Вячеслав Стекольщиков

Быть русским художником

Об авторе

Стекольщиков Вячеслав Константинович родился в 1938 году в Москве.

Получил высшее художественное образование. Учился в (МСХШ) Московской средней художественной школе при Академии Художеств СССР и Суриковском институте.

С 1960 года активно участвует в московских, российских, всесоюзных и зарубежных выставках. Работы В.К. Стекольщикова неоднократно отмечались искусствоведами, публиковались (репродуцировались) в журналах «Искусство», «Художник России», «Огонёк», «Смена»…

Активная творческая жизнь Вячеслава Стекольщикова отражает романтический подъём СССР семидесятых годов прошлого века, который навсегда остался в песнях тех лет.

Произведения Стекольщикова, созданные в результате поездок по стране – на Урал, в Арктику, на острова Диксон, Челюскина, Землю Франца-Иосифа, Чукотку, на целину, Алтай и Камчатку, к нефтяникам Нижневартовска и Самотлора, к морякам Севастополя, – занимали центральные места в выставочных залах страны и за рубежом.

Не случайно в 1978 году цикл работ художника под названием «Любить Родину» был отмечен дипломом Академии художеств СССР, а серия работ «Москва в солдатской шинели» принесла Вячеславу Стекольщикову подлинную известность.

Вячеславу Константиновичу довелось работать и в горячих точках: Союз художников СССР в семидесятые годы командировал его в Гвинею-Биссау, где шла освободительная война гвинейцев от португальского колониализма.

За заслуги в творческой деятельности в 1983 году В.Г. Стекольщикову присвоено звание Заслуженный художник России.

В 1997 году в соавторстве с сыном Антоном Стекольщиков стал победителем конкурса росписи Храма Христа Спасителя.

В 2000 году Вячеславу Константиновичу Стекольщикову присвоено звание Народный художник Российской Федерации. Работы мастера находятся в Третьяковской галерее, во многих музеях страны, за рубежом, а так же в недавно созданном музее института Русского реалистического искусства.

Еще в 1979 году Вячеслав Стекольщиков с семьёй поселился в древнем Борисоглебе (Ярославской области), что повлияло на дальнейшую творческую судьбу художника и его семьи.

В 2004 году с большим успехом прошла выставка в «Новом Манеже» «Борисоглебская летопись» на которой экспонировались живописные работы Вячеслава Константиновича Стекольщикова, его жены – Финогеновой Млады Константиновны и их сына Антона Вячеславовича, созданные за 25 лет работы в Борисоглебе.

За творческие успехи Московский Союз художников наградил Стекольщикова медалью Н.П. Крымова.

В 2009 году Вячеслав Константинович награждён Золотой медалью Российской Академии художеств.

По случаю 75-летия Союз художников России наградил Стекольщикова В.К. медалью В.И. Сурикова.

Московский Союз художников рекомендовал Вячеслава Константиновича Стекольщикова в члены Российской Академии художеств. Президиум Академии поддержал эту рекомендацию и в 2013 году принял его в свои ряды.

Надо сказать, активная творческая деятельность Стекольщикова сочеталась с активной общественной деятельностью. Творческий коллектив Союза художников постоянно избирал его в свои руководящие органы. Помимо успехов в изобразительном искусстве Вячеслав Константинович обладает даром писателя. Среди опубликованных статей и книг, следует отметить тепло встреченную читателем книгу «Изумрудные купола».

Часть I

Философия любви

Витязь на распутье[1]

Вся человеческая жизнь, от рождения до смерти, – это постоянный выбор. Не от нашего выбора зависит разве что рождение и смерть (за исключением добровольного ухода из жизни, что чаще всего является следствием какого-то ошибочного выбора или болезни). Вся же сознательная жизнь состоит или, вернее, зависит от выбора того или иного решения в бесконечной череде вопросов, задач и проблем, которые ставит перед нами жизнь. Многовариантность решения этих задач и свобода выбора лишь усложняют проблему. Возможно поэтому одни предпочитают, чтобы за них кто-то принимал решения, а другие и вовсе, не задумываясь поступаюсь так или иначе.

Что же руководит человеком в этом процессе?

До некоторых пор мне казалось – выбором решения руководит рассудок. Затем я убедился в том, что многие руководствуются эмоциями, чувствами, и их решения часто идут вопреки здравому смыслу. Лишь позже мне довелось услышать совершенно иное объяснение мотивов выбора.

В середине восьмидесятых годов теперь уже прошлого века, на одну из наших выставок мы пригласили неравнодушного к изобразительному искусству иеромонаха Иннокентия, который сыграл особую роль в духовной жизни нашей семьи. По его мнению, свобода выбора определяется тем, что у каждого человека на одном плече незримо присутствует ангел Божий, а на другом – бес. И от того, чьему указанию он следует, зависит результат выбора.

Конечно, с этим трудно согласиться тому, кто считает себя произошедшим от обезьяны, но в понимании человека, осознающего божественное происхождение и пришедшего к познанию бытия духовного мира, это многое объясняет.

После такого, казалось бы, наивного, но образного объяснения стало совершенно понятным выражение: «Бес попутал».

С тех пор как я стал задумываться о свободе выбора, аллегорией выбора стала для меня картина Виктора Михайловича Васнецова «Витязь на распутье».

Поначалу незамысловатый былинный сюжет картины казался слишком простым, не имеющим никакого отношения к окружающей меня жизни. Однако, с возрастом, по мере того, как я углублялся в мир православия и мне открывался подлинный драматизм нашей истории на стыке XIX и XX веков, эта картина обретала все больший философский смысл.

Ведь именно в то время, когда Васнецов задумал и написал свою картину, Россия стояла на распутье…

Почему я вспомнил именно этого художника? Ведь тогда появились совсем другие художники, выбравшие новый путь в искусстве. Думаю, потому, что в отличие от демократически настроенной рафинированной творческой интеллигенции, которая в порыве безграничной свободы выбирала, как теперь нам известно, самоубийственный путь, Виктор Михайлович не поддался соблазну. Очевидно, потому, что у него был духовный стержень – он был художником православного мировосприятия.

Размышляя о свободе выбора, богослов протоиерей Григорий Дьяченко в своей книге «Духовный мир», вышедшей как раз в ту пору, говорит о существовании двух форм жизни, о том, что Господь создал неразумную, неодушевленную тварь (природу, живой мир) и разумную, воодушевленную тварь – человека. Если в отношении неразумной твари действует закон физической необходимости, и она, безусловно, подчиняется Божественному промыслу, то в отношении человека господствует закон нравственной необходимости, но он не принуждает, а побуждает к исполнению Божественного Промысла. Человек свободен в выборе. Однако свобода выбора за пределами абсолютной воли Божества, «в царстве злых духов», неизменно приводит к произволу. По мнению богослова, признанием Промысла уничтожается свобода, а признанием свободы уничтожается Промысел. Иными словами, избравший путь к Богу добровольно и осознанно ограничивает свою свободу, а тот, кто выбрал безграничную свободу, – уходит от Бога.

Мне кажется, понимание этого позволяет совершенно по-иному (не так, как нам навязывают теоретики искусства) оценивать два направления в искусстве XIX и начала XX веков, которые принято называть реализмом и авангардизмом. Эти два противоположных направления существуют и сейчас. Они по-разному оценивались в разное время, и чем плод был запретнее, тем он казался слаще. В этом смысле сегодня появилась возможность без лишних страстей об этом говорить.

Однако рассуждать о свободе творчества вообще, а тем более, в христианской культуре – бессмысленно, не определив отношение художника к Богу.

Проще всего было бы объяснить выбор ничем не ограниченной творческой свободы художниками-авангардистами одной фразой: «Бес попутал». И это, с моей точки зрения, безусловно, так. Но нельзя оставить без ответа беззастенчивые претензии приверженцев авангарда на главную роль в искусстве XX века. Ведь это не что иное, как намерение лишить русское искусство духовной основы.

Не случайно нам навязывают термин «Русский авангард», чтобы не подумали, будто разрушить национальные традиции пришло в голову инородцам. И уж совсем амбициозно звучит название одного из многочисленных альбомов – «Спасенный авангард». Неискушенный зритель, привыкший доверять профессиональному авторитету искусствоведов, уже устал сопротивляться. Тем более, что пущен в ход самый убедительный аргумент мира сего – деньги!

У нас похищена шкала ценностей… И теперь не Россия определяет достоинство своего искусства, а тот, в чьих руках находится шкала ценностей, тот, кто с помощью денег устанавливает приоритеты. Мир это уже принял.

Осталось совсем немного – убедить в этом Россию…

Вот это и побуждает меня не молчать.

Я видел, как водили группу школьников по пустым залам новой Третьяковки, где будто в отместку единственному собирателю русского реалистического искусства Павлу Михайловичу Третьякову, представлено, как нынче говорят, альтернативное творчество.

Это были мальчики и девочки четвертого или пятого класса. Очевидно, наиболее «продвинутые» педагоги по своей инициативе стремятся пораньше привить детям понимание того, что им самим вряд ли понятно. А, может быть, это уже заложено в школьную программу? Ведь лукавый торопится овладеть душой человека до того, как он обретет способность делать самостоятельный выбор.

Вот и привела хрупкая юная дама-экскурсовод шаловливую детвору к выдающемуся шедевру авангарда – к «Черному квадрату» Малевича.

В пустом зале отчетливо и таинственно звучал в ее исполнении хорошо заученный текст.

– «Черный квадрат» – это первое и наиболее радикальное выражение созданного Малевичем супрематизма. С геометрической точки зрения это не совсем правильный квадрат, – демонстрирует наблюдательность интеллектуал-экскурсовод. – Картина представляет собой черный квадрат на белом квадратном фоне. Картина «Черный квадрат» полностью отвечает воззрению Малевича о том, что живописная форма не является производной от действительности, но существует самостоятельно и имеет собственную силу выражения.

Школьники похихикивают, ничего не понимая, но, одернутые строгой учительницей, с трудом сохраняющей умное выражение лица, вынуждены дослушать.

– «Черный квадрат» вобрал в себя все живописные представления, существовавшие до этого, – уверенно продолжает дама-экскурсовод, – он закрывает путь натуралистической имитации, он присутствует как абсолютная форма и возвещает искусство, в котором свободные формы, не связанные между собой или взаимосвязанные, составляют смысл картины, – завершает проповедница авангарда свою глубокомысленную речь.

Некоторое разочарование проскользнуло на лице учительницы, когда она узнала о том, что это не первый и далеко не единственный квадрат мастера, что в Русском музее хранится более ранний экземпляр. Сказать по правде, экскурсовод щадила детей и пыталась как можно в более простой и доступной форме донести смысл этого прогрессивного направления творчества. Мне приходилось читать и слышать из уст искусствоведов куда более изысканные и замысловатые тексты и речи по этому поводу. Однако и этого достаточно, чтобы почувствовать агрессивность и бесовские амбиции авангарда по отношению к многовековому традиционному реализму.

Оказывается, черный квадрат вобрал в себя все живописные представления, существовавшие до этого!

Воистину, гордыня – мать пороков!

Усердствуя в безбожной, бездуховной пустоте, автор «Черного квадрата» достиг желанной цели – поставил точку. Неслучайно даже похороны Малевича превратились в акцию авангарда. Он был похоронен в необычном супрематическом гробу, а памятником на его могиле стал, кончено же, не православный крест, а черный квадрат.

А вот и стихи «На смерть Казимира Малевича», написанные Даниилом Хармсом и прочитанные им на панихиде:

Памяти разорвав струю,

Ты глядишь кругом, гордостью сокрушив лицо.

Имя тебе Казимир.

Ты глядишь, как меркнет солнце спасения твоего.

От красоты якобы растерзаны горы земли твоей.

Нет площади поддержать фигуру твою.

Дай мне глаза твои!

Растворю окно на своей башке!

Только муха жизнь твоя

и желание твое – жирная снедь.

Не блестит солнце спасения твоего.

Гром положит к ногам шлем главы твоей.

Печернильница слов твоих.

Трр – желание твое.

Агалтон – тощая память твоя.

Ей, Казимир! Где твой стол?

Якобы нет его и желание твое – Трр.

Ей, Казимир! Где подруга твоя?

И той нет, и чернильница памяти твоей Пе.

Восемь лет прощелкало в ушах у тебя,

Пятьдесят минут простучало в сердце твоем,

Десять раз протекла река перед тобой,

Прекратилась чернильница желания твоего

Трр и Пе.

«Вот штука-то», —

говоришь ты и память твоя Агалтон.

Вот стоишь ты и якобы раздвигаешь руками дым.

Меркнет гордостью

сокрушенное выражение лица твоего;

Исчезает память твоя и желание твое Трр.

Я привел целиком это стихотворение, чтобы передать ощущение болезненной безысходности и пустоты, которые охватывают меня при соприкосновении с подобным творчеством. Думаю, после встречи с такой поэзией и такой живописью вряд ли у кого из детей пробудится желание стать поэтом или художником.

Но я видел экскурсии школьников в настоящей Третьяковской галерее. Я видел восторженные и одухотворенные лица тех же шаловливых детей при встрече с живым искусством, отражающим красоту божественного мироздания и драматургию бытия.

Конечно, дети не могут сразу постичь духовную высоту главной, с моей точки зрения, картины Третьяковской галереи – «Явление Христа народу» Александра Иванова, но, безусловно, это произведение великого русского художника укажет им путь к истинной красоте.

Во имя этой цели Павел Михайлович Третьяков создавал пантеон русского искусства.

«Да, один только раз русским художникам повезло, – писал М.В. Нестеров, – над русским искусством снова взошло солнце… Ожила наша земля. Появился скромный, молчаливый Третьяков… и художники показали свое истинное лицо, свою творческую природу, отличную от тысяч других».

Искусство – это область духа, и творчество для русского художника – это духовное занятие.

А духовное занятие возможно только на пути к Богу. Деятельность даже очень талантливого художника в противоположном направлении – это, по сути, не творчество, а дьявольская изобретательность.

В безбожном пространстве эстетика непременно ищет освобождения от этики.

Как бы ни пытались фарисеи-искусствоведы оправдать безграничную свободу художника правом на самовыражение или поиском нового языка, поиск этот приведет к тупику, потому что удовлетворение гордыни – это торжество беса. И как сказал поэт: «исчезнет память твоя и желание твое Трр».

Конечно, авангард стал заметным явлением XX века, но это вовсе не означает, что он сыграл положительную роль в русском искусстве. Более того, эта роль отрицательна, потому что авангард привлекает к себе особый круг людей – это люди, находящиеся в оппозиции к Богу.

Кто-то подумает: надо ли противопоставлять реализм авангарду, и не преувеличиваю ли я разницу между ними? Ведь то и другое благополучно существует и находит своих почитателей. С моей точки зрения, это сосуществование подобно сосуществованию добра и зла. Однако наивно думать, что добро примиримо со злом. Зло агрессивно и его извечная цель – одолеть добро. Сегодня эта цель как никогда близка к осуществлению и главной опасностью в этом является настойчивое стремление стереть границу между добром и злом.

В своем выборе художник свободен и, подобно «Витязю на распутье», он сам избирает путь. Вот только чьему совету он внемлет: ангела или беса? Лукавые искушения могут привести на поле зла любого. Этого не избежали даже такие гении, как Александр Сергеевич Пушкин, о чем свидетельствуют его поэтические признания:

Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи;

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи вливали в душу хладный яд…

Во власти демона находилась юная муза Михаила Лермонтова и зрелая философия Льва Николаевича Толстого. Романтизировал демона Врубель. Потрудились на поле зла и Есенин, и Блок, и Маяковский.

Поэтому мне дороги художники, которые избрали путь не умозрения, а Богозрения, которых ангел вел по пути к Богу, которые творили во имя спасения души.

Только такое искусство можно назвать русским. Сегодня опять Россия стоит на распутье.

Какой она выберет путь?

Надежда на правильный выбор живет в душах и в произведениях художников. Но закончить я хочу провидческими строками графа Голенищева-Кутузова:

Бывают времена, когда десница Бога,

Как будто отстранясь от мира и людей,

Дает победу злу – и в мраке смутных дней

Царят вражда и ложь, насилье и тревога;

Когда завет веков минувших позабыт,

А смысл грядущего еще покрыт туманом,

Когда глас истины в бессилии молчит

Пред торжествующим обманом.

В такие дни хвала тому, кто с высоты

На оргию страстей взирая трезвым оком,

Идет прямым путем в сознаньи одиноком

Безумия и зла всей этой суеты;

Кто посреди толпы, не опьяненный битвой,

Ни страхом, ни враждой, ни лестью не объят,

На брань враждующих ответствует молитвой;

«Прости им, Господи – не знают, что творят!..»

Красота учит видеть, или Светлая ночь художника[2]

«…Красота учит созерцать и видеть. И тот, кто увидел красоту, тот становится ее пленником и ее творцом. Он мечтает о ней, пока не создаст ее, а создав ее, он возвращается к ней мечтой за вдохновением. Он вносит ее во все: и в молитву, и в стены Кремля, и в кустарную ткань, и в кружево, и в дела, и в поделки. От нее души становятся тоньше и нежнее, глубже и певучее; от нее души научаются видеть себя, свое внутреннее и сокровенное. И страна дает миру духовных ясновидцев…»

Я откладываю в сторону книгу, закрываю глаза, наощупь отыскивая в изголовье выключатель – погружаюсь в темноту. Последняя фраза Ивана Александровича Ильина, прочитанная мною, какое-то время удерживается в сознании, уже освобождающемся от тела. Еще мгновение – и душа, подобно лыжнику, стремительно скользнет по трамплину, чтобы оторваться, взлететь и обрести ту невесомость, за которой начинается таинственный мир виртуальной реальности сна…

Но наступившая невесомость неожиданно быстро исчезает, как короткий полет лыжника. Что-то заставляет душу приземлиться, и она нехотя занимает свое место в бренном теле. Возвращение в весомое состояние всегда тяжелее обретения невесомости, поэтому мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать неведомо откуда взявшееся бодрствование.

В полной темноте при закрытых глазах, будто сделалось светло. Рассудок начал работать с такой ясностью, что понималось – это не просто бессонница, а какой-то сеанс, на котором только можешь свободно перемещаться во времени и пространстве, но как бы вступаешь в диалог с самим собой, углубляясь в темы, недоступные дневной суете.

Надо признаться, на исходе XX века, в эпоху всеобщей компьютеризации, мне не доводилось дотрагиваться ни до одной кнопки компьютера, о чем я сожалею, но, думаю, это ночное состояние сродни путешествию по интернету.

Большой поток информации дал сбой в моем компьютере, и, вместо отключения на сон, засветился экран бессонницы с калейдоскопом самых разнообразных событий.

Словно в журнале кинохроники, непременно предшествующем в прежние времена художественному фильму, замелькали кадры сегодняшнего дня. Но в отличие от прошлых созидательных сюжетов, в которых мы видели покорение космоса, освоение целины, спуск на воду атомных ледоколов, возведение электростанций, строительство заводов, битвы за урожай, – нынешние завораживают многообразием разрушительных сил.

Ведь эффект разрушения сильнее созидания. Так пожар привлекает куда больше зевак, чем возведение дома.

Современная хроника отличается от прошлой еще и тем, что она вторгается в каждый дом. С периодичностью прогноза погоды нам сообщают об очередном убийстве, насилии, бандитских разборках.

Трагическая реальность так многовариантна, а правда так беспощадна, что всякие фантазии любителей страшных сцен, любые муки ада уступают ей. Мне не удалось прочесть ни в одной книге, увидеть в фильмах-ужасах стольких способов изощренных убийств и такое количество трупов, которое показывают ежедневно по телевидению.

Множественность обезболивает восприятие, и мы, помешивая ложкой чай и не переставая жевать, с хладнокровием патологоанатома воспринимаем чью-то смерть. Даже в человеке с устойчивой психикой и потребностью анализировать происходящее эта информация вызывает апокалипсические ощущения.

Поэтому я не задерживаюсь на конкретных эпизодах, самый характерный из которых – очередная жертва заказного убийства. Тем более, что эти сцены поразительно схожи: респектабельный молодой человек в луже крови, на роковом пути от дома до автомашины.

Впрочем, все это мелочи по сравнению с землетрясениями, автокатастрофами, взрывами в шахтах, голодовками врачей и учителей, беженцами, брошенными детьми, нищими стариками и наркоманами.

А вот другие кадры: белый снег, чистый морозный воздух, подмосковная усадьба, окруженная заснеженными стройными елями, соснами и ажурными березами. По расчищенной дороге от усадьбы медленно и бесшумно катит на японском снегоходе президент России.

Камера приближает наездника, останавливая наше внимание на самостоятельности движения гаранта Конституции и сосредоточенном выражении его лица. Эта сцена вызвала у меня воспоминания детства. Когда на арену старого цирка на Цветном бульваре выезжал на мотоцикле медведь, старательно выписывая круги, у него было такое же глубокомысленное выражение лица, вернее, морды, – что вызывало умиление зрителей.

Да нет, не только страшные картинки возникают передо мной в темноте. Есть немало увлекательных и захватывающих сюжетов.

На смену хоккею и фигурному катанию, некогда собиравшим к экрану телевизора всю страну, пришло куда более азартное зрелище – политика! Эта штука соединила в себе хоккей с театром, шахматы с боксом, дипломатию с цирком, философию с шизофренией и экономику с уголовщиной. Без преувеличения можно сказать, что это самое массовое и самое захватывающее представление. Ведь оно длится уже более десяти лет.

Почему же все это время в каком-то оцепенении мы следим за руками наперсточников, вовлекших нас в свою порочную игру, силясь угадать – под каким колпаком прячется счастье? Знаем – обманут, а все поддаемся искушению.

Один из гроссмейстеров этой игры Сванидзе на вопрос: «Чем для вас является телевидение?» – не задумываясь, ответил: «Для меня это – наркотик!» Стало быть, изготовители подобной продукции осознают, что они наркодельцы. Ну, а мы – наркоманы.

Есть что-то эсхатологическое, неслучайное в появлении американского фильма «Титаник» на нашем телевидении за 666 дней до конца XX века.

Конечно же, американский кинематограф не мог пройти мимо такого «благодатного» сюжета, как катастрофа века с рекордным количеством жертв. Самые банальные любовные коллизии на фоне тысяч тонущих людей выглядят захватывающе – такая драма и Шекспиру не снилась. Чтобы никто не усомнился в грандиозности творческих порывов, нам сообщают, что они обошлись более чем в пятьсот миллионов долларов. А чтобы канонизировать высокий художественный уровень, провозгласили лучшим фильмом и выдали одиннадцать «Оскаров», благо шкала ценностей в своих голливудских руках.

Известно – кинематограф не является эталоном духовности и нравственности, но несомненно это самый влиятельный выразитель и проповедник современных идеалов общества.

И что бы мне согласиться с общественным мнением? Так нет, лежу и думаю… Что же это они нас бутафорией потчуют? Ведь за макетами, трюками и переходящими из одного фильма в другой типично голливудскими героями ничего глубокого нет.

Подлинная же драма «Титаника», по-моему, заключается в самом замысле его создания. Гордыня цивилизации всегда проявлялась в попытке сооружения земного рая. И в «Титанике» был воплощен образ непотопляемого ковчега – островка земного рая. Но Ноев ковчег – это Божественный замысел во имя спасения жизни, а в «Титанике» скорее воплотилась утопия Вавилонской башни… Когда же оплот цивилизации и комфорта потерпел крушение при столкновении со стихией, то оказалось, что спасательные шлюпки рассчитаны только на обитателей верхних палуб – героев фильма, а основная масса пассажиров трюма обречена.

Если бы фильм был плодом творческой фантазии, то, по закону жанра, массовка и не должна выходить на передний план, но уж коли обратились к этой теме, то надо помнить, что гибель тысяч людей – это правда, а истинная трагедия все же в гордыне цивилизации.

Впрочем, вполне вероятно, что это только мое восприятие. А цивилизованный мир выразил свое отношение рекордной суммой долларов, уже вырученных от проката этого фильма и превосходящей во много раз затраты. Увы, для большинства людей деньги являются единственным аргументом успеха.

Если бы это относилось только к киноиндустрии, вряд ли меня волновало, но в том и беда, что на коммерческой основе построена система ценностей мира сего. Деньги превращают искусство в товар, деньги формируют общественное мнение, оттесняя художника от этого процесса. И эта дистанция делает общественное мнение враждебным для художника, потому что коллективное мнение, возможно, самое опасное явление для искусства.

Нам только кажется, что с уходом однопартийной системы мы освободились от необходимости одинаково думать. Потребность в коллективном мышлении так устойчива, что толпа готова принять за истину любую внушаемую ей идею или навязываемый вкус. Опасность усугубляется еще и удивительной способностью общества, легко меняющего одно мнение на другое, доводить все до абсурда. Так, едва освободившись от коммунистического конформизма, общественное мнение готово стать жертвой конформизма демократического.

Для меня не важно в данном случае – какое из двух зол меньшее. Здесь трудно переоценить значение собственного мнения и способности художника плыть против течения.

Личность чаще оказывается права в споре с обществом, потому что только творческая личность обладает способностью опережать свое время. Возможно, в этом и заключается драма художника?

Конечно же, нет. Более того, нет, слава Богу, в огромном количестве двух одинаковых одаренных людей. Субъективная природа таланта подразумевает многообразие творческих выражений. Но есть все же невидимая граница, разделяющая художников на два несовместимых сообщества. Одни верят в Божественное происхождение человека и бессмертие души, другие уверены в своем происхождении от обезьяны и материалистическом мироустройстве.

Таким образом, по моему мнению, для всех художников существуют два союза: союз верующих в Бога и союз безбожников. Осознание этого многое ставит на свои места, позволяя судить о творчестве тех и других по абсолютно разным критериям. У этих союзов противоположные цели. Однако ошибка теоретиков, да и художников, в том, что они главное внимание уделяют анализу формы выражения – языку. Здесь легко впасть в ошибку хотя бы потому, что реалистическим языком можно выражать не только праведные, но и сатанинские убеждения; что же касается нетрадиционной формы, то и она может выражать как разрушение, так и созидание.

Впрочем, может быть, кто-то, вовсе не задумываясь над этим, творит себе в удовольствие, наслаждаясь самим процессом. Возможно, даже слишком много таких художников, которые не ведают, что творят.

Но сегодня, в эту светлую ночь, я в плену своих собственных размышлений и стремлюсь воспользоваться этим сеансом, чтобы отыскать в хитросплетении времени свое место и свою правду.

Господь создал нас свободными в выборе пути к истине. Эта свобода и стала самым серьезным испытанием, которое не выдержали даже некоторые ангелы, проявившие своеволие и гордыню. За падшими ангелами – бесами, во главе с сатаной, конечно же, последовали и люди. И было бы наивным полагать, что дьявольские искушения обошли художников. Вот уж кому трудно преодолеть соблазн ничем не ограниченного «творческого» поиска ради самоутверждения и самовыражения.

Еще Достоевский заметил постоянное стремление культурного человечества устроиться без Бога. Он же говорил о том, что русскому человеку легче сделаться атеистом, чем всем остальным – «он непременно уверует в атеизм, как в новую веру». Об этом думали многие русские мыслители. У Сергия Булгакова я нашел подтверждение моих опасений в беспримерных усилиях нашей эпохи «свести человека на землю и опустошить небо». Эти самоубийственные усилия лишают человека высшей духовной природы, его Богоподобия и бессмертия души.

Для того, кто убежден в своем происхождении от обезьяны, вряд ли эти рассуждения покажутся убедительными. Ведь цивилизация готова привести массу привлекательных аргументов в пользу достижений человека в строительстве царства земного. Но цивилизация и культура совершенно разные вещи. Культура обращена к душе, а цивилизация к телу. И если культура в своем развитии устремлена в вертикаль, то цивилизация развивается в горизонтальном направлении. Когда я говорил о двух творческих союзах, то имел в виду вертикаль художников, идущих к Богу, и разбегающуюся в разные стороны горизонталь самовыражения атеистов.

Здесь может показаться, что я слишком высоко забрался и предъявляю к художнику религиозные требования. Только самое время уточнить, что мои рассуждения распространяются только на светское искусство, и я полностью разделяю определение Флоренского, обозначившего это различие: «Светское искусство, – писал он, – это взгляд из нашего мира в горний, а иконопись – это взгляд из горнего мира в наш».

Меня же интересует не просто светское искусство, а современная русская живопись.

Волею провидения я родился в Москве, теперь уже в далеком 1938 году и свои первые двадцать лет прожил в Третьем Троицком переулке в двухэтажном деревянном доме напротив сказочного терема, который принадлежал Виктору Михайловичу Васнецову. Как замечательно, что этой бессонной ночью, хоть на некоторое время, я могу вернуться в волшебный мир детства.

На экране возник старый московский переулок, покрытый булыжником и весь засаженный высокими тополями, придававшими этому уголку Москвы особый аромат.

А вот наш уютный двор, за каждым окном которого так хорошо знакомые и знавшие меня люди. Велик соблазн задержаться здесь хотя бы еще на мгновение, но оставлю это на другой раз, а пока не исчезла картинка, поспешу вспомнить, что первая в моей жизни встреча с изобразительным искусством произошла в доме Васнецова.

Эта встреча решила мою судьбу.

Не знаю, пришла бы мне в голову мысль стать художником, если бы в то время я увидел самый популярный в среде интеллектуалов «Черный квадрат» Малевича. Конечно, я не много понимал в свои семь лет отроду, но сердце не ошиблось, и на склоне лет, в сонме случайных и неслучайных встреч, я отмечаю ту, судьбоносную, которую могу назвать сретением. Сам облик Виктора Михайловича был для меня, отрока, загадочным видением. Я подолгу задерживался возле его автопортрета, всматривался в это спокойное, доброе и мудрое лицо, так не похожее на те, что меня окружали; и ощущал на себе такую благодать, которую значительно позже испытывал при общении с батюшкой в сельском храме.

Ни с кем не хотелось мне делиться своими новыми ощущениями, да и сам-то я осознал тайный промысел той встречи не сразу. Но когда пришло время выбирать дорогу, я уже смотрел на мир духовным зрением.

Нельзя забывать, что все это происходило в условиях жесткого атеистического воспитания, имевшего целью освободить небо от Бога. Поэтому я так трепетно отношусь к тем духовным источникам, которые встречались на моем пути.

А вторым источником была, да и остается по сей день, Третьяковская галерея.

В конце сороковых годов я поступил в самое главное для меня художественное заведение – Московскую среднюю художественную школу, знаменитую МСХШ, что располагалась в ту пору прямо напротив Третьяковки.

В случайных совпадениях скрыта тайная закономерность Провидения. Васнецовский фасад Третьяковки был для меня символическим продолжением и входом в большой мир Русской живописи.

Первое впечатление было ошеломляющим!

Я не был готов воспринять такое количество шедевров. Это было трудно даже физически. И здесь я находил поддержку знакомого уже и близкого мне Васнецова.

Обойдя несколько залов, возвращался я в полном смятении к Виктору Михайловичу. Сидя в его зале на бархатном малиновом диванчике, я приходил в себя и затем только отправлялся в новые залы, впервые открывая уже известные миру имена.

Знакомясь с великими русскими художниками, я неожиданно открыл для себя новый мир – мир искусства. Он очень отличался от того, что было вокруг, но в то же время он был полон живыми образами людей, природы и предметов. Это странное существование картин в отсутствие авторов, переворачивало во мне представление о жизни и смерти. Оказывается, творение художника способно пережить его. Более того, это и есть высшая цель искусства!

Может быть, в этом параллельном мире нам приоткрывается тайна бессмертия души художника, воплощенная в картине. Как бы то ни было, но изображенный мир оказывается способен остановить мгновение, увековечить время.

Магия Третьяковки оказывала сильное влияние на творческие судьбы многих поколений учившихся в МСХШ. Постоянное присутствие большого количества выдающихся мастеров излучало такую энергию, которая могла сжечь любого, кто приближался слишком близко или подолгу находился в плену этой энергии.

В отличие от искусствоведа, художнику нужно знать столько, сколько он способен реализовать. Поэтому немногие из нас выдержали сильную дозу излучения кумиров и смогли продолжить творческий путь, сохранив при этом свое лицо.

Предвижу ехидную реакцию моих оппонентов: заколодило его на Третьяковке – слаще моркови, похоже, ничего не ел.

Вовсе нет!

Конечно же, я открывал для себя и мировое искусство. Но в открытый мир я уже выходил из своего дома, и мне необходимо было всякий раз туда возвращаться. Таким домом для меня является Третьяковская галерея, которая привлекает не только высокими камертонами, но и загадочной личностью Павла Михайловича Третьякова.

Удивительно не то, что состоятельный человек вдруг решил заняться коллекционированием живописи и сделал это смыслом своей жизни. До сих пор я не могу понять – откуда могла появиться интуиция у человека, далекого от искусства, позволившая ему значительно глубже искушенных в этом людей, ориентироваться в самом сложном, с моей точки зрения, виде творчества. Что помогало этому человеку безошибочно определять национальное значение приобретаемых картин. Ведь задача усложнялась пристрастным отношением к художникам, с которыми приходилось общаться. Значительно легче формировать коллекцию из картин умерших авторов.

Наконец, чем руководствовался Третьяков, соединяя в своей коллекции разнообразные жанры, так не похожих друг на друга художников.

Когда ходишь в очередной раз по галерее, я имею в виду ту ее часть, которую приобретал сам Третьяков, и всматриваешься в полотна, то поражаешься цельности и гармоничности собрания. В то же время из воспоминаний самих художников мы знаем, что они по-разному относились к творчеству друг друга, а порой высказывали Павлу Михайловичу отрицательное отношение к некоторым приобретаемым картинам. Однако Третьяков упрямо двигался к видимой ему одному цели.

Я давно задумывался над тем, что общего в творчестве столь разных художников, составляющих коллекцию, и только недавно понял: всех их объединяет Православное мировосприятие. Именно это восприятие мира определяет русское искусство и только это делает Третьяковскую галерею национальной!

Так же как не существует одного типа художника, не существует и обобщенного, однотипного зрителя. Я никогда не соглашусь с общепринятым мнением о том, что зритель развивается. Скорее он меняется. Ведь когда говорят «развивается», то предполагают, что в результате накапливается информация, происходят позитивные изменения, а мне думается, что именно поэтому зритель лишь меняет эстетические пристрастия. И этот процесс может иметь как положительное, так и отрицательное значение.

Как правило, изменения происходят под воздействием формирования массового вкуса. Психологи знают, что легче ввести в гипнотическое состояние огромную аудиторию, чем одного человека. Мне вспомнился любопытный научный эксперимент, в котором приглашались восемь человек в кабинет, где лежали на столе черный и белый шары. По предварительной договоренности с экспериментатором, семь человек из восьми должны были ввести в заблуждение ничего не подозревавшего восьмого, назвав черный шар белым, а белый – черным. Поразительно, но на вопрос – какого цвета шары, следом за всеми, восьмой назвал белое черным.

Не этой ли потребностью слепо доверять мнению большинства определяется, чаще всего, оценка зрителя того или иного явления в искусстве?

Похоже, искусствоведы, выстраивающие по своему усмотрению иерархию ценностей, используют это странное свойство человека. А учитывая, что между художником и зрителем постоянно находится искусствовед, легко представить, как можно корректировать или менять эстетический вкус общества.

Только тем из любителей искусства, кому посчастливилось избежать этого посредничества, и удалось испытать подлинные чувства.

Да и кому нужна эта любовь на троих?

Помнится, мы беседовали на эту тему с моим старым другом, замечательным русским художником Владимиром Никитовичем Телиным в его мастерской. Нас обоих волновала способность зрителей воспринимать живопись адекватно художнику. Похоже, мы сходились на том, что очень редко случается так, что замысел и исполнение одного до конца могут быть прочувствованы другим. Телин, наделенный тонкой интуицией и образным мышлением, назвал это редкое состояние между тем, кто создает произведение и тем, кто воспринимает «вольтовой дугой». Ведь и в самом деле существует некое силовое поле, которое может зарегистрировать только самый чувствительный прибор – душа человека, посвященного в мир искусства. И роль одаренного зрителя в этом явлении трудно переоценить.

Существование художника без зрителя бессмысленно! Убери одного из двух, и не произойдет «вольтова дуга» искусства, как не бывать ей между верующим художником и неверующим зрителем.

Что же происходит со зрителем, не имеющим духовной опоры, в это смутное время, в оккупированной долларом, разворованной и униженной нашей стране?

Вот уж где раздолье сатане! Все можно!

Свобода! Беспредел! – И он спешит завладеть как можно большим количеством душ. Верным помощником в этом деле является свой «творческий союз».

Художник, поддавшийся сатанинскому искушению, обретает бесовскую жажду искушать зрителя. Чем талантливее художник-антихрист, тем изощреннее способы соблазна.

Я уже говорил, что эффект разрушения притягателен. И вот уже все средства информации, опережая друг друга, превращают этот гибельный процесс в цепную реакцию.

…Мчатся бесы рой зароем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

Видать, давнее это наваждение, коли тревожило оно душу Александра Сергеевича Пушкина.

Вы, наверное, заметили, что члены союза антихриста, дабы продемонстрировать сплоченность рядов, свои сборища предпочитают называть не выставками, а акциями.

Недавно показали по телевидению очередную такую акцию. Собравшиеся на нее с жадностью поедали труп Ленина вместе с гробом. Правда, это блюдо было приготовлено из кексов в натуральную величину, а с помощью цветного крема художникам удалось добиться убедительного сходства с мумией. Вот, кстати, пример лукавого реализма.

Я-то думаю, что эта творческая акция мало чем отличается от того, чем увлекался, тоже показанный по телевизору, печально известный вождь одного из африканских государств – каннибал Бокасса. Поедая своих подчиненных, он не страдал желудочными коликами. Когда арестовали этого гурмана, то в его холодильнике обнаружили останки недавно пропавшего министра из его же правительства.

Есть в этом что-то общее, хотя в одном случае трупоедение – это творческая концепция, а в другом – факт жизни; правда, есть и различия – людоед это делал тайно, а авангардисты – на тусовке. А в остальном дело вкуса: кто любит кекс, кто любит мясо… Хотя и с мясом у бесов уже была акция – резали публично и ритуально на своем сборище поросенка.

Ладно бы все это происходило в кошмарном сне, так нет же, явилась ко мне эта реальность в бессонную ночь – теперь лежи, мучайся…

Вот уж что не хотелось бы мне сегодня ночью видеть, так это политические сюжеты. Это слишком неподходящее для бессонницы зрелище, и я тороплюсь убрать со своего экрана все, что связано с политикой.

Я даже открыл для себя формулу: там, где начинается политика – кончается искусство. Хотя, с моей точки зрения, существует определенная связь искусства с политической обстановкой в государстве. История – наука строгая, поэтому я не буду глубоко забираться, а ограничусь нашим столетием.

Но прежде чем я приведу примеры, замечу, что независимо от нашего отношения к традиционному и авангардному искусству, можно отметить определенную закономерность: как только одно направление начинает доминировать, другое превращается в андеграунд и уходит в оппозицию.

А теперь возьмем начало XX века, до Первой мировой войны. Когда Россия находилась на высоком уровне государственного развития, в искусстве царил реализм. Как только в результате поражения в войне и октябрьского переворота 1917 года государство пришло в упадок, ведущее место в искусстве занимает воспевающий революционные перемены авангард 1920-1930-х годов, а реализм изгоняется не только из выставочных залов, но и из художественных учебных заведений.

Сороковые и пятидесятые годы, отмеченные индустриальным строительством и победой во Второй мировой войне, несомненно следует отнести к периоду укрепления государства. Это время связано с доминированием реализма и бескомпромиссной борьбой с формализмом, особый вклад в которую принадлежит искусствоведам.

В шестидесятые началось раскачивание государства, появились диссиденты, закладывается бомба под территориальную целостность: Крым передается Украине и, наконец, происходит переворот во власти. Западники, естественно, называют это время «оттепелью». И этот период отмечается в искусстве многочисленными авангардными выставками, несущими общую концепцию инакомыслия. Еще можно вспомнить чахлое, оттого и недолговечное, хотя и любимое дитя искусствоведов – «суровый стиль».

Шестидесятники с гордостью вспоминают сегодня это время, понимая, что именно оно было прологом к тщательно подготавливаемому крушению государства.

Но, почувствовав опасность, власть делает попытку в семидесятые, восьмидесятые годы укрепить государство. Несмотря на то, что это время упорно называют застоем, следует отметить государственную стабильность, которая исключала его разрушение любыми силовыми методами. В эти годы реалистическое искусство, поддерживаемое государством, еще сохраняло свое привилегированное положение перед многоликим авангардом, уже выходящим из подполья.

Наконец, в девяностые годы – поражение в холодной войне. Распад государства, цинично называемый перестройкой, гражданская война, беженцы, безработица…

Как только рухнуло государство – из всех щелей вылезли наружу и захватили телевидение, радио, театры, кино, выставочные залы такие беспредельные авангардисты, что их «бездарные» предшественники выглядят шалунами. В униженном и разрушенном государстве и реализм стал андеграундом.

Выходит, что приоритет реалистического направления в нашем искусстве приходится на период подъема и стабильности государства. А я верю в возрождение России, которой еще понадобится реализм.

Если эти мои расчеты и предчувствия верны, то произойдет это в первое десятилетие XXI века. Кому-то эти предчувствия не покажутся убедительными. Меня это вовсе не огорчит.

Мы все одинаково далеки от истины – она недоступна миру сему. А доступная нам правда у каждого своя.

Как это ни покажется странным, но я не вижу ничего драматичного в том, что реалистическое искусство осталось невостребованным и не сделалось выразителем всего того, что происходит сегодня в стране. Во-первых, нынешнее общественное сознание замешано на антисоциалистических идеях и аллергия к соцреализму распространяется и на реализм. Во-вторых, парадоксальный язык авангарда точнее и органичнее передает противоречивые и болезненные события наших дней. Что же касается восприятия авангарда, то эстетика, свободная от этики, легко превращая творчество в дьявольскую изобретательность, быстро распространяется по горизонтали, по поверхности сознания и легко усваивается. Но безнравственная эстетика может быть востребована только безнравственным обществом.

Может показаться, что я слишком настойчиво задерживаю внимание на двух противоположных формах выражения. Но для меня это не теоретические рассуждения, а скорее попытка объяснить словами то, что я делаю кистью и почему я это делаю. Для этого мне придется на некоторое время вернуться к реалистическому языку.

Настойчивые попытки многих теоретиков похоронить реализм под обломками соцреализма, безусловно, лукавы. Соцреализм просуществовал ровно столько, сколько и сам социализм. И на самом деле, вряд ли кому сегодня придет в голову писать картину «Ленин в Разливе» или «На III съезде РСДРП».

Но реализм был до социализма и, безусловно, останется после него. А временное изгнание, скорее, пойдет ему на пользу. Потому хотя бы, что реализм наконец вырвался из политических объятий и социальной зависимости; он освободился от принудительного сожительства со зрителем. Это дает возможность реализму стать элитарным.

В выборе между этикой и эстетикой художники православного мировосприятия всегда ставили на первое место этику. Это ничуть не умаляет значения художественной формы. Напротив, именно в русском реалистическом искусстве мы находим очевидные примеры эстетических высот.

Справедливости ради надо сказать, что и соцреализм в лучших своих авторах демонстрировал высокое мастерство. Это, с одной стороны, было возможно благодаря старой школе, а с другой стороны ее сохраняло.

Мало кто из теоретиков отмечает, что наряду с атеистическим искусством соцреализма существовало искусство православного мировосприятия. Теснимый потоком социальных полотен, этот далеко не всеми замечаемый чистый источник жил и в самые суровые времена богоборчества.

Когда искусствоведы клялись в бескорыстной любви к высокоидейному соцреализму, так же как и сейчас к раскрепощенному авангарду, работали художники, исповедующие другую творческую веру, которая требовала не политической смелости, а духовной стойкости.

Оказывается, имитируя искреннюю любовь и преданность к соцреализму на протяжении семидесяти лет, наше искусствоведение тайно питало истинные чувства лишь к авангарду 1920-1930-х годов.

Эти смелые признания, правда, сделанные уже после смерти соцреализма, достигли такого экстаза, что авангард 1920-1930-х годов они называют русским. Выпущено большое количество альбомов под названием «Русский авангард».

Но позвольте, если уж реализм после 1917 года стал именоваться социалистическим, то, конечно же, революционный, богоборческий авангард, смело крушивший национальные традиции, должен называться советским, на худой конец – социалистическим авангардом, но уж никак не русским.

Какое кощунство – присваивать ему имя жертвы.

Да – именно жертвы! Потому, что как раз в 1920-1930-е годы национальная русская культура подверглась самому жестокому разрушению. Ее отрывали от православия, и авангард принимал в этом активное участие.

Это было время суровых испытаний для тех художников, которые интуитивно почувствовали, что спасение русской живописи в сохранении православного мировосприятия.

Когда говорят о жертвах тоталитарного прошлого, то почему-то пытаются внушить, что больше всех в искусстве пострадал авангард. Тут же появляется очередной красочный альбом «Спасенный авангард». А наш доверчивый сердобольный народ, привыкший верить всему напечатанному, а тем более сказанному с экрана телевизора, и впрямь поверил и принял богоборцев за великомучеников. Разве это не напоминает лукавую попытку преподнести Троцкого, Бухарина, Радека, Тухачевского, Зиновьева главными жертвами революции.

Такими же революционными комиссарами от культуры, призванными разрушить традиции русской культуры, были идеологи авангарда. С этой миссией они рассылались по всем городам и весям, по всем художественным заведениям России.

Как тут было выжить искусству, воспитанному еще в императорской академии, искусству с дворянским прошлым?

Поэтому я считаю, что подлинной жертвой, преследуемой с одной стороны авангардом, с другой – соцреализмом, была русская живопись, оберегавшая вековые традиции и служившая не временному, а вечному.

Но русская живопись выжила, потому что спасла ее вера православная и то обстоятельство, что два хищника не хотели делить добычу и так увлеклись схваткой, что забыли о жертве.

А может, все это так видится мне только ночью, а днем окажется по-другому?

– Странная ночь.

– Где уж тут уснуть?

– Такие страсти, как бы кого не разбудить!

– Дай-ка я выключу этот компьютер, полежу немного, отдохну…

– Редкая тишина для города. Только часы бесстрастно отмеряют спокойный ритм ночи. Интересно, сколько сейчас на них: три или четыре часа.

– Не могу понять тех, кто мучается бессонницей. Кажется, лежи себе, мысленно нажимая кнопки пульта дистанционного управления, выбирай любую из бесчисленных программ – смотри и рассуждай…

– Нажму-ка я снова какую-нибудь наугад…

На Западе говорят: время – деньги, то есть тот, кто обратил большое количество времени в деньги – тот и богаче. А на Востоке время оценивается по-иному. Там богаче тот, кто имеет больше времени, свободного от зарабатывания денег.

По счастью у России многое от Востока. Но, в то же время, мы и не Восток. Россия – самостоятельная часть света. На всем ее обширном пространстве в бочках не только квасят капусту и солят огурцы, но и сидят диогены. И уж будьте уверены – ни в одной из них вы не найдете западника. Может потому, что мы едим соленые огурцы, а не маринованные?

Привела меня хворь к китайскому врачу. Это была маленькая пожилая китаянка с добрыми карими глазами на широком и смуглом лице. Она уже несколько лет врачует в России, но вовсе не понимает и уж тем более не говорит по-русски. Поэтому мы общались через переводчика, интеллигентного узбека по имени Максуд. Максуд окончил один из московских институтов и, вероятно, сам увлекался тибетской медициной. Когда я рассказывал ему о своих ощущениях, связанных с заболеванием, у меня сложилось такое мнение, что он переводит китаянке лишь небольшую часть.

Постепенно наша беседа приняла философский характер, и Максуд, как бы забыв о Лау Ши, так звали китаянку, принялся рассказывать о буддизме и о том, как тесно переплетаются в восточной медицине духовный мир с телесным.

Мне ничего не оставалось, как признать, что русская духовная мысль существует совершенно отдельно от тела. И наша медицина не претендует на душу. Я подумал: может быть, это различие и позволяет нашим диогенам, неотягощенным заботами о теле, свободно парить в духовном космосе и философствовать, не испытывая гравитации.

Видно, этой ночью не отдохнет моя душа от тела, но редкую возможность поразмышлять, попотеть мозгами, я не променял бы на самый фантастический сон. Сны видят все, а некоторые пытаются постичь их тайный смысл, проецируя на реальную жизнь.

Наверное, я неисправимый реалист, коли даже ночью предпочитаю праздному полету фантазии работу сознания. «Бог – реалист, а Люцифер – романтик», – нахожу я поддержку своего выбора в мудром определении игумена Иннокентия.

Сегодня время романтиков, время ничем не ограниченной свободы.

В преддверии этой свободы, обернувшейся нравственным беспределом, один из самых чутких к русской душе писателей – Валентин Распутин – сказал: «Если Россия задерет юбку – мир содрогнется…». И мир содрогнулся.

На раскручивающийся маховик русской свободы, как и положено, действуют две силы: центробежная и центростремительная. Они противоположно направлены. Одна из них – центробежная, разбрасывающая, направлена от центра; другая – центростремительная – к центру.

Это лишь образное сравнение, но раз уж я поделил творчество на две несовместимые части, то позволю себе отнести романтиков к центробежной силе, рвущейся от центра, от Бога, в разные стороны. Это порождает множественность направлений, многовариантность, многообразие, то есть – многобожие или язычество. В этом же направлении находится и атеистическое безобразие.

А для верующих реалистов свойственна центростремительная сила, направленная к единому центру, к Богу, что определяет единообразие, единобожие.

Несовместимость этих двух сил, как и их существование, подтверждается противоположным пониманием свободы. Если для одних свобода выше морали, то для других самая большая свобода – это несвобода от Бога.

В единообразии ортодоксальная свобода православного художника.

Отсюда становится понятным его осознанный консерватизм в отношении к форме выражения, к языку. Мне кажется упрощением называть искусство по его языку – традиционным. Скорее это ортодоксальное искусство. Оно отличается от традиционного духовным видением и умением различать границы между добром и злом. В отличие от телесного (физического) зрения, которое беспрепятственно соединяет художника со зрителем, не требуя особых усилий ни у того, ни у другого, духовное видение дано не всем. Но ведь только духовная очевидность позволяет нам назвать красоту божественной и дает веру в ее спасительную миссию.

Отношение к Богу определяет выбор одного из двух направлений искусства, в которых помимо разного понимания свободы совершенно разное отношение ко времени, к национальным традициям, к языку и, наконец, – к изображаемому.

Глядя на картину, мало кто задумывается над тем, что она обладает определенной энергией, которую вкладывает художник. Сила ее зависит от таланта, а созидательная это энергия или разрушительная – зависит от отношения к Богу.

Ошибается тот, кто думает, что наличие таланта делает любое произведение непорочным. Талант дается одновременно со свободой выбора. Но, к сожалению, слишком часто дьявольская центробежная сила увлекает и очень талантливых художников. В таких случаях зло делается привлекательным, однако, чем талантливее автор, тем сильнее разрушительная сила его произведений.

Это важно знать не только доверчивому зрителю, но особенно тем, кто приобретает живопись. Ведь постоянное общение с разрушительной энергией не проходит бесследно.

Я не склонен к мистификации, но убежден, что картина таит в себе значительно большую энергетику, чем заряженный экстрасенсом по телевизору стакан воды. А уж если говорить о медитации, то творчество – это самая очевидная форма медитации. Но эту энергию искусства может зафиксировать только один прибор – душа.

Чем хороша для меня эта ночь? Тем, быть может, что мои размышления постоянно сопровождаются неожиданными видеосюжетами. Их накапливается с годами множество, но все нет времени посмотреть.

Вот неожиданно в зимнюю темную ночь ворвался зеленый солнечный день, и я оказался в каком-то удивительном саду. Узкая дорожка петляет в тени молодых плодоносящих деревьев. Каждый метр этого небольшого сада встречает новым видом растений и цветов. В зеленый шелест листьев вплетаются чудные звуки подмосковного лета: серебристое стрекотание кузнечиков, жужжание пчел, стрекоз и перепевы птиц.

Рукотворную красоту этого маленького Эдема создает не только большое количество экзотических растений, но и искусственный прудик – аквариум, усердно выложенный камнями, в котором плавали золотые рыбки…

Лучшего сна не пожелаешь! Но ведь я не сплю, значит, этот сад я где-то уже видел…

Конечно, он мне знаком. Я вспомнил его – это же садовый участок нашей давней знакомой Елизаветы Андреевны. Любителей фокстерьеров не так много. И до того, как наши ребята Антон и Оля научились сами выщипывать Брума, мы обращались за помощью к опытной во многих собачьих делах Лизе.

Маленький клочок земли они с мужем превратили в ботанический сад. Больше всего меня поразила рябина, на которой одновременно висели яблоки, груши, черноплодная и красная рябина. Этот эксперимент вызвал у меня смешанные чувства. Было в нем нечто сюрреалистическое – как если бы я увидел кошку с собачьей головой. Может быть, моя реакция была вызвана нетерпимым отношением ко всякого рода извращениям. Лишь позже, читая Новый Завет, нашел я в Святом Благовествовании от Луки притчу Иисуса Христа, в которой говорилось: «…всякое дерево познается по плоду своему; потому что не собирают смокв с терновника, и не снимают винограда с кустарника». Выходит, не богоугодное это дело – растить на рябине грушу.

Порой русское искусство сравнивают с могучим деревом, которое глубоко уходит корнями в отечественную историю и устремлено своим стволом ввысь. Но со временем на его многочисленных ветвях прижились инородные плоды.

По каким же плодам познается русское искусство?

Неужто по тем, которые на нем паразитируют?

Похоже, именно такие плоды выдаются сегодня за лучшее на древе русского искусства. Но кто же это определяет, в чьих руках находится шкала ценностей?

Вот здесь-то и произошло самое драматичное в нашем искусстве. У нас похитили шкалу ценностей. Ею овладели те, кому отвратительно само понятие – национальная культура, кто пытается лишить ее души – православного мировосприятия.

Создавая галерею русской живописи, Третьяков хорошо понимал эту опасность и не прислушивался к мнению атеистов и западников. Он покупал картины, но они не были для него товаром. А нынешние артбизнесмены, превратившие искусство в товар, цинично используют самый универсальный инструмент мира сего – деньги, с помощью которых формируют систему ценностей и управляют ею.

Но если мы верим в возрождение России, то прежде всего нам необходимо решать самим – что для нас представляет наибольшие национальные ценности. В противном случае русских художников ждет участь коренных жителей Америки.

Впрочем, это уже область государственных интересов.

Если бы меня спросили: какая картина по духовной высоте, по чистоте языка, философской глубине и поэтической проникновенности олицетворяет собой русскую живопись, я бы, пожалуй, назвал картину Саврасова «Грачи прилетели». Это великая картина! Она содержательнее многих жанровых полотен, обремененных сложной литературной драматургией. В ней отсутствует частый соблазн пейзажиста изобразить эффектное состояние природы, красивое время года или стремление привлечь зрителя иллюзорным мастерством. Однако в этом шедевре мирового искусства есть нечто большее, это картина-раздумье, в ней есть то, что можно увидеть только духовным зрением.

Все великое кажется простым.

Но не сразу, да и не всем открывается бережно упрятанная от поверхностного взгляда в глубинных планах тайна искусства, которая, по словам Ильина, делает художника духовным ясновидцем.

Это больше чем живопись потому, что в саврасовских грачах зримо присутствует поэзия, музыка и философия.

Это изобразительная форма исповеди, покаяния и выражения любви к Родине!

Я думаю – русская пейзажная живопись открыла для себя в этом жанре возможность выражать самые глубокие чувства и размышлять.

Через природу, которой мы склонны более всего доверять, художник находит самую ненавязчивую, самую тонкую форму выражения своего мировоззрения.

Пожалуй, впервые этой ночью я признаюсь себе в том, что пейзаж для меня – это ничто иное как философская живопись. Но философия художника существенно отличается от научной, ибо она основывается на созерцании, ее логикой является интуиция, а целью – творческий поиск и формулирование гармонии.

Откуда-то издалека послышался колокольный звон… Его неземной волнующий голос уносился далеко за стены Борисоглебского монастыря и терялся в кулисах окружающих его лесов.

Мы собрались в самом центре монастыря перед звонницей. Нас много, и со всех сторон к нам идут люди с цветами. Этот праздничный звон, множество цветов и приветливые взгляды предназначены нам – участникам выставки «Русская живопись».

Нет лучшего приюта для православного человека, чем монастырь, и нет сегодня лучшего убежища для художников православного мировосприятия, чем кельи монастыря.

В жизни все не случайно… И, может быть, выставка в преддверии возвращения монахов в свою обитель – это наше покаяние.

Еще висел в воздухе дрожащий густой бас самого большого колокола. А зрители уже потянулись в прохладные своды казначейского корпуса в нетерпеливом предчувствии встречи с искусством, которое могло бы стать естественным продолжением их душевного состояния и зримым его выражением. Как организатор выставки я волновался больше всех. После яркого солнечного света помещение, где висела живопись, мне казалось слишком темным. Но когда все залы заполнились людьми – стало совсем тепло и светло.

Самое большое счастье для художника – найти своего зрителя. А самая большая награда – стать свидетелем рождения «вольтовой дуги» между твоей живописью и твоим зрителем. Все остальное сливалось в какое-то общее возбужденное, многоголосое и пестрое действие, которое, уже независимо от тебя, жило своей жизнью, и которое постепенно удалялось, удалялось и затихало…

Каким-то образом я остаюсь один в полной тишине, на высокой колокольне…

Только легкий ветер скользит по окружающим меня колоколам и я испытываю внезапную легкость и ощущение полета…

…Меня разбудил резкий улюлюкающий звук автомобильной сигнализации, разносящий по всей округе тревогу. Я с трудом пришел в себя после панического пробуждения. Этот тревожный звук стал знаком сегодняшнего дня.

Остались в моей памяти знаки и иных времен: ранние заводские гудки, протяжные сирены воздушной тревоги и трамвайные звонки…

Что же такое – время?

И почему прошлое нам непременно кажется милее настоящего?

А настоящее улюлюкает за окном, неумолимо напоминая о себе и заставляя жить по непонятным и чуждым мне правилам виртуальной реальности жизни.

Короткий сон не успел стереть видений прошедшей ночи. Я беру лежащую рядом книгу Ивана Александровича Ильина и, прежде чем ее закрыть, прочитываю несколько строк:

«…О эти годы, годы распада, бессилия и стона… Годы соблазна и стыда… восстания и отрезвляющей расплаты… и героического умирания лучших сынов… Нам ли не смутиться? Нам ли не пасть духом? И когда же конец испытанию? И куда ведешь Ты нас, Ангел Божий?»

Эту осень я ждал[3]

Я и прежде испытывал особые чувства при первых признаках осени. С одной стороны, было жаль уходящего лета, а с другой – приближалась пора какого-то особого творческого волнения, которое проявляется у меня только с наступлением осени. И не то, чтобы хотелось схватить этюдник и побыстрее отправиться писать, отыскивая наиболее эффектные осенние мотивы, скорее привлекала возможность погрузиться в состояние творческого раздумья и тишины, разлитых в самом осеннем воздухе. Это время года отличается от других не только ярко окрашенным цветом. Своим пышным увяданием осень всякий раз напоминает нам о неминуемом конце и вместе с тем показывает, как торжественно красив этот прощальный период жизни.

Кажется, что мы наблюдаем со стороны увядание природы, но и в жизни человека наступает своя осень, своя зрелость, увядание и неминуемый уход. Правда, природа, в отличие от человека, умирает величественно и молча. Природа равнодушна к человеческим страстям, к нашим призрачным ценностям. И кто тут прав – береза, которая сегодня выглядит так же, как при царе или советской власти, или человек, выстраивающий свои правила жизни, свою систему ценностей и свое представление о временном и вечном? Конечно, березе безразлично, что это последняя осень двадцатого столетия, но люди так много говорят о конце века, и даже тысячелетия, что невольно придаешь этой осени особое значение.

Вот и беги после этого на этюды, как ни в чем не бывало! Во-первых, на эту осень приходится осень моей жизни, а во-вторых, помимо желтых листьев, в России льется кровь, гибнет подводная лодка «Курск», горит Останкинская башня, испытывает унижение от нищенской жизни подавляющее большинство порядочных людей страны, не находя применения своим рукам, головам, таланту, в то время, как жируют лиходеи и жулики всех мастей.

Чем больше об этом думаешь, тем дальше хочется отодвинуть этюдник.

Почему меня все это волнует, а березе – все равно?

А может, она права? Может быть, людские страсти уводят от главного – от правильного понимания смысла жизни? Ведь в основе всех человеческих трагедий – ошибка в выборе ценностей.

Значит, природа права в своем равнодушии к нам…

Пока одно полушарие моего мозга ищет ответ на им же поставленный вопрос, другое руководит рациональными действиями по подготовке к работе.

Наверное, у каждого художника существует свой ритуал, который он боится нарушить. По существу этот ритуал и является началом творческого процесса.

Задолго до того, как кисть прикоснется к холсту, мне необходимо преодолеть дистанцию между отдельно существующими красками, кистями, холстом и собою. Чтобы грунтованный холст перестал быть просто материей, натянутой на подрамник, я непременно проклеиваю его хорошим рыбьим клеем и тонирую, придавая широкой щетинной кистью живую поверхность. С этого момента холст перестает быть плоскостью, а становится для меня пространством.

Особое место в этом ритуале занимает палитра. Выдавливая из тюбиков краски на отполированную годами ее поверхность, я испытываю тревожное удовольствие от красоты и многообразия этих красок и от предстоящего соприкосновения с ними. Есть среди них и любимые, которые я не всегда выдавливаю, но которые непременно должны лежать в этюднике.

Более всего я не люблю новые кисти, поэтому отбираю только хорошо обработанные. Со стороны такие кисти могут показаться изрядно потертыми.

Конечно, у каждого мастера есть свои секреты. Есть они и у меня. Но я не стану о них говорить вовсе не из опасения, что кто-то ими воспользуется, а от того, что они никому не могут принести пользы, кроме меня, ибо каждый художник их открывает для себя сам.

С возрастом я расстался с привычкой бродить с этюдником в надежде отыскать подходящее место.

Все мои места я приглядел заранее. Конечно, пейзаж постоянно меняется в зависимости от времени года, погоды и освещения, но за многие годы я так изучил Борисоглеб, что легко себе представляю, как выглядит то или иное место в разное время дня.

Эту осень я ждал. Так получилось, что последние двадцать лет каждое лето мы проводили в Борисоглебе, поэтому большая часть работ – это рассказ о лете. Правда, для искусства не имеет значения, какое время года изображено – важно, как это сделано. Но, перебирая работы в мастерской или делая экспозицию на выставке, вдруг обнаруживаешь преобладание зеленых работ. Тогда понимаешь, что, решив одну творческую задачу, необходимо ставить следующую.

Этим летом мне не хотелось писать пышную зелень. После утомительной московской зимы я наслаждался теплом и попросту отдыхал, ожидая начала осени. Впрочем, раз уж я заговорил об отдыхе, то замечу, что работа художника состоит не только в вождении кистью по холсту. Она происходит постоянно и значительной ее частью является созерцание. Думаю, что и писатель берется за перо или садится за печатную машинку лишь после того, как произведение сформулировалось, созрело внутри его. В этом смысле видимая часть работы художника – это не что иное, как рождение – появление на свет замысла.

Впрочем, если уж я решил поделиться с читателем своими размышлениями, хочу напомнить, что я не пытаюсь говорить от имени всех художников.

Дело в том, что обычно творческую кухню художника озвучивают искусствоведы. Мне доводилось слушать их рассказы на лекциях по истории искусства в студенческую пору, на обсуждениях выставок, читать многочисленные монографии о художниках, не раз приходилось читать и о себе. И всякий раз меня коробило от несовпадения того, что я слышу и что вижу. Восприятию живописи мешали как высокопарные высказывания, имитирующие эмоции, так и «патологоанатомические» попытки подвергнуть научному анализу творчество.

Я возмущался до тех пор, пока не понял, что искусствоведение – это самостоятельный вид деятельности – он существует как гриб на березе, он может быть полезен и даже кому-то нужен, но не березе.

Если художник не знает сам, что и как ему делать, то ему уже никто не поможет.

Поэтому с некоторых пор я рассматриваю всякий наукообразный текст об изобразительном искусстве как сурдоперевод для слепых. Потому что для зрячих вполне достаточно видеть картину, а слушать или читать о том, что не видишь – бессмысленно. И хоть в нашей среде бытует поговорка, согласно которой художник как собака: все понимает, но говорить не умеет, общение с самым немногословным автором понравившейся картины гораздо интереснее, чем с красноречивым посредником.

Листья еще не пожелтели, но приход осени для меня начинается с того момента, как обозначилась разница в цвете листвы деревьев и кустарника. Окрашенные летом в один зеленый цвет, они вдруг приобретают свой неповторимый оттенок. Это делает пейзаж утонченно живописным.

Все лето, гуляя с моей внучкой Ксюшей по Борисоглебу, я проделывал замысловатый маршрут, чтобы навестить места, которые припас на осень.

В мой ритуал входит отыскивание таких точек, которые никто, кроме меня, не находит.

Наконец наступает долгожданное осеннее затишье. Школа поглотила многочисленную борисоглебскую ребятню. Уехали в Москву и наши ребята: Антон, Оля и Ксения.

Я вышел за калитку и направился самым коротким путем к своему месту. Холст нужного формата непременно в левой руке, а довольно тяжелый этюдник – в правой. Антон давно уже предлагал мне приделать ремень на этюдник, что, несомненно, облегчило бы его транспортировку и освободило бы руку. Но я так не люблю и просто боюсь менять что-либо связанное с работой, что предпочитаю привычку удобствам. Помню, лет двадцать пять назад, когда у нас еще не было дома в Борисоглебе, мы писали с нашим другом Славой Забелиным в Ростове Великом. Тогда он говорил, что любит, всякий раз выезжая на этюды, покупать новый этюдник. Сейчас он с тоской вспоминает об этом, когда мы говорим о невероятных сегодняшних ценах на художественные принадлежности.

А я привык к своему старому этюднику. За сорок лет где только мы с ним не побывали: на целине, в Арктике, в Севастополе, в Германии, в Гвинее-Биссау, на Чукотке, на Камчатке и во многих других местах. Мне приятно ощущать его тяжесть, а несу я его в правой руке потому, что левша и берегу левую.

Монастырь расположен на самом высоком месте Борисоглеба. Я спускаюсь вдоль монастырской стены, скрывающейся за плотным рядом лип, зелень которых уже приобрела золотистую прозрачность. Подвижные сентябрьские облака, то громоздясь друг на друга, то разбегаясь – чтобы на мгновенье показать голубизну неба, образуют причудливые небесные картины.

Сегодня красивый день. Я тороплюсь. Мое место уже недалеко – оно прячется за огородами, спускающимися к болоту. Узкая тропинка, изрытая острыми козьими копытцами, виляет между кочками вдоль серебристых, покосившихся заборов разного калибра. Эти заборы уступами ограждают огороды, потому что их границы определяло болото. Такая асимметричность и неровность – характерная черта нашего пейзажа.

Самым трудным для меня в работе бывает начало. Кажется, все привычно – краски на палитре, кисти в руке и чистый холст. А вот живая картина перед глазами, образ, который ты собираешься создать, вселяет такое волнение, что на какое-то время – замираешь. Нечто подобное, возможно, испытывает человек перед прыжком в воду с большой высоты, а может, наоборот – перед прыжком вверх, в попытке преодолеть рекордную высоту. Не уверен, что это самое подходящее сравнение, но знаю, что лучше всего в это время находиться наедине.

Наконец, ты словно отталкиваешься и летишь… И неважно – вверх или вниз, волнение осталось позади – начинается полет, начинается работа… Теперь все зависит от Бога. И нет в это время ничего важнее и прекраснее того, что ты делаешь. Все внимание, все мысли и чувства сосредоточены на небольшом пространстве холста. И кажется, что ты преодолел тяготение Земли, что находишься в состоянии невесомости. Эта иллюзия не покидает тебя до конца работы. Самое удивительное, что мимо места, где я испытываю все эти волнения, равнодушно проходят люди и никого оно не останавливает и не привлекает красотой. А у тех, кто увидел художника, этот выбор вызывает недоумение: что он здесь нашел? Зато потом, когда они видят это место в моем изображении – находят эту красоту в картине.

Выходит, художник находит красоту в жизни и мучается от бессилия передать всю ее полноту, а зритель видит совершенство красоты в искусстве.

Что же привлекло меня в этом пейзаже? Наверное то, что я нашел для себя еще одну узловую точку, позволившую продолжить борисоглебскую летопись.

Вот уже больше двадцати лет я пишу Борисоглеб. Это не этюды и не просто пейзажи. Это картины-раздумье. В них через пейзаж я пытаюсь передать неповторимую красоту этой земли, а также неуловимую интонацию своего времени.

Легкий сентябрьский ветер еще не торопится срывать листву. Он затеял веселую игру с облаками и так увлекся этой игрой, что не оставил на небе ни одного неподвижного уголка. Постоянно меняющие свою форму облака, словно нити крупного жемчуга, рядами нависали друг над другом, образуя многоярусное небесное ожерелье, которое постоянно меняло оттенки и бесшумно передвигалось с севера на юг.

Движение неба определялось привычной неподвижностью монастыря. В его величественный силуэт вплетались живые кружева берез, лип, елей и кленов, делая этот силуэт не только ажурным, но и легко узнаваемым – борисоглебским. Вдоль монастыря и значительно ниже тянулись улицы с хаотично расселенными домами, фасады которых смотрели в его сторону. От меня были видны лишь темно-серые бревенчатые стены домов с открытыми дворами и сараями, выходившими в сады и огороды, которые спускались лоскутными одеялами вниз.

Настоявшиеся за лето запахи трав хорошо сохранялись во влажном воздухе низины.

Все неподвижные детали пейзажа объединяла и оживляла природа. Она и была его основным украшением и признаком наступившей осени. Живописная привлекательность этого лета заключалась в многообразии оттенков зеленого цвета. Начиная от нежной зелени травы у меня под ногами, до самых монастырских стен зеленый цвет менял свои оттенки с такой изысканностью, что я с трудом успевал за ними уследить.

Существенной деталью пейзажа были заборы. Более того, лабиринт заборов был его передним планом. Конечно, мне ничего не стоило отказаться от этого сомнительного украшения. Место было малолюдное и никто не уличил бы в отклонении от правды жизни. Но тут я должен признаться в своем особом отношении к заборам. Я люблю заборы.

Художники со мною, наверное, согласятся в том, что писать заборы очень трудно. Но и в эстетическом плане они привлекают меня своим ритмом, пластикой и светом. Умело используя эту деталь, можно выстраивать интересные композиционные конструкции. Кроме того, забор – это характерная деталь провинциального пейзажа.

Совершенно неожиданно я обнаружил, что почти во всех моих борисоглебских работах, в том или ином виде, присутствует забор… Прежде я не замечал этого и никогда не стремился специально его изображать – это происходило независимо от моего желания.

А может быть, заборы имеют какое-то особое значение в моей жизни и в моем творчестве?

В житейском плане забор символизирует границы собственности. Даже в советское время, когда ничтожность частной собственности ограничивалась зубной щеткой, забор был условной границей, защищавшей какую-то территорию. В Москве до войны и в послевоенное время, на которое пришлось мое детство, большинство дворов были огорожены. Жильцы домов, образующих замкнутое пространство, чувствовали себя защищенными, и мы, дети, находились под постоянным наблюдением родительских глаз. Чужой человек, появившийся во дворе, не мог остаться незамеченным. Были дворы без заборов, но их было мало и они пренебрежительно назывались проходными. Эти дворы пользовались дурной репутацией, в них было опасно появляться, там могли побить или ограбить.

Сегодня, когда я оказываюсь в своем бывшем Третьем Троицком переулке, где единственным воспоминанием о детстве остался дом Виктора Михайловича Васнецова, одиноко стоящий среди чужеродных бетонных многоэтажек, меня охватывает такая печаль, что я стараюсь поскорее покинуть это ставшее чужим пространство.

Время разрушило наши заборы и изменило привычные масштабы.

Заборы бывают разными. Самый длинный забор – китайская стена. Монастырская стена – это тоже забор. На многих моих картинах стены Борисоглебского монастыря – главное действующее лицо.

Но есть и плохие заборы и стены, которые разделяют народы, разлучают и изолируют людей. О них я не буду вспоминать и такие заборы мне не хочется рисовать.

Прежде, чем вернуться от размышлений о заборах к моему пейзажу, замечу, что существуют невидимые заборы и границы, но об этом несколько позже…

Ощущение невесомости, которое испытываешь в самом начале работы, незаметно переходит в другое состояние. Это состояние, когда перестаешь ощущать время. Оно то ли останавливается, то ли наоборот – стремительно летит.

Я не заметил, как пролетели четыре часа. Когда солнце скрыто облаками, дневное состояние почти не меняется до сумерек. И хотя эти условия почти идеальны для живописи – в мои планы не входило завершение работы за один день. Если позволит погода, то чтобы осуществить задуманное, мне понадобится дней семь. Похоже, я выбрал тихое место – никто не отвлекает, да и кому придет в голову без нужды бродить по узкой извилистой тропинке на окраине Борисоглеба. Разве что кто-то пройдет с лопатой в огород или старушка с козами, которые увидев меня, остановятся, приглядятся и, не поняв, что я здесь затеял, на всякий случай зададут стрекача.

Первые дни погода позволяла мне работать по многу часов. Но если я мог не торопясь разбираться с деревьями, заборами и домами, то постоянно меняющееся небо держало в напряжении и заставляло торопиться. Оно с самого начала было таким, как мне надо, и я боялся его упустить. Облачное небо никогда не повторяется – его необходимо писать за один раз. Лишь после того, как я справился с этой задачей, работа пошла в более спокойном темпе. Очевидно, умение менять ритм в работе предостерегает ее от монотонности.

Редко бывает, чтобы за время работы на улице никто не подошел. Нельзя сказать, что это мне нравится, но за многие годы я привык, и если это происходит не в тот момент, когда приступаешь к работе, то короткий перерыв может быть даже на пользу. Поэтому когда наша соседка тетя Женя, которая носит Ксюше козье молоко, меня обнаружила, проходя со своими козами, пришлось сделать перерыв. Это вовсе не помешало, а ее реакция на картину была неожиданной:

– Вы как будто гладью вышиваете, – прокомментировала она. Такое сравнение я слышал впервые. А самая смелая коза, попробовав на вкус этюдник, потеряла ко мне интерес.

Так не бывает, чтобы все было хорошо. Более того, хорошие условия работы художника на открытом воздухе, на природе – это скорее исключение из правил. Если погода безоблачная, солнечная – мешает солнце. Можно, конечно, спрятаться от него под специальным зонтом, но носить с собою огромный двухслойный зонт, который, помимо тяжести, норовит улететь, когда его раскроешь, не хочется. А вот зонт от дождя осенью необходим. Стоило мне об этом забыть, как неведомо откуда налетела безобидная тучка и посыпал мелкий дождь. Вначале, словно из пульверизатора, он опрыскивает палитру. Затем, если тебе этого недостаточно и ты пытаешься дописать какую-то деталь, он принимается за холст. Потыкав по инерции мокрой кистью по провисшему холсту, ты в отчаянии прерываешь работу. Только все собрал – дождь прекратился. Но едва ты справился с мокрой палитрой и дождался, когда подсохнет и подтянется холст – снова заработал пульверизатор. Похоже, эту игру с художником природа затевает с целью проверки его на преданность своему ремеслу.

В последний день работы мне пришлось все же совершить поступок, который не сможет остаться незамеченным. Дело в том, что несколькими годами раньше разбрелась по свету, а точнее сказать, по Ярославской округе, небольшая книжка, в которой были помещены репродукции картин о Борисоглебе, написанных мною, моей женой Финогеновой Младой Константиновной и нашим сыном Антоном. Так случилось, что мне пришлось написать к ней текст, в котором я счел нужным объяснить, почему назвал эту книгу – «Изумрудные купола». Многие годы купола Сергиевской надвратной церкви, а также и Сретенской, красили в зеленый цвет. Конечно, это была обычная зеленая краска, которая в свежем виде не была привлекательна, но со временем она преображалась и что-то делало ее цвет изысканно тонким – драгоценным. Всякий раз, когда мне доводилось писать купола, я наслаждался этим цветом, находя его изумрудным.

После реставрации Сергиевской церкви моим товарищем Александром Рыбниковым, в результате которой он вернул храму закомары (это когда стены завершаются у кровли не просто ровной линией, а арками) и позакомарную кровлю – купола стали серебряными. С точки зрения реставрации, это, конечно, хорошо, да и нельзя же было оставлять ржавыми купола рядом с новой оцинкованной кровлей – слишком резкий контраст. Но художнику не угодишь. Он и свежевыбеленную, отреставрированную стену не торопится писать – ждет, когда время ее состарит, сделает живописной.

Воспользовавшись тем, что рядом никого нет, и мне не грозит публичный скандал, я вместо серебряных куполов Сергиевской церкви написал изумрудные. Эта неточность со временем забудется, а для картины такое изменение к лучшему, ведь в живописи действуют свои законы.

Едва я закончил работу над этим пейзажем, как погода изменилась. Холодный порывистый ветер терзал облака, обрушивался на землю, демонстрируя дурной характер осени. Казалось, уже никогда не будет тепло. Но где-то вверху, за темными тучами, за белыми облаками, в невидимой синеве неба светило солнце.

Оно отыскивало разрывы в многослойных низких облаках и успевало осветить лишь небольшие уголки земли. Но то, что попадало под луч этого небесного прожектора, обретало божественную красоту.

В такие дни становилось очевидным, что осень это не только меланхолия бесшумно опадающих желтых листьев, но и бурное движение, игра света и смятение чувств.

Прикрываясь от холодного ветра поднятым воротником, я направился навестить еще одно заветное место. Пройдя по самой оживленной улице, которая пересекает весь Борисоглеб, до большого моста через Устье, я увидел справа, на месте бывшей свалки, тщательно выровненную насыпь. Многие годы с помощью этой свалки борисоглебцы избавлялись от старого заболоченного рукава реки и теперь было решено обустроить на этом месте рынок. Что-то подтолкнуло меня пройти по новой площадке. Может быть то, что скоро здесь будет многолюдно, появится забор, а может быть, и павильоны, и мне не захочется сюда приходить. Я шел по насыпи, глядя по сторонам, не находя для себя ничего привлекательного, и в тот момент, когда собрался возвращаться, солнце внезапно вырвало из довольно хаотичного пейзажа чем-то привлекший меня уголок. Яркий свет, пробившийся сквозь облака, скользил по крыше каменного двухэтажного дома старой постройки и, освещая контражуром высокую липу возле дома, тополя и березы, останавливался на вымытой коротким дождем яркой зелени огорода. Высокие упругие листья кормовой свеклы просвечивали насквозь.

Я понимал, что это кратковременный эффект и что писать против яркого света трудно. Но я и не собирался подобно фотоаппарату фиксировать этот эффект. Меня захватила новая тема.

Нельзя было терять ни минуты. Как правило, в такие моменты не оказывается под рукой этюдника. Пришлось спешно возвращаться домой. По дороге я старался настроить себя на совершенно другой подход к работе, другой темп. Вместе с тем, я не люблю хлесткую и внешне темпераментную живопись. Как правило, такая живопись поверхностна. По-моему, все напряжение и темперамент должны быть внутри.

Конечно, когда я вернулся с холстом, солнца на этом месте уже не было. Но автоматически расставив этюдник и начав компоновать, я почему-то был уверен, что нужное мне освещение будет повторяться. И, действительно, солнце пробивалось сквозь тучи так часто, как мне хотелось. Это позволило в первый день уловить главное, что привлекло меня в этом пейзаже.

Насколько замерз, я почувствовал только тогда, когда окоченевшими пальцами принялся собирать свое хозяйство. Годами отработанная процедура складывания этюдника обычно происходила с быстротой и четкостью смены караула у Мавзолея. Схожесть придавали металлические щелчки при складывании штыкообразных ног этюдника. Пальцы, словно чужие, не подчинялись команде головы. Ноги тоже вели себя странно – половину пути к дому я прошел будто на протезах. Но желал я в этот момент только одного – чтобы завтра повторилась эта неприветливая погода.

Конечно, можно было бы продолжить работу от себя в мастерской, полагаясь на зрительную память и опыт, тем более, что я все уже поставил на свои места: скомпоновал, успел взять цветовые отношения, как говорят живописцы – раскрыл холст. Но никакая зрительная память или фантазия художника не сравнятся с цветовой фантазией природы. Реакция художника на жизнь незаменима.

Впрочем, это касается только реалистического искусства. По моему мнению, приверженность реализму – это не что иное, как признание приоритета красоты реального мира над миром фантазий. Иными словами, реалистическое искусство свидетельствует о том, что фантазия Бога выше любой фантазии художника.

Похоже, утру следующего дня радовался только я. Северный ветер и не думал утихать. На этот раз я оделся потеплее. Чтобы ветер не опрокинул этюдник, я широко расставил три его ноги и надежно закрепил парус холста. Мне казалось, что вязаная шапка, почти скрывавшая лицо, и поднятый воротник не только защищали от ветра, но и делали меня неузнаваемым и защищали от проходивших вдалеке людей. Со многими борисоглебцами я знаком и если бы пришлось только здороваться, это бы постоянно отвлекало. К счастью, плохая погода и большое расстояние, а может быть, и мой неприступный вид препятствовали общению.

Кому-то эти подробности покажутся несущественными, но я хочу, чтобы зритель знал, что художник, работающий на улице, – это самое несчастное создание. Помимо природных помех, каждый считает возможным утолить свое любопытство – подойти и посмотреть. Большинство же считает нужным вступить в диалог, а некоторым кажется, что их совет необходим.

С чем бы я сравнил работу художника? Пожалуй, с молитвой. Творчество – это разговор с Богом. Чаще всего этот творческий процесс скрыт от посторонних глаз, потому что происходит в мастерской, реже – на улице, но суть от этого не меняется. И, конечно, даже молчаливое присутствие кого-то у тебя за спиной мешает.

Это бывает трудно понять взрослым и уж совершенно невозможно детям. Для них художник на улице – легкая добыча. Уже издали я слышу, что очередная стайка школьников обнаружила меня и, обгоняя друг друга, с шумом приближается. Окружив плотным кольцом, мальчишки первым делом наперебой выясняют, что я рисую и зачем мне это надо. Поначалу меня раздражает само их появление, глупые вопросы и хочется всех прогнать. Но они же дети, – думаю я минуту спустя. Кто с ними еще поговорит об искусстве, если не я, да и что они будут думать о художниках, если я их прогоню. Мне это вовсе небезразлично.

Поэтому сначала я удовлетворяю их любопытство, затем перехватываю инициативу. Меня интересует, что они в школе рисуют, какими красками и кому из них это нравится, а затем самое главное – каких художников они знают и кто из них был в Москве, в Третьяковской галерее. Чаще всего подходят ученики пятых и шестых классов.

Оказывается, что в Москве были все, а вот в Третьяковской галерее почти никто не был, и художников не знают. Кто-то с трудом вспоминает, что видел какого-то художника по телевизору. После короткой лекции о русском искусстве неожиданно заговорил самый молчаливый из компании.

– Я знаю одного художника, – заявляет он, – этот художник когда-то давно жил в Борисоглебе и рисовал его. У нас дома есть про него книжка, которая называется «Зеленые купола», а фамилия этого художника Стекольников.

Это было для меня так неожиданно, что я некоторое время думал, надо ли признаваться, но решил, что эффектнее концовку нашей беседы не придумать. Поэтому, оставив возможность почитателю моего творчества исправить ошибку, спросил, может быть, книга называется «Изумрудные купола»? И когда мальчик подтвердил, я признался в авторстве: сказал, что книжка моя, а фамилия моя Стекольщиков. Это вызвало бурную реакцию ребят.

Нет, что ни говорите, а художнику необходимо признание. Да и после таких общений, кажется, у меня появляется популярность.

На смену мальчишкам подходили девочки. Они обязательно здоровались и спрашивали разрешения посмотреть. Но не только вежливость отличала девочек от мальчиков. Многолетний опыт общения с детьми дает мне возможность делать некоторые обобщения. Если у мальчишек при встрече с художником явно читается на лицах любопытство, то у девочек – восторженное выражение. Мальчиков больше всего интересуют детали, их привлекает точность, и они находят ошибки в отсутствии каких-то второстепенных предметов, которыми я за ненадобностью пренебрег.

– А антенну будете рисовать? – непременно спросит кто-нибудь из ребят, глядя на изображение дома.

Девочки более всего реагируют на цвет. Их приводит в восхищение многообразие цветовых оттенков, они интересуются, где и как меня учили смешивать краски.

Конечно же, мальчиков приводит в восхищение конструкция этюдника, им хочется знать, для чего мне много кистей, что я делаю тонким изогнутым ножичком – мастихином, и что за жидкость в масленке. Если их приводит в удивление количество красок, то девочек – разнообразие цветов.

Мне кажется, что природа одарила мальчиков в большей степени чувством рисунка, а девочек – чувством живописи. Боюсь, со мною не согласятся художники мужского пола, ведь их – большинство. Но прошу учесть, что я говорю не о художниках, а о детях.

Если можно как-то защититься от солнца, дождя и ветра, то от детей никуда не спрячешься. Судя по тому, что лавина детей нарастала, моя популярность грозила перейти в знаменитость. А если серьезно, то я торопился довести работу до конца и поскорее покинуть это беспокойное место. За все время, кроме детей, ко мне никто не подходил, если не считать одного человека.

В тот момент, когда я наслаждался редким одиночеством, очевидно, в школе еще не кончились занятия, с дороги на насыпь свернул «Жигуленок» и медленно направился в мою сторону. Подъехав близко ко мне, машина остановилась. Пожалуй, тут не обойтись без журналистского шаблона: из нее вышло лицо кавказской национальности и направилось ко мне. Я бы не употребил этого шаблона, если бы смог определить, кто это был – грузин, армянин, азербайджанец, чеченец или абхазец. Единственное, что я мог понять, это то, что он провинциал, потому что все кавказские горожане хоть и с акцентом, но свободно говорят по-русски.

Сначала он молча смотрел на то, что я здесь делаю и очевидно, ничего не поняв, заговорил со мною на незнакомом языке, в который вставлял исковерканные русские слова, свою очередь я тоже ничего не смог понять. Тогда он, заискивающе улыбаясь золотыми зубами, попытался сформулировать свой вопрос, употребляя только русские слова.

– Атэц, рынак дэлаешь?.. Мы здэс хатым… будэм тэбя уважат…

Очевидно, он принял меня за устроителя рынка и хотел наладить деловые отношения. А может, и отблагодарить, если я помогу ему застолбить место.

– Я не рынок, я – художник, – сказал я, показывая картину.

– Зачэм художнык, мы рынак хатым, – не понял он и, удивляясь моей несговорчивости, пожал плечами и пошел к машине. Оставив меня в облаке пыли, машина скрылась…

Едва осела пыль, и я проявился как на фотографии, меня охватило чувство тоски и одиночества. Я почувствовал себя стоящим на дне искусственного водоема, который может быть уже завтра будет затоплен водой.

Какое тут может быть творчество? Какой разговор с Богом? Метастазы рыночной экономики уже охватили землю, на которой я стоял. Будущий хозяин рынка так и сказал: художник не нужен, нужен рынок.

Кому нужны мои переживания, преодоления трудностей, творческие усилия, да и нужны ли картины, в которых я пытаюсь выразить свои хрупкие чувства?

Но ведь детям интересно то, что я делаю. Может быть, даже, им это интереснее рыночной торговли. И если не я, то кто откроет в их душах потайную дверцу в мир искусства, в мир высшего предназначения человека?

Эти вопросы не только отвлекли меня от живописи, но и привели в такое возбуждение, что могло быть заметно со стороны. Придя в себя от такой мысли, я почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Я оглянулся. В трех шагах от меня стоял мальчик. Это был необычный мальчик, не похожий на тех суетных мальчишек, что постоянно окружали меня. Я не слышал, как он появился, однако его присутствие внесло успокоение. Он ни о чем не спрашивал, не пытался подойти ближе, сохраняя определенную дистанцию. Мне не было слышно даже его дыхания и я подумал, что он также беззвучно исчез, но, обернувшись, нашел его на том же месте. На этот раз я успел его рассмотреть.

Худощавый, русоволосый мальчик лет одиннадцати был одет в простую несовременную одежду. За его спиной виднелась большая вязанка зеленой свеженакошенной травы, которую он удерживал двумя руками за конец веревки. От этого мальчик слегка наклонился вперед. Но, очевидно, ноша была не тяжела, потому что он не стремился положить ее на землю.

Чем-то этот мальчик был похож на отрока в картине Нестерова «Явление отроку Варфоломею». Только этот мальчик был в очках. Мы молча стояли рядом и нам было хорошо, как бывает с близким по духу человеком, с которым есть о чем помолчать. Это состояние не хотел нарушать даже внезапно стихший ветер. Наверное, в такие минуты родятся поэты и художники. Я боялся оглянуться, чтобы он не подумал, что мешает мне. Но в это время услышал возбужденные голоса.

– Вон художник! Айда к нему! – и кавалькада мальчишек на велосипедах рванула к нам. Их было человек пять. Взъерошенные, в пестрых куртках, с румянцем на лицах – они тотчас окружили меня со всех сторон и принялись наперебой обсуждать мою работу. Похоже, им был знаком этот мальчик с вязанкой.

– Кому травы набрал? Себе что ли? – спросил один из них, наслаждаясь своим шутливым вопросом.

– Нет, кроликам, – слегка заикаясь, тихо ответил мальчик. У ребят не было злобы, но видно было, что им хотелось как-то посмеяться над ним, чем-то зацепить.

Дети бывают беспричинно жестоки к тем, кто не входит в их стайку.

Казалось бы, все они одного возраста и ходят в одну школу, но для меня эти пятеро были просто детьми, а мальчик с вязанкою был отроком, потому что было в нем нечто такое, что есть в детях, отмеченных Богом.

А ребята выпендривались передо мной до тех пор, пока один из них не свалился с насыпи вместе с велосипедом. Это вызвало бурный восторг компании, а у меня была причина их разогнать.

Стало опять тихо… Непрерывающийся в течение трех дней ветер окончательно стих. Изменилось небо. Ушло то состояние, что меня привлекло, и я решил, что больше не приду на это место. Поработав еще час, я отложил кисти и, вспомнив о мальчике, обернулся. В сторону от меня медленно и бесшумно удалялась фигурка отрока с вязанкой травы…

Бабье лето ждали все. После ненастных холодных дней и никому не нужных осенних дождей хотелось тепла. Ощутив в очередной раз свою беззащитность в отсутствие солнца, все Живое радовалось его появлению. Красивее всех свою радость выражала природа. Словно подражая солнцу, она окрашивалась в его цвета. Оттого и зовется эта пора – золотая.

Есть в Борисоглебе такие места, попав в которые, ты сразу становишься предметом изучения их обитателей. Словно дворы моего детства, эти уютные уголки образуются в результате объединения нескольких домов. Только в отличие от города, каждый из этих домов имеет свой палисадник и огород. А уют этим местам придает не только мягкий травяной ковер, окаймленный палисадниками, но и колодец, к которому сходятся тропинки от окружающих его домов. А если рядом с колодцем стоит березка, то это место моя зрительная память хранит до тех пор, пока я не приду сюда с этюдником.

Конечно, мое появление не осталось незамеченным, но в отличие от бесцеремонного любопытства к художнику в многолюдных местах, здесь я был окружен таким трогательным вниманием, которое проявляют только к гостям.

Небо бывает голубым в любое время года, но осенняя голубизна отличается от летней, весенней и зимней. И если кто-то думает, что у художника среди десятка тюбиков с разнообразными голубыми и синими красками есть готовый для осеннего неба цвет, то это заблуждение. Никто из художников не скажет, какие краски и в каких пропорциях надо смешивать, чтобы передать неповторимую голубизну теплого сентябрьского неба. Только кисть мастера превращает краску в цвет и, наверное, в этом заключается магия живописи.

Если в пейзаже присутствует береза, то она непременно играет главную роль. От того, как будет написана эта береза, зависит успех пейзажа. Ее труднее всего писать. Посмотрите, как написана береза в той или иной картине и вы сможете определить не только мастерство, но и, что еще более важно, творческую глубину художника. Всякий раз, когда я приступаю к работе над пейзажем, в котором присутствует береза, я помню об этом и стремлюсь показать живописными средствами ее неуловимую пластику и особую интонацию цвета.

Много раз я писал березы, но никогда прежде у меня не было мысли делиться с кем-то своей творческой кухней. Почему-то казалось, что можно говорить об этом только с художниками, да и то лишь с близкими мне по искусству. Но на рубеже веков резко изменилась система ценностей. Этой осенью я испытываю такое чувство, словно нахожусь на вокзале, где огромное количество людей с вещами, расталкивая друг друга, стремятся занять места в поезде, который отправляется из двадцатого в двадцать первый век. Теснимый энергичной толпой, я с трудом добираюсь до вагона, но здесь мне дорогу преграждают проводники:

– Куда лезешь со своим хламом? Мы отправляемся в двадцать первый век! – говорят они.

– Но это же нужные мне вещи, мой багаж, – убеждаю я.

– Никому не нужен твой багаж в будущем веке, и тебе он там не понадобится, – категорически заявляют они.

Продолжая эту метафору, я думаю, бессмысленно обращаться к народу. Ведь в результате перемен в системе ценностей, обычно первой жертвой становится именно большинство – масса народа, потому что масса легче поддается внушению, чем личность. Поэтому народу и навязывают массовую культуру, цинично полагая, что большего он не заслуживает.

Я же, обращаясь к личностям, хочу сказать: давайте возьмем с собой в двадцать первый век то искусство, которое создает образы живой красоты Божественного мироздания, искусство православного мировосприятия.

В едва уловимых запахах осени, растворенных в теплом воздухе бабьего лета, столько умиротворения, что может возникнуть излишнее успокоение в работе. И здесь я спешу напомнить, что живопись на природе – это не отдых, не прогулка на воздухе, а напряженная работа. Кажется, в этом я убедил местных жителей.

– Это же какое терпенье надо иметь? – говорят они, проходя мимо меня к колодцу. Вот уже третий день я пишу на этом месте и даже на траве возле забора, где я стою с этюдником, образовался вытоптанный пятачок. Место хоть и тихое, но живое. К моему присутствию привыкли, и когда дети проявляют излишнее любопытство, откуда-то непременно раздается: «Не мешайте дяде работать».

А мне уже трудно помешать. Кажется, я поймал осенний свет и, постоянно возвращаясь к березе, пишу сосновый бор на дальнем плане, колодец на полосатой от длинных падающих теней лужайке и голубое небо с редкими вечерними облачками.

Погода позволяет мне писать по пять часов. Конечно, за это время солнце проделывает длинный путь, изменяя цвет неба, освещение деревьев, домов и направление теней. Но если бы я не сформулировал для себя творческую цель и не держал в зрительной памяти нужного состояния, а иными словами, если бы я мысленно не написал этого пейзажа, то свел бы работу к примитивному изображению какого-то момента – наподобие того, как фиксирует фотоаппарат.

Но в том и дело, что я создаю собирательный образ. Для меня время не одномерно, а многомерно – это объемное время. Кроме того, я выстраиваю пространство картины, в отличие от механического глаза, по законам пластики, а цветовое решение – по законам живописи. Но главное отличие, пожалуй, в том, что я изображаю не то, что вижу, а то, что чувствую. Я пишу ту картину, которая находится внутри меня – я делаю зримыми свои чувства и мысли.

Если вы думаете, что все это приходит в голову во время работы, то вы ошибаетесь. Когда я пишу – мои мысли подчинены чувствам, которые выбирают из памяти лишь то, что способствует творческому процессу. Это, могут быть какие-то мелодии, фрагменты поэзии, а чаще всего, – фрагменты живописи тех художников, с которыми я постоянно общаюсь, несмотря на то, что их давно нет на этом свете. Их живопись – тайна бессмертия.

Вечереет. Я не тороплюсь покидать свое место. Медленно чищу палитру и не могу оторвать глаз от красоты угасающего осеннего дня.

С крыши соседнего дома вспорхнула сорока. Ее изысканная красота и стремительный низкий полет, как след кометы, вносит короткое вмешательство в неподвижную тишину пейзажа.

На следующий день я пришел пораньше. В ожидании нужного мне освещения принялся за неуловимый рисунок березы. Если начать пристально следить за рисунком ствола, причудливо расходящимися во все стороны ветвями – теряется живопись, а если увлечешься живописью – легко утратить неповторимый характер березы. Значит, нужно найти гармонию между рисунком и живописью, как между чувствами и рассудком.

Только я приступил к поиску этой гармонии, вижу – из калитки вышла нестаренькая бабушка с внуком и, взяв его за руку, прямиком направилась ко мне… По ее нарядному платку и целеустремленности я понял, что ею движет не обычное любопытство. Видно, она долго наблюдала за мной и, убедившись в серьезности моего отношения к работе, решила не упускать случая.

Поздоровавшись и заставив поздороваться смущенного мальчика, которого по аналогии с моей внучкой я определил как третьеклассника, бабушка сразу перешла к делу.

– Вы, видать, художник, – сказала она. – А вот наш Витюшка тоже хорошо рисует. Он нарисовал волка из «Ну, погоди!». Кого ты там еще-то нарисовал? – дернула она внука за руку.

– Винни-Пуха и черепаху Ниндзя, – пробормотал Витек, разглядывая свой ботинок.

– Ну, вот, я и говорю – его даже учительница похвалила. Вы ему расскажите, как надо рисовать, чтобы стать художником. Он у нас толковый – сразу поймет.

Я как-то опешил и не знал, что ответить.

– Да пусть он около Вас постоит, – сказала бабушка. – Вы вон все равно который уже день тут стоите, глядишь, он и научится…

Мне было неудобно сразу отказать, и бабушка приняла мое замешательство за согласие.

– Ты вот смотри, как рисуют и не балуйся, – наказала она внуку и пошла к калитке.

Опомнившись, я предпочел уделить Витюшке минут пятнадцать, только чтобы он не стоял у меня за спиной до конца дня.

До сих пор я не считал нужным рассказывать о еще одной привычке, входящей в ритуал моей работы. Лет двадцать назад я бросил курить, но труднее всего было обходиться без сигарет во время работы. Кто-то мне посоветовал восполнить отсутствие сигарет леденцами. С тех пор, отправляясь на этюды, я беру с собой леденцы. Конечно, я о них забываю, когда пишу, но они непременно должны быть в кармане. Это ритуал.

Ну, что ж, перекур, так перекур…

Я достал конфеты и, видя Витюшкино смущение, развернул фантик и положил себе в рот одну из них, а остальные ссыпал ему в руку. Он последовал моему примеру, и беседа сразу обрела нужное направление.

Выяснив, что они рисуют в школе, и зная о его достижениях в области изобразительного искусства от бабушки, я посоветовал уделить больше внимания в его творчестве простым и знакомым ему вещам: бабочкам, божьим коровкам, ягодам, грибам, листьям… При этом я поднял с земли несколько разных по форме и цвету листиков и мы вместе стали их рассматривать. На второй конфете Витек разговорился и, перехватив инициативу, принялся отыскивать все новые и новые листья и показывать их мне. Когда леденцы кончились, я посоветовал нарисовать кленовый лист и отправил его к бабушке. Мальчонка мне понравился и если бы не работа, я не поторопился бы так быстро от него отделаться.

Когда Витюшка скрылся за калиткой, на моем лице появилась улыбка, которая была вызвана воспоминанием о похожем случае, связанном с одним из моих любимых художников Николаем Петровичем Крымовым и рассказанным одним из его учеников.

Было это до войны. Для моего поколения не нужно уточнять, какой войны, а для молодых людей, которые ведут отсчет от афганской, поясню: до Великой Отечественной войны 1941 года. В те давние годы Крымов преподавал в художественном училище имени 1905 года. Ученики любили своего преподавателя, многие из них стали известными художниками и академиками.

Помимо того, что Николай Петрович Крымов был прекрасным, самобытным художником, он разработал свою систему тональной живописи. Все это привлекало к нему молодых художников… Многие пейзажи Крымова были написаны в Тарусе, где он проводил каждое лето и куда за ним следовали студенты.

Однажды Николай Петрович отправился на этюды, и за ним увязался один из его учеников. Надо сказать, что это был один из любимых его учеников, который выразил желание поприсутствовать возле учителя, чтобы посмотреть, как маэстро пользуется на практике своей системой.

Крымов остановился и деликатно намекнул на то, что он любит работать в одиночестве. Тогда ученик сказал, что не помешает и будет тихо стоять за спиной.

Чувствуя, что преодолеть настойчивое желание ученика непросто, Крымов после некоторой паузы обратился к нему с неожиданным вопросом.

– Понимаете, Коля, Вы уже взрослый человек, поэтому я решаюсь Вас спросить. В Вашей жизни была дама?

Коля в знак согласия густо покраснел.

– Так вот, – продолжил Крымов, – представьте, что Вы пригласили к себе даму, а я попросил Вас разрешить мне поприсутствовать при этом. Я Вам не буду мешать – я тихо полежу под кроватью.

Коля покраснел еще больше.

– Вы должны понять, – подвел черту Крымов, – что живопись – это творческий акт, это дело интимное и постороннее присутствие неэтично.

Следующие два дня, которые мне нужны были для завершения работы, прошли с более частыми перерывами, вызванными общениями с обитателями этого уютного уголка.

Вначале, извиняясь, подошла хозяйка забора, возле которого я вытоптал траву. Она пришла в такой восторг, увидев мою работу, что я с трудом удерживал гримасу скромности. Затем с быстротою пейджера ее восторженная оценка распространилась на всех, кто еще не видел картины, и заинтригованные жители, преимущественно женского пола, подходили ко мне один за другим.

Успех был очевидным. Искренность комплиментов подтверждалась осторожным вопросом о приблизительной стоимости картины. Это было вызвано не столько желанием купить, сколько желанием узнать, сколько я могу заработать. Чтобы разговор о деньгах не разрушил пьедестала, на который вознесли меня сами почитатели, я с достоинством триумфатора отвечал, что пишу картины для выставок.

Известно, что бывают публичные политики, но, оказывается, что если часто рисовать на публике, можно стать публичным художником. Я находился в зените славы, и заслуженной наградой, подтверждавшей мою популярность, стала пол-литровая банка, наполовину заполненная яблочным вареньем, которую мне преподнес Витюшка.

Получив из рук коллеги эту награду, я возвращался домой как на крыльях.

Самое суровое испытание для художника – это испытание славой. Боюсь, я не выдержал бы этого испытания.

Когда я пишу работу, мое отношение к ней можно сравнить с отношением матери к ребенку. Только что появившаяся на свет работа мне дороже всего на свете. Нас соединяет с нею какая-то физиологическая связь. Я постоянно ее ощущаю и постоянно думаю о ней. Меня все время тянет подойти к ней, и, возможно, у меня в это время такое же, как у заботливой матери, тревожно влюбленное выражение лица. С той же ответственностью, что и перед ребенком, я думаю, какое дать имя или название своей работе. Эта пупковая связь продолжается до появления следующего новорожденного, а до тех пор меня не покидает призрачная уверенность, что это лучшее мое произведение.

Когда, наконец, я решаю, что работа закончена, то начинаю думать, во что ее одеть. И здесь возникают аналогичные проблемы: если позволяют средства, можно одеть свое произведение в дорогую нарядную раму, а если средств недостаточно, то приобретаешь недорогой багет и сооружаешь что-то поскромнее, а то и переделываешь из старого.

Затем наступает время выхода в свет и снова – родительские заботы… Куда пристроить? Лучше всего, если мое произведение попадет в музей, неплохо – в престижную галерею или в частную коллекцию. Ну, а если мои картины – мои блудные дети, побродив по свету, по всевозможным галереям и выставкам, возвращаются изрядно потрепанными домой – я радуюсь, как можно радоваться возвращению детей. В зрелом возрасте дети начинают самостоятельную жизнь. То же происходит и с картинами – они живут своею жизнью, сохраняя фамилию автора, но оставляя его в прошлом.

Долголетие жизни произведения определяет самый строгий судья – время. И здесь, по моему мнению, существуют свои периоды.

Первый период жизни самый короткий, когда работа по причине своей творческой хилости умирает раньше автора.

Продолжительность второго периода жизни произведения определяет его актуальность, которая находится в прямой зависимости от социального положения автора. Этот период равен продолжительности жизни самого автора.

Третий период – это долголетие. Оно зависит от таланта художника.

И, наконец, четвертый период – бессмертие произведения, которое зависит от Бога и свидетельствует о гениальности художника.

Я понимаю, что мои рассуждения субъективны, но думаю, с ними могут согласиться многие профессиональные художники. И тут я хочу вернуться к своему пристрастному отношению к заборам, потому что когда говорил о существовании невидимых заборов, то имел в виду границу, разделяющую профессиональное искусство с непрофессиональным. Эту границу определяли творческие союзы. Непрофессиональное искусство ассоциируется с самодеятельным, к которому всегда относились с симпатией, но самодеятельность была бескорыстным увлечением людей разных профессий искусством, а проявившийся в ней талант стремился получить художественное образование и стать профессионалом. Эта селекция происходила в течение многих десятилетий. Однако после того как государство отвернулось от собственной культуры в лице творческих союзов и был сметен забор, огораживающий профессиональное искусство, огромная масса дилетантов превратила в свою профессиональную деятельность зарабатывание денег на самодеятельности. Постулаты рынка, которые утверждают, будто деньги определяют жизнеспособность искусства – преступны, они утверждают невидимую границу между искусством и псевдоискусством. «Главного глазами не увидишь…» – говорят духовные отцы, и, действительно, невидима граница между добром и злом, но разве не очевидны постоянные попытки разрушить ее.

А равнодушная ко всем человеческим страстям природа ликовала золотыми россыпями листьев, синим небом, желтыми березами и «колдовским каким-то цветом» кленов.

Признаться, я больше люблю созерцать красоту золотой осени, чем писать. Возможно, это недостаток в моем творчестве, но я не очень люблю изображать слишком яркие эффекты – за их внешней красотой я не вижу внутренней.

Поэтому мы с Младой решили сделать паузу в работе и воспользовались приглашением нашего друга Анатолия Грешневикова отправиться в чудный город Мышкин. Мы были в этом маленьком уютном городке четверть века назад. Его неповторимая красота осталась в памяти, а тут прекрасный повод – презентация ежегодного экологического сборника «Любитель природы».

Всего один день золотой осени, проведенный в Мышкине, пожалуй, стал для меня самым запоминающимся осенним днем уходящего века.

Наверное, радость человеческого общения покинула большие города, а тем более Москву, ее вытеснили тусовки, и если еще существуют искренние и задушевные отношения, так это только в маленьких провинциальных городах России, да и то лишь в тех, где интеллигенция способна к созидательному объединению на благо своего города. Таким городом, несомненно, является Мышкин. Было приятно познакомиться со многими авторами литературного сборника, с работниками библиотек и музеев. У меня плохая память на имена, зато очень хорошая зрительная память, поэтому я хорошо помню все лица гостеприимных мышкинцев, тем более, что чудный день на Волге закончился чаепитием и задушевными песнями. Золотая осень – короткая пора.

Когда холодные звездные ночи, как снежная королева, превращают георгины в хрупкие стеклянные кусты, а яркие солнечные дни еще по-летнему согревают все живое, в небе появляется такая глубокая синева, которой не бывает в другое время года.

Красная рябина на фоне этой ультрамариновой синевы ярче всего выражает драматургию осени.

Рябины в Борисоглебе много. Но я приглядел такое место, где соединялись три действующих лица – красная рябина, синее небо и древние стены монастыря.

Обходя монастырь со стороны Сергиевской надвратной церкви, я шел по безлюдной дороге, разделяющей монастырь с зарослями борисоглебского парка и был поглощен мыслями о предстоящей работе. В этом тихом месте менее всего можно было ожидать встречи с кем-либо. Но в тот момент, когда оставалось обогнуть угловую башню и выйти на свое место, навстречу мне вышла Лариса Степановна Рычкова. Она и ее муж Валентин Петрович Рычков – давние друзья нашей семьи.

Встретив меня с холстом и этюдником, она не стала задерживать разговорами, а неожиданно прочла два четверостишья своих стихов…

И листопад, как вздох единый,

Умчится, освещая путь.

И жарко светятся рябины,

Кистями падая на грудь.

В объятьях холода живая,

Красуясь в дождь и на ветру,

Лишь только ягоды теряет,

Как капли крови, на снегу.

Конечно, она не знала о моих намерениях в нескольких шагах отсюда писать рябину, поэтому я воспринял эту встречу как добрый знак перед началом работы.

Я расположился в стороне от дороги, вдоль которой кто-то высадил рябинки. Они были еще молодые и тонкие, едва вытянувшиеся их стволы больше напоминали кустарник, но на кудрявых ветвях рдели настоящие гроздья ягод. Если бы я сфотографировал эти рябины на фоне монастырской стены, то наверняка получилась бы невыразительная картинка. Объективный глаз запечатлел бы хилые деревца с некрупными плодами, заросли деревьев за ними и уходящую в перспективу монотонную стену.

Примитивное представление о реалистической живописи выражается как раз в том, что художник находит понравившееся ему место и усердно переносит его изображение на холст. Я допускаю, что нечто похожее и происходит в написании этюдов с натуры. Но, с моей точки зрения, это лишь упражнение или часть работы живописца. Впрочем, для некоторых художников, наловчившихся писать этюды, это и является конечной целью.

Для меня природа – неиссякаемый источник вдохновения, а натура – живой материал. Я работаю с этим материалом с той же степенью творческой свободы и с той же трепетной ответственностью, с которыми, как мне кажется, режиссер работает с актерами. Конечно, картина и спектакль – вещи разные, но картина в моем понимании содержит в себе и драматургию, и режиссуру, и декорацию, и персонажи, и безусловное мастерство исполнения. Я не случайно завершил перечень мастерством – без него невозможен высокий уровень художественного произведения, но если художнику нечего сказать, то он лишь ремесленник.

Конечно, живопись не нуждается в аналогиях, ее нельзя сформулировать словами, как невозможно словами передать ощущение цвета. Мне лишь хотелось обратить внимание читателя и зрителя на многие сложные вещи, предшествующие появлению картины.

Лет десять назад неподалеку от рябинок я писал картину «Северная яблоня». Тогда я решал схожую с нынешней творческую задачу. Яблоня на фоне живописной стены и башни монастыря. Во взаимодействии простых на первый взгляд вещей может быть больше философского начала, нежели в сложной литературной завязке.

Деревья, хоть и бесстрастные, но живые свидетели многих событий и судеб, всегда привлекали мое внимание. Возможно, поэтому во многих работах главными персонажами являются вековые березы в монастыре, старые липы аллеи преподобного Иринарха, тополя на берегу монастырского пруда и могучий дуб в селе Андреевское.

По дорожке с моими рябинами постоянно проходили люди, но главным неудобством в моей работе было то, что солнце светило мне из-за спины прямо на холст. Как я ни поворачивался, избежать этого не удавалось. Кроме того, приходилось бороться с собственной тенью, она была почти такого же, как небо, темно-синего цвета и мешала еще больше солнца. Трудность в работе на ярко освещенном холсте заключается в большой вероятности ошибки в тоне. Несмотря на опыт, мне не удалось ее избежать. Только дома я обнаружил, что не попал в тоне – перетемнил. Но на то и профессионал, чтобы видеть собственные ошибки и уметь их преодолевать.

Через три дня напряженной работы я почувствовал уверенность и продолжил писать более спокойно. Видимо, это спокойствие каким-то образом передавалось и проходящим мимо людям – они чаще стали подходить. Однажды возле меня появился мальчик, который заставил обратить на себя внимание настойчивым приветствием. Мальчик был маленького роста, но довольно крепкого сложения и как-то не по годам самостоятельный. Обе его руки были заняты тяжелыми сумками. Мальчика сопровождала большая рыжая собака, которая села рядом и подозрительно смотрела на меня. Наверное, такого мальчика в свое время встретил Некрасов и описал в известном стихотворении.

Передо мной стоял ребенок со взрослым, озабоченным выражением лица – прямо «мужичок с ноготок».

Так и хотелось спросить: «Откуда дровишки?»

Но я спросил:

– Как звать тебя?

– Борька, – ответил низким голосом маленький мужичок. И вернул меня в наше время.

На нем была не по размеру большая модная куртка, видать со взрослого плеча, на ногах – небрежно зашнурованные кроссовки.

– Не тяжело с двумя сумками? – спросил я.

– Это я из больницы от мамки несу.

– А что с твоей мамой?

– Ничего. Она там работает, вот я и несу домой сахар, гречку, макароны, сгущенку…

За моей спиной проходила асфальтированная дорога, по которой то и дело проезжали машины.

– Во… как у папки «Опель Омега», – проводил глазами иномарку «мужичок с ноготок». – У нас и «Жигуленок» есть. Папка говорит – поднаберем денег, еще «Фольксваген» купим.

Я, открыв рот, посмотрел на него.

– Ну, ладно, я пошел, – а то папка ждет… Чубайс, за мной! Рядом! – позвал он пса и заторопился домой, волоча сумки.

Судя по всему, я еще долго стоял с открытым ртом. Потому что когда опомнился и посмотрел на кисть, застывшую в руке, не мог вспомнить, какое место писал.

Вот и потух костер золотой осени. Все многообразие красок, что принадлежало деревьям и кустам, лежало теперь на земле пестрым ковром.

Несколько дней подряд наш сосед Леня сгребал листья в кучу, поджигал и они нехотя и долго тлели, распространяя по округе печальный запах белого тяжелого дыма. Почти все деревья стояли голыми. Дольше всех держалась лиственница, наконец, и она пожелтела, покрасовалась несколько дней и усыпала под собой землю мягкими золотистыми иголками. Обычно после этого появляется первый снег.

Оголившаяся вдруг архитектура до такой степени опустошила пейзаж, что только появление снега могло вернуть ему привлекательность.

В прошлом году, в это же время я писал почти зимний пейзаж: березы на снегу, серое низкое небо и кусты с розовыми георгинами, усыпанными пушистым снегом.

Нынешняя осень, последняя осень века, оказалась необычайно теплой.

Едва закончив работу над рябиной, я отправился к реке посмотреть, как выглядит место возле деревянного моста, которое я уже несколько раз писал.

Небо было безоблачным, но туманная пелена так искусно скрывала солнце, что нельзя было догадаться, в каком месте оно находится. Отсутствие падающих теней и мягкий меланхоличный свет придавали пейзажу японскую изысканность. Более всего ворожил зеленый нефритовый цвет воды. Я много раз писал нашу речку Устье, но никогда не видел ее такой загадочно зеленой. Это и побудило меня взяться за кисть.

В течение тех дней, что я работал, погода держала меня в постоянном напряжении. В любой момент мог посыпать дождь. К счастью, этого не случилось, да и вода сохраняла свой необычный цвет. Не мог я пожаловаться и на отсутствие внимания к себе, по той простой причине, что мост, который я изображал, является единственной дорогой в баню. Во всяком случае, весь Борисоглеб теперь убедился в том, что художник пишет картину дольше, чем зритель моется в бане. А если серьезно, то, работая на улице, я понял, что нет лучшего способа привлечь внимание зрителя к изобразительному искусству, чем посвящение его в творческий процесс.

Погожий осенний день подходил к концу. Невидимое солнце только слегка подкрасило вечернее небо, на котором уже обозначился месяц. Две утки торопливо пролетели над мостом и скрылись в зарослях за поворотом реки. Замерли деревья и стало совсем тихо…

Только внутри меня какой-то знакомый с детства голос запел:

Летят перелетные птицы

В осенней дали голубой,

Летят они в жаркие страны,

А я остаюся с тобой…

Пейзаж[4]

Я знаю одного довольно известного художника, который легко расправлялся с экзотическими пейзажами, будь то тропические заросли с кактусами и пальмами, огнедышащие вулканы Камчатки, пирамиды гор или причудливый урбанизм современных городов, но ни разу не изобразил березку! Это был мастеровитый художник, он смело пользовался цветом, остро видел, лихо рисовал, однако набора всех этих средств было недостаточно, чтобы передать неуловимую красоту и особую интонацию окружающего его с детства мира. И я подумал, что, может быть, березка является пробным камнем или своеобразным камертоном для многих художников России, берущихся за пейзаж.

Думая так, я вовсе не умаляю другие жанры живописи: портрет, натюрморт, картина или интерьер, в которых, кстати, часто присутствует пейзаж, но пейзаж, как самостоятельный жанр, в русском искусстве в большой степени обладает способностью соединить в себе музыку, поэзию, философию и передать самые сложные чувства и мысли.

Вероятно, я пристрастен и, безусловно, субъективен в своих рассуждениях, более того, эти мои размышления касаются только реалистического направления в искусстве, живые и неугасимые примеры которого без принуждения возникают в памяти любого человека, однажды побывавшего в Третьяковской галерее, Русском музее или в любом небольшом музее провинциальных городов России.

Почему в наше тревожное время я взялся говорить именно о пейзаже, а не о жанровой картине, которая лучше или яснее может выразить отношение художника к происходящим событиям? Прежде всего, делаю я это потому, что сам люблю пейзаж и отдаю ему предпочтение в своей живописи, а главное, потому, что убежден: именно сегодня мы нуждаемся в целебных свойствах искусства… А пейзаж обладает самыми разнообразными, таинственными средствами по пути исцеления. Потому что именно сейчас нам нужно уйти от временных страстей, причиной и объектом которых является сам человек, и обратиться к вечным истинам Божественного мира, частью которого нам следует себя осознать. Я употребил слово «Божественный» с большой буквы, потому что нет точнее и красивее по смыслу слова, выражающего высшую красоту и гармонию.

Вы обратили внимание, уважаемый читатель, на то, что, входя в лес, каждый из нас в какой-то мере становится художником, поэтом, певцом, писателем или композитором. Эта сопричастность с искусством происходит оттого, что вы ощущаете близость природы, одновременно ощущаете себя частью ее, а это и есть духовное творчество, когда рациональный взгляд на мир уступает место созерцанию храма природы.

Бог создал мир, художник создает образ мира… И если природа – образец гармонии и совершенства, то и художник, по-моему, должен стремиться к совершенству образа своего мира – а это и есть созидание.

Наверное, здесь я сильно расхожусь с теми художниками, для которых главная цель – самовыражение, а природа – это экспериментальная лаборатория. Гордыня художника в условиях искаженной системы ценностей, когда размыта граница добра и зла, пагубна. Разрушительные процессы все чаще становятся объектом искусства, а формы распада предстают критериями красоты. Как не вспомнить при такой подмене пророческого смысла слов Достоевского о спасительной миссии подлинной красоты.

Русская пейзажная живопись изначально содержала в себе эту красоту, потому что всех ее художников объединяло православное мировоззрение, а приверженность к реализму, как способу выражения, вовсе не означала стремления в точности перенести на холст реальный мир – это было стремление возвыситься до божественной красоты природы, создавая, отображая ее образ. Восторг перед природой, пожалуй, – основная отличительная черта русской пейзажной школы.

Но брезжил над нами

какой-то божественный свет,

какое-то легкое пламя,

которому имени нет.

(Георгий Адамович)

Для меня пейзажная живопись настолько слилась с поэзией, что я с трудом удерживаюсь от упоминания имен поэтов и художников, подтверждающих это единство.

«Мне не нужно ни богатой природы, ни великолепной композиции, ни эффектного освещения, никаких чудес, дайте мне хоть лужу грязную, да чтобы в ней правда была, поэзия, а поэзия во всем может быть, это дело художника…», – писал художнику А.А. Риццони Павел Михайлович Третьяков.

Россия – величайшее месторождение талантов. Я пришел к этому убеждению не только на основании всего того, что сделано нашими предшественниками, но и хорошо зная современное русское искусство и многих художников по всей России. Я имею в виду то искусство, которое узнается в лицо, как, скажем, китайское или французское, и которое, вопреки всем разрушительным процессам XX века, созидательно.

В пейзаже художник может выразить многие чувства, он обнажается перед зрителем, и всякая неискренность, поверхностность непростительны и столь очевидны, что вряд ли такое произведение переживет своего творца. Но уж если случится художнику, преодолев гравитацию мастерства, возвыситься до совершенства природы, – свершилось чудо, потому что природа и есть самый большой храм, всегда и для всех открытый.

Лорд[5]

Нам нравилось ходить в ту сторону Борисоглеба, где стоял большой ухоженный дом лесника, у которого все лето до глубокой осени мы брали молоко.

То ли неожиданное для борисоглебского посада, разросшегося вокруг древнего монастыря, сплошь засаженного огородами, присутствие сосен в сочетании с верандами, то ли особый уют домов, подтверждаемый самим названием улицы – Дачная, – делали этот поход за молоком привлекательным. Даже когда теплые, светлые летние вечера сменились быстрыми прохладными сумерками и в полной темноте под зонтом приходилось перешагивать через лужи, мы с удовольствием отправлялись на самую окраину поселка, где за последним огоньком тусклой лампы над крыльцом лесничего дома начинался жутковатый мрак леса.

Казалось бы, неплохо отправляться в такой путь в сопровождении собаки, которая у нас есть, но мы никогда не брали нашего Брума с собой. Во-первых, это переполошило бы всех собак в округе и без того провожающих нас лаем, а во-вторых, наша собака из тех, что приносят гораздо больше хлопот, чем пользы, – это замечательно подметил Джером Джером, сделав ее одним из главных героев своей книги «Трое в лодке (не считая собаки)».

У нас пятое поколение фокстерьеров, и тот, кто знаком с этой своеобразной породой, может не только упрекнуть нас в странной привязанности к этим хвостатым хулиганам, но и оценить наше терпение. Я не знаю, чем объяснить нашу привязанность к этой породе охотничьих собак, тем более, что среди нас нет ни охотников, ни рыболовов, но точно знаю, что во избежание неприятностей лучше всего держать задиристых фоксов подальше от собак всех иных пород, а тем более от дворняжек.

Поздним осенним вечером мы возвращались с молоком, и в тот момент, когда прыгающее пятнышко карманного фонарика в руках Антона высвечивало в темноте едва различимую тропинку, неожиданно появилась огромная рыжая собака. Она бесшумно догнала нас и, забежав вперед, принялась сопровождать. Неожиданным было и то, что этот невесть откуда взявшийся пес был великолепным экземпляром колли, и мы невольно обернулись в ожидании появления хозяина. Но никого не было, а колли, придерживаясь темпа нашего хода, всем своим видом давал понять, что сопровождает именно нас. Пёс изящно бежал впереди, покачивая роскошной гривой, мерно виляя лисьим хвостом, постоянно оглядываясь и как бы удовлетворяя наш интерес, продемонстрировал свое мужское достоинство на первом попавшемся столбе.

Наконец мы остановились возле своей калитки, остановился и пес, ожидая, когда мы отопрем ее, и первым, без стеснения, направился к крыльцу. Прежде, чем открыть дверь, по другую сторону которой уже громко внюхивался в пришельца наш Брум, мы попытались выпроводить незванного гостя за калитку, но, уступив его настойчивости, решили все же показать своим домочадцам. Для этого Антон «просочился» в дом и эвакуировал Брума на веранду.

Красавец колли бесцеремонно вошел в кухню, внимательно изучил стоящие на полу миски хозяина и направился в комнату, где стол был накрыт к чаю, давая всем нам понять, что при его внешности не важны манеры.

Мы любовались на этого большого, изящного пса, сделавшего вдруг самую просторную комнату с камином маленькой. Он же милостиво разрешал нам гладить себя по шелковистой голове и проявлял особую ласку к маленькой трехлетней Ксюше.

Прежде всего мы решили покормить «гостя», и для начала предложили ему миску парного молока с хлебом. Пёс был голоден, потому что первую миску опустошил с шумом и скоростью насоса, так же быстро он разделался со второй и лишь третью ел так, как мы привыкли видеть. Было ясно, что собака домашняя, и хотя на ней не было ошейника, можно было предположить, что этот молодой кавалер, влекомый любовным инстинктом, сбежал из дома и теперь возвращается со свидания. Поэтому мы предложили явно насытившемуся гостю продолжить путешествие, подталкивая его к открытой калитке, но никакие уговоры не возымели действия. Поспешно справив свою нужду во дворе, он решительно вернулся в дом, а как только его впустили, уютно разлегся возле растопленного камина.

За чаем каждый высказывал свои предположения относительно пришельца. И в то время как он наслаждался теплом очага, мы думали, как лучше с ним поступить. Все сошлись на том, что утро вечера мудренее.

Пёс был удивительно ласков с нами и послушен: он садился по команде, давал лапу и держал себя так, будто давно всех знает и нигде прежде не жил, как только в нашем доме. Ксюшка, видавшая такую собаку по телевизору, не задумываясь, назвала ее Лесси, а мы, пытаясь угадать имя, перебирали клички знакомых нам колли, как будто им принадлежит определенный набор имен. Однако ни на какие клички гость не откликался. Внешне он был очень похож на собаку наших друзей и соседей по Борисоглебу – Рычковых, у которых были собаки этой породы. Но Лорис, так звали их колли, уже умер, да и Рычковы перебрались, к нашему огорчению, из Борисоглеба на новую усадьбу за Вощажниково, где Валентин Петрович работал главным врачом.

Любуясь псом, Млада неожиданно сказала:

– Кажется, я знаю, как его зовут. Его наверняка зовут Лорд.

Удивительнее всего было то, что он сразу откликнулся на это имя и подошел к Младе, радостно виляя хвостом и подбрасывая большим влажным носом ее руку – требуя поглаживаний и издавая при этом негромкий, жалостливый свист.

Оставив у себя Лорда, мы предполагали, что нам предстоит беспокойная ночь, потому что Брум не терпит заточения, да и гость на новом месте вряд ли сразу уснет. Но вопреки ожиданиям все спали спокойно.

Проснувшись и лежа в постели, я прислушивался к обитателям дома. Все еще спали, а я, раздумывая о предстоящем дне, рассматривал на потолке нашего старого бревенчатого дома созданное самой природой изображение головы собаки. На потемневших от времени тесаных досках потолка сучки и плавные линии текстуры дерева образовали рисунок головы колли. Я это заметил давно – поделился увиденным с Младой, признавшей в изображении схожесть именно с этой породой. Удивительным было не только то, что срез сучка передавал выражение глаз собаки, но и то, что черное, прогоревшее, скорее всего от керосиновой лампы, пятно своим силуэтом и местом в точности соответствовало кожаному носу пса.

Видя, что я рассматриваю изображение собаки, Млада, склонная отыскивать в случайных совпадениях тайный промысел, обреченно произнесла:

– Значит, судьба!

Утро было пасмурным – сыпал казавшийся бесконечным мелкий дождь. Наша невестка Оля, смерив взглядом гостя от носа до хвоста, поинтересовалась, чем мы собираемся его кормить. А когда решили сварить геркулесовую кашу с мясной тушенкой, – достала самую большую кастрюлю.

Лишь после того, как были накормлены обе собаки, мы отважились их выпустить вместе во двор. Как и полагали – Лорд не удостоил Брума вниманием. Зато Брум был непредсказуем. После бесцеремонного обнюхивания и уверенности в отсутствии угрозы своей жизни, он принялся танцевать на задних лапах, опираясь передними на Лорда и пытаясь всячески унизить достоинство высокого гостя. Лорд немедленно пресекал домогательства однополого коротышки. Это вызвало у Брума одновременную вспышку злобы и безрассудной любви. Оля решительно приняла сторону явно уступающего в столкновениях Брума, усматривая в этом ущемление прав хозяина дома, и страстно поддержала наше намерение поискать владельцев Лорда.

Не дожидаясь, когда прекратится дождь, мы с Антоном решили отправиться на поиски. Первым, к кому собирались зайти, был Саша Рыбников – реставратор борисоглебского монастыря, у которого жила колли-девочка по кличке Делли, полагая, что он лучше других знает всех поселковых женихов этой породы. Рыбникова не оказалось на месте, он уехал в Ярославль, и пока Антон забежал к Олегу, работавшему у Рыбникова, в надежде пристроить собаку хорошему человеку, я любовался под осенним дождем печальной красотой монастыря, мысленно выбирая место для этюда.

В России мужики не ходят под зонтами, и как бы в подтверждение этого от Сергиевской надвратной церкви двигалась по направлению ко мне сгорбленная фигурка мужчины в кепке и резиновых сапогах. Когда он приблизился, я узнал в нем плотника, некогда принимавшего участие в ремонте нашего дома. Окликнув, поинтересовался – не знает ли он, чья это собака? Безразличный к собакам, однако наблюдательный плотник, помедлив, сказал, что две такие собаки живут на Лесной улице в последнем доме. Мы отправились на Лесную.

Лорд бежал рядом без поводка, постоянно оглядываясь и сохраняя дистанцию, чтобы не потерять нас из виду, а мы в свою очередь наблюдали за ним – как он реагирует на то или иное место. Подойдя к дому на Лесной, он не проявил никаких эмоций. Я вошел в калитку ухоженного дома. Ровная цементированная дорожка, вымытая дождем, вела к узорчатому, выкрашенному в несколько цветов крылечку. На звонок, предварительно выглянув из-за кружевной занавески, вышла опрятная пожилая женщина городского вида. Извинившись, я спросил, не пропала ли у них собака породы колли? Женщина ответила, что прежде у них было две собаки этой породы, но одна из них дома, а другая погибла, и показала на могилку в углу палисадника, на которой росли флоксы. Она вышла со мной за калитку и, как почитатель колли, расцвела в улыбке, увидев прекрасного молодого кобеля. Вспоминая, у кого еще есть такие собаки, женщина вслух перебирала незнакомые нам имена. Тем временем из ее дома вышла пожилая пара, скорее всего супружеская. Они сообща принялись высказывать предположения и общими усилиями вспомнили медицинскую сестру борисоглебской больницы. Пожилая пара, спросив наш адрес, пообещала заехать к ней домой и направилась к стоявшему рядом «Запорожцу». Прежде, чем уехать, водитель открыл свое окошко и сказал, что, по его мнению, у хозяев Лорда есть машина, потому что он заволновался, когда они садились. «Запорожец», с шумом не по своему размеру, укатил.

Тем временем дождь прекратился, и мы побрели в направлении своего дома, намереваясь заглянуть в милицию: вдруг кто-то из дачников разыскивает того, кого мы называем Лордом.

Мы шли вдоль небольшого, заросшего тиной и запущенного пруда. Собака бежала впереди.

Первая смена школьников с яркими ранцами за спиной с шумом разбегалась по домам. Одну школьницу мы узнали, когда она вежливо поздоровалась. Это была соседская девочка Лена. Я спросил на всякий случай и ее – не знает ли она, чья это собака? Лена вначале пожала плечами, затем решительно сказала, что это собака их школьной библиотекарши. Надеясь ее застать, мы заторопились к школе.

Если говорить честно – я никогда не питал симпатии к школе. Учителя, уроки и отметки на всю жизнь сохранили во мне ощущения, соизмеримые и сравнимые с теми, которые я испытываю в стоматологическом кресле. А с годами, если мне изредка доводится оказаться в школе, большое количество школьников разных полов, собранных в одном месте, производят на меня впечатление умалишенных, потому что детство, с моей точки зрения, – это болезнь, вылечиться от которой – войти в ум можно лишь с возрастом. К сожалению, некоторые так и не выздоравливают. Ожидание гнусной картины дополнялось уродливым серым зданием трехэтажной кирпичной школы. У входа стояла стайка 12-13-летней шпаны. Не обращая на меня, незнакомого им человека с седой бородой, никакого внимания, они сыпали матом.

Уже в вестибюле я спросил у девочек, где библиотека, и, преодолевая отвратительный запах, – непременный спутник школ – вбежал на третий этаж. Наградой для меня было лишь то, что сразу попал на библиотекаршу, молодую усталую женщину с серым мученическим лицом. Только после объяснения причин моего появления у нее появилась человеческая улыбка.

– Моя собака дома, – уверенно сказала она, а узнав, что пес у школы, с любопытством пошла на него взглянуть. Когда мы вышли, то увидели возле Антона двух собак. Лорд обнюхивался с какой-то колли, у которой спина была черной. Эта собака сопровождала молодую женщину с коляской, в которой, неуверенно держа голову, сидел малыш.

Библиотекарша, ласково погладив Лорда, сказала, что она не представляет, чей это пес, а молодая мама предложила нас проводить на улицу Белевцева, где обитал очень похожий на нашего Лорда колли.

Погода явно улучшилась, на сером невысоком небе появились прорывы, сквозь которые застенчиво светило осеннее солнце, и было приятно после школы в компании двух грациозно бегущих собак петлять по нарядным борисоглебским улочкам, усыпанным желтыми и красными листьями, рассматривая непохожие друг на друга дома с резными наличниками и мансардами.

В доме на улице Белевцева, к которому привела нас молодая мама, калитка была отворена. Я несколько раз кликнул хозяйку. Ответив мне откуда-то из глубины крытого двора, вышла, вытирая руки об фартук и поправляя белые волосы, очень приветливая, с благородными чертами лица, бабушка. Когда я рассказал ей уже отрепетированную историю с найденной собакой, она, после короткой паузы, медленно направилась с протянутыми руками к Лорду.

– Неужели это Нарик? Нарик ведь в Питере. Мои бы послали мне телеграмму, если бы он пропал. Ну прямо копия, – и позвала его:

– Нарик!

Лорд не шелохнулся.

– Да если бы это был Нарик, он бы облизал меня всю. Нет, не Нарик… Уж не Мишин ли это пёс? По-моему, его. Миша Вахромеев приходил с ним, а наш Нарик постарше будет.

– А где живет Миша? – спросил я.

– Да здесь же, на Белевцева. Только он сейчас в Ярославле, учится.

– Так, может, кто из домашних есть?

– Наверное, есть, они живут в двухэтажном каменном доме в конце нашей улицы. Вот номера я не знаю, но вы найдете, спросите, где Вахромеевы живут, и вам покажут.

Мы, поблагодарив молодую маму и бабушку, отправились искать Вахромеевых. Бабушка, выйдя на дорогу, долго стояла, глядя нам вслед и повторяя:

– Так прямо-прямо и идите. Дай вам Бог здоровья! Вот как болеют о божьей твари! Дай Бог здоровья!

Улица Белевцева, без сомнения, одна из самых длинных в Борисоглебе. Не мудрено бабушке не знать номера дома.

Чем дальше мы удалялись от центра поселка, то есть от монастыря, тем менее эта улица была привлекательной. Когда показался длинный двухэтажный дом из серого силикатного кирпича, мы решили узнать, не здесь ли живут Вахромеевы. Я заметил, как женщина, стоявшая возле дома напротив, внимательно следила за каждым нашим движением. И пока Антон обходил длинный коммунальный дом без палисадника в поисках Вахромеевых, я решил утолить ее любопытство. Женщина, не колеблясь, сказала, что в этом доме Вахромеевых нет, а когда объяснил, зачем они нам нужны, поведала, что у Хлаповых есть такая собака и что недавно эта собака у них убежала.

Где находится дом Хлаповых я и сам знал, потому что второго такого в Борисоглебе нет. Хлапов – талантливый мастер, резчик по дереву. Мы неоднократно проходили мимо его причудливо украшенного дома, где каждый столб изгороди представлял собою сказочного богатыря в шлеме, латах со щитом и мечом, как бы охраняющего чудесный терем. Кроме того, я знал, что этот умелец организовал мастерскую по изготовлению старинной мебели. Видел я и образцы мебели, и хотя это не барокко и не ампир, а провинциальный модерн конца XIX – начала XX века, мне понравилось его интуитивное обращение к тому времени, когда уют русского дома отражал высокий уровень развития капитализма в России. Мне по душе, норовящие плыть против течения моды, сохраняющие корневую связь с прошлым.

Обходя украшенный резьбой дом Хлапова, населенный сказочными деревянными скульптурами, я вспомнил дом Виктора Михайловича Васнецова, напротив которого мне суждено было родиться и провести детство. В таком доме не сразу найдешь дверь, поэтому я долго постукивал в многочисленные резные ставни, оконца, покуда не распахнулась в неожиданном месте узорчатая дверца веранды. Вышел мальчик лет пятнадцати, очень похожий на молодого Есенина, и на короткий вопрос: не пропадала ли у вас собака, – показал мне на разукрашенный сарай, из которого доносился глухой резкий лай. Почувствовав себя почему-то заплутавшим посетителем музея, я спросил:

– Где у вас выход?

Наблюдательнице напротив я сообщил, что у Хлаповых собака на месте, и мы пошли дальше. Конец улицы являл собой «Воронью слободку». Было мало деревьев, зато дома гнездились вперемешку с многочисленными сарайчиками и штабелями дров. Бестолковость жилья определялась полным отсутствием всяких традиций сельской постройки и потребности красоты. Жизнь здесь была странным образом вывернутая наизнанку. Каждый попавший сюда становился невольным свидетелем и соучастником самых интимных сторон быта. Посторонний человек непременно оказывался в центре внимания обитателей этих жилищ. Мы с собакой словно вышли на сцену, хаотично заполненную картонными и фанерными домами, где фальшивыми были стены, окна, заботы. И лишь веревки с бельем были самой натуральной деталью, соединяющей в единое целое эту убогую урбанистическую декорацию. Ощущение инсценировки усиливала очень полная женщина на хилом балконе, которая, как по команде режиссера, стояла, опершись локтями скрещенных рук, когда мы появились, и не изменила своей позы, наблюдая за нами, когда мы покидали эту сцену. Под балконом сидел мужчина и, в отличие от женщины, не обращая на нас никакого внимания, стругал перочинным ножом какую-то палку. Не дожидаясь, когда ее о чем-то спросят, женщина сама поинтересовалась, кого мы здесь ищем и, узнав, что Вахромеевых, показала пальцем на двухэтажный коттедж, собранный из кривых бетонных блоков.

Вход к Вахромеевым был с противоположной стороны коттеджа-уродца, но в пределах видимости счастливой обладательницы балкона. Нам не пришлось ни стучать, ни звонить. Едва мы завернули за угол, как увидели возле двери сидящего на цепи рыжего колли. Переглянувшись, мы повернули назад, но вынуждены были доложить «Джульетте» о цели посещения Вахромеевых и столь быстром возвращении.

Реакция на наш рассказ была неожиданной: надо же, есть еще добрые люди, беспокоятся из-за собак.

– Люди что, – сказал я, – собака больно хорошая.

– В собаках я не понимаю, а вот в людях разбираюсь, – ответила женщина.

Мужчина, не поднимая головы, продолжал стругать палку…

Мы возвращались домой, потеряв всякую надежду отыскать хозяев Лорда и искренне удивляясь количеству колли в нашем небольшом поселке. По дороге встречали знакомых, спрашивали их, но никто не мог нам помочь. Последнюю точку в поисках решили все же поставить в милиции, вспомнив, что именно в милиции и помогли в свое время нашим друзьям Забелиным, когда у них пропал Чап, сын одного из наших прежних фокстерьеров.

Около милиции было оживленно. Несколько человек стояли у входа и сосредоточенно курили. Кто-то подъезжал на мотоцикле, кто-то садился в милицейскую машину и торопился по неотложным делам. Я был хорошо знаком с начальником отделения, после того, как в наш дом залезли и украли несколько икон, и поднялся прямо к нему в кабинет. Но Бориса Романовича не оказалось на месте, и я зашел в дежурную часть.

– Никто не искал убежавшую породистую собаку? – спросил я дежурившего лейтенанта и назвал породу.

Оказалось, такого заявления не поступало, но узнав, что собака здесь, все вышли на нее посмотреть. Неожиданно мы с Антоном сделались свидетелями дедуктивного метода работы борисоглебской милиции. Основой метода была полная осведомленность обстановки на вверенной территории. Одни высказывали версии, другие их тут же опровергали. После того, как отпали все варианты, лейтенант сказал, что видел вчера эту собаку в центре, где она бродила без хозяина.

Двое подростков, державшихся от нас на расстоянии, видимо, кого-то ожидавшие и наблюдавшие за происходящим, неожиданно позвали:

– Дик, Дик, иди сюда.

Лорд, угрожающе зарычав, лениво подбежал и облаял их.

– Вы его знаете? Чей это пёс? – спросил дежурный.

Я не разобрал, кого они назвали в ответ.

– Точно его? – переспросил дежурный.

– А чей же еще? – ответили пацаны.

Кто-то из милиционеров сказал, что это вранье, тот был серый.

Потеряв день в безрезультатных поисках, мы все же уточнили имя предполагаемого хозяина и спросили, где он живет. Нам назвали никогда прежде не встречавшееся и непривычное для этих мест имя – Вахид, и рассказали, как его найти. Несмотря на усталость, мы решили все же зайти и в этот дом, благо, он был неподалеку.

Милиция находилась на красивой, извивающейся, как речка Устье, улице, которая и носила название реки. Улица выходила на пересечение нескольких дорог, где было оживленное, по борисоглебским меркам, движение. Антон взял Лорда на короткий поводок – тот послушно шел рядом. Навстречу нам милиционер и сотрудник в штатском с резиновой дубинкой в руке вели под руки какого-то пьяного мужика. Задрав одно плечо значительно выше другого, он неловко полубоком семенил за ними. При встрече я узнал арестованного. Это был пожилой уже мужчина моих лет, холостяк, у которого сгорел по пьянке дом на нашей улице. Его признали виновным, и он отсидел пару лет. Выйдя и оставшись без дома, он постоянно слонялся в центре возле магазинов, добывая что-нибудь спиртное. Мужик он был добрый, но, лишившись дома, потерял стержень в жизни. Он знал меня и, как обычно, мы поздоровались. День подходил к концу.

В обоих направлениях широкой дороги, ведущей к мосту, двигались грузовики, тракторы и легковушки. После того, как разъехались машины, неожиданно против нас остановился красный «Жигуленок». И в тот момент, когда мы стали переходить, водитель открыл свою дверцу, как бывает, когда хотят что-то спросить. Из открытой дверцы на нас смотрел небритый полный человек кавказской национальности. В машине сидели еще двое мужчин и женщина. С первого взгляда было ясно, что компания гуляет. Вместо ожидаемого вопроса кавказский человек с легким акцентом сказал:

– Сними ошейник. Дик, пайди ка мнэ.

Растерявшись, я ответил, что в милиции нам сказали: хозяин собаки живет за мостом, и мы идем туда.

– Я хозаин. Дик, ка мнэ.

Собака явно заволновалась, но не стремилась с нами расстаться.

Мы сняли ошейник. Лорд стоял рядом, подобрав хвост.

– Пасади Дика, – скомандовал водитель женщине. Она вышла, вылез и хозяин, подавая команды собаке. Чтобы не провоцировать ее к неповиновению, мы с ошейником и поводком направились домой. Но, пройдя несколько шагов, оглянулись… Дик порывался идти за нами, однако общими усилиями компании его затиснули в машину. Машина дернулась, оставляя клубы вонючего дыма и пыли.

– Это, должно быть, и есть Вахид, – сказал я Антону, который всю дорогу молчал и только подходя к самому дому с грустью заметил: – Недолго он был Лордом…

Часть II

С отцами мы пели одну песню

С отцами мы пели одну песню

Одной из главных задач художника Вячеслав Константинович Стекольщиков видит ответственное и самоотверженное служение на благо Родины. Своим творчеством он не только продолжает традиции великой школы русского реалистического искусства, но и созидает Русский мир. Не зря в тихом провинциальном уголке святой борисоглебской земли он создает уникальную и самобытную панораму под широко известным названием «Борисоглебская летопись». В этих картинах художник учит человека чувствовать прекрасное, несет здоровое и жизнеутверждающее начало, заставляет задумываться, побуждает человека беречь красоту и внимательно относиться к своему прошлому.

Вячеслав Стекольщиков – академик Российской Академии художеств, Народный художник России. С 1958 года постоянно участвует в российских и зарубежных выставках. Награжден специальным призом на выставке в Карачи (Пакистан) в 1960 году. Участник Международной выставки в Париже в 1969 году. В 1978 году удостоен диплома Академии художеств СССР. В конце 1980-х годов создает творческое объединение «Русская живопись». В 1997 году стал победителем конкурса росписи Храма Христа Спасителя в соавторстве с сыном. В 2009 году награжден Золотой медалью Российской академии художеств. Его работы находятся в Государственной Третьяковской галерее, в многочисленных музеях России и за рубежом.

– Вячеслав Константинович, накануне нашей встречи я читал книгу историка В. Ключевского и встретил у него такую мысль: «Каждому народу история задает двустороннюю культурную работу – над природой страны, в которой ему суждено жить, и над своей собственной природой, над своими духовными силами и общественными отношениями». На сегодняшнем отрезке времени мы и с природой обошлись не по-джентльменски, достаточно вспомнить проблемы Байкала, Волги, Которосли, и уж тем более мы забыли о своем духовном здоровье. Нравственное здоровье общества беспокоит всех. И лишь сегодня, в период перестройки, мы опомнились, взялись за его восстановление. Тому подтверждение ваша выставка, дающая возможность приблизиться сельскому человеку к искусству, к духовности. Тему нравственного образования человека мне и хочется вынести на обсуждение.

– Не одно лето живу я с семьей здесь, в Борисоглебе. Прогуливаясь в монастырской тишине, часто задумывался: каждое поколение действительно трудилось и над ландшафтом, и над духовным миром человека, ведь человек складывается не из плоти, а из духовных начал. Шесть поколений примерно строило наш кремль, каждое свою песню писало в архитектуре. Одни начинали строить, другие продолжали… А посмотрите, какое завидное единое духовное устремление!.. Связь поколений не нарушалась. И в этом могущество и величие кремля. В этом узнаваемость. Кстати, узнаваемость – хороший критерий оценки. Наши предки построили много городов, и мы их, при всем их архитектурном многообразии, при множестве стилей, ни с одним не спутаем, в каждом найдем свои значительные черты, жемчужину. Сами соборы, улицы, деревни имели свою узнаваемость. Сегодня идут споры вокруг национального и космополитического. Я за узнаваемость. Любая национальная культура, будь то русская, башкирская, украинская, ненецкая, грузинская, потому и узнаваемы, что имеют свои традиции, песню, танец, образ жизни, архитектуру. Разбавление традиций – не пошло на пользу. Экспериментов тут хватало. Стыдно, но сегодня мы, русские, не знаем своей истории, не видим ту отличительную красоту в ландшафте, в архитектуре, что заложена была предками нашими, то есть отцами и дедами.

Одинаковые безликие по архитектуре дома, поселки без своего «лица» – разве этим продолжается традиция русских зодчих и то единое духовное устремление, о котором я уже говорил?!

– Налагает ли сегодняшнее время, отмеченное упадком духовности, какие-либо новые обязанности на художника?

– Задача художника – сохранить реализм, как искусство правды, как искусство, связанное с традициями прошлого, и стало быть с историей, и таким образом с мировым искусством. Наша страна – заповедник реализма. Я побывал во многих странах – в Югославии, Франции, Венгрии, Германии, Болгарии… Знакомился с современным искусством. Знаком со многими художниками. Сегодня остро ощущается тяга к реализму. Реализм – это гармония и цвета, и рисунка, и колорита. А авангардизм разрушает гармонию, экспериментирует над формой, включает в себя лишь одну из этих «ветвей». Откройте журнал «Огонек» и познакомьтесь с репродукциями, рекламирующими художников, которые занимаются самовыражением, самоутверждением, а по существу – саморекламой. Но искусство в России всегда было явлением общественным – глубоко нравственным. Художник должен ставить высокие духовные задачи. Решил их – изобразительное искусство приобретет воспитательное начало, уходя же от них, художник не разбудит человеческой души.

– Художник и воспитатель – призвания вроде как разные, но ведь это только на первый взгляд так. Меня, например, очень беспокоит сегодня эстетическое образование, воспитание сельского жителя искусством. Почему-то сложилась такая тенденция: с одной стороны ни писатель, ни художник, ни композитор не приезжают на беседу, хотя бы в сельские школы, клубы, библиотеки; с другой стороны сельчанину дается лишь однобокая информация (посредством совещаний, планерок, наглядной агитации, прессы, агитбригад) – производственная, экономическая. Результат известен: недостаток и сельскохозяйственной культуры, и культуры как таковой. Меня беспокоит миссия художника как воспитателя.

– Воспитание человека, на мой взгляд, дело первостепеннейшей важности. Мы на протяжении не одного десятка лет ставили перед собой эту задачу. Путь к духовности у одного человека лежит через архитектуру, у другого – через музыку. Художник может остановить человека перед красотой. Общаясь с художниками, с их творчеством, например, люди ощущают красоту своей местности. Таким жанром как портрет художник способен поднимать достоинство человека. Обратимся к архитектурному ансамблю Борисоглебского монастыря. Это тоже красота, доставшаяся по наследству, и она «входит» в человека подсознательно, а безликая архитектура способствует росту бездуховности человека. Борисоглебская звонница имеет мировое значение. Но ее почему-то использовали одно время под физкультурный зал, дискотеку. Культурный досуг молодежи надеялись решить вандалистским методом. На этой почве из жизненных несуразиц и взросло поколение «отравленных» людей, потерявших ощущение красоты и правильного отношения к наследию.

– Никогда не встречал такого определения поколению нынешней молодежи. Было одно время потерянное поколение, теперь появилось «отравленное». Откуда оно выросло?

– Все поколение, конечно, не надо ставить в рамки этого определения. Его я слышал, кстати, от замечательного писателя-патриота Дмитрия Балашова. Но во многом оно соответствует действительности. Достаточно вспомнить сегодняшнюю ситуацию с историей, достаточно подумать над тем, какое духовное опустошение принесли нам массовая культура и небезызвестная вам рок-музыка. В такой ситуации говорить о воспитательной миссии художника трудно. Еще труднее – совершать поступки. Дмитрий Балашов определил себе примерную стезю художника-воспитателя так: принести помощь тем, кто в ней нуждается. Согласен ли я с такой установкой? Душой я «за», рассудком – нет. Все-таки нужно выйти и к человеку, проявить не только беспокойство о его нравственном здоровье, но и помочь. Сегодня человек потерял опору в вере и занялся самоуничтожением… Размытость традиций и насаждение чуждой нам культуры, бездумная химизация, глобальные «проекты века», вроде переброски рек – это все из области самоуничтожения… Если нет правильной духовной и нравственной опоры, то без нее (как мы видим), человек становится прагматичным. Как разобраться в потоке информации?.. Тут и может помочь человеку художник, то есть человек, обладающий культурой. Деревню Прислониху известной сделали не урожаи, а великий советский художник Аркадий Пластов. Общение с ним дало местным крестьянам неоценимо многое.

– Где они, Пластовы, сегодня? Где Шишкины? Что происходит сегодня с выставками, их ведь только в Москве можно увидеть?! Где художники, воспевающие историю современности?

– Конечно, художнику сложно пробиться к зрителю. Но художники есть! Они поднимают исторические темы. Я знаю достаточно много художников, работающих сегодня, и, к сожалению, мало или вовсе не знакомых зрителю. А сейчас вот появился в нашей среде выдающийся пейзажист Никита Федосов. Нам, художникам, важно сохранить реализм, зрителям научиться уметь смотреть, научиться разбираться…

– Вячеслав Константинович, помните ли, как родился в Вас художник?

– Я начался как художник с того, что в раннем детстве впервые увидел репродукцию картины В. Васнецова «Три богатыря». Увидел бы я тогда Пикассо, не стал бы художником. Была еще школа. Учитель математики увидел у меня рисунок (я птичку нарисовал), вызвал родителей, сказал им, что его восхитил мой рисунок, что я должен учиться рисовать. Учителю нравилось изобразительное искусство, потому он и заметил, поддержал во мне творческий огонек.

– Вы навели меня сейчас, Вячеслав Константинович, на вопрос о роли рисования как школьного предмета. У нас в местных школах к рисованию часто отношение как к предмету второстепенному, его ведут совместители, порой несведущие в изобразительном искусстве.

– Тревога Ваша мне понятна. Но я не совсем согласен с мыслью, что будет художник – будет, мол, и искусство. Может и не быть. Идеальный художник все равно не даст подростку, начинающему творцу, того, чего он сможет постичь и добиться сам. Важно в школе научиться видеть, смотреть красоту. А этому может, кстати, научить и учитель по математике, и учитель по литературе, если в нем живет подвижник. Мои творческие способности открыл ведь не учитель рисования в школе, а математик, то есть зритель. Выходит, важно иметь рядом, на уроке, человека богатого духовно. С чего начинается любовь? С окружающего тебя мира, с речки, с опушки, зарождения зерна любви к родине – вот что должно происходить на уроках рисования. Рядом с Пушкиным была Арина Родионовна, и поэту важно иметь такого учителя… У Аксакова была Пелагея-ключница…

– А если нет рядом ни Арины Родионовны, ни Пелагеи-ключницы?

– Человек лишается тогда искусства. Вырастает получеловек, полуинтеллигент. Культура ведь не для художника. Культура – высшее проявление человека. У нас не дефицит техники, специалистов. У нас дефицит духовности, милосердия, того, что делает человека человеком. Кстати, тут вот тема эта требует обобщения, того разговора, который затронули вы в начале нашей беседы, когда говорили, что нельзя сельчанина приобщить лишь к производству, ориентировать его лишь на экономику. Не алгебра в школе, не экономика на производстве делают духовным человека. Как соприкоснется ребенок с искусством, так и жизнь пойдет. Надо учить ребят смотреть. Мы и выставку в Борисоглебе делали с мыслью: вдруг у ребятишек что-то пробудится. В картине ведь есть вход в глубину… Может не все по поверхности и будут смотреть.

– Давайте вернемся к разговору о молодом поколении. У того же историка Ключевского есть мысль: «У каждого поколения могут быть свои идеалы, у моего свои, у вашего другие, и жалко то поколение, у которого нет никаких». Об отсутствии нравственной опоры вы уже говорили. Хочется понять другое – откуда это пошло, в чем причина отсутствия идеалов у нынешней молодежи?

– Идеал должен быть проверен временем. Помним ли мы это? Нет. Мы ограничиваем идеал сегодняшним героем. Но часто за этим следует изменение идеала. И нет тут ничего хуже душевного опустошения. Мы перестали служить истине, забыли, что истина не достижима, к ней можно только стремиться. Это только правда достижима, забыли, что нравственность канонизирована, а безнравственность нет. Сегодня мы с родителями не поем песни вместе. Не поем одну песню. Произошло разъединение поколений. И песня, в данном случае, так же, как и многое другое, не соединяет. Но ведь не может быть искусства отдельно для молодежи. Молодые, потеряв свое «я», превращаются в толпу. Отрываются напрочь от своих корней. Этого они уже и не замечают. Традиции им не нужны, а без корней человек становится перекати-полем, как говорят в народе. Надо дать молодежи пищу духовную. Не все, кстати, и на мотоциклах, не все на рок-музыке помешаны. Пора бороться за преемственность. С отцами мы пели одну песню – в этом было тоже проявление духовности. Почитайте повнимательнее сегодняшнюю поэзию, литературу. Мне достаточно было прочитать рассказ Виктора Астафьева «Падающий лист». Это такая глубина! Правда! Здесь все заложено… И всегда писатель пишет о вечном, если он настоящий воспитатель. В век ракет и атомных электростанций появился Николай Рубцов – поэт есенинской глубины и проникновенной лирики. И меня радует, что такое явление живет в нашем искусстве и оно всегда современно – потому что вечно.

– Вячеслав Константинович, какую роль, на Ваш взгляд, играет в жизни человека пейзаж? Природа, ландшафт тоже ведь воспитывают чувство красоты.

– Как только человек перестает видеть красоту в пейзаже, он относится к нему потребительски.

Борисоглебский пейзаж – это и архитектура, и музыка, и история. И все это взаимосвязано в природе. Убери пейзаж – и пропадает человек. В соприкосновении с красотой он духовно заряжается. Всякий, кто входит в лес, становится и художником, и композитором, и певцом, и поэтом. И важно беречь природу, сохранить врожденную, живущую в каждом человеке потребность в красоте.

Добрым воспитателем является и художник-пейзажист. Мне вспоминается случай с металлургом, с которого приходилось писать его портрет на заводе. Он сказал, глядя на мою работу: «Я на этом не отдыхаю… Руда, металл – красиво, конечно. Но ты мне пейзаж подай – вот где я отдохну душой». Даже при отсутствии человека пейзаж ведь создает мир, жизнь. Посмотрите Шишкина – там на картинах ощущается присутствие человека, там и зритель присутствует. И пейзаж Левитана – это не просто земля, деревья, вода – это целый мир. Теперь другая, воспитательная сторона дела. На нашей выставке есть картина Финогеновой «Заброшенный пруд». Художник расчистил пруд своим воображением. Зрителя очаровывает красота. А если бы художник нарисовал этот пруд, замусоренный бутылками, банками, то у зрителя возникло бы желание уничтожить этот пруд.

Вообще-то природа – самый добрый, гуманный воспитатель. Беречь ее, как и нам, художникам, хранить реализм, как и всем побеспокоиться об общей для отцов и детей песне – святой наш долг.

Беседу вёл Анатолий Трешневиков

Какая идеология нужна России

– Вячеслав Константинович, сегодня многие ученые, политики и работники искусства отмечают отсутствие у России объединяющей идеи. Невиданный масштаб коррупции разъедает власть и общество. Растет пропасть между богатыми и бедными. В судах не найдешь справедливости. И вот в это время, когда необходимо единение общества, чтобы в едином порыве строить, созидать, творить, в стране то и дело появляются интеллигентные люди с либеральными взглядами, которые презирают свой народ и страну. Откуда они появились? Каковы корни этого явления? Каким образом им удалось расколоть общество на два лагеря – на тех, кто хочет, чтобы их дети жили в России, и на тех, кто – не хочет?!

– Мы не до конца осознали драматизм распада той страны, в которой родились, той советской империи, гибель которой изменила мир. Предвидеть это могли только люди, обладающие пророческим даром. Таким пророком, безусловно, был недавно ушедший от нас писатель Валентин Григорьевич Распутин. Всем своим творчеством он предупреждал нас о конце атеистической эпохи России. А в одном из своих драматических произведений «Пожар» показал поведение людей в катастрофической ситуации. Если для большинства пожар это беда, которую только сообща можно преодолеть, то для кучки мародеров это возможность воспользоваться паникой, прихватить народное добро. Поэтому главной целью распада страны была для них приватизация. Я думаю, в этом корни раскола в современном обществе.

Государство – это народ. Если вся народная, государственная собственность присвоена кучкой лихих людей, то вряд ли надо ожидать от обманутого народа единого порыва в созидании и строительстве неведомо чего, потому что мы не знаем, куда идем. Не может быть единства у людей, идущих в противоположных направлениях. Одни думают, как понадежнее спрятать награбленное, другие спасают свою страну после очередного передела собственности. Так и образовались два противоположных лагеря, в которых одни отправляют своих детей туда, где прячут деньги, другие, полагая главной целью ценность человека – Родину, оставляют своих детей в России.

– Раскол заметен и среди так называемых «элит». Противостояние либералов и патриотов ввергает страну в очередной период неустойчивости. В народном понимании либералы – это те люди, что служат себе, а патриоты – те, что служат государству. Политологи дают другие отличия, более глубинные. Для патриотов важно, например, возрождение православия, из которого произросла великая русская культура и сформировалось национальное самосознание русского человека. Либералы два века подряд борются с православными традициями. Где, по-вашему, происходит основной водораздел между патриотами и либералами?

– Каким-то образом мародеры сделались элитой. Оказалось, материальное состояние определяет сегодня уровень элитарности. Поэтому раскол в среде элитности носит сугубо криминальный характер. А вот противостояние либералов и патриотов – это давнее и, по моему мнению, непримиримое идеологическое противостояние западников и славянофилов. Агрессивное меньшинство западников, прикрываясь либеральными идеями, активизируется в трудные для страны периоды. Их многолетний опыт точно определяет цели, разрушив которые они могли бы осуществить свои планы. И среди этих целей главные – православие, патриотизм и чувство Родины. Однако либералы не могут это ни разрушить, ни принять.

– Главное кредо либеральных политиков – предоставление обществу всяческих свобод. Идея хорошая. Однако эти свободы почему-то в России, как правило, оборачиваются вседозволенностью?

– Мне трудно определить границы свободы общества. Думаю, юридические границы определяются законами. Но, как представитель творческого цеха, могу сказать, что свобода художника должна контролироваться его внутренней цензурой. В отсутствии внутреннего самоконтроля творческая раскрепощенность часто оборачивается распущенностью. Поэтому свобода должна контролироваться и ограничиваться вековыми нравственными традициями народа.

– Почему общество вяло реагирует на кризис элит, в основе которого лежит нравственная распущенность? Либеральная интеллигенция погрязла в разврате и роскоши, и при этом открыто пропагандирует ценности, которые никогда нашими не были, – культ свободной любви, однополые браки, преобладание материальных приоритетов над моральными. К сожалению, часть общества заражена тем, что ее заботит только количество получаемых денег и благ, но не судьба Отечества. Неужели в России приживутся западные либеральные ценности?

– Я уже выразил свое отношение к тем, кого сегодня принято называть элитой. Что же касается интеллигенции, либеральной или не либеральной, то, мне кажется, большая ее часть, если судить по мельканию на телеканалах, поражена эпидемией гламурной моды. Модно быть богатым (не важно, каким способом), модно быть в оппозиции к власти (чтобы она ни делала), модно не любить все отечественное. На самом деле это никакая не интеллигенция. Настоящая интеллигенция не имеет ничего общего с массовой модой, тем более гламурной. Она сама создает подлинные национальные ценности. А вот за народ тревожно… Доверчивость и любовь к популярным артистам частенько используется для внедрения примитивного мировосприятия. Психологи знают, что ввести в заблуждение сто человек легче, чем одного. Боюсь, что таким образом можно внушить нашим людям не только западные либеральные ценности, но и привить комплекс собственной неполноценности.

– Потеря традиционных исторических, культурных и духовных связей привела к тому, что Болгария, Сербия, Черногория, Греция, то есть, весь некогда единый братский славянский мир, воевавший вместе с нами с западными захватчиками, живший в любви и дружбе с Россией, вдруг кинулся в объятия Европы, а затем и Америки. Раньше Россия была для них центром силы, сегодня – вражеская Америка. Причем Болгария и Греция уже вступили в НАТО, а Черногория на днях заявила о подобном предательском намерении. Насколько в таких условиях вообще правомерно использовать выражение «славянский мир»?В чем причина того, что ни культура, ни православие, ни древние славянские корни, ничто не способствует тому, чтобы сблизить все православные славянские страны и сгладить экономические и политические разногласия?

– По-видимому, не только в России идет борьба славянофилов и западников. Это происходит во всем славянском мире. Сегодня мир меняется не под влиянием исторической памяти, отрадной для патриотов, а скорее, по законам либеральных ценностей. И надо признать, в той части славянского мира, где к власти пришли западники, экономические и политические интересы оказались выше исторической духовной связи. Россия не должна заниматься сглаживанием экономических и политических разногласий. Ее историческая миссия – спасение православного мира. Для этого она обречена быть сильной.

– Российская власть могла избежать революции, утопившей страну в крови, если бы следовала пророческим советам патриотов. Великий дипломат и поэт Федор Тютчев предостерегал министров, что если власть не проникнется национальным духом, то грядет революция. Идеолог исторической государственности Лев Тихомиров в своем последнем письме к Петру Столыпину просил пересмотреть ряд основных законов России 1906 года, иначе: «Этот строй, во всяком случае, уничтожится. Но неужели ждать для этого революций и, может быть, внешних разгромов?». Философ Иван Ильин также указывал властям, что главным условием возрождение России должна стать идея воспитания в русском народе национального духовного характера. Но нет пророка в своем Отечестве. Скажите, а почему и тогда, и сегодня власть не слышит патриотов и боится воспитывать в народе чувство национального самосознания?

– Надо сказать, что среди большого количества мудрых поговорок и пословиц самой русской следует признать ту, в которой с горечью говорится: «Нет пророка в своем Отечестве». В России всегда хватало своих мудрых политиков, национально ориентированных, умных реформаторов. Но всякий раз рвущиеся во власть умело соблазняли народ обещаниями, которые не собирались выполнять. Естественно, такой власти не нужны были патриоты. Совершенно очевидно, что сегодня произошли серьезные изменения, и власть делает опору на патриотически ориентированных людей. Но, к сожалению, это происходит только в области внешней политики. Чтобы воспитывать в народе чувство национального самосознания, необходимо повернуться лицом к патриотически настроенным специалистам во внутриполитической жизни и культуре. Вспомнив еще одну поговорку: «Сколько волка не корми, он в лес смотрит», можно сказать: «Сколько западника не корми, он на Запад смотрит!».

– В обществе воспитывается культ наживы, еды, красивой жизни. И нет воспитания трудолюбия? В последнее время пропагандируется военная техника, компьютерные технологии. И опять забывают о качестве человека. В других странах, в таких: как Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур тоже проводят модернизационную политику, но там в приоритете воспитание граждан, которые способны высокие технологии внедрять и пользоваться результатами их применения. Техника без человека ничто. Еще легендарный маршал Жуков, отвечая на вопрос, почему мы победили фашизм, честно признался: «Немецкие генералы – лучшие. Мы у них учились. Немецкий солдат уже несколько лет приучен был воевать и побеждать… Но мы победили, потому что у нас был идейный духовный солдат». Если продолжить мысль Жукова, как Вы думаете, на каких ценностях воспитывается человек, становящийся «идейным духовным солдатом», то есть готовым жертвовать ради Родины, и видите ли Вы разницу воспитания в школах советского времени и современных?

– Наверное, это для меня самый больной вопрос. Я хочу напомнить вам, Анатолий Николаевич, что на эту тему мы с вами беседовали 30 лет назад, в вашу бытность журналистом. Это было на фоне нашей выставки «Русская живопись», которую несколько лет подряд моя семья московских художников (Финогенова Млада Константиновна, наш сын Антон и я) устраивали в Борисоглебском музее. Вас уже тогда волновала тема связи поколений. Если помните, я очень негативно отнесся к массовому внедрению дискотек в провинцию. Эти городские метастазы чуждых нашей традиции звуков, ритмов и движений, катастрофически быстро овладели оказавшейся беспризорной, деидео-логизированной молодежью.

Дискотеки быстро стали рассадником самых порочных явлений нашего времени. Но помимо этого дискотека разделила поколения. Если раньше мы с отцами пели одни песни, то теперь молодежь противопоставляет свою музыку музыке родителей. Если бы это касалось только музыки… Думаю, по нашему идейно-духовному «оружию», с помощью которого, по словам Георгия Константиновича Жукова, мы одолели более сильного врага, нанесен прицельный удар. Современная школа не озабочена связью поколений. В этом ее печальное отличие от школы советского времени.

– Не кажется ли Вам, что в нашей стране осталась единственная духовная и историческая скрепа, которая держит в единстве наш народ – это великая Победа, завоеванная дедами 70 лет назад?

Многомиллионный марш «Бессмертного полка» доказал, что это самый важный фактор единения страны. Не потому ли сегодня появились зловещие отряды фальсификаторов истории, которые и на телевидении, и в прессе, и в кино пытаются очернить Победу, и тем самым лишить нас единственной скрепы?

– Я мальчишка войны. В моей памяти суровые лица тех, кто уходил на защиту Родины, пугающие завывания сирены воздушной тревоги и осколки бомб, заменявшие нам игрушки, чувство голода и салют долгожданной победы. Все значимое, глубоко историческое находит достойное отражение в искусстве – становится классикой. У кого не появляется ком в горле, как только грянут слова военного Александровского хора: «Вставай, страна огромная…». Каждый год я с волнением жду 9 мая – день Победы. Меня удручает неумолимое таянье рядов ветеранов войны – солдат великой Победы. Но марш «Бессмертного полка» нынешнего 2015 года вселил надежду на то, что в нас жива историческая память и в мирное время мы единый народ. Если нам удастся передать эти чувства детям и внукам, значит, у России есть будущее.

– Парадокс времени. Научно-технический прогресс развивается с космической скоростью, человек едва успевает менять телефоны и машины. А вот нравственное и духовное развитие человека, кажется, давно остановилось. Разве мы лучше стали думать, чем Сократ?! Или наши писатели «переписали» Достоевского? О падении нравов в обществе не говорит и не пишет лишь ленивый. Как так получается, техника совершенствуется, а человек нет?

– Научно-технический прогресс совершенствует голова, а нравственное и духовное развитие – совсем другой орган… Кто-то указывает на сердце, а кто-то на невидимую и неведомую душу. Многим из нас встречался на жизненном пути человек без образования, но с большой душой. Таких людей мы называем мудрыми. Образованных людей гораздо больше, чем мудрых. «Образованщина», по выражению Солженицына, далека от решений нравственных и духовных задач современного общества. Совершенствование техники и совершенствование человека – разные вещи. Но на этот вопрос нет коротких ответов.

– Когда-то Солженицын для исцеления общества дал рекомендацию: «Жить не по лжи». Сегодня мы замучены ложью, и нам всем не хватает честности. Политики лгут про то, что страна развивается, прокуроры – про борьбу с коррупцией, журналисты – про свободу слова. Что нам мешает говорить правду? Помнится, Юрий Гагарин на пленуме ЦК ВЛКСМ смело заявил, что надо восстановить Храм Христа Спасителя, потому что он поставлен в честь победы над Наполеоном. Не побоялся. Писатель Валентин Распутин на Все-русском соборе при членах правительства сказал, что страна превращена в колонию… Тоже не побоялся. А нынешняя интеллигенция, видимо, только на кухне способна говорить про то, что коррупция у нас – уже органичная форма управления страной, а либералы сознательно разрушают государственность?

– Призыв Солженицына «Жить не по лжи» услышали только те, у кого есть совесть. Но сегодня, когда коррупция поразила все сферы жизни – ее размеры катастрофичны, – призыв Солженицына выглядит утопией. Взывать к честной жизни жуликов так же бессмысленно, как ожидать любви к России от ее врагов. Поэтому напомню высказывание другого русского писателя, Валентина Распутина, в котором больше реалистического ощущения нашей жизни: «… нужно спасаться самому, и вокруг тебя спасутся люди». Мне этот совет ближе. Гагарин, безусловно, был смелым человеком. И, хотя не все современные молодые люди, распивающие пиво возле Кремля, могли правильно ответить на вопрос: «Кем был Гагарин?» (кто-то назвал его хоккеистом, кто-то затруднился с ответом), Гагарин был более смелым в деле, нежели в словах.

Я думаю, сегодня смелость и честность в своей профессии важнее смелости в высказываниях. Мы страдаем не от дефицита смелости. Меня больше волнует то, что наше общество не выдержало самого трудного испытания – испытания свободой. Это испытание выявило массовый дефицит совести, что породило невиданную доселе коррупцию, которая разрушает изнутри государственность.

– Было время, когда художники, киноактеры, писатели считали, что их профессия полезна с точки зрения совершенствования человеческих отношений. И в этом нет неправды. Мальчишки, посмотрев фильм про летчиков, поступали в летные училища. Картины Васнецова повлияли на Ваш выбор стать художником. Сегодня творческие люди разуверились в полезности профессии. Режиссер Николай Губенко признался: «Что бы ты ни сделал – написал «Гамлета» как Шекспир, или «Униженных и оскорбленных, как Достоевский – ты не улучшишь сегодняшнего человека, потому что есть Интернет, есть всеобъемлющая лживая информация, из которой ты как потребитель вычленишь то, что интересно тебе. Но это интересное тоже ложь, выданная за правду. К сожалению, актерская профессия деградировала до такой степени, что… надо в одном из спектаклей известного режиссера «Ревизора», достать член и помочиться на первый ряд. Авангард!». Я также был в шоке от эксперимента в спектакле «Евгений Онегин», когда Татьяна Ларина постоянно ходила в ночной сорочке и с привязанной к руке кроватью… У Вас есть рецепт, как защитить классику, а также традиционные культурные ценности, которые позволяют человеку вписаться в современный мир, не утрачивая духовных ориентиров?

– Было бы самонадеянно заявить, что у меня есть универсальный рецепт, как защитить классику. Однако эта потребность живет во мне уже четверть века. Угроза над классическими произведениями искусства нависла в 1991 году. Она явилась, по моему мнению, логическим продолжением коренных перемен, которые должны были изменить нравственный код народа. С этой разрушительной миссией успешнее всего справляется вылезший из подполья авангард, который крушил классическое искусство в 1920-1930-е годы прошлого века. И тогда, и сегодня либералы были приверженцами авангарда и делали все, чтобы извратить и разрушить классику.

Либерализм оказался для нас более разрушительным оружием, чем надоевшая всем опека цензуры и идеологический контроль одной партии. Если у людей с жизненным опытом глумление над классикой вызывает протест, то молодыми людьми, чье мировосприятие формирует интернет, любое извращение и пошлость воспринимается как норма. А опасное зомбирование и зависимость детей от интернета подтверждает недавнее чудовищное (к сожалению, не единственное) происшествие в обычной семье. Попытка родителей ограничить ребенка в пользовании компьютером закончилась трагически: ребенок зарезал мать и отца. Как бороться с тем, что стало дороже родной матери? И что произойдет с нашими детьми, если вместо живой классики их душами овладеет виртуальная среда интернета? Какое-то время мне казалось, что классику можно и нужно защитить законодательно. Но когда я стал свидетелем массового порыва народа в марше «Бессмертный полк», я понял, что защита нашей памяти, нашего культурного наследия – это народное дело! Классика – это народное достояние. Мы обязаны ее защитить.

– Когда у нас в стране вопросы будущего будут решать не только каста отдельных политиков, но и писатели, и художники, и педагоги?

– Когда авторитет писателей, художников и педагогов будет выше авторитетов политиков.

– Вячеслав Константинович, насколько обоснованы опасения, что искусство авангардное уничтожит реалистическое как явление? И должна ли быть у художника ответственность за результат своей работы, за влияние, оказанное его произведением на публику?

– Авангард не может уничтожить реалистическое искусство. Его задача – уничтожить зрителя, воспринимающего реалистическое искусство, завоевать зрителя. Авангардисты уверены, если зрителю сто раз сказать – «Свинья!», то он и хрюкать начнет. И, судя по тому, что поголовье их зрителей растет, эта старая поговорка действует.

Что же касается ответственности художника, то она находится в зависимости от того, что мы избираем в качестве эталонов искусства. Думаю, Аркадий Александрович Пластов чувствовал свою ответственность перед Богом и перед народом. А вот перед кем отвечал Казимир Малевич, осознанно поместив свой «Черный квадрат» в красном углу – на месте иконы, можно только догадываться. В большом искусстве случайностей нет.

– Принято считать, что культура – понятие производное, она вечно зависима от экономики и политики. В последнее время появилась еще и зависимость от телевидения. Показывают художника или актера в телепередачах, значит он и востребован и креативен. Но нравится ли Вам тот уровень культуры, который формирует телевидение? Не является ли телевидение главным источником культурного кризиса России?

– Если бы Ленин дожил до телевидения – он наверняка назвал бы его, а не кино, важнейшим из искусств. Телевидение – это гениальное изобретение. Но это инструмент, полезный или опасный в зависимости от того, кто его использует. Необходимый инструмент на кухне – нож, но в руках преступника он может превратиться в орудие убийства. Судя по тому, с какой настойчивостью нам с экрана внедряют чернуху, порнуху и развлекуху, не покидает ощущение, что телевидение, как инструмент, находится в руках преступников. Это нельзя оправдать никакими коммерческими аргументами. Это грязные деньги.

Что касается канала «Культура», то, как человек, посвятивший свою жизнь изобразительному искусству, должен сказать, он совершенно не отражает того, что происходит в творческой жизни профессиональных (хочу подчеркнуть это слово) союзов художников, не только Москвы или Санкт-Петербурга, но и всей России. А то, что выдается за современное изобразительное искусство руководством канала «Культура», носит тенденциозную направленность: показывают хороший авангард и плохой реализм. Зрители не видят на телеэкранах профессиональных современных художников и их работ. Вместо них из программы в программу качают 3–4 медийных персоны, которые не пользуются авторитетом в профессиональном сообществе. В этом смысле телевидение является источником культурного кризиса России.

– В обществе не затихает дискуссия, нужна ли России идеология. Либеральные политики считают, что она не нужна, это, якобы, промывка мозгов, пусть люди самовыражаются как хотят. Они выступают против госпрограммы «Патриотическое воспитание граждан РФ», так как патриотизм – «прибежище негодяев». Их пугает православие, создающее твердые правила поведения. Противники либералов выступают за выработку национальной идеологии. Они убеждены, что отсутствие в России национальной идеи – это злой умысел врагов, стремящихся ослабить государство и насадить свои ценности. Сегодня власть не ставит задачу улучшения общества. Между тем, по их мнению, для возрождения России необходимо единство действий, а значит – цель развития. А каково Ваше мнение, нужна ли России идеология, то есть общая вера, соединяющая людей, и если нужна, то какая? Считаете ли Вы правильным, что людьми необходимо руководить ради того, чтобы жизнь улучшалась?

– Нам часто приходится слышать, будто в России нет гражданского общества. Это мнение разделяет меньшая часть нашего общества, которая относит себя к либералам. Они понимают, что их меньшинство, но высокомерно считают себя интеллектуальным меньшинством и убеждены во вреде идеологии и каких либо ограничений. Большая часть общества, в силу приверженности к патриотизму, – обитатели «прибежища негодяев», убеждена в пользе идеологии и тех ограничений, которые защищают нравственные ценности нашего народа. Но очевиднее всего различие между русскими патриотами и либералами проявляется в отношении к Православию. Патриоты ставят духовные ценности выше материальных. Гордыня либералов не допускает приоритета Божественных заповедей над законами цивилизации. Любому обществу нужны четкие правила, кем бы они ни были написаны, в которых сформулированы нравственные приоритеты, – а России тем более. Но как не вспомнить слова Достоевского: «Русский человек без Бога – дрянь».

Беседу вёл Анатолий Грешневиков

Русское искусство-искусство православного мировосприятия[6]

«Предъявляйте к современному искусству высокие требования…»

– Вячеслав Константинович, кто-то из известных искусствоведов сказал, что русское искусство родилось с иконой «Спас Златые Власы». А как Вы считаете, когда родилось собственно русское, национальное русское искусство? И можно ли вообще определить, когда оно возникло?

– Когда говорят об искусстве и о корнях искусства, то, естественно, начинается разговор об иконописи, о фресках, о всех формах изобразительного выражения, когда человек старается отобразить что-то прекрасное, сказать о чем-то главном. Но мне кажется, что в сегодняшнем искусствоведении, а может быть, и в представлении зрителя, чересчур уж смыкается икона со светской живописью. Я бы это несколько разделил. Потому что если говорить о культуре, то, конечно, истоки надо искать в той, религиозной живописи. Но иконопись – это, прежде всего, молитва, это совсем другой подход, отличный от светского искусства. А светское искусство в России возникло, наверное, все-таки в XVIII веке, – как искусство в общеевропейском понимании. А откуда, от какой иконы оно оттолкнулось… Мне кажется, будет ошибочным искать здесь икону, тем более одну какую-то икону. Безусловно, русское искусство, в том числе и современное, – очень многогранное и, может быть, очень путанное, – но именно русское – это искусство православного мировосприятия. И, скажем, то, что собирал Павел Михайлович Третьяков в своей галерее – это разные совершенно художники, и с разными отношениями с религией; но все это были художники, воспитанные на православном мировосприятии. Я подчеркиваю это слово – именно мировосприятии. Восприятие мира этими художниками как раз и объединяло то, что находится в галерее и что интуитивно собирал Павел Михайлович Третьяков. Это искусство – русское, это русская живопись, и она имела свое узнаваемое лицо. Я думаю, что хотя истоки и находятся в иконописи, светское искусство имеет свои, совершенно особые задачи.

– Изображение, одухотворение природы в русской литературе, – одна из древнейших ее традиций, начинающаяся, по крайней мере, со времен «Слова о полку Игореве». Европа в ту пору литературного пейзажа еще не знала. Почему же в русской живописи пейзаж возник так поздно – насколько я понимаю, не ранее начала XIX в.?

– Да, как самостоятельный жанр – в XIX веке. Во всяком случае, та же Третьяковская галерея говорит нам об этом. Но дело в том, что русское светское искусство, – оно вообще молодое, одно из самых молодых в Европе. Я имею в виду то искусство, которое предполагает академическое обучение, выставочную деятельность и так далее. Оно соотносимо с теми камертонами, которые уже имела Европа. Так уж сложилось исторически, что наше искусство молодое. Вот, скажем, есть китайское искусство – гораздо более раннее, чем европейское. Это (я имею в виду китайское) искусство проделывает свой путь; французское, немецкое, итальянское – свой. И на этом пути европейское искусство прошло какой-то цикл, достигло своего расцвета, и сейчас, может быть, мы видим закатную его часть. В отличие от европейского искусства русское, как более молодое, мне кажется сегодня более жизнеспособным. И, несмотря на всю путаницу нынешнего времени, – я очень не завидую зрителю неподготовленному, не умеющему разобраться, – думаю, что все-таки можно найти и следует искать русское искусство, узнаваемое в лицо.

– Вы упомянули о французском, немецком, итальянском искусстве… Как Вы считаете, русское искусство – это искусство одной из европейских стран или все же его отличие от искусства любой другой западной страны, более значительно, чем различия между ними самими?

– Несомненно, это единое соцветие. Единое соцветие в общем букете мирового искусства. Русское искусство – это европейское искусство безусловно и в большей степени. Но все-таки – это Евразия.

Россия – такая огромная страна, это какая-то особая планета, материк. Даже просто по размеру, по географическим понятиям, по большому количеству национальностей, которые переплавились в этом котле. Ну, а то, что собрал Павел Михайлович Третьяков, то, что представляет русское искусство наиболее ярко – это, с моей точки зрения, несомненно, европейское искусство.

– Вы считаете, что Третъьков первым это понял? Первым понял, что такое русское искусство?

– Я думаю, что он был первым человеком, который его осознанно собирал. Для меня вообще это загадочно – ведь это был человек, который занимался, по нынешним понятиям, бизнесом, купец, удачливый промышленник, текстильщик того времени, когда развитие русского капитализма ничуть не отставало от европейского, – и вдруг у этого человека появляется потребность в искусстве. У Третьякова не было никакой искусствоведческой подготовки; когда он пришел к собирательству, то приобрел огромное количество связей, знакомств среди художников, известных искусствоведов, с которыми он общался, – он так глубоко в это вошел, что вполне мог бы во всем этом и запутаться, не будь он таким цельным и глубоким человеком. В нем был какой-то стержень, который его и подтолкнул собрать именно эту коллекцию. Внутри, между собой, художники всегда очень противоречивы, и не всегда один другому нравится (это мы видим и по «Третьяковке», там нет двух одинаковых художников), – а Третьяков, сопротивляясь субъективным восприятиям художников, сумел найти в них лучшее и собрать большой букет русского соцветия. И я думаю, что он был в этом смысле одним из первых. Мы знаем, конечно, и коллекционеров, и меценатов, которые собирали и европейское, и русское искусство, да Господи, Боже мой, меценатами были и цари…

– Был еще и Мамонтов, у которого был свой, иной круг общения…

– Конечно, но Третьяков отличался от всех остальных особой цельностью, глубиной, целеустремленностью и особым каким-то отношением и пониманием художников. В искусстве существует процесс и результат. Процесс – это когда художник живой, это, может быть, и замечательно, но все-таки, лучше, когда художника уже нет (улыбается). Легче отбирать, легче собирать, и, наверное, Третьякову было бы гораздо легче собирать произведения художников прошлого. Так, кстати, и делали многие собиратели – они ехали в Италию, во Францию, покупали там на аукционах уже известные имена. А вот в процессе творчества очень трудно разобраться, и пока художник жив, он влияет на оценки своей личностью. А потом, и произведение должно как-то устояться. Третьяков имел замечательную возможность общаться с живыми художниками и (именно это и загадочно) он сумел в этом как-то разобраться. Самым замечательным образом – уважая всех и прислушиваясь к мнению всех, он имел все-таки очень ясную цель и очень быстро сформировавшийся вкус. Это тоже загадочно, потому что идет, видимо, от природы, от какого-то внутреннего его культурного потенциала, когда он смог предвидеть, предугадать… Трудно, ведь когда художник написал какое-то произведение, ему-то самому последнее свое дитя кажется наиболее значимым, и художник часто ошибается. Это вполне понятно – последний ребенок, самый младший, к нему особое такое, трепетное отношение. Но человеку, который отбирает, нужно угадать значимость, будущую жизнь того или иного произведения. Третьяков удивительный, загадочный, великий человек именно потому, что все, что он отобрал, чрезвычайно интересно и оказывается значимым и осмысленным.

– А после Третьякова его коллекция пополнялась успешно или не совсем?

– С переменным успехом – и успешно, и неуспешно. Мне так кажется, что вообще нельзя было после Павла Михайловича Третьякова эту коллекцию видоизменять. Это то, что он собрал, что он передал народу, городу, и то, что нам досталось в наследство. При Советской власти Третьяковская галерея, как, может быть, самый главный институт современного искусства, с большим количеством профессиональных сотрудников, пополнялась по политической воле советского времени (когда считалось, что современность более гуманна и гуманитарна, более культурна, чем царское время, когда только богатые могли пользоваться творческими плодами художников, хотя «Третьяковка», как известно, и до революции была открыта для народа и, кстати говоря, бесплатно). Но так виделось в то, советское время, и казалось, что нужно пополнять и коллекцию. Тогда были художники, были и замечательные художники. Здесь есть некий казус, противоречие: хотя и нельзя было пополнять коллекцию, но нельзя сказать, что пополнение ее испортило или понизило уровень. Там есть великолепные вещи, которые приобретены были в советское время, – чего я не могу сказать о сегодняшних днях.

– Галерея стала уже совсем другим собранием…

– Да. Сейчас, как мне кажется, галерея переживает третий этап своего существования. Несмотря на то, что она получила самое современное оснащение и новые площади, мне кажется, что само пополнение собрания развивается в неправильном направлении. Более того, тенденциозно – авангардное направление современного искусства, которым столь усердно наполняют «Третьяковку», противоречит самому замыслу Павла Михайловича Третьякова. Ведь авангард возник как антипод реализма. И его главной, революционной, миссией была борьба с традиционным классическим реалистическим искусством – т. е. с тем, что собирал основатель галереи. И как бы не пытались искусствоведы навязать авангард в качестве преемника русского искусства – он таковым не является. Не может быть единства в двух противоположных направлениях. Думаю, следует экспонировать авангард совсем в другом месте.

– Кого вы считаете величайшим русским пейзажистом?

– Вот какой неожиданный вопрос… В таких случаях бывает всегда очень трудно сузить, сфокусировать свою любовь к русской пейзажной школе, к которой я и себя отношу, и назвать кого-то одного. И все же в ряду этих самых великих пейзажистов первым я ставлю Саврасова. Назойливая популярность способна принести вред любому художнику. Злую шутку она сыграла и с Саврасовым. Известнейшая его картина «Грачи прилетели», девальвированная частым и некачественным репродуцированием, заслуживает особого, более серьезного внимания. Это шедевр мирового класса. Жанр пейзажа занимает в русском искусстве особое место. Ведь зритель всегда подсознательно ищет соучастия в искусстве, и, пожалуй, самая ненавязчивая возможность этому предоставляется именно в пейзаже. Природа способна вызывать самые глубокие чувства, размышления, потому что мы больше ей доверяем. В небольшой картине Саврасова содержится столько чувств, философских раздумий и, одновременно, живописных достоинств, сколько не найти во многих крупных жанровых холстах. Не многим пейзажистам удалось создать столь глубокий образ России. Вероятно, многих удивит, почему я не назвал первым Шишкина. Конечно же, Иван Иванович Шишкин великий русский пейзажист. Но как художник я имею право на пристрастное, избирательное отношение к творчеству того или иного мастера.

– А Левитан?

– Левитан мне ближе. Но это вовсе не означает, что Левитан лучше Шишкина. Ведь это только в спорте или в науке можно объективно оценить достижения или определить приоритет одного над другим. В искусстве истина субъективна, и нельзя сравнивать одного художника с другим. Художника следует оценивать в той системе, которую он избрал, а вернее сказать – создал. Так, отдавая должное Шишкину, хочется назвать близкого мне по духу и, возможно, мало знакомого широкому зрителю художника – Николая Петровича Крымова. В отличие от Шишкина, это камерный художник. Мне интересна его творческая кухня, и я нахожу в живописи Крымова какие-то ответы на вопросы, которые ставлю перед собой. В этом смысле безусловное мастерство Шишкина мне менее интересно – оно столь однозначно, столь исчерпывающе, что не оставляет места для соучастия. Как не покажется парадоксальным, но этим часто грешит реалистическое искусство, чрезмерно стремящееся к иллюзорности. Увлечение же иллюзорностью, как правило, ведет к потере живописных качеств. А язык живописи, подобно языку музыки, самоценен, он, в сущности, и является главной формой выражения изобразительного искусства. Такие художники, как Саврасов, Нестеров, Крымов, поднимают русскую пейзажную школу на мировую высоту, внося особую философскую и живописную интонацию.

– Русский пейзаж – это такая неисчерпаемая тема и с Вами так интересно об этом говорить, что даже не хочется уклоняться в сторону и задавать следующий вопрос…

– Я думаю, это оттого, что наша беседа затрагивает очень важную для меня тему. А поскольку я нахожусь внутри самого процесса современного искусства, то надеюсь, кому-то мои размышления будут интересны. Когда я отвожу пейзажной живописи столь важную роль, меня, конечно же, волнует ее состояние в современном искусстве. Меняется время, меняется мировосприятие. И, пожалуй, все изменения происходят по вине человека. Но сам человек физически не меняется – как было пять пальцев и два глаза, так и осталось. Не видоизменяется береза, сосна, рябина, горы, реки… – как только не пытается человек их искалечить. Эту свою потребность в разрушительной деятельности человек распространяет и на искусство. Очевидным проявлением этой деятельности, по моему мнению, является авангард.

– Если уж зашла речь об авангарде, то хотелось бы спросить: как Вы считаете, почему авангард возник именно в России? Это, кажется, несомненный факт… Малевич, Кандинский – наши соотечественники.

– Ну, это спорно. Я опять выскажу свою субъективную точку зрения. Вроде бы авангард все-таки зародился в Италии. Может быть, это унижает чье-то чувство национального достоинства, но вообще мне кажется, что утверждение, будто «Россия – родина слонов», ошибочно. У меня даже сложилось такое парадоксальное ощущение, что никакого мы паровоза не изобретали (может, об этом и не надо вслух говорить) и велосипеда тоже. Но Россия – талантливый импровизатор, и если она что-то присвоила – то доведёт до совершенства и будет всех убеждать, что это наше, национальное. Так был построен Петербург – в отличие от древней столицы Москвы, совершенно европейский город.

– Некоторые говорят даже, что Петербург – самый европейский город в Европе…

– Да! Более европейский, чем многие европейские города. И строили его, как известно, итальянцы, французы, безусловно, и наши, – но наши, сообразуясь со всей этой европейской модой. И на нашей почве эти итальянцы и французы создавали, быть может, лучшие свои произведения. Думаю, и с авангардом произошло нечто подобное. Не случайно его революционная, разрушительная сила и послужила идеологическим оружием в государственном перевороте. Однако опасной темы мы коснулись (улыбается), потому что у меня к авангарду отношение более чем критическое – враждебное.

– Но авангард и классический реализм – это противоположные полюса; между ними существует масса градаций. Как художник, Вы тяготеете к реалистам и реализму, авангард Вы не приемлете – это Вы только что сами сказали. Но можно ли определить ту грань (может быть, не техническую, а духовную), за которой начинается авангард. Не знаю, как это четче выразить…

– По-моему, вопрос сформулирован совершенно правильно и ясно. Действительно, существует масса градаций реализма. Но порой необходимая для художника творческая раскрепощенность обретает черты распущенности. Чаще это происходит с молодыми художниками и с теми, кто потерял или не нашел своего творческого лица в реализме, не выдержал конкуренции, и, как вечный студент, вынужден экспериментировать и выдавать поиск за результат. Много градаций и в противоположном направлении: от полной абстракции в сторону фигуративного изображения. И, разумеется, в каком-то месте эти два противоположных направления соприкасаются. Однако следует помнить, что по обе стороны есть талантливые художники и бездарные эпигоны. Я хочу это особо подчеркнуть, чтобы не сложилось впечатление, что в стане реалистов все – гении, а в авангарде – бездари. К сожалению, там много талантливых людей. Многие из них – жертвы моды и творческого увлечения. Но есть и избранные демоны, способные многих прельщать и повести за собой. Как правило, высокие профессионалы по обе стороны хорошо видят границу между добром и злом. А как быть неискушенному зрителю? Ведь бездумное поглощение – всеядность зрителя – не проходит бесследно. Хорошо, если произведение несет добро, тогда незнание грозит лишь недостаточным его восприятием. Но если это разрушительная сила? В этом случае ее автор, как создатель бомбы, страдает меньше того, на кого эта бомба упадет… Зритель должен помнить, что искусство – это не просто удовольствие, а духовная пища, и тут надо быть разборчивым.

– А на кого Вы ориентировались, когда искали свое собственное творческое лицо?

– Мне кажется, вряд ли кто из серьезных художников занимался поиском творческого лица. Убежден, что этим не занимался ни Суриков, ни Иванов, ни Серов, ни кто-либо другой. Хотя каждый из них, разумеется, имеет свое узнаваемое лицо. Не ставил и я перед собой такой задачи. Но раз уж вопрос задан – рискну высказать свою точку зрения на то, как формируется творческое лицо художника. Господь создал нас разными, и в этом заложена основа любой индивидуальности, в том числе и творческой. Как ни странно, длительный период формирования и профессионального обучения развитию этой индивидуальности не способствует. Школа подавляет индивидуальность. Это связано с общей для всех программой: одни натюрморты, одни натурщики, одни композиции и одни на всех условия освоения ремесла. Но однажды из узких рамок обучения ты выходишь в безграничную жизнь. Еще вчера ты ощущал под ногами дно, и вдруг его нет… Глубина… Куда плыть? К какому берегу? Хватит ли сил?.. На этом многие завершают свой творческий путь. Но для тех, кто продолжает плыть, на горизонте появляется берег. Для художника это выставки. И ты обнаруживаешь в выставочных залах поредевшие ряды уцелевших – доплывших. Однако выставки – это не тихая гавань, это и есть то место, где художник отстаивает свое право на жизнь. Выживает тот, кому есть, что сказать. Таков суровый закон искусства. А тот, кому есть, что сказать, ориентируется на себя. Это не исключает поиска, сомнений и даже творческого нигилизма, который, к счастью, у меня продолжался недолго.

– Вы сказали, что пережили период определенного творческого нигилизма…

– Теперь возраст мой позволяет мне несколько оглянуться назад. Позади остались шестидесятники, «суровый стиль». И когда я смотрю на свои работы той давней поры, то, конечно, нахожу в них внешние признаки, стилистику того времени. Сейчас я могу признаться в том, что это была лишь дань моде, и за формальными поисками ничего глубокого не было. По сути, формальными поисками и исчерпывалось все творчество. Это меня не удовлетворяло, и довольно скоро я почувствовал, что без любви к изображаемому нельзя создать живое произведение. Любить труднее, чем ненавидеть. Так я преодолел столь модный сегодня нигилизм и выбрал трудный путь любви и созидания.

– Но чем же все-таки отличается мировосприятие православного художника от мировосприятия авангардиста?

– Различие принципиальное… Мне было бы гораздо труднее найти что-либо общее в их мировосприятии. Тут дело даже не в разном восприятии мира. Можно одинаково воспринимать окружающий нас мир: любить природу, детей или свой дом, и при этом иметь совершенно разный взгляд на искусство. Если мы возьмем двух художников, живших почти в одно и то же время – Нестерова и Малевича – то увидим, до какой степени искусство художника православного мировосприятия отличается от атеиста. И то, что Нестеров принадлежал к уходящему XIX веку, Малевич – к грядущему XX, лишь подчеркивает это роковое различие. Если искусство Нестерова ассоциируется с той Россией, которую мы потеряли, с тем многовековым культурным слоем, который был уничтожен или изгнан из России, то авангард Малевича родствен как раз той силе, которая осуществляла уничтожение русской культуры. И в этом его единственная «заслуга». Только этим и можно объяснить невероятно высокие цены на так называемый «русский авангард». А по-моему, он не может называться не только русским, но даже и русскоязычным, поскольку этот язык не имеет национальных признаков. Это язык эсперанто. Миллионы долларов за «черную дыру» – квадрат Малевича – которую он осознанно поместил в красном углу, на месте иконы Спасителя, готовы платить враги русской культуры. Я не знаю, от какой иконы родилось Русское искусство, но знаю наверняка, какое и чье знаковое произведение поставило своей целью его похоронить.

– Будущее нашей живописи – в чем оно?

– Мне трудно сказать, в чем будущее живописи, мне даже кажется, что художник не должен в общем-то об этом думать. Наверное, если сороконожка задумается о форме движения, то перестанет двигаться, и я этого вопроса боюсь, – для себя. Жизнь человеческая не так длинна, как нам кажется. Я испытываю на себе груз определенной ответственности, а порой даже стыда за поколения, которые я вижу на своем жизненном отрезке. Я чувствую ответственность за тот живой родничок, который меня питает, который я должен защитить и сохранить для тех, кто идет за мной. Я не вижу конечный результат – я вижу бесконечное движение, к которому стараюсь принадлежать. Я осознаю консервативность своих взглядов, но это не означает, что я не приемлю новых форм. Просто меня это не привлекает, и я не вижу в постоянных поисках формы глубокого смысла. Это, скорее, задача дизайна. И в современных выставочных залах я вижу сплошной дизайн. Он хотя и декоративный, броский и, может быть, даже привлекательный, но плоский. А станковое искусство, с моей точки зрения, должно иметь ход вглубь. К сожалению, современный зритель, воспитанный нашим развлекательным телевидением, вполне довольствуется плоским искусством дизайна. На то и рассчитана «массовая культура». Меня утешает то, что серьезное искусство создается для избранных зрителей. Что же касается современных форм дизайна, то они лишь указывают на время, а рассказывает о времени станковое искусство.

– Но для того, чтобы зритель понимал это, нужно какое-то – и, наверное, весьма значительное художественное воспитание, а у нас сейчас с этим достаточно туго: если литературу еще как-то преподают в школе, то воспитанием художественного вкуса практически не занимаются. И в итоге понимание изобразительного искусства даже среди людей интеллигентных, читающих, явление далеко не частое.

– Почему-то сложилось мнение, будто изобразительное искусство доступно для понимания любого человека. Это совершенно ошибочно. Я убежден, что изобразительное искусство – самое сложное для восприятия зрителя. Но прежде всего надо разобраться, о каком искусстве мы говорим. Для восприятия реализма и авангарда требуются различные подходы. Я не знаю, какая должна быть подготовка у зрителя, чтобы понять «искусство» одного известного авангардиста, творческий акт которого состоял в том, что он нагадил в банку? Оказывается, подобное творчество может быть привлекательно не только для мух, но и для искусствоведов. А нужна ли специальная подготовка, чтобы понять всю глубину замысла такого художника, который изобразил из себя собаку – разделся догола, посадил себя на цепь, лаял и кусал тянущегося к авангарду зрителя? Один раз он даже покусал высокопоставленную посетительницу, что вызвало чуть ли не международный скандал. Впрочем, автор этого эпатажного «творческого акта» признался на одном из телешоу, что недавно Академия художеств России наградила его золотой медалью за выдающиеся творческие успехи… С каких это пор Академия художеств награждает собак или отмечает собачьи заслуги? – не ее это собачье дело. На то есть собачьи выставки и собачьи медали всех достоинств. Что же касается реалистического искусства, то путь к его пониманию доступен, прост и бесконечен. Чем раньше ребенок соприкоснется с прекрасным, тем вероятнее его дальнейшая тяга к искусству. Здесь у меня просьба к учителям: не гонитесь за модой, не пытайтесь выглядеть продвинутыми! Не тащите детей к «Черному квадрату»! Поберегите их! Сегодня на их незащищенные души выплескивается столько чернухи, что хватит и без квадрата… Что же касается современного искусства, то и с реализмом не все благополучно. Я убежден в том, что злейшим врагом реализма является не авангард, а плохой реализм. И хотелось бы, чтобы зритель научился отличать подлинное искусство от дешевых салонных поделок, от пошлого уличного товара. Не все хорошо, что «по карману». Как отличить массовую культуру от подлинного искусства? Ходите почаще в музеи – там камертоны. Совершенствуйте свой вкус и предъявляйте к современному искусству высокие требования.

Владимир Матюхин,

историк

На пути света и добра

Когда я впервые увидел карту моей страны – лишь одно название, один населенный пункт был мне знаком и близок. Это был город – Москва.

С годами доселе незнакомые названия городов обретали для меня конкретные черты, узнаваемое лицо и самые разнообразные воспоминания. Смотришь на карту и оказывается – здесь ты был и не один раз, а здесь лишь проездом, сюда привела работа, а сюда – желание увидеть мир.

Но я думаю, помимо географических карт у каждого есть еще и своя карта, на которой отмечены особые маршруты и судьбоносные места.

Таким местом для нашей семьи московских художников стал далеко не на многих картах обозначенный Борисоглеб.

Мы с Младой и нашим сыном Антоном, которому в то время было двенадцать лет, наивно полагали, что убегая от столичной суеты, окажемся в уединение и предадимся творчеству в окружении безмолвной красоты пейзажа. Мы забыли о людях… А без людей Борисоглеб, как бы он ни был красив – лишь декорация.

Как только мы углубились в работу, так сразу же почувствовали интерес к нашему творчеству работников борисоглебского музея и местной газеты. Конечно, от нас ждали выставку. И едва мы с музейщиками приступили к подготовке не приспособленного для экспозиции живописи помещения, как появились журналисты борисоглебской газеты «Новое время». Это была молодая супружеская пара – Толя и Галя Грешневиковы.

Первая выставка в Борисоглебе и стала началом нашей дружбы.

Кажется, это было совсем недавно, а на самом деле очень давно – в прошлом веке и даже – в предыдущем тысячелетии. И сейчас по праву можно сказать, что мы – старые друзья. А это означает пристрастное отношение друг к другу и, вместе с тем, дает мне право говорить о близком человеке, полагаясь на свои чувства и то лучшее, что я в нем нахожу.

Коли друзей называешь старыми, то, кажется, и называть их следует по имени и отчеству. Но, несмотря на старую дружбу, а скорее благодаря ей, Галина Борисовна Грешневикова для меня всегда будет Галей, и навсегда ее имя будет связано с дорогим моему сердцу Борисоглебом.

Не избалованные вниманием столичных журналистов, мы привыкли видеть в них азартных охотников за сенсациями, за скандальной хроникой. Поэтому для нас было приятной неожиданностью искренний интерес местной газеты к выставке, лишенной всякого эпатажа, в которой мы хотели показать хорошую профессиональную живопись.

Именно профессиональную, ибо сложилась печальная традиция – все настоящее можно увидеть только в городе, а в провинции – сплошная самодеятельность… Но ведь мы сами-то приехали в Борисоглеб за настоящим!

Постоянная жизнь в столице искажает представление о России. Оказывается, существуют две непохожие друг на друга России – городская и провинциальная. И различие это не только пейзажное, но и мировоззренческое.

Галя уже 30 лет работает в провинциальной журналистике и 15 лет руководит борисоглебской газетой «Новое время».

В отличие от многочисленных газет, утоляющих порочное любопытство в агрессивной среде города, ее скромная газета живет и работает на земле, среди тех людей, которых эта земля кормит. Этим людям нужна газета-помощница… И хоть это не исключает острой полемики, газета всегда стремится занимать миротворческую позицию. Я убежден, что эта позиция не просто совпадает, а целиком зависит от человеческой позиции самой Гали Грешневиковой.

За тридцать лет нашей дружбы мне довелось видеть ее и общаться с ней в самых разнообразных ситуациях. Это были и радостные, и повседневные, и самые драматичные события. Во всех ситуациях Галя неизменно остается доброжелательной.

С некоторых пор я стал делить людей, независимо от пола, возраста, комплекции, цвета кожи или формы носа, на светлых и темных… Если одни во всем видят только плохое, с недоверием и подозрительностью относятся к людям, то другие идут по жизни с открытой душой, стремятся видеть в каждом человеке лучшее и вселяют надежду на лучшее.

Галя – светлый человек. С ней всем легко. Она берет на себя чужие заботы и проблемы, чтобы помочь всякому, кто к ней обращается.

Одно из отличий провинциальных СМИ от городских то, что любая тема местной газеты является частью их собственной жизни. Мало того, что Галя знает все районные предприятия, учреждения, школы, больницы, магазины и Дома культуры, она знает многих жителей района, а уж жителей Борисоглеба, безусловно, всех.

В газету идут с жалобами и со стихами, с поисками справедливости и поздравлениями юбилярам, с объявлением о продаже козы и желанием выразить свое отношение к очередному памятнику Церетели в Борисоглебе.

Нельзя забывать, что все это происходит на фоне гибнущих деревень, заброшенных полей, развала колхозов и совхозов, безработицы и уже ставших национальным бедствием плохих дорог. А если к этому добавить пьянство, то участившиеся пожары выглядят логическим продолжением состояния российской провинции.

В одну из зим сгорело двухэтажное кирпичное здание газеты «Новое время».

Я могу только догадываться, что пережила Галя Грешневикова, потому что некоторое время спустя сгорел и наш дом, в котором мы прожили 25 лет.

И не так важно, что он загорелся от кем-то подожженного соседнего дома, как то, что мы с детьми, вовремя выскочив, остались живы, и что в ту ужасную ночь с нами были друзья. Я помню слезы на глазах Гали, когда в огне исчезал не просто дом, а можно сказать – музей, наполненный живописью трех поколений художников нашей семьи и предметами русского прикладного искусства. Память об этом хранят многочисленные живописные интерьеры Млады.

Мы были недалеки от желания навсегда покинуть Борисоглеб.

Только искреннее желание друзей задержать нас, не отпускать из Борисоглеба и помощь Греш-невиковых дали нам возможность перевернуть эту драматическую страницу и начать новую творческую жизнь в судьбоносном для нас месте.

Жизнь продолжается… Она трудна и прекрасна. Главный дефицит не только нашей сегодняшней, но и вообще жизни – это дефицит добра, дефицит светлых людей.

Любить труднее, чем ненавидеть.

Любить – это самая главная работа, и Галя занята этим повседневным трудом.

Галя Грешневикова не только прекрасная жена, добрая мать, но и заботливая молодая бабушка.

Ее доброты и света хватит всем, кому посчастливилось быть в кругу близких для нее людей.

А я – один из счастливчиков.

Мой друг

Я – человек, далёкий от политики. Возможно, поэтому давно пришёл к афористичной мысли: там, где начинается политика, заканчивается искусство. И уж точно по этой причине тридцать с лишним лет назад искал такое место, которое находится подальше от суматошной Москвы, где можно забыть о политике и погрузиться в живительную среду русской провинции.

Таким творческим убежищем для моей семьи московских художников стал древний Борисоглеб.

Память так устроена, что быстро забываешь жизненные трудности, связанные с дефицитом каких-то продуктов, товаров, стройматериалов, а помнишь чистоту человеческих отношений, доброжелательность, бескорыстие и энтузиазм в полезных и интересных задумках. Одним словом, вспоминается всё то, что при сегодняшнем изобилии товаров и продуктов сделалось дефицитом.

Именно в ту давнюю пору, когда мы с женой-художником Младой Константиновной Финогеновой, едва обустроив дом, затеяли первую выставку в скромном музее, расположенном в Борисоглебском монастыре, – познакомились с местным молодым человеком, который проявлял такое участие в подготовке к этой выставке и такой искренний интерес к живописи и авторам картин (а мы пригласили на эту выставку не только известных московских, но и ярославских художников), что мы стали друзьями. Этим молодым человеком был Анатолий Грешневиков. И, я думаю, сегодня нет необходимости в Ярославской области представлять этого человека. Члена Союза писателей России и депутата всех созывов Российской Государственной Думы хорошо знают и в Москве, и во многих городах и весях нашей страны.

Как я ни сторонился политики, а те 30 лет близкой дружбы с Грешневиковым сделали меня пристрастным свидетелем всех бурных событий, неожиданных поворотов и исторических перемен в нашей стране. И во всех драматических событиях Анатолий Николаевич был на стороне народа, отстаивал его интересы.

Не берусь давать оценку деятельности Государственной Думы (я знаю, как много справедливых упрёков в адрес депутатов), но я не знаю другого способа, другой возможности для простого человека достучаться до власти, обратиться непосредственно к представителю власти и быть услышанным.

Если бы я не был свидетелем доступности депутата Грешневикова в Борисоглебе, его отзывчивости и желания помочь всем, кто к нему обращается, я бы, наверное, пополнил список скептиков. Но я не только был свидетелем множества добрых дел моего друга, но и на себе испытал его настойчивое желание помочь и умение найти выход в отчаянном положении.

Когда в 2002 году сгорел наш борисоглебский дом, который был для нашей семьи и творческой мастерской, и своеобразным музеем русского быта – мы, находясь в подавленном состоянии, решили, что наше пребывание в Борисоглебе на этом заканчивается. Только Трешневиков нашёл те слова, которые изменили наше решение. Благодаря Анатолию Николаевичу Грешневикову мы остались в Борисоглебе и вот уже 10 лет плодотворно работаем. Своеобразным отчётом была большая выставка наших работ «Борисоглебская летопись», прошедшая с успехом (опять-таки благодаря Грешневикову) в малом Манеже в Москве и затем в Центральном выставочном зале в Ярославле.

Поскольку мы полгода живём в Борисоглебе, а полгода в Москве, я не однажды имел возможность наблюдать работу депутата Грешневикова в его кабинете в Государственной Думе. Здесь можно было видеть писателя В.И. Белова, академика И.Р. Шафаревича, актёра и режиссёра Николая Бурляева, писателя В.Г. Распутина, полярника В. Кошелева, известных музыкантов, политиков и рядовых избирателей. Он доступен всем. И, пожалуй, он единственный из депутатов-«долгожителей», кто не перебрался в Москву, а по-прежнему живёт в Борисоглебе.

Долгая дружба с людьми делает нас пристрастными, субъективными в их оценке – это, несомненно, проявляется и в моём отношении к Грешневикову. Но если ты уверен в человеке, разве не дружба обязывает громко сказать о его порядочности, желании и умении быть полезным людям?

Если за депутатом стоит реальная работа в течение многих лет, если основой законотворчества является справедливость, я обязательно пойду за него голосовать.

Я уверен – мой друг меня не подведёт.

Зов Арктики

Тот, кто однажды побывал в Арктике, навсегда сохранит в душе и в памяти не только ощущение бескрайних просторов нашей страны, но и её планетарность.

Мне довелось не просто побывать в Арктике, а поработать профессионально – порисовать и собрать живой материал, который послужил началом моей творческой биографии. Я осуществил юношескую мечту многих мальчишек своего поколения, увлеченных книгой Каверина «Два капитана».

Это было весной уже далекого 1964 года. А попасть в Арктику мне удалось во многом благодаря моему дядьке – летчику полярной авиации – Михаилу Владимировичу Стекольщикову.

Остров Диксон, Земля Франца Иосифа, архипелаг Северная Земля, Челюскин, остров Виктория (последний на пути к Северному полюсу) – от одного перечня этих мест дух захватывает…

Тогда освоение Арктики было приоритетным государственным делом, а героев-полярников знала вся страна.

Но, оказывается, не все жили романтикой…

Разрушительный 1991 год на какое-то время привлек во власть безнравственных, прагматичных людей, которые торопились изменить приоритеты государства.

Казалось, Арктика с её дрейфующими на льдине полярниками осталась в прошлом. Но в самые трудные для России времена появлялись люди, совершающие поистине судьбоносные поступки…

У меня в руках небольшая по размеру, но замечательная по художественному оформлению книга, на обложке которой коротко и ясно обозначено её содержание: «Как Россия возвратилась в Арктику».

Эта книга мне дорога не только близкой полярной темой, но и тем, что её автор Владимир Кошелев мне хорошо знаком. Зная, что я был в Арктике, нас познакомил давний друг нашей семьи Анатолий Николаевич Грешневиков. И мне было приятно получить в подарок книгу известного полярника Владимира Семёновича Кошелева с его автографом и добрыми пожеланиями.

Прежде чем поделиться своими впечатлениями о содержании, я еще раз хочу отметить замечательный дизайн этой книги. Ведь любой человек, взявший в руки книгу, осмотрев её, торопливо перелистав, уже получает совет: стоит ли входить, погружаться в этот незнакомый мир? В этом смысле художественное оформление играет очень важную роль.

На обложке под заглавием можно прочесть: дневник начальника первой Российской дрейфующей станции «Северный полюс-32». Возможно, это возрастное, но с некоторых пор меня привлекает мемуарная литература в большей степени, чем современная художественная. Лишенный вымысла дневник вовлекает читателя в профессиональную работу и суровый быт полярников и делает его соучастником событий. А описываемые в этой книге-дневнике события не только романтические, но и поистине исторические.

При всей занятости и большой ответственности начальника станции, автор книги Владимир Кошелев так тепло отзывается о каждом представителе своего многочисленного коллектива, что вызывает чувство гордости за человеческие и профессиональные качества русских людей. И чем труднее, экстремальнее условия, тем ярче проявляются эти качества.

Документальные повествования сопровождаются в книге большим количеством фотографий. Это даёт возможность читателю заглянуть в уютные жилища полярников и увидеть экзотические картины Северного Ледовитого океана.

А для меня цветные фотографии – свидетельства того, как за сорок лет изменилась жизнь в Арктике. Вместо послевоенных краснохвостных ЛИ-2 на лыжах, прообразом которых были ленд-лизовские «дугласы», я увидел совершенно другие, современные самолёты и вертолёты, снегоходы, трактора, энергетические установки и средства связи.

Но важнее всего для меня в книге Кошелева было отметить то, что не может изменить время… Это люди. Люди, для которых романтика, профессионализм и любовь к Родине являются смыслом жизни. И мне хочется, чтобы такие люди были востребованы государством.

А Владимиру Семёновичу Кошелеву я хочу пожелать успехов в нужном для страны деле и неравнодушного читателя.

«Великие сицкари»

Помню, как несколько лет назад на московском телеканале журналист подходил с камерой и микрофоном к молодежи, которая тусовалась на Манежной площади и, поддерживая непринужденность и праздность отношений, задавал им простые вопросы. Он спрашивал: «Кто такой Георгий Жуков?», памятник которому находился в нескольких десятках метрах за спиной тех, кому задавался вопрос.

Молодые люди – парни и девушки, мило улыбаясь, путались с ответом и говорили, что конечно, слышали это имя и, если не ошибаются, это герой Бородинского сражения.

Вопросы действительно были незамысловатыми, но ответы на них были правильными только в тех случаях, когда это касалось зарубежной эстрады. Все вопросы, связанные с нашей современной историей или с советским периодом, были им не по силам.

Больше всего меня удивил ответ на вопрос: кем был Гагарин? Молодые люди безапелляционно заявили, что это легендарный хоккеист.

Я с горькой иронией и некоторым чувством превосходства вспомнил эти интервью с молодежью, а сам с тревогой подумал: а что если бы меня вдруг спросили – кто такие «сицкари» и чем они занимались? Я не смог бы тогда ответить и, теряясь в догадках, подумал бы, что это название какой-нибудь рок-группы… Зато, если бы меня спросили, кто такой Владимир Александрович Гречухин, то, думаю, я единственный на Манежной площади, кто мог бы правильно ответить на этот вопрос. Я бы сказал, что это современный русский писатель. Еще больше я удивил бы задавшего вопрос подробностями о неведомом столице их соотечественнике.

Владимир Гречухин живет и пишет свои книги в Мышкине – небольшом и красивейшем городе на Волге. А, прочитав недавно одну из его книг, я знаю теперь, кто такие сицкари и почему нам с вами важно о них знать и помнить.

Но об этом чуть позже. Прежде я похвастаюсь тем, что свою книгу «Великие сицкари» автор мне подписал, что говорит не только о нашем знакомстве, но и о том, что я счастливый обладатель редкого издания. Ведь книга вышла в свет в городе Мышкине «Мышьиздат» тиражом всего 200 экземпляров.

Мы познакомились с Гречухиным в конце 1990-х годов, а задолго до этого, путешествуя с этюдником по Ярославской области, мы с женой (художник Финогенова Млада Константиновна) и маленьким сыном Антоном (теперь ему 50 лет и он Заслуженный художник России) забрели в Мышкин. Это было в 1975 году. Тогда этот удивительно красивый город на высоком берегу Волги, сохранивший аромат провинциальной архитектуры, словно пребывал в летаргическом сне. Это ощущение усиливала скудность содержимого магазинов и убогость «общепита», что послужило причиной нашего короткого пребывания в Мышкине.

Лишь много лет спустя, поселившись в Борисоглебе, мы отправились по приглашению нашего друга Анатолия Грешневикова в Мышкин. Мы ехали на встречу с патриотами города, которые, во главе с Гречухиным, были полны желания возродить его историческое значение в культурной жизни России. И надо сказать, что уже тогда, в конце 1990-х годов, было многое сделано. Это был совсем другой, пробудившийся от летаргического сна, живой Мышкин, который нуждался в людях, способных вернуть память.

По существу всё творчество Владимира Александровича Гречухина служит этой цели.

Книга «Великие сицкари» возвращает нас к тем нашим предшественникам, мастерство и талант которых создавали стиль русской деревянной архитектуры и формировали узнаваемое и неповторимое лицо Ярославской провинции.

В коротком предисловии говорится: «Эта книга рассказывает о малом уголке Ярославской земли, «стране сицкарей». Её люди – это группа населения, всегда отличавшаяся от всех остальных ярославцев. Сицкари – единственный субэтнос Ярославин. Он создал свою оригинальную культуру, ярче всего запечатлевшуюся в их народной архитектуре.

Вовлекая читателя в прошлое и переполняя свой текст историческими деталями, писатель приносит порой в жертву художественный вымысел. В этом случае он рискует оказаться автором научного труда. Но для Владимира Гречухина работа со словом сродни труду хорошего живописца, находящего самые тонкие и самые сложные цветовые сочетания для выражения любви к изображаемому.

Я сожалею, что маленький тираж лишает читателя возможности прочитать книгу «Великие сицкари». Но думаю, даже небольшой отрывок из книги дает представление о художественном уровне автора:

«Такие стародавние дома редкостно живописны и на угорах сицких берегов, и в спокойных логах окраинных деревень. Они всегда печально задумчивы, словно старики, давно пережившие свой Богом им данный век и волей обстоятельств как-то задержавшиеся здесь, на этой вечно красивой, ненаглядной земле. В их горницах царит прохладная тишина, в их сенях тихо плавают слабые запахи льна, сена, кожи… А в их жилых покоях где-нибудь за великаншей – глинобитной печью, кажется, дремлет если не домовой, то само большое крестьянское время, ушедшее безвозвратно…».

Мы ищем национальную идею… Но её не надо придумывать. Национальная идея – в самом нашем языке. Она в языке русской литературы, в языке музыки, в языке нашей живописи, в языке молитвы.

Возможно у того, кто прочитает книгу Гречухина «Великие сицкари» возникает вопрос: «Почему автор обратился к такой скромной теме о мало кому известных, преданных своему ремеслу, трудолюбивых мастерах?».

Надеюсь все, кто знаком с Владимиром Александровичем Гречухиным и его творчеством, согласятся со мной – он и сам из этой породы русских людей. И мне радостно осознавать, что в наше прагматичное время есть такие творцы.

Неиссякаемый кладезь талантов

Мне не случайно попала в руки книга стихов Сергея Хомутова «На паперти бесчисленных потерь» выпущенная в 2014 году издательство «Рыбинское подворье». Эту небольшую по размеру книгу, как и предыдущие поэтические сборники, мне передал с ведома автора наш общий друг, с которым мы чаще, чем с Хомутовым видимся не только в Москве, но и в Борисоглебе. Поэтому моё давнее знакомство перевалившее за три десятилетия, и общение продолжается главным образом благодаря появлению его новых книг.

Я не отношу себя к знатокам современной поэзии, боле того – я пристрастен к творчеству того с кем знаком и считаю, что это помогает лучше понять автора того или иного произведения.

В этом смысле поэзия Хомутова мне особенно близка и понятна. Мы сверстники. И все драматичные события России, которые пропускает через себя Сергей Хомутов находят во мне живой отклик.

Поэзия и живопись имеют разную природу, но я интуитивно принимаю и воспринимаю ту традиционную эстетическую форму, которая определяет творчество Хомутова как русского художника в широком смысле – художника Православного мировосприятия.

Может показаться чрезмерно мрачным содержание некоторых стихов сборника. Но, видимо, призвание и судьба настоящих поэтов – вбирать в себя всю боль времени и через собственное страдание делать это очевидным для нас.

Мне дорого чувство родины в творчестве и это чувство я чаще нахожу в провинциальных глубинных слоях российской литературы и поэзии – ярким представителем которой является Сергей Хомутов.

Несмотря на некоторый пессимизм в названии книги, она вселяет в меня оптимизм и укрепляет веру в то, что Россия – неиссякаемое месторождение талантов.

Я искренне поздравляю Сергея Хомутова с очередной творческой удачей.

Часть III

Изумрудные купола

Мы никому не можем передать свою духовную индивидуальность. Она есть та творческая задача в мире, во имя которой вызваны мы из небытия…

С. Булгаков

Жизнь любого человека, будь она длинная или короткая, яркая или неброская, счастливая или несчастная, более всего напоминает мне книгу, которая в подавляющем большинстве случаев не написана. Конечно, не все пережитое от начала и до конца, без разбора, заслуживает внимания, но все же в каждой ненаписанной книге жизни обязательно есть нечто такое, что могло бы оставить свой неповторимый след времени, свои ощущения и свою правду. Взявшись за перо и памятуя, что не следует делать словами то, что можно сделать лишь красками, считаю нужным добавить: читателя ожидает необычное по форме повествование. Ибо это нельзя назвать мемуарами, это не искусствоведческие опусы и уж совсем не вольное сочинительство. Скорее всего, это своеобразная попытка художника заговорить со зрителем, желание поделиться своими размышлениями, сопровождавшими само возникновение картин о Борисоглебе.

Такой способ общения позволяет мне, не соблюдая рамки привычных жанров, неожиданно начать этот разговор и прервать его без всяких церемоний.

Вы никогда не задумывались над тем таинственным и незримым, но кем-то управляемым процессом, который перемещает нас в кажущемся хаосе жизни, то соединяя, то разлучая, неожиданно помещая в том или ином месте, в то или иное время? Что нами движет? Случайность или закономерность предопределяет этот путь? Несомненно лишь то, что все мы находимся во власти беспорядочного, на первый взгляд, движения, в котором главная роль отводится случайности. Осознавая, сколь велико значение случая в жизни человека, англичане величают его «Господин великий случай». По существу, вся наша жизнь – это не что иное, как соединение случаев, в которых мы пытаемся найти закономерность, в то время как наши мудрые предки окрестили это явление Провидением.

Конечно же, волею Провидения оказались мы в древнем Борисоглебе, которому обязаны творческим прозрением, ни с чем не сравнимым ощущением своей земли, своего дома, да и появлением наших картин о нем. Однако тридцать с лишним лет назад, впервые увидев Борисоглеб, я не мог предположить, какое влияние он окажет на судьбу всей нашей семьи.

Тот, кому довелось хоть однажды проехать на машине от Москвы до Ярославля, навсегда сохранит в своей зрительной памяти сказочный пейзаж центральной России, который, вопреки представлениям о ее равнинности, на всем протяжении Ярославского шоссе являет собой непрерывную череду пологих и крутых возвышенностей, низин и холмов, неожиданно падающих в многочисленные излучины речушек с красивыми старыми названиями: Клязьма, Боря, Устье, Сара, Которосль… Они впадают в большие реки и озера: Торбеево, Неро, Плещеево или иные, с незнакомыми мне названиями, которые на всем пространстве от реки Москвы до великой Волги украшают собою землю.

Взлетишь на очередной холм, распахнутся перед тобой дали, уходящие за горизонт бесконечными кулисами смешанного леса, и снова падаешь в сырую прохладу ивняка и орешника, чтобы пересечь еще одну, невесть откуда взявшуюся речку.

Удивительная это красота, не без Божьего промысла. Чудным образом отразилась она в живописи Васнецова и Нестерова. И уж я не знаю, что было для меня первичным: живая ли красота мироздания или художественный образ, рожденный ею.

Теплым сентябрьским днем далекого 1962 года катили мы по узкому Ярославскому шоссе с дядей Жорой – так с любовью и по-свойски называли мы с Младой, моей женой, Георгия Георгиевича Нисского. Как в Третьяковке, перед нами проплывала вся русская пейзажная живопись, которую восторженно и образно комментировал дядя Жора. Для меня, начинающего тогда художника, общение с живым классиком, как нынче говорят, советского пейзажа было чрезвычайно интересным и, безусловно, полезным. Нисский относится к тому ряду русских художников, которые соединяли в себе воедино яркого самобытного живописца и мыслителя православного мировоззрения. Субъективность его суждений, возможно, не могла мне принести много пользы, потому что истина для художника субъективна, – это и является его движущей силой. Однако первую в моей жизни экскурсию в глубь отечественной культуры я совершил в сопровождении этого мудрого художника, открывшего для меня неразрывность русского искусства с православием.

Впереди были Троице-Сергиева лавра, Переславль-Залесский, Ростов и Углич, Суздаль и Владимир – то, что позже стали называть «Золотым кольцом» России, а позади осталась Москва, бурлящая диссидентами и выставками, в центре внимания которых был мало о чем говорящий сегодня «суровый стиль», чахлое, оттого недолговечное и любимое дитя искусствоведов.

Десятилетия спустя я понял, что не случайность, а закономерность двигала теми, кто в поисках духовного очищения и корневой связи стремился вырваться из суетных объятий утерявшей русский облик столицы, и теми, кто двигался в обратном направлении, тянулся к самому центру, в вожделении иных ценностей, лукаво именуемых общечеловеческими, для достижения которых не грех разрушить и собственное государство.

Не правда, что только диссиденты боролись с тоталитаризмом и страдали за это. Тоталитаризму оказывала сопротивление и русская национальная культура. Она противостояла ему, ибо по природе своей с ним несовместима. И уж конечно приняла на себя несоизмеримо большие страдания и понесла великие потери. Русская культура не ставила перед собой задачи раскачивания режима, ей надо было выжить, сохранить православные основы. Это требовало не политической смелости, а духовной стойкости и, несомненно, большого мужества, потому что укрепление православия не прощали даже русским царям, начиная с Павла I и кончая Николаем II.

Я вовсе не хотел бы касаться политики, полагая, что там, где начинается политика, кончается искусство, но ведь это же история!

Иван Солоневич писал: «Православие является не только и не столько “религией большинства русского народа”, сколько религиозно-нравственной основой русского национального государственного творчества».

Стремление вбить клин между искусством и православием столь же настойчиво, сколь и завуалировано. Разве случайно преувеличенное значение придает весь западный мир так называемому «русскому авангарду 1920-1930-х годов»? Разумеется, нет. Это искусство атеизма, оно нанесло революционный удар по православным традициям, его разрушительная сила и сегодня оценивается несоизмеримо выше любого шедевра русской культуры. Как же можно называть атеистическое разрушение русским? Мне думается, его-то и следует считать «соцреализмом», потому что авангард реально отражал «революционную поступь» социализма, его сокрушительную удаль, с упоением и размахом пропагандируя большевистскую химеру и повсюду изображая ее символы.

Как же понимать то, что весь цивилизованный мир отторгает и осуждает коммунистическую утопию, однако очень высоко ценит ее воплощение в искусстве? Ведь в то же время жили и работали такие художники, как Нестеров, Кустодиев, Крымов, Пластов, которые сохраняли православный источник художественно-моральных традиций.

Вот уж воистину беда, коль нет пророка в отечестве своем. За рубежом ловко и лукаво определяют, что в нашем искусстве значимее.

Было бы несправедливо, вспомнив дядю Жору, ограничиться лишь теми словами, которые я о нем сказал. Ведь это личность легендарная. Старожилы Масловки – городка художников – не просто помнят о нем как об одном их крупных мастеров, работавшем и жившем здесь. Для них это – настоящая эпоха Нисского, которая заслуживает отдельного повествования. Особый колорит этой джеклондонской личности придавала не только мичманка – морская фуражка, с которой он никогда не расставался и которую носил не из пижонства, а по праву страстного и известного в свое время яхтсмена, но и нескрываемое пристрастие к вину Однако это пагубное влечение не было для него самоцелью. Ему, академику живописи, это позволяло пренебрегать дистанцией в общении со слесарем из котельной или секретарем райкома партии, с Рокуэллом Кентом, приехавшим из Америки для передачи в дар Пушкинскому музею изобразительных искусств своих картин и со мной. Дядя Жора со всеми был одинаков и одинаково, я бы сказал подчеркнуто, вежлив, а ко мне он всегда обращался на «вы». Это не исключало, мягко говоря, экстравагантных выходок, которые смущали дам, но передавались из уст в уста, как анекдоты о Чапаеве.

Конечно же, пил он и в памятной для меня поездке. К этому времени дядю Жору лишили водительских прав, и за рулем его «Волги» был я. Но пил он тоже по-своему, как-то торжественно, всякий раз деликатно предлагая мне, но никогда не настаивая на своем предложении, даже если я не был в этот момент за рулем. Это может показаться невероятным, но я ни разу не видел его пьяным, то есть в состоянии, когда он не способен был бы контролировать себя. Напротив, в нем будто появлялись новые качества: артистичность, своеобразный юмор, и он превращался в интересного собеседника, одаренного хорошей литературной памятью, что позволяло ему при соответствующем случае цитировать стихи и прозу двух любимых им гениев – Пушкина и Толстого. С ними он не расставался до последних дней своей жизни, проведенных, как это ни печально, в доме для престарелых на Химкинском канале, который воспел в своих замечательных пейзажах.

В этом путешествии мы не задерживались подолгу в городах, которые были на нашем пути. Поэтому с нами не было этюдников с красками, но альбом у меня был. И сегодня, перебирая зарисовки, которым прежде не придавал особого значения, я подолгу рассматриваю свои рисунки, мысленно возвращаясь к тем дням. Вот рисунок, сделанный в Троице-Сергиевой лавре. На оживленной площади перед ней ряды лавок, скобяных магазинов, булочных и всевозможных киосков. Площадь от стен лавры круто спускается к дороге на Москву, она вымощена крупным булыжником, по которому грохочут колеса телег, скользят железными подковами трудяги лошади, снуют туристы, мальчишки, богомольцы, покупатели, и непременны в этой пестрой толпе народа черные силуэты сосредоточенных монахов. Пахнет летом: сеном, лошадьми, дегтем и душистым черным хлебом. Сегодня площадь асфальтирована, нет торговых рядов, лишь туристические автобусы облепили вход в лавру.

На другом рисунке – колокольня Ростова Великого с колоколом-богатырем Сысоем.

А вот переправа через Волгу у Тутаева (Романово-Борисоглебска). На пароме – машины, лошади, люди, а у перил – в неизменной морской фуражке, как капитан, дядя Жора.

…Это уже Суздаль, Кидекша с наклонившейся звонницей. Есть рисунок, сделанный в Угличе, где в плавучем ресторане нас потчевали вкусным борщом со сметаной. Дядя Жора был удивительно нетерпелив в ресторане – так у нас почему-то величают в провинции любую харчевню. Он очень не любил ждать официантов, а сделав заказ, тут же отправлялся на кухню поторапливать поваров и упрашивать их сделать, по его вкусу, добавки к блюду в виде лука или обильно поперченных помидоров на подсолнечном масле. Если этого не было, он приносил из машины корзину, которую пополнял, не пропуская ни одного рынка на нашем пути.

Рынки он любил, всегда шумно торговался, переходя почему-то на одесский акцент и жаргон, а покупал всегда одно и то же: лук, сало, яйца и петрушку. Помню, как заехали мы на дачу Кардовского в Переславле-Залесском, где его хорошо знали, и пригласили нас пообедать. В ответ на гостеприимство дядя Жора бесцеремонно поинтересовался, чем нас собираются кормить, достал корзину с названным ассортиментом продуктов, отправился на кухню, попросил большую сковороду, куда под его наблюдением повар крупно порезал сало, помидоры с луком и в шипящее, с дразнящим дымком жарево разбил пару десятков яиц. С этой сковородкой он вышел во двор, оглянулся, словно выискивая что-то, и, остановив взгляд на самой высокой и красивой липе, которая помнит своих прежних хозяев, отправился к ней. Столом нам послужил какой-то ящик, и мы приступили к трапезе на душистой траве под липой. «Вот здесь, – сказал дядя Жора, – мы лучше почувствуем старую усадьбу. Разве мы ехали сюда смотреть на художников в столовой?»

Да, удивительными свойствами обладают зарисовки с натуры. Это живая реакция художника на какой-то миг жизни. По некоторым наброскам и свежим впечатлениям я делал по возвращении в Москву небольшие работы маслом и темперой. У нас в мастерской и сейчас висит картина, сделанная по наброску в селе Давыдове, затерявшемся на старой дороге из Ростова в Углич. Полуразрушенная церковь, на которой нет ни куполов, ни крестов, превращена в единственный в округе магазин. У магазина лошадь с возом сена, мужик идет за бутылкой, тревожные галки на небе. Такая печальная и типичная картина российской глубинки.

А вот к этому рисунку я отношусь по-особому – разве мог предположить, торопливо зарисовывая узорочья каменной резьбы Сретенской надвратной церкви Борисоглебского монастыря, что буду иметь возможность наслаждаться этой красотой много лет.

Как бы я ни старался держаться подальше от политики, невозможно уйти от реальностей сегодняшнего дня, без этого утрачивается ощущение времени.

Возьмет читатель в руки эту книжку, перелистает и, не найдя ничего нового, равнодушно отложит ее в сторону. Это вполне вероятно, но мы и не пытаемся своим искусством ошарашить зрителя. В обстановке информационной агрессии и нравственного беспредела зритель, в широком смысле этого слова, отравлен, он соблазнен и похищен бесстыдно распахнувшейся мисс «Свобода». Уничтожив границы между добром и злом, она без усилий влечет одурманенных вниз, по пути, усыпанному «розами». Но есть и те, кто совершает восхождение в противоположном направлении, и те, кто находится на распутье. С этим зрителем связываем мы свои надежды на небесполезность и своевременность, что не менее важно, чем современность, наших усилий. А если, полистав, остановится читатель на какой-то заинтересовавшей его картине, вызовет она в нем сочувствие, шевельнет редко касаемые струны души, значит, мы на верном пути. Ни в наших работах, ни в этих строках мы не претендуем на истину, напротив – сами ищем пути к ней; мы также не стремимся декларировать единое для всех творческое направление, скорее нами руководит стремление отстоять право на жизнь того, что накапливалось и шлифовалось многими поколениями до нас, того хрупкого и бесценного, что определяет нравственный идеал и возвышает душу.

Все чаще нам приходится слышать: все это ненужное, отжившее. Мы осознаем, что плывем против этого современного течения. Но, к счастью, мы не одиноки, и разве не удивительное явление в искусстве, сохраняющее иммунитет к авангардным соблазнам, которое, возможно, только в России отыскало спасение и сохранилось как редкий вид, – реализм. Может быть, в этом и есть мессианство русского искусства, особенность его души.

Не слишком ли часто, скажете вы, автор обращается к душе? Справедливый упрек, но лишь в том смысле, что нужно бережнее обращаться со словами, чтобы не затаскать, не заговорить их значения.

Слова – это форма, это краски, и как же досадно, когда с их помощью те, кто вольно, в отличие от меня, распоряжается словами, опошляет искусство. Мы почему-то терпимы и неразборчивы к вульгарным критериям в оценках искусства. Если по телевизору показывают сюжет торжественного возвращения в Испанию «Герники» Пикассо в бронированном чехле и в сопровождении взвода автоматчиков для охраны, то непременно в первую очередь сообщат, сколько миллионов долларов, по оценке специалистов, стоит этот шедевр. Оценка в долларах сопутствует всем произведениям искусства, удостоенным внимания «международных ценителей», по утверждению, что дороже – то лучше. Мне же безразлично, что «Черный квадрат» Малевича на аукционе «Сотби» или «Кристи» будет оценен гораздо дороже «Трех богатырей» Васнецова. Усомнившись в справедливости оценки произведений искусства, художник не должен доверять поводырям-искусствоведам, норовящим указывать, в каком направлении ему двигаться и в какой мере совершенно то, что он делает. Но было бы ошибкой думать, что художник обходится без сотрудничества. Подлинное творчество – это работа вместе с Богом. В противном случае – при участии дьявола.

Выдавишь на палитру краски разных цветов, строго отобранных, однако, в соответствии с задумкой, возьмешь в руки кисть, приблизишься к белому холсту, и что-то остановит тебя. Прежде чем прикоснуться, долго смотришь на чистую поверхность, и не то чтобы страх или робость, а скорее волнение овладевает тобой. До первого прикосновения белая плоскость холста должна сделаться для тебя пространством, в котором ты один уже видишь то, что будет, что задумал, и любишь в этот миг больше всего на свете, и собираешься сделать видимым для всех. То, что есть только в твоем воображении, как бы уже существует в будущем, и мучительная радость этого процесса состоит в том, чтобы перенести образ из будущего в изображение, в настоящее. Когда эта работа с помощью нехитрых средств: красок, кистей и холста, которые в равной мере помогают и сопротивляются художнику, становится видимой, осязаемой, происходит чудо рождения искусства – Преображение.

Между первой встречей с Борисоглебом и той, которая позволяет нам чувствовать себя людьми, разделяющими его заботы и радости и увидевшими за внешней красотой внутреннюю, прошло много лет. Этот период нашей жизни был насыщен событиями, которые отражали жажду освоения мира. Было бы неверно уделять этому времени столько внимания, сколько Борисоглебу. Но я не хочу, чтобы сложилось впечатление, будто все, что мы делали до Борисоглеба, незначительно – мы участвовали в очень большом количестве выставок в стране и за рубежом. Принимали участие в конкурсах, о чем свидетельствуют дипломы, награды, медали и отклики в прессе.

Самым важным в этом промежутке времени, конечно, стало для нас появление сына – Антона. Нас стало трое, и, начиная со счастливого 1967 года, мы расставались только в тех случаях, которые не были для нас радостными. Монотонное перечисление географических названий – неблагодарное занятие в рассказе о творчестве, но даже перечень этих мест не только дает представление о многообразии и пестроте увиденного, но и свидетельствует о том, какое место в этом перечне занял далеко не на всех картах отмеченный поселок Борисоглеб… Мы побывали на Урале, в Закарпатье, объехали всю Прибалтику, затем была целина и Арктика. В это же время познакомились с зарубежным миром и его современным искусством. Конечно, это были недолговременные поездки, но во многих отношениях полезные. Если бы в то время нам кто-то сказал, что в Боснии, Сербии, Герцеговине, в Сараево и Дубровнике вспыхнет пожар войны, мы сочли бы это безумием. Самая смелая фантазия не предвещала изменений в Германии. Когда мы бродили по Дрездену, Берлину, Лейпцигу или маленькому средневековому Гер лицу, где через небольшой мост можно перейти в Польшу, жизнь немцев выглядела добротной, устойчивой и веселой. Впрочем, сравнивали мы их жизнь с нашей. Интересно посмотреть, как живут сейчас в Венгрии, в Чехословакии, – лучше, чем тогда, или нет?

В то время не пускали за границу мужа с женой вместе. Обязательно кого-то оставляли в залог. Поэтому, когда Млада ездила в Италию и Алжир, я сидел с Антоном, а когда я ездил во Францию, Младе ничего не оставалось, как сидеть в Москве. Самая экзотическая поездка была у меня в Гвинею-Бисау. Но однажды нам удалось втроем побывать в Болгарии. Это путешествие осуществилось благодаря приглашению наших замечательных друзей – болгарских художников Петра Брайкова и его жены Кристины Петровой, которые были нашими гостями в Москве. Конечно, кроме зарубежных поездок, были и поездки по стране, среди которых наиболее плодотворным в творческом плане оказалось знакомство с Крымом, Чукоткой, Сибирью и Камчаткой.

Должен признаться, это не первая моя попытка взяться за перо. Задолго до того как я обнаружил в своем гороскопе склонность к литературной деятельности, появился мой рассказ «Весна в Арктике», сопровождавший цикл работ, помещенных в журнале «Крестьянка». Если будет уместно в этой книге упомянуть о Диксоне, Земле Франца-Иосифа, о мысе Челюскина или острове Виктории, что затерялся во льдах Северного Ледовитого океана, я вернусь к этой теме. В 1972 году «Советская культура» опубликовала мой очерк «Красная земля Бисау» о событиях, связанных с освободительной войной Гвинеи-Бисау с португальцами, – получается, я был свидетелем освобождения этой маленькой африканской страны от колониализма.

Было кое-что написано и в Борисоглебе. Конечно, главное для меня – изобразительное искусство, и взяться за перо соблазнила возможность самому рассказать о том, что мы пытались вложить в свои картины.

Прежде чем остановить свой выбор на Борисоглебе, мы много раз выезжали на этюды, подолгу останавливаясь в разных городах «Золотого кольца»: Переславле-Залесском, Ростове Великом, Угличе. Работали в Ярославле, Тутаеве, в дремлющем на Волге Мышкине и в левитановском Плесе. Любили бывать в Суздале – до того как он утратил живописную патину и превратился, подобно Арбату, в подделку.

В конце лета 1979 года, когда Антону было уже 12 лет и он поступил в знаменитую художественную школу (МСХШ), в которой некогда учились и мы, в очередной раз выехали на этюды в Ярославскую область. У нас не было конечной цели, определенного пункта в этой поездке; пожалуй, более всего притягивала Волга, и мы, признаться, собирались проехать через Ростов не останавливаясь, но не объезжать город, как было бы быстрее, а еще раз насладиться его видом. В тот момент, когда чудный хоровод серебристых и голубых куполов с золотыми кружевами крестов, колокола и чешуйчатые башни кремля остались позади, мы увидели художника. Если бы даже в этот момент было много народу, мы непременно обратили бы на него внимание. Рыбак рыбака видит издалека. Собственно, художника не было видно издали – двигался большой холст по пустынной улице. Эта улица не была единственной, по которой можно проехать через Ростов, но это была именно та улица, где именно в этот момент мы должны были встретить именно этого человека – нашего старого друга Забелина. Кто попал под его обаяние, с радостью приносит в жертву часть своей самостоятельности. Если Слава Забелин решил кого-то уговорить, можно лишь посожалеть о времени того, кто попытался воспротивиться. Зная это, мы не стали сопротивляться и решили задержаться в гостинице «Неро», в которой Забелин чувствовал себя хозяином. Обладая удивительным свойством притягивать к себе самых разных людей, он умеет и любит обнаруживать в них лучшие качества и делать их очевидными для других. Многие из нас были знакомы друг с другом и до него, поскольку вместе учились, хоть и в разные годы, либо в художественной школе, либо в Суриковском институте, но, объединенные им однажды, мы обретали иную, духовную, творческую связь.

Так мы прожили в Ростове безвыездно целый месяц. Впрочем, один выезд был, он-то и открыл нам тайный промысел встречи с Забелиным.

Однажды Слава предложил навестить в Борисоглебе нового своего знакомого. Мы с радостью приняли предложение, потому что уже засиделись в Ростове, и, как бы ни был он красив, главное в нем – архитектура, а нас больше тянуло к пейзажу, в котором не менее достойную роль играет природа.

Не впервые мы въезжали в Борисоглеб, но всякий раз, когда неожиданно расступается занавес леса и, как декорация, в которой изощренная красота уступает место величию и простоте, появляется монастырь, невольно испытываешь чувства паломника, достигшего наконец цели своего долгого путешествия. Мы остановились прямо напротив монастыря, возле аккуратного, обшитого не так давно досками дома с пятью окнами в красивых наличниках. Есть люди, при первой встрече с которыми чувствуешь себя так, будто после длительной разлуки ты снова встретился со своим старым другом. И прежде чем начать беседу, ты некоторое время молча улыбаешься, наслаждаясь его видом. Таким предстал гостеприимный хозяин дома, в который привел нас Забелин. Валентин Петрович Рычков был наделен от Бога той обаятельной внешностью, которая выражает гармонию природной красоты и мудрости. Его дом и домочадцы – его продолжение, а книги и иконы – смысл жизни. Валентин Петрович – врач местной больницы, переехал в Борисоглеб из Свердловска, которому теперь вернули изначальное имя Екатеринбург, оставив там квартиру, дачу и перспективную работу. В его облике было нечто знакомое нам по пьесам и рассказам Чехова, только в отличие от пессимизма, усталости и разочарования, характерных для провинциальных врачей, от него исходила какая-то теплая радость и необъяснимый оптимизм, на который способен лишь увлеченный человек. Большая редкость в наше время! Перед нами был человек, влюбленный в Борисоглеб. Мы появились неожиданно, но чувствовали себя долгожданными гостями. Чай накрыли в саду, и, сидя за самоваром, мы пили ароматный напиток с земляничным вареньем и черной смородиной, любовались и одновременно являлись персонажами кустодиевской уютной картины, которую довершал вид монастыря с крестами, окрашивающегося постепенно розовым теплым светом угасающего дня.

Перед возвращением в Ростов Млада, Антон и я решили прогуляться, оставив Забелина с Валентином Петровичем поговорить об иконах. В отличие от города поселок Борисоглеб рано затихает, и никто не мешает бродить по опустевшим улочкам, любоваться добротными домами с неповторяющимися рисунками наличников, причудливо украшенными и не имеющими практического применения мансардами или просто заглядывать в окна, примеривая на себя уют чужого дома. На обратном пути мы остановились у калитки темного от времени бревенчатого двухэтажного дома. Он привлек наше внимание строгостью украшений, полным отсутствием каких бы то ни было поновлений, крышей, покрытой дранкой, и наличниками, в орнамент которых искусно вплетены стилизованные лошадки. Лишенный признаков нового времени, он был подлинным памятником прошлого. Дом стоял на мягкой зелени шелковой травы, и густая серебряная патина бревен под замшелой шапкой крыши делала его похожим на подберезовик. Эту схожесть придавали большие березы, заботливо прикрывавшие его своей легкой кроной. Несмотря на белые кружевные занавески, задернутые на окнах, было видно, что в доме никто не живет. Заросла тропинка, и, в то время как в соседних домах загорался свет, его окна темнели. Мы, наверное, довольно долго задержались около дома и не заметили, как из соседней калитки вышел пожилой мужчина. Местные жители всегда примечают приезжих и редко отказывают себе в удовольствии утолить любопытство.

– Что, понравился? – спросил мужчина, отдавая предпочтение букве «о» и прикидывая причину нашей заинтересованности. Мы ответили, что нам нравится, красивый дом. – Вот и покупайте. Бабушка умерла, а сын ейный продает.

Мы совсем не собирались, но, поблагодарив его и вернувшись к Рычкову, поинтересовались, действительно ли продается этот дом. Оказалось, он продавался, и уже давно, но не находилось желающих, потому что дом большой, а земли мало.

Лежа на казенных койках гостиницы, пропитанной неистребимой смесью запахов, крашенных масляной краской полов и стен, сырых окурков и обильно посыпанного хлоркой туалета, мы долго не могли заснуть. Контраст уютного, ароматного дома Рычковых делал сравнение с нашим обиталищем невыносимым, а продающийся дом явно указывал на выход из этого положения. Все это обрушилось на нас слишком внезапно, да и материально мы не были к этому готовы. Неожиданно натиск и решительность проявил Антон, и мы решили съездить в Борисоглеб, отыскать хозяина, посмотреть дом внутри и узнать условия.

Дальше события развивались с удивительной быстротой. Несмотря на то, что дом требовал серьезного ремонта и цена (пять тысяч), которую запросил владелец, по тем временам была очень велика, дом овладел нами, и мы, как зомби, повинуясь его воле, срочно уехали в Москву, не помню как, набрали денег, запаслись письмом из Союза художников, чтобы завершить дело. Так мы стали домовладельцами, собственниками. Мы не торопились переселяться, предпочли жить в борисоглебской гостинице по двум причинам. Во-первых, потому что знали: если обживешь – не захочется перестраивать; а во-вторых, надо было изменить, сломать чужой быт и создать свой внутренний мир дома, который соответствовал бы нашему мироощущению. Нам предстояло нелегкое дело – перестраивать дом, а дому – переделывать нас.

У всех художников есть что-то общее, может быть, в образе жизни, а может быть, и в самом облике. Возможно, какие-то единые профессиональные начала: школа, технические средства, одинаковые краски, кисти, этюдники, мольберты… да и конечная цель – картина – формируют облик этой профессии. Поэтому у нас возникает образ писателя, отличный от музыканта или художника. Очевидно, это так. Но, уверяю вас, различий гораздо больше, чем схожих черт. Не существует двух одинаковых художников, и это обстоятельство самое удивительное достоинство искусства. Я считаю важным об этом напомнить читателю, чтобы у него не создалось впечатления, что наши взгляды на искусство, наши творческие методы обязательны для всех художников и отражают общую или единую творческую кухню. Напротив, то, что мы делаем, путь, по которому нас ведет судьба, – это только наш путь, наш образ жизни, наши способы выражения, они отличаются друг от друга и у нас, несмотря на то, что мы относим себя к единому направлению в искусстве и прошли одну школу, традиции и школа не могут стереть творческую индивидуальность и сделать творческий почерк одинаковым. Если это происходит, то только по причине слабой личности художника или отсутствия таланта.

Мне нравится искусство, которое узнается в лицо: китайское ли, испанское или русское, и здесь без продолжения традиций не обойтись.

У каждого художника есть определенные творческие этапы, периоды (скажем, у Пикассо – голубой, розовый периоды), которые меняются по разным причинам. У одних это происходит с возрастом, у других – с изменениями привязанности к тому или иному направлению, а для кого-то это непременное условие поиска.

Мы часто меняли место, но не убеждения. Преодолевая собственные неудачи, никогда не разочаровывались в реализме и в тех случаях, когда не достигали его высот, не считали, что реализм себя исчерпал. Однажды в Польше, где проходила большая международная выставка, отразившая самые разные направления, экспонировались наши работы в числе других, представляющих современный русский реализм. Были сомнения, надо ли принимать участие в таком международном коктейле, но не от хорошей жизни решили поучаствовать и отправили двух наших художников, которые делали экспозицию и одновременно были нашими представителями-консультантами. Рассчитывать на успех в таком, как сейчас говорят, крутом мероприятии и в таком месте у нас не было никаких оснований. Мы не могли и не хотели составлять конкуренцию авангарду, гиперреализму, абстракционизму, поп-арту, кичу и многим иным лукавым изобретениям нашего времени, которые, скорее всего, демонстрировали не раскрепощенность искусства, а распущенность художников. Каково же было удивление, когда на этом шабаше неожиданный интерес вызвала наша экспозиция. С нескрываемым удивлением останавливались посетители возле каждой картины. Наши консультанты утоляли любопытство оживленной публики, отвечая на многочисленные вопросы, среди которых непременно был и такой: «Когда умер этот художник?» А узнав, что все живы, включая и двух присутствующих на выставке авторов, недоумевали.

Если в этот момент книга находится в руках искусствоведа, критика, борца с реализмом, предвижу торжествующее восклицание: «Вот, мол, сам же и ответил себе на вопрос, умер ли реализм… – и убежденно добавит: – Конечно, умер. Реализм – это труп, у которого некоторое время продолжают расти ногти».

Не торопись, теоретик, заживо хоронить реализм. Суть искусства – не тело, а душа, и к тайне ее бессмертия интуиция художника ближе изысканий ученого мужа. Не входивший в расчеты искусствоведов, устроителей выставки, неожиданный интерес к реалистическому искусству и удивление по поводу того, что мы еще живы, свидетельствует о жизнеспособности этого направления. Зная, что в России работают многие художники, которые исповедуют реализм, я пришел к убеждению: реализм для России – не просто творческое направление, это – творческая вера!

Многие полагают, однако, что всякое реальное изображение можно без разбора отнести к реалистическому искусству. Я уже предупреждал об опасности упрощений во всем, что имеет к этому отношение. В устах апологетов авангарда именно упрощение используется в качестве оружия против реализма. Какими примитивными словами и высказываниями, как бы щадя умственные способности почитателей реализма, отделываются они, говоря о современных произведениях искусства этого направления! Зато как наукообразно витийствуют по поводу насаждаемого ими авангарда. Это делается для того, чтобы у всякого, кто интересуется изобразительным искусством, создалось впечатление, будто реализм так примитивен, что понятен всякому дураку, а авангард – для избранных, для высокоразвитых интеллектуалов, тут надо попотеть мозгами. А кто же захочет прослыть дураком, когда есть возможность, многозначительно кивая головой, сойти за умного?

Если в такой интеллектуальной среде осмелишься сказать, что тебе не нравится Пикассо или Малевич, – испепелят презрительным взглядом, и придется испытать всю гамму чувств человека, оказавшегося в рваных носках в приличной компании. Зато с каким пониманием и одобрением было бы встречено отрицательное отношение, скажем, к Пластову.

Конечно, так думают не все искусствоведы, но их голос сегодня не слышен. А делюсь я с читателем своими откровениями в надежде на то, что он разделит мою озабоченность, и это поможет нам вместе обратиться к истинным ценностям, которые стали предметом наших борисоглебских поисков.

Лето в доме

Мне трудно сейчас вспомнить, какие периоды творчества и в какое время были у нас, тем более что у каждого художника свой цикл и свои причины, меняющие его взгляды и отношение к искусству. Но для нас, несомненно, существует общий рубеж, поделивший нашу жизнь как бы на две части: до Борисоглеба и после него. Я далек от тщеславной мысли об эпохальной значимости сделанного нами – такие претензии свойственны популярным художникам, но, может быть, из живых повествований и камерного творчества, пропущенного через душу, читатель и зритель, как из мозаики, самостоятельно будет складывать картину нашего времени. Я же хочу напомнить, что предлагаемое вашему вниманию – лишь часть жизни, которая связана с Борисоглебом.

В прежние времена, выезжая на этюды, мы принимались за живопись сразу же, как только обретали ночлег. Не мудрствуя лукаво, находясь под свежим впечатлением от выбранного места, мы с жадностью цеплялись за первые попавшиеся мотивы. Радость появления первых этюдов на стенах провинциальных гостиниц знакома многим художникам. Как грибники или охотники, возвращались мы ежедневно с добычей, и каждый вечер становился праздником, на котором обсуждалось принесенное всеми. Затем непременно наступал такой момент, когда ты уже расписался и с некоторой ревностью следишь даже за успехами ближнего. В это время забываешь все и до такой степени погружаешься в себя, что уже не имеет никакого значения, что рядом сын, или жена, или друг, – все для тебя в этом состоянии конкуренты, и хочется быть только первым. Этот творческий приступ длится месяц. Изнурительный его темп быстро опустошает всех и не дает осознать и объективно оценить сделанное. Лишь спустя некоторое время обнаруживается, что многое из того, что удерживало тебя в состоянии эйфории, угасло, но кое-что живо, интересно, выдерживает взыскательную оценку коллег и заслуживает внимания зрителей. Но в любом случае эти поездки на этюды – всегда праздник, хотя я в шутку и называю его творческим припадком.

Что же изменилось у нас с обретением дома? Прежде всего, исчезли эти «припадки», и мы почему-то долго не могли взяться за кисти. С одной стороны, это было связано с капитальным ремонтом дома. Опасаясь втянуться в рассказ об этой эпопее, отнявшей не один год жизни (кто строил дом, знает, чего это у нас стоит, а переделывать труднее, чем строить заново), хочу лишь сказать, что мы стремились сохранить внешний облик дома, а всю внутренность – закладные венцы, подоконные, полы, потолки, печи, а их у нас на двух этажах шесть, – и крышу мы делали заново. К тому же со стороны двора соорудили кирпичный пристрой с верандой и балконом на втором этаже.

Это был не самый счастливый момент нашей жизни… Но нет худа без добра – вынужденная пауза в работе обернулась для нас очень полезным и важным для художника – созерцанием. Созерцание – не праздно проводимое время, это особый род деятельности. Подобно тому, что лишь неизреченная мысль есть правда, созерцание не предполагает выражения, оно принадлежит только тебе, позволяет разглядеть невидимое, догадаться о неведомом и прикоснуться к таким духовным сокровищам, которые иным образом, кроме созерцания, не достичь. Благодаря созерцанию создается потребность в осмыслении многомерности мира, что и является предпосылкой собирательного образа. И если вылазки на этюды давали нам лишь поверхностное восприятие, то вдумчивое, неторопливое освоение стало возможным благодаря оседлому образу жизни.

К работе мы приступили лишь после того как смогли перебраться в свой дом, наполнив его не только необходимыми нам предметами, но и теми, что постоянно украшали жилище и были доступны каждому. Некоторые вещи нам достались вместе с домом, потому что вышли из моды или требовали ремонта, а некоторые из-за того, что были велики по своему размеру. Например, большой, по нынешним меркам, шкаф, стол или прекрасно сохранившийся сундук. Все эти вещи – вместе с венскими стульями, скамейками – естественно уживались с нами, продолжая свою прежнюю жизнь.

Но самым дорогим для нас было то, что мы увидели, едва войдя в дом. В красном углу висела икона «Спас Нерукотворный», написанная на холсте. Не из ранних, академического хорошего письма, она была уютно помещена в скромный золоченый киот своего времени, перед ней висела лампадка. В опустелом и обезлюдевшем доме мягкий миротворный взгляд Иисуса Христа излучал живой и спокойный свет. Более всего мы боялись, что хозяин дома заберет икону, и не решались его об этом спрашивать, но он забрал только то, что посчитал нужным для себя, а икона осталась с нами в доме.

Лишь позже я смог понять и оценить усилия Млады в создании домашнего уюта. В то время как мы с Антоном сооружали полки, скамьи или изобретали всякие приспособления, необходимые в хозяйстве, пилили, сверлили, что-то приколачивали, Млада с загадочным видом и удивительной настойчивостью художника-постановщика приводила в движение все, что двигалось, и делала это до тех пор, пока ей не удавалось создать интерьер. До определенного времени мне казалось, что ею руководит естественное желание женщины создать уют, но она искала место каждому предмету с какой-то только ей ведомой целью. Нам же эта цель открылась лишь после того, как ею был написан первый интерьер.

Здесь надо отметить одну деталь. В выставочной деятельности до Борисоглеба Млада писала темперой и гуашью, и, если не считать художественную школу, где все мы, начиная с четвертого класса, писали маслом, она не возвращалась к этой технике. Однажды нам с Антоном пришлось уехать в Москву, оставив Младу вдвоем с Торшоном в Борисоглебе. Я забыл рассказать еще об одном члене нашей семьи. Он хоть и не имеет никакого отношения к искусству, потому что это фокстерьер, но, во-первых, мы ни одного дня не жили без собак, сохраняя привязанность именно к этой своеобразной породе, а во-вторых, Торшон не однажды был персонажем наших картин. Кстати, первый фокс у нас появился с легкой руки дяди Жоры Нисского еще в пятидесятые годы.

Мы уехали на несколько дней, чтобы оформить необходимые документы для предстоящей поездки Антона в Испанию, которую организовал для своих студентов Илья Сергеевич Глазунов, преподававший в те времена в Суриковском институте. Каково же было наше удивление, когда, вернувшись в Борисоглеб, увидели холст с интерьером, начатый Младой в наше отсутствие. Она долго писала его, вкладывая какое-то особое отношение к дому.

Свой первый интерьер она назвала просто: «Лето в доме». Несомненно, неожиданному его появлению предшествовала большая работа, которую я назвал созерцанием. Лучше всего чувства, владевшие ею, она выразила в одном из каталогов нашей выставки, где был представлен этот интерьер: «Мне кажется, что восприятие мира каждым человеком начинается через восприятие своего дома, через отношение к нему. Стремление поделиться моей любовью к окружающей природе, дому, свету владеют мной столь сильно, что сама живопись является лишь средством передачи моих чувств».

Если бы я начал описывать содержание наших картин, поведал бы о колорите, о поисках композиции, творческом экстазе, то дал бы читателю повод упрекнуть себя в том, что мне самому так не нравится в многочисленной литературе о художниках. Чаще всего за высокопарными выражениями скрывается ложный пафос и надуманные эффекты, способные ввести в заблуждение или утолить любопытство поверхностных и легковерных людей. Не лучше выглядят попытки посвятить в технические приемы, открыть тайну профессиональной кухни художника. От этого и образ его во всех без исключения фильмах и спектаклях выглядит опереточным. Даже у хороших писателей персонаж художника, с моей точки зрения, не всегда правдив. Впрочем, то же, вероятно, испытывает хирург, композитор или футболист, когда встречает свой прототип в искусстве. В жизни все проще и в то же время сложнее. И в каждой профессии есть то, о чем не расскажешь и не захочешь услышать от других. Есть, по моему мнению, и у художника, о чем помолчать, потому что в процесс его работы входит гораздо больше того, что можно увидеть или описать. Это его тайна, его творческий акт. Я думаю, разгадка любого художника в его картинах. Поэтому я решил вместо того, чтобы комментировать нашу живопись или жонглировать специфическими терминами и названиями, попытаться рассказать, что нас окружает, заботит и радует, поделиться своими размышлениями и без посредника поведать о том, что осталось за рамками нашей живописи и вместе с тем в ней отразилось.

Возможно, частая смена темы повествования или неожиданные перемены мест делают мой рассказ не очень цельным, но именно это дает мне возможность нарушить ощущение безмятежности и безразличия к драматическим событиям нашего времени, которые кто-то может усмотреть в наших борисоглебских картинах. Вместе с тем я хочу попытаться объяснить, что свой гнев и смятение души не обязательно выплескивать наружу, а, напротив, неплохо удерживать боль внутри себя, преодолевать ее и, не смотря ни на что, стремиться изображать не то, как видишь, а то, как хочешь видеть.

Поэтому я продолжу свой рассказ о нашей жизни в Борисоглебе, время от времени переплетая его событиями, происходящими в Москве, потому что наша основная выставочная деятельность проходит именно там, и, хотим мы того или нет, профессиональная обязанность постоянно погружает нас в этот бурлящий котел.

«Северная яблоня»

Не каждый год на ярославской земле выдается урожай на яблоки. Но уж если уродились эти южные плоды на северной земле, то надежно держатся за каждую причудливо извивающуюся ветку, чтобы подольше сохранить в нашей памяти чарующие дары щедрого лета.

В многообразном буйстве борисоглебской растительности яблони не отличаются особой привлекательностью, скрываясь до поры среди более пышных, высоких и красивых деревьев и многочисленных кустарников. Но в урожайный для яблок год все борисоглебские сады, дворы, палисадники и, главным образом, монастыри, оказываются во власти этих библейских плодов. И кто бы мог подумать, что в Борисоглебе такое количество и разнообразие сортов яблонь.

Восковая прозрачность белого налива, равномерно заполняющая самые большие среди яблонь деревья, соседствует с пурпурной россыпью крепкой китайки, для сохранения красоты которой многие хозяйки варят варенье прямо с веточкой. А вот совсем маленькая яблоня, у которой семь или восемь веток, навесила на себя не соответствующие ее росту огромные и редкие по количеству плоды темно-зеленого цвета с коричнево-красными полосатыми бочками. А уж какое разнообразие и совершенство форм всех этих яблок – просто чудо!

К сожалению, я знаю лишь самые распространенные сорта и с удивлением невежды обнаруживаю новые и новые, незнакомые мне, такие красивые яблоки.

Эта нечаянная радость ищет во мне выхода, и подсознательно, пока еще созерцательно, я погружаюсь в беспокойное состояние поиска выражения захвативших меня чувств. Внутри меня уже возникает образ, что порождает одновременно азарт и опасность – упустить то, что вдруг мне открылось.

Заранее подготовив разные по формату и размеру холсты, я выбираю тот, который мне нужен именно для этого случая, и вот уже с этюдником в руках ищу по всем улочкам, с пристрастием заглядывая во дворы, то единственное место, ту яблоню, которая уже существует в моем воображении. Изобилие красоты и достойных изображения мотивов смущают душу, соблазняют и отвлекают от цели. Я задерживаюсь на мгновенье – нет, опять не то… Эту красивую яблоню можно встретить и в других местах России, а мне нужна та, в которой заключена неповторимая особенность северной земли.

Я теряюсь, но в беспорядочности поиска неожиданно появляется центростремительная направленность, которая наталкивает на мысль, что это место должно быть возле монастыря. Ведь именно монастырь несет в себе замысел о земле борисоглебской. И я тороплюсь, уже не отвлекаясь и не петляя, влекомый близкой и желанной целью. Я увидел ее сразу. Я узнал ее и поразился схожести этой яблони с возникшей в моем воображении. Крепкие раскидистые ветви на коротком изгибе ствола, на которых цепко и надежно держались тяжелые зеленовато-желтые яблоки. Эти жесткие плоды не торопятся упасть, они постепенно набирают и набирают сок, чтобы, перележав в темном месте, сохранить и донести аромат лета к Рождеству.

На фоне живописной парчи монастырской стены и под надежной защитой сторожевой башни северная яблоня олицетворяет собой девственную красоту плодов древнейшего дерева и светлую грусть поэзии Русской земли.

Наверное, художник как бы живет двойной жизнью – в реальном и вымышленном мире, потому что он видит то, что не видят другие. А искусство – не что иное как «параллельный мир»: для всех он открыт, но не всем доступен. В этом и состоит элитарность искусства. И мне не нравится, когда упрощают его природу.

Конечно, можно поставить рояль в подземном переходе и посадить за него Святослава Рихтера. А Ростропович уже появлялся на баррикадах с виолончелью, – правда, то была чисто политическая акция. Не сомневаюсь, Рихтер остался бы Рихтером, но думаю, такое шоу не возвысило бы искусство – настоящая музыка лучше звучит и воспринимается в концертном зале, в консерватории или великолепных залах музея изобразительных искусств.

Как бы ни восторгались торопыги и верхогляды-журналисты появлению художников на улицах, рядом с шашлычниками и торговцами дедовскими и отцовскими наградами, они (ладно бы заблуждались сами) берут на себя грех вводить в заблуждение доверчивых людей – выдают поделки самодеятельных бомжеобразных художников за искусство. К счастью, я не видел ни одного уважающего себя и свою профессию художника, торгующего своими работами на улице. Искусство на панели – это национальная трагедия!

Кажется, я разговорился. Пусть меня простит читатель. Надо бы отвлечься, попить чайку и глянуть в телевизор… Что-то любопытное рассказывает Таратута об Америке. Мне нравится смотреть его передачи. Вот он преодолел гравитацию Родины. Говорят, труднее из невесомого состояния возвращаться в весомое.

Удивительная все-таки эта страна – Америка, вот взяли и сделали из популярной тюрьмы музей. Все экспонаты подлинные, а наводившие ужас убийцы, мафиози и воры, некогда отсидевшие здесь, с подробным описанием деяний и биографий, – главные герои этого огромного музея, занимающего целый остров. Конечно, есть здесь и ресторан, можно красиво посидеть в отдельной камере и сфотографироваться на память с петлей на шее. А мне по этому поводу в голову лезут всякие иные мысли. Нет, не в том смысле, что у нас не хватает тюрем, а у них музеи из них делают. Я подумал, что государство, если оно выражает интересы своих сограждан, должно разыскивать преступников, чтобы защитить от них общество, и с тем же рвением разыскивать талантливых людей, чтобы это общество возвеличить.

Но, к сожалению, в Америке у преступников больше шансов стать экспонатами музея, чем в России у художников.

Возвращение храма

Повседневные события нам кажутся незначительными, не заслуживающими особого внимания, а проходящие друг за другом дни отличаются лишь изменением погоды, которой мы редко бываем довольны. Выдалось теплое солнечное лето – нам не в радость зной, пошли дожди – надоела сырость. «Разве на живого человека угодишь?» – частенько любил повторять Сергей Иванович Сакулин, наш институтский печатник-литограф, работавший еще у Сытина. А борисоглебцам и вовсе не угодить. Они же огородники, и их отношение к погоде сродни привередливому отношению летчиков к небу. Этого я нагляделся за месяц на острове Диксон в ожидании полетов на Викторию и Землю Франца-Иосифа.

А я люблю всякое лето, независимо от того, мокрое оно или сухое. Мне приятно просто даже произносить это звонкое, теплое и зеленое слово – лето.

В каждом растении, в каждом дереве и цветке, в каждом затаившемся в камышовых зарослях, покрытом ряской и лилиями прудике, в петляющей по лугам холодной от множества ключей и родников быстрой речке, в буйстве душистого запаха полевых цветов, в непрерывном жужжании всякой мошки и разноголосии птиц – во всем ликование жизни, во всем гармония. В бессильном восторге наблюдаешь постоянную смену света и тени, движение невесомых облаков в бездонной сини, россыпь мерцающих звезд в ночи, живую голограмму радуги на сизом фоне мокрого занавеса дождя, тревожно блеснувшую молнию и не устаешь удивляться безудержной фантазии природы.

Память недолго хранит состояния природы, она задерживается на событиях жизни. Возможно, поэтому нам особо дороги произведения искусства, способные остановить прекрасные мгновенья.

Я почему-то стесняюсь ходить по улице с этюдником, и всякий раз, когда мне нужно с холстом в руках пройти на заранее выбранное место, я нахожу самый короткий и скрытный путь. Иду быстро, стараясь ни с кем по дороге не задерживаться. Место же норовлю отыскивать в стороне от любопытных глаз, где-нибудь в кустах или недоступных уголках монастыря. В этом мы не просто схожи с Антоном и Младой, но и стараемся устроиться во время работы подальше друг от друга. Признаться, меня удивляют художники, которым это вовсе не мешает, а некоторые, напротив, испытывают какое-то мазохистское удовольствие от бесцеремонных и примитивных вопросов любопытной публики. Я наблюдал однажды эдакого художника-нарцисса, который благоухал в окружении хихикающих, раскрашенных девиц. По мне же, это не аттракцион, но трудная работа, результатом которой, а не процессом, не грех поделиться. К счастью, большинство людей это чувствует и старается не мешать.

В дальнем и темном углу выстуженного всеми иконоборческими десятилетиями самого древнего храма монастыря – Бориса и Глеба – установил Антон едва поместившийся на походном мольберте холст. По праву старшего и более опытного художника мне бы следовало его предостеречь от несопоставимости условий работы и задачи, которую он перед собой поставил. Как можно писать большой холст с натуры без отхода, да еще в темноте? Затея Антона казалась мне обреченной на неудачу. Было одновременно жаль его, потраченное им время и чистый холст. Я уже готов был сказать об этом, но меня удерживала решимость, с которой Антон обустраивал выбранное место. За этой настойчивостью я почувствовал в своем сыне то редкое состояние зрелого художника, при котором он уже видит задуманное, и понял, что в своих устремлениях он идет значительно дальше написания интерьера. Очевидно, прежде чем он поставил мольберт, в нем уже родилась картина, и ему необходимо было соединить, собрать воедино разные части подсознательного, видимого и прочувствованного, и именно в этом месте храма.

Это было в июне 1989 года, когда многострадальный храм Бориса и Глеба был возвращен верующим. Вопреки моим ожиданиям, далеко не все жители поселка проявили интерес к этому событию. Вероятно, люди, прошедшие через десятилетия атеистических мытарств и отречений, изверились, сделались безразличными ко всему и уже привыкли к бездуховной, уродливой и расхристанной жизни.

Спустя четыре года я по-иному оцениваю поведение народа в главном для него вопросе: «Может ли Россия жить без Бога?» Тогда мне казалось, что разрушена только церковь и достаточно ее восстановить, как восстановится и православное мировоззрение, но разрушение оказалось глубже видимого: сильно была порушена Вера, а людей тянуло в большинстве своем к церкви, но еще не к Богу. Ладно бы это происходило только в столице, в больной голове России, но болезнь распространилась по всему необъятному телу, по ее провинции.

Однако было бы ошибкой принять мои тяжкие размышления за гибельный для России исход, это всего лишь осознание опасности и глубины заболевания души. «Что спасать тело, когда гибнет душа!» – предрек Иоанн Златоуст. Я верю, что в хрупком равновесии между телом и душой Россия сделает спасительный выбор. Но времени на исцеление потребуется значительно больше, чем я предполагал. А главное, в это верит мой сын.

Все лето изо дня в день он писал прямо с натуры картину, в которой до мельчайших подробностей сохранял правду о возвращенном храме, и назвал эту картину «Символ веры».

Не отличающийся большим размером снаружи, храм Бориса и Глеба внутри производит впечатление огромного. Соблюдение канонов православной архитектуры и полное разорение внутри придавало ему одновременно схожесть со многими храмами и поражало ощущением монументальности, высоты и особого торжества света. Темные фрески, покрывающие все стены храма, своды и четыре столба, несущие на себе воздушный барабан купола, полностью утрачены внизу, на высоте, досягаемой для руки человека, и уцелели тем лучше, чем выше, но более всего сохранились лики святых и свежесть красок там, где обитают только голуби.

Несмотря на то, что полностью разрушен алтарь, растащены иконы, паникадила, все, что накапливалось веками, чудом уцелело распятие над алтарем. И вот собрали однажды люди принесенные из домов иконы, цветы, полотенца, лампадки, зажгли ароматные восковые свечи, и озарил яркий солнечный свет престол храма, и зазвенели в высоких прохладных сводах давно не звучавшие благодатные слова молитвы: «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…»

Еще прежде, когда мы с ростовскими музейщиками попадали в этот храм, в его сумрачное, стылое пространство с заколоченными горбылем разбитыми решетчатыми окнами, с зияющей пустотой вместо алтаря, отодранными плахами амвона и грудой чужеродного хлама, брошенного временщиками, меня охватывало чувство боли и стыда, ощущение безысходности и холода. Я просто не представлял себе, как все это можно оживить. И мысленно прикидывая время на очищение, ремонт, восстановление алтаря, собирание икон и всевозможной церковной утвари, полагал: не один год усилий понадобится, прежде чем здесь зазвучит молитва.

Но произошло чудо. Как только священник, отец Александр, снял громоздкую цепь с ржавым замком и отворил церковь, она будто ожила.

После того как собравшиеся следом за батюшкой обошли вокруг храма, освящая его, невозможно было отделить, где кончалась церковная служба и начиналась соборная слаженная работа.

Только женщины способны безошибочно отыскивать начало всему, и, зная, как это делать, они прежде всего создают чистоту. Вот уже запахло чистым мокрым деревянным полом, засияли белизной принесенные из дома покрывала и полотенца, запестрели в крынках и стеклянных банках цветы, бережно расставлены иконы на сооруженной возвышенности алтаря, с любовью и надеждой сохраняемые за все иконоборческое время, затеплились многочисленные огни зажженных свечей, и миротворный аромат ладана распространился по всему храму.

Всем этим наполнена картина Антона, и, несомненно, ему удалось передать всю сложную гамму чувств православного человека, историческую достоверность события, важность которого будет осознана значительно позже, и сделал он это прочувствованно и с большим мастерством.

Яблочный Спас

В русском искусстве жанр интерьера обрел самостоятельность в XIX веке. И хотя интерьер присутствовал в картине как окружающая среда или фон значительно раньше, первые его примеры в живописи связываются с Рокотовым. В конце XVIII века и особенно в начале XIX интерьер усилиями приехавших с Запада художников сделался модным. Тщательно выписанные и выстроенные с соблюдением и знанием перспективы роскошные интерьеры украшали престижные салоны. С литературными подробностями и излишней суховатостью описывали художники великолепные залы дворцов, гостиных и спален, наполненных дорогой модной мебелью, беломраморными скульптурами, фарфором, картинами в помпезных рамах, люстрами и коврами. Но, начиная с венециановской школы, интерьер приблизился к человеку, приобрел теплую искренность жилья, полнее всего воплотившегося в обстановке усадьбы. Внимание, которого искусство удостоило усадьбу, не случайно, потому что именно усадьба соединяла в себе культуру, духовную жизнь, быт и хозяйство. С какой любовью к русскому быту писал сам Венецианов и его ученики простые интерьеры, стремясь воспеть их красоту высочайшим языком искусства! Должно быть, самым трогательным и самобытным талантом из плеяды учеников Венецианова был крепостной художник Сорока, который всю свою короткую и яркую жизнь прожил и проработал в помещичьей усадьбе. К началу XX века очень многие художники писали интерьер, и в этой живописи быта хорошо ощущается время, отражающее всевозможные перемены, происходящие в жизни. Послереволюционное разрушение усадьбы, ущербность крестьянского быта, коммуналки, бараки, да и нынешние квартиры, как гаражи для людей, поразительно однообразные, с одинаковой мебелью, утратой национальных традиций в прикладном искусстве, да и просто вкуса, – все это так или иначе нашло отражение в современной интерьерной живописи. Взаимоотношения человека с домом, во многом превратившего дом из духовной среды обитания в машину для жилья, лишили привлекательности и этот жанр живописи, поэтому настойчивая тяга к домашнему интерьеру у Млады исключает всякую мысль о конъюнктуре художника. Напротив, ее неожиданный поворот к прошлому мироощущению и внимание к уютному быту – это, по-моему, интуитивный поиск гармонии, безошибочное определение времени и места разрыва нашей жизни и вместе с тем убедительное воплощение в искусстве еще существующей красоты.

Помню, как однажды на нашей выставке довольно молодая женщина упрекнула Младу в некоторой музейности ее интерьеров и усомнилась в современности такого искусства. Кажется, я уже высказывал свое отношение к тому, насколько современны форма и язык художника, и могу лишь повторить, что нас это просто не интересует, поскольку мы пользуемся средствами выражения, адекватными тому, о чем говорим, а художник искренний, наделенный талантом и интуицией, не признает стереотипов и часто опережает время.

Что же касается обвинения в музейности, то остается удивляться красоте простых вещей, населяющих интерьеры Млады, и одновременно – скудности нашего нынешнего представления о красоте, если даже эти обычные вещи: утюги, самовары, венские стулья, домотканые дорожки, комоды, зеркала, изразцовые печи, некогда в изобилии находившиеся в каждом доме, – воспринимаются ныне как музейные. Даже домашние иконы причисляют сегодня к антиквариату и роскоши. Просто невдомек той зрительнице, что только благодаря таланту и мастерству художника скромное деревенское окно с занавесочками становится предметом изображения на холсте, который мы обречены видеть только в музее. Но в этом и состоит волшебная сила искусства.

Наша беседа проходила возле интерьера Млады, который она назвала «Яблочный Спас». И может быть, тогда не только для той посетительницы нашей выставки, но и для многих других современников православный праздник Яблочный Спас был, как и многие другие православные праздники, лишь прошлым, еще не возвращенным. Однако художник способен, опережая время и сохраняя любовь к изображаемому, возвращать нам живое, нужное и некогда отобранное у нас. Я думаю, что Млада, прежде чем написать этот интерьер, задумала принести кому-то пользу, возможно, она вовсе и не думала обо всем том, что я сейчас говорю. Скорее всего, она просто писала то, что знает и любит. Писала, собирая в картине живые вещи, отыскивая им нужные места, чтобы с их помощью передать радость лета, необычного урожая яблок и домашнего уюта. Зритель не сразу обратит внимание на то, что в Младиных интерьерах нет людей. Это не случайно. Очевидно, наполненность и обжитость ее интерьеров не нуждаются в посредничестве какого-то персонажа, который может помешать самому зрителю почувствовать близость соприкосновения с миром художника.

Первая выставка

Наша жизнь так складывалась, что в Борисоглебе мы обычно появлялись в мае и оставались там до октября, потому что с октября у Антона начинались в институте занятия. Несуетливый образ жизни определялся нашим отношением к работе, и, если нам приходилось по необходимости наезжать в Москву, мы старались это делать как можно реже. Остается только позавидовать художникам, которых ничто не связывает, и они в любой момент могут поехать, куда захотят. Нас же удерживают многие обязанности и добровольные узы, которые отнимают много драгоценного времени, и это не лучшим образом сказывается на работе. Впрочем, я надеюсь, что потери в основном количественные. Чем дольше мы жили в Борисоглебе, тем интереснее становилось работать, потому что не сразу открывается перед художником изображаемый мир. Одно дело внешнее, поверхностное описание и изображение, которым чаще всего довольствуются художники-натуралисты. Идешь по Борисоглебу и заранее знаешь место, с которого пишет заезжий художник. Там уже и трава вытоптана, и какие-нибудь творческие улики оставлены: либо тряпка в масляной краске, либо бумага в акварели. Эти места, как опытный грибник, я обхожу стороной и называю их про себя «миловиды». Так во времена Екатерины II назывались красивые уголки парков, которыми можно было любоваться с определенной точки, для чего частенько устанавливались беседки. Избегая «миловиды», мы всякий раз подолгу отыскиваем только свои места, и, когда на выставке в Москве появляются наши работы, художники, побывавшие в Борисоглебе, частенько спрашивают, с какого это места мы писали.

Со стороны кажется, будто ничего в Борисоглебе не меняется и мало чем отличается одно лето от другого. Мы же видим, как с каждым годом происходят изменения как в худшую, так и в лучшую сторону. Помню, как писал я в 1986 году прямо с нашего двора пейзаж, в котором, с моей точки зрения, присутствовал собирательный образ, достаточно характерный для Борисоглеба. Фрагмент бревенчатого дома с синими наличниками, куст сирени возле него, вишня и молодые березки на фоне монастырской стены со сторожевой башней и куполом церкви Бориса и Глеба за стеной. Мне непременно хотелось все это втиснуть, вкомпоновать в холст, чтобы донести до зрителя образное отражение этого мотива. Здесь я приоткрою тайну своей творческой кухни, или, вернее, один из приемов, которыми мы пользуемся в своей работе. Я передвигаю дома, деревья, небеса и даже церкви, нарушаю перспективу и делаю это до тех пор, пока они не займут наилучшее для решения моей задачи место на холсте. Если в этот момент сфотографировать то, что я пишу, то получится совсем иная картина. Однако трудность для меня составляет не хирургическая смелость, а соблюдение той меры, которая, концентрируя отдельные элементы, сохраняет узнаваемый образ пейзажа.

Спустя несколько лет я снова писал со двора и был поражен изменениями в этом пейзаже. Сирень выросла до второго этажа, березки, которые во время ремонта дома Млада спасла, едва разглядев в зарослях травы и репейника, огородила палочками, чтобы не затоптать, разрослись, совершенно загородив собою купол церкви; за выросшими липами скрылась монастырская стена, и только одна башня с дощатой кровлей и флюгером осталась видна. А в другое время отправился я на давно припасенное местечко и не сразу понял, почему вдруг так изменился этот пейзаж. Оказывается, упала от времени или из-за ремонта старая липа, которая была душой этого пейзажа, его стержнем, и осиротело все кругом, пропал пейзаж. Однако и хорошие перемены могут весьма огорчить художника. Отреставрированное здание, с новенькой кровлей, свежее-побеленное – гордость реставратора, – должно не один год постоять под дождем, солнцем и снегом, прежде чем утратит вид «новодела» и обретет аромат живописной патины и достоверности.

К тому времени, как появилась возможность сделать выставку в Борисоглебе, у нас собралось довольно много работ, которые мы уже показали на выставке в Москве, Киеве и тогда еще Ленинграде. Нас иногда спрашивали на выставках, проявляя обычное любопытство, продаем ли мы свои работы и как вообще живут художники. Конечно же, продаем, ведь мы профессионалы и ничем другим, кроме изобразительного искусства, не зарабатываем. Да и большинство художников озабочены тем, как бы продать свою работу, особенно сейчас, когда государство полностью отвернулось от искусства, сохранив, однако, министерство культуры, правда, несколько изменив название, – теперь это министерство культуры и туризма. Мы называем его министерством культуризма. Оставили его, наверное, для того, чтобы было где сидеть и обирать художников, если они умудрятся продать свою работу за бесценок заезжему иностранцу-перекупщику.

Как это ни покажется кощунственным сегодня, но все, что нам удалось собрать из работ, написанных в Борисоглебе, сделано при советской власти, и я не желаю плевать в прошлое, потому что только благодаря существовавшей тогда системе Союза художников, позволявшей заключать договоры с министерством или Союзом художников СССР, РСФСР и МОСХа, выполнять заказы, продавать картины в салонах, мы могли экспонировать свои борисоглебские работы, отказываясь от предложений целого ряда закупочных комиссий. Это позволило нам удержать лучшие свои работы и сформировать, пусть меня не посчитают нескромным, коллекцию своеобразной летописи Борисоглеба, повествующей о небольшом по времени, но переломном для России этапе. Я не могу судить о качестве наших работ, но знаю наверняка, что более полного рассказа о Борисоглебе за последние двенадцать лет не существует.

Первую выставку мы открыли в юбилейный для Борисоглеба год, когда ему исполнилось 625 лет. Мне приятно вспомнить, с каким энтузиазмом шла подготовка к самому празднику и к нашей выставке. Не велики были возможности для осуществления задуманного, и, если бы не усилия Валентина Петровича Рычкова и музейных работников, своими руками приводивших в порядок запущенное помещение казначейских палат, где предполагалось разместить экспозицию, выставки не было бы. Я не очень люблю всякие массовые увеселительные мероприятия, мне на них что-то невесело, а тем более с речами первого секретаря горкома, председателя исполкома и прочих официальных лиц, привычно взгромоздившихся на сооруженную по этому поводу трибуну, да еще и посреди многострадального монастыря. Поэтому не стану описывать этот странный праздник. А вот выставку мы открывали торжественно и тепло. Я держу в руках трогательный и более чем скромный по полиграфическому исполнению каталог выставки, но нам и сегодня дорог этот каталог со вступительной статьей Веры Ивановны Вахриной, и я считаю уместным назвать всех участников выставки, хотя бы потому, что она была первой.

Баранов Юрий Михайлович – уроженец Борисоглеба, талантливый живописец, более двадцати лет реставрирующий иконы в ростовском музее. Зайцев Анатолий Ефимович, давший на нашу выставку миниатюру, изображающую основателей борисоглебского монастыря Федора и Павла, выполненную в традиционной ростовской технике – финифти. Принял участие в выставке известный московский художник, наш давний друг и однокашник Млады, Юрий Валентинович Иванов, поселившийся по нашему примеру в Борисоглебе. Он представил великолепную серию акварельных миниатюр о Пушкине. Самым старшим участником был Катещенко Николай Потапович, проведший детство в Борисоглебе во время войны, а ныне живущий в Санкт-Петербурге.

Кошелева Татьяна Анатольевна, родившаяся в Борисоглебе, – художник фабрики «Ростовская финифть». Она представила несколько работ, среди которых было панно «Борисоглебу 625 лет». И, наконец, Антон Вячеславович Стекольщиков, Финогенова Млада Константиновна и ваш покорный слуга – автор этих строк.

Я не ожидал такого интереса к скромной выставке, но на нее обратили внимание не только в Борисоглебе и Ростове, но и в Ярославле. Приехали даже с ярославского телевидения и радио. Выставку постоянно посещали многочисленные туристы, школьники, врачи, оставляя простые и задушевные отзывы! Первый блин не оказался комом.

Я отложил в сторону каталог, чтобы рассказать о человеке, фамилии которого в нем нет. Помню, как Валентин Петрович Рычков познакомил меня с молодым человеком спортивного сложения, ничем не отличающимся от многих людей, находившихся в выставочном зале. Я бы сказал, что это типичный ярославец – открытое лицо, светлые глаза и русые волосы.

«Это Толя Трешневиков, – сказал Валентин Петрович и добавил: – Толя нам поможет».

Если бы я взялся перечислять все, что он сделал с момента нашего знакомства для выставок, которые благодаря его усилиям мы устраивали в течение пяти лет, не хватило бы этой книги. Мне поначалу было просто непонятно, что двигало этим человеком, корреспондентом маленькой борисоглебской газеты «Новое время». Он красил полы в залах, таскал картины, развешивал их, фотографировал, заботился о том, чтобы были цветы в залах, писал статьи о выставках, приглашал на встречу с нами учителей и врачей, ребят из детского дома, приехавших из-под Красноярска на лето отдохнуть и поработать на реставрации. Он умудрялся привозить школьников из дальних деревень, и, как оказалось, это он пригласил из Ярославля телевидение и радио, и, наконец, с его же помощью появился каталог выставки.

И это далеко не все, потому что он приводил на выставку лесников и работяг из Юркина, где опекал клуб трезвенников и куда однажды завез меня, уж не знаю, в каком качестве, потому что я вовсе не трезвенник. Он находил нас в Борисоглебе и в Москве, объясняя возможность и необходимость продолжения выставок. И не только нам от него не было спасения, многим, в том числе и председателю исполкома, который звонил нам в Москву и отчитывался за задержку машины для перевозки то в Борисоглеб, то из Борисоглеба.

Я перебираю довольно пухлый архив, образовавшийся за пять лет выставок. Здесь много фотографий, книги отзывов, а сколько газет, ярославских и местных, Борисоглебских, со статьями Грешневикова. Вот несколько больших статей на целый разворот, в которых он разговорил меня на темы, выходящие за рамки выставки.

Надо помнить, что это происходило задолго до августа 1991 года, а газета «Новое время» была органом Борисоглебского районного комитета КПСС, и помещать в этой газете статьи о спасительной для России роли православия, о пагубности атеизма и необходимости выбора нового пути в период «перестройки», которую придумали коммунисты, для нас с Грешневиковым, беспартийных, было не просто трудно. И неизвестно, чем бы закончилась острая полемика с первым секретарем райкома партии, решительно осудившим в ответной статье антипартийную и антисоветскую позицию художника и журналиста. Тогда эта полемика была слишком рискованной для неуправляемого корреспондента.

Если бы не Анатолий Трешневиков, мне бы и в голову не пришла мысль о книге-альбоме. Но я с радостным удивлением уступаю его постоянной нацеленности на созидание, доверяю его чутью на полезное, его выбору правильного, его видению завтрашнего, его стремлению всем помочь.

Только спустя годы я понял, почему он, испытав на себе справедливую мудрость старой пословицы: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным», не перестает заботиться о Борисоглебе и многих, многих людях, – потому что не ждет никакой благодарности.

Борисоглебская звонница

Первая наша выставка не была случайным событием того времени, она явилась выражением духовного подъема всего народа, так долго ожидавшего и искренне поверившего в благонамеренность совершаемых перемен. Эта вера укрепилась возрождением православия, отметившего свое тысячелетие. И мне думается, что 1988 год был последним годом подъема народного единства, энтузиазма, когда мы вдруг повернулись к истине, когда на короткое время душа поднялась над телом, любовь над ненавистью, материализм уступил идеализму, а политика – искусству. Это непродолжительное торжество добра над злом, позволившее народу сделать правильный выбор, было вновь поспешно оттеснено материализмом, революционными событиями, ярко выразившимися в гражданском противостоянии в августе 1991 года. В очередной раз народ, запутанный политиками, сделал роковую ошибку, поверил в торжество материализма и выбрал борьбу.

Среди многих хороших дел памятного 1988 года, помимо нашей выставки, было успешное завершение подвижнического труда скромной сотрудницы маленького Борисоглебского музея, истинной патриотки Борисоглеба Светланы Лапшиной. Известна удивительная способность человека в определенной ситуации совершать то, что в обычной обстановке ему просто не по силам. Известен даже случай, когда мать приподняла автомобиль, под который попал ее ребенок. Может быть, этот жуткий пример здесь не уместен, но я не сомневаюсь в том, что одержимое желание молодой хрупкой женщины, вознамерившейся собрать по округе и поднять на звонницу колокола, было следствием отнюдь не физических усилий! Это уже позже появились помощники, увлеченные, казалось, неосуществимой мечтой. Я не хочу мистифицировать, но своей верой в необходимость это совершить она завораживала всех, от кого зависел успех задуманного. Она подчинила этому свою жизнь, преодолевая все мирские сопротивления с одержимостью человека, которому был явлен ГОЛОС. Многие полагали, что, когда наконец колокола обретут свое место, она с удовлетворением успокоится. Но, когда все колокола были вознесены на высокую звонницу, Светлана с еще большим рвением взялась за освоение звонов. Конечно, это требовало профессиональной подготовки, правильного подбора колоколов и, наконец, соединения их в гармоничный музыкальный инструмент. После многочисленных поисков и экспериментов был приглашен известный в России звонарь из Архангельска Данилов Иван Васильевич. Преодолев все трудности и препятствия, Светлана Лапшина неповторимым колокольным перезвоном возвестила о возвращении православных храмов на ярославскую землю. Нас всех охватило ликование, вызванное ожившей звонницей. Мы постоянно поднимались наверх, трогали колокола: самые маленькие, со звонкими малиновыми и серебристыми голосами, средние по величине, превосходившие все остальные разнообразием звучания, и басовитые, огромные, с тяжелыми коваными языками.

Все они были соединены мудрено переплетающимися веревками, которые сходились у грубо сколоченного деревянного пульта. Когда Светлана впрягалась в это сооружение руками и ногами и приводила в движение, постепенно наращивая темп и вовлекая один за другим все колокола, она будто превращалась в черную трепещущую птицу. Тогда все нарастающая сила звуков словно проходила сквозь тебя, заполняя своды колокольни, и ты становился частью этого объемного многоголосого, оглушительного и вибрирующего звука, уносящегося через арки звонницы высоко над стенами и куполами монастыря. Он летел далекодалеко, за поля и леса, и исчезал в глубокой дали, где едва виднеются другие колокольни земли Сергия Радонежского. Как передать эти чувства, как их сохранить и как найти свой узел, в котором я мог бы соединить все нити, создающие мою изобразительную гармонию?

Я помню, как не единожды в прежние времена забирался на эту колокольню, скорее из любопытства, чем из желания найти неожиданную точку для живописи. Сильный ветер с тревожным сухим хлопаньем крыльев разлетающихся голубей, неприятное ощущение высоты не вызывали желания рассматривать округу и долго задерживаться здесь. Неужели колокола до такой степени изменили все, что возникло ощущение, будто видишь это впервые? Даже постоянный ветер уже не казался здесь безраздельным хозяином, но лишь покачивал языки, связанные веревками, и застревал в чуть гудящих колоколах. Неузнаваемо изменился и сам интерьер звонницы. Разновеликие и разнообразные по оттенкам патины медные колокола заполнили собой огромные арки, исчезло пугающее чувство высоты, уступив место возвышенному, радостному ощущению. Необъяснимым образом изменился окружающий вид. Пейзаж будто соединился с силуэтами колоколов, не утратив при этом простора.

В первом варианте, написанном мной с колокольни, удалось лишь фрагментарно передать ощущения. Я понял, что не нашел еще той композиции, в которой соединил бы многообразие колоколов с планетарностью пейзажа, в котором зритель при желании может много разглядеть.

Конечно, автор не способен дать объективную оценку своей работе, самому художнику обычно дороже всего та, которую он пишет, а написав, одинаково любит все свои работы, заботясь, как о своем ребенке, помня о нем и с болью расставаясь. Но некоторые запоминаются особо, как трудно выращенные дети. Наверное, и мне более других запомнилась работа над картиной «Борисоглебская звонница». Большой холст, который я долго писал прямо на звоннице, как парус, вырывался из рук. Пришлось основательно привязать его к легкому алюминиевому мольберту, а к трем ногам мольберта веревками прикрепить большие старые кирпичи. Я долго и с удовольствием работал, борясь с ветром и задачами, которые перед собой поставил, а кончилось это для меня воспалением легких.

Кто-нибудь подумает, вот, мол, эти реалисты только и могут, что писать с натуры. Нет, конечно, это далеко не так. Очень большая работа продолжается в монастыре, и многое мы пишем по памяти в Москве, зимой. Поэтому для нас так важен живой материал и с таким вниманием мы наблюдаем натуру. Но все, что находится в арсенале художников, нами используется, и не секрет, что работа с формой и с цветом очень увлекательное и серьезное дело. Однако все это не цель, а средства. Форма в равной мере может быть использована художником для выражения образа системы мира и образа антисистемы. Образ системы – это отражение образа реального мира, но ирреальный, абстрактный мир – образ антисистемы, выраженный в многообразии его разрушительных форм, которые вполне способны нести функции конечных результатов. Я не собираюсь утомлять читателя дальнейшими рассуждениями, обращу лишь его внимание на несовместимость системы и антисистемы, как бы ни пытались хитро переплести эти антиподы. Если мы сотрем границу между добром и злом, мы будем не в состоянии осознать, любим мы или ненавидим.

Вам, наверное, не однажды приходилось бывать в провинциальных музеях, и наверняка вы обратили внимание на то, что в них работают особые люди. В подавляющем большинстве это женщины, довольствующиеся очень скромной зарплатой и относящиеся к музею не как к рабочему месту, а как к своему дому, перенося сюда значительную часть домашнего быта, необходимых вещей: чайники, чашки, непременно цветы в горшках и многие мелочи, создающие уют. Этих скромных людей отличают влюбленность в музейное дело, чутье на всякий материал, связанный со своим краем, постоянное изучение его истории, ревнивое отношение к культурным богатствам, которыми располагает их музей, и щедрое желание поделиться со всеми, кому это действительно интересно.

Больше всего боюсь обидеть кого-то из этих людей, не назвав с благодарностью его имени при упоминании о борисоглебском музее, но я коснулся лишь того отрезка времени, с которым связана наша работа. Именно в это время душой музея была Светлана Лапшина. Любовь к звоннице она передала своей подруге, совсем юной сотруднице музея Олечке Грамагиной. Они вместе поднимались на звонницу, подолгу репетировали, и, наконец, обе слаженно и вдохновенно звонили. Следует напомнить, что неподалеку звучали колокола знаменитой ростовской звонницы, где сохранились все колокола, а звонарями были только мужчины. Но слава ростовских звонов не умалила борисоглебскую. По мнению Данилова, повидавшего много колоколен и у нас, и за границей и звонившего в их колокола, борисоглебская, как инструмент, уникальна и во многом превосходит знаменитые уже звонницы. А на фестивале звонарей наши девушки прославили свою борисоглебскую колокольню. Есть у нас дома пластинка с чудными колокольными звонами, где звучат задумчивые и торжественные, близкие сердцу борисоглебские звоны.

Не буду вдаваться в наши семейные подробности, скажу только, что, вернувшись из армии и продолжив учебу в Суриковском институте, наш сын женился на Олечке Грамагиной. Семья – дело хрупкое, поэтому я, из суеверия, не хочу касаться этой темы, но нашей внучке Ксении в тот момент, когда я пишу эти строки, уже пошел третий год, и это удивительное создание несет в себе отзвуки малинового звона.

Я очень хочу передать в своих литературных зарисовках ощущение борисоглебского лета, неповторимость его пейзажа, привлекательность интерьера и людей, нас окружающих. Во многом мне помогает зрительная память. Может быть, зрительная память – не главное достоинство художника, но мне она частенько оказывала хорошую службу.

Первые мои заработки в пятидесятые годы связаны с портретами, которые приходилось делать с фотографий. Мне удавалось по сохранившейся, часто совсем маленькой некачественной и порядком заретушированной фотографии написать цветной портрет людей, которых я никогда не видел.

Помню, как, обливаясь слезами, одна женщина, которой я сделал портрет ее умершей матери, плакала и приговаривала: «Как живая…» Этот промысел позволил мне скопить достаточно денег, чтобы купить в 1953 году первый в моей жизни немецкий трофейный мотоцикл ДКВ. Я хочу рассказать одну невероятную историю, которая связана с рисованием портретов и моей зрительной памятью.

Это было в далеком уже 1958 году, когда мы с Младой еще не были женаты, она заканчивала художественную школу, а я учился на втором курсе Суриковского института. Мы часто ходили по музеям, ездили на этюды и много времени проводили дома у Млады. Ее родители – известные художники Финогенов Константин Иванович и Орлова Вера Александровна – привлекали к своему дому многих художников и просто добрых знакомых каким-то особым уютом, который создавали старинная мебель, русский красивый фарфор, хлебосольство и гостеприимство.

Среди постоянных посетителей дома была и Анна Андреевна Оленина, очень пожилая, но всегда опрятная, подтянутая, светловолосая дама. Она была родом из замечательной семьи Олениных. Прямым продолжателем старинного графского рода был ее единственный сын Олег, которого я ни разу не видел, – офицер, он часто менял место жительства, изредка навещая в Москве мать. Анна Андреевна рассказывала о своем сыне, уделяя особое внимание его военной карьере.

Однажды она с гордостью принесла фотографию Олега, которую он прислал ей по случаю присвоения очередного офицерского звания, и попросила нас с Младой сделать по этой фотографии портрет. К тому времени я уже сторонился всякой нетворческой работы, но Анне Андреевне мы с Младой не могли отказать. Без всякого энтузиазма, но очень старательно я сделал этот портрет, и мы преподнесли его Анне Андреевне. Она осталась довольна, найдя портрет очень схожим с сыном, который в это время жил в Свердловске. В этой истории не было бы ничего необычного, если бы она не имела продолжения. Спустя два года мне довелось провести студенческую практику на Урале. Два месяца подряд мы жили и работали в Нижнем Тагиле, на металлургическом комбинате. Практика была очень интересная, мы хорошо поработали, сделали большую выставку, которая получила неожиданный для студенческой выставки резонанс. У меня и сейчас, помимо уцелевших работ, сохранилось несколько газет и журналов с первыми в моем творчестве репродукциями работ. Ближе всех однокашников на этой практике был для меня Слава Никиреев. Сегодня этот прекрасный и известный художник-график – член-корреспондент Академии художеств. Нам с тезкой представилась возможность хорошо, по студенческим меркам, заработать, и, выполнив для металлургического комбината большую работу, мы решили себя побаловать. Купили билеты на только что вышедший на авиалинию наш первый реактивный гражданский самолет ТУ-104. Из Нижнего Тагила нам надо было доехать на электричке до Свердловска, а оттуда уже лететь в Москву. Мы оба до этого ни разу не летали и, находясь в приподнятом настроении в ожидании своего рейса, зашли перекусить в ресторан свердловского аэропорта. Было ясное летнее утро, и в ресторане, кроме нас, находилось еще несколько человек. Сначала наше внимание было сосредоточено на выруливающих на взлетную полосу самолетах, потом мы обсуждали известие о сбитом под Свердловском накануне первого мая американском самолете-разведчике У-2, пилот которого, Пауэрс, остался жив. Еще по дороге в Свердловск, в электричке, попутчик – местный житель – рассказал подробности этого эпизода, свидетелем которого он был, и хвастался, что взял себе на память обломок сбитого самолета. В те времена, куда ни поедешь, всюду запретные зоны, а Свердловск – и вовсе закрытый город, а тут еще и сбитый шпион. Мы тихо разговаривали, попивая кофе, а мое внимание чем-то привлек сидевший за соседним столиком офицер. Он был один, и, когда официант принес ему закуску и графинчик с коньяком, он сосредоточенно принялся за трапезу. Чем больше я смотрел на него, тем более знакомым казалось мне его лицо. Несомненно, лицо этого незнакомого человека я где-то видел.

«Неужели это Олег Оленин?» – подумал я и поделился своей догадкой с моим товарищем, но ему это показалось маловероятным. Похоже, и офицер заметил, что я проявляю к нему интерес, и заторопился. Видя, что он собирается уходить, я подошел к нему и, извинившись, спросил: «Вы случайно не Оленин Олег?» В ответ он жестко отрезал: «А в чем дело?» Я сбивчиво рассказал ему, что рисовал его портрет по фотографии в Москве. Он быстро встал, отсчитал официанту деньги и, смерив меня холодным взглядом, сухо, но вежливо попрощался. Мне ничего не оставалось делать, как сказать ему вслед, что сегодня я уже мог бы передать привет его маме.

Слава Никиреев был уверен, что я ошибся.

Некоторое время спустя мы навестили Анну Андреевну, и я собирался рассказать ей эту историю. Каково же было мое удивление, когда дверь открыл уже знакомый мне офицер. Правда, это был уже улыбающийся человек, который смотрел на свой портрет, на меня и долго качал головой. Оказалось, я порядком тогда его напугал. Помимо казавшейся маловероятной истории с портретом, которую я поведал ему в аэропорту, ему, бдительному советскому офицеру, засекреченному ракетчику, оказавшемуся утром с коньячком в ресторане, я показался чуть ли не Пауэрсом. И теперь мы оба были рады видеть друг друга, он – потому что освободился от подозрений, а я – потому что мог быть доволен своей зрительной памятью.

Павлово село

Если забраться на борисоглебскую звонницу и оттуда рассматривать окрестности, то постепенно начинаешь отыскивать знакомые дома, улицы, изгибы реки, леса, в которых бродил, и дороги, проходящие через Борисоглеб. Вон там, в северную сторону, потянулась дорога на Углич. Она сразу же за Борисоглебом прячется в лесу, и, если бы не едва различимый над дальней кромкой леса острый шпиль колокольни церкви Павлова села, ни за что не догадаешься, куда она исчезла. Может быть, оттого что эта сельская церквушка в стороне от дороги и спряталась от дурных глаз за высокие липы и березы, плотно окружившие ее, ей, единственной в округе, удалось уцелеть и сохранить в борисоглебских лесах теплящийся огонек православной веры.

Нас постоянно тянуло в это село. И, наверное, в соединении разных точек, связывающих Москву и Борисоглеб, Павлово село для нас – конечная точка, которой мы непременно должны коснуться.

В суете огромного города мы дичаем и перестаем ощущать и воспринимать самих себя, слышать свой внутренний голос. Неизбежность соприкосновений с нужными и случайными людьми спрессовывает нас в какую-то взрывоопасную массу, разлаживая при этом сложный механизм каждой личности.

Постоянное давление чужой энергетики разрушает тонкий слой таланта, отпущенного природой всякому человеку, предоставляя ему возможность подняться на божественную высоту, и в то же время это давление способствует накапливанию недобрых сил, вводящих нас в искушение. Урбанистическая среда необратимо изменила генотип человека. Он уже перестал быть органичной частью природы, а гордыня постоянно побуждает его подчинить природу себе. И теперь уже надо защищать целое от оторвавшейся от него части.

Возвращение же человека, интуитивно ощутившего эту опасность и в то же время спасительную потребность в природе, должно происходить постепенно, чтобы избежать некоторого подобия кессонной болезни.

Так, после головокружительной, асфальтовой, многоэтажной, кишащей людьми Москвы Ростов Великий кажется нам тихим, немноголюдным городком, но, пожив в нем некоторое время и углубившись в Борисоглеб, видишь и ощущаешь вокруг его городскую суетность и запыленность, а Борисоглеб, в свою очередь, после дальнейшего погружения в Павлово село тоже выглядит излишне оживленным и не таким уж чистым, как вначале. Да и Павлово село – не самая большая глубина погружения, есть места подальше и потише. Но, вероятно, для нас Павлово село именно та глубина, на которой нам хорошо работается. Что же особого в том селе? Разве мало сел и деревень краше? Разве нет превосходящих его благоустроенностью, радостной наполненностью быта и оживленностью? Есть и превосходящие это село, но другим – драматизмом опустошения, разрухи и щемящим чувством осиротелости. Однако не было на моем пути села, в большей степени сохранившего в себе меру радости и грусти, какой-то гармонии тела и души, соизмеримой со мной, с моим представлением о гармонии и органичности соединения природы с бытом, веками создаваемым православным человеком. Здесь возникало ощущение, будто ты пришел в близкий и уже знакомый тебе мир, где трогательная незащищенность есть продолжение спокойной уверенности, а простота и заземленность переходит в духовное величие. Нечто подобное испытываешь при встрече с сельским священником, который соединяет в себе будничные заботы с постоянной готовностью молиться о нас, грешных.

В Павловом селе счастливо сочетались обычный огород с картошкой, курами, козами и райский сад кладбища в церковной ограде, с разнообразными красивыми деревьями, цветами и певчими птицами. Только в летнее время Павлово оглашали детские голоса, оживали дома и взрослое трудоспособное население обихаживало землю. На зиму все разъезжались, заколачивали дома, сделавшиеся для них дачами, и лишь в двух горел свет: в доме священника отца Павла и одинокой старушки, которой некуда было уехать.

Но, несмотря на осиротелость, село каким-то образом сохраняло вид обжитого, непорушенного. Видно, витал над Павловым селом ангел-хранитель, оберегая храм Божий и жилища прихожан.

Поздней осенью, когда уже пустело село и остывающее солнце, едва пригревая, освещало золотые шапки сильно поредевших деревьев, а холодный воздух наполнялся волнующим ароматом мокрых падающих листьев в их прощально светящейся красоте, вдруг на короткое время все замирало, и в этот миг, глядя на кружева сияющих крестов, чувствуешь необъяснимую близость к Богу.

Когда впервые мы попали в Павлово, я вдруг понял, что уже давно стремился сюда, как в знакомое для меня место, потому что задолго до этого в своем воображении нарисовал удивительно схожий с этим пейзаж, в котором для меня воплощается образ Родины.

Было это двадцать лет назад, когда по воле случая я оказался в Гвинее-Бисау. Это была не туристическая поездка, а творческая командировка, но не совсем обычная. Наверное, наши частые поездки по стране и большое количество работ на выставках послужили поводом в выборе меня для этой затеи. В начале книги я упомянул об этом эпизоде моей жизни и хочу продолжить, напомнив еще раз о том, что Гвинея-Бисау была в ту пору колонией Португалии и в 1974 году подходила к концу освободительная война в этой маленькой африканской стране. Это сегодня нас ничем не удивишь, привыкли к военным сводкам, очерствели от ежедневного показа убитых и раненых. А жертв в нашей «мирной» жизни побольше, чем за 10 лет войны в Афганистане. Но тогда война, да еще в Экваториальной Африке, казалась нереальной, и Млада, мало интересовавшаяся международной политикой, с легкой душой отпустила меня в эту экзотическую поездку. Среди журналистов, для которых привычным делом было забираться в горячие точки, чтобы сделать репортаж, сфотографировать какие-то эпизоды, я один оказался художником. Уж не знаю, у кого возникла идея послать туда художника. Может быть, ежегодные выставки художников-фронтовиков, с живыми зарисовками ушедшей в историю войны, портретами солдат, пейзажами разрушенных городов, с военной техникой, вызвали желание продолжить традицию, а может, просто где-то на высшем уровне общения Союза журналистов с Союзом художников кто-то решил: наши не хуже ваших.

Но нет худа без добра, и при иных обстоятельствах я вряд ли бы познакомился с замечательными людьми из пестрой журналистской братии. Владимир Владимирович Павлов, участник Второй мировой войны, Герой Советского Союза, бывший партизан, который со школьной скамьи ушел добровольцем воевать и попал в легендарный партизанский отряд Федорова. Интеллигентный, собранный и остроумный Олег Константинович Игнатьев. Лишь позже я узнал, что этот абсолютно гражданский человек, единственный из нас владевший несколькими языками, в том числе и португальским, тоже фронтовик и воевал в огненном, героическом Севастополе. Многие помнят его по телевизионным передачам «Клуб кинопутешествий», которые одно время он вел в отсутствие Сенкевича.

Эти двое были для меня, молодого тогда человека, людьми из поколения отцов, и сейчас, вспоминая нашу поездку, мне дороже всех экзотических воспоминаний осознание неразрывной связи отцов и детей, и спустя двадцать лет могу сказать – я был счастлив общением с ними.

В Конакри, столице Гвинеи, откуда мы должны были отправиться в воюющую Гвинею-Бисау, нас встречал четвертый участник предстоящего похода – Всеволод Шишковский. Сева, молодой в ту пору журналист, работал в Конакри, которую в шутку именовал Конакревка. Наше общение с ним продолжается с тех пор по сей день, но в одностороннем порядке – я его вижу и слышу, а он меня нет, потому что по телевизору часто передают репортажи Шишковского из Лондона, и у меня есть постоянная возможность, глядя на него, замечать, как мы меняемся: седеем, мудреем и переходим из одной весовой категории в другую.

Когда всех нас переодели в камуфлированную военную форму, мы, вооруженные магнитофонами, фотоаппаратами (видеокамер тогда не было), а я – альбомом и этюдником с красками, направились на большом английском джипе через всю Гвинею, туда, где грохотали взрывы. Воспоминания рождают у меня большой соблазн рассказать обо всем, что я увидел, но думаю, следует ограничиться теми эпизодами, которые невидимо связаны с главной темой моего повествования. Мирную Гвинею от воюющей Гвинеи-Бисау отделяла Канджафера – широкая река с мутной желтоватой теплой водой, и, как только мы перебрались на пароме на другую ее сторону, началась война. Меняя всевозможные военные средства передвижения – то грузовики, то бронетранспортеры, то джипы, – мы продвигались вглубь, где нарастал тревожный гул. Я не знал, кто распоряжался организацией нашего передвижения, и послушно следовал в указанном направлении. В каком-то месте нас разлучили, и я оказался абсолютно один среди вооруженных солдат, без переводчика, если не считать командира отряда, который прошел у нас в СССР трехмесячные курсы стрелковой подготовки, о чем свидетельствовала надпись на его военной фуражке «Чапаев», и который знал русский язык не лучше, чем я португальский. Как глухонемой, я шел в длинной цепочке чернокожих людей в неведомом мне направлении, с неизвестной мне целью и, как военнопленный, должен был повиноваться командам этих людей. Мне почему-то не позволяли ничего нести в руках, и все мое нехитрое имущество: папку, этюдник и фляжку с водой – несли нагруженные автоматами, боеприпасами, пластмассовыми канистрами с водой и всевозможными тюками, которые здесь носят на голове, худые, мокрые от пота, безропотные молодые солдаты. И неожиданным подарком для меня стала многочасовая ходьба, которая как нельзя лучше способствует размышлениям.

Мы шли скрытными тропами сквозь джунгли, иногда пересекая открытые, без деревьев, пространства, кое-где поросшие выжженной беспощадным солнцем сухой растительностью, которую не решаюсь назвать травой. Красная, иссохшая земля, покрытая глубокими трещинами, была хаотично усеяна большими, в человеческий рост, пирамидами, гнездами термитов, африканских ящериц, вид которых меня просто настораживал. Приходилось идти след в след за идущим впереди, особенно осторожным надо было быть, когда мы продирались в джунглях сквозь хитросплетения лиан разной толщины, необычайно цепкого переплетающегося кустарника, пристанища змей, совершенно не различимых в его ветвях. При этом нельзя было терять бдительности, перешагивая через узловатые корни, высоко поднимающиеся от земли и незаметно переходящие в ветви и стволы. Каким-то особым чутьем и непостижимым для меня цепким видением солдаты обнаруживали змей, представляющих для нас опасность, и едва заметным движением крепкой и гибкой палочки сбивали их. Нельзя было отвлечься ни на минуту, и где уж мне смотреть по сторонам или наверх, где сходились в непрерывном шелестящем движении острые спицы листьев многочисленных видов пальм с незнакомыми мне названиями. А мы все шли, углубляясь в дебри Гвинеи-Бисау, переправлялись через мутные заросшие реки. Изредка и настороженно проходили через табанки – негритянские деревни с хижинами из плетеных стен и с соломенными крышами, – где нас встречали только дети, старики и полуобнаженные женщины, возраст которых невозможно определить ни по фигуре, ни по лицу, изможденному постоянным трудом и солнцем. К ночи мы непременно достигали какого-то лагеря, всегда оживленного и обустроенного, потому что там, помимо солдат, было много женщин, заботливо приготавливающих пищу или стирающих белье. Во всех попадавшихся на нашем пути лагерях непременно было много ребятишек, которые здесь же и обучались грамоте, – в своеобразных открытых загонах с камышовой крышей, предохранявшей от палящего солнца. В перерыве между занятиями дети с карабинами через плечо гуськом ходили за водой. Спать приходилось в гамаке, привязанном к двум пальмам. Подолгу лежал я с открытыми глазами, рассматривая в черном небе чужие яркие звезды и настороженно прислушиваясь к незнакомым пугающим крикам птиц, неведомых мне животных и шороху змей. Во время непродолжительных остановок я уже не обращал внимания на постоянно ноющий звук португальского самолета-разведчика, барражирующего на большой высоте, и как можно больше работал. В основном это были портреты людей, которых я уже хорошо знал: учителей и детей, живо реагирующих на мое занятие. Они никогда прежде не видели художника, и, когда на их глазах возникало изображение, схожее с тем, кого я рисовал, это вызывало восторженную реакцию, и приходилось защищать рисунок, потому что они все стремились потрогать портрет пальцами. В моей папке прибавлялось работ, а мы все шли дальше и, как я понял из поведения моих попутчиков, приблизились на опасное расстояние к передовой. Все чаще слышались выстрелы и взрывы, и однажды в тот момент, когда я рисовал одного из молодых негров-солдат, которых уже знал по именам, над джунглями появился тревожный звук. Он быстро нарастал, и, прежде чем я понял, что происходит, меня, отбросив в сторону рисунок и этюдник, столкнули в узкую извилистую щель, отрытую заранее в земле. Звук этот достиг приводящей в ужас силы и будто разломил надвое с треском и грохотом враз потемневшие джунгли. Это был вертолет, обнаруживший нас и предвещавший обстрел. Я не мог отличить в разрывах, что это было: бомбы или артиллерийские снаряды. Я ощущал лишь одно подавляющее все остальное чувство страха: только бы не умереть здесь! Я был вдавлен страхом в чужую землю, среди чужих людей, чужой речи, чужих деревьев и птиц. Если бы в тот миг я мог оказаться в родном мне лесу, среди близких и знакомых деревьев, мягкого мха, кустов малины и прелых листьев, или в окопе, отрытом на родной земле, уверен, не испытал бы такого страха.

Когда осела красная пыль и так же неожиданно стих, как и появился, зловещий грохот, нам срочно пришлось покинуть это место и возвращаться в тыл. Только в лагере, где мы остановились на ночевку, узнал, что несколько ребят, с которыми мы ели одну кашу и которых я рисовал, погибли.

Закрыв глаза и укрывшись понадежней сеткой от москитов, я не заметил перехода из реальности в сон. И очутился в сказочном зеленом мире, где все знакомо, близко и дорого. Мне виделось во сне село с церквушкой, мягкие луга, спелый овес, избы с красивыми наличниками и добрый лес. Когда хотят как можно точнее передать это состояние, говорят: будто ангел босиком по душе прошел.

Вот почему, когда, спустя двадцать лет, я увидел Павлово село, у меня было такое чувство, будто я встретил наконец реальность, некогда явленную мне во сне.

Все в жизни связано чудным и необъяснимым образом. Я не люблю разгадывать эти тайны, как не люблю и предсказаний. На все воля Божья.

Любя Борисоглеб, Антон всегда тянет нас в Павлово, и мы, внимая его влечению, с радостью крестили сына в отроческом возрасте в неоскверненном лихим временем тихом сельском храме у отца Павла.

Часто мы приезжаем в Павлово писать, много здесь сделано, но особо дорог для меня среди нескольких оставшихся наших работ пейзаж Антона.

В каком-то неюном восприятии мира писал он сельскую церковь в объятиях старых берез и лип. Откуда у него столько зрелого драматизма в живописи? Зачем понадобилось молодому человеку в излишне темной тональности выражать светлые свои чувства? Только при внимательном погружении в изображаемый им мир зритель разглядит непременно присутствующий во всех его картинах, присутствующий и здесь, в окне храма, живой мерцающий свет свечи или лампадки. В чернофиолетовой рясе входит во врата церкви отец Павел.

Почти на этом месте спустя год, в очередной наш приезд, мы с Антоном стояли у его могилы.

Мир праху твоему, Батюшка.

Медовый Спас

В жизни художника самым главным событием является выставка. Я намеренно употребляю это слово в единственном числе, потому что множественность невольно стирает значение этого момента творчества, и тут уже качество переходит в количество. Иногда обстоятельства заставляют вспомнить ту или иную выставку, а их у нас бывало по две-три в году, и тогда невозможно вспомнить, какая работа, на какой выставке и уж тем более в каком году экспонировалась, несмотря на то, что, как правило, художник помнит все свои работы в лицо, как детей. Млада пыталась, как и во всем, навести порядок и в этом деле, восстанавливая хронологию, и оказалось, было огромное количество разных выставок, в которых мы принимали участие. Но разве выставка – это война, в которой художник должен принимать участие, разве достаточно ему стоять в едином строю с другими художниками, чтобы только видели и знали, что он еще жив? В Москве тысячи художников, в России десятки тысяч, и все, слава Богу, разные, не похожие друг на друга, неужели им необходимо петь хором и ходить в ногу? А именно эту цель преследовали все без исключения выставки в Манеже, породившие самое омерзительное явление советского искусства – субординацию.

Кто бы ни устраивал эти выставки: Москва, Союз художников РСФСР, Союз художников СССР – одна треть Манежа непременно отводилась художническому начальству, которое нестесненно, при дополнительном освещении, могло признаться в любви к действующей именно в это время власти. Венцом таких выставок было посещение ее руководителями партии и правительства при закрытых дверях, куда допускались лишь генералы от искусства, которые и занимали вводную часть зала, персональные стенки, выгородки, как бы отдельное купе, а подавляющее большинство остальных художников – в общих вагонах или вовсе в тамбуре. Я знаю, что на меня обидятся некоторые пассажиры купе, с которыми мы давно и достаточно хорошо знакомы, но, извините, так это виделось нам с Младой, бессменным пассажирам общего вагона. Из отдельного купе это, возможно, выглядит иначе, потому что даже на последней, уже несоветской, выставке России в Манеже в 1992 году все было так же, как пять, десять и двадцать лет назад.

То, как я отношусь к организациям помпезных манежных выставок, вовсе не означает, что все представленное там искусство я считаю конъюнктурным и недостойным и что есть другое, которому я отдаю предпочтение, – отверженное, новаторское или подпольное, спрятанное от зрителя. Вовсе нет. Я убежден в том, что лучшее современное искусство сосредоточено в профессиональной среде художников, что именно в ней создается летопись искусства нашего времени, а не в эпатажных «бульдозерных» или «панельных» мероприятиях тех художников, которые боятся оказаться незамеченными в среде профессионалов и во что бы то ни стало стремятся обратить на себя внимание любым способом. И не вина художников, а беда в том, что структура государственной власти, как в зеркале, отразилась в организациях всех творческих союзов. К сожалению, и нынешние беззаконие и разруха тоже отразились в осколках наших организаций.

Ладно бы одни художники страдали от тех неуютных огромных выставок. Как же было зрителю разобраться в навалившейся на него информации, как разглядеть каждого художника? Кто-то из художников назвал эти выставки «братскими могилами». И я думаю, что это именно так.

Конечно, не все выставки таковы, более того, подобных – меньшинство. Спасительными для российских художников стали небольшие камерные выставки, в которых отсутствовал барьер между художником и зрителем.

Наши борисоглебские выставки – из числа таких. За пять лет мы показали почти все, что сделали сами, и то, что удавалось собрать у друзей подходящего по теме и качеству, которому всегда уделяли большое внимание. В разные годы в этих выставках принимали участие, помимо названных мною художников первой выставки, многие мастера, среди которых первым я назову Никиту Петровича Федосова, выдающегося пейзажиста нашего времени, достигшего в своем творчестве, без всякого преувеличения, есенинской поэтической глубины. Безвременный уход этого мятежного художника – неутихающая боль для всех нас, кто со школьного возраста знал его, для кого он был камертоном в работе, и для всего русского искусства.

Неоднократно на борисоглебских выставках представлялись работы Финогенова Константина Ивановича, сохранившего и в преклонном возрасте восторженное отношение к природе и неуловимое мастерство живописца академической школы.

Царствие небесное певцам России.

Среди ныне здравствующих замечательных художников ярославцы: Семенюк Юрий Иванович, Дарьин Геннадий Александрович, Галина Огарева-Дарьина, Адольф Булдыгин; москвичи: Орлова Вера Александровна, тонко чувствующая пейзаж, по-своему относящаяся к цвету, Слава Забелин, влюбленный в Ростов Великий и создавший летопись интерьеров ростовского кремля. С искренним желанием откликался на наши приглашения Володя Телин. Я очень люблю тонкого и своеобразного живописца, трудолюбивого и скромного Николая Зайцева. Не было случая, чтобы он отказал в просьбе принять участие в выставке. Была здесь и дружная семья талантливых художников во главе с Юрием Петровичем Кугачом. Ольга Григорьевна Светличная и Михаил Кугач давали нам прекрасные пейзажи, органично входившие в сценарий борисоглебских выставок.

Называя имена художников, хочу заметить, что было нелегко ограничиться числом участников, многих мы хотели бы видеть в их числе, но, во-первых, небольшое помещение казначейских палат с низкими сводчатыми потолками не позволяло делать большую выставку, да и не так просто собрать работы по мастерским и в разных городах, взяв на себя ответственность за сохранность этих работ, перевозить их в Борисоглеб, а после выставки возвращать авторам. Эта работа усложнялась еще и тем, что нам хотелось составлять выставки только из новых работ, и за пять лет на них ни разу не экспонировалась одна и та же работа. Удивительно хороши были маленькие, драгоценные по цвету этюды Андрея Петровича Горского, которые он делал, если не ошибаюсь, еще в конце сороковых годов, сразу же после войны, в Борисоглебе и Ростове Великом. Однажды нам дал свои работы Евгений Максимов – тонкие своеобразные пейзажи небольшого размера, наполненные философской поэзией. Были работы Володи Золотайкина из Ростова и студента Суриковского института Игоря Машкова.

Но основная нагрузка в подготовке к выставкам ложилась на нас. Все труднее становилось собирать картины, поэтому последняя выставка состояла только из работ нашей семьи и постоянного участника борисоглебской выставки Юрия Иванова.

Я был бы неблагодарным человеком, полагая, что Союз художников РСФСР относится к нам хуже, чем к другим. Напротив, мы признательны ему: только этот Союз предоставил один из лучших выставочных залов на Тверской для нашей первой за 25 лет персональной выставки. Далеко не всем художникам удается при жизни сделать свою выставку, и мы помним об этом. Ко всему прочему оказалось, что это была едва ли не последняя бесплатная выставка с каталогом, которую финансировал российский Союз художников. Мы отнеслись к ней как к первой и последней в нашей жизни. Вместе с тем мы решили отказаться от ретроспекции, то есть не показывать работы с самого начала творческой деятельности по сей день, а сосредоточиться на самом, с нашей точки зрения, главном. И, несмотря на то, что друзья советовали непременно отобрать наши работы из запасников музеев, министерств культуры, которых в ту пору было два, союзов художников, которых было три, мы твердо решили показать лишь то, что, в самом широком смысле этого слова, принадлежит только нам.

Помню, как мучительно печатался каталог. Надо было за год сдать его в печать, чтобы он вовремя поспел. Еще при советской власти писал я статью к этому каталогу, предчувствуя развал государства и полагая более важным самому высказаться, чем воспользоваться услугами искусствоведов. Потом мы долго думали, что дать на обложку, какие фрагменты наших работ точнее выразят тему всей выставки. И решили, что у Млады возьмем интерьер «Медовый Спас», а у меня «Борисоглебскую звонницу».

О качестве репродукции мне просто не хочется говорить. Я знаю, что почти все художники недовольны тем, как репродуцируют их работы.

Предвидя потери, мы пытались сделать все возможное, чтобы их избежать. Несмотря на то, что все услуги оплачивались Союзом художников, мы всюду платили сами, на всех этапах периодически наезжали в типографию, корректировали цвет, принимали пробные оттиски. Могу сказать, что день получения тиража был одним из самых черных в нашей жизни. Нас некому было утешать, все было непоправимо плохо. Единственным утешением могло служить то обстоятельство, что в нашей печати выигрывает только плохая живопись. Спустя три года я смотрю на наш каталог и ничего, кроме огорчения, не испытываю, может быть, еще и оттого, что рядом лежит другой каталог, напечатанный в Германии, – и не за год, а всего за десять дней. И не то чтобы в нем репродукции очень приблизились к оригиналу, но какая четкость совпадения красок, с какой полиграфической культурой все это сделано.

Очень жаль, конечно, что наша типография, которая специализировалась на репродуцировании живописи, способна лишь исказить, а порой и перечеркнуть работу художника.

Интерьер Млады «Медовый Спас» буквально пропитан теплым светом, игрой золотистых лучей на не успевших потемнеть деревянных непобеленных оконных рамах, новых досках недавно отремонтированной горницы. Старые предметы, бережно собранные нами и приведенные в порядок, естественно вписываются в этот интерьер, и нет ощущения искусственной расстановки потому, должно быть, что абсолютно все, что здесь присутствует, именно так и стоит в нашем доме, принимая участие в жизни и исполняя свои функции. Просто на одну минуту, как это бывает часто, Млада позвала нас, чтобы показать это диво. Для меня всегда остается загадкой, как ей удается в процессе работы, а работает она подолгу над каждым интерьером, сохранять свежесть ощущения того непродолжительного состояния, когда солнечные зайчики, быстро скользя по занавескам, подоконникам и полу, вдруг мгновенно озаряют всю комнату. Две стены сходятся в углу – композиционном центре интерьера, в том месте, где висит икона «Спас Нерукотворный». Это та самая икона, которая изначально находилась в доме, а он дореволюционной постройки, и вместе с домом перешла к нам.

Для знатоков древних икон она не представляет большого интереса, потому что писана на холсте, очевидно, во второй половине XIX века, маслом, и уже этой информации для них достаточно, чтобы оставить ее без внимания. Для нас же, изучавших в свое время иконопись в институте и повидавших в большом количестве изумительные по красоте иконы, начиная от византийских, домонгольских, эпохи Рублева до изысканных по мастерству XVII века, эта поздняя икона академического светского письма была дорога ничуть не меньше.

Несмотря на то, что Флоренский тонко заметил разницу между иконописью и светской живописью (светская живопись – это взгляд из нашего мира в горний, а иконопись – это взгляд из горнего мира в наш), художнику, писавшему нашу икону, человеку православному, верующему, удалось преодолеть уровень портрета и создать лик, на который не ты смотришь, а он глядит на тебя, на всех, и всякий раз по-иному. Я не хочу давать оценку храмовым росписям Васнецова и Нестерова, вполне светских художников, и, думаю, не следует их сравнивать ни с Дионисием, ни с Рублевым, ни с Симоном Ушаковым. Они изображают то, во что верят, то, что соответствовало их мировоззрению и мастерству. И в нашем древнем храме Бориса и Глеба, к сожалению, не уцелели первоначальные росписи, а сохранились и реставрируются более поздние, сделанные местным ярославским художником академиком Егоровым, сподвижником Васнецова и Нестерова. Возможно, наша икона «Спас Нерукотворный» писана им – уж очень она хороша. Ее живое присутствие в доме каким-то образом вселяет во всех нас мир и покой.

Это случилось, когда мы были в Москве, зимой. Нам позвонили из Борисоглеба соседи и сказали, что в дом залезли воры. Сообщили, что уже была милиция и нам следует приехать: уточнить, что украли, и оформить протокол.

Написал я эти несколько строк, остановился и задумался. Что с нами происходит? Я не знаю ни одного знакомого нам человека, у которого есть дача или дом в деревне, чтобы его не обворовали. И никто из пострадавших так не сокрушался и не переживал от материальных потерь, как от осквернения дома.

Не знаю, что нужно делать, чтобы защитить дом, не просто строение, не материальную ценность, а дом как неразрывную часть нашей жизни, наш мир, однако уверен, что это основная обязанность государства – сделать неприкосновенным жилье своих сограждан. Если же это государству не по силам, то это означает, что оно является соучастником грабежа.

Говорят, жизнь идет полосами: то темная, то светлая. Это справедливо, только все тоньше светлая. Надо ехать, а у нас старая машина, на ладан дышит, не доехать до Борисоглеба. В беде вся надежда на друзей – помог Юра Иванов, и на его машине холодным весенним днем приехали мы в Борисоглеб.

Первым делом бросились в горницу, где висела икона «Спас Нерукотворный». В большой, остывшей за зиму комнате было мрачно, темно, и в пустом углу одиноко висела лампада и паутина. Внизу валялся пустой раскрытый киот с чудом уцелевшим тонким, как слюда, старым стеклом. Не надо уничтожать дом, оказывается, достаточно просто убрать икону, чтобы дом перестал существовать, чтобы дом сделался мертвым. Мы поняли это с Младой одновременно и обреченно, молча посмотрели друг на друга. Нас не волновали все остальные потери, хотя, помимо Спасителя, украли еще три иконы, подсвечники, духовое ружье и что-то еще. В мрачном настроении возвращались в Москву, заколотив дом. Это состояние разделяли с нами Антон и Оля, и все мы ощущали такое чувство, будто у нас не стало дома.

Когда прошло оцепенение, мы почувствовали потребность в действии. Появилось иное чувство: будто у нас пропало что-то живое и близкое, что знает нас, привыкло к нам и страдает без нас – навязчивое, непокидающее настроение. Мы постоянно думали, где может находиться наша икона, потому что были уверены – похищена она для перепродажи. Но слишком много мест в одной только Москве, где продаются тысячи икон. Это целый Арбат, превращенный в злачное торжище, Измайлово и масса вновь открытых коммерческих лавок, да и почему, собственно, это непременно должна быть Москва, а не Ярославль, Кострома, Петербург – всюду распространилась и процветает торговля крадеными иконами. Шло время, боль не утихала, но мы почему-то не бросились на поиски в многолюдные места, а захаживали в антикварные лавки.

Лето было в разгаре, а мы сидели в Москве (только на несколько дней съездили в Борисоглеб, чтобы открыть там нашу пятую выставку). Жара становилась в городе невыносимой. Нам предстояло забрать свои картины с выставки, которую организовала очередная на нашем жизненном пути галерея. Набив до отказа своими работами раскаленную на солнце машину, мы ехали по Охотному ряду мимо только что отреставрированного финнами здания «Метрополя». Я где-то слышал, что это уникальное по архитектуре огромное здание в стиле модерн построили всего за два года русские артели, которые в то время достигли невиданной в мире производительности. А сейчас даже реставрировать сами не можем, зовем на помощь финнов, которые, кстати говоря, только ремонтировали около десяти лет, но сделали это замечательно. Мы медленно двигались в потоке машин в правом ряду вдоль «Метрополя», любуясь непривычной для нас чистотой работы, великолепной обработкой всех деталей, мимо открытого недавно, на месте прежнего антикварного книжного магазина, нового роскошного «Антиквара».

Нас давно уже интересуют старые вещи: фарфор, стекло, всевозможные медные предметы, и мы любим покопаться в старье с надеждой что-нибудь найти подходящее. Я предложил Младе заглянуть в этот магазин, а сам остался ждать ее в машине, чтобы не закрывать окна. Млада вскоре вернулась, и сначала я решил, что магазин закрыт, но, чем ближе она подходила ко мне, тем ощутимее становилось для меня волнение, исходившее от нее. Когда она молча опустилась на сидение, я спросил, что же произошло.

«Когда я зашла в магазин, – с волнением рассказывала мне Млада, – в нем не было ни одного покупателя. Большое количество самых разнообразных предметов: мебель, картины, часы, фарфор – масса всякой мелочи в витринах и одна продавщица. Но, едва начав рассматривать, я почувствовала присутствие кого-то еще, помимо меня и продавщицы. Я оглянулась, чтобы убедиться, действительно ли мы одни, и принялась вновь рассматривать вещи, но ничего не могла разглядеть, не могла сосредоточить внимание ни на одном из предметов. Я словно чувствовала на себе чей-то взгляд, более того, это был почти зов, на который нельзя не откликнуться. Когда я обернулась, то в самом темном углу, среди большого количества предметов, увидела… лик Спасителя. Это была наша икона! Я застыла от боязни исчезновения этого видения. Так мы смотрели друг на друга, пока продавщица не обратила внимание на мое странное поведение. Чтобы как-то скрыть мое волнение, я спросила: «Давно ли у вас эта икона?» Кажется, она ответила, что недавно…»

Едва дослушав ее рассказ, я выскочил из машины и почти ворвался в магазин. Спаситель смотрел на меня и улыбался! У меня едва хватило рассудка, чтобы не схватить икону и бежать с ней домой. Однако я взял себя в руки и решил действовать. Первое, что пришло в голову, – купить ее, но она стоила двадцать пять тысяч, это было довольно много по тем временам, да и у нас не было с собой таких денег. Тогда я попросил позвать директора, и, видимо, экстремальная ситуация породила особую энергию, которой я в этот момент обладал. С ее помощью и принялся осуществлять четко обозначившийся план действий.

Я сказал директору, что в его магазине продается вещь, которая находится в розыске. Эта вещь украдена у нас, и, если ему не безразлична репутация магазина, то, прежде чем обратиться за помощью к сотрудникам милиции, хотел бы услышать от него совет: как, с его точки зрения, нам лучше поступить? У нас нет намерения причинять магазину неприятности, а есть единственное желание вернуть себе украденную у нас икону. Последним и единственным аргументом, что это именно та икона, был каталог нашей выставки, на обложке которого в центре Младиного интерьера «Медовый Спас» изображена наша икона Спаса.

Директор оценил предложение, сложившуюся ситуацию и пообещал решить вопрос своими силами, если доверимся друг другу.

Мы показали ему нашу икону, отметив в ней только нам известные детали и повреждения, в ответ он достал амбарную книгу, где отыскал сдатчика и сообщил нам его имя, адрес и телефон.

Мы торопились, не теряя ни одной минуты, и уже через час встретились с человеком, сдавшим в магазин нашу икону. Он был буквально ошарашен неожиданностью и невероятностью происшедшего. Возможно, оттого, что у него не было времени обдумать малоприятную для него ситуацию, он даже не пытался путать следы и рассказал, что купил икону в Борисоглебе, на автобусной остановке, у алкашей, а когда мы показали ему в каталоге подсвечники, изображенные в другом Младином интерьере, он узнал и их, потому что с иконой купил и эти подсвечники. Справедливости ради, он сам предложил нам тут же их вернуть. Мы заехали к нему домой, забрали подсвечники, Млада на радостях дала ему какие-то деньги, и мы вернулись домой.

Этот день мне показался вечностью. Так много спрессовалось в коротком отрезке времени волнений, случайностей, совпадений, что мы никак не могли прийти в себя.

Вернувшись домой уже вечером, прежде чем рассказать все происшедшее, мы собрали всех детей: Антона, Олю, Ксюшу – и в торжественной тишине, молча извлекли икону Спасителя и поставили ее посреди комнаты. Всем нам потребовалось время, чтобы справиться с волнением и предаться нечаянной радости.

Я и сейчас не знаю – мы нашли икону или икона нашла нас. Да и какое это имеет значение, если она чудотворная.

Лето Господне

Мы с Младой и Антоном родились в Москве, наше детство, да и вся жизнь связаны с ней, и, повидав немало на своем веку, можем сказать: нет для нас города роднее и красивее Москвы.

Эту любовь мы неоднократно доказывали своими работами, которые были на многих выставках и сейчас находятся в музеях и запасниках. Всех не упомнишь, это большой цикл работ, насчитывающий десятки произведений, выполненных в течение двадцати с лишним лет. Я назову лишь некоторые: «Москва спортивная» 1972 года, «Архитектурные памятники Москвы» 1979 года, «Москва сегодня» 1981 года, «Набережные Москвы-реки» 1983 года. Это работы Млады. У меня: «Москва в солдатской шинели» 1970 года, «Москва – музей под открытым небом» 1980 года, «Москва – город, носящий имя реки» 1982 года и «Будни Москвы» 1986 года.

Мы любим и сейчас нашу Москву. Но, подобно тому как, не разрушенный физически, гибнет дом, из которого выкрали икону, деградирует и город, в котором меняются люди, его населяющие. А может быть, с Москвой случилось и еще худшее. Из нее не похитили святыню, скрывшись тайком, – ее оккупировали воры средь бела дня со всех сторон и, не обращая внимания на хозяев, грабят, растаскивают, ломают и бессовестно растлевают.

Почему это стало возможным? Что происходит с Россией? Отчего большинство русских людей ищет ответ на эти вопросы на мелководье истории и не видит за внешними признаками болезни пагубных причин заболевания? Может быть, прав Сергей Нилус, писавший в своей книге «Великое в малом» еще в 1901 году: «…Наши первые шаги на пути нового столетия ознаменовались ярко и резко выраженными стремлениями сбросить с себя ярмо устоев нашей духовной жизни, и в безумии своем мы первый удар нанесли под самое сердце свое – в наше Православие».

И сегодня я с горечью должен сказать: «У нас украли Москву!»

Россия еще продолжает жить провинцией, и, может быть, интуиция писателей и художников влечет их в места, сохранившие дух православия. Не знаю, так ли это, но не случайно, что в то время как борющиеся за власть окружают Москву виллами, спасающие культуру разбегаются от нее по деревням. Это печальный знак нашего времени. И если прежде зародившийся в недрах России талант тянулся к столице как к культурному центру для обучения и освоения профессии и она способна была придать самородку необходимую огранку, то сегодня Москва сделалась для нас лишь полем боя, местом профессиональных битв.

Вот в таком враждебном окружении родного города открывали мы с Младой нашу первую персональную выставку в искреннем и безнадежном желании хоть в малой степени противостоять набирающему силу разрушительному потоку. Мне кажется, наши старания все же не напрасны, потому что это – часть усилий, предпринимаемых многими нашими друзьями и еще большим количеством незнакомых нам людей, направленных в единую сторону.

Мы и не предполагали такого многолюдного шумного открытия. Наши волнения и стремление сделать хорошую экспозицию не прошли напрасно – выставка получилась нарядной. Этот день мы будем помнить всегда, это был наш день. Произошло то, чего мы оба давно желали и к чему шли десять лет, строго отбирая каждую работу, избегая кратковременных этюдных опусов, бескомпромиссно отказываясь от незаконченных и неудавшихся работ, следуя сценарию летописи нашего времени, прожитого нами рядом с пережившим все лихолетия и ныне живым свидетелем отечественной истории – Борисоглебом.

На торжественном открытии не принято и невозможно обсуждать качество представленных работ, поэтому, опуская все лестные слова в наш адрес, которых никогда в таком количестве не приходилось слышать, скажу, что нам посчастливилось быть гостеприимными хозяевами на своей выставке и одновременно участниками двух событий: торжества Борисоглеба в Москве и праздника нашего поколения художников. Мне кажется, что творческие поколения отсчитываются десятилетиями, и мы, дети войны, зная друг друга уже сорок лет, не потерялись на пересекающихся и вновь разбегающихся во все стороны дорогах жизни, уцелели и в очередной раз встретились.

Нечасто мы собираемся по радостному поводу, и счастье видеть в полном здравии такое количество талантливых людей, близких тебе и давно знакомых, выпадает все реже.

Вот уже нет среди нас еще одного яркого, неповторимого таланта, нашей Люды Шорчевой, навсегда оставшейся в памяти молодой, восторженной, излучающей сказочную красоту. Сгорел на лету и Виталий Петров, неуемный путешественник, чадолюбивый отец, острый и романтичный художник. Мы все объединены духовным родством. Сохраняя свое лицо в искусстве, исповедуем близкие творческие идеалы и составляем незримо связанную семью художников, общими усилиями выражающих свое время. Я почему-то реально чувствую это и не перестаю благодарить судьбу, подарившую счастье соприкосновения с россыпью талантливых мастеров моего поколения. Невозможно в нескольких строках рассказать о нашем поколении, и, может быть, еще не время, но коли представилась возможность, хочу назвать самых близких нам людей, с которыми делали много выставок, изъездили немало дорог и чью поддержку постоянно испытываем на себе.

В нашей компании Млада самая младшая, а самый старший, пожалуй, Гена Ефимочкин – человек, фанатически преданный искусству, совершенно лишенный способности хамелеона менять окраску в зависимости от обстоятельств, отчего участие в общественной деятельности не приносило ему удовлетворения и пользы. Он довольствуется минимумом необходимых ему вещей, никогда и ни у кого не брал денег в долг, но щедро давал их всем, и я не знаю ни одного из наших знакомых, кто не брал бы у него взаймы. Русские люди не отличаются точностью, но он составляет редчайшее исключение. Я без преувеличения и без юмора скажу, что Гена Ефимочкин один из самых пунктуальных и обязательных людей России. Часто шокирующая простота и образность его выражений сочетаются с большой начитанностью, литературными способностями и природным умом. Все это содержится и в его искусстве, своеобразном, всегда узнаваемом и доброкачественном.

Совершенно иной по характеру и внешности наш общий любимец Коля Воронков, которого Гена всегда причислял к разряду вундеркиндов. И действительно, талант Воронкова легкий, артистичный, остроумный и всегда добрый, поистине моцартовский. Все, к чему он прикасается, отмечено высоким мастерством и любовью к изображаемому. Все мы радовались, когда наконец его избрали в Академию художеств.

Кроме Пластова Николая Аркадьевича, Курилко Михаила Михайловича, Обросова Игоря, Папикяна Альберта Степановича, Атланова Юры, Щербакова Володи, Зверькова Ефрема Ивановича и многих-многих других замечательных художников, на открытии присутствовали писатель Анатолий Трешневиков, ставший депутатом Верховного Совета России, а позже – Государственной Думы, наш друг профессор Денисов Борис Андреевич с женой Эллой, учившейся в нашей художественной школе еще до нас, композитор и баянист Владимир Хаперский и два наших товарища – артисты Большого театра: великолепный бас Владимир Моторин и баритон Валентин Захаров. Большим подарком для нас с Младой стал их концерт, а ноты музыкальной пьесы Хаперского под названием «Лирический пейзаж» к циклу «Борисоглеб», посвященной нашей выставке, хранят тепло воспоминаний прошлых лет.

Однажды при встрече Гена Ефимочкин с восторгом рассказал о прочитанной им только что книге и добавил, что нам непременно нужно ее купить. Мы последовали его совету. Так у нас в доме появилась любимая книга нашей семьи, написанная русским писателем Иваном Сергеевичем Шмелевым, – «Лето Господне». Среди большого количества нынешней острой, гневливой, обличительной литературы, открывающей нам правду истории, вдруг появилась книга, погружающая в ностальгическую обстановку доброго, светлого русского дома. Книга, возвращая нас в прошлое, в то же время звала в будущее, была близка по духу нашей семье.

Возвращение чудотворной иконы «Спас Нерукотворный» вновь сделало наш дом в Борисоглебе живым и радостным, а появление книги Шмелева не только пополнило библиотеку, но и добавило всем нам вдохновенья.

Все следующее лето Антон писал иконы и одну небольшую картину, которую не желал назвать иначе как «Лето Господне». Картина получилась удивительно хороша. Стремление Антона выписать каждый миллиметр поверхности холста пропитано поистине шмелевской любовью к деталям, ко всем предметам, населяющим дом, к фактуре старых деревянных стен с сучками и трещинами, к окошкам с кружевными занавесками и к Оле, сидящей в сарафане возле изразцовой рисованной печки.

По возвращении из Борисоглеба в Москву Антон выставил эту небольшую картину на отчетной институтской выставке. И поразительное дело, большие и более эффектные холсты с академическими постановками, как это любил ставить Илья Сергеевич Глазунов в своей мастерской, эскизы к картинам с большим количеством персонажей в исторических костюмах из шелка и бархата не затмили этот неброский и недекоративный с точки зрения живописи маленький холст. Оказывается, тихий, задушевный голос обладает не меньшей способностью достичь души, чем громкий, рассчитывающий привлечь внимание. Многие знакомые нам художники и преподаватели, недолюбливающие Глазунова, а заодно и его учеников, заметили эту работу Антона и говорили о его зрелости и высоком мастерстве. У нас в семье так сложились наши профессиональные отношения, что мы не шибко хвалим друг друга, это распространяется и на Антона, но здесь мы были согласны с теми, кто отмечал его удачу.

Учеба в институте у Антона близилась к завершению, оставался еще один год до диплома, и ему надо было активнее участвовать в профессиональных выставках. К этому времени он уже неоднократно выставлялся. На этот раз приближалась весенняя выставка-продажа на Кузнецком мосту. Мы вовсе не хотели продавать эту его работу, и свое желание выразили однозначно: вместо цены написали «Не продается». Среди многих сотен самых разнообразных работ московских художников, ярких, броских и больших, жанровых картин и натюрмортов, пейзажей и обнаженных моделей, маленькая картина молодого художника, запрятанная в дальний угол, была обречена остаться незамеченной. Но и в этой ситуации ее увидели, разглядели, картина сделалась «гвоздем» выставки. Нам звонили и спрашивали, не продает ли Антон эту работу, – несколько человек уже пожелали ее купить. Нельзя сказать, что очень уж раскупали на этой выставке живопись, и наши очередные отказы выглядели просто нескромно. Пришлось приехать в дирекцию зала и объяснить, что мы не кокетничаем, не набиваем цену и вовсе не испытываем избытка в деньгах, а хотели бы оставить эту работу у себя, как и многое лучшее, что Антон сделал. Старший искусствовед уговаривала нас, как могла, рассказав, что англичанин-галерейщик приходил уже несколько раз специально за этой картиной. Подумав, мы пошли на компромисс: назвали очень высокую по тем временам цену, чтобы отвадить иностранца. Я не хочу сейчас называть сумму, потому что в период инфляции это не имеет смысла, но скажу, что она была рекордной. Иностранец купил ее на следующий же день. Радости не было по этому поводу, мы жалеем картину по сей день, но вместе с тем Антон испытал чувство удовлетворения от достойной цены и порыва покупателя.

На следующий год Антон решил компенсировать потерю и, подстегнутый успехом, вознамерился превзойти себя. Дело молодое, но я уверен, что это и невозможное дело, потому что два раза в одну воду не войдешь – будет совсем другая работа, которую и не надо сравнивать с предыдущей.

Однако и новая работа Антона оказалась удачной, к тому же совсем не похожей на прежнюю, да и могла ли она быть хуже, когда, помимо Оли, уже появилась Ксюша.

На том же Кузнецком мосту, на выставке, устроенной творческим объединением «Москворечье» на следующий год, в самом темном и неподходящем месте висела новая работа «Лето Господне». Но и здесь, среди огромного количества самых разнообразных работ и мелких этюдов, многие художники самого разного направления и возраста, хорошо знакомые нам и не очень, зрители и участники выставки заметили неброскую картину Антона «Лето Господне». И вновь поступили предложения о покупке, но на этот раз мы были непреклонны.

Изумрудные купола

Сразу же за Ростовом Великим, на реке Ишне, в древнем селе Варницы, родился некогда отрок Варфоломей. Многие считают его родиной Радонеж, послуживший прообразом для картины Михаила Васильевича Нестерова «Явление отроку Варфоломею». Но на самом деле отрочество преподобного Сергия Радонежского прошло на ростовской земле. Здесь было ему Видение, и старец предрек: «Веруешь, увидишь больше других…» А на том месте, где некогда стояла церковь, в которой на сороковой день от роду крестился отрок Варфоломей, получивший затем святое имя Сергия Радонежского, основан Троицкий монастырь, который нынче восстанавливается.

Борисоглебский монастырь спрятался неподалеку от Варницы, на старой дороге в Углич, петляющей по полям, по густым смешанным лесам, глубоким, заросшим кустарником оврагам, потом неожиданно выскакивающей на возвышенность, чтобы оглядеть окрестность, и, как пловец, глотнув свежего воздуха, снова ныряющей в зеленую глубину лога и надолго исчезающей в гуще леса, скрывая от кого-то свою конечную цель.

Маленькой обители, построенной с благословения преподобного Сергия Радонежского двумя новгородскими монахами Федором и Павлом, было от кого прятаться и что оберегать. Собиратель России Сергий Радонежский провидчески обозначил и благословил на русской земле многие духовные источники православия, охрана которых есть миссия нашего государства, крепнущего при сохранении святой веры и разрушающегося при ее утрате.

Этого не осознает сегодня народ русский и, как завороженный, продолжает следить за руками наперсточников, силясь угадать, под каким колпачком счастье, под западным или восточным. А предки наши всегда знали, что счастье внутри нас, и строили, пахали, растили детей, потому что верили. Строили из поколения в поколение – начинал прадед, продолжал дед, потом отец, сыновья, а заканчивали внуки. Однако ощущение такое, будто выстроено на одном дыхании, враз, одним поколением.

Глядишь на Борисоглебский монастырь, и знаешь, что многие его постройки сделаны в разные годы и даже в разные века, и поражаешься цельности всего ансамбля и результатам деяния православных людей.

Мне чрезвычайно интересно было бы увидеть самый древний храм Бориса и Глеба с изначальным низким барабаном, увенчанным шлемовидным золоченым куполом, позакомарной кровлей и стрельчатыми глубокими окнами.

Мы идем с реставратором Рыбниковым вдоль открытой южной стены Благовещенской церкви и трапезной. И становится особенно очевидным, что перестройки далеко не всегда улучшают или украшают архитектуру, не говоря уже о разрушительном воздействии времени. Саша, нет, из особого уважения к нему назову по имени и отчеству – Александр Станиславович, показывает, как время, наращивая слой за слоем, засыпало окна и вход в цокольный этаж и как оказались под землей каменные резные детали подоконников и карнизов. Затем мы обошли хорошо сохранившееся крыльцо, украшенное старыми изразцами, и остановились в том месте, где к трапезной примыкают настоятельские покои. Здесь целый архитектурный лабиринт, в котором не сразу разберешься из-за многократных перестроек, усугубленных аварийным состоянием: провалившейся крышей, разрушенных, как после землетрясения, стен, окон и дверных проемов.

Рыбников увлекательно рассказывает о том, как он разберет позднюю стену, за которой по невидимым снаружи деталям, проемам и стыкам должно быть восстановлено крыльцо-гульбище, а на месте широких прямоугольных окон появятся небольшие арочные, из тесаного кирпича окошки, а потом будет восстановлен узор поясов. Мне, художнику, легко нарисовать в своем воображении утраченную красоту, которую хочет вызвать из небытия реставратор, но вместе с тем одолевает сомнение, возможно ли все это?

Если бы Рыбников просто рассказывал о своих планах, но ведь он столько успел отреставрировать, восстановить, перестроить и побелить, что, не трать он силы и время на борьбу со спившимися местными мастерами, с которыми ему постоянно приходится иметь дело, мне бы ничего не осталось писать, потому что монастырь превратился бы в строительную площадку. (На самом деле меня радует ремонт монастыря и то, с какой любовью это делает Саша Рыбников.)

Но все-таки хорошо, что я начал работать в монастыре за десять лет до появления там реставраторов. Когда тринадцать лет назад я бродил с этюдником по заросшему травой, крапивой, высоким, с человеческий рост, репейником и иван-чаем монастырю, мне казалось, что эти кущи с живописно облезшими и потрескавшимися стенами, выгоревшими куполами церквей и зелеными поржавевшими крышами многочисленных построек неизменны. Не ожидая близких перемен, я неторопливо работал, погружаясь в историческую глубину этого места и осмысливая свое время.

Мой любимый цвет – зеленый. У этого цвета бесконечное множество оттенков лета. Всякое дерево, растение не просто зеленое, оно имеет свой особенный цвет.

Почти все купола монастыря выкрашены тоже в зеленый цвет, но их красили в разное время, и потому все они неповторимы не только по форме, но и по цвету. Время способно творить чудеса с самой обыкновенной краской, придавая ей удивительные оттенки, постоянно меняющиеся по воле неукротимой фантазии света.

Купола храмов напоминают мне воздушные шары, норовящие оторваться от земли и унести за собой церкви. Даже швы, соединяющие ромбовидные листы железа, из которых выкроены купола, кажутся мне тонкой сеткой, охватившей шар и удерживающей его между землей и небом. Купола всегда принадлежат небу, и я стремлюсь найти особый цвет, чтобы подчеркнуть их неземную принадлежность.

Мой любимый камень – изумруд. Его волшебный зеленый цвет видится мне и в куполах над Борисоглебским монастырем.

Для меня это поистине изумрудные купола.

Писать можно многое – живопись вокруг нас. Но мне неинтересно писать какое-то эффектное состояние природы или просто красивую архитектуру в сочетании с природой, мне недостаточно отображать или фиксировать красоту – хочется писать то, что внутри меня, то, что рождает во мне образ красоты.

Я, как лозоходец, движимый поисками невидимого источника, брожу в поисках места, в котором начинается для меня творческий процесс. В этом процессе писание с натуры лишь видимая часть работы, а главное – размышление, порой уходящее за пределы изображаемого. Находясь в этот момент в диалоге с живой природой, с реальными объектами изображения, я одновременно нахожусь во власти живой и близкой мне музыки, поэзии и сам будто превращаюсь в некий инструмент, соединяющий все это в изображение.

Выразить свое время можно в любом жанре искусства. Ошибаются те, кто считает, что глубокое содержание посильно лишь жанровой или исторической картине. Зачастую в жанровой картине это делается слишком однозначно, литературно, персонажи располагаются в соответствии с режиссерской задумкой автора. В этом случае зрителю остается просто следить за фабулой, за сюжетом, и в диалоге художника со зрителем размышления развиваются в горизонтальной плоскости. Мне ближе вертикаль размышлений, когда зрителю предоставляется возможность самому ощутить связь всего земного с небесным, и он может испытать радость восхождения в духовную высь.

Я не думаю, что в пейзаже это сделать проще, но для моих размышлений в живописи мне не нужны никакие персонажи и действующие лица, кроме моего зрителя. И для нашей беседы нет более подходящего места, чем монастырь.

Даже порушенный, поруганный и не действующий, монастырь хранит в себе благодать уединения, необходимую для всякой духовной работы. Здесь в единении природы и храма реально ощущаешь поддержку добру в его постоянной борьбе со злом, и сам невольно становишься лучше, чище, и хочется поделиться этим радостным чувством с другими. И я отыскиваю сдержанные, неяркие краски, негромкие звуки, которые способны своим колоритом, своей мелодией выразить хрупкую ткань моих намерений. Я не хочу ставить своего зрителя в такое положение, когда он должен возвыситься до моего понимания, разгадывая какую-то изобразительную формулу или головоломку. Не желая сколько-нибудь упростить искусство, думаю, оно должно обращаться в большей степени к сердцу, чем к голове, и в этом смысле не требует специальной подготовки зрителя.

Передо мной погруженный в атеистический сон монастырь, это летаргическое состояние не означает его духовной гибели. Я вижу его раны, но чувствую еле уловимое дыхание: он живет, и в каждом его уголке, заросшем яблонями, малинником и полынью, в каждой прохладной келье, в каждом до времени пустующем его храме живет Господь.

Только в одновременном восстановлении духовного и телесного храма видится возможность постепенного и нелегкого исцеления. Кому-то покажется, что единственно верной реакцией художника на эту разореность и заброшенность монастыря должен быть шквал негодований, обличений, выраженных в суровой осуждающей форме.

Но крайняя реакция – всегда продолжение разрушительного процесса. Поэтому я выбираю единственное средство – любовь к изображаемому, и меня заботит лишь то, как передать это дыхание монастыря, не тревожа его ран, и как мне донести до зрителя, не скрывая правду своего драматического времени, живую радость негаснущей Веры.

При всей своей заброшенности Борисоглебский монастырь всегда обитаем. Главным охранителем монастыря были музей и его сотрудники, героически защищавшие его от посягательств местной партийной власти и постоянных разрушительных набегов мальчишек. Все мало-мальски пригодные для жилья помещения заселялись теми, у кого не было крова, у кого сгорел дом, кто покинул деревню в поисках работы в Борисоглебе. В основном это одинокие люди, превратившие церковные помещения в коммуналки, и большая их часть состояла из доживающих свой век старух. Под покровом монастыря шла своя отгороженная от поселка стеной жизнь со своими порядками и своими обычаями, своим климатом и даже своим ароматом. В самое жаркое лето здесь бывало прохладно и тихо. Деревья, защищенные со всех сторон от ветров, в основном липы, высокие ели, клены, чересчур быстро заполняющие собой все свободные места, старые березы, несколько кряжистых сосен, яблони и сливы в сочетании со смородиной и малиной, издавали свои неповторимые запахи, смешивающиеся в густой аромат, к которому прибавлялся запах сырого кирпича и свежих дров.

Стены удерживали этот насыщенный аромат внутри, не пропуская туда шум и суету оживленной жизни поселка.

Из всех картин, написанных мною за десять лет в Борисоглебском монастыре, лишь одной я дал название «Изумрудные купола». Может быть, в живописи мне удалось выразить то, чего я не смог бы сделать словами.

Солнечный день

Царствие небесное внутри нас.

Если это так, то и красота внутри нас. Она непременно есть в каждом человеке, только укрыта от праздного и поверхностного взгляда в самом надежном месте нашей души, потому что это не внешняя красота и в зеркале ее не увидишь. К сожалению, у большинства людей лежит этот божественный дар в потаенном месте невостребованным, и живут они, не умея быть счастливыми, всю свою жизнь ищут красоту на стороне. Но уж тот, кто обнаружил ее в себе, счастлив и может пользоваться ею без счета, потому что красота обладает удивительным свойством: чем больше ее раздаешь, тем больше ее становится. Наверное, это и есть та спасительная для мира красота, о которой говорил Федор Михайлович Достоевский. Ибо торжество добра над злом есть подлинное проявление красоты.

Я всегда помню простые и мудрые объяснения нашего духовника батюшки Иннокентия, рассуждавшего о добре и зле. «У каждого человека, – говорил он, – на одном плече сидит Ангел, а на другом – лукавый с хвостом, между ними постоянно идет борьба, и хоть мы не видим их, но по тому, как поступает человек, хорошо различаем, кто в этот момент им руководит – Ангел, творящий добро, или тот, кто только и норовит делать зло».

Беда в том, что сегодня нам стараются навязать красоту в зле. Искусственная и фальшивая красота всегда мстит подлинной, естественной красоте, это нелегкое занятие требует от нее (фальшивой красоты) дьявольской изобретательности. И эпатажные усилия расплодившихся авангардистов видятся мне зримыми плодами этой деятельности.

Я думаю, большинство этих художников – с опрокинутым представлением о красоте – не ведают, что творят.

Зритель же, доверяя художнику, силясь понять его замысел, поглощает бесконтрольное множество концептуальных нитратов и запредельные децибелы эпигонов авангардного вопля, становится не только объектом ядовитых опытов и экспериментов, но и легкой добычей новоявленных проповедников лукавых идей. Эти размышления могут показаться надуманными, но слишком много тревожных предчувствий наших мудрых предшественников сбываются сегодня. И как не вспомнить Достоевского или предостерегающие стихи Аполлона Майкова:

«Бой повсюду пойдет —

На земле, на воде

И в неведомой области духа».

Когда зритель стоит перед картиной, пусть его не смущает собственное невежество в намерении постичь изображенное на ней. Прежде всего ему следует помнить, что, независимо от качества произведения, оно выражает внутреннее состояние самого автора, и не нужно специальной подготовки, чтобы разобраться в том, кто руководит художником, по какую сторону добра и зла он находится. Зритель не должен быть всеядным, искусство – сфера пристрастных отношений, и душу свою следует оберегать от бесцеремонного вторжения и осквернения.

Однажды на нашей с Младой выставке появился необычный зритель. Это была молодая женщина, которая в отличие от других посетителей не просто смотрела выставку, переходя от одной работы к другой, а подолгу останавливалась подле некоторых работ и, как бы вступая с ними в диалог, едва заметно жестикулировала. Когда она заметила, что мы обратили внимание на ее необычный интерес к отдельным картинам, она подошла к нам и представилась. Я не помню ее имени и отчества, но она назвалась экстрасенсом и сказала, что некоторые работы Млады излучают энергию, которую она ощущает. Мы подошли с ней к этим работам, и наша зрительница принялась рассказывать о том, как она заинтересовалась этим свойством живописи и открыла для себя новое ее качество. Такая реакция на наши работы была неожиданной, но, несмотря на предложение экстрасенса продолжить наше знакомство, мы больше не встречались.

Я не знаю, можно ли зафиксировать и измерить силу излучения красок, да и надо ли это делать в живописи, но то, что мы вкладываем в свои картины всю свою энергию, всю любовь, все свои способности, – это несомненно. И уж, конечно, хорошая живопись обладает несоизмеримо большей энергией, чем стакан воды, заряженный экстрасенсом по телевизору. То, что открыла для себя экстрасенс, посетившая нашу выставку, слишком наивно, это лишь арифметика искусства, высшая математика в божественном промысле его. Разве можем мы познать таинственную неослабевающую силу воздействия Леонардо да Винчи на нас, когда спустя века созерцаем живую Мадонну Литу, портреты Рембрандта или пейзажи Крымова? Разве разгадана волшебная способность подлинного мастера вдыхать жизнь в свои произведения?!

Ощутимую энергию, по мнению экстрасенса, излучал и интерьер Млады «Солнечный день». А по-моему, этот интерьер обладает более ценными свойствами. В нем остановлено прекрасное мгновение. И это одна из самых удивительных и загадочных особенностей художника – дарить свою эпоху, свой день вечности. Из этих остановленных художником мгновений складывается повествование о времени и возникает параллельный мир искусства, мир, в котором божественное предназначение человека делается очевидным.

Мне всегда хочется задержать зрителя перед хорошей живописью, сосредоточить его внимание на том, что это не просто живописная плоскость холста, в которой присутствуют некие предметы и объекты в иллюзорном пространстве, это ход в глубину образного живописного пространства, подобного музыкальному или поэтическому пространству, куда зрителя приглашает художник и только с ним вступает в задушевную беседу.

Такое общение с художником меня привораживало с детства. Когда я учился в художественной школе, что напротив Третьяковки, я мог ежедневно подойти в галерее к любому из близких мне, но давно ушедших художников и, почти физически ощущая его присутствие, общаться с мастером. Подойдите к маленькой картине Венецианова «На жатве», задержитесь возле нее дольше обычного, и вам непременно откроется это волшебство. Это же вы ощутите перед небольшим холстом Саврасова «Грачи прилетели», «Явлением отроку Варфоломею» Нестерова, «Старой мельницей» Крымова и многих-многих других художников-творцов. Непостижимым образом сохранил каждый из них свое мгновение, и было бы слишком мало сказать, что художник зарядил картину энергией, – он сотворил ее вместе с Богом, и это сотрудничество делает художника небожителем.

Не слишком ли высоко автор поднял художника, подумает кто-то, и не слишком ли близко ставит себя и свою семью к тому ряду классиков русской живописи? На это могу лишь сказать, что мне хотелось бы поднять искусство на такую высоту, которая сделала бы его недосягаемым для рынка, для нестеснительных попыток хозяев тела определить в деньгах цену искусства.

Что же касается желания приблизить себя к великим мастерам, то признаюсь, мы искренне стремимся именно к тому, чтобы достичь вершин, которые определяют результат в искусстве, но, покуда мы живы, наша работа – это процесс. Однако кто из художников не мечтает, чтобы его работы пережили его самого? И нам, может быть, посильна эта задача?

Тот, кто нашел красоту в своем доме, нашел ее не только в себе, но и обрел способность видеть эту красоту во всем окружающем его мире. Дом – начало мироздания, из него, как из космического корабля, человек выходит в открытый космос. И от того, с каким пониманием красоты отправляется он из своего дома в мир, зависит его мироощущение и духовное состояние общества. Невозможно благополучие государства без красоты. Я не склонен идеализировать и впадать в сентиментальность, рассуждая о красоте, но знаю наверняка, что никакие экономические достижения и телесные заботы не в состоянии сделать нас счастливыми.

Наверное, Млада поистине счастливый человек – ее интуитивное мировосприятие через дом определило устойчивую духовную позицию и вместе с тем философию ее творчества, а мастерство художника дает ей возможность гармонично выразить это в живописи.

Окно, распахнутое в лето, в ее картине «Солнечный день» соединяет воедино пышную ликующую природу и наполненный теплым бытом дом. Каждый предмет в комнате словно делается экспонатом прикладного искусства, это происходит не потому лишь, что он действительно красив, а потому еще, что каждый из предметов одушевлен художником и является действующим лицом в картине. Но главное действующее лицо, несомненно, свет. Искусственный свет освещает наши дома и комнаты по-разному – у кого он яркий, у кого тусклый, кто располагает светильником на потолке, кто на стене или на столе.

А солнце светит всем одинаково.

Оно озаряет каждый пробуждающийся дом: сначала холодными розовыми лучами рассвета, затем наполняет радостным ослепительным теплом дневного света, пробираясь своими лучами во все уголки, а куда не достает, посылает солнечные зайчики. Завершив дневные заботы, окрашивает на короткое время деревья в окне, отдельные предметы на стене косыми пурпурными лучами заката.

Гимн солнцу – постоянная тема искусства. Солнце царит в доме и у Млады на картине. Поэтому все действующие лица ее картины: деревья в окнах, икона в красном углу комнаты, бревенчатые янтарные стены, сияющий самовар, посуда, каждый лоскуток цветастого ситца – радуются солнцу, соединяя всю пестроту звонкого цвета и света в единую гармонию гимна солнцу.

Помимо той энергии, излучение которой обнаружил экстрасенс, и помимо замечательных живописных качеств, эта картина, по моему мнению, содержит глубокий смысл.

Мы все должны вернуться в дом, чтобы найти в себе красоту, и, лишь найдя, выходить в мир.

Борисоглебские огороды

Отзвенело еще одно борисоглебское лето.

Угасло пиршество зеленых красок, вспыхнув на прощание гибельной красотой уносимого ветром золота. Тревожно шелестя по сырой остывающей земле ворохом листьев, еще раз торжественно и негромко напомнило короткое бабье лето о неминуемом увядании природы во имя новой, будущей жизни.

Каждый год природа восходит осенью на Голгофу, чтобы спустя некоторое время воскреснуть, и в этой торжественности, вероятно, высший смысл жизни.

Должно быть, именно в осени заключена главная философская тайна жизни, и, возможно, осенью мы ближе всего к ее разгадке.

Когда, довершив свою колдовскую работу за кулисами, осень распахнула занавес, Борисоглебский монастырь предстал в иной декорации, обнажившей строгую красоту архитектуры, которую долго скрывала густая летняя зелень.

Изменилась и сама жизнь поселка, две главные заботы овладели его жителями: убрать картошку и заготовить на зиму дров. Эта озабоченность вносила в чистый и холодный осенний воздух сладкий аромат свежих поленниц, выросших возле каждого дома, запах сырой картофельной ботвы и висящий в воздухе дым от сжигаемых листьев.

Самой распространенной одеждой сделались телогрейка и резиновые сапоги. Эта простая и теплая одежда пригодна не только для крестьянской работы, но и как нельзя лучше подходит для художника, работающего на природе. И я брожу по поселку в телогрейке в поисках такого места, в котором отразился бы собирательный образ борисоглебской осени.

Борисоглеб невелик, а та его часть, что в течение веков образовала посад вокруг монастыря, мне знакома до мелочей. Поэтому прежде чем отправиться на поиски нужного мне места с холстом и этюдником, я мысленно перемещаюсь по знакомым окрестностям и почти зримо перебираю их в памяти. Я уже знаю, что на переднем плане картины непременно должна быть мягкая коричневая земля борисоглебских огородов, с которой уже убрали картошку, и они, будто тщательно вычищенные ковры, лежат за домами, гостеприимно ожидая белоснежную зимушку-зиму.

Я не хочу, чтобы небо несло воспоминание об ушедшем лете, я хочу, чтобы оно в торжественном звучании многослойных серебристых холодных облаков выражало сложную гамму чувств всегда с тревогой и надеждой ожидаемого будущего.

Все перемены спускаются на неподвижную землю с находящихся в постоянном движении небес. Российское небо осенью редко бывает безоблачным, но яркие краски осеннего пейзажа скрывают за собой внутреннюю красоту задушевной мелодии. Может быть, печальная обнаженность сбрасывающих с себя одеяние берез и высоких тополей, задумчивая напевность склонившихся к реке ив, мягкие заросли побуревших кустарников в сочетании с древними стенами монастыря, башнями, избами, огородами и куполами храмов с золотыми крестами полнее всего создают свою, всегда узнаваемую мелодию, которая и выражает характер русского пейзажа.

Я нашел такое место, где земля, переходя из полей в огороды и сады, подступала к домам, соединяясь с человеком, над жильем которого, будто вырастая из-за деревьев и крыш, возвышался монастырь с куполами на фоне осеннего неба. В кажущемся беспорядке многочисленных построек Борисоглеба была своя стройная гармония, я слышал ее, она звучала во мне, открывая тайну рождения музыки, и мне казалось, будто я красками пишу эту музыку. Это ощущение усиливалось по мере того как я собирал отдельные части пейзажа в единое, цельное звучание, кульминацией которого был храм, возвышающийся над всем и противостоящий мятежному движению холодных надвигающихся небес.

Я находился во власти этой борисоглебской симфонии. Ничто не мешало моему одиночеству творческого наслаждения. И я был счастлив, что слышу и вижу эту красоту и пытаюсь передать ее в живописи.

Там, где царит гармония природы и человека, не возникает всякого рода извращений и экспериментов над природой и человеком, целью которых является самоутверждение художника, его попытка возвыситься над природой. И если центростремительная сила города, достигнув критической концентрации интеллекта и цивилизации, неминуемо обретает разрушительные свойства, то консерватизм природы, равнодушной к тщеславным притязаниям, дает силы для духовной устойчивости художника.

Работа художника на натуре, или на природе – это для меня вовсе не рисование с натуры. Это, скорее всего, нахождение в особом состоянии – состоянии диалога художника, стоящего на земле, с духовным космосом и процесс осмысления себя в бескрайнем и загадочном мире.

Эти размышления я имел возможность продолжить зимой в Москве и, поскольку у меня не будет более подходящего случая поделиться своими размышлениями, приведу их здесь в том виде, как они были мною записаны.

Ремонт скафандра

Сегодня 9 февраля 1993 года. Я лежу в палате Боткинской больницы после операции. Дело идет на поправку, и скоро домой.

Как редко человеку выпадает возможность побыть в уединении, но не в одиночестве – неизменном спутнике нашего суетного времени.

В хирургическое отделение меня соблазнил лечь за компанию хороший мой товарищ, профессор Денисов Борис Андреевич. Сам он все не мог найти времени избавиться от досаждавшей ему грыжи – то кафедра, то лето, не подходящее время для операций. У меня же явно ухудшающееся и все более ощутимое во время работы у мольберта заболевание ног, точнее вен на ногах. Мнение хирургов по этому поводу было совершенно однозначным – оперировать, и, чем раньше, тем лучше. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы Денисову не пришла в голову замечательная идея – лечь в больницу вместе, благо коммерческие новшества нашей жизни позволяли это осуществить.

Наши операции позади, и Денисов уже дома, а я лежу один в двухместной палате после перевязки, с забинтованными ногами, которые благодаря специальному устройству кровати подняты вьтттте головы, и думаю о бренности бытия.

За окном просто весна, не припомню такого февраля, чтобы лужи в это время года были непреодолимым препятствием для москвичей. Форточка нараспашку, солнце как в апреле.

Полчища скандальных ворон, которые неизменно будили нас до рассвета, несколько угомонились, и лишь гул авиационного мотора, почему-то способствующий воспоминаниям, то нарастающий, то удаляющийся со стороны ходынского аэродрома, граничащего с Боткинской больницей, сопровождает меня в размышлениях.

Безучастно наблюдая за тем, как мне перебинтовывали ноги, будто не мои, я думал: «А что же, в сущности, есть я?» Вот и лежу, задав себе тему, перематываю назад пленку жизни, неслышно перелистывая в памяти годы, дни и мгновенья.

Всякий раз в калейдоскопе событий, лиц, разговоров я будто отыскиваю что-то одно, нужное мне именно в этот момент. В ворохе самых разных бесед и суждений на интересующую меня тему я останавливаюсь на услышанном однажды высказывании: «Жизнь – это путь из небытия в небытие». Это трудно понять, если принимать за основу человека его телесный образ. Именно на этом основывается наука и медицина, копаясь в тайнах возникновения жизни.

Но главного глазами не увидишь. И на самом деле нечто невидимое возникает при рождении каждого человека, сопровождая всю земную жизнь, и уходит в небытие, унося очередную тайну временного и вечного.

Меня поразила простая мысль, объясняющая суть человека, высказанная однажды знакомым священником: «Человек – это скафандр для души». Это образное суждение натолкнуло меня на размышление. Если космонавту необходим скафандр, чтобы уберечься от мгновений гибели в космосе, то зачем же душе нужен телесный скафандр на земле, почему без него она не может существовать?

Может быть, земная жизнь есть космос, в который по таинственному промыслу человеческая душа отправляется в телесном скафандре, чтобы на временном отрезке от небытия до небытия преодолеть какую-то работу на полигоне добра и зла. Зло и грехи разрушают скафандр, стало быть, его как Божий дар следует сохранять от них.

В какой-то степени у меня в больнице была возможность проверить на себе существование этих двух субстанций – души и скафандра – и способность их разделения.

Задолго до операции мне было ведомо, что боль бывает телесной, которую можно причинить или преодолеть многими способами и средствами. Это по силам человеку. Но бывает боль души, которую не преодолеть без помощи Бога. Поэтому, когда меня везли по длинному коридору в операционную, я целиком сосредоточился на душевном состоянии, молитвенно прося поддержки у единственного целителя души, предоставив тело в полное распоряжение земным специалистам. Я попал к опытным мастерам, и, когда они приступили к ремонту моего скафандра, я занимался своим делом и был абсолютно спокоен. Если суть человека есть душа, то и утешитель твой рядом, потому что сказано: «Дух Божий дышит, где захочет».

Путь из небытия в небытие – это путь из прошедшего в будущее. Этот путь между прошлым и будущим есть настоящее – самое временное и самое короткое время.

Покинув свой скафандр на два с половиной часа, я нехотя вернулся в него, испытывая при этом возвращающееся чувство телесной боли. И сейчас, созерцая свои полубесчувственные ноги, я как бы вновь ощущаю тяжесть земной жизни и отчетливо осознаю, что скафандр мне нужен только во время пребывания на земле, а в космосе он мне не понадобится.

Крещение в возвращенном храме

Поначалу мне казалось, что я довольно отчетливо и цельно представляю себе эту книгу, которая по моим предположениям должна состоять из отдельных рассказов, связанных одной темой и определенным отрезком времени. Но по мере углубления в эту работу, в воспоминания я, будто снежный ком, обрастал все большим количеством разного рода деталей, сюжетов и, должен признаться, с трудом удерживал свое повествование в рамках борисоглебской темы.

Не умея отдаваться сразу нескольким страстям, я отложил в сторону кисти и погрузился в литературу. Я думал, что за два-три месяца сумею выразить на бумаге то, что почти в готовом виде уже находились внутри меня, и не предполагал, что, помимо литературы, могут возникнуть еще какие-то трудности.

Кроме сомнений при отборе эпизодов, меня не покидала мысль: могу ли я сохранить беспристрастность к настоящему, описывая прошлое?

Несомненно, осень 1993 года была очередным переломом в российской истории. Я не собираюсь и не хочу давать оценку этим событиям, поскольку субъективизм и пристрастность в этом недопустимы. В гражданской войне нет победителей, тут могут быть только жертвы, и время подведет им счет и назовет подлинных зачинщиков. Хочу лишь сказать, что не разделяю эйфории по поводу обрушившейся на нас демократии, обретенной ценой развала многонационального государства, бессчетных и непрекращающихся жертв многочисленных очагов гражданских войн, миллионов безработных, а также ценой возложения основного бремени вины за все человеческие грехи XX века на Россию.

Никогда еще не было такого единства и целенаправленности внешних и внутренних сил, одержимых одной целью и стремлением, – уничтожить социалистическую систему, которая в начале XX века, вопреки предполагаемому разрушительному действию, сделалась мощным орудием государственного строительства. Лишь при наличии и соединении двух полушарий ненависти – внутренней и внешней – происходит вожделенный, но непредсказуемый по разрушительной силе взрыв. В этом превосходящем по силе все предыдущие войны взрыве не предусматривалось сохранение России и уж тем более ее культуры, поскольку ненависть к социалистической державе зрела на закваске вековой ненависти к самой России. Как художник, я не могу быть равнодушным к тому, что происходит в моей стране, главным образом потому, что только национальная политика государства способна оградить и сохранить национальную культуру.

В самых демократических и интеллектуальных заклинаниях в необходимости полной свободы для искусства за его раскрепощением скрывается распущенность. На самом деле национальная культура, как и судьба народа, уже никого не интересует, более того, под видом борьбы с национализмом национальному искусству объявлена война, потому что в условиях беспредела коммерческой интервенции оно, как совесть, начинает всем мешать и становится лишним. И, как это ни покажется парадоксальным, коммерческая диктатура в условиях демократии оказывается для искусства более опасной, чем политическая диктатура при тоталитаризме.

Национальная культура загоняется теми, кто провозгласил приоритет материального над духовным, в резервации, в клетки национальных зоопарков, чтобы демонстрировать ее как красивого и опасного для общества хищника, не способного к приручению.

Русская культура – это прежде всего православная культура. Православие защищало в русском искусстве область человеческого духа от экономического и политического вторжения, а в тех случаях, где этого не происходило, искусство переставало быть русским.

В этом смысле искусство является индикатором государственных приоритетов, индикатором выражения его национальных интересов.

Мои рассуждения могут показаться слишком категоричными, возможно, в чем-то я ошибаюсь, да и, в сущности, дело уже не во мне. Невеселые мысли по дороге с ярмарки – обычное явление. Но я с тревогой оглядываюсь на тех, кто сегодня весело едет на ярмарку. Что выберут они? Останутся ли для них высшими духовные ценности или, следуя настойчивому призыву, они обратят свое время в деньги?

Размышления художника, нередко мучительные, невидимы на холсте. И хорошо, если зритель почувствует, что за безмятежным изображением интерьера дома, знакомого с детства пейзажа скрывается многомерная ткань творческого процесса, в котором и современные проблемы находят свое выражение.

Я далек от мысли, что наши работы отражают жизнь Борисоглеба 1980-1990-х годов, – они скорее всего отражают жизнь тех лет, когда соединились многие неслучайные обстоятельства, чувства и размышления, выразившиеся в совершенно самостоятельной форме бытия – в живописи. И рассматривать эти работы следует с позиций искусства.

Десять лет – большой для художника и очень малый для истории срок. Однако за это время в стране сменилось пять, хотя и не царей, но высших руководителей и разрушилось на многие, нередко враждующие между собой части государство, а Россия резко изменила общественно-политический строй и двинулась, вопреки желанию большинства, в противоположном направлении.

А в Борисоглебе за эти десять лет ничего не изменилось.

Должно быть, в периоды роковых для России перемен, когда в ее столицах в очередной раз левое становилось правым, а низ – верхом, эта осевая неподвижность глубинной российской провинции выполняет спасительную для нее миссию.

Жизнь в Борисоглебе придавала устойчивость и нам. Когда настало время выбирать тему для дипломной работы, Антону не пришлось долго думать. Десять лет жизни в Борисоглебе были для него дорогой к дипломной картине. Уже в первых самостоятельных творческих работах Антона видно, что несомненное их достоинство – опора на православное мировоззрение. Потому в многообразии современных тем Антон отбирал лишь те, которые, с его точки зрения, наиболее значимы сегодня и определяют спасительный для России путь.

Будущее России зависит от того, куда пойдут наши дети. Осознавая это, Антон счел наиболее важной и современной тему крещения. Судьба храма как бы олицетворяет собой судьбу народа, поэтому крещение, по его замыслу, проходит в возвращенном и восстанавливаемом храме.

Слишком долгое атеистическое заключение народа нарушило многовековую духовную связь его с церковью. Предстоит не только восстановление храмов, но и возрождение православия в душах. В какой мере и в каком качестве вернется к народу церковь, какое значение будет иметь она в нашей сегодняшней жизни? Обо всем этом размышляет Антон в своей картине.

С первого дня возвращения церкви Бориса и Глеба верующим этот храм стал самым близким для нашей семьи. Мы все принимали участие в его восстановлении, и как приятно, всякий раз входя в храм, видеть большую житийную икону самого почитаемого монаха Борисоглебского монастыря, написанную Антоном в полном соответствии с древними канонами и знанием истории. В этом же храме мы крестили нашу Ксению, и это событие окончательно утвердило Антона в намерении написать на эту тему дипломную работу.

Крещение сразу нескольких детей – не только характерное само по себе явление для Борисоглеба. Оно олицетворяет православную основу нашего будущего, а провинциальный храм избран художником не случайно – он словно определяет собою место, исток возрождения, которое, по его мнению, произойдет из глубины России. В этом основной замысел картины.

Интерьер храма выполняет не привычную для себя роль декорации, на фоне которой обычно происходит действие, здесь интерьер – одно из главных действующих лиц картины. Несмотря на присутствие многих персонажей, основным, и не случайно высвеченным ярким солнечным лучом, спускающимся из-под купола, является хрупкая фигурка девочки со свечой в руках.

В соединении этих двух, казалось бы несопоставимых, действующих лиц: только что вернувшегося к православной жизни разоренного и оттого несколько мрачного, но величественного храма и светящегося непогрешимостью ребенка – выражена вера художника в двуединство Божьего Храма и человека.

Храм одухотворяет человека, человек оживляет храм.

Возможно, эта безмятежная картина уступает по остроте и злободневности более современным, революционным сюжетам, изображающим священника, рвущегося к микрофону на собрании нечестивых, музыканта с виолончелью на баррикадах или президента на танке, что вполне может стать темой для многих жанров искусства. Но отвечать высоким критериям русского художника будет лишь тот, для которого камертоном и нравственным стержнем служит православное мировоззрение. Более того, я думаю, православное мировоззрение необходимо не только русскому искусству, но и науке, к чему пришел Павел Флоренский. Атеизм и гордыня ученых рано или поздно приводят их не только к личной драме, но и к общечеловеческой трагедии. Православные каноны нравственности в России универсальны для крестьянина и предпринимателя, для врача и рабочего, для солдата и президента, ибо власть, основанная на атеизме, недолговечна.

Только православие способно объединить все эти формы человеческой деятельности для созидания единого государства, потому что сегодня недостаточно каждому заниматься своим делом – необходимо всем делать одно дело.

Часть IV

Когда в душе живет Борисоглеб. Размышления о творчестве художника В.К. Стекольщикова

Постижение мира

В канун Нового 2014 года нашей семье подарили замечательную книгу-альбом. У книги было хорошо знакомое не только мне, но и многим борисоглебцам название – «Изумрудные купола». Знаком борисоглебцам и автор – Вячеслав Константинович Стекольщиков…

Как много светлых чувств и мыслей возникает, когда думаешь о том, что в далеком уже 1979 году семья московских художников Стекольщиковых-Финогеновой решила купить в нашем поселке дом! Как это решение (Вячеслав Константинович, наверное, меня поправил бы, уточнив, что это – провиденье, или промысел Божий) было благотворно и для всей их семьи, и для Борисоглеба!

Вячеслав Константинович не первый раз обращается к слову (были ещё и первые «Изумрудные купола», книга 1995 года, был прекрасный альбом «Вечная Россия», были другие альбомы и отдельные статьи), каждый раз доказывая свою талантливость и в этом непростом деле. Все, кто знаком с Вячеславом Константиновичем, знают, что он замечательный и внимательный собеседник, общение с ним легко и радостно, хотя в чем-то принципиально важном для него он вежливо неуступчив, но спорить не будет, а тактично сменит тему.

Очевидно, что двигало автором, когда он писал эту книгу, – желание проследить прошедший путь. Ведь все мы спрашиваем себя: почему так сложилась жизнь? Что хотел, что нашел, что узнал, к чему шел, что сделал со своею жизнью, что сделал для людей? И Вячеслав Константинович благодарно и интересно вспоминает о своем детстве, о своих путешествиях, о живописи и людях, которые встречались и которые оставили в его душе неизгладимый след. Словом, книга В.К. Стекольщикова – постижение мира и себя через время, людей и главное дело своей жизни. С какой любовью и нежностью рассказывает Вячеслав Константинович о В.П. Рычкове, А.Н. Грешневикове, В.Н. Забелине, А.Н. Ананьеве, искусствоведе с мировым именем В.С. Манине и многих других людях!

Нашей семье выпало счастье быть добрыми знакомыми автора, и мы знаем о некоторых событиях его детства, о том, например, что он родился в Москве рядом с домом Виктора Михайловича Васнецова, но книга дает более объемное представление об этом факте, о его влиянии на судьбу, она постоянно и нас заставляет задуматься над своей судьбой и искать такие аналогии в собственной жизни. Читается книга легко и с огромным интересом, хочется долго и спокойно рассматривать её иллюстрации, в ней (что очень естественно для всех жителей нашего района) много узнаваемых мест, много Борисоглеба и его окрестностей… И Стекольщиковых – Финогенову уже невозможно назвать московскими художниками. Именно наш Борисоглеб больше других мест в России заставил этих замечательных людей задуматься над судьбой нашей Родины, нашей судьбой, именно наш Борисоглеб сделал из них уже целую семейную плеяду людей искусства – настоящих русских художников.

Но все мы, соприкоснувшиеся с этой семьей, с работами Вячеслава Константиновича, Млады Константиновны, Антона и юной Ксении, вдруг понимаем, что и наш Борисоглеб через их творчество заиграл новыми красками и не замеченной нами прежде красотой. И так ясна после прочтения книги главная миссия, выпавшая на их долю, долю людей искусства – связать воедино столицу и провинцию, воссоединить Россию. Наш несравненный Борисоглеб не одинок, в России много примечательных русских мест, но пришли ли в те другие русские места люди такого же дарования, как наши замечательные художники, с такой же преданностью и такой же любовью?

Наталья Матюхина

Художник – это судьба

Одно время во мне таилась обида на российских художников. Живут в крупных городах-мегаполисах, а как открывают выставку, так что ни полотно – портрет северной тихой деревни в резных наличниках, вид на пойменный луг со стреноженным конем. Нет бы рисовали дымящиеся заводы и трамвайные рельсы! Помнится, у меня и наказание кочующим поглотителям красоты выдумано было: запереть их в городах и не выпускать с мольбертом. Конечно, мой внутренний протест основывался не на зависти: вот, мол, приезжает художник в деревню, побудет в ней день, напишет картину, а потом годы купается в славе. Нет, моя обеспокоенность заключалась в ином: столичные города вбирали в себя, выманивали из провинции не только музейные редкости, но и самородков, талантливую молодежь. А после такого одностороннего движения в какой-то городской квартире российский интеллигент начинает оплакивать гибнущую деревню и при этом уповает на то, что Россия возродится провинцией. Я желал возвращения художника, писателя, учителя в деревню, возвращения к истокам, национальным корням. Вряд ли найдется такой человек, который бы отрицал влияние Ясной Поляны на Льва Толстого или который убедил бы искусствоведов в том, что Прислониха не сыграла никакой роли в творчестве художника Пластова.

И вот настал день, когда от моей обиды не осталось и следа. В родном поселке Борисоглебский открылась выставка известных художников… Я долго стоял перед картиной Вячеслава Стекольщикова «Борисоглебские огороды», задавал вопросы самому себе. Ответ на главный вопрос был однозначным – жизнь этого художника тесно связана с провинцией.

При первом же нашем знакомстве выяснилось – семья Стекольщиковых на протяжении нескольких лет каждое лето и осень живет в поселке. И эта жизнь, как и должно быть, тесно переплелась с творчеством…

С той поры я приобрел неожиданно для себя один навык – на какой бы престижной выставке ни был, сразу определял по картине, живет ли художник в провинции или работает там наездами. Творческий успех, профессиональная удовлетворенность, как правило, сопутствовали первому… Выходит, не обижаться, а жалеть надо художника, лишенного тесной связи с землей. Для живописцев Млады Финогеновой и Вячеслава Стекольщикова с обустройством усадебного дома начался, как они говорят, период подлинно глубокого освоения мира. Для них уже закончился поиск той почвы, где можно было восстановить свою корневую связь с Россией.

Борисоглебская земля дала им не просто возможность написать десятки полотен, написать ярко, самобытно, гениально – в этих картинах обозначена самая важная грань таланта: художнику есть что сказать народу И этот душевный свет, внутреннее озарение они будут долго нести людям. Художник – это не профессия, в нашей стране художник – это или судьба, или предназначение. Вячеслав Стекольщиков – как подвижник, как гражданин – организовал картинную галерею, активно выступает на встречах в разных сельских аудиториях. Не в этом ли похвальное, достойное русского художника предназначение?! Но, по-моему, не столько в этом, сколько в картинах, которые лучше всего рассказывают о самом художнике. Творчество Млады Финогеновой, Стекольщиковых – отца и сына – близко и доступно моему восприятию в той мере, в какой близко и понятно все, что мне приходилось видеть в Третьяковской галерее, в Русском музее и многих провинциальных музеях. Меня радует, что не только Вячеслав, но и его сын Антон, окончивший недавно мастерскую Ильи Глазунова и принятый за свой божеский дар и самобытный талант в Союз художников России, не стремятся пополнить ряды авангардистов. Напротив, они осознанно уходят от поиска новых форм, острых современных тем, от политики в искусстве и всего суетного, временного. Это, видимо, тоже мудрое влияние провинции…

Их влечет истинное и вечное: мир природы и человека, источники отечественной культуры, ее рукотворные памятники, оживающие храмы. Художественная форма традиционна, но доступна лишь большому мастеру и современна в той мере, в какой современно содержание, выраженное ею.

Пользуясь теми художественными средствами, которые делают искусство узнаваемым и запоминающимся, художники с успехом раскрывают свою мировоззренческую позицию в пейзаже, в интерьере и жанровой картине. Это, несомненно, православное мировоззрение, которое лежит в основе всего русского искусства. Книга «Изумрудные купола» не имеет монографического характера, она даже в меньшей степени, благодаря прекрасному слову и талантливому легкому мазку мастера, раскрывает тему «Художник и провинция», но зато она помогает по-новому взглянуть на близкий мне Борисоглеб и обнаружить в нем ту красоту, что до времени была сокрыта… На фоне стремительно меняющихся событий искусство этих художников придает духовную устойчивость, помогает преодолеть сомнения и разочарования.

Анатолий Грешневиков

Нужны талант и огромный труд

Встречи борисоглебцев с заслуженным художником России М.К. Финогеновой и народным художником России В.К. Стекольщиковым проводятся более 10 лет и уже стали хорошей традицией. Очередная состоялась 13 сентября в читальном зале районной библиотеки. Все собравшиеся знакомы с ними давно, ведь их семья тесно связана с нашим краем на протяжении 37 лет, поэтому получилось мероприятие, по словам Вячеслава Константиновича, почти семейным и камерным.

– Мы здесь жили летом, много писали, а перебравшись в Москву, принимали участие в выставках, и главной темой работ был Борисоглеб, – рассказал художник.

– Увидев эту красоту на полотнах, сюда приезжали писать наши коллеги, – продолжила Млада Константиновна.

Именно в Борисоглебе их сын Антон Вячеславович, который, как и родители, профессионально занимается живописью, встретил свою судьбу – «нашу Олечку», как зовут ее в семье, тогда еще Грамагину. Тема взаимосвязи нашего края и художников, начиная с XIX века, стала основой дипломной работы Ольги Стекольщиковой – искусствоведа, выпускницы Суриковского института. Их дочь, Ксения, продолжила династию и тоже охотно работает здесь. С 1988 года они принимают участие в выставках на Борисоглебской земле.

– Марина Викторовна Залыгалова, Светлана Лапшина из вашего музея, директор Ростовского музея Вячеслав Александрович Ким приезжали к нам в Москву за картинами, – вспоминает Вячеслав Константинович. – Выставки в Борисоглебском монастыре устраивали несколько лет.

Темой этой встречи стало современное искусство, в первую очередь живопись. Стекольщиковы говорили о его многообразии и о своей личной позиции.

– Мы живем в атмосфере массовой культуры, под влиянием телевидения, Интернета. Все время появляется что-то новое, и не всегда это новое лучшее. Для многих современных людей главное – прославиться, неважно каким способом, – отметил Вячеслав Константинович. – Сейчас за деньги можно купить мольберт, дорогие краски, можно купить галерею и выставить там свои картины, но это не значит, что сделано это будет профессионально и что кто-то стал художником. Сегодня проводится столько мастер-классов, что поражаешься, откуда такое количество мастеров!

Художник наглядно продемонстрировал, что скрывается за модными словами «инсталляция» и «перформанс»; собравшиеся увидели первое и стали участниками второго. А он просто высыпал из пакета на стол обычный мусор. Для многих большим удивлением стало то, что в лучших музея мира и России такое «искусство» можно встретить в выставочных залах. Мусор быстро вернули в пакет и продолжили разговор о современном и вечном.

Стекольщиковы, посвятившие всю свою жизнь искусству и работающие в реалистическом направлении, уверены: для того чтобы стать художником, нужны талант и огромный труд. 17 лет необходимо получать знания в учебных заведениях, а совершенствоваться – всю жизнь. Академическое образование проходит по традиционным программам, которые существуют десятки лет. Когда художник пишет картину, он не просто передаёт образ или событие, но и видит полифонию цвета. Для истинного мастера краска – это не цвет, его нужно создать и положить на холст.

– Сегодня во многих сферах: в жизни, семье, искусстве – не хватает традиционного консерватизма, – считает он. – Творческая раскрепощенность и распущенность – это разные вещи, последнее мы часто видим на экранах, сцене, в прессе. В нашем обществе, к сожалению, немало невостребованных порядочных людей и в то же время множество аферистов, которые шумят, стремясь хоть как-нибудь проявиться. Но есть в искусстве и другие писатели и читатели, художники и зрители, музыканты и слушатели, которые своими произведениями стараются делать людей лучше, чище, научить их радоваться жизни, мечтать.

В отличие от студентов ВГИКа, которые летом побывали в Борисоглебе впервые, мы с супругой работаем камерно, создавая собирательный узнаваемый образ поселка: с монастырем, посадом, людьми, – продолжил Вячеслав Константинович. – Все вокруг нас меняется: реставрируется древняя обитель, перестаиваются дома, при этом часто теряется историчность, уникальность. Художник, замечая перемены, может изобразить некий образ, где сконцентрировано и прошлое, и настоящее.

Конкретные примеры участники встречи смогли увидеть своими глазами: им были представлены новые картины «Рождество в Борисоглебе» М.К. Финогеновой и «Светлая ночь» В.К. Стекольщикова. Зрители, высказывая свое мнение о творчестве художников, отмечали точность образов, тонкость красок и безусловный талант мастеров.

Ольга Залыгова

Когда в душе живёт Борисоглеб

В широких профессиональных кругах, на важных мероприятиях, на открытии выставок их, конечно, представляют, как положено: члены-корреспонденты Российской Академии художеств народный художник России Вячеслав Константинович Стекольщиков, Заслуженный художник России Млада Константиновна Финогенова, Заслуженный художник России Антон Вячеславович Стекольщиков, член Союза художников России Ксения Стекольщикова. А вот коллеги и друзья частенько называют их просто – борисоглебские художники. Им явно это по душе, что было сразу видно на встрече, состоявшейся в прошлую пятницу в районной библиотеке.

Уже 35 лет они каждый год с весны до осени живут здесь. А всё остальное время, пока находятся в Москве, Борисоглеб живёт в их сердцах. Потому что любят они наш скромный посёлок тёплой и трогательной любовью. Он близок им по духу, он – основа творчества известных на всю Россию художников. Здесь они чувствуют себя счастливыми людьми.

Подлинное искусство способно открывать в окружающем мире, в привычных вещах то, что делает нас возвышеннее, лучше, и мы становимся соучастниками (зрителями, слушателями, читателями) творческого процесса. Благодаря В.К. Стекольщикову, М.К. Финогеновой, А.В Стекольщикову и его дочери Ксении Борисоглебская земля сделалась привлекательной не только для знатоков русской истории, но и для многих любителей изобразительного искусства.

Недавно в залах Российской Академии художеств состоялась их выставка под названием «Любить Родину». На ней было представлено 120 произведений живописи, отражающих жизнь нашего посёлка на протяжении 35 лет (первая подобная выставка – «Борисоглебская летопись» – была организована в 2006 и охватывала 25 лет).

Какой масштаб! Сколько впечатлений наверняка было у зрителей, если у нас, пришедших на встречу с художниками, даже от небольшого количества картин, которые они принесли, сердце затрепетало.

Одна из участниц встречи – Нина Михайловна Зязина, глядя на картину с изображённым на ней монастырём и народным гулянием в центре посёлка зимним днём в былые времена, воскликнула: «Да ведь это же наше детство!» А Геннадий Александрович Чугунов о каждой картине прочитал стихи. Жаль, не записала: очень хорошо была проведена параллель и с уютным прудиком в парке, и с моментом реставрации монастыря, и с человеком, проходящим по монастырской стене…

Стекольщиковы и М.К. Финогенова, несомненно, камерные художники – их картины хочется повестить дома, они не созданы для помпезных выставок. В них столько внутреннего света, столько теплоты, лада и гармонии. В них звучит тишина.

На встрече выступили те, кому посчастливилось побывать на выставке в Москве, – И.В. Севастьянова и Н.Б. Матюхина. Впечатлений, конечно, масса – уходить не хотелось. Но разве выставку картин опишешь словами – это надо видеть.

– У нас, борисоглебцев, есть возможность посмотреть со стороны на свой родной посёлок, – сказал, поблагодарив художников, депутат Государственной Думы РФ А.Н. Трешневиков, который не только посещает все выставки, но и многие из них помогает организовывать. – Вроде бы всё уже видел, а картина своей притягательной силой заставляет остановиться, всмотреться – и всегда откроешь для себя что-то новое. Радует, что выставку посетило огромное количество людей. А огорчает то, что художники у нас по большому счёту остаются незамеченными. Изобразительное искусство не востребовано государством. Актёры, артисты эстрады – постоянные герои многих каналов телевидения и радио. А художников не видно. Хотя они есть, их много, это очень большой профессиональный коллектив – разные поколения, разные направления.

– Кстати, сейчас в искусстве пропагандируется только авангард, превративший искусство в скандальное шоу, навязывающее главной целью демонстрировать что-то новое, – продолжил мысль В.К. Стекольщиков. – Не удивительно, что мы поначалу смотрелись белыми воронами. Но классическая реалистическая живопись вызвала большой интерес не только у зрителей, соскучившихся по традиционному реалистическому искусству, но и у многих коллег-художников.

…Я смотрела на картины и думала: когда люди живут одной семьёй, то и работы их перекликаются, есть в них что-то похожее. И надо же, как раз в этот момент Вячеслав Константинович сказал о том, что на самом деле они разные, у каждого своё видение, свой подход, свой принцип работы. И всё же есть единое начало – это любовь к изображаемому, любовь к Борисоглебу.

Много художников приезжает в наш посёлок. Напишут этюды и уедут, не проникаются ни воздухом, ни мелодией, ни интонацией благодатной земли. Просто не успевают. А чтобы проникнуться, надо, как точно заметила Млада Константиновна Финогенова, стать частью этой жизни.

Они стали частью нашей (!) жизни. На их глазах менялся Борисоглеб. Всё подмечал взгляд художников: как шифер на крышах домов сменила металлочерепица, как вместо скромных деревянных заборчиков и уютных палисадников выросли высокие, сплошные железные ограждения, как повсюду появились в окнах слепые стеклопакеты… А где же романтика? Где поэзия? Только в картинах и осталась. Спасибо, Вячеслав Константинович, Млада Константиновна, Антон Вячеславович, Ксения! Долгого и плодотворного вам творческого пути!

Жаль, нет в Борисоглебе выставочного зала, где можно было бы напитаться духом настоящего искусства, насладиться творчеством наших борисоглебских художников.

Светлана Руссах

P.S. Одна из организаторов мероприятия библиотекарь В.А. Капитанова от имени борисоглебцев благодарит талантливых художников за такую возможность пообщаться в тёплой дружеской обстановке. В душах участников встречи всколыхнулась светлая память об ушедших в историю событиях и зданиях посёлка.

Борисоглебцы благодарны художникам за великолепное творчество, изумительные виды нашего края, за то, что прославляют и увековечивают в полотнах красоту древней Борисоглебской земли. Замечательная династия художников с помощью кисти и мольберта вот уже 35 лет пишет летопись Борисоглеба и его окрестностей.

Особые слова признательности Валентина Алексеевна высказывает в адрес Анатолия Николаевича Грешневикова за то, что познакомил художников с Борисоглебом, помогает и поддерживает их на творческом пути.

Родина под абажуром

В залах Российской Академии художеств – выставка картин Вячеслава Стекольщикова, Млады Финогеновой и Антона Стекольщикова «Любить Родину». Несмотря на масштаб (здесь представлено более 150 работ), по замыслу это «тихий манифест». Спокойно, без излишней аффектации, рассказывающий о главном – привязанности к своей земле. Своеобразным манифестом стал и жизненный путь мастеров: в 1980 году Вячеслав Стекольщиков вместе с женой Младой Финогеновой и сыном Антоном перебрались в поселок Борисоглебский Ярославской области. Называемый в народе Борисоглебом, он стал главным героем картин. А также – символом Руси: настоящей и, к счастью, еще не исчезнувшей.

Каждый из художников работает в своем ключе. Глава семейства пишет картины-аллегории. Вот, скажем, большое полотно «Был свет истинный» (1989): подростки спешат на показ фильма «Маленькая Вера» и не замечают мать с младенцем, стоящую на дороге к храму. Отдельная любопытная серия – сдержанные по колориту пейзажи: серые, с жемчужными переливами, выражающие красоту северной природы.

Иные сюжеты у Млады Финогеновой. Частый гость ее картин – дом. И не какой-нибудь, а деревенский: с иконами, изразцовой печкой, абажуром с бахромой, пузатым самоваром. Здесь всегда светло и чисто, лежат ароматные яблоки на столе, в вазах даже зимой – цветы… И, конечно, сюда хочется возвращаться: так бывает только в семье, где любят друг друга.

Работы сына художников, Антона Стекольщикова, нередко тяготеют к притчевости. Картина «Однополчане» (2010) посвящена двум бывшим товарищам. Один из них, уже пожилой священник, стоит на могиле павшего в бою друга. Яркие, красочные полотна – как, например, «Радостный июль» (2009): в фигуре мальчишки, уносящегося вдаль на велосипеде, и игре света и теней передана вся радость бытия. Или полотно «Борисоглеб уходящий» (2010): исчезающая Русь воплощена в сгорбившейся фигуре старушки, медленно бредущей куда-то в сторону.

Впрочем, в картинах художников нет уныния, а грусть – если и ощущается, то светлая. Смешанная с надеждой, что для России все только начинается.

Ксения Воротынцева

Сделать мир ярче и теплее

Накануне празднования Дня посёлка Борисоглебский, 7 августа, в районной библиотеке состоялось интересное мероприятие – очередная, ставшая уже традиционной, встреча с членами-корреспондентами Российской Академии художеств Народным художником России Вячеславом Константиновичем Стекольщиковым и Заслуженными художниками России Младой Константиновной Финогеновой и Антоном Вячеславовичем Стекольщиковым. Содержательная состоялась беседа. Художники на эту встречу принесли свои работы, которые согревали всех и дали отправную точку состоявшемуся разговору. Говорили о том, что глубоко волнует. Все, кто пришел на эту встречу, имели возможность что-то изменить в своем понимании труда и жизни современного художника.

Вячеслав Константинович высказал сожаление по поводу того, что государство не уделяет должного внимания изобразительному искусству и его творцам. Средства массовой информации в основном предоставляют возможность высказаться тем, кто несет что-то якобы новое, и получается, что авангардным направлениям в живописи уделяется неоправданно повышенное внимание. А государство и не выделяет достаточно средств на поддержку художников, и не делает никаких поправок тем же СМИ о смещении акцентов в воспитании зрителя. Вячеслав Константинович изложил свое мнение по этому поводу вполне определенно. Он сказал, что поиск нового – не главная задача искусства. Конечно, любой художник ищет свое лицо, пытается найти свои выразительные средства, но от чрезмерного интереса к постмодерну художника по существу побуждают искать эпатажные и близкие к скандальным формы самовыражения, которые бы обратили на него внимание зрителя, и в итоге эти формы зачастую ничего общего с искусством не имеют. Классическое, проверенное временем искусство таким образом отодвигается на второй план. Вячеслав Константинович выразил свое видение задачи искусства живописи – это создание каждым художником в своих полотнах параллельного мира, в котором через его личность преломляется мир того времени, в котором художник живет и творит. И действительно, полотна каждого большого художника, безусловно, доносят до нас и мир того времени, когда они создавались, и оставляют в искусстве свой неповторимый след.

Антон Вячеславович Стекольщиков рассказывал о Московском Союзе художников, членом которого он является, о проводимых союзом поездках, отметил, что дважды художники были организованно и в Борисоглебе. Во время этих поездок появились работы, проникнутые темой истории и сегодняшнего дня, но ведь все эти поездки беглые, они не дают возможности полноценно постичь место и время. Другое дело – картины художников их семьи, уже 35 лет проживающих в нашем поселке и пристально изучивших историю нашего поселка и его жителей… Антон вспомнил и свою персональную выставку, которая была организована при непосредственном участии депутата Госдумы России А.Н. Грешневикова в мае этого года в Культурном центре Вооруженных Сил РФ, сказал о многом другом, важном и интересном.

Млада Константиновна Финогенова говорила о том, что творчество художников-женщин имеет свои особенности. (Хочу заметить, что у меня лично ко всем художникам этой удивительной семьи особое отношение, но, пожалуй, мне (видимо, как женщине) ближе всего творчество именно Млады Константиновны, её работы живут в моем мире как эталон русского изобразительного искусства, как свидетельство горячей любви к своему народу, к своему делу, к своему дому). Так вот, Млада Константиновна сказала, что ею при написании работ всегда движет желание сделать мир ярче, красочнее и теплее.

Она обозначила себя как глубоко аполитичного человека, и от агрессии, в последнее время особенно нахлынувшей на всех нас, она пытается защититься сама, и своими работами защитить нас. Всё, написанное Младой Константиновной, тому подтверждение. Её, конечно же, тоже волнует неблагополучие в области культуры, изобразительного искусства, но особое беспокойство вызывает положение молодых художников. Пример у них на виду – нелегко в сегодняшнем мире реализовать свой несомненный талант живописца самому младшему члену семьи – Ксении Стекольщиковой. Нельзя не волноваться за её творческую судьбу.

Финансирование культуры по остаточному принципу ведет к страшным последствиям. И в этом с художниками нельзя не согласиться. Встреча с такими думающими, талантливыми, деятельными художниками, какими являются все без исключения члены семьи Стекольщиковых-Финогеновых, дает стимул к осознанию того, кто ты есть на нашей благословенной земле, призывает наблюдать, размышлять, созидать.

К сожалению, в краткой заметке невозможно пересказать всё, что высказывалось на встрече. Но было серьезно, интересно и весело. Такой тон задавали главные действующие лица. Борисоглебцев интересовали вопросы краеугольные и очень важные – о том, что такое в понимании художников красота, поинтересовался Г.А. Чугунов, о том, что для них заключено в слове «счастье», спросила Н.Б. Соловьева. Как хорошо, что люди приходят на такие встречи и задают такие вопросы! Значит, не все потеряно. У нас свое понимание красоты и счастья. Но посмотрите на Стекольщиковых и Финогенову, посмотрите на их работы – в них их ответы на эти вечные вопросы. Возможно, эти ответы помогут и вам найти свою красоту и своё счастье.

Наталья Матюхина

Древний Борисоглеб – на открытках

У борисоглебских поклонников таланта Народного художника России Вячеслава Стекольщикова – праздник. В столичном издательстве «Русский мир» вышел набор открыток, на которых в красках передана любовь художника к нашему краю. Буклет называется «Древний Борисоглеб в произведениях Народного художника России Вячеслава Стекольщикова».

Работники районной библиотеки решили познакомить земляков с вышедшим в свет буклетом и организовали в читальном зале встречу с художником.

Первым на презентации выступил депутат Государственной Думы России А.Н. Трешневиков, который, как заметил В.К. Стекольщиков, помог в издании не только этого буклета, но и хорошо известных борисоглебцам книг художника «Изумрудные купола» и «Вечная Россия». Анатолий Николаевич задал добрый тон беседе, а чтобы работники культуры широко пропагандировали красоту Борисоглеба и творчество Стекольщикова, подарил каждой библиотеке по буклету. Впрочем, этот чудесный подарок получили и все присутствующие на презентации.

А Вячеслав Константинович Стекольщиков говорил о современных проблемах русского изобразительного искусства, о роли художника в жизни общества, о связи его семьи с нашим тихим провинциальным краем, благословленным преподобным Сергием Радонежским. Земля же наша оказала большое влияние на формирование мировоззрения художника. И он тепло поблагодарил тех, кто любит это чудесное место, любит родной Борисоглеб, старается прославить его, тех, с кем он с удовольствием дружит и общается. Среди них – библиотекари, врачи, реставраторы, работники архива, журналисты.

Много добрых слов услышал в свой адрес и сам виновник торжества. Каждый из выступивших: и библиотекарь из Красного Октября Н.М. Николайчук, и заведующая архивным отделом Л.П. Седова, и заведующая районной библиотекой В. А. Капитанова, и учитель Г.И. Гусева, и заведующий отделом культуры Г.А. Чугунов – высоко оценивая творчество художника, высказывали уверенность: открытки прославят Борисоглеб и многим заново откроют его божественную красоту.

Галина Грешневикова

Вечная Россия на полотнах Стекольщикова

Указом президента Российской Федерации Владимира Путина художнику Вячеславу Константиновичу Стекольщикову за большие заслуги в области искусства присвоено почетное звание «Народный художник Российской Федерации».

Творчество Вячеслава Стекольщикова тесно связано с борисоглебской землей, здесь, в поселке, вместе со своей женой он живет и трудится более двадцати лет. Сам художник говорит, что именно тут, в Борисоглебе, произошло второе рождение художника. В основном все картины написаны здесь и посвящены этой святой земле. Борисоглебцы видели картины Стекольщикова на выставках и в недавно вышедшем альбоме «Вечная Россия». Вячеслав Константинович размышляет о том, какое искусство нужно народу и что такое традиционное искусство:

– Словосочетание «народный художник» означает для меня одно – искусство, понятное народу и нужное народу. Традиционное искусство всегда понятно и близко народу. Художники-реалисты – Репин, Суриков, Шишкин, Васнецов, Нестеров – отражали истинную жизнь России. Они знали народ, его душу, традиции, веру. В этой школе реализма учился и я, и мои коллеги по изобразительному цеху – Забелин, Финогенов, Федосов, Телин. Традициям художников-передвижников мы до сих пор следуем. Притом мы все понимаем, что истинно русское искусство основано на православном мировоззрении. Отсюда и понимание самого искусства, понимание его цели, и задачи, как отображения действительности. Только реалистическое искусство – не сродни фотографии, оно обязывает художника не просто запечатлеть красками пейзаж либо памятники древнерусского зодчества, а выразить в реалистичном пейзаже свои чувства и свою любовь к изображаемому. Воспитание любви к малой родине, к пейзажу, к истории России я рассматриваю для себя как долг художника.

Зимой семья художников живет в Москве и пребывает в воспоминаниях. Прошлым летом Вячеслав Константинович, его жена Млада Финогенова и сын Антон хорошо поработали – написали несколько новых картин. Зимой художники вспоминают добрых и трудолюбивых борисоглебцев, беседы с прекрасными подвижниками борисоглебской земли – Анатолием Грешневиковым. Валентином Рычковым, Александром Рыбниковым. Рады тому, что скоро выйдет книга Анатолия Грешневикова о реставрационной деятельности Александра Рыбникова, любящего искренне свой труд. Ждем книгу афоризмов от Рычкова, человека, наделенного редким пониманием искусства. Есть у Стекольщиковых и дальние хорошие планы: открыть в Москве очередную выставку своих картин, чтобы еще раз рассказать москвичам о чудесной борисоглебской земле.

Владимир Степанов

Сила притяжения

Спорный вопрос: кому повезло больше – семье московских художников, что судьба привела их в Борисоглеб, или Борисоглебу, что художники здесь поселились? Бесспорно другое: наша благословенная земля обладает загадочной силой притяжения. Поэтому многие творческие люди, приехав сюда однажды, влюбляются в Борисоглебский край навсегда. Так было и с Народным художником РФ Вячеславом Константиновичем Стекольщиковым, Заслуженным художником РФ, членом-корреспондентом Российской Академии художеств Младой Константиновной Финогеновой и Заслуженным художником РФ, членом-корреспондентом РАХ Антоном Вячеславовичем Стекольщиковым.

В далёком 1979 году, поездив с этюдниками по стране в поисках того единственного, близкого сердцу, созвучного мыслям уголка, московские художники, проезжая по Золотому кольцу, поддались на уговоры одного своего знакомого и отправились с ним в Борисоглеб, к В.П. Рычкову, семья которого уже 5 лет жила в нашем посёлке, переехав насовсем из Свердловска. Познакомились, пошли прогуляться, и тут внимание столичных гостей привлёк большой бревенчатый двухэтажный дом с четырьмя окнами по фасаду. Как и дом Рычковых, он находился на улице Транспортной, глядя окнами на монастырь.

Это была любовь с первого взгляда. Уже через несколько дней художники возвращались в Борисоглеб с письмом от Союза художников к местным властям об оформлении этого дома как творческой мастерской (в те времена при покупке дома в посёлке городского типа, коим считался Борисоглеб, обязательно требовалась прописка, и только местный райисполком мог разрешить покупку без прописки, под мастерскую художников).

Вскоре у новосёлов начались тяжёлые трудовые будни, целиком и полностью посвященные ремонту, а скорее, воссозданию жилья, призванного в будущем стать обителью творчества.

Рассказывая об этом на встрече с борисоглебцами, состоявшейся в прошлую среду, художники припомнили слова своих коллег, которые подтрунивали тогда: забрались, мол, в какой-то медвежий угол.

– А мы оказались в настоящем культурном кругу, – заметил В.К. Стекольщиков, – здесь и писатели, и поэты, и художники… Нет, что ни говорите, а жива культура русской провинции!

Сбылась мечта: семья московских живописцев нашла то, что искала. Здесь русский дух, здесь Русью пахнет. Здесь можно выйти в августовскую ночь, встать босиком на упивающуюся прохладой землю, а над тобой – купол звёздного неба. И тишина. И покой. И дышать хочется.

Днём Вячеслав Константинович и Антон уходили с этюдниками бродить, искать, проникаться, чтобы потом создать картины, глядя на которые, вспоминаешь слова кого-то из великих: живопись – это поэзия, которую видят. На работы художников можно смотреть, не отрываясь, и здесь тоже есть удивительная сила притяжения – сила искусства.

А Млада Константиновна, оставаясь одна, воплощала в жизнь очередную свою мечту – принималась за духовно-творческий домострой. Проще говоря, начинала обустраивать дом так, чтобы его хотелось писать: ей, художнице во втором поколении, особенно близок жанр интерьера. В картинах «Яблочный спас», «Грибная пора», «Полдень», «Бирюзовый интерьер», «Сирень на веранде» и многих других зрители находят что-то знакомое с детства, то, что никогда не хочется терять.

А потом случилась беда: 25 июля 2002 года дом сгорел. Какой-то местный парень поджёг соседний дом, от которого перекинулся огонь…

В своей книге Млада Константиновна, вспоминая ту страшную ночь, пишет: «Оглянулась, подсознательно понимая, что всё это вижу в последний раз. Не знаю, почему не взяла с собой ничего, кроме сумки с документами. Наверное, что-то можно было выбросить в окно, например, работы Антона. Он самоотверженно писал их на страшной жаре, которая стояла всё лето. Работы получились очень удачные… Но в то мгновение не думалось о вещах. Всё это принадлежало дому и было одним целым с его стенами, комнатами, книжным шкафом, лестницей, верандой, печками, кружевными занавесками, камином… Для меня дом был одушевлённым существом, и невозможно было выбрать, какая деталь интерьера самая главная…»

Друзья не оставили московских художников в беде. Большую роль в том, что они не пали духом и смогли приобрести другой дом (на улице Советской) сыграла семья Грешневиковых.

На встрече Вячеслав Константинович говорил много добрых слов присутствующему в зале Анатолию Николаевичу, который в 2005 году в «Новом манеже» в Георгиевском переулке, что рядом с Государственной Думой, помог открыть выставку «Борисоглебская летопись», отразившую объёмную картину русской провинции конца XX и начала XXI веков. Причём, особым достоинством выставки явилось то, что и Вячеслав Константинович, и Млада Константиновна, и Антон сохранили свой почерк, что не часто бывает в семьях художников. А вскоре, опять же при содействии А.Н. Грешневикова, «Борисоглебская летопись» переехала в Ярославль.

– Анатолий Николаевич и сам частый гость на выставках, приводит коллег, поддерживает художников, пытается помогать, – отметил В.К. Стекольщиков. – Если бы таких людей во власти было больше, то мастерские бы не закрывали, и несметные духовные сокровища не пылились бы где-то только из-за того, что нет выставочных залов. Россия – величайшее месторождение талантов! Но нужны ли эти таланты стране? А ведь раньше государство само их искало. Мы учились в Московской средней художественной школе, которая стала для нас самой большой школой жизни.

Потом получили образование в институте имени Сурикова. Его же заканчивали наш сын Антон и, с отличием, внучка Ксения. Художников много, но не всё можно назвать искусством. Профессиональное искусство живёт отдельной жизнью и требует серьёзного подхода, оно должно быть поднято на высокий уровень.

В послесоветский период глобального разрушения культуры, изобразительное искусство лишилось поддержки государства. И именно такие художники как Стекольщиковы и Финогенова, встали на его защиту. По сей день они считают для себя самым важным сохранить в своих картинах то, что делает узнаваемой русскую живопись в соцветии мирового искусства.

Спасибо художникам, которых в Москве давно называют борисоглебскими, за то, что они ведут летопись нашего края, что кистью и красками пишут о том, как он красив и уютен, что теперь в районной библиотеке есть издание из трёх книг – «Изумрудные купола» В.К. Стекольщикова, «Солнце в доме» М.К. Финогеновой и «Символ веры» А.В. Стекольщикова, благодаря которым мы можем прикоснуться к настоящему, профессиональному, высокому искусству. Спасибо художникам, что когда-то приехали сюда, влюбились, прикипели…

Несомненно, нам повезло больше.

Светлана Суворова

Он воспевает красоту, сохраняя её на века

Язык не поворачивается назвать мероприятием происходившее в районном Доме культуры в минувшую субботу. И даже казённое слово «презентация» (а именно так было проафишировано – «Презентация альбома заслуженного художника России В.К. Стекольщикова») не совсем подходит. Скорее, это было чествование талантливого человека. А некоторые из присутствовавших выразились так: «Это нечто подобное существовавшей некогда телевизионной передаче «От всей души», которую многие смотрели и любили за доброту, за проникновенность, за душевность. Именно на такой ноте – искренности, душевности и простой человеческой теплоты – и проходил этот вечер. Хорошо, что время от времени гас в зале свет, освещая только сцену, и таким образом зрителям можно было скрыть слезы от волнения, от произносимых со сцены слов, которые не могли оставить равнодушными и не затронуть душу.

Обстановка такая создалась в зале и сохранялась на протяжении трёх часов, во многом благодаря директору Дома культуры Игорю Дербину, который выступал в основном в роли ведущего, и его коллегам. Как был представлен альбом В.К. Стекольщикова, какие слова находили выступавшие – местные жители и гости из Москвы, Ростова, Углича, Рыбинска, как отмечал виновник торжества участников конкурса детского рисунка и викторины, вручая альбом «Вечная весна» с дарственной надписью, сладкие призы, как изумительно звучали голоса И. Дербина, И. Плачёвой, С. Зажигина (трио «Светоч») – об этом и многом другом рассказать трудно. Это надо было видеть. Это надо было пережить.

Волновался Вячеслав Константинович Стекольщиков и признался: много было в его жизни всяких выставок и презентаций не только в нашей стране, но и за рубежом. Но такое – впервые. И от души благодарил он всех – депутата Госдумы А.Н. Грешневикова, трудами которого увидел свет альбом и была организована его презентация, и всех, кто был причастен к подготовке и проведению праздника.

А нашего внимания, нашей теплоты и любви Вячеслав Константинович заслужил сполна: его картины на века запечатлели красоту нашего края, уникальность Борисоглебского монастыря.

Уже почти в самом конце вечера одна девочка из зрительного зала спросила художника:

– Вячеслав Константинович, а какая картина у Вас самая любимая?

– Самая любимая? – переспросил он и тут же ответил: – Последняя, та, над которой я сейчас работаю.

Мы не знаем, о чём она, но уверены: новая картина мастера порадует нас.

Галина Грешневикова

Диалог художника и Церкви

– Эта звонница XVI веха – часть ансамбля Борисоглебского монастыря, что в 19 км от Ростова Великого, на месте, выбранном самим преподобным Сергием, – рассказывает художник Вячеслав Стекольщиков, автор картины «Борисоглебская звонница». – В 1927 году монастырь был закрыт. Когда же здание передали местному музею, нашлись энтузиасты, решившие восстановить этот памятник архитектуры. По всей округе собирали колокола. В прошлом году, в день празднования 625-летия Борисоглебского монастыря, окрестности обители вновь наполнились радостным праздничным перезвоном… Хочу сказать, что воспринимаю действенность политики гласности именно с того момента, когда услышал голос возрожденной звонницы…

Такова история создания одного из полотен, экспонируемых на выставках товарищества художников «Москворечье». Творческое объединение, созданное в 1987 году, насчитывает около 100 членов – профессиональных живописцев, графиков и скульпторов, работающих в традициях русской реалистической школы. На выставках, устраиваемых товариществом, можно видеть работы, авторы которых стремятся раскрыть в своем творчестве тему христианской духовности, православного уклада жизни, русского благочестия. Что побудило художников обратиться к этой теме? Какое содержание вкладывают они в пейзажи с видами храмов, портреты духовенства, исторические полотна, рассказывающие с русских святых?

Товарищество объединило людей разных возрастов: тут и маститые академики, и творческая молодежь. И это примечательно, потому что за последние годы в реалистическом искусстве проявилась разобщенность между художниками разных поколений. Долгое время реализм находился как бы «на государственной службе», будучи единственным официально признанным художественным направлением. Пользуясь этим, мастера-реалисты старшего поколения создали замкнутый круг, взяв на себя смелость решать, кто из художников достоин Олимпа. Сейчас ситуация меняется: художники старшего и младшего поколений осознают, что они должны работать сообща. Ведь только в этом случае сохранятся русские реалистические традиции…

– Одна из задач товарищества – создание условий для общения художников, – продолжает Вячеслав Стекольщиков. – Большие выставки, которые проходят в огромных центральных залах, слишком официальны. И москвореченцы избрали для проведения выставок небольшой камерный зал на Овчинниковской набережной, где можно не только выставлять свои работы, но и проводить вечера, беседы, дружеские встречи…

– Цель нашего творчества, – считает живописец Николай Анохин, – постигать гармонию окружающего мира и отражать ее в своих работах. Мы не стремимся к самоутверждению в искусстве: мы считаем, что художник должен со смиренным благоговением относиться к красоте мироздания и передавать ее такой, как она есть. Когда я вижу красивый пейзаж или красивое лицо, у меня возникает естественное желание сохранить в сознании их образ объективно, во всех подробностях. Точно так же и в живописи нужно отображать реальность, не искажая ее, не привнося в нее насильственно собственное «я», но донести до зрителя ту величайшую гармонию, которая заложена в природе и человеке.

Многие участники выставки считают, что мы живем в период упадка художественности. Люди с детских лет воспитываются в среде, насыщенной рекламно-упаковочным «творчеством», и в результате у многих из нас, даже у художников, исчезает чувство гармонии, теряется понимание красоты. Сейчас все чаще живописцы работают «под старину», где основные условия русской художественной традиции вроде бы и соблюдены, но детали все выписаны чуть ярче, цвет где-то формирован, а в результате эта «старина» становится жалким суррогатом в духе «массовой культуры».

– Русское искусство, – убежден Вячеслав Стекольщиков, – пронизано глубокими христианскими идеями. И для нас пейзаж с храмом – это не просто красивый вид. Это символ многовекового культурного наследия Православной Церкви, символ нашей связи с этим наследием. Мы глубоко убеждены, что искусство должно быть национальным, а национальное искусство России немыслимо без веры. И когда мы говорим о следовании русской художественной традиции, имеется в виду не только перенятие у наших предков формы и художественных средств, но прежде всего христианского понимания жизни. Призвание художника – служить правде, а такое служение не терпит мелких, временных целей, оно должно базироваться на вечных ценностях.

Встречи художников с церковной прессой – пока еще большая редкость. Отсутствие стабильных контактов Церкви с творческими кругами особенно остро ощущается именно сегодня, когда в литературе и искусстве идет активнейший процесс осмысления христианского учения. Хотим мы того или нет, процесс этот имеет определенное влияние на церковную жизнь, на формирование системы взглядов современного верующего человека. Стоять в стороне от этого процесса нельзя. Необходим диалог с художниками и музыкантами, писателями и артистами, так или иначе затрагивающими в своем творчестве вероучение Православной Церкви, ее историю и современную жизнь. Только в диалоге мы сможем выработать твердую и четкую православную оценку различных явлений современной культуры.

Формы диалога Церкви с творческими кругами могут быть различными, искать их нужно сообща.

Протоиерей Всеволод Чаплин

Борисоглебская летопись

На проходящей в залах «Нового манежа» выставке «Борисоглебская летопись» представлена живопись трёх известных московских художников – Народного художника России Стекольщикова Вячеслава Константиновича, Заслуженного художника России Финогеновой Млады Константиновны и члена Московского Союза художников Стекольщикова Антона Вячеславовича.

Эту творческую семью отличает не только высокое мастерство, но и яркая творческая индивидуальность. Однако приверженность реализму, искренняя вера в его неисчерпаемые возможности разделяют оба поколения художников.

Само название выставки – «Борисоглебская летопись» – определяет её тематические границы.

Древний посад, образовавшийся вокруг монастыря, который был построен по благословению Сергия Радонежского на пути из Ростова Великого в Углич, и сегодня живет своей особенной несуетливой жизнью. Древняя архитектура, так естественно связанная с природой, неповторимый аромат русской провинции, привлекли семью художников.

Сто пятьдесят картин о Борисоглебе – это итог двадцатипятилетней жизни и работы художников на ярославской земле.

Эта выставка, несомненно, привлечет внимание зрителей. Вместе с тем, она будет заметным явлением в современном изобразительном искусстве. Яркие, всегда узнаваемые интерьеры, раскрывающие красоту и уют русского дома, органично соседствуют с изумрудными куполами монастыря, узорчатыми домами и лесными далями неповторимого борисоглебского пейзажа Вячеслава Стекольщикова.

В жанровых картинах Антона Стекольщикова привлекает не только зрелое мастерство, но и его стремление создать яркий живописный образ, отражающий то или иное событие из жизни Борисоглеба.

Православное мировосприятие – это главная отличительная особенность русского искусства.

Каждый художник стремится создать образ своего времени и каждый волен выбирать для этого свои изобразительные средства. Но, очевидно, только реализму по силам совместить правду с красотой.

На этой выставке талант художников соединился с любовью к изображаемому, благодаря чему появилась поистине живописная летопись Борисоглеба.

Наталья Матюхина

Примечания

1

Опубликовано: Любитель природы. Экологический сборник, 2002.

2

Опубликовано: Любитель природы. Экологический сборник, 2000.

3

Опубликовано: Любитель природы. Экологический сборник, 2001.

4

Опубликовано: Любитель природы. Экологический сборник, 1996.

5

Опубликовано: Любитель природы. Экологический сборник, 1998.

6

Опубликовано: Любитель природы. Экологический сборник, 2005.

Content

Вячеслав Стекольщиков
Быть русским художником

Об авторе

Часть I Философия любви

Витязь на распутье

Красота учит видеть, или Светлая ночь художника

Эту осень я ждал

Пейзаж

Лорд

Часть II С отцами мы пели одну песню

С отцами мы пели одну песню

Какая идеология нужна России

Русское искусство-искусство православного мировосприятия «Предъявляйте к современному искусству высокие требования…»

На пути света и добра

Мой друг

Зов Арктики

«Великие сицкари»

Неиссякаемый кладезь талантов

Часть III Изумрудные купола

Лето в доме

«Северная яблоня»

Возвращение храма

Яблочный Спас

Первая выставка

Борисоглебская звонница

Павлово село

Медовый Спас

Лето Господне

Изумрудные купола

Солнечный день

Борисоглебские огороды

Ремонт скафандра

Крещение в возвращенном храме

Часть IV Когда в душе живет Борисоглеб. Размышления о творчестве художника В.К. Стекольщикова

Постижение мира

Художник – это судьба

Нужны талант и огромный труд

Когда в душе живёт Борисоглеб

Родина под абажуром

Сделать мир ярче и теплее

Древний Борисоглеб – на открытках

Вечная Россия на полотнах Стекольщикова

Сила притяжения

Он воспевает красоту, сохраняя её на века

Диалог художника и Церкви

Борисоглебская летопись

Примечания