым составило девяносто девять и девяносто девять процентов. Стало быть, они все трое оказались близкими родственниками. Кордубцев, как давно известно, сын Козлова. Дарина, значит, его дочь. Дочь человека, которого мы втроем два года назад убили… Чтобы предупредить, я немедленно стал звонить вам. Телефоны ваши не отвечали. Стало ясно, что вы в опасности. И мы втроем вылетели к вам на подмогу…

– Почему втроем? – тихо вопросила Варя. – За помощь, конечно, спасибо, но при чем здесь вы, товарищ капитан Вежнев? И вы, товарищ старший лейтенант Андриянова?

Три комконовца стояли перед нею и Даниловым в офисных одеяниях, костюмах и туфлях, запачканных из-за того, что Дарина шваркнула их оземь, и от этого вид имели отчасти карикатурный.

Улетали они из Москвы в спешке, немедленно помчались из штаб-квартиры КОМКОНа в Домодедово. Не было времени ни вещи собрать, ни даже переодеться.

Прилетели на Алтай сегодня в три утра по-местному.

Слава богу, сотрудники местной тайной полиции пошли навстречу, подогнали джип к самому трапу, когда самолет приземлился в Горно-Алтайске.

Потом все утро гнали, сменяя друг друга, по Бийскому тракту.

И, слава богу, успели.

Вежнев с Андрияновой переглянулись, и тот сделал ей знак: типа, начинай.

– Мы знаем ваши предыдущие дела, – ответствовала старлей Андриянова. – Вы ведь все трое, Петренко, Данилов, Кононова, – по сути, первые в мире путешественники во времени. Вы в две тысячи шестнадцатом году использовали сыворотку профессора Рябчинского. Благодаря ей переселялись в тела ваших предков – то есть фактически отправлялись в прошлое. И пытались его, прошлое, переменить. Ничего, правда, не добились, никак судьбу страны и мира не изменили.

– Но доказали, – подхватил красавчик Вежнев, оттирая платочком грязь со своей идеальной щеки, – что сыворотка профессора Рябчинского, она же тайм-серум, работает. И путешествия во времени возможны. Да, вы на троих израсходовали все три имевшиеся у вас пробирки с тремя порциями тайм-серума. Но кто-то где-то мог ведь наработать новый запас.

– Вы путешествовали в прошлое, – добавила Люба, – и мы двое тоже. Мы из будущего.

– И из какого вы времени? – тихо вопросил Данилов.

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, – молвил Вежнев. – Скажем так: из не очень далекого.

– А какое у вас задание?

– И на это мы тоже отвечать не будем. Скажу лишь, что миссий у нас несколько.

– А при чем здесь мы? – воскликнула Варя. – Наша семья?

Вежнев и Андриянова переглянусь. Красавчик сказал:

– Для нас представляется важным сохранить жизнь и здоровье Арсения Алексеевича Данилова.

– Господи… – тихо прошептала Варя.

По ее лицу в мгновение пронеслась целая буря чувств: и материнская гордость, и страх за сына, и безбрежная любовь к нему, и осознание собственной малости и незначительности.

– Чем же он будет так полезен? – тихо проговорил Данилов.

– Этого мы тоже сказать никак не можем, – безапелляционно отрезала Андриянова.

– Но должны признаться, – подхватил Вежнев, – что похищение в позапрошлый понедельник вашего сыночка – наших с Любовью рук дело.

– Им даже удалось, – перебил полковник, – подделать электронный журнал о том, что они в тот день приходили на службу. Поэтому я, хоть и подозревал обоих, выяснив, что оба якобы находились весь день в штаб-квартире комиссии, скрепя сердце исключил их из списка…

– Да как вы вообще могли, товарищ полковник, – обратилась Кононова к Петренко со смесью удивления и негодования, – не разглядеть этих людей? Да еще сразу двоих? Не проверить, не распознать? И завербовать их в святая святых? В нашу сверхсекретную комиссию?

– Товарищ полковник вербовал и принимал на службу полтора года назад, – перебила Люба, – совсем других, настоящих Вежнева и Андриянову. Мы вселились в их сущности в то время, когда они служили в КОМКОНе. Нашим ученым (скажу не для записи) удалось усовершенствовать сыворотку времени. Теперь совсем не обязательно быть кровным родственником человека, в тело которого вселяется путешественник из будущего. И настоящий Вежнев не является дедом, отцом или другим родственником того человека, кто сейчас вселился в его тело. То же самое и со мной. Поэтому мы из будущего могли точечно выбирать, где и в чьих телах нам оказаться. Командование сочло, что для выполнения наших заданий оптимальнее всего будет подселиться в сотрудников КОМКОНа: и полномочия огромные, и доступ к информации немереный. И находились мы поблизости от вас, товарищи Данилов и Кононова, и сами инициировали контакт с вами.

– Да, мы должны извиниться перед вами, уважаемые товарищи родители Арсения, – продолжил капитан, – что во имя безопасности мальчика мы установили в его затылочной кости «маячок», сообщающий нам о его местоположении и состоянии здоровья. Как видите, нам это сильно помогло сегодня.

– Стервецы! – в сердцах выдохнула Варя.

– Простите нас еще раз, Варвара Игоревна! – покаянным тоном проговорила Андриянова. Однако жестко добавила: – Подобная операция оказалась тем более необходима из-за того, что угроза мальчику, возможно, исходит из его же семьи.

– Что это значит? – нахмурился Данилов.

– Вспомни свой сон, – отрезала Люба.

Данилов глубоко вздохнул, а Андриянова продолжила:

– Будущее, как вы сами знаете, не единожды застывшая матрица. Из прошлого мы можем на него влиять. Но одна из вероятностей – гибель мальчика в автомобильной катастрофе, когда за рулем будешь ты, Алексей, – существовала. Мы с тобой ее видели и, надеюсь, теперь, совместными усилиями, ее избежим.

Криминальная и дорожная полиция прибыла на место происшествия, вызванная службой охраны туристического комплекса «Казарлыцкие курганы». Все-таки имело место ДТП – джип протаранил ворота комплекса, а потом случилась стрельба.

Однако три удостоверения сотрудников тайной полиции, на имя полковника, капитана и старшего лейтенанта, сыграли свою роль.

По легенде, озвученной старшим по званию, то есть Петренко, спецслужба в урочище преследовала опасного террориста, который, к сожалению, ушел – однако дальнейшая охота за ним находится в юрисдикции не Алтайской криминальной полиции, а Центрального управления полиции тайной.

От Дарины Андреевны Капустиной никакого следа не осталось, кроме черно-маслянистой, быстро подсыхающей лужицы.

– Вы применили против нее, – спросила Вежнева Кононова, – какое-нибудь особенное свое оружие – из завтрашнего дня?

– Нет, – усмехнулся тот. – Самое обычное, дедовское. Пистолеты табельные, «макаровы», вот только пули серебряные. Даже спецлаборатории не понадобилось, я в домашних условиях отлил.

Данилов поведал о своем заключительном видении. О Ларисе и ее последнем пути.

А потом настоял, чтобы они отправились к перевалу Кату-Ярык: увидеть место гибели Ларисы Дороган и поискать волшебное.

Праворульный джип, на котором прибыли спецслужбисты, несмотря на покореженный передок от удара о ворота, оказался на ходу.

Они расселись по машинам в прежнем порядке: в одну забрались Петренко, Вежнев, Андриянова, во вторую – Данилов с Варей и Сеней.

Только Дарины не было больше с ними. И нигде больше не было.

По проселочной, временами ухабистой, временами гравийной и строящейся дороге они в клубах пыли, обгоняя смелые туристские легковушки, рискнувшие путешествовать по столь тяжелой трассе, спустя час достигли перевала.

Все тут выглядело так, как рисовалось Данилову сперва в пересказе ведьмы (от имени молодой Марии Крюковой), а потом в видении Ларисы Дороган. Так же змеилась внизу тонкой ниточкой река Чулышман – от которой поднимался в июне тысяча девятьсот двадцать девятого отряд Земскова и которой так и не достигла в августе того же года Лариса. Так же уходили вниз страшные восьмисотметровые обрывы. Так же расстилалась во все стороны удивительная даль, полная синим воздухом и зеленоватыми горами.

Но сейчас перевал стал туристическим аттракционом.

Парковка оказалась вся забита машинами. Там же стояла пара микро– и просто автобусов. Сотни людей, растянувшись на километры, по краю обрыва, фотографировались в самых разных ракурсах: поодиночке, по двое, по трое, группами; делали селфи и просили их снять товарищей по путешествию.

Дымились несколько мангалов, в деревянных кафе предлагали кофе и пиво. Смердел уличный туалет.

Две машины путешественников зарулили на стоянку.

Все пятеро вылезли, разминая ноги.

Сына Варя держала на руках.

– Пойдемте на то место, где погибла Лариса, – предложил Данилов.

– Мы с Сеней, пожалуй, воздержимся, – молвила Варя, и муж понял ее опасения.

– Я, если вы не против, тоже останусь с вами, – сказала Люба.

Трое мужчин – Данилов, Петренко и Вежнев – отправились в сторону дороги, которая вела с перевала вниз, к Чулышману.

Вспоминая видение, которое вызвали они с Дариной сегодня утром, Данилов определился на местности.

Они подошли к той точке, где, как ему показали, погибла Лариса.

Разумеется, почти за столетие, прошедшее с тех пор, ничего там не осталось.

Век, пронесшийся над этим местом, не уберег ни малейших следов: ни косточек девушки, ни деревянного, резного, дубового волшебного.

Наверное, унесло его в сторону Телецкого озера быстрое течение Чулышмана, где-то выбросило на неведомый и пустынный берег.

А может, вовсе сгнило оно, погибло, как любое дерево погибает со временем безо всякого следа.

Данилов подошел к самому краю обрыва.

Далеко внизу, у самой кромки воды – непонятно, как он там появился, притулился и вырос на сплошных камнях – возвышался могучий, раскидистый дуб.

Все веточки его были украшены белыми ленточками, свидетельствовавшими о том, что местные люди и прослышавшие о чудесах туристы спускаются по крутой тропе к самому дереву и, повязывая кусочки ткани, молитвами или своими словами из глубины сердца просят его выполнить их самые сокровенные желания.

И оно им отвечает.

Примечания

1

Искаженные стихи А. Пушкина. В оригинале: «Нас было МНОГО на челне».

2

Цитаты из поэмы В. Маяковского и (соответственно) песни Б. Окуджавы.

3

Единый центр хранения и обработки данных.

4

Из стихотворения В. Маяковского.

5

Из песни В. Высоцкого.

6

Цитата из повести А. и Б. Стругацких «Пикник на обочине».

7

Из поэмы М. Лермонтова.

8

Сейчас город Каменск-Уральский.

9

Стандартная мера площади для того времени. Одна квадратная сажень равна 4,55 квадратных метра – значит, комната в восемь саженей составляет примерно 36 квадратных метров.

10

Мария использует названия, принятые в 1929 году в Ленинграде: проспект Пролетарской Победы сейчас снова именуется Большим проспектом (Васильевского острова), Республиканский мост и площадь Урицкого опять стали соответственно Дворцовым мостом и Дворцовой площадью, а тогдашний проспект 25 Октября теперь снова обернулся Невским.

11

То есть примерно 45 квадратных метров.

12

Меряченье – психическое расстройство, разновидность истерии, характерная для ряда народов Восточной Сибири. Это состояние было модной темой для изучения как раз в двадцатые годы прошлого века.

13

Из стихотворения А. Кушнера.

14

Песня из репертуара А. Свиридовой.

15

MAGA (Make America great again – сделаем Америку снова великой!) – предвыборный слоган Д. Трампа.

16

Стихи И. Бродского.

17

Стихи Б. Пастернака.

18

Стихотворение А. Ахматовой.

19

Воздухозаборник, выведенный на уровень крыши автомобиля; нужен для езды по бездорожью и форсирования рек.

20

Песня на стихи Н. Олева.

21

Сейчас – Литейный проспект.

22

Улица была переименована из Надеждинской в Маяковского в 1936 году.

23

Сейчас (как и до 1918 года) – Мариинская.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Ведьма приходит по понедельникам

Глава 1 Взбесившийся вагон

Глава 2 Соль и сахар

Глава 3 Потомственная ведьма

Глава 4 Неизвестный инфильтрат

Глава 5 Не хочу умирать!

Глава 6 Неслыханное везение

Глава 7 Видения в Эрмитаже

Глава 8 Звонок в прошлое

Глава 9 Летний дуб

Примечания